Стивен Эриксон

Дом Цепей

Steven Erikson

HOUSE OF CHAINS

Copyright © Steven Erikson, 2002

First published as House of Chains by Transworld Publishers The Author asserts his right to be identified as the author of the Work

© Лихтенштейн Е., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Марку Пакстону Макрею за удар, который отправил меня в нокаут.

Эта книга — твоя, друг мой.

Благодарности

Автор хочет поблагодарить своих кадровых читателей — Криса Порожного, Ричарда Джонса, Дэвида Кека и Марка Пакстона Макрея. Как всегда — Клэр и Боуэна. Саймона Тэйлора и всю команду Transworld. А также чудесных (и терпеливых) работников Tony’s Bar Italia: Эрику, Стива, Джесс, Дэна, Рона, Орвилла, Римпи, Рею, Кэма, Джеймса, Конрада, Дарена, Расти, Фила, Тодда, Марни, Криса, Лию, Аду, Кевина, Джейка, Джейми, Грэми и обоих Домов. Также благодарю Даррена Нэша (ибо дрожжевое тесто всегда поднимается) и Питера Краутера.

Действующие лица

Теблорское племя уридов

Карса Орлонг, молодой воин

Байрот Гилд, молодой воин

Дэлум Торд, молодой воин

Дэйлисс, молодая женщина

Пальк, дед Карсы

Синиг, отец Карсы

Армия адъюнкта

Адъюнкт Тавор

Кулак Гэмет

Ян’тарь

Кулак Тин Баральта

Кулак Блистиг

Капитан Кенеб

Свищ, его приёмный сын

Адмирал Нок

Командир Алардис

Нихил, виканский колдун

Бездна, виканская колдунья

Темул, виканец из Вороньего клана (выживший в «Собачьей цепи»)

Прищур, солдат из Арэнской стражи

Жемчуг, Коготь

Лостара Йил, офицер «Красных клинков»

Голл, военный вождь хундрилов из «Выжженных слёз»

Имрал, воин-хундрил из «Выжженных слёз»

Шик, Глава Когтей

Морпехи девятой роты Восьмого легиона

Лейтенант Ранал

Сержант Смычок

Сержант Геслер

Сержант Бордук

Капрал Битум

Капрал Ураган

Капрал Хабб

Флакон, взводный маг

Улыбка

Корик, сэтиец-полукровка

Спрут, сапёр

Истин

Пэлла

Тавос Понд

Песок

Бальгрид

Ибб

Может

Мазок

Некоторые солдаты из тяжёлой пехоты девятой роты Восьмого легиона

Сержант Мозель

Сержант Собелонна

Сержант Тагг

Смекалка

Уру Хэла

Таз

Курнос

Некоторые солдаты из средней пехоты девятой роты Восьмого легиона

Сержант Бальзам

Сержант Моук

Сержант Том Тисси

Капрал Смрад

Капрал Ожог

Капрал Тульпан

Горлорез

Непоседа

Гальт

Лоуб

Штабель

Скат

Талант

Другие солдаты Малазанской империи

Сержант Шнур, вторая рота, Ашокский полк

Эброн, пятый взвод, маг

Хромой, пятый взвод

Колокол, пятый взвод

Капрал Осколок, пятый взвод

Капитан Добряк, вторая рота

Лейтенант Порес, вторая рота

Джибб, эрлитанская стража

Гнойник, эрлитанская стража

Каракуль, эрлитанская стража

Мастер-сержант Смелый Зуб, гарнизон в Малазе

Капитан Ирриз, предатель

Синн, беженка

Гентур

Врун

Холь

Натии

Работорговец Сильгар

Дамиск

Балантис

Астабб

Борруг

Другие в Генабакисе

Торвальд Ном

Тишь

Ганал

Воинство Апокалипсиса Ша’ик

Ша’ик, Избранная богини Вихря (прежде Фелисин из Дома Паранов)

Фелисин Младшая, её приёмная дочь

Тоблакай

Леоман Кистень

Высший маг Л’орик

Высший маг Бидитал

Высший маг Фебрил

Геборик Призрачные Руки

Камист Релой, маг Корболо Дома

Хэнарас, чародейка

Файелль, чародейка

Маток, военный вождь племён пустыни

Т’морол, его телохранитель

Корабб Бхилан Тэну’алас, офицер в отряде Леомана

Скиллара, маркитантка

Дарил, посланник

Этум, капрал

Корболо Дом, предатель-напанец

Касанал, его наёмный убийца

Прочие

Калам Мехар, убийца

Трулл Сэнгар, тисте эдур

Онрак, т’лан имасс

Резчик, убийца (также известен как Крокус)

Апсалар, убийца

Реллок, отец Апсалар

Котильон, Покровитель убийц

Путник

Крест, Пёс Тени

Бельмо, Гончая Тени

Дарист, тисте анди

Ба’йенрок (Хранитель), отшельник

Ибра Голан, вождь клана, т’лан имасс

Монок Охем, заклинатель костей из Логросовых т’лан имассов

Харан Эпал, т’лан имасс

Олар Шайн, т’лан имасс

Серожаб, демон-фамильяр

Апт, демоница Тени (аптор)

Азал, демон Тени

Панек, ребёнок Тени

Мебра, шпион в Эрлитане

Искарал Прыщ, жрец Тени

Могора, его жена-д’иверс

Киннигиг, яггут

Фирлис, яггутка

Арамала, яггутка

Икарий, ягг

Маппо Коротышка, трелль

Йорруд, сенешаль, тисте лиосан

Малахар, тисте лиосан

Эниас, тисте лиосан

Оренас, тисте лиосан

Пролог

Граница Зарождения,

943 день Поиска,

1159 год Сна Огни

Серые, раздутые, изъязвлённые трупы заполонили илистый берег, сколько хватало глаз. Прилив свалил их грудами, точно плавник. Покачивающиеся на волнах тела облепили чернопанцирные десятиногие крабы. Маленькие — с монетку размером — создания только-только начали прорывать дорожки в щедрых залежах гниющей плоти, которые подарило им разрушение Пути.

В море отражалось бледное, низкое небо. Сверху и снизу глухой, мутный оттенок олова разрывали только полосы тёмно-серого ила и, на расстоянии тридцати гребков, грязно-охряные верхушки полузатопленных зданий города. Штормы ушли, вода на останках затопленного мира успокоилась.

Обитатели его были низкорослыми и коренастыми. Плоские лица обрамляли длинные, распущенные светлые волосы. Судя по плотной одежде, в их мире было холодно. Но когда Путь раскололся, климат радикально изменился. Во влажном, жарком воздухе разливалось зловоние гниющей плоти.

Море зародилось из реки в ином мире. Мощная, широкая водная артерия пересекала, наверное, целый континент, несла в себе наносы с равнины, в её мутной глубине жили огромные сомы и пауки размером с тележное колесо, на мелководье кишели крабы и лишённые корней плотоядные растения. И река исторгалась на эту плоскую, широкую равнину ливнем дни, недели, месяцы…

Бури, порождённые столкновением тропических воздушных потоков с местным умеренным климатом, гнали потоп воющими ветрами, из прежде неотступно прибывающих вод явились болезни, которые унесли тех, кто не утонул.

Каким-то образом разрыв закрылся прошлой ночью. Река иного мира вернулась в своё изначальное русло.

Побережье. Наверное, неподходящее слово, но другое не пришло на ум Труллу Сэнгару, пока его волокли вдоль новорожденного моря. Пляж состоял из чистого ила, который скопился под мощной стеной, протянувшейся от горизонта до горизонта. Стена выстояла под натиском потопа, хотя вода теперь струилась уже и по другую её сторону.

Трупы слева, обрыв высотой в семь или даже восемь ростов справа, площадка на стене шириной чуть меньше тридцати шагов. То, что она выстояла против целого моря, говорило о чарах. Широкие плоские плиты под ногами были вымазаны грязью, которая, впрочем, уже подсыхала на жарком ветру. На её поверхности плясали серовато-коричневые насекомые, прыгали, убираясь прочь с пути Трулла Сэнгара и его тюремщиков.

Трулл никак не мог в это поверить. Тюремщики. С этим словом он до сих пор не смирился. Они ведь братья! Родичи. Лица, которые он знал всю свою жизнь, лица, на которых видел улыбки и радость, и лица, на которых — порой — отражалось горе сродни его собственной тоске. Он стоял с ними плечом к плечу всегда — в упоительных победах и в разрывающих душу поражениях.

Тюремщики.

Теперь не до улыбок. Не до смеха. На лицах тех, кто его держал, застыло холодное, решительное выражение.

До чего же мы дошли.

Они замерли. Трулла Сэнгара бросили на камни, не обращая внимания на его синяки, порезы и колотые, по-прежнему кровоточащие раны. Умершие обитатели этого мира зачем-то врезали в огромные камни массивные железные кольца. Насколько хватало глаз, они шли по всей длине стены, на расстоянии полутора десятков шагов друг от друга.

Теперь этим кольцам нашлось применение.

Трулл Сэнгар был закован в цепи, на его запястьях и лодыжках темнели кандалы. Покрытый заклёпками обод больно врезался в живот, в его железные ушки продели цепи и туго натянули, закрепили в кольце. Челюсть Трулла удерживала металлическая конструкция, которая не позволяла закрыть рот, прижимая пластиной язык.

Затем последовало Острижение. Кинжалом ему вырезали на лбу круг, а после нанесли глубокий — до кости — порез, чтобы рассечь этот круг надвое. В рану втёрли пепел. Длинную косу отсекли грубыми ударами, которые превратили макушку в кровавое месиво. Затем в кожу под оставшимися волосами втёрли густую, приторную мазь. Через несколько часов остатки волос выпадут, и Трулл навсегда останется лысым.

Острижение было бесповоротным, окончательным актом отречения. Отныне он стал изгоем. Для братьев он больше просто не существовал. Его не будут оплакивать. Деяния его исчезнут из памяти вместе с именем. Будет считаться, что у его отца и матери было на одного ребёнка меньше. В народе Трулла Сэнгара такая кара считалась самой страшной — куда хуже казни.

Но никакого преступления Трулл Сэнгар не совершал.

Вот до чего мы дошли.

Бывшие братья стояли над ним и, кажется, лишь теперь осознавали, что́ сотворили.

Молчание нарушил знакомый голос:

— Ныне мы скажем о нём, а когда уйдём отсюда, он перестанет быть нашим братом.

— Ныне мы скажем о нём, — нараспев отозвались остальные, и один добавил: — Он предал тебя.

Первый голос прозвучал холодно, ничем не выдал злорадства, которое — как Трулл Сэнгар отлично знал — испытывал:

— Ты говоришь, он предал меня.

— Верно, брат.

— Каковы доказательства?

— Его собственный язык.

— Только ты один слышал, как он говорил о предательстве?

— Нет, я тоже слышал, брат.

— И я.

— И что же наш брат говорил всем вам?

— Он говорил, что ты отделил свою кровь от нашей.

— Что ныне ты служишь тайному господину.

— Что твои амбиции всех нас приведут к смерти…

— Весь наш народ.

— Он говорил против меня.

— Верно.

— Его собственный язык обвинил меня в предательстве собственного народа.

— Верно.

— Так ли это? Давайте рассмотрим его обвинения. Южные земли пылают. Вражеские армии бежали. Недруги ныне преклонили перед нами колена и умоляют сделать их нашими рабами. И сила наша растёт. Но! Чтобы стать сильнее, что мы должны, братья мои?

— Мы должны искать.

— Да. И когда найдёте, что следует сделать?

— Отнести. Тебе, брат.

— Вы осознаёте необходимость этого?

— Осознаём.

— Вы осознаёте те жертвы, на которые я иду — ради вас, ради нашего народа и его будущего?

— Осознаём.

— Но даже в дни поиска этот человек, бывший наш брат, говорил против меня.

— Говорил.

— Хуже того, он говорил в защиту наших новых врагов.

— Говорил. Он называл их Чистыми Родичами, утверждал, что мы не должны их убивать.

— А если бы они вправду были Чистыми Родичами…

— Они бы не умирали столь легко.

— Именно.

— Он предал тебя, брат.

— Он предал всех нас.

Воцарилась тишина. А, теперь ты хочешь разделить своё преступление на всех. И они колеблются.

— Он предал всех нас, не так ли, братья?

— Да.

Ответ прозвучал глухо, почти шёпотом, многие его промямлили — хор неуверенности и сомнений.

Долгое время все молчали, затем он вновь заговорил — с едва сдерживаемым гневом:

— Именно, братья. Не должно ли нам унять эту опасность? Угрозу предательства, этот яд, этот мор, что стремится разорвать нашу семью на части? Распространится ли он? Вернёмся ли мы сюда ещё раз? Мы должны быть начеку, братья. Даже среди самих себя. Друг с другом. Ныне мы говорили о нём. И ныне его не стало.

— Его не стало.

— Его никогда не было.

— Никогда не было.

— Давайте же уйдём отсюда.

— Да, уйдём.

Трулл Сэнгар прислушивался до тех пор, пока не перестал слышать топот сапог по камням, чувствовать дрожь удаляющихся шагов. Он остался один, не мог пошевелиться, видел лишь измазанный грязью камень у основания железного кольца.

Море плескалось среди трупов у берега. Перебегали с места на место крабы. Вода продолжала сочиться сквозь раствор, населяя громадную стену призрачными голосами, и стекала на другую сторону.

Его народ давно знал истину, возможно, единственную великую истину: Природа ведёт лишь одну, вечную войну. Сражается лишь с одним врагом. И понять это — значит понять мир. Любой мир.

У Природы есть лишь один враг.

И это — нарушение равновесия.

Стена удерживала море.

И в том — два значения. Братья мои, неужели вы не видите истину? Два значения. Стена удерживает море.

Пока что.

Этот потоп не знал сопротивления. Он лишь начался — этого братья не могли понять и, вероятно, никогда не поймут.

Для его сородичей утонуть было обычным делом. Этого не боялись. Ну что же, Трулл Сэнгар утонет. Скоро.

И он подозревал, что вскоре к нему присоединится весь народ.

Его брат нарушил равновесие.

И Природа этого не потерпит.

Книга первая

Лики в скале

Чем медленней река, тем красней вода.

Натийская пословица

Глава первая

Дети из тёмного дома и дороги выбирают тенистые.

Натийская пословица

Пёс растерзал женщину, старика и ребёнка, прежде чем воины загнали его в заброшенную сушильню на краю деревни. Никогда раньше этот зверь не проявлял злости к хозяевам. С яростным рвением стерёг он земли уридов, был рядом со своими сородичами в суровых, но справедливых трудах. У него не было загноившихся ран, через которые могли бы войти в жилы духи безумия. Не коснулась его пенистая хворь. И положение пса в деревенской стае никто не оспаривал. Ничего, совершенно ничего не давало причин для этого внезапного предательства.

Воины пригвоздили рычащего, воющего зверя копьями к вогнутой задней стене глинобитной сушильни и продолжали наносить удар за ударом, пока тот не сдох. Выдернув копья, они увидели следы клыков на древках, потёки слюны и крови, погнутые наконечники.

Воины знали, что безумие может долго прятаться, скрываться в глубине, точно едва уловимый привкус, от которого кровь становится горькой. Шаманы осмотрели трёх пострадавших; двое уже скончались от ран, лишь ребёнок продолжал цепляться за жизнь.

Во главе торжественной процессии отец отнёс его к Ликам в Скале, уложил на поляне перед Семью богами теблоров и ушёл.

Ребёнок вскоре умер. Один, объятый болью перед суровыми лицами, высеченными в каменной стене.

Этого и следовало ожидать. Он ведь был слишком мал, чтобы молиться.

Всё это, разумеется, произошло много сотен лет тому.

Задолго до того, как Семь богов открыли глаза.

Год Уругала Сплетённого,

1159 год Сна Огни

То были славные рассказы. В них пылали фермы, а кони лига за лигой волочили за собою детей. Трофеи того давнего дня и поныне украшали низкие стены длинного дома его деда. Россыпь черепных крышек и маленьких, хрупких челюстей. Почерневшие от дыма и истрепавшиеся обрывки одежд из какой-то неведомой ткани. Маленькие уши, прибитые гвоздями к каждому столбу, подпиравшему соломенную кровлю.

Всё это были свидетельства того, что Серебряное озеро существует на самом деле, где-то за поросшими лесом горами, за тайными перевалами в неделе-двух пути от земель клана Урид. Дорога опасная, ибо она идёт по территории сунидов и ратидов, и рассказ о самом этом странствии достоин стать легендой. Проникнуть бесшумно и незаметно во вражеский лагерь, передвинуть камни очага, чтоб нанести глубочайшее оскорбление, ускользать от преследователей и охотников днём и ночью, пока не дойдёшь до границы тех земель и не пересечёшь её, чтоб оказаться в стране неведомой, полной неслыханных богатств.

Карса Орлонг жил и дышал рассказами деда. Яростным и непреклонным воинством стояли они перед бледным, пустым наследием Синига — сына Палька и отца Карсы. Синига, который ничего не сделал в жизни, только возился со своими конями в долине и ни разу не отправлялся в поход на вражеские земли. Синига, ставшего тягчайшим позором и для отца, и для сына.

Синиг, конечно, не раз защищал свои табуны от набегов других кланов, и защищал достойно — с благородной яростью и превосходным умением. Но того и следовало ожидать от воина уридской крови. Ведь Ликом в Скале для этого клана был Уругал Сплетённый, который считался самым яростным из Семи богов. Другие кланы не напрасно страшились уридов.

Сына своего Синиг тоже блестяще обучил искусствам Боевой Пляски. Карса не по годам хорошо владел клинком из кровь-дерева и по праву числился среди лучших воинов клана. Уриды презирали стрельбу из лука, но превосходно сражались копьями, атлатлями, зубчатыми дисками и чёрными канатами, и Синиг научил сына смертоносной точности во владении этим оружием.

Но всё равно именно такого обучения и следовало ожидать от всякого отца в клане Урид. Карса не видел здесь повода для гордости. В конце концов, Боевые Пляски — лишь предуготовление. Славу обретают после — в поединках, набегах, вечном кровопролитии родовых распрей.

Карса не будет жить, как отец. Он не потратит годы… впустую. Нет, он пойдёт по стопам деда. И куда дальше, чем кто-либо ожидает. Слишком долго слава клана обреталась лишь в прошлом. Из-за главенства среди теблоров уриды размякли. Пальк это повторял, и не раз, когда кости его болели от старых ран, а стыд за сына жёг душу огнём.

Мы вернёмся к старым обычаям. И я, Карса Орлонг, поведу всех. Со мной Дэлум Торд. Как и Байрот Гилд. Все мы входим в первый свой год обретения шрамов. Мы совершали подвиги. Убивали врагов. Крали коней. Передвигали камни в очагах келлидов и буридов.

А ныне, с восходом новой луны в год твоего имени, Уругал, мы будем ткать свой путь к Серебряному озеру. Чтобы перебить живущих там детей.

Карса стоял на коленях, склонив голову перед Ликами в Скале, зная, что обличье Уругала на каменной стене светится таким же яростным устремлением, как и остальные боги со своими кланами (кроме ’Сибалль Ненайденной, у которой клана не было), глядят на Карсу с завистью и ненавистью. Ведь никто из их детей не преклонял колени перед ними, чтобы дать такие смелые обеты.

Карса подозревал, что размякли все кланы теблоров. Загорный мир не пытался вторгнуться в их земли уже десятки лет. Странники не приходили в станы теблоров. Да и сами теблоры нынче не взирали за границы своих территорий с тёмной алчностью, как бывало в прежние времена. Последним ходил в набег на чужие земли его дед, Пальк. Он отправился к берегам Серебряного озера, где ютились, точно подгнившие грибы, фермы, да сновали, словно мыши, дети. В те времена ферм было две и ещё полдюжины строений. Карса надеялся, что теперь их стало больше. Три, может, даже четыре фермы. Бойня, которую устроил там Пальк, померкнет перед яростью Карсы, Дэлума и Байрота.

В том я клянусь, любезный Уругал. И я устрою тебе такой пир свидетельств, какой ещё никогда не чернил землю этой поляны. Такой, что освободит тебя, быть может, из самого камня, чтобы ты вновь ходил среди нас, даритель смерти для всех наших врагов.

Я, Карса Орлонг, внук Палька Орлонга, в том клянусь. И если сомневаешься, Уругал, знай, что мы выступим нынче же ночью. Поход начнётся с закатом. И как солнце всякого дня рождает солнце следующего, так будет оно взирать на трёх воинов клана Урид, что поведут своих боевых коней через перевалы в земли неведомые. И Серебряное озеро вновь, четыре сотни лет спустя, содрогнётся от поступи теблоров.

Карса медленно поднял голову, окинул взглядом изломанную скальную стену, всмотрелся в жестокое, звериное лицо Уругала. Отверстия глаз словно впились в Карсу, и тому показалось, будто в черных провалах мелькнула жадная радость. Да нет — наверняка мелькнула! Так он и скажет Дэлуму и Байроту, и Дэйлисс, чтобы она произнесла своё благословение, ибо Карса жаждал этого благословения, ждал этих холодных слов… Я, Дэйлисс, которая ещё не обрела родового имени, благословляю тебя, Карса Орлонг, на буйный набег. Да сразишь ты множество детей. Да наполнят их крики твои сны. Да распалит их кровь твою ярость. Да следует пламя по пути твоей жизни. Вернись ко мне с тысячей смертей на душе и возьми меня в жёны.

Может, именно так она и скажет. И это будет первое, зато недвусмысленное проявление её приязни. К нему, не к Байроту — с тем Дэйлисс лишь играла, как всякая незамужняя девушка, для развлечения. Разумеется, её Ночной Нож остаётся в ножнах, ибо Байроту не хватает холодного честолюбия — сам он, наверно, станет отрицать этот недостаток, но правда в том, что он не ведёт других, лишь следует, а Дэйлисс этого будет мало.

Нет, она будет принадлежать Карсе, когда он вернётся, и это станет высшим торжеством, высшей наградой за набег на Серебряное озеро. Для него и только для него обнажит Дэйлисс свой Ночной Нож.

Да сразишь ты множество детей. Да следует пламя по пути твоей жизни.

Карса поднялся. Ни единое дуновение ветра не коснулось листвы окружавших поляну берёз. Воздух казался тяжёлым — долинный воздух, который поднялся в горы следом за солнцем, а теперь, на закате, замер на поляне перед Ликами в Скале. Точно дыхание богов, что вскоре просочится в рыхлую землю.

Карса не сомневался, что Уругал был здесь, совсем рядом — как и прежде, под каменной кожей своего Лика. Его призвала мощь клятв Карсы, обетование возвращенья к славе. Здесь же парили и другие боги. Берок Тихий Глас, Кальб Бесшумный Охотник, Тэник Разбитый, Халад Великан, Имрот Жестокая и ’Сибалль Ненайденная — все пробудились вновь и алкали крови.

А я лишь ступил на этот путь. Лишь начал восьмидесятый год жизни, стал наконец истинным воином. Я слышал древнейшие слова, шепотки о том Одном, кто объединит теблоров, свяжет все кланы и поведёт в долины, чтобы начать Войну Народа. В этом шёпоте — голос обетования, и этот голос — мой.

Невидимые птицы приветствовали сумерки. Дэлум и Байрот ждали его в деревне. И Дэйлисс — молчаливая, но хранящая в сердце слова, которые скажет ему.

Байрот будет в ярости.

Облако тёплого воздуха держалось на поляне ещё долго после того, как ушёл Карса Орлонг. На мягкой, рыхлой земле всё ещё виднелись отпечатки коленей и мокасин теблора, а угасающие лучи солнца по-прежнему очерчивали жесткие лики богов, когда остальную поляну уже окутал сумрак.

Из земли поднялись семь фигур: тёмно-коричневая кожа сморщилась на иссохших мускулах и тяжёлых костях, по охряно-рыжим волосам стекала застоявшаяся, чёрная вода. У некоторых не хватало конечностей, иные стояли на сломанных, разбитых или иначе покалеченных ногах. У одной отсутствовала нижняя челюсть, у другой бровь и скула были вмяты в череп так, что пропала глазница. В каждой из семи фигур что-то было сломано. Несовершенно. Обладало изъяном.

Где-то за скальной стеной скрывалась заваленная пещера, которая уже много веков служила им гробницей, однако заключение в ней оказалось не таким уж долгим. Никто не ждал их воскрешения. Они были слишком разбиты, чтобы оставаться с родичами, поэтому их по обычаю народа просто оставили здесь. Карой за поражение была заброшенность, вечность, проведённая в неподвижности. Будь поражение почётным, их обладающие разумом останки положили бы под открытым небом так, чтобы перед ними простирался внешний мир и они могли найти покой в созерцании бега столетий. Но в поражении этих семерых не было ничего почётного. Потому их уделом стал вечный мрак гробницы. Горечи от этого они не испытывали.

Тёмный дар явился позже, пришёл из-за пределов их темницы, а с ним — шанс. Нужно было лишь нарушить клятву и принести присягу другому. А в награду — возрождение и свобода.

Сородичи отметили место их захоронения резными лицами, которые вперялись во внешний мир пустыми, слепыми глазами. Сородичи же произнесли их имена, чтобы завершить обряд связывания, — имена, которые по сей день клубились здесь силой, достаточной, чтобы извратить мысли шаманов народа, нашедшего убежище в этих горах и на древнем плато Лейдерон.

Сумрак сгущался, а семеро стояли на поляне — безмолвно и неподвижно. Шестеро ждали, пока заговорит седьмой, но он не спешил. Свобода была для него бурным, животным наслаждением, пусть она и ограничивалась этой поляной. Скоро, очень скоро они вырвутся из последних цепей — взгляда, ограниченного глазницами в каменной стене. Служение новому господину обещало множество странствий, целый неизведанный мир и множество жизней, которые следует прервать.

Уруал, чьё имя означало Мшистый Костяк, известный теблорам как Уругал, наконец заговорил:

— Он подойдёт.

Син’б’алль — Болотный Лишайник, или ’Сибалль Ненайденная, — даже не пыталась скрыть сомнение в голосе.

— Ты слишком полагаешься на этих падших теблоров. Теблоры! Они не ведают ничего, даже своего истинного имени.

— Радуйся, что не ведают, — заметил Бер’ок, голос его хрипом вырывался из разбитой гортани. Сломанная шея и свёрнутая набок голова заставили его повернуться всем телом, чтобы посмотреть на скальную стену. — И всё равно, у тебя есть собственные дети, Син’б’алль. Дети, что хранят истину. Для остальных — забытую историю, которую лучше не вспоминать. В наших интересах. Их невежество — наше лучшее оружие.

— Мёртвый Ясень говорит правду, — согласился Уруал. — Мы бы не смогли так извратить их веру, помни они о своём наследии.

Син’б’алль презрительно пожала плечами.

— Предыдущий, Пальк… тоже «подходил». По твоему мнению, Уруал. Достойный предводитель для моих детей, как казалось. Но он не подошёл.

— Наша вина, не его, — прорычал Харан’алль. — Мы были нетерпеливы, слишком уверены в своём могуществе. Нарушение Обета отняло у нас много сил…

— Но что новый хозяин дал нам взамен, Летний Рог? — возмутился Тэк Ист. — Лишь самую малость.

— А чего ты ждал? — тихо спросил Уруал. — Он ещё не оправился от своих злоключений, как и мы — от наших.

Зазвучал шелковистый голос Эмрот:

— Так ты, Мшистый Костяк, веришь, что этот внук Палька прорежет нам путь к свободе?

— Да.

— А если и он нас разочарует?

— Начнём сначала. С ребёнка Байрота во чреве Дэйлисс.

Эмрот зашипела:

— И ждать ещё век! Будь они прокляты, эти теблоры-долгожители!

— Век — ничто…

— Ничто и всё, Мшистый Костяк! И ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Уруал разглядывал женщину, когда-то получившую столь подходящее ей имя Клыкастая Кость, вспоминал о тех наклонностях, что пробуждались в ней в форме одиночницы, о её голоде, что привёл их к поражению давным-давно.

— Вновь пришёл год моего имени, — проговорил он. — Из всех нас — кто увёл целый клан теблоров дальше по нашему пути, чем я? Ты, Клыкастая Кость? Болотный Лишайник? Длинное Копьё?

Все молчали.

Затем Мёртвый Ясень издал звук, похожий на тихий смех.

— Мы все молчим, как Алый Мох. Дорога откроется. Так обещал наш новый господин. Он обретает силу. Избранник Уруала уже ведёт за собой два десятка убитых душ. Теблорских душ. Вспомните, что Пальк ушёл в поход один. У Карсы — два могучих спутника. Если он умрёт, останутся Байрот или Дэлум.

— Байрот слишком умён, — проворчала Эмрот. — Весь в Палькова сына, своего дядю. Хуже того, устремления его — лишь для него самого. Притворяется, будто следует за Карсой, а сам держит руку у него за спиной.

— А я — у него спиной, — проговорил Уруал. — Скоро ночь. Нужно возвращаться в гробницу. — Древний воин повернулся. — Клыкастая Кость, следи за ребёнком во чреве Дэйлисс.

— Она уже пьёт молоко из моей груди, — отозвалась Эмрот.

— Девочка?

— Лишь по плоти. То, что я создаю внутри, не будет ни девочкой, ни ребёнком.

— Хорошо.

Семь фигур ушли обратно в землю, когда первые звёзды мигнули на небе. Мигнули и уставились вниз на поляну, где не было никаких богов. Никогда не было никаких богов.

Деревня раскинулась на каменистом берегу реки Ладери. Ледяной горный поток рассекал поросшую хвойным лесом долину и мчался дальше, к далёкому морю. Стены домов на каменном фундаменте сложили из грубо обтёсанных кедровых брёвен, покатые камышовые крыши давно покрылись мхом. Вдоль берега стояли тонкие рамы, на которых сушилась рыба. В ближайшем лесу некоторые участки расчистили и превратили в выпасы для лошадей.

За деревьями сверкнули приглушённые туманом огни, когда Карса подошёл к дому отца, минуя табун в дюжину голов, стоявший — беззвучно и неподвижно — на ближайшей поляне. Опасность грозила животным лишь от набежчиков, ведь это были породистые боевые кони, и горные волки уже давно не пытались охотиться на столь грозных противников. Иногда из горной берлоги спускался красногривый медведь, но обычно это происходило в время нереста лосося, и зверям не было нужды нужды бросать вызов деревенским коням, собакам и бесстрашным воинам.

В краале Синиг чистил Погрома, своего лучшего боевого коня. Карса почувствовал исходивший от скакуна жар, хотя тот казался лишь чёрным пятном во тьме.

— Красноглаз всё ещё ходит неосёдланный, — проворчал Карса. — Ты что, совсем ничего не сделаешь для родного сына?

Отец продолжил чистить Погрома.

— Я тебе уже говорил: Красноглаз слишком молод для такого странствия…

— Но он — мой, и поэтому я на нём поеду.

— Нет. Ему недостаёт независимости, и он ещё не скакал вместе с конями Байрота и Дэлума. Так ты только всадишь ему шип в узду.

— Так что же мне — пешком идти?

— Я дам тебе Погрома, сын. Я взнуздал его и выгонял рысью. Иди и собирайся быстро, пока он не слишком остыл.

Карса промолчал. Он был потрясён до глубины души. Молодой теблор развернулся и зашагал к дому. Отец повесил его заплечный мешок на столбе у входа, чтобы не пропитался влагой. Меч из кровь-дерева вместе с перевязью висел рядом, тщательно пропитанный маслом, на его широком клинке был заново нарисован боевой герб уридов. Карса снял меч и приладил перевязь на плечи так, чтобы обтянутая кожей двуручная рукоять торчала за левым плечом. Мешок поедет на плечах Погрома, привязанный к ремням, на которых держатся стремена, так, чтобы бо́льшая часть веса приходилась на колени Карсы.

Теблоры ездили без сёдел; воин скакал на голой спине коня, с высоко подтянутыми стременами, чтобы основной вес оказался сразу за плечами животного. Среди трофеев, добытых у нижнеземельцев, были и сёдла, которые, если пристроить их на спину маленькой нижнеземельской лошадки, давали явное смещение веса к крупу. Но истинному боевому коню негоже нагружать задние ноги, ведь он должен быстро и сильно лягаться. И воину следует защищать шею и голову своего скакуна — мечом, а если придётся, предплечьями в наручах.

Карса вернулся в крааль, где ждали Погром и отец.

— Байрот и Дэлум ждут тебя у брода, — сказал Синиг.

— А Дэйлисс?

Карса не смог разглядеть выражения лица отца, когда тот ровно ответил:

— Когда ты отправился к Ликам в Скале, Дэйлисс дала своё благословение Байроту.

— Она благословила Байрота?

— Да.

— Похоже, я её недооценил, — проговорил Карса, хотя горло его сжала непривычная судорога.

— Это легко, она ведь женщина.

— А ты, отец? Благословишь меня?

Синиг передал Карсе повод и отвернулся.

— Пальк тебя уже благословил. Удовлетворись этим.

— Пальк — не мой отец!

В темноте Синиг помолчал, подумал, затем сказал:

— Верно. Не он.

— Так ты благословишь меня?

— Что ты предлагаешь мне благословить, сын? Семерых Богов, которые на деле обманщики? Славу, на деле пустую? Думаешь, я буду рад тому, что ты устроишь бойню среди детей? Возрадуюсь трофеям, которые привяжешь к поясу? Мой отец, Пальк, до блеска полирует свою молодость, ибо таковы его годы. Каким было его благословение, Карса? Он пожелал, чтобы ты превзошёл его подвиги? Сомневаюсь. Подумай над его словами хорошенько, и, сдаётся мне, ты поймёшь, что ему они несут больше чести, чем тебе.

— «Пальк, Первопроходец Пути, по которому ты пойдёшь, благословляет тебя в дорогу». Такими были его слова.

Синиг опять помолчал, а когда заговорил, сын почувствовал в его голосе мрачную усмешку, которой не мог увидеть во мраке.

— О чём я и говорил.

— Мама бы меня благословила, — сорвался Карса.

— Как и следует матери. Но с тяжёлым сердцем. Иди, сын. Спутники ждут тебя.

С рычанием Карса взлетел на спину коню. Погром качнул головой, почуяв непривычного седока, затем фыркнул.

В темноте послышались слова Синига:

— Он не любит возить гнев. Успокойся, сын.

— От боевого коня, который боится гнева, нет никакого проку. Придётся Погрому усвоить, кто теперь на нём скачет. — Затем Карса чуть отодвинул ногу и лёгким ударом повода заставил коня развернуться на месте. А затем одним движением руки пустил его вперёд по тропе.

Вдоль дороги к деревне возвышались четыре кровавых столба: каждый — в память о принесённых в жертву братьях и сестре Карсы. В отличие от других, Синиг не стал украшать столбы; только вырезал знаками имена своих трёх сыновей и одной дочери, отданных Ликам в Скале, а затем окропил древесину родовой кровью, которую смыл первый же дождь. Вместо кос, что обычно обвивали столб высотой в человеческий рост и скрывались под украшенным перьями убором, старое дерево обнимали лозы, а плоскую верхушку пятнал птичий помёт.

Карса считал, что память его родных требует большего, и решил хранить их имена на губах, когда ринется в атаку, чтобы убивать врагов, когда звук этих имён разорвёт воздух. Когда настанет час, голос Карсы станет их голосом, вопль Карсы — их воплем. Слишком долго они страдали от пренебрежения родного отца.

Тропа расширилась, пообок появились старые пни и низкий можжевельник. Впереди мелькали проблески очагов, в дыму проглядывали очертания низких, конических домов. У одного из очагов ждали два всадника. Рядом — третья, пешая фигура куталась в меха. Дэйлисс. Благословила Байрота Гилда, а теперь пришла проводить.

Карса подъехал к ним медленной, размашистой рысью. Он — предводитель, и это всем должно быть ясно. В конце концов, это его ждали Байрот и Дэлум, это он из них троих ходил к Ликам в Скале. Дэйлисс благословила подчинённого. Может, Карса себя слишком высокомерно вёл? Но таково бремя властителей. Она должна была это понять. Глупость какая-то.

Карса остановил коня перед ними, не говоря ни слова.

Байрот был крупным мужчиной, хотя и не таким высоким, как Карса или даже Дэлум. Было в нём что-то от медведя, молодой теблор сам это понимал и даже по-своему гордился. Сейчас он повёл плечами, словно разминал их перед дорогой, и ухмыльнулся.

— Смело начинаешь, брат, — пророкотал он. — Украл коня у собственного отца.

— Я не украл его, Байрот. Синиг дал мне разом Погрома и своё благословение.

— Видно, это ночь чудес. А Уругал тоже вышел из камня, чтобы поцеловать твоё чело, Карса Орлонг?

При этих словах Дэйлисс прыснула.

Если бы он и вправду вышел на смертную землю, то застал бы в святилище лишь одного из нас. На колкость Байрота Карса ничего не ответил. Он медленно перевёл взгляд на Дэйлисс.

— Ты благословила Байрота?

Та презрительно пожала плечами.

— Скорблю, — проговорил Карса, — что тебе не хватило отваги.

Девушка перехватила его взгляд, и в её глазах внезапно сверкнула ярость.

С улыбкой Карса вновь обратился к Байроту и Дэлуму:

— «Звёзды идут по небу. Поскачем же!»

Однако Байрот не обратил внимания на ритуальные слова и вместо того, чтобы провозгласить традиционный ответ, проворчал:

— Дурно ты решил — срываться на ней из-за уязвлённой гордости. Когда мы вернёмся, Дэйлисс станет мне женой. Если бьёшь её, бьёшь меня.

Карса замер.

— Байрот, — глухо и ровно проговорил он, — я бью того, кого пожелаю. Недостаток отваги расходится, точно мор: может, её благословение легло на тебя проклятьем? Я — предводитель. Лучше брось мне вызов сейчас, пока мы не уехали из дома.

Плечи Байрота напряглись, когда он медленно наклонился вперёд.

— Мою руку, — прохрипел он, — сдерживает не недостаток отваги, Карса Орлонг…

— Рад это слышать. «Звёзды идут по небу. Поскачем же!»

Байрот нахмурился, когда Карса перебил его, хотел добавить что-то ещё, затем передумал. Он бросил взгляд на Дэйлисс и кивнул, словно беззвучно подтвердил какое-то тайное знание, а затем нараспев ответил:

— «Звёзды идут по небу. Веди нас, предводитель, к славе!»

Дэлум, молча и безо всякого выражения наблюдавший за происходящим, эхом повторил:

— Веди нас, предводитель, к славе.

Вслед за Карсой оба воина проехали через всю деревню. Старейшины племени не одобрили этого похода, так что никто не вышел с ними проститься. Но Карса знал: все слышат, знал: однажды все они пожалеют, что узнали в эту ночь лишь глухой и тяжёлый стук копыт. И всё же ему очень хотелось, чтобы их вышел проводить ещё хоть кто-нибудь, кроме Дэйлисс. Однако даже Пальк не явился.

Но я чувствую, за нами следят. Видно, Семеро. Уругал, взошедший на высоту звёзд, верхом на колесе потоков, взирает на нас. Услышь меня, Уругал! Я, Карса Орлонг, убью для тебя тысячу детей! Тысячу душ возложу к твоим стопам!

Где-то рядом заскулила в тревожном сне собака — но так и не проснулась.

На склоне к северу от деревни, у самой кромки леса, стояли и молча провожали взглядом Карсу Орлонга, Байрота Гилда и Дэлума Торда двадцать три фигуры. Точно недвижные призраки, они маячили во мраке среди деревьев ещё долго после того, как три воина скрылись из виду на восточной дороге.

Всех их, урождённых уридов, которых затем принесли в жертву богам, связывало с Карсой, Байротом и Дэлумом кровное родство. На четвёртом месяце жизни каждого из них отдали Ликам в Скале: перед закатом матери уложили собственных детей на поляне и ушли. И по воле Семерых дети исчезали к рассвету. Оказывались в объятьях новой матери.

Становились чадами ’Сибалль Ненайденной, одинокой богини, единственной из Семи, у кого не было собственного племени. Оттого она сотворила себе тайное племя из тех, кого отдали в жертву шесть других кланов, обучила каждого его родословию, чтобы связать с оставшейся в деревнях роднёй, поведала об их особом призвании, предназначении, что принадлежало лишь им одним.

Она нарекла их своими Найдёнышами, и они сами называли себя лишь этим именем, именем их собственного тайного племени. Невидимо жили они среди родичей, и остальные теблоры даже не догадывались об их существовании. Найдёныши знали, что кое-кто мог что-то заподозрить. Например, Синиг, отец Карсы, который относился к памятным кровным столбам с пренебрежением и, может, даже с презрением. Такие теблоры обычно не представляли настоящей угрозы, но порой, когда риск становился велик, приходилось идти на жестокие меры. Как это случилось с матерью Карсы.

Двадцать три Найдёныша, которые стали свидетелями того, как начался поход трёх воинов, были кровными братьями и сёстрами Карсы, Байрота и Дэлума, хотя никогда с ними не встречались — что, впрочем, сейчас мало значило.

— Выживет лишь один, — произнёс старший брат Байрота.

Сестра-близнец Дэлума в ответ пожала плечами и сказала:

— Мы будем ждать здесь, когда он вернётся.

— О да.

Ещё кое-что объединяло всех Найдёнышей. ’Сибалль отмечала своих чад ужасным шрамом, срывала кожу и мускулы с левой стороны лица — от виска до челюсти, и поэтому их лица были плохо приспособлены к выражению эмоций. Черты слева навсегда изогнулись книзу, будто в вечном горе. Удивительным образом телесная рана лишила выразительности и голоса Найдёнышей, хотя, может, такое влияние оказала на них ровная, холодная речь самой ’Сибалль.

Поэтому слова надежды, лишённые живого чувства, казались им настолько лживыми, что их не стоило и произносить.

Выживет лишь один.

Возможно.

Когда за спиной Синига открылась дверь, тот как раз помешивал рагу на огне. Одышка, шарканье, стук клюки о косяк. Затем — резкий вопрос, почти обвинение:

— Ты благословил сына?

— Я отдал ему Погрома, отец.

Пальку удалось вложить в одно-единственное слово и презрение, и отвращение, и подозрение:

— Почему?

Синиг так и не обернулся, но услышал, как его отец с трудом доковылял до ближнего к очагу стула.

— Погром заслужил свой последний бой, которого я бы уже не смог ему подарить. Вот поэтому.

— Так я и думал. — С натужным кряхтеньем Пальк умостился на стуле. — Всё ради коня — не ради сына.

— Голоден? — спросил Синиг.

— Не откажу тебе в возможности проявить любезность.

Синиг позволил себе мимолётную горькую улыбку, затем потянулся за второй миской и поставил её рядом со своей.

— Он горы свернёт, — проворчал Пальк, — лишь бы ты хоть на соломинку сдвинулся.

— Он делает всё не для меня, отец, — для тебя.

— Он понимает, что лишь самой неслыханной доблестью можно добиться необходимого — искупления позора, которым стал для нас ты, Синиг. Ты — бесформенный куст меж двух высоких дубов, сын одному, отец второму. Поэтому он и потянулся ко мне, потянулся, а ты — дрожишь ли в холодной тени между мной и Карсой? Зря, выбор у тебя всегда был.

Синиг наполнил обе миски, выпрямился, чтобы передать одну отцу.

— Шрам на старой ране ничего не чувствует, — сказал он.

— Бесчувствие — не доблесть.

С улыбкой Синиг сел на другой стул.

— Расскажи мне, отец, как бывало прежде, о днях, что настали после твоего триумфа. Расскажи о детях, которых убил. О женщинах, которых зарезал. Расскажи о горящих домах, о криках волов и овец в пожарище. Хочу снова увидеть, как это пламя вспыхнет в твоих глазах. Повороши пепел, отец.

— В последние годы, сын, я слышу в твоих словах лишь голос этой проклятой женщины.

— Ешь, отец, чтоб не оскорблять меня и мой дом.

— Поем.

— Ты всегда был вежливым гостем.

— Верно.

До самого конца трапезы оба молчали. Затем Синиг отставил миску, поднялся, забрал миску у Палька, а затем повернулся и швырнул её в огонь.

Отец широко распахнул глаза. Синиг сурово посмотрел на него:

— Ни один из нас не доживёт до возвращения Карсы. Мост между нами смыло. Если вновь придёшь к моему порогу, отец, я убью тебя.

Синиг протянул руки и силой поставил Палька на ноги, затем подтащил плюющегося старика к двери и без церемоний вышвырнул наружу. За хозяином последовала и клюка.

Ехали по старой тропе, которая шла вдоль хребта. Тут и там старые осыпи полностью скрыли дорогу, потащили ели и кедры вниз, к долине. В таких местах смогли закрепиться кусты и широколиственные деревья, так что пройти было трудно. В двух днях и трёх ночах пути лежал край ратидов, с которыми уриды враждовали сильней всего. Многочисленные набеги и жестокие убийства опутывали кланы вековой сетью ненависти.

Карса не намеревался пробираться по землям ратидов тайно. Он хотел клинком мести прорезать кровавый след в ткани настоящих и воображаемых обид и при этом привязать к своему имени два десятка теблорских душ — или даже больше. Карса знал, что его спутники ожидали скрытного подхода. Их ведь было всего трое.

Но с нами Уругал и год Его имени. И мы покажемся — во славе этого имени и в крови. Грубо разворошим осиное гнездо, и ратиды научатся бояться Карсы Орлонга. А затем и суниды.

Кони осторожно ступали по каменистой осыпи, оставшейся после недавнего обвала. Прошлой зимой выпало много снега, больше, чем Карса мог припомнить за всю жизнь. Давным-давно, задолго до того, как Лики в Скале пробудились и сообщили старейшинам во снах и трансах, что победили прежних теблорских духов и требуют теперь поклонения; задолго до того, как собирание душ стало для теблоров единственным достойным устремлением, духи, что правили народом и землёй, были костями камня, плотью земли, щетиной и шерстью леса и дубравы, а дыханье их — ветром всякого времени года. Зима приходила и уходила с жестокими бурями высоко в горах, с дикими плясками духов в их извечной войне друг с другом. Лето и зима были едины: неподвижны и сухи, но в последней являлось истощение, а в первом — ледяной, хрупкий мир. Поэтому теблоры смотрели на лето с сочувствием к утомлённым битвою духам, а зиму презирали за слабость Взошедших бойцов, ибо иллюзия мира и покоя ничего не стоила.

Меньше десяти дней осталось до конца весны. Бури утихали, приходили всё реже. И хотя Лики в Скале давным-давно истребили старых духов, а сами казались равнодушными к извечному круговороту времён года, Карса тайно воображал себя и своих спутников предвестниками последней бури. О да, их мечи из древесины кровь-дерева отзовутся на эхо древней ярости среди ничего не подозревающих ратидов и сунидов.

Теблоры разобрали завал. Тропа впереди вилась и уходила в неглубокую долину, где открывался в ярком свете послеполуденного солнца высокогорный луг.

За спиной Карсы прозвучал голос Байрота:

— Нам следует разбить лагерь на другом конце этой долины, предводитель. Коням нужен отдых.

— Видно, твой конь притомился, Байрот, — ответил Карса. — Слишком часто ты пировал. Надеюсь, наш поход снова сделает из тебя настоящего воина. Слишком часто ты валялся на соломе в последнее время.

А Дэйлисс на тебе скакала.

Байрот рассмеялся, но больше ничего не сказал.

Дэлум заговорил:

— Моему коню тоже нужно отдохнуть, предводитель. На этом лугу можно разбить удобный лагерь. Здесь водятся кролики, и я расставлю на них силки.

Карса пожал плечами.

— Значит, тянут меня к земле две тяжёлые цепи, а не одна. Боевые кличи ваших желудков оглушили меня. Что ж, будь по-вашему.

Разводить костёр было нельзя, поэтому пойманных Дэлумом кроликов съели сырыми. В прежние времена это было бы рискованно: кролики часто разносили болезни, по большей части смертельные для теблоров. Но с появлением Ликов в Скале хвори покинули племена теблоров. Безумие, впрочем, по-прежнему поражало их, но к сумасшествию ни еда, ни питьё не имели никакого отношения. Старейшины иногда говорили, мол, бремя, возложенное на того или другого теблора Семью богами, оказалось слишком тяжким. Разум должен быть силён, а сила обретается в вере. Для слабого человека, для того, кто поддался сомнениям, обряды и ритуалы становились клеткой, застенком, заключение в котором вело к безумию.

Воины сидели вокруг небольшой ямки, выкопанной Дэлумом для кроличьих костей, и за едой почти не разговаривали. Небо над их головами померкло, и звёздное колесо вновь пришло в движение. В скорых сумерках Карса прислушался к тому, как Байрот обсасывает кроличий череп. Гилд всегда заканчивал трапезу последним, ни кусочка не оставлял, а завтра даже снимет тонкий слой жира, оставшийся на шкурке. Наконец Байрот бросил череп в ямку и облизал пальцы.

— Я, — сказал Дэлум, — обдумал дальнейший путь через земли ратидов и сунидов. Нам лучше не выбирать дороги, которые выведут нас против чистого неба или голых скал. Потому нужно идти нижними тропами. Но они подведут нас ближе всего к стойбищам. Думаю, теперь стоит путешествовать не днём, а ночью.

— Тогда лучше напасть, — кивнул Байрот. — Передвинуть камни очага, украсть перья. Может, прибрать несколько душ спящих воинов.

Карса сказал:

— Если будем прятаться днём, не увидим дыма и не поймём, где расположены стойбища. По ночам ветры переменчивы, они не помогут нам найти очаги. Ратиды и суниды — не глупцы. Они не будут разводить огонь под природным навесом или у голых скал — отблесков пламени на камне мы не увидим. К тому же наши кони лучше видят днём и реже спотыкаются. Поскачем днём, — закончил он.

Некоторое время Байрот и Дэлум молчали. Затем Гилд откашлялся:

— Это будет война, Карса.

— Мы полетим через лес, точно ланидская стрела, что меняет направление на каждом сучке, ветке и камне. Мы соберём ревущую бурю душ. Война? Да. Ты боишься войны, Байрот Гилд?

Дэлум сказал:

— Нас трое, предводитель.

— Да, мы — Карса Орлонг, Байрот Гилд и Дэлум Торд. Я сражался с двадцатью четырьмя воинами и всех их убил. В боевой пляске я не знаю себе равных — будешь это отрицать? Даже старейшины говорили обо мне с почтением. А ты, Дэлум, носишь восемнадцать языков у пояса. Тебе по силам разглядеть след призрака, услышать, как камешек упадёт в двадцати шагах. И Байрот: во времена, когда мышцы твои ещё не заплыли жиром, разве не ты голыми руками сломал хребет одному буриду? Не ты ли повалил наземь боевого коня? Жестокая ярость дремлет в тебе, и наш поход её разбудит. Будь на нашем месте иные три воина… да, им бы следовало проскользнуть по тёмным, извилистым тропам, перевернуть камни в очагах, своровать перья да сломать шею-другую посреди лагеря спящих врагов. Такая слава достойна любого другого воина. Но нас? Нет. Ваш предводитель сказал своё слово.

Байрот взглянул на Дэлума и ухмыльнулся:

— Давай поднимем головы и взглянем на звёздное колесо, Дэлум Торд, ибо мало таких зрелищ нам осталось.

Карса медленно поднялся:

— Ты должен идти за своим предводителем, Байрот Гилд. Без лишних вопросов. Твоя трусость может отравить всех нас. Верь в победу, воин, или возвращайся домой.

Байрот пожал плечами и откинулся на спину, вытянув ноги в меховых сапогах.

— Ты — великий предводитель, Карса Орлонг, но глух к шуткам. Я верю, что ты снискаешь ту славу, которой ищешь, и мы с Дэлумом воссияем рядом с тобой, — как меньшие луны, но всё равно воссияем. Для нас и того довольно. В этом можешь не сомневаться больше, предводитель. Мы здесь, с тобой…

— И оспариваете мою мудрость!

— О мудрости мы вообще ещё не говорили, — ответил Байрот. — Мы — воины, как ты и сказал, Карса. И мы молоды. Мудрость — удел стариков.

— Да, старейшин, — фыркнул Карса, — которые отказались благословить наш поход!

Байрот рассмеялся:

— Такова наша правда, и нам нести её в наших сердцах — неизменную и горькую. Но когда вернёмся, предводитель, мы увидим, что эта правда изменилась за время нашего отсутствия. И окажется, что благословение всё же было дано. Подожди, сам увидишь.

Глаза Карсы широко распахнулись:

— Старейшины солгут?

— Разумеется, солгут. И потребуют от нас признать эту новую правду, и мы признаем — должны признать, Карса Орлонг. Слава нашего успеха должна сплотить народ — жадно хранить её лишь для себя не просто глупо, но смертельно опасно. Подумай об этом, предводитель. Мы вернёмся в деревню лишь со своими рассказами. Да, конечно, мы принесём какие-то трофеи в подтверждение своих слов, но если мы не разделим с ними славу, старейшины позаботятся о том, чтобы наши рассказы познали яд недоверия.

— Недоверия?

— Да. Они поверят, но лишь если смогут приобщиться к нашей славе. Поверят, если мы, в свой черёд, поверим им — уверуем в изменённое прошлое, в не данное благословение, ставшее данным, в то, что вся деревня провожала нас в поход. Все до единого пришли, так они скажут и в конце концов сами в это поверят, запечатлят эту сцену в памяти. Тебе по-прежнему непонятно, Карса? Если так, лучше нам больше не говорить о мудрости.

— Теблоры презирают игры обмана, — прорычал Карса.

Байрот некоторое время молча разглядывал его, затем кивнул:

— Верно. Всё так.

Дэлум забросал ямку землёй и камнями.

— Пора спать, — сказал он, поднимаясь, чтобы ещё раз проверить стреноженных коней.

Карса смотрел на Байрота. Ум его, точно ланидская стрела в лесу, но поможет ли это ему, когда мы обнажим клинки и со всех сторон зазвучат боевые кличи? Вот что бывает, если мышцы зарастают жиром, а к спине прилипает солома. Умение биться словами ничего тебе не даст, Байрот Гилд, разве что язык твой не так быстро высохнет на поясе ратидского воина.

— Не меньше восьми, — пробормотал Дэлум. — И скорей всего, один юнец. Два очага. Они убили седого пещерного медведя и несут добычу.

— Значит, они зазнаются, — кивнул Байрот. — Это хорошо.

Карса нахмурился, глядя на Байрота:

— Почему?

— Нужно знать мысли врага, предводитель. Они себя чувствуют непобедимыми, это делает их беспечными. Есть у них кони, Дэлум?

— Нет. Седые медведи уже знают, что значит конская поступь. Если они и брали на охоту псов, то ни один не выжил.

— Ещё лучше.

Некоторое время назад теблоры спешились и теперь сидели на корточках у самой кромки леса. Дэлум уходил вперёд, чтобы разведать расположение лагеря ратидов, — прокрался по высокой траве среди невысоких пней так, что ни один лист не шелохнулся.

Солнце сияло высоко в небе, в сухом, горячем воздухе — ни ветерка.

— Восемь, — проговорил Байрот и ухмыльнулся Карсе. — И юнец. Его нужно убить первым.

Чтобы выжившие были опозорены. Он считает, что мы проиграем.

— Оставьте его мне, — сказал Карса. — Я брошусь в атаку и окажусь потом на другой стороне лагеря. Все выжившие воины обернутся ко мне. Тогда в бой вступите вы двое.

Дэлум удивлённо моргнул:

— Ты хочешь, чтобы мы ударили в спину?

— Да, чтобы уравнять число. Затем каждый вступит в свой, равный поединок.

— В атаке будешь уклоняться и пригибаться? — спросил Байрот. В глазах его появился блеск.

— Нет, я буду бить.

— Тогда они остановят тебя, предводитель, и ты не сможешь добраться до другого конца лагеря.

— Меня не остановят, Байрот Гилд.

— Их девять.

— Тогда узри, как я спляшу.

Дэлум спросил:

— Почему нам не поскакать на конях, предводитель?

— Я устал от разговоров. Следуйте за мной, но медленно.

Байрот и Дэлум обменялись взглядами, затем Байрот пожал плечами:

— Мы станем тебе свидетелями.

Карса отстегнул кровь-деревянный меч, обеими руками взялся за обтянутую кожей рукоять. Древесина была багровой, почти чёрной, блеск масла создавал иллюзию того, что боевой знак парит в пальце от клинка. Кромка казалась прозрачной там, где загустело втёртое в волокна кровь-масло. На лезвии не было ни единой зарубки, лишь волнистые углубления там, где сами собой затянулись следы прежних битв, ибо кровь-масло помнило прежнюю свою форму и не терпело повреждений. Карса поднял перед собой меч, а затем скользнул в высокую траву и, ускорив шаг, вошёл на бегу в боевую пляску.

Добравшись до кабаньей тропы, которую указал Дэлум, он пригнулся и ступил на плотно утоптанную землю, не сбившись с шага. Широкое, листовидное остриё словно вело его вперёд, прорезало свой собственный бесшумный путь через колодцы света и тени. Карса побежал быстрее.

В центре ратидского лагеря трое из восьми взрослых воинов сидели на корточках вокруг куска медвежьего мяса, которое только что извлекли из свёртка оленьей кожи. Ещё двое сидели рядом, положив оружие на колени, и втирали в клинки густое кровь-масло. Оставшиеся трое стояли и беседовали друг с другом всего в трёх шагах от кабаньей тропы. Юнец остался на дальнем конце.

Вылетев на поляну, Карса достиг предела скорости. До семидесяти шагов теблор мог бежать вровень с идущей галопом лошадью. Он ударил как гром. Мгновение назад восемь воинов и юнец отдыхали после охоты, а теперь головы двоих снёс один горизонтальный взмах. В сторону полетели обрывки кожи и обломки костей, кровь и мозги плеснули в лицо третьему ратиду. Тот пошатнулся и отпрыгнул влево, только затем, чтобы встретиться с обратным взмахом меча Карсы: удар пришёлся ратиду под подбородок. Удивлённо распахнутые глаза ещё успели увидеть, как внезапно завертелась поляна, а затем вспыхнула тьма.

Не сбавляя шага, Карса подпрыгнул, чтобы не споткнуться о голову воина, которая с глухим стуком покатилась по земле.

Те ратиды, что втирали в клинки масло, уже вскочили и подняли оружие. Они разделились и бросились вперёд, чтобы напасть на Карсу с разных сторон.

Урид расхохотался и прыгнул к трём воинам, которые ещё сжимали в окровавленных руках разделочные ножи. Поставив меч в позицию ближней защиты, он низко пригнулся на бегу. Все три малых клинка попали в цель, пронзили рубаху, кожу, мускулы. Инерция потащила Карсу дальше, так что ножи вырвались из ладоней ратидов, оставшись в теле. Он развернулся, взмахнул мечом, отсёк пару рук и завершил удар подмышкой, так что вырвал плечо вместе с лопаткой — плоская лиловая кость, обвитая сетью пронизанных венами связок, вместе с конвульсивно сжатой рукой взмыла к небу.

Один из врагов с рычанием рухнул под ноги Карсе и крепкими руками обхватил его бёдра. Продолжая хохотать, предводитель уридов резко опустил меч, так что рукоять с хрустом врезалась воину в затылок. Руки разжались.

Справа свистнул меч, направленный в горло Карсе. Не опуская лезвия, воин крутанулся на месте и встретил вражеский клинок своим. Столкнувшись, оба меча громко зазвенели.

Карса услышал за спиной шаги другого ратида, почувствовал движение воздуха, который рассекал клинок, направленный ему в левое плечо, и молниеносно бросился на землю, накренившись вправо. И в полёте вытянул руки, рубанув мечом наискось. Клинок прошёл точно над оружием врага, рассёк пару толстых запястий, вспорол живот от пупка и ниже, вырвался наружу между рёбрами и тазом.

Продолжая вращаться в полёте, Карса возобновил удар, потерявший силу при столкновении с костями и плотью, вывернул плечи вслед за клинком так, чтобы тот прошёл под телом урида и вынырнул с другой стороны. И обрубил ногу последнего ратида на уровне лодыжки. Затем земля молотом врезалась в правое плечо Карсы. Он перекатился, прикрываясь мечом, но не смог полностью отразить нисходящий удар — боль огнём вспыхнула в правом бедре — и оказался вне пределов досягаемости воина, который затем завопил и неуклюже отступил назад.

Инерция переката позволила Карсе оказаться в приседе, отчего кровь хлынула из раны на правой ноге, и боль пронзила левый бок, спину под правой лопаткой и левое бедро, откуда по-прежнему торчали ножи.

И тут он оказался лицом к лицу с юнцом.

Не больше сорока лет от роду, ещё даже не достиг полного роста, тонкорукий и тонконогий, как и многие Неготовые. В глазах застыл ужас.

Карса подмигнул ему, а затем развернулся, чтобы сойтись в бою с одноногим воином.

Тот завопил неистово, отчаянно, и Карса увидел, что подоспели Байрот и Дэлум. Воины включились в игру: их клинки отсекли ратиду вторую ногу и обе руки. Вражеский воин извивался на земле между ними, поливая кровью смятую траву.

Карса оглянулся и увидел, как юнец исчезает в лесу. Предводитель улыбнулся.

Байрот и Дэлум нагнали отползавшего ратида и принялись отрубать новые куски от его рук и ног.

Разозлились, понял Карса. Он ведь никого им не оставил.

Не обращая внимания на жестокую забаву своих спутников, предводитель выдернул разделочный нож из бедра. Кровь потекла, но не рывками, так что артерию удар не задел. В боку клинок отскочил от ребра и застрял межу кожей и слоями мускулов. Карса выдернул его и отбросил в сторону. Последний нож — в спине — достать было труднее, потребовалось несколько попыток, чтобы как следует ухватиться за окровавленную рукоять и вытащить его. Будь клинок чуть длиннее, достиг бы сердца. Из всех мелких ран эта будет самой докучливой. Меч рассёк ему бедро и врезался в ягодицу — это уже серьёзнее. Рану придётся тщательно зашить, некоторое время скакать верхом и ходить будет больно.

Расчленённый ратид замолк — то ли из-за потери крови, то ли из-за последнего, смертельного удара, и Карса услышал тяжёлую поступь Байрота. Новый крик — Дэлум принялся проверять других павших.

— Предводитель.

Голос урида дрожал от гнева. Карса медленно повернулся.

— Да, Байрот Гилд.

Лицо здоровяка потемнело.

— Ты позволил юнцу сбежать. Теперь нам придётся его ловить, и это будет нелегко, ибо он, а не мы дома в этих землях.

— Он и должен был сбежать, — ответил Карса.

Байрот нахмурился.

— Ты ведь умён, — заметил Карса, — почему это тебя так удивляет?

— Он вернётся в деревню.

— Да.

— И расскажет о нападении. О трёх воинах-уридах. Вспыхнет ярость, все схватятся за оружие. — Байрот едва заметно кивнул, прежде чем продолжить. — Начнётся охота на трёх уридских воинов. Пеших. В этом юнец уверен. Будь у них кони, верхом бы и атаковали. Трое против восьмерых — поступить иначе было бы безумием. И вот охотники уверят себя в том, что знают, кого и как нужно искать. Трёх пеших воинов-уридов.

Подошёл Дэлум и теперь безо всякого выражения смотрел на Карсу. Тот сказал:

— Пусть скажет Дэлум Торд.

— Скажу, предводитель. В голове юнца ты посеял образ. Там он укоренится, краски его не поблекнут, но расцветут. Эхо предсмертных криков будет звучать всё громче в ушах. Знакомые лица, искажённые вечной болью. Этот юнец, Карса Орлонг, станет взрослым. И не согласится следовать за другими, но поведёт. Должен вести; и никто не осмелится бросить вызов его ярости, сверкающему клинку в его руках, маслу его воли. Карса Орлонг, ты создал уридам врага, какого мы никогда не знали прежде.

— Однажды, — провозгласил Карса, — этот предводитель ратидов преклонит передо мной колени. В этом я клянусь. Клянусь на крови его сородичей.

В воздухе вдруг разлился холод. Поляну окутала тишина, которую нарушало лишь приглушённое жужжание мух.

Глаза Дэлума широко распахнулись, на лице застыл страх. Байрот отвернулся.

— Этот обет погубит тебя, Карса Орлонг. Ни один ратид не встанет на колени перед уридом. Разве что труп к дереву прислонить. Ты желаешь невозможного, и это — путь к безумию.

— Лишь одна клятва среди многих, — бросил Карса. — И все я исполню. Узри, если осмелишься.

Байрот отвлёкся от осмотра шкуры и очищенного от плоти черепа седого медведя — ратидских трофеев — и оглянулся на Карсу.

— А у нас есть выбор?

— Пока дышишь — нет, Байрот Гилд.

— Напомни мне, чтобы я как-нибудь рассказал тебе, Карса Орлонг.

— О чём рассказал?

— Как это — жить в твоей тени.

Дэлум шагнул к Карсе:

— Твои раны нужно обработать, предводитель.

— Да. Но пока — лишь ту, что оставил меч. Мы должны вернуться к лошадям и скакать быстро.

— Как ланидская стрела.

— Верно, именно так, Дэлум Торд.

— Карса Орлонг! — окликнул его Байрот. — Я соберу для тебя трофеи.

— Благодарю, Байрот Гилд. Шкуру и череп мы тоже забёрем. Их вы с Дэлумом можете оставить себе.

Дэлум обратился к Байроту:

— Возьми их, брат. Седой мех больше пойдёт тебе, чем мне.

Байрот благодарно кивнул, затем указал на расчленённого воина:

— Его уши и язык твои, Дэлум Торд.

— Да будет так.

Из всех теблоров ратиды разводили меньше всего коней; несмотря на это, между полянами они проложили широкие тропы, по которым могли скакать Карса и его товарищи. На одной из полян уриды застали врасплох одного взрослого и двух юнцов, которые пасли шестерых боевых коней. На полном скаку с обнажёнными мечами воины смели ратидов и задержались, только чтобы собрать трофеи и коней — каждый повёл в поводу двух скакунов. За час до наступления темноты уриды подъехали к развилке, проскакали около тридцати шагов по нижней из двух троп, затем выпустили поводья и погнали ратидских коней вперёд. Они набросили своим коням на шею, чуть выше ключицы, одну короткую верёвку и, осторожно направляя шаги животных, повели их задом наперёд, пока не вернулись к развилке, откуда поскакали по верхней тропе. Отъехав на полсотни шагов, Дэлум спешился и вернулся, чтобы скрыть следы копыт.

Когда в небе уже проявилось звёздное колесо, уриды сошли с каменистой тропы и выбрали для ночлега небольшую прогалину в лесу. Байрот отрезал для всех по куску медвежьего мяса. Затем Дэлум отошёл, чтобы почистить коней мокрым мохом. Скакуны устали, поэтому на ночь их не стали стреноживать, чтобы звери могли погулять по прогалине и размять шеи.

Осмотрев свои раны, Карса обнаружил, что они уже начали затягиваться. Такова была природа теблоров. Удовлетворённо кивнув, предводитель уридов вытащил флягу с кровь-маслом и принялся чинить свой клинок. Как только Дэлум вернулся, они с Байротом тоже принялись править оружие.

— Завтра, — проговорил Карса, — уйдём с этой тропы.

— Спустимся на широкие, лёгкие пути в долине? — уточнил Байрот.

— Если поторопимся, — заметил Дэлум, — можем за один день проехать все земли ратидов.

— Нет, поведём коней выше, по козьим и овечьим тропам, — ответил Карса. — И всё утро будем двигаться назад. Затем снова спустимся в долину. Байрот Гилд, когда погоня покинет деревню, кто останется в ней?

Здоровяк расправил свой новый медвежий плащ и закутался в него, прежде чем ответить:

— Юнцы. Женщины. Старики и калеки.

— А псы?

— Нет, их тоже заберут в погоню. Значит, предводитель, мы нападём на деревню.

— Да. А затем пойдём по следу погони.

Дэлум набрал полную грудь воздуха и долго не выпускал его.

— Карса Орлонг, деревня наших жертв — не единственная в этих землях. Только в первой долине ещё по меньшей мере три поселения. Пойдёт молва. Все воины возьмутся за мечи. Всех псов отвяжут и пустят в лес. Воины нас, может, и не найдут, но псы — отыщут.

— А нам останется, — пророкотал Байрот, — преодолеть ещё три долины.

— Малых долины, — уточнил Карса. — И мы пересечём их по южному краю, откуда день или даже больше ехать до северных отрогов и сердца ратидских земель.

Дэлум сказал:

— Такой гнев воспылает в сердцах, что они пойдут за нами даже в долины сунидов, предводитель.

Карса перевернул клинок на коленях, чтобы заняться другой стороной.

— На это я и надеюсь, Дэлум Торд. Ответь мне, когда суниды в последний раз видели урида?

— Когда видели твоего деда, — сказал Байрот.

Карса кивнул:

— А мы хорошо знаем ратидский боевой клич, верно?

— Ты хочешь развязать войну между ратидами и сунидами?

— Да, Байрот.

Воин медленно покачал головой:

— Мы ещё не справились с ратидами, Карса Орлонг. Твои планы заходят слишком далеко, предводитель.

— Узри, как они сбудутся, Байрот Гилд.

Байрот поднял с земли медвежий череп. Нижняя челюсть всё ещё держалась на куске хряща. Урид отломил её и отбросил в сторону. Затем вытащил из мешка моток кожаных ремешков и принялся крепко обматывать череп по скулам, оставляя длинные концы внизу.

Карса с любопытством смотрел на его усилия. Даже для Байрота череп оказался бы слишком тяжёлым шлемом. К тому же пришлось бы выламывать снизу самые толстые кости — вокруг отверстия, в которое входил хребет.

Дэлум поднялся:

— Лягу спать, — объявил он и пошёл прочь.

— Карса Орлонг, нет ли у тебя ремешков? — спросил Байрот.

— Конечно, бери, сколько хочешь, — ответил Карса, поднимаясь. — Выспись сегодня, Байрот Гилд.

— Обязательно.

Первый час после рассвета уриды слышали лай псов где-то внизу, в долине, но когда воины вернулись назад по узкой тропе над обрывом, он постепенно стих. Когда же солнце приблизилось к зениту, Дэлум высмотрел извилистый спуск, по которому и двинулись спутники.

Вскоре после полудня они вышли на просторную вырубку и почуяли в воздухе запах дыма от деревенских очагов. Дэлум спешился и скрытно скользнул вперёд.

Через некоторое время он вернулся:

— Всё, как ты и предполагал, предводитель. Я видел одиннадцать стариков, втрое больше женщин и тринадцать юнцов — совсем молодых, старшие, наверное, тоже отправились в погоню. И ни коней, ни собак.

Дэлум вновь забрался в седло.

Все трое взяли мечи на изготовку. Затем извлекли фляги с кровь-маслом и нанесли по несколько капель у самых ноздрей своих скакунов. Кони вскинули головы, мышцы их напряглись под шкурой.

— Я зайду справа, — сказал Байрот.

— А я — поеду посередине, — объявил Карса.

— Я тогда — слева, — согласился Дэлум, затем нахмурился. — Они разбегутся перед тобой, предводитель.

— Сегодня я щедр, Дэлум Торд. Эта деревня принесёт славу вам с Байротом. Следите, чтобы никто не ушёл.

— Ни один не уйдёт.

— А если увидите, что какая-нибудь женщина пытается поджечь дом, чтобы дать знак воинам, убейте её.

— На такую глупость они не пойдут, — заметил Байрот. — Если не окажут сопротивления, получат наше семя, зато будут жить.

Все трое сняли поводья с коней и обвязали вокруг пояса. Передвинулись ближе к плечам скакунов и подтянули колени.

Карса продел запястье в темляк у рукояти меча и один раз крутанул клинок в воздухе, чтобы затянуть кожаный ремешок. Остальные последовали его примеру. Погром задрожал под седоком.

— Веди нас, предводитель, — сказал Дэлум.

Лёгким движением коленей Карса пустил Погрома вперёд, через три шага перешёл на медленный карьер и быстро пересёк усыпанную пнями поляну. Чуть свернув налево, конь и всадник выскочили на главную тропу. Карса поднял меч так, чтобы его видел Погром… и скакун перешёл на галоп.

Всего семь скачков — и они оказались в деревне. Спутники Карсы уже разъехались в разные стороны за домами, оставив его одного на главной улице. Прямо впереди он увидел фигуры. Жители поворачивали головы на шум. Послышался крик. Дети бросились врассыпную.

Меч метнулся вниз, легко перерубил молодые кости. Карса бросил взгляд вправо, и Погром повернул, повалил и растоптал старика. Конь и всадник неслись вперёд, настигали, убивали. За домами и отхожими канавами тоже раздались крики.

Карса оказался на другом конце деревни, увидел одинокого юнца, который со всех ног бежал к деревьям, и поскакал за ним. В руках ратид сжимал тренировочный меч. Услышав рядом тяжёлый стук копыт Погрома, юнец понял, что не успеет скрыться в лесу, и резко развернулся.

Клинок Карсы рассёк сперва тренировочный меч, затем шею. Погром ударил головой и отшвырнул обезглавленное тело.

У меня так двоюродный брат погиб. Ратид его убил. Отрезал язык и уши. Тело за ногу на ветке подвесил. А голову оставил внизу и дерьмом измазал. За то отмщение. Отмщение.

Погром замедлил шаг, затем развернулся.

Карса вновь взглянул на деревню. Байрот и Дэлум уже перебили всех мужчин и теперь сгоняли женщин на площадку вокруг главного деревенского очага.

Погром пошёл рысью, понёс предводителя уридов обратно в деревню.

— Женщины вождя — мои, — объявил Карса.

Байрот и Дэлум кивнули. По лёгкости, с которой они отказались от такой чести, предводитель понял, что его воины пребывают в отличном расположении духа. Байрот повернулся к женщинам и взмахнул мечом. Симпатичная женщина средних лет вышла вперёд, следом — её юная копия, девушка, ровесница Дэйлисс. Обе разглядывали Карсу так же внимательно, как и он их.

— Байрот Гилд и Дэлум Торд, выбирайте первых из тех, что остались. Я буду на страже.

Воины заухмылялись, спешились и устремились в толпу женщин, чтобы выбрать себе по одной. За руку увели их в соседние дома.

Карса смотрел на них, приподняв брови.

Жена вождя фыркнула:

— Твои воины заметили, что они обе были совсем не против.

— Их воины, будь то отцы или мужья, такой охоте не порадуются, — заметил Карса. Вот уридские женщины никогда бы…

— Они не узнают, предводитель, — ответила жена вождя, — если только ты сам им не скажешь, а это вряд ли. Они тебе не оставят времени, чтобы хвастаться, просто убьют на месте. О, как я вижу, — добавила она, вглядываясь в лицо Карсы, — ты раньше верил, будто уридские женщины другие, а теперь понял ошибку. Все мужчины — глупцы, но ты сейчас, видно, стал немного мудрее, раз серцем принял правду. Как тебя зовут, предводитель?

— Ты слишком много болтаешь, — прорычал Карса и расправил плечи. — Я — Карса Орлонг, внук Палька…

— Палька?

— Да, — ухмыльнулся Карса. — Вижу, ты его помнишь.

— Я была ребёнком, но да — он хорошо нам известен.

— Он всё ещё жив и спит спокойно, вопреки проклятьям, которые вы наложили на его имя.

Женщина рассмеялась:

— Каким таким «проклятьям»? Пальк низко склонил голову, выпрашивая разрешения пройти по нашим землям…

— Лжёшь!

Она внимательно посмотрела на Карсу, затем пожала плечами:

— Как скажешь.

В одном из домов закричала женщина, и в этом крике наслаждения было больше, чем боли. Жена вождя повернулась на звук:

— Сколько женщин примут ваше семя, предводитель?

Карса слегка расслабился.

— Все. По одиннадцать на каждого.

— И сколько дней это займёт? Нам что, придётся вас ещё и кормить?

— Дней? Ты мыслишь, как старуха. Мы молоды. И если потребуется, у нас есть кровь-масло.

Она широко распахнула глаза. Другие женщины начали перешёптываться у неё за спиной. Жена вождя развернулась и взглядом заставила их замолчать, а затем вновь посмотрела на Карсу.

— Ты никогда прежде не использовал так кровь-масло, верно? Воистину, пламя войдёт в твои чресла. И ещё несколько дней не будешь знать вялости. Но ты не представляешь, что случится с нами, женщинами. Я — представляю, предводитель, ибо тоже была когда-то молодой и глупой. Даже силы моего мужа не хватило, чтобы удержать мои зубы от его горла, там по сей день красуются шрамы. Более того. Что для вас продлится меньше недели, для нас затянется на месяцы.

— Значит, — ответил Карса, — если мы не убьём ваших мужей, вы сами справитесь, когда они вернутся. Я доволен.

— Вам троим не пережить эту ночь.

— Интересно, — улыбнулся Карса, — кому из нас с Байротом и Дэлумом первому понадобится масло, верно? — Он обратился ко всем женщинам: — Всем вам советую разгореться желанием, чтобы не оказаться первой, кто нас подведёт.

На улице вновь появился Байрот, кивнул Карсе. Жена вождя вздохнула и жестом приказала дочери подойти.

— Нет, — сказал Карса.

Женщина удивлённо замерла.

— Но… разве ты не хочешь получить ребёнка? Первой достанется больше всех твоего семени…

— Верно. А ты разве уже не способна родить?

После долгой паузы жена вождя покачала головой:

— Карса Орлонг, — прошептала она, — мой муж наложит на тебя проклятье. Сожжёт кровь на губах самой Имрот.

— Да, скорее всего. — Карса спешился и подошёл к ней. — А теперь веди меня в свой дом.

Женщина отшатнулась:

— В дом моего мужа? Предводитель… прошу тебя, давай войдём в другой…

— В дом твоего мужа, — прорычал Карса. — Я всё сказал. И ты — тоже.

За час до заката Карса повёл в дом свою последнюю добычу — дочь вождя. Ни ему, ни Байроту, ни Дэлуму так и не понадобилось кровь-масло. Байрот утверждал, что это — свидетельство уридской мужской силы, но Карса подозревал, что в том заслуга решимости и отчаянной изобретательности ратидских женщин, но и так последние из них для воинов были уже не в радость.

Карса втащил молодую женщину в сумрачный дом, освещённый лишь отблесками затухающего очага, захлопнул дверь и закрыл на задвижку. Девушка повернулась, взглянула на него, с любопытством склонив голову.

— Мать сказала, что ты удивительно нежен.

Карса рассматривал её. Похожа на Дэйлисс, но не совсем. Нет в ней той тёмной черты. Разница… большая.

— Раздевайся.

Девушка быстро выскользнула из цельношитой кожаной туники.

— Если бы я была первой, Карса Орлонг, стала бы домом для твоего семени. Такой сегодня день на моём лунном колесе.

— И ты гордилась бы?

Она испуганно посмотрела на предводителя уридов, затем покачала головой:

— Вы сразили всех детей, всех стариков. Пройдут века, прежде чем наша деревня оправится, если это вообще случится, ибо ярость может толкнуть воинов друг на друга и даже на нас, женщин… если вы убежите.

— Убежим? Ложись, сюда, где лежала твоя мать. Карса Орлонг не собирается убегать. — Урид шагнул вперёд и замер над девушкой. — Ваши воины не вернутся. Жизни этой деревни пришёл конец, и во многих из вас останется семя уридов. Идите все в наши земли и живите среди моего народа. А вы с матерью идите в деревню, где я родился. Ждите меня. Растите своих детей, моих детей, как уридов.

— Клятвы твои — внушительные, Карса Орлонг.

Урид начал стаскивать кожаные штаны.

— И не только клятвы, похоже, — заметила девушка. — Кровь-масло, видно, не потребуется.

— Кровь-масло мы с тобой прибережём до моего возвращения.

Глаза дочери вождя широко распахнулись, когда Карса оказался над ней. Очень тихо она спросила:

— Ты не хочешь узнать моё имя?

— Нет, — прорычал он. — Я буду звать тебя Дэйлисс.

И не заметил тени стыда, который залил её юное, красивое лицо. Не почуял тьмы, которая из-за этих слов угнездилась в душе девушки.

В ней, как и в её матери, семя Карсы Орлонга обрело дом.

Запоздавшая гроза спустилась с гор, укрыв звёзды. Верхушки деревьев бились на ветру, который даже не пытался коснуться нижних ветвей, так что на оглушительный рёв в небе отзывалась странная тишина среди валунов на земле. То и дело вспыхивали молнии, но голос грома сильно запаздывал.

Около часа они скакали в темноте, затем нашли старый лагерь рядом с тропой, по которой ушли преследователи. Ратидских воинов обуяла такая ярость, что они не слишком старались скрыть свои следы. Дэлум рассудил, что в этом отряде было двенадцать взрослых и четверо юнцов верхом, всего — около трети всех воинов деревни. Псов уже спустили, чтобы своры охотились сами по себе, так что собак с этой группой не было.

Карса был очень доволен. Осы вырвались из гнезда, но летели вслепую.

Они ещё раз поели лежалого медвежьего мяса, затем Байрот вновь распаковал внушительный череп и принялся наматывать на него ремешки, — на этот раз охватывая нос и затягивая узлы между клыками. И снова он оставлял длинные — в полтора локтя — свободные концы. Карса наконец понял, что задумал Байрот. Для изготовления такого оружия брали обычно два или три волчьих черепа — лишь такой тяжёлый и сильный воин, как Байрот, смог бы использовать подобным образом череп седого медведя.

— Байрот Гилд, то, что ты ныне готовишь, вплетёт яркую нить в нашу легенду.

Тот хмыкнул:

— Мне нет дела до легенд, предводитель. Но скоро против нас выедут ратиды на боевых конях.

Карса лишь улыбнулся во мраке и промолчал.

Лёгкий ветерок подул вниз вдоль склона.

Дэлум поднял голову и бесшумно поднялся.

— Чую мокрую шерсть, — проговорил он.

Дождя до сих пор не было.

Карса снял перевязь с мечом и положил на землю.

— Байрот, — прошептал предводитель, — оставайся здесь. Дэлум, возьми с собой метательные ножи, а меч оставь. — Он поднялся и взмахнул рукой. — Веди.

— Предводитель, — пробормотал Дэлум. — Эту свору согнала с высокогорных троп гроза. Псы нас ещё не унюхали, но уши у них чуткие.

— Думаешь, — спросил Карса, — они бы не завыли, если бы услышали нас?

Байрот фыркнул:

— Дэлум, в рёве грозы они ничего не услышали.

Но Торд покачал головой:

— Звуки бывают высокие и низкие, Байрот Гилд, и несут их разные потоки. — Воин обернулся к Карсе. — На твой вопрос, предводитель, мой ответ: видно, нет, если бы не поняли толком, уриды мы или ратиды.

Карса ухмыльнулся:

— Так даже лучше. Веди меня к ним, Дэлум Торд. Я много думал о ратидских псах, о спущенных сворах. Веди меня к ним и держи метательные ножи под рукой.

Погром и остальные кони тихонько отступили к воинам за время этого разговора, и теперь все смотрели на склон, насторожив уши.

Помедлив, Дэлум пожал плечами, пригнулся и направился к лесу. Карса двинулся следом.

Через двадцать шагов склон стал круче. Троп здесь не было, и воинам пришлось медленно, с трудом пробираться среди поваленных стволов; к счастью, широкие полосы мха позволяли теблорам двигаться практически бесшумно. Они выбрались на плоский уступ около пятнадцати шагов в ширину и десяти в длину, напротив темнела высокая отвесная скальная стена. К ней прислонились несколько посеревших от времени, мёртвых деревьев. Дэлум осмотрел склон и уже собрался шагнуть к узкой, забитой песком расселине у левого края скалы, потому что там начиналась звериная тропа, но Карса удержал его рукой. И склонился ближе:

— Сколько ещё?

— Полсотни ударов сердца. Нам хватит времени, чтобы взобраться…

— Нет. Расположимся здесь. Засядешь с ножами наготове на выступе справа.

Дэлум был явно озадачен, но подчинился приказу. Выступ располагался примерно посередине скалы. Через считаные мгновения урид оказался на месте.

Карса направился к звериной тропе. Сверху упала мёртвая сосна, ствол замер слева, в полушаге от расселины. Карса подобрался к нему и потрогал — древесина ещё крепкая. Предводитель быстро взобрался на сосну и, утвердив ноги на ветках, развернулся так, чтобы оказаться лицом к плоскому выступу скалы. Звериная тропа начиналась от него на расстоянии сажени, а валун и скала остались позади.

Карса принялся ждать. Со своего места он, не наклонившись вперёд, не мог видеть Дэлума, а такое движение запросто могло столкнуть сосну вниз со склона, и дерево вместе с уридом ожидало бы громкое, вероятно, болезненное падение. Оставалось надеяться, что Дэлум поймёт замысел Карсы и в свой срок поступит соответственно.

На тропе послышался хруст мелких камешков.

Псы начали спускаться.

Карса медленно набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание.

Вожак не пойдёт первым. Скорее, вторым, на один-два удара позади разведчика.

Первый пёс промчался мимо Карсы, разбрасывая в стороны мелкие камешки, сучья и песок, по инерции вылетел на полдюжины шагов вперёд на широкий уступ и остановился там, принюхиваясь. Шерсть на загривке зверя встала дыбом, он осторожно двинулся к краю уступа.

По тропе спустился другой пёс, крупнее первого, от него в стороны разлетелось ещё больше мусора. Как только Карса увидел его покрытые шрамами голову и плечи — сразу понял, что вычислил вожака своры.

Зверь выбрался на плоскую площадку.

А разведчик начал вертеть головой из стороны в сторону.

Карса прыгнул.

Руками обхватил вожака за шею, повалил, перевернул на спину, левой рукой сжал горло, а правой перехватил судорожно дёргавшиеся передние лапы.

Пёс яростно извивался под теблором, но Карса не ослаблял хватки.

Одна за другой по звериной тропе спускались собаки — и рассыпались полукругом в тревоге и замешательстве.

Вожак перестал рычать и заскулил.

Острые клыки разорвали запястье Карсы прежде, чем урид сумел перехватить горло повыше, под самой челюстью. Зверь отчаянно метался, но он уже проиграл, и оба это понимали.

Как и остальные псы своры.

Наконец Карса обвёл взглядом окруживших его собак. Когда он поднял голову, звери попятились — все, кроме одного. Молодой, мускулистый самец пригнулся и пополз вперёд.

Ножи Дэлума вонзились в зверя: один вошёл в горло, другой — в тело за правым плечом. С натужным хрипом пёс припал к земле, потом неподвижно замер. Остальные собаки отступили ещё дальше.

Вожак под Карсой перестал дёргаться. Оскалив зубы, урид опустился так, что почти прижался щекой к челюсти пса. И прошептал в ухо звёрю:

— Слышал предсмертный крик, друг? Это был твой соперник. Радость тебе, так? Теперь ты сам и твоя свора принадлежите мне.

Произнося эти слова тихим, успокаивающим тоном, воин медленно ослаблял хватку на горле пса. В следующий миг урид отодвинулся, перенёс вес на ноги и вовсе отнял руку, а затем отпустил и передние лапы зверя.

Пёс неуверенно поднялся на ноги.

Карса выпрямился, шагнул к вожаку и улыбнулся, увидев, как тот поджал хвост.

Дэлум спустился со своего выступа.

— Предводитель, — сказал он, подходя, — я узрел это.

Он выдернул из тела собаки свои ножи.

— Дэлум Торд, ты узрел и участвовал, ибо я видел твои ножи, и они полетели точно в цель в самый нужный миг.

— Соперник вожака решил, что пробил его час.

— И ты это понял.

— Теперь у нас есть свора, и псы будут драться за нас.

— Да, Дэлум Торд.

— Тогда я вернусь к Байроту. Коней нужно будет успокоить.

— Мы дадим тебе немного времени.

У самого края уступа Дэлум приостановился и оглянулся на Карсу:

— Я больше не страшусь ратидов, Карса Орлонг. И сунидов. Теперь я и вправду верю, что Уругал идёт с тобой по этому пути.

— Тогда, Дэлум Торд, узнай вот что: мне мало стать величайшим воителем уридов. Однажды все теблоры склонят предо мной колени. Наш поход во внешние земли — разведка, чтоб оценить врага, с которым нам предстоит однажды столкнуться. Наш народ спал слишком долго.

— Карса Орлонг, я не сомневаюсь в тебе.

Ответная ухмылка Карсы была холодна.

— Но сомневался прежде.

Дэлум лишь пожал плечами, затем повернулся и начал спускаться по склону.

Карса осмотрел изорванное клыками запястье, затем взглянул на пса и рассмеялся:

— Ты попробовал моей крови, зверь. Уругал уже готовится схватить твоё сердце, и в том мы — ты и я — едины. Ступай, пойдёшь рядом. Я нарекаю тебя Клык.

Свора состояла из одиннадцати матёрых особей и ещё троих недорослей. Все покорно пошли за Карсой и Клыком, оставив павшего сородича единственным властителем скального уступа. Пока не прилетели мухи.

Ближе к полудню трое воинов-уридов со своей сворой спустились в общую часть трёх небольших долин, продолжая двигаться по землям ратидов на юго-восток. Преследователи явно отчаялись, раз решились так далеко отойти от своей деревни. Не менее ясно было, что охотники-ратиды избегали всяких контактов с другими поселениями. Неспособность настигнуть уридов стала для них гнетущим позором.

Карса был этим слегка разочарован, но утешался мыслью, что молва об их деяниях всё равно разойдётся и обратный путь через земли ратидов станет для небольшого отряда задачей куда более интересной и опасной.

Дэлум прикинул, что преследователи обогнали их едва ли на треть дневного перехода. Ратиды двигались медленно и высылали разъезды, пытаясь выйти на след, которого ещё не существовало. Однако Карса не стал злорадствовать по этому поводу: оставались ещё два отряда, вероятно, пеших воинов-ратидов, которые шли по лесу крайне осторожно, не оставляя почти никаких следов. И вот они в любой момент могли выйти на след уридов.

Свора шла рядом, с подветренной стороны, крупные псы без особого труда держали скорость конской рыси. Байрот лишь покачал головой, услышав рассказ Торда о подвиге Карсы; но о высоких устремлениях предводителя Дэлум почему-то умолчал.

Уриды вышли в долину: всюду темнели крупные валуны, вросшие в землю среди берёз, чёрных елей, осин и ольхи. Среди мхов и гниющих пней журчала умирающая речка, по течению то и дело встречались чёрные озерца неведомой глубины. Многие из них скрывались среди валунов и поваленных деревьев. Дальше уриды двигались медленнее, осторожно выбирая путь в лесу.

Вскоре они наткнулись на первый из бревенчатых, укреплённых глиной мостков, которые давным-давно соорудили и до сих пор временами чинили — хоть и спустя рукава — местные ратиды. Стыки поросли густой травой, а значит, этими мостками никто не пользовался, однако направление подходило воинам-уридам, так что они спешились и повели коней в поводу. Мостки скрипели и проседали под общим весом коней, теблоров и псов.

— Лучше нам разойтись подальше и на коней не садиться, — заметил Байрот.

Карса присел и внимательно осмотрел грубо отёсанные брёвна.

— Древесина ещё крепкая, — заявил он.

— Но опоры вкопаны в илистый грунт, предводитель.

— Не в грунт, Байрот Гилд. В торф.

— Карса Орлонг прав, — согласился Дэлум, запрыгивая на спину своему боевому коню. — Настил, может, и шатается, но нижние распорки его удержат. Поедем посередине один за другим.

— Мало толку идти этой дорогой, — сказал Байроту Карса, — если мы будем ползти по ней улитками.

— Опасность в том, предводитель, что здесь нас слишком хорошо видно.

— Значит, лучше нам двигаться побыстрее.

Байрот скривился:

— Как скажешь, Карса Орлонг.

Во главе с Дэлумом они поскакали неспешным карьером по самой середине мостков. Псы последовали за конями. С обеих сторон до уровня глаз всадников поднимались лишь мёртвые берёзы, их безлистые ветви опутывала паутина паучьих гнёзд. Пепельно-зелёная листва живых деревьев — осин, вязов и ольхи — едва ли доходила уридам до груди. Вдали виднелись более высокие чёрные ели, но в большинстве своём они казались мёртвыми или близкими к смерти.

— Старая река возвращается, — заметил Дэлум. — И лес здесь медленно тонет.

Карса хмыкнул, затем сказал:

— Эта долина смыкается с другими, и все ведут на север до самой Буридской расселины. Пальк был там с другими теблорскими старейшинами шестьдесят лет назад. Река льда в Расселине внезапно умерла и начала таять.

Позади послышался голос Байрота:

— Мы так и не узнали, что́ старейшины всех племён там нашли, и даже не ведаем, обнаружили ли они там то, что искали.

— Не знал, что они вообще что-то конкретное искали, — пробормотал Дэлум. — О смерти реки льда услышали сотни долин, включая нашу. Я думал, они отправились к Расселине, просто чтобы выяснить, что произошло…

Карса пожал плечами:

— Пальк рассказал мне о бессчётных зверях, которые много столетий провели во льду, но теперь уже стали видны в трещинах и разломах. Шерсть и мясо прогрелись, небо почернело от ворон и горных стервятников. Они нашли слоновую кость, но по большей части бивни слишком изломаны, чтобы сгодиться хоть на что-то. У реки льда было чёрное сердце, которое открылось с её смертью, но то, что томилось в нём, либо скрылось, либо погибло. Однако всё равно старейшины увидели следы древней битвы. Кости детей. Сломанное оружие — из камня.

— Я такого никогда не… — начал Байрот и вдруг замолк.

Мостки, которые и прежде вибрировали от стука копыт, внезапно загудели глубокой, громовой синкопой. В сорока шагах впереди дорога поворачивала и скрывалась за деревьями.

Псы начали щёлкать зубами, тихо предупреждая хозяев об опасности. Карса обернулся и увидел в двух сотнях шагов позади дюжину пеших воинов-ратидов. Клинки поднялись с безмолвной угрозой.

И топот копыт — Карса вновь взглянул вперёд и увидел, как из-за поворота выскочили шестеро всадников. Воздух разорвали боевые кличи.

— Дайте место! — заревел Байрот, пришпорил коня и обогнал сперва Карсу, а затем Дэлума. Медвежий череп вылетел в воздух, щёлкнули, натянувшись, кожаные ремешки, и Байрот начал обеими руками вращать огромный оплетённый череп над головой, поджав колени к самым плечам своего коня. Рассекая воздух, череп издавал глубокий, тягучий звук. Конь урида рванулся вперёд.

Всадники-ратиды мчались галопом — по двое в ряд, так что до края мостков с обеих сторон оставался едва ли локоть.

Когда до врагов было меньше двадцати шагов, Байрот отпустил медвежий череп.

Когда так метали два-три волчьих черепа, целились обычно в ноги, чтобы сломать их. Но Байрот метил выше. Череп врезался в боевого коня слева с такой силой, что проломил животному грудь. Изо рта и носа скакуна хлынула кровь. Падая, он сбил соседа — лишь раз толкнул копытом в плечо, но и того хватило, чтобы конь резко крутанулся и свалился с мостков. Ноги его переломились. Всадник-ратид перелетел через голову своего скакуна.

Воин, сидевший на первом коне, с отвратительным хрустом ударился о брёвна мостков под самыми копытами скакуна Байрота. И эти копыта, одно за другим, опустились на голову теблора, так что осталось лишь кровавое месиво.

Атака ратидов захлебнулась. Ещё один конь споткнулся о бившегося в конвульсиях зверя, заржал и упал, окончательно перегородив мостки.

Испустив боевой клич уридов, Байрот погнал коня вперёд. Неимоверный прыжок перенёс их через первого убитого скакуна. Всадник второго только-только поднялся и вскинул голову как раз вовремя, чтобы увидеть клинок Байрота, который затем врезался ратиду в переносицу.

Внезапно позади товарища возник Дэлум. Два ножа просвистели в воздухе справа от Байрота. Звонкий треск — тяжёлый ратидский меч отбил один из ножей, затем — булькающий хрип, когда второй вонзился воину в горло.

Впереди осталось лишь двое врагов — по одному для Байрота и Дэлума, так что можно было вступить в одиночные поединки.

Увидев последствия первого натиска Байрота, Карса развернул коня. Выхватил меч, поднял его так, чтобы Погром увидел клинок, и погнал боевого коня по мосткам на пеший отряд.

Свора расступилась, чтоб уклониться от тяжёлых копыт, затем помчалась вслед за всадником и конём.

Впереди — восемь взрослых и двое юнцов.

Кто-то рявкнул приказ, и юнцы отступили к краям мостков, а затем спрыгнули. Взрослые воины хотели освободить пространство, и, глядя, как они самоуверенно выстроились клином во всю ширину мостков, Карса расхохотался.

Ратиды ожидали, что предводитель уридов нацелится в самый центр клина, дабы сохранить скорость и напор Погрома, зато останется уязвимым для боковых атак. В предстоящем бою скорость была очень важна. Ратиды верно рассчитали, именно так и поступил бы любой их противник — но только не Карса Орлонг.

— Уругал! — заревел он, высоко поднимаясь на плечах Погрома. — Узри!

Карса воздел остриё клинка над головой коня и вперил взор в крайнего воина-ратида на левом крыле клина.

Погром почуял, что фокус внимания седока сместился, и чуть изменил направление атаки за миг до столкновения, так что копыта боевого коня прогремели по самой кромке мостков.

Передний ратид успел отступить на шаг и взмахнул из-за головы двуручным мечом, целясь в голову Погрому.

Карса принял этот удар своим клинком и одновременно выбросил правую ногу вперёд, а левую — назад. Погром развернулся под всадником, прыгнул к центру моста.

Клин рассыпался, и все ратиды оказались слева от Карсы.

Погром понёс седока по диагонали через мостки. Радостно вереща, Карса рубил и кромсал, его клинок находил плоть и кости не реже, чем оружие врагов. Рядом с противоположным краем Погром остановился и взбрыкнул одновременно обеими задними ногами. По меньшей мере одно из копыт попало в цель, и изломанное тело полетело вниз с мостков.

А потом подоспела свора. С рычанием псы бросались на воинов-ратидов, которые в основном повернулись к Карсе — и подставили зверям спины. Воздух разорвали крики.

Карса вновь развернул Погрома. Конь и всадник опять врубились в строй врагов. Двое ратидов сумели отбиться от псов и теперь отступали по мосткам. С их клинков капала кровь.

Проревев слова вызова на бой, Карса погнал скакуна на воинов.

И был совершенно потрясён, когда увидел, что оба спрыгнули с мостков.

— Бескровные трусы! Я свидетель! Ваши юнцы свидетели! Эти треклятые псы — свидетели!

Вскоре предводитель уридов вновь увидел воинов: уже без оружия они торопливо ковыляли прочь по болоту.

Подъехали Дэлум и Байрот, спешились и добавили гнев своих клинков к отчаянной ярости, с которой псы продолжали рвать и трепать павших ратидов.

Карса отвёл Погрома в сторону, не сводя глаз с убегавших воинов, к которым уже присоединились юнцы:

— Я узрел! Уругал урзел!

Клык, чёрную с сединой шерсть которого было трудно разглядеть под подсыхающей маской крови, подошёл и остановился рядом с Погромом. Мышцы пса дрожали, но ран на нём не было. Карса обернулся и увидел, что у них осталось четверо собак: пятая потеряла переднюю лапу и теперь ковыляла по кругу, оставляя за собой алый след.

— Дэлум, перевяжи ей лапу — вечером прижжём.

— Что толку от трёхногой собаки, предводитель? — тяжело дыша, спросил Байрот.

— Даже у трёхногой собаки есть уши и нос, Байрот Гилд. Когда-нибудь она ещё будет лежать — седая и толстая — у моего очага, в том клянусь. Ладно, из вас кто-нибудь ранен?

— Царапины.

Байрот пожал плечами и отвернулся.

— Я потерял палец, — сообщил Дэлум, вытащил кожаный ремешок и направился к раненой собаке, — но не очень нужный.

Карса ещё раз взглянул на отступавших ратидов. Они уже почти добрались до ряда чёрных елей. Предводитель послал им последнюю презрительную ухмылку, затем положил ладонь на лоб Погрому.

— Отец мой сказал правду, Погром. Никогда я не скакал на таком коне, как ты.

В ответ на эти слова приподнялось ухо. Карса наклонился и коснулся губами лба зверя.

— Мы с тобою, — прошептал он, — становимся легендой. Легендой, Погром.

Выпрямившись, он оглядел трупы на мосту и улыбнулся:

— Пришло время собирать трофеи, братья мои. Байрот, твой медвежий череп уцелел?

— Думаю, да, предводитель.

— Твой подвиг даровал нам победу, Байрот Гилд.

Здоровяк обернулся, прищурился и внимательно посмотрел на Карсу:

— Ты всегда удивляешь меня, Карса Орлонг.

— А меня удивляет твоя сила, Байрот Гилд.

Теблор помолчал, затем кивнул:

— Я готов следовать за тобой, предводитель.

Всегда был готов, Байрот Гилд, и в том — различие между нами.

Глава вторая

Если же окинуть землю ясным и острым взглядом, станет очевидно, что та древняя Яггутская война, которая была для Кроновых т’лан имассов то ли семнадцатой, то ли восемнадцатой, закончилась катастрофой. Сопровождавший нашу экспедицию адепт не выказывал и тени сомнения в том, что в глубинах Лейдеронского ледника остался живой яггут — тяжело раненный, но сохранивший мощную чародейскую силу. На внушительном расстоянии от ледовой реки (охват которой со временем становится всё меньше) сохранились изломанные останки т’лан имассов: кости эти странным образом деформированы, и в них до сего дня звучит яростное, смертоносное эхо Омтоз Феллака.

Что же до колдовского каменного оружия Кроновых воинов, среди останков нашлись лишь сломанные образцы: можно, вероятно, заключить, что либо здесь уже побывали грабители могил, либо выжившие т’лан имассы (если таковые вообще были) забрали целые клинки с собой…

Кенемасс Трибанос, хронист.

Натийская экспедиция 1012

— Видно, последний отряд преследователей повернул назад, — проговорил Дэлум, когда уриды начали сводить коней с мостков.

— Зараза трусости ширится, — прорычал Карса.

— Они, — пророкотал Байрот, — с самого начала поняли, что мы пересекаем их земли. Что это не простой набег. Потому будут ждать нашего возвращения и, скорее всего, призовут воинов из других деревень.

— Это меня не тревожит, Байрот Гилд.

— Знаю, Карса Орлонг. Ты, видно, продумал наперёд всё, что касается этого странствия. Но даже так — нам предстоит проехать ещё две долины ратидов. Будут и другие деревни. Скажи, мы объедем их или соберём ещё больше трофеев?

— Так, когда приедем к поселениям нижеземцев у Серебряного озера, у нас окажется слишком много трофеев, — заметил Дэлум.

Карса расхохотался, затем, подумав, сказал:

— Байрот Гилд, мы проскользнём по этим долинам, точно змеи в ночи, пока не дойдём до самой последней деревни. Оттуда я всё равно хочу повести за нами погоню в земли сунидов.

Дэлум отыскал тропу, которая шла по краю долины.

Карса оглянулся на собаку, которая ковыляла позади всех. Рядом с ней шёл Клык, и Карса подумал, что трёхногая собака, видно, самка вожака. И порадовался тому, что решил не добивать раненого зверя.

В воздухе разлился холод — лучшее подтверждение тому, что воины поднялись выше в горы. Территория сунидов располагалась ещё выше, на восточном краю нагорья. Пальк поведал Карсе, что это нагорье рассекает лишь один перевал — рядом с водопадом, что несёт горный поток к Серебряному озеру. Опасный спуск. Пальк нарёк его Костяным перевалом.

Тропа принялась вихлять меж растрескавшихся от ветра валунов и поваленных деревьев. Воины уже могли разглядеть вершину — в шести тысячах крутых шагов над ними.

Уриды спешились. Карса вернулся назад и поднял трёхногую собаку на руки. Он уложил её поперёк широкой спины Погрома и привязал ремнями. Самка не издала ни звука. Клык бежал теперь рядом с боевым конём.

Они продолжили путь.

Солнце окутало склон ослепительным золотым маревом, когда уриды оказались в сотне шагов от вершины, вышли на широкий уступ, что, насколько можно было разглядеть за рощей всклокоченных, погнутых ветром дубов, тянулся вдоль всей долины. Осмотрев правую часть естественной террасы, Дэлум хмыкнул, затем сказал:

— Вижу пещеру. Вон там, — он указал пальцем, — за поваленными деревьями, где скала вспучилась.

Байрот кивнул и заметил:

— Похоже, места в ней хватит и для наших коней. Карса Орлонг, если мы собираемся дальше скакать по ночам…

— Согласен, — отозвался Карса.

Дэлум повёл их вдоль уступа. Мимо него протиснулся Клык, замер у входа в пещеру, затем припал к земле и осторожно пополз вперёд.

Воины остановились, чтобы поглядеть, встанет ли у пса шерсть на загривке. Это бы значило, что в пещере живёт седой медведь или какой-то другой зверь. Долгое время Клык не шевелился, прижавшись к камню на площадке у входа, затем наконец поднялся, оглянулся на отряд и потрусил внутрь пещеры.

Со стороны долины пещеру прикрывали рухнувшие деревья. Когда-то над входом был каменный навес, но он обвалился, видно, под весом стволов, так что осталась лишь груда обломков, которые частично перегораживали вход.

Байро начал расчищать дорогу, чтобы можно было провести коней. Дэлум и Карса последовали за Клыком в пещеру.

За завалом из скальных обломков и песка пол в пещере был ровный, усыпанный жухлой листвой. Лучи закатного солнца украсили заднюю стенку жёлтым узором, выхватив плотный блок резных знаков. В самом центре сводчатой пещеры кто-то сложил пирамидку из камней.

Клыка нигде не было видно, но на поле виднелись следы пса, они уходили в сумрак в дальнем углу пещеры.

Дэлум шагнул вперёд, не сводя глаз с крупного знака, высеченного строго напротив входа.

— Этот кровь-знак не принадлежит ни ратидам, ни сунидам, — сказал он.

— Однако слова под ним — теблорские, — уверенно заявил Карса.

— Стиль уж больно… — Дэлум нахмурился, — …витиеватый.

Карса начал читать вслух:

— «Я увёл выжившие семьи. Прочь с высокогорья. По разломанным жилам, что кровоточили под солнцем…» Разломанным жилам?

— По льду, — пояснил Дэлум.

— Ну да, и кровоточили под солнцем. «Мало нас было. Кровь наша помутнела, и помутнела бы ещё больше. Я счёл необходимым разбить то, что осталось. Ибо т’лан имассы не ушли далеко, гневались и хотели продолжить истреблять всех без разбора». — Карса нахмурился. — Т’лан имассы? Не знаю этих двух слов.

— Я тоже, — отозвался Дэлум. — Видно, какое-то враждебное племя. Продолжай читать, Карса Орлонг. Твоё око проворней моего.

— «Поэтому я оторвал жену от мужа. Дитя от родителя. Брата от сестры. Я сотворил из них новые семьи, а затем отослал прочь. Всякую — в иное место. Я провозгласил Законы Разделения, данные нам Икарием, которого мы некогда приютили и сердце которого преисполнилось горем от того, что́ с нами стало. Законы Разделения станут нам спасением, очистят нашу кровь и укрепят наших детей. Всякий, кто последует, и всякий, кто прочтёт эти слова, да узнает моё оправдание…»

— Эти слова меня тревожат, Карса Орлонг.

Карса оглянулся на Дэлума:

— Почему? Они для нас ничего не значат. Это лишь бредни какого-то старца. Слишком много слов — годы бы ушли, чтобы высечь все эти знаки, и только безумец пошёл бы на такое. Безумец, которого заживо похоронили здесь, одного, изгнали из племени…

Дэлум пристально посмотрел на Карсу:

— Изгнали? Да, думаю, ты прав, предводитель. Читай дальше — давай услышим его оправдание и сами затем рассудим.

Пожав плечами, Карса вновь вгляделся в иероглифы на скальной стене:

— «Чтоб выжить, мы должны забыть. Так нам сказал Икарий. Всё то, к чему мы пришли, всё то, что размягчило нас. Всё это следует оставить. Мы должны разобрать свои…» Этого слова я не знаю. «…и разбить всякий камень, чтоб не осталось и следа того, чем мы были. Мы должны сжечь свои…» И этого слова не знаю. «…чтобы остался лишь пепел. Мы должны забыть свою историю, вернуться лишь к самым древним нашим сказаниям. К легендам, повествующим, как мы жили в простоте. В лесах. Охотились, ловили рыбу в реках, растили коней. Когда законы наши были законами набегов и поединков, а единственной мерой всему был взмах меча. К сказаниям, что говорят о распрях, убийствах и изнасилованиях. Мы должны вернуться к тем ужасным временам. Чтоб разделить линии своей крови, сплести из них иные, меньшие сети родства. Новые нити пусть родятся лишь от насилия, ибо лишь так они останутся редкостью и случайностью. Чтоб очистить свою кровь, мы должны забыть всё о том, чем стали, но заново найти всё то, чем когда-то были…»

— Здесь, ниже, — проговорил, присев на корточки, Дэлум. — Я узнаю эти слова. Читай здесь, Карса Орлонг.

— Темно, Дэлум Торд, но я попытаюсь. Ага, да. Это… имена. «И этим новым племенам я дал имена, какие отец мой дал своим сыновьям». И список: «Барид, Санид, Фалид, Урад, Гэлад, Манид, Ратид и Ланид. Таковы и будут новые племена…» Слишком темно, чтоб читать дальше, Дэлум Торд, да и я и не хочу, — добавил он, почувствовав внезапный холодок. — Мысли эти ужалены пауком. Ложь, сплетённая лихорадкой.

— Но фалидов и ланидов…

Карса выпрямился:

— Больше не существует, Дэлум Торд.

— А имя Икария сохранилось в наших…

— Довольно! — рявкнул Карса. — Нет в этих словах никакого смысла!

— Как скажешь, Карса Орлонг.

Из сумрака показался Клык, теперь оба теблора разглядели в стене тёмную расселину.

Дэлум кивком указал в ту сторону:

— Там лежит тело резчика.

— Туда он, видно, и заполз, чтоб умереть, — презрительно ухмыльнулся Карса. — Вернёмся к Байроту. Здесь можно укрыть коней. Сами будем спать снаружи.

Оба воина повернулись и пошли к выходу из пещеры. Позади них Клык на миг задержался у пирамидки из камней. Солнце ушло с дальней стены, и пещеру окутали тени. Во мраке глаза пса блеснули.

Две ночи спустя воины сидели на конях и смотрели вниз, на долину сунидов. Увлечь за собой преследователей-ратидов не удалось, поскольку две последние деревни, которые встретились на пути уридов, оказались давно заброшены. Соседние тропы заросли, а дожди смыли угли очагов, так что остались лишь чёрные с багровой каймой пятна на земле.

А теперь по всей длине и ширине сунидской долины — ни огонька.

— Сбежали, — пробормотал Байрот.

— Но, — отозвался Дэлум, — не от нас, если окажется, что сунидские деревни такие же, как ратидские. Это давний исход.

Байрот проворчал:

— Куда же они ушли?

Пожав плечами, Карса ответил:

— Есть другие сунидские долины, к северу от этой. Дюжина, если не больше. И ещё несколько к югу. Может, случился раскол. Нам до этого мало дела, кроме того, что трофеев мы теперь не соберём до самого Серебряного озера.

Байрот повёл плечами:

— Предводитель, когда доберёмся до Серебряного озера, совершим набег под колесом или под солнцем? Раз эта долина пуста, можем разбить лагерь на ночь. Тропы здесь нам незнакомы, потому в темноте двигаться будем медленно.

— Верно говоришь, Байрот Гилд. Набег совершим при свете дня. Давайте же тогда спустимся в долину и подыщем себе место для ночлега.

Колесо звёзд повернулось на четверть круга, прежде чем воины-уриды добрались до дна долины и нашли подходящее место для лагеря. С помощью псов Дэлум добыл за время спуска полдюжины скальных зайцев, которых теперь свежевал и потрошил, пока Байрот разводил небольшой костёр.

Карса позаботился о конях, а затем присоединился к спутникам возле огня. В тишине они ждали, пока мясо прожарится. Сладковатый запах и шипение жира казались до странности непривычными после стольких трапез, когда еду приходилось есть сырой. Карса почувствовал, как по мышцам разливается вялость, и лишь тогда понял, как же устал.

Зайцы были готовы. Ели воины в молчании.

— Дэлум поведал, — проговорил Байрот, когда все доели, — о словах на стене пещеры.

Карса бросил на Дэлума недовольный взгляд.

— Дэлум Торд заговорил, когда не следовало. В пещере — бредни безумца, ничего более.

— Я обдумал их, — настаивал Байрот, — и верю, что в бреднях этих скрыта истина, Карса Орлонг.

— Глупая вера, Байрот Гилд.

— Не думаю, предводитель. Названия племён — я согласен с Дэлумом в том, что среди них есть названия наших племён. «Урад» слишком похоже на «урид», чтобы это была случайность, когда три иных названия сохранились в том же виде. Верно, с тех пор одно из племён было истреблено, но даже наши сказания поминают времена, когда племён было больше, чем теперь. А те два слова, которых ты не знал, Карса Орлонг, «великие деревни» и «жёлтая береста»…

— Не такие были слова!

— Верно, но лучше Дэлум не смог передать. Карса Орлонг, рука, что вырезала эти слова, была из времён изощрённых, из времён, когда язык теблоров был по крайней мере сложнее, чем ныне.

Карса сплюнул в огонь:

— Байрот Гилд, даже если это, как вы с Дэлумом говорите, правда, я должен спросить: в чём её ценность для нас теперь? Мол, мы — падший народ? Это не новое откровение. Все наши сказания говорят о миновавшей эпохе славы, когда сотни героев жили среди теблоров, таких героев, среди которых даже дед мой Пальк показался бы лишь ребёнком среди мужей…

Отблески костра заострили лицо Дэлума, когда он нахмурился и перебил:

— Не это тревожит меня, Карса Орлонг. Все сказания о славе и легенды о прошлом — они описывают век, мало отличный от нашего. Само собой, героев больше, подвиги величественней, но по сути — всё то же и так же, как мы живём и сейчас. Кажется даже, что вся цель этих сказаний — обучить тому, как следует вести себя, как жить правильно, если ты теблор.

Байрот кивнул:

— И резные слова на стене этой пещеры предлагают нам объяснение.

— Описание того, какими мы были бы, — добавил Дэлум. — Точнее, какими стали.

— Всё это не важно, — прорычал Карса.

— Мы были народом побеждённым, — продолжил Дэлум, будто и не слышал предводителя. — Числом нас осталась разбитая горстка. — Он поднял взгляд посмотреть поверх костра прямо в глаза Карсе. — Сколько наших братьев и сестёр, которых мы отдали Ликам в Скале, — сколько из них были ущербны в том или ином? Слишком много пальцев, рты без нёба, лица без глаз. То же мы видели среди своих псов и коней, предводитель. Ущерб, рождённый кровосмешением. Это правда. Старейшина из пещеры знал, что́ грозит нашему народу, потому создал законы, чтоб разделить нас, медленно очистить мутную кровь, — и его изгнали как предателя теблоров. Мы узрели там, в пещере, древнее преступление…

— Мы — павший народ, — проговорил Байрот и расхохотался.

Дэлум резко перевёл взгляд на него:

— Что ж в этом такого смешного, Байрот Гилд?

— Если нужно объяснять, Дэлум Торд, то и вовсе ничего смешного.

От смеха Байрота Карса похолодел.

— Оба вы не осознали истинного значения всего этого…

Байрот хмыкнул:

— Значения, которого, ты сам сказал, не существует, Карса Орлонг?

— У павших есть лишь одно призвание, — уверенно продолжил Карса, — восстать внове. Некогда теблоры были малочисленны, побеждены. Пусть так. Ныне нас много. И поражений с тех пор мы не знали. Кто из нижеземцев смеет ступать по нашим землям? Я говорю: пришла пора исполнить это призвание. Теблоры должны восстать вновь.

Байрот презрительно ухмыльнулся:

— А кто поведёт нас? Кто объединит племена? Хотел бы я знать.

— Стой, — пророкотал Дэлум, глаза его сверкнули. — В твоих словах, Байрот Гилд, я слышу ныне неподобающую зависть. При том, что мы трое уже совершили, при том, чего уже достиг наш предводитель, — скажи мне, Байрот Гилд, неужто тени героев прошлого по-прежнему покрывают нас с головой? Я говорю: нет. Карса Орлонг ныне шествует среди этих героев, а мы — идём с ним.

Байрот медленно откинулся, скрестив ноги у самого очага.

— Как скажешь, Дэлум Торд. — Отблески костра высветили широкую улыбку, которая, казалось, была адресована пламени. — «Кто из нижеземцев смеет ступать по нашим землям?» Карса Орлонг, мы едем по заброшенной долине. Заброшенной теблорами. Но что́ заставило их уйти? Быть может, поражение вновь постигло могучих теблоров?

Долгое время никто из троих не говорил, затем Дэлум подбросил ещё ветку в огонь.

— Быть может, — тихо проговорил он, — не оказалось героев среди сунидов.

Байрот рассмеялся:

— Верно. Среди всех теблоров осталось лишь трое героев. Хватит ли этого, как думаешь?

— Трое — лучше, чем двое, — огрызнулся Карса, — но если потребуется, хватит и двоих.

— Молю Семерых, Карса Орлонг, чтобы разум твой всегда оставался свободен от сомнений.

Карса вдруг осознал, что сжал кулаки на рукояти меча:

— Ах, вот ты о чём. Сын своего отца. Обвиняешь меня в слабости Синига?

Байрот внимательно посмотрел на Карсу, затем медленно покачал головой:

— Отец твой не слаб, Карса Орлонг. Если и есть тут сомнения, о которых стоит говорить, то касаются они Палька и его героического набега на Серебряное озеро.

Карса вскочил на ноги, сжимая в руках меч из кровь-дерева.

Байрот не шевельнулся.

— Ты не видишь того, что вижу я, — тихо проговорил он. — Есть в тебе, Карса Орлонг, задаток стать сыном своего отца. Я солгал прежде, когда сказал, что молюсь, чтоб ты не познал сомнений. Я молюсь о противоположном, предводитель. Молюсь, чтобы сомнения явились к тебе и закалили твою мудрость. Герои наших сказаний, Карса Орлонг, были ужасны, чудовищны, ибо не знали сомнений.

— Встань передо мной, Байрот Гилд, ибо я не убью тебя, пока ты не обнажишь меч.

— Не встану, Карса Орлонг. Солома у меня на спине, и ты — мне не враг.

Вперёд шагнул Дэлум и высыпал две полные пригоршни земли в огонь между двумя другими воинами.

— Уже поздно, — пробормотал он, — и, быть может, верно сказал Байрот, что мы не так одиноки в этой долине, как думаем. По меньшей мере, на другой стороне её могут стоять часовые. Предводитель, нынче ночью звучали лишь слова. Давай предоставим проливать кровь нашим истинным врагам.

Карса продолжал стоять, сверля глазами Байрота.

— Слова, — прорычал он. — Да, и за сказанные слова Байрот Гилд должен извиниться.

— Я, Байрот Гилд, прошу прощения за свои слова. Теперь, Карса Орлонг, ты опустишь меч?

— Ты предупреждён, — сказал Карса. — В другой раз меня не умилостивишь так легко.

— Я предупреждён.

Травы и молодые побеги отвоевали сунидскую деревню. Ведущие к ней тропы в зарослях куманики стали почти невидимы, но тут и там среди каменных оснований круглых домов проступали следы пожара и насилия.

Дэлум спешился и принялся рыскать среди развалин. Очень скоро он нашёл первые кости. Байрот хмыкнул:

— Набег. В живых никого не оставили.

Дэлум вдруг выпрямился, сжимая в руках сломанное древко стрелы:

— Нижеземцы. Суниды держат мало собак, иначе их не застали бы врасплох.

— Отныне мы идём не в набег, — провозгласил Карса, — а на войну. Идём к Серебряному озеру не как уриды, но как теблоры. И мы отомстим.

Он спешился, извлёк из мешка четыре плотных кожаных щитка, которые тут же начал прилаживать к ногам Погрома, чтобы защитить коня от колючек. Оба спутника последовали его примеру.

— Веди нас, предводитель, — воскликнул Дэлум, вскочив на спину своего скакуна.

Карса подобрал трёхногую собаку и вновь уложил её у холки Погрома. Затем взобрался на коня сам и взглянул на Байрота.

Дородный воин тоже был готов к походу. Из-под полуприкрытых век он посмотрел на Карсу, встретил его взгляд:

— Веди нас, предводитель.

— Поскачем так быстро, как только позволит местность, — объявил Карса, перекладывая трёхногую собаку себе на бёдра. — Когда покинем эту долину, двинемся на север, затем вновь свернём на восток. К завтрашнему вечеру подъедем к Костяному перевалу, который выведет нас на Серебряное озеро.

— А если по дороге нам встретятся нижеземцы?

— Тогда, Байрот Гилд, начнём собирать трофеи. Но никому нельзя позволить уйти, чтобы обитателей фермы застать врасплох, иначе дети разбегутся.

Объехав деревню, они двинулись по одной из троп в лес. Под деревьями зарослей стало меньше, так что всадники смогли ехать небыстрым карьером. Вскоре тропа начала взбираться по склону долины. К закату уриды достигли гребня. Натянув поводья, воины остановили коней, от разгорячённых тел которых валил пар.

Они оказались на самом краю нагорья. К северу и востоку к небесам тянулись горные пики, которые всё ещё купались в золотых лучах заходящего солнца; вершины венчали снежные шапки, белые реки тянулись вниз по склонам. Прямо перед теблорами, под отвесным обрывом высотой в три сотни шагов раскинулась огромная, поросшая лесом котловина.

— Не вижу огней, — заметил Дэлум, осматривая окутанную тенями долину.

— Теперь мы должны двигаться по краю на север, — сказал Карса. — Здесь нет троп, ведущих вниз.

— Коням нужен отдых, — сказал Дэлум. — Но здесь нас слишком хорошо видно, предводитель.

— Поведём их в поводу, — решил Карса и спешился. Как только он поставил трёхногую собаку на землю, к ней подошёл Клык. Карса подобрал повод Погрома. Звериная тропа тянулась вдоль обрыва ещё около тридцати шагов, а затем отходила в сторону — достаточно, чтобы скрыть их от глаз наблюдателя.

Воины продолжали идти до тех пор, пока звёздное колесо не провернулось на пятую часть круга, а затем обнаружили рядом с тропой слепую расщелину, в которой и разбили лагерь. Дэлум принялся готовить, пока Байрот обтирал коней.

Взяв с собой Клыка и его самку, Карса отправился разведывать дорогу впереди. До сих пор им попадались лишь следы архаров и горных коз. Нагорье медленно теряло высоту, и урид знал, что где-то впереди течёт река, которая несёт свои воды с северных склонов к водопаду, вырезавшему углубление в крутом склоне нагорья.

Обе собаки вдруг отпрянули, прижались к ногам Карсы, пятясь от ещё одной слепой расщелины слева. Положив руку на загривок Клыку, урид заметил, что пёс дрожит. Карса обнажил меч. Он принюхался, но ничего подозрительного не почуял, из темноты тупика не было слышно ни звука, а Карса был уже так близко, что наверняка услыхал бы дыхание, если бы кто-то прятался во мраке.

Предводитель уридов шагнул вперёд.

На скальном полу возвышался огромный плоский камень, занимавший почти всё пространство — до крутых стен оставалось едва ли с локоть. Резьбы на грубой плите не было, но сама она будто излучала сероватое свечение. Карса подошёл ближе, медленно присел рядом с неподвижной рукой, которая высовывалась из-под ближнего края плиты. Ладонь была тонкой, но целой, кожа — синевато-зелёная, неровные ногти обломаны, пальцы измазаны белёсой пылью.

Всюду, куда только могла дотянуться эта рука, скалу крест-накрест покрывали борозды — глубиной в палец.

Карса сразу понял, что рука не принадлежит ни теблору, ни нижеземцу, размерами она была где-то между, кости проявленные, а пальцы — слишком длинные и с лишними суставами.

Что-то выдало присутствие Карсы — наверное, дыхание, когда он наклонился поближе, — и рука вдруг судорожно дёрнулась, а затем замерла на камне, широко растопырив пальцы. Теперь Карса разглядел недвусмысленные признаки того, что дикие животные бросались на эту руку — горные волки и создания даже более опасные. Её кусали, грызли, жевали, но, похоже, костей так и не сломали. Ладонь вновь неподвижно замерла, прижавшись к полу.

Услышав шаги за спиной, Карса поднялся и обернулся. Дэлум и Байрот шли по тропе с оружием наготове. Карса шагнул им навстречу. Байрот проворчал:

— Собаки твои вернулись и скулили.

— Что ты нашёл, предводитель? — шёпотом спросил Дэлум.

— Демона, — ответил тот. — Демона, которого навеки заточили под этим камнем. Но демон ещё жив.

— Форкассала.

— Пусть так. В наших сказаниях, видно, много правды.

Байрот протиснулся мимо Карсы и подошёл к плите. Присел и долго разглядывал в сумраке руку, затем выпрямился и вернулся к товарищам.

— Форкассал. Горный демон. Тот, Кто Искал Мира.

— Во времена Войн Духов, когда наши старые боги были ещё молоды, — проговорил Дэлум. — Карса Орлонг, что ты помнишь из этого сказания? Легенда полузабытая, одни обрывки сохранились. Даже сами старейшины признавали, что бо́льшая часть её истёрлась давным-давно, ещё до пробуждения Семерых.

— Обрывки, — подтвердил Карса. — Войны Духов — два, может, три нашествия, которые по сути не касались теблоров. Чужеземные боги и демоны. От их сражений сотрясались горы, и в конце осталась лишь одна сила…

— В том сказании, — перебил Дэлум, — только и упоминается Икарий. Карса Орлонг, может быть, эти «т’лан имассы», о которых писал старейшина из пещеры, тоже пришли во время Войн Духов, они победили и ушли, чтобы больше не возвращаться. Быть может, именно Войны Духов искалечили наш народ.

Байрот не сводил глаз с плиты. Теперь он заговорил:

— Демона нужно освободить.

Карса и Дэлум одновременно повернулись к нему, онемев от такого внезапного заявления.

— Не возражайте, пока я не закончу, — продолжил Байрот. — Говорят, форкассал явился на Войны Духов, дабы установить мир между соперниками. Таков один из обрывков сказания. За деяния демона уничтожили. Таков иной обрывок. Икарий также стремился прекратить войну, но прибыл слишком поздно, а победители знали, что не смогут одолеть его, поэтому даже и не пытались. Таков третий. Дэлум Торд, знаки в пещере ведь тоже говорят об Икарии, верно?

— Верно, Байрот Гилд. Икарий дал теблорам Законы, которые позволили нам выжить.

— Но если бы «т’лан имассы» сумели, они и его накрыли бы камнем, — проговорил Байрот и замолчал.

Карса резко развернулся и подошёл к плите. Свечение вокруг неё в некоторых местах судорожно моргало: древнейшие чары на камне постепенно слабели. Старейшины теблоров практиковали колдовство, но очень редко. После пробуждения Ликов в Скале магия приходила лишь как откровение — во сне или трансе. Старинные сказания говорили о жестоких проявлениях открытого чародейства, о зловещих клинках, закалённых в проклятьях, но Карса всегда считал, что это лишь хитроумные выдумки, призванные поярче раскрасить легенду. Он нахмурился.

— В этой магии я ничего не смыслю, — заявил Карса.

Подошли Байрот и Дэлум.

Рука по-прежнему лежала на камне неподвижно.

— Интересно, слышит ли демон наш разговор? — пробормотал Дэлум.

Байрот хмыкнул:

— Даже если слышит, как он нас поймёт? Нижеземцы говорят на другом наречии. У демонов, наверное, тоже свой язык.

— Но он пришёл, чтобы установить мир…

— Не может он нас услышать, — уверенно заявил Карса. — Разве что почувствует присутствие кого-то… или чего-то.

Пожав плечами, Байрот присел рядом с плитой. Вытянул руку, замер на миг, а затем всё же приложил ладонь к камню.

— Ни холодный, ни горячий. Эти чары не против нас.

— Значит, они должны не охранять, но лишь удерживать, — предположил Дэлум.

— Втроём, наверное, сможем его поднять.

Карса внимательно посмотрел на дородного воина:

— Что́ ты хочешь пробудить здесь, Байрот Гилд?

Тот поднял глаза, нахмурился. Затем брови его поднялись, и Байрот улыбнулся:

— Миротворца?

— От мира нет никакого проку.

— Среди теблоров должен воцариться мир, иначе они никогда не объединятся.

Карса вскинул голову, обдумывая слова Байрота.

— Демон этот, может, обезумел, — пробормотал Дэлум. — Сколько же он пролежал под этим камнем?

— Нас трое, — сказал Байрот.

— Но этот демон явился из времён, когда мы были побеждены, и если эти «т’лан имассы» придавили демона камнем, то лишь потому, что не могли убить. Байрот Гилд, мы трое — ничто для такого создания.

— Зато он будет нам благодарен.

— Лихорадка безумия не знает дружбы.

Оба воина посмотрели на Карсу.

— Мы не можем постичь мысли демона, — проговорил тот. — Но одно видим ясно: как он пытается защищаться. Эта рука отбилась от многих диких зверей. В этом я вижу знак решимости и целеустремлённости.

— Терпение бессмертного, — кивнул Байрот. — Я вижу то же, что и ты, Карса Орлонг.

Карса обратился к Дэлуму:

— Дэлум Торд, остались ли у тебя ещё сомнения?

— Остались, предводитель, но я добавлю свою силу к вашей, ибо вижу в твоих глазах, что решение принято. Да будет так.

Без лишних слов трое уридов подошли с разных сторон к каменной плите. Присели, опустили руки и взялись за края.

— На четвёртом выдохе, — скомандовал Карса.

С глухим скрежетом камень поднялся, посыпалась пыль. Воины разом отбросили плиту — та ударилась о скальную стену и раскололась.

Внизу стала видна фигура. Огромный вес камня должен был вывихнуть кости и раздавить мышцы, но этого оказалось недостаточно, чтобы одолеть демона: за тысячи лет он выскреб грубое, неровное углубление длиной в половину своего узкого, неестественно вытянутого тела. Зажатая под телом рука вырыла сначала пространство для себя, затем медленно процарапала борозды для бедра и плеча. Нечто подобное демон сделал и обеими босыми ступнями. Паутина и каменная пыль покрывали фигуру, точно серый саван, и наружу вырвался застойный воздух, наполненный тяжёлым запахом, принадлежавшим как будто насекомому.

Трое воинов стояли и смотрели на распростёртого демона.

Создание ещё не шевельнулось, но они уже видели, насколько оно странное. Вытянутые конечности, лишние суставы, кожа — туго натянутая и бледная, словно лунный свет. Грубым плетением раскинулись по каменному полу длинные иссиня-чёрные волосы. Обнажённая демоническая фигура оказалась женской.

Конечности свело судорогой.

Байрот шагнул ближе и проговорил тихим, успокаивающим голосом:

— Ты свободен, демон. Мы — теблоры, из племени Урид. Если пожелаешь, мы тебе поможем. Скажи, что тебе нужно.

Руки и ноги теперь просто дрожали. Медленно демоница подняла голову. Рука, проведшая вечность во тьме, выскользнула из-под её тела, ощупала плоский каменный пол. Кончики пальцев коснулись прядей волос, и волосы рассыпались в прах. Рука вытянулась так же, как и другая. Мускулы на запястьях, плечах и шее напряглись, и демоница поднялась — неуклюже, рывками. Волосы осыпались прахом, показалась чистая и гладкая белёсая кожа.

Байрот хотел поддержать её, но Карса выбросил вперёд руку и остановил его:

— Нет, Байрот Гилд, она уже довольно познала чужого веса. Не думаю, что она стерпит чужое касание в ближайшее время, а быть может, и никогда больше.

Из-под полуопущенных век Байрот смерил долгим взглядом Карсу, затем вздохнул и сказал:

— Я слышу мудрость в твоих словах. Вновь и вновь ты удивляешь меня — нет-нет, я не хотел тебя оскорбить! Я почти восхищаюсь — уж прими эти мои жёсткие слова.

Карса пожал плечами, вновь перевёл глаза на демоницу:

— Теперь нам остаётся только ждать. Ведомы ли демону жажда? Голод? Поколения сменились с тех пор, как этих губ касалась вода, желудок забыл о своём предназначении, лёгкие не знали полного вдоха с того мига, как опустился камень. Повезло, что сейчас ночь, ибо солнце могло бы огнём обжечь её глаза…

Он замолк, потому что демоница, стоя на четвереньках, подняла голову, и воины впервые увидели её лицо.

Кожа — идеальная, точно полированный мрамор, без единого изъяна, широкий лоб над огромными полуночными глазами, которые казались сухими и плоскими, точно оникс под слоем пыли. Высокие, широкие скулы, большой рот — высохший и покрытый коркой мелких кристаллов.

— В ней не осталось воды, — проговорил Дэлум. — Совсем.

Он попятился, затем направился обратно в лагерь.

Женщина медленно села на корточки, затем попыталась встать.

Даже смотреть на это было трудно, но оба воина сдержались, напряглись, чтобы подхватить демоницу, если та упадёт.

Женщина, похоже, это заметила, и уголок рта чуть-чуть приподнялся.

Это ничтожное движение преобразило её лицо, и Карса вдруг почувствовал, будто кто-то ударил его молотом в грудь. Она насмехается на собственным жалким состоянием. И это — первая её эмоция после освобождения. Стыд — и силы, чтобы посмеяться над ним. Услышь меня, Уругал Плетёный, я заставлю тех, кто придавил её камнем, заплатить за своё деяние, если сами они или их потомки ещё живы. Эти «т’лан имассы» — ныне они обрели во мне врага. Я, Карса Орлонг, в том клянусь.

Дэлум вернулся с мехом воды, шаги его замедлились, когда воин увидел, что демоница стоит на ногах.

Худое, измождённое тело, казалось, состояло из одних лишь острых углов. Груди высокие, широко расставленные, между ними явственно выпирала грудная кость. Рёбер, похоже, было слишком много. Ростом она была с теблорского ребёнка.

Демоница увидела мех с водой в руках у Дэлума, но даже не потянулась к нему. Вместо этого повернулась и посмотрела туда, где пролежала столько времени.

Карса видел, как вздымалась и опускалась её грудь от дыхания, но в остальном женщина была совершенно неподвижна.

Байрот заговорил:

— Ты — форкассал?

Демоница взглянула на него и вновь криво улыбнулась.

— Мы — теблоры, — продолжил Байрот.

На этих словах улыбка стала чуть шире, и Карса почувствовал в ней узнавание, хотя и смешанное с весельем.

— Она тебя понимает, — объявил Карса.

Дэлум приблизился к ней с мехом. Женщина покосилась на него и покачала головой. Воин остановился.

Карса заметил, что запылённость в её глазах ослабла, а губы стали заметно полнее.

— Она оправляется, — заметил предводитель теблоров.

— Ей нужна была только свобода, — проговорил Байрот.

— Точно как высохший на солнце лишайник становится мягким ночью, — добавил Карса. — Её жажду утоляет сам воздух…

Внезапно женщина обернулась к нему, тело её напряглось.

— Если я словом оскорбил тебя…

Не успел Карса вымолвить ещё слово, как демоница бросилась на него. Пять ударов в корпус, один за другим, и воин оказался на спине, а каменный пол жалил его, будто предводитель уридов упал точно в гнездо огненных муравьёв. Воздуха в лёгких не осталось. По телу разлилась невыносимая боль. Карса не мог пошевелиться.

Он услышал боевой клич Дэлума… и как тот прервался придушенным всхлипом, а затем стук, с которым другое тело упало на землю.

Где-то в стороне закричал Байрот:

— Форкассал! Стой! Не трогай его…

Карса сморгнул слёзы с глаз и увидел над собой её лицо. Оно качнулось ближе, глаза мерцали теперь, точно тёмные озёра, губы полные, почти пурпурные в звёздном свете.

Хриплым голосом женщина прошептала ему на языке теблоров:

— Они ведь не оставят тебя, так? Мои прежние враги. Похоже, мало было изломать им все кости. — Вдруг взгляд её слегка смягчился. — Твой народ заслуживает лучшего. — Лицо отодвинулось. — Видно, придётся подождать. Подождать и посмотреть, что вырастет из тебя, воин, прежде чем я решу, даровать ли тебе мой вечный мир.

Голос Байрота прозвучал с расстояния в дюжину шагов:

— Форкассал!

Демоница выпрямилась и развернулась с неимоверной лёгкостью:

— Глубоко же вы пали, раз так исказили название моего народа, не говоря уж о своём собственном. Я — форкрул ассейл, юный воин, а не демон. Меня зовут Тишь, Миротворица, и предупреждаю — желание умиротворить тебя очень сильно во мне, поэтому убери руку от оружия.

— Мы же освободили тебя! — закричал Байрот. — Но ты напала на Карсу и Дэлума!

Демоница рассмеялась:

— А Икарий и проклятые т’лан имассы не порадуются тому, что вы свели на нет их труды. С другой стороны, Икарий, вероятнее всего, не помнит о том, что совершил, а т’лан имассы далеко. Что ж, второго шанса я им не дам. Но я знаю, что такое благодарность, воин, и поэтому скажу вот что: тот, кого ты назвал Карсой, — избран. Если бы я поведала тебе хоть малость из того, что чувствую о его исходном предназначении, ты пожелал бы убить его. Но я скажу тебе, что в том нет смысла, ибо те, кто взялся его использовать, просто изберут другого. Нет. Следи за этим своим другом. Береги его. Наступит время, когда он обретёт силу изменить мирозданье. И когда это время настанет, я буду там. Ибо я несу мир. Когда настанет этот миг, не береги его больше. Отступи — так же, как отступил сегодня.

Вздох Карсы всхлипом вырвался из лёгких. Затем пришла волна тошноты, теблор перевернулся на бок, и его стошнило на усыпанный песком каменный пол. Кашляя и задыхаясь, он всё же расслышал, что форкрул ассейл — женщина по имени Тишь — пошла прочь.

В следующий миг Байрот опустился на колени рядом с Карсой.

— Дэлум тяжело ранен, предводитель, — сказал он. — Жидкость течёт из трещины у него в голове. Карса Орлонг, я сожалею, что мы освободили это… это создание. Дэлум сомневался. Но он…

Карса вновь закашлялся, сплюнул, затем, вопреки волнам боли, которые раскатились по избитой груди, поднялся на ноги.

— Ты не мог знать наперёд, Байрот Гилд, — пробормотал он, вытирая слёзы с глаз.

— Предводитель, я не обнажил меч. Не попытался защитить тебя, как Дэлум Торд…

— И остался из нас единственным в полном здравии, — пробурчал Карса. Пошатываясь, он двинулся туда, где поперёк тропы лежал Дэлум. На такое значительное расстояние его отбросил, похоже, один-единственный удар. На лбу у Дэлума остались четыре глубокие впадины, кожа разорвалась, из трещины в кости сочилась желтоватая густая жидкость. Ударила кончиками пальцев. Глаза Дэлума были широко распахнуты, но взгляд оставался непонимающим. Лицо его во многих местах обмякло, словно не осталось внутри мысли или чувства, чтобы придать ему какое-либо выражение.

Подошёл Байрот:

— Видишь, жидкость чистая. Это кровь мыслей. Дэлум Торд не оправится полностью от такой раны.

— Да, — пробормотал Карса, — не оправится. Никто не исцеляется, если теряет кровь мыслей.

— Это моя вина.

— Нет. Дэлум совершил ошибку, Байрот Гилд. Мёртв ли я? Форкассал решила меня не убивать. Дэлум должен был поступить так же, как ты, — отступить.

Барот поморщился:

— Она говорила с тобой, Карса Орлонг. Я слышал её шёпот. Что она сказала?

— Немного я понял, кроме того, что мир, который она несёт, — это смерть.

— Наши легенды со временем исказили смысл.

— Верно, Байрот Гилд. Давай перевяжем раны Дэлума. Кровь мыслей скопится в повязке, высохнет и закупорит дыры. Быть может, тогда не так много вытечет, и Дэлум хотя бы частично вернётся к нам.

Оба воина зашагали обратно к лагерю. Там они обнаружили, что собаки сбились вместе и дрожат. Поляну пересекали следы Тиши. Они вели на юг.

Свежий, холодный ветер завывал у самого края нагорья. Карса Орлонг сидел, прислонившись спиной к скальной стене, и смотрел, как Дэлум Торд ползает на четвереньках среди собак, прижимает их к себе, гладит и обнюхивает. Дэлум издавал тихие, нежные звуки, не пострадавшую половину его лица не покидала улыбка.

Это были охотничьи псы. Они терпели нежности с недовольными мордами, иногда срывались: глухо рычали и предупредительно щёлкали клыками, но Дэлум Торд не обращал на угрозы никакого внимания.

Лёжа у ног Карсы, Клык лениво наблюдал, как Дэлум возится с остальной стаей.

Целый день ушёл у Дэлума Торда на то, чтобы вернуться, и бо́льшая часть души воина потерялась в пути. Ещё день Карса и Байрот ждали, надеясь, что придёт ещё что-то, та крупица духа, которая вернёт осмысленность взгляду, позволит Дэлуму Торду вновь узнать своих спутников. Но ничего не изменилось. Теблоров он больше не видел. Только собак.

Поутру Байрот ушёл на охоту, день тянулся, и Карса почувствовал, что Байрот Гилд решил покинуть лагерь по другой причине. Освободив демоницу, они лишились Дэлума, и именно слова Байрота принесли столь горький плод. Карса подобных переживаний не понимал, не видел смысла карать и наказывать себя самого. Ошибку совершил Дэлум, когда обнажил меч против демоницы. Боль в рёбрах по-прежнему напоминала Карсе о боевом искусстве форкассал — она атаковала с неимоверной скоростью, быстрей, чем любое существо, каких только знал Карса, молниеносней, чем всякий противник, с которым ему приходилось прежде сталкиваться. Трое теблоров были для неё точно дети. Дэлум должен был сразу это понять и отступить, как Байрот.

Однако воин проявил глупость, и вот — ползает среди собак. Лики в Скале не питали милости к глупым воинам, так с чего бы жалеть его Карсе Орлонгу? Байрот Гилд не отказывал себе в удовольствии пожалеть себя, превратив сожаление и раскаяние в сладчайший нектар, и бродил теперь по лесу, точно пьяница в запое.

Терпение у Карсы было на исходе. Нужно продолжать путь. Если что-то и вернёт Дэлума Торда, то битва, яростное биение крови ожогом разбудит душу.

Шаги на тропе. Клык повернул голову, но лишь на миг.

Показался Байрот Гилд, на плече его лежала туша дикой козы. Воин остановился, оглядел Дэлума Торда, затем уронил добычу на землю — послышался тихий хруст и стук копыт. Теблор вытащил охотничий нож и опустился на колени рядом с тушей.

— Мы потеряли ещё один день, — проговорил Карса.

— Дичи здесь немного, — отозвался Байрот, взрезав брюхо козы.

Собаки выстроились полукругом и замерли в ожидании. Дэлум пополз за ними, занял место среди псов. Байрот рассёк соединительную ткань и принялся бросать зверям окровавленные органы. Никто не шевельнулся.

Карса легонько похлопал Клыка по боку. Вожак поднялся и двинулся вперёд, следом ковыляла его трёхногая самка. Клык по очереди обнюхал все подношения и схватил печень, а самка ухватила зубами сердце. Оба понесли свои трофеи в сторону. Оставшиеся псы бросились на остальные куски, переругиваясь и щёлкая клыками. Дэлум тоже прыгнул вперёд, вырвал лёгкое из пасти одной из собак, оскалил зубы в угрожающем рыке. Затем отполз в сторону и сгорбился над своей долей.

Карса видел, как Клык поднялся, потрусил к Дэлуму Торду, видел, как теблор заскулил, выронил лёгкое и припал к земле, а Клык полизал некоторое время кровь на мясе, а затем вернулся к собственной трапезе.

Хмыкнув, Карса сказал:

— В стае Клыка прибавление. — Ответа не последовало, и предводитель перевёл взгляд на Байрота. Тот смотрел на Дэлума с нескрываемым ужасом. — Видишь, Байрот Гилд? Он улыбается. Дэлум Торд обрёл счастье, и это значит, что больше он не вернётся — ибо незачем.

Байрот посмотрел на собственные окровавленные руки, на тусклый багровый блеск охотничьего ножа в лучах умиравшего солнца.

— Ведомо ли тебе горе, предводитель? — шёпотом спросил он.

— Нет. Он не умер.

— Лучше бы умер! — взорвался Байрот.

— Так убей его.

В глазах Байрота вспыхнула жгучая ненависть.

— Карса Орлонг, что́ она тебе сказала?

Карса нахмурился — этого вопроса он не ожидал, затем пожал плечами:

— Прокляла меня за невежество. Эти слова меня не ранили, ибо мне не было дела до того, что демоница сказала.

Глаза Байрота сузились.

— Ты хочешь обратить в шутку всё, что произошло? Предводитель, меня ты больше не ведёшь. Я не стану защищать тебя с фланга в этой твоей проклятой войне. Мы потеряли слишком много…

— Есть в тебе слабость, Байрот Гилд. Я это знал с самого начала. Всегда знал. Ты ничем не отличаешься от того, во что превратился Дэлум, — и эта истина тебя терзает. Неужто ты думал, что мы все вернёмся из этого похода без шрамов? Неужели верил, что мы заговорены от врагов?

— Это ты так думаешь!..

Карса хрипло рассмеялся:

— Ты глупец, Байрот Гилд. Как пробрались мы так далеко? Преодолели земли ратидов и сунидов? Как победили в прежних схватках? Победы наши — не щедрый дар Семерых. Победы мы вырвали своим боевым искусством и моим предводительством. Но ты видел во мне лишь браваду, какую легко найти в юноше, который недавно вступил на путь воина. Ты обманывал себя и в том находил утешение. Ты не превосходишь меня, Байрот Гилд, — ни в чём.

Могучий теблор пронзил его взглядом широко распахнутых глаз, окровавленные руки дрожали.

— И ещё, — прорычал Карса, — если выживешь — в этом походе, выживешь со мной, — я бы тебе советовал заново научиться идти за предводителем. Сама твоя жизнь — в руках твоего предводителя. Иди за мной к победе, Байрот Гилд, или падай замертво на обочине. Но как бы ты ни поступил, я поведаю всё правдивыми словами. Итак, что ты выберешь?

Сильные чувства пожаром прокатились по широкому, побледневшему лицу Байрота. Он полдюжины раз вздохнул — с видимым трудом.

— Я — вожак этой стаи, — тихо проговорил Карса, — и никто другой. Ты бросаешь мне вызов?

Байрот медленно сел на пятки, поудобней перехватил нож, глаза воина теперь оказались на одном уровне с Карсой.

— Мы давно стали любовниками — я и Дэйлисс. Ты ничего не знал, хоть мы и смеялись над тем, как ты неуклюже пытаешься ухаживать за ней. Каждый день ты самодовольно влезал между нами, произносил напыщенные слова, всегда задирал меня, пытался унизить в её глазах. Но в душе мы смеялись, я и Дэйлисс, а ночи проводили в объятьях друг друга. Карса Орлонг, может статься, лишь ты один вернёшься в нашу деревню — да что там, я уверен, что ты позаботишься об этом, так что жизнь моя всё равно что кончена, но меня это не пугает. И когда ты вернёшься в деревню, предводитель, ты сделаешь Дэйлисс своей женой. Но до конца дней останется с тобой одна истина: с Дэйлисс не я следовал, но ты шёл за мной. И ты никак не можешь это изменить.

Карса медленно осклабился:

— Дэйлисс? Своей женой? Вряд ли. Нет, скорей уж я опозорю её перед племенем. Она ведь возлегла с мужчиной, который не был ей мужем. Её остригут, а затем я заберу её — как рабыню…

В полумраке блеснул нож — Байрот бросился на Карсу. Поскольку за спиной у него была каменная стена, Карса смог лишь перекатиться вбок, но не успел встать на ноги, прежде чем Байрот настиг его. Одной рукой воин ухватил предводителя за шею и потянул назад так, что спина выгнулась мостом, кончик клинка скользнул вверх по груди, остриё устремилось к горлу.

Затем на обоих навалились собаки — оглушительной, неудержимой волной. Рычание, щёлканье зубов, клыки прошили выделанную кожу.

Байрот вскрикнул, отскочил, выпустив Карсу.

Перекатившись на спину, Карса увидел, как другой воин пошатнулся, на обеих руках у него повисли псы, Клык впился в бедро: со всех сторон собаки прыгали на него, пытались вонзить зубы в тело. Байрот пошатнулся, затем рухнул на землю.

— Прочь! — заревел Карса.

Собаки подчинились, разжали челюсти и отступили, не переставая рычать. Поднимаясь на ноги, Карса увидел рядом с ними Дэлума — лицо теблора исказила диковатая улыбка, глаза блестели, руки болтались у самой земли, судорожно хватали воздух. Затем Карса перевёл взгляд дальше — и окаменел. Он зашипел, и собаки разом затихли.

Байрот встал на четвереньки, поднял голову.

Карса взмахнул рукой, затем указал пальцем.

На тропе впереди вспыхивали отсветы факелов. Сейчас — на расстоянии сотни или даже больше шагов, но блики неуклонно приближались. Каменный тупик поглощал звуки, так что шума борьбы враги, скорее всего, не услышали.

Не обращая больше внимания на Байрота, Карса обнажил меч и двинулся к свету. Если это суниды, то они проявили преступную неосторожность, за которую предводитель уридов заставит их дорого заплатить. Но вероятней, это нижеземцы. Перепрыгивая из одной тени в другую, он насчитал не меньше полудюжины факелов — значит, отряд немалый. Карса уже слышал голоса, различал мерзкое наречие нижеземцев.

Рядом возник Байрот. Он обнажил меч, кровь капала из ран на руках, бежала вниз по бедру. Карса нахмурился, взмахом руки отослал назад.

Байрот поморщился, но отступил.

Нижеземцы добрались до тупика, в котором прежде была демоница. Отсветы факелов заплясали на высоких скальных стенах. Голоса зазвучали громче, в них звучала неприкрытая тревога.

Карса бесшумно скользил вперёд, пока не очутился у самого края светового круга. Он увидел девятерых нижеземцев, которые столпились возле опустевшей ямы в центре тупика. Двое были облачены в крепкие доспехи и носили шлемы, в руках — тяжёлые арбалеты, на поясах — длинные мечи. Оба стояли у входа в тупик и не сводили глаз с тропы. Сбоку стояли четверо мужчин в одеяниях земляных тонов. Туго заплетённые косицы они завязали узлом на груди. Все были безоружны.

Оставшиеся трое были похожи на разведчиков — затянуты в тугие кожаные доспехи, вооружены короткими луками и охотничьими ножами. Над бровями раскинулся узор клановых татуировок. Похоже, главным был лишь один, поскольку говорил жёстко, словно отдавал приказы. Двое других разведчиков присели на корточки у ямы, разглядывая каменный пол.

Оба охранника стояли в кругу света факелов и поэтому практически ничего не видели в темноте. Казалось, никаких неожиданностей оба не ждали.

Карса поудобней перехватил рукоять меча, впился глазами в ближайшего охранника.

И бросился в атаку.

Голова слетела с плеч, следом брызнул фонтан крови. Инерция протащила Карсу туда, где прежде стоял второй воин, однако нижеземца там уже не было. Изрыгая проклятья, теблор развернулся и рванулся к трём разведчикам.

Но те бросились врассыпную, их клинки из чёрного железа с шипением вырвались из ножен.

Карса расхохотался. В узком тупике почти не было мест, куда он не смог бы дотянуться мечом, а единственный выход оказался за спиной у теблора.

Один из разведчиков что-то выкрикнул, затем метнулся вперёд.

Деревянный клинок Карсы ударил сверху вниз, рассёк сухожилие и кость. Нижеземец закричал. Карса перешагнул упавшую фигуру и выдернул меч из раны.

Оставшиеся разведчики разошлись и теперь атаковали с двух сторон. Не обращая внимания на одного, — и чувствуя, как широкое лезвие ножа, пронзив кожаный доспех, скользнуло по рёбрам, — Карса отбил удар другого и, продолжая хохотать, проломил мечом череп нижеземцу. Обратным движением клинок ударил последнего разведчика — тот взлетел в воздух и тяжело ударился о скальную стену.

Четверо мужчин в балахонах ждали Карсу безо всякого видимого страха, голоса их слились в глухом речитативе.

Воздух перед ними расцветился странными искрами, а затем вспыхнул ослепительным пламенем, которое рванулось вперёд и окутало Карсу.

Огонь ярился, словно тысячи когтистых лап впились в тело — рвали, драли, ранили грудь, лицо и глаза.

Сгорбившись, Карса прошёл сквозь стену пламени.

Пелена огня разорвалась, багровые языки взлетели в ночное небо и потухли. Не обращая внимания на боль, Карса с тихим рычанием двинулся к четырём нижеземцам.

На их лицах — лишь миг тому назад спокойных, уверенных и безмятежных — вдруг отразилось недоверие, которое сменилось ужасом, как только Карса нанёс первый удар мечом.

Они умерли так же легко, как и остальные, и в следующее мгновение теблор уже стоял среди конвульсивно содрогавшихся тел, а кровь тускло поблёскивала на его клинке. Тут и там на каменном полу валялись факелы, дымное пламя продолжало плясать на скальных стенах.

У входа возник Байрот Гилд:

— Второй охранник убежал по тропе, предводитель, — сказал он. — Псы отправились в погоню.

Карса хмыкнул.

— Карса Орлонг, ты сразил первый отряд детей. Эти трофеи — твои.

Карса нагнулся и сгрёб одной рукой балахон на груди одного из трупов у своих ног. Выпрямился, поднял тело в воздух и принялся разглядывать крошечные руки и ноги, маленькую голову и странные косицы. Лицо нижеземца было покрыто морщинами, будто у старейшины, прожившего много веков, однако по размеру оно подошло бы новорожденному теблору.

— Они скулили, как младенцы, — проговорил Байрот Гилд. — Видно, сказания не лгали. Эти нижеземцы и вправду похожи на детей.

— Не слишком, — заметил Карса, продолжая разглядывать безвольное в смерти старое лицо.

— Они умерли легко.

— О да, — Карса отбросил тело в сторону и добавил: — Баройт Гилд, это — наши враги. Ты последуешь за своим предводителем?

— На эту войну — да, — ответил Байрот. — Карса Орлонг, мы больше не будем говорить о нашей… деревне. Дело меж нами отложим до возвращения.

— Согласен.

Двое псов из своры не вернулись, а Клык и остальные бежали понуро, победного торжества в их поступи не было. Как ни удивительно, одинокому охраннику удалось сбежать. Дэлум Торд, который по-прежнему держал самку Клыка на руках — всю ночь напролёт, — заскулил, когда свора вернулась в лагерь на рассвете.

Байрот перегрузил все припасы на боевого коня Дэлума, поскольку очевидно было, что тот утратил навык верховой езды. И побежит вместе с псами.

Когда оба готовились к отъезду, Байрот сказал:

— Может, охранник пришёл с Серебряного озера. И принесёт им вести о нашем приближении.

— Мы его найдём, — прорычал Карса, сидя на корточках и нанизывая на кожаный шнурок последние трофеи. — От псов он мог уйти, лишь забравшись выше в горы, так что быстрого пути ему не выпадет. Будем высматривать его след. Если бежал всю ночь, значит, устал. Если нет, значит, рядом.

Поднявшись, Карса поднял перед собой ожерелье из отрезанных ушей и языков, ещё некоторое время рассматривал маленькие, сморщенные кусочки плоти, а затем надел связку с трофеями на шею.

Одним махом он взлетел на спину Погрому, подобрал повод.

Стая Клыка выдвинулась вперёд, чтобы разведать тропу, — Дэлум с трёхногой самкой на руках побежал с псами.

Воины поскакали следом.

Незадолго до полудня они нашли следы последнего нижеземца: в тридцати шагах от трупов двух пропавших псов — в каждом теле по арбалетной стреле — россыпь железных доспехов, ремешков и застёжек. Охранник сбросил лишний вес.

— Видно, этот ребёнок умный, — заметил Байрот Гилд. — Услышит нас прежде, чем мы его увидим, и устроит засаду. — Из-под полуопущенных век воин взглянул на Дэлума. — Потеряем ещё нескольких псов.

В ответ на слова Байрота Карса покачал головой:

— Никакой засады он не устроит, ибо знает, что это для него верная смерть. Если нагоним, попытается спрятаться. У него одна надежда — скрыться, забраться ещё выше, а потом мы его обгоним, и ребёнок никак не доберётся до Серебряного озера прежде нас.

— Мы не будем его выслеживать? — удивлённо переспросил Байрот.

— Нет. Поскачем к Костяному перевалу.

— Тогда он пойдёт по нашему следу. Предводитель, враг за спиной…

— Ребёнок. Такая стрела может убить пса, но для теблора она точно иголка. Наша броня примет на себя множество таких колючек…

— У него верный глаз, Карса Орлонг, раз он сумел убить двух псов в темноте. Ребёнок будет целиться туда, где не защитит доспех.

Карса пожал плечами:

— Значит, нужно за перевалом ехать побыстрее.

Воины продолжили путь. Тропа поднималась вверх и расширялась, северный отрог нагорья уверенно набирал высоту. Скакали быстрой рысью, оставляли позади лигу за лигой, к вечеру въехали в клубы влажного тумана и услышали над головой глубокий ровный рёв.

Внезапно впереди открылся обрыв.

Натянув поводья среди собак, Карса спешился.

Обрыв был крутой. Чуть левее река прорезала в нагорье расселину глубиной в тысячу шагов и вырывалась на уступ, с которого низвергалась ещё на тысячу шагов в укутанную мглой долину. По обе стороны от расселины около дюжины тонких, как нитка, водопадиков сочились из щелей в камне. Вскоре Карса понял, что всё выглядит не так. Воины выбрались на самую высокую часть нагорья. Не должно тут быть реки, пробивающей путь в низины. Хуже того, боковые водопады выливались из неровных трещин на разной высоте, будто горы по обе стороны от реки были внутри наполнены водой.

— Карса Орлонг, — Байроту приходилось кричать, чтобы перекрыть доносившийся снизу рёв, — видно, кто-то — может, какой-то древний бог, — разбил гору надвое. Эту расселину не вода проточила. Её будто вырубил громадный топор. И из раны этой… сочится кровь.

Ничего не ответив Байроту, Карса повернулся. Как раз справа от него начиналась извилистая каменистая тропа, на которой влажно поблёскивали голыши и сланец.

— Спускаться здесь? — Байрот обошёл Карсу, а затем бросил на предводителя недоверчивый взгляд. — Не выйдет! Тропа у нас под ногами рассыплется! Под копытами коней! Покатимся вниз, точно камни по склону!

Карса присел и выковырял из земли булыжник. Швырнул его на тропу. Там, где камень коснулся голышей, они дрогнули, двинулись, сошли осыпью следом за булыжником, который уже скрылся во мгле.

А под ними открылись грубые, широкие ступени.

Целиком сложенные из костей.

— Всё точно так, как рассказывал Пальк, — пробормотал Карса, прежде чем обернуться к Байроту. — Идём, нас ждёт спуск.

Байрот прикрыл глаза:

— Верно, Карса Орлонг. И под ногами у нас будет лежать некая истина.

Карса нахмурился:

— Это лишь дорога для нас вниз, с гор. Ничего больше, Байрот Гилд.

Воин пожал плечами:

— Как скажешь, предводитель.

Во главе с Карсой они начали спуск.

Судя по размерам, кости могли бы принадлежать нижеземцам, однако казались более тяжёлыми и толстыми, к тому же окаменевшими. Тут и там виднелись оленьи рога, кабаньи клыки, покрытые искусной резьбой костяные шлемы из черепов огромных зверей. Здесь погибла целая армия, и костями павших выложили эти мрачные ступени. Туман от водопада мгновенно покрыл их тонкой плёнкой воды, но сама лестница была крепкой, широкой, с небольшим обратным уклоном, который помогал не поскользнуться. Теблорам приходилось замедлять шаг только из-за осторожности боевых коней.

Осыпь, устроенная Карсой, похоже, очистила дорогу до самого уступа, с которого река обрушивалась в долину внизу. Двигаясь вдоль неровной скальной стены, возвышавшейся справа, под нарастающий грохот водопада слева, воины спустились на тысячу шагов вниз, и с каждым теблоров окутывал всё более густой сумрак.

Уступ по эту сторону водопада окутывал бледный, призрачный свет, рассечённый полосами более тёмного тумана. Здесь из костей сложили довольно ровный пол, ограниченный справа скальной стеной. Уступ, похоже, тянулся дальше по ту сторону ревущей реки — могучей, страшной, всего в двадцати шагах слева.

Коням нужен был роздых. Карса проследил, как Байрот подошёл к реке, затем оглянулся назад, на Дэлума, который прижался к псам из стаи Клыка — мокрый, дрожащий. Слабое свечение, исходившее от костей, несло в себе дыхание неестественного холода. Вид со всех сторон казался бесцветным, до странности мертвенным. Даже безмерная сила реки казалась безжизненной.

Подошёл Байрот:

— Предводитель, кости лежат и дальше, на дне реки и по ту сторону. Глубоко, почти на мой рост, насколько можно разглядеть. Десятки тысяч умерли, чтобы сотворить этот… Весь этот уступ…

— Байрот Гилд, мы уже довольно отдохнули. Сверху сыплются камни — либо охранник спускается, либо скоро случится новая осыпь, которая укроет открытый нами путь. Обвалы здесь, видно, происходят часто, ибо нижеземцы поднялись по этой тропе наверх не более чем несколько дней тому. Однако к нашему приходу ступени были уже скрыты.

По лицу Байрота пробежало тревожное выражение, он опасливо покосился на мелкие камешки, которые катились по ступеням сверху. Их было уже заметно больше, чем всего миг тому.

Воины вновь взяли коней под уздцы и приблизились к краю уступа. Тропа была слишком крутой, чтобы удержать осыпь, лестница вилась, уходила вниз так далеко, как только видел глаз. Кони попятились.

— Карса Орлонг, на этой тропе мы будем очень уязвимы.

— Так же, как и на протяжении всего спуска, Байрот Гилд. Нижеземец уже упустил свою лучшую возможность. Поэтому я думаю, мы его изрядно обогнали, а камни предвещают новую осыпь и ничего больше.

Карса потянул Погрома к первой ступени.

Спустившись ещё на тридцать шагов, они услышали далёкий рокот сверху, звук был ниже, глубже, чем рёв реки. Над головами теблоров просвистел град мелких камешков, свалившихся с уступа. Вскоре за ними последовал мутноватый дождь.

Воины продолжали спуск, пока тяжёлая усталость не разлилась по рукам и ногам. Туман, казалось, немного рассеялся, но, может, это просто глаза привыкли к сумраку. Колёса — солнечное и звёздное — вращались над ними невидимые и не видящие. О течении времени говорили лишь усталость и голод. Но теблоры не собирались останавливаться до самого конца. Карса сбился, считая повороты тропы. Ему казалось, до дна лишь тысяча шагов, на деле выходило куда больше. Рядом шипел водопад, превратившийся уже в один лишь туман — холодный, пробиравший до костей, скрывавший от глаз небо над головами и долину внизу. Весь мир будто сжался до рядов костей под мокасинами и грубой скальной стены.

Воины выбрались на ровное пространство, и кости вдруг пропали, скрылись под липкой, мокрой грязью и спутанными копнами ярко-зелёной травы. Повсюду виднелся поросший мхами бурелом. Всё остальное скрывал туман.

Кони тряхнули головами, когда их вывели наконец на ровную землю. Дэлум и собаки сбились в одну живую кучу мокрой шерсти и кожи. Байрот подошёл ближе к Карсе:

— Предводитель, я в смятении.

Карса нахмурился. Ноги его дрожали от усталости, и теблор никак не мог совладать с собственными мышцами.

— Отчего, Байрот Гилд? Мы пришли. Мы преодолели Костяной перевал.

— Верно, — Байрот кашлянул, затем добавил: — И вскоре нам предстоит вернуться сюда — для подъёма.

Карса медленно кивнул:

— Я подумал об этом, Байрот Гилд. Нижеземье окружает это плато. Есть и другие перевалы — к югу от земель уридов: должны быть, иначе нижеземцы никогда бы не появились среди нас. На обратном пути мы поедем по краю нагорья на запад и отыщем эти скрытые перевалы.

— По территории нижеземцев! Но нас лишь двое, Карса Орлонг! Набег на ферму у Серебряного озера — одно дело, но идти войной против целого племени — безумие! Всю дорогу нас будут преследовать, гнать, как дичь, — это невозможно!

— Преследовать и гнать? — Карса расхохотался. — Что в том нового? Идём, Байрот Гилд, нужно найти место посуше, вдалеке от реки. Вон там, слева, я вижу верхушки деревьев. Разведём костёр, вспомним, что такое тепло и сытость.

Склон — пологий, укрытый камнями, практически скрытыми под мхами, лишайником и жирной, тёмной землёй, — привёл их к древним секвойям и кедрам. В небе над головой прорезалось голубое окно, тут и там золотились столпы солнечного света. В лесу туман развеялся, осталась лишь глухая влажность да запах гниющей древесины. Воины отошли ещё на пятьдесят шагов, пока не отыскали освещённый солнцем участок, где когда-то упал старый кедр. В сверкающем воздухе порхали бабочки, и со всех сторон доносилось лёгкое потрескивание сосновых точильщиков. Могучие корни кедра вырвали за собой землю, так что открылась скальная порода. Камень уже нагрелся на солнце.

Карса начал отвязывать припасы, а Байрот принялся ломать на дрова ветви мёртвого кедра. Дэлум отыскал освещённую солнцем мшистую площадку, свернулся и уснул. Карса подумал, что неплохо бы снять с него мокрую одежду, но увидев, как вокруг Дэлума укладывается остальная свора, просто пожал плечами и продолжил разгружать коней.

Вскоре, развесив одежду на ветках рядом с костром, два голых воина уселись на тёплый камень и почувствовали, как застарелый холод уходит наконец из костей и мускулов.

— На дальнем конце этой долины, — проговорил Карса, — река расширяется и образует лиман перед самым озером. Эта сторона становится южным берегом реки. У самого устья будет скала, которая закроет нам обзор справа. Сразу за ней, на юго-западном берегу озера, стоит нижеземная ферма. Мы уже почти на месте, Байрот Гилд.

По другую сторону очага могучий воин повёл плечами:

— Скажи, что мы нападём при свете дня, предводитель. Я обрёл глубокую ненависть к темноте. Костяной перевал ранил мне сердце.

— Нападём днём, Байрот Гилд, — ответил Карса, решив сделать вид, будто не услышал последнего признания Байрота, ибо слова спутника отозвались в его собственной душе так, что во рту появился кислый привкус. — Дети будут работать в полях, а значит, не успеют вовремя добежать до главного дома и укрыться внутри. Нижеземцы увидят, как мы скачем на них, и познают ужас и отчаяние.

— Это меня радует, предводитель.

Вся долина обильно поросла секвойями и кедрами, нигде — ни следа вырубки. Под густым покровом хвои дичи было немного, а дни проходили в тягучем сумраке, который рассеивался лишь в прорехах, оставленных упавшими деревьями. Запасы у теблоров быстро таяли; кони тощали, поскольку питались лишь жимолостью, мхом да горькими лозами; псы начали грызть подгнившую древесину, глотать ягоды и жучков.

К середине четвёртого дня долина сузилась, прижимая теблоров всё ближе и ближе к реке. Воины упорно продолжали двигаться по лесу, на расстоянии от узкой тропы, которая бежала вдоль реки. Таким образом, незамеченными, они приближались наконец к Серебряному озеру.

На закате, когда в небе начало пробуждаться звёздное колесо, уриды выехали к устью реки. На тропе, у заваленного валунами берега, нашлись свежие следы, ведущие на северо-запад, но никто ещё не возвращался этой дорогой. Над быстрым потоком в воздухе чувствовался холод. Там, где русло расширялось у самого озера, из песка и гальки образовался островок, заваленный плавником. Северный и восточный берега озера казались размытыми в дымке тумана над волнами. К этим, дальним берегам вплотную подступали горы, будто опустились на колени у подёрнутых рябью вод.

Карса и Байрот спешились и начали обустраивать лагерь, понимая, впрочем, что костёр этой ночью разводить нельзя.

— Те следы, — сказал через некоторое время Байрот, — оставили нижеземцы, которых ты убил. Хотел бы я знать, что́ они собирались делать в узилище демоницы.

Карса равнодушно пожал плечами:

— Может, собирались её освободить.

— Не думаю, Карса Орлонг. Чары, которыми они пытались поразить тебя, несли на себе печать бога. Думаю, они явились для поклонения, или, например, душу демоницы можно вызвать из тела, подобно тому, как приходят духи Ликов в Скале. Возможно, нижеземцы ходили туда к оракулу или даже полагали, что там живёт их бог.

Карса внимательно посмотрел на своего спутника, затем сказал:

— Барот Гилд, в словах твоих — яд. Та демоница — не богиня. Она была пленницей камня. Лики в Скале — истинные боги. Нечего даже сравнивать.

Кустистые брови Барота взлетели вверх.

— Карса Орлонг, я и не сравниваю. Нижеземцы — создания глупые, а теблоры — нет. Нижеземцы — дети и потому склонны к самообману. Отчего бы им не поклоняться демонице? Скажи, ты сам почуял живое присутствие в чарах, которыми они ударили тебя?

Карса задумался:

— Да… было что-то. Будто царапалось, шипело, плевалось. Я его отбросил, и оно сбежало. Так что это была не сила самой демоницы.

— Верно, она ведь уже ушла. Может, они поклонялись камню, которым её придавили — на нём тоже были чары.

— Но не живые чары, Байрот Гилд. Не понимаю, к чему ты клонишь, и я уже устал от бессмысленных слов.

— Я думаю, — настаивал Байрот, — что кости на Перевале принадлежат народу, который пленил демоницу. И это меня тревожит, Карса Орлонг, ибо кости эти очень похожи на нижеземские — потолще, конечно, но всё равно детские. Может статься, что нижеземцы в родстве с этим древним народом.

— Что с того? — Карса поднялся. — Не желаю больше слушать. Сейчас нам следует отдохнуть и приготовить оружие. Завтра будем убивать детей.

Предводитель направился к коням под деревьями. Рядом, среди собак, сидел Дэлум, по-прежнему с трёхногой самкой на руках. Одной рукой теблор бездумно поглаживал её по голове. Карса ещё некоторое время пристально смотрел на Дэлума, затем отвернулся и принялся готовить себе спальное место.

Звёздное колесо медленно проворачивалось на небе, единственным звуком вокруг оставался несмолкаемый плеск реки. Среди ночи ветер переменился, принёс запах дыма и скота, и один раз послышалось, будто вдали лает собака. Карса без сна лежал на мягком мху и молился Уругалу, чтобы только ветер вновь не переменился на рассвете. На нижеземских фермах всегда были собаки — их держали для тех же целей, для которых теблоры разводили своих псов. Острый слух и тонкий нюх позволят вовремя узнать о приближении чужаков. Правда, эти собаки, наверное, нижеземской породы — куда меньше теблорских. Клык со своей стаей быстро с ними разберётся. И атака будет внезапной… если только ветер не переменится.

Предводитель услышал, как Байрот поднялся и подошёл к тому месту, где спала свора.

Карса покосился туда и увидел, что Байрот присел рядом с Дэлумом. Псы вопросительно подняли головы и теперь смотрели, как Байрот гладит лицо Дэлума.

Карса не сразу понял, чему стал свидетелем. Байрот наносил на лицо Дэлуму боевую раскраску — чёрно-бело-серую, в цветах племени уридов. Так украшали себя лишь те воины, что осознанно ехали искать смерти в бою: знак того, что мечи их уже не вернутся в ножны. Но по традиции, обряд этот проводили стареющие воины, решив отправиться в последний набег, чтобы не умирать спиной на соломе. Карса встал.

Если Байрот и услышал шаги предводителя, то не подал виду. По широкому, грубому лицу воина текли слёзы, а Дэлум лежал совершенно неподвижно и смотрел в небо, не мигая, широко распахнутыми глазами.

— Он не понимает, — проворчал Карса, — но понимаю я. Байрот Гилд, ты бесчестишь всех воинов-уридов, которые носили прежде эту раскраску.

— Разве? Карса Орлонг, когда воин состарился, когда выезжает на последнюю битву — нет ничего славного в этом, ничего славного в боевой раскраске. Ты слеп, если думаешь иначе. Краска ничего не скрывает — отчаяние горит в его глазах. Ибо он пришёл к концу жизни и обнаружил, что жизнь эта была бессмысленна. Именно это понимание гонит их прочь из деревни, гонит на поиски быстрой смерти. — Байрот закончил наносить чёрную краску и перешёл к белой, размазал её тремя пальцами по широкому лбу Дэлума. — Взгляни в глаза нашего друга, Карса Орлонг. Всмотрись.

— Ничего не вижу, — пробормотал Карса, которого глубоко потрясли слова Байрота.

— Как и Дэлум, предводитель. Он вглядывается в… ничто. Но, в отличие от тебя, он не отворачивается. Смотрит со всем вниманием. Видит и ужасается.

— Ты бредишь, Байрот Гилд.

— Нет. Мы с тобой — теблоры. Мы — воины. Мы не можем дать Дэлуму утешение, и потому он пришёл за ним к этой собаке, самке с горечью в глазах. Ибо теперь он ищет утешения. И только его. Почему я дарую ему боевую раскраску? Он умрёт сегодня, Карса Орлонг, и, быть может, такого утешения хватит Дэлуму Торду. Молю Уругала, чтобы хватило.

Карса поднял глаза к небу:

— Поворот колеса почти завершился. Пора готовиться.

— Я почти закончил, предводитель.

Кони задрожали, когда Карса начал втирать кровь-масло в лезвие своего деревянного меча. Псы вскочили на ноги, принялись беспокойно расхаживать туда-сюда. Байрот закончил красить лицо Дэлуму и взялся за свой клинок. Трёхногая самка попыталась спрыгнуть с рук Дэлума, но тот лишь крепче прижал её к груди. Только тихий рык Клыка заставил его заскулить и выпустить собаку.

Карса закрепил на груди, шее и ногах Погрома броню из варёной кожи. Закончив, воин обернулся и увидел, что Байрот уже сидит верхом на своём скакуне. Боевой конь Дэлума тоже был облачён в полный доспех, но стоял без повода. Все животные мелко дрожали.

— Предводитель, описания твоего деда до сих пор не подводили нас. Расскажи мне о расположении фермы.

— Бревенчатая изба размером в два уридских дома, второй этаж под крутой крышей. Тяжёлые ставни с бойницами, в передней и задней части — толстые двери, которые легко закрыть на засов. Три других строения: к дому пристроен хлев для скота; чуть дальше кузня, потом — землянка, в которой, видимо, жили, прежде чем построили избу. У берега озера — причал со сваями. И загон для маленьких нижеземных лошадей.

Байрот нахмурился:

— Предводитель, сколько поколений нижеземцев сменилось со времён набега Палька?

Карса запрыгнул на спину Погрому. В ответ на вопрос Байрота лишь пожал плечами:

— Много. Ты готов, Байрот Гилд?

— Веди меня, предводитель.

Карса направил Погрома к тропе у реки. По левую руку показалось устье. Справа высилась, накренившись к берегу озера, большая скала, на вершине которой росли деревья. Между ней и водами озера раскинулся широкий пляж, усыпанный округлой галькой.

Ветер не переменился. В воздухе чувствовался запах дыма и навоза. Нижеземные собаки молчали.

Карса обнажил меч, поднёс блестящий клинок к ноздрям Погрома. Боевой конь вскинул голову. Перешёл с рыси в карьер, вылетел на каменистый берег, так что озеро осталось слева, а справа пронеслась скала. Позади урид слышал топот копыт скакуна Байрота, а за ним — собак, Дэлума и его коня, который сбавил ход, чтобы бежать вровень с прежним хозяином.

Нужно только объехать скалу, повернуть направо и тогда — обрушиться на ничего не подозревающих детей с фермы.

Из карьера — в галоп.

Каменная стена исчезла, показались плоские, распаханные поля.

Из галопа — в боевой аллюр.

Ферма — закопченные развалины, едва заметные за высокими стеблями кукурузы — и, сразу за ней, раскинулся вдоль берега озера и до самого подножия горы городок.

Высокие каменные строения, каменные же причалы, сколоченные из досок доки и множество лодок у самого края озера. Бо́льшую часть зданий на суше окружала каменная стена высотой примерно со взрослого нижеземца. Главная дорога, ворота в обрамлении двух приземистых, плосковерхих башен. Слой дыма над шиферными крышами.

Фигурки на башнях.

Ещё нижеземцы — просто не счесть! — все побежали прочь, как только начал звенеть колокол. Мчатся к воротам с кукурузных полей, бросают на землю нехитрые крестьянские орудия.

Позади Карсы что-то проревел Байрот. И это был не боевой клич. В голосе воина звенела тревога. Карса не обратил на этот крик внимания, поскольку уже догонял первого фермера. Предводитель решил прикончить нескольких на ходу, но так, чтобы не сбавлять темп. Этих детей можно оставить своре. Себе он хотел тех, что укрылись в городке, за быстро закрывавшимися воротами, за жалкими стенами.

Сверкнул меч, одним взмахом срубив голову фермеру. Женщина пронзительно завопила под тяжёлыми копытами Погрома.

Громыхнули, закрывшись, ворота.

Карса направил Погрома влево от них, не сводя глаз со стены, и наклонился вперёд. Мимо просвистела арбалетная стрела, вонзилась в разрыхлённую землю в десяти шагах справа. Ещё одна промелькнула над головой урида.

Нижеземская лошадь никогда бы не перепрыгнула через такую стену, но росту в Погроме было двадцать шесть ладоней — он был почти вдвое больше нижеземской породы, — и вот взбугрились мышцы, ноги оторвались от земли, и огромный боевой конь, будто играючи, перелетел на другую сторону.

И врезался копытами в скат крыши какого-то сарая. Во все стороны брызнули кусочки шифера, с хрустом переломились балки. Маленькое строение развалилось под весом коня и всадника, когда Погром споткнулся и шире расставил ноги, чтобы восстановить равновесие, прочь ринулись куры, а затем теблорский скакун вновь прыгнул — и вылетел на глинистую колею улицы.

Прямо перед ними высилось другое здание — уже каменное. Погром повернул направо. Внезапно у входа в дом возникла фигура — круглое лицо, огромные, распахнутые глаза. Перекрёстный удар Карсы расколол нижеземцу череп, тот завертелся на месте, у самого порога, а затем ноги подогнулись.

Грохоча копытами, Погром понёс Карсу дальше по улице — к воротам. Воин слышал крики в полях на дороге за воротами, — похоже, большинство работников не успели вбежать внутрь, прежде чем ворота захлопнулись. Дюжина стражников сумела опустить засов, и солдаты как раз бросились врассыпную, чтобы занять защитные позиции, когда на них обрушился предводитель уридов.

Железный шлем хрустнул, сорвался с головы умирающего ребёнка, будто зубами вцепился в деревянный клинок. Обратный взмах отсёк от туловища руку и плечо другого ребёнка. Затоптав третьего стражника, Погром развернулся, взбрыкнул задними ногами и отбросил в воздух четвёртого ребёнка, который с глухим стуком ударился о створку ворот, выронив железный клинок.

Длинный меч — на взгляд Карсы, размером с долгий нож — врезался в укрытое доспехом бедро урида, рассёк два, может, три слоя грубой кожи, а затем отскочил. Теблор саданул рукоятью своего меча в лицо нижеземцу, почувствовал, как сломалась кость. Воин отбросил ногой зашатавшегося ребёнка. С пути урида в ужасе бежали люди. Карса захохотал и пустил Погрома вперёд.

Он зарубил ещё одного стражника, пока другие мчались прочь по улице.

Что-то ткнулось в спину теблору, затем последовала жалящая вспышка боли. Потянувшись назад, Карса вытащил и отбросил арбалетную стрелу. Он спрыгнул с коня, не сводя глаз с запертых ворот. Металлические задвижки удерживали тяжёлый засов на месте.

Отступив на три шага, Карса опустил плечо и рванулся на ворота.

Железные заклёпки, которыми петли были прибиты к камню и раствору, вылетели от удара, так что ворота целиком рухнули наружу. Башня справа от Карсы вдруг застонала и покосилась. Внутри послышались крики. Каменная стена начала изгибаться.

Ругаясь, теблор отскочил обратно на улицу, когда вся башня рухнула, подняв клубы пыли.

Сквозь белёсую тучу въехал Байрот — густая кровь плетью хлестнула с лезвия деревянного меча, когда конь урида перепрыгнул обломки. Следом ворвались псы, а за ними — Дэлум со своим скакуном. Губы Дэлума Торда были измазаны кровью. Карса понял — и содрогнулся, — что воин вырвал крестьянину глотку зубами, как это сделал бы пёс.

Из-под копыт брызнула грязь — Байрот натянул поводья.

Карса вновь запрыгнул на спину Погрому, развернул коня крупом к воротам.

К уридам трусцой бежал квадратный строй пикинёров, длинные древки покачивались в воздухе, острия блестели в лучах утреннего солнца. От теблоров солдат отделяли ещё тридцать шагов.

Из ближайшего окна верхнего этажа вылетела стрела и отскочила от крупа Байротова коня.

Где-то за стеной послышался топот копыт — лошади скакали галопом.

Байрот хмыкнул:

— Отступать придётся с боем, предводитель.

— Отступать? — Карса расхохотался, подбородком указал на приближавшихся пикинёров. — Их не больше трёх десятков, а дети — даже с длинными копьями — всё равно дети, Байрот Гилд. Вперёд! Давай разгоним их!

Байрот с проклятьем отвязал свой медвежий череп.

— Иди же передо мной, Карса Орлонг, чтоб скрыть мои приуготовленья.

Оскалив зубы в жестокой ухмылке, Карса направил Погрома по улице. По обе стороны от них рассыпались псы, Дэлум занял крайнее место по правую руку от предводителя.

Впереди медленно опустились пики, замерли на высоте груди, когда строй остановился, а солдаты упёрли древки в землю.

В этот момент распахнулись окна верхних этажей, в них появились лица, люди выглядывали, чтоб увидеть неминуемое столкновение.

— Уругал! — заревел Карса, пуская Погрома галопом. — Узри!

Предводитель услышал позади быструю дробь копыт коня Байрота — и нарастающий визг, с которым медвежий череп рассекал воздух по кругу.

До пик оставалось лишь десять шагов, когда Байрот заревел. Карса низко пригнулся, одновременно поворачивая Погрома влево и усмиряя его отчаянный бег.

Мимо просвистело нечто массивное, Карса вывернул шею и увидел, как громадный череп врезался в строй солдат.

Смертоносный хаос. Три ряда из пяти повалились на землю. Пронзительные крики.

А затем среди детей возникли псы, за которыми мчался конь Дэлума.

Вновь развернув Погрома, Карса устремился к рассыпавшемуся строю и подоспел как раз вовремя, чтобы вступить в бой одновременно с Байротом. Отбивая редкие пики в стороны, они за двадцать ударов сердца добили всех детей, с которыми не успели справиться псы.

— Предводитель!

Выдернув меч из трупа последнего солдата, Карса повернулся на рёв Байрота.

Ещё один строй, на сей раз — с арбалетчиками на флангах. Всего пятьдесят, может, шестьдесят солдат на дальнем конце улицы.

Хмурясь, Карса бросил взгляд назад, на ворота. Двадцать конных детей, все в тяжёлой броне — панцирях и кольчугах; ещё пешие — часть с короткими луками, другие — с двулезвийными секирами, мечами и метательными копьями в руках.

— Веди меня, предводитель!

Карса гневно уставился на другого урида:

— И поведу, Байрот Гилд! — Он резко развернул Погрома. — Сюда, в проход к озеру — объедем преследователей. Скажи, Байрот Гилд, как для тебя, довольно детей мы убили?

— Да, Карса Орлонг.

— Тогда — следуй за мной!

«Проход» оказался улицей, почти такой же широкой, как главная. Вела она прямо к озеру. По сторонам вытянулись жилые дома, лавки и склады. Когда теблоры скакали мимо, в окнах, дверях и подворотнях мелькали тёмные фигуры. Улица закончилась в двадцати шагах от озера. Всё это пространство, по которому тянулся до самого дока дощатый грузовой настил, было завалено грудами мусора. Главной из них была огромная куча костей, из которой торчали шесты с укреплёнными сверху черепами.

Теблорскими черепами.

На этом мусорном участке всякое пустое пространство заполняли убогие лачуги и палатки. Из них появились десятки детей с оружием наготове. Грубую одежду украшали теблорские талисманы и скальпы. Эти дети недрогнувшим взглядом встретили приближавшихся воинов и начали готовить топоры на длинных древках, двуручные мечи, увесистые алебарды, другие же принялись натягивать тугие луки, положили на тетивы удлинённые стрелы с зазубренными наконечниками и быстро прицелились.

В рёве Байрота смешались в равной степени ужас и ярость. Воин направил своего боевого коня на этих смертоносных, молчаливых детей.

Засвистели стрелы.

Скакун Байрота завизжал, споткнулся, затем рухнул наземь. Байрот покатился, меч его отлетел в сторону, когда урид врезался, а затем проломил стену хибары из молодых деревьев.

Вновь засвистели стрелы.

Карса резко развернул Погрома, успел заметить, как стрела промелькнула совсем рядом с бедром, и оказался среди первой группы нижеземцев. Кровный меч столкнулся с обитым бронзой древком секиры, сила удара выбила оружие из рук противника. Левой рукой Карса перехватил другую секиру, направленную в голову Погрому. Урид вырвал её у врага, отбросил прочь, затем вновь протянул руку, схватил нижеземца за шею и поднял в воздух, продолжая скакать вперёд. Пальцы сжались, послышался хруст, и голова человека безвольно повисла, болтаясь из стороны в сторону, а тело забилось в конвульсиях, брызнула моча. Карса отшвырнул труп.

Вдруг Погром резко остановился на полном скаку. Конь истошно заржал, изо рта и ноздрей его хлестала кровь, Погром развернулся, волоча за собой древко тяжёлой пики, железный наконечник которой глубоко вошёл в грудь скакуну.

Огромный зверь споткнулся, затем покачнулся, будто пьяный, и начал падать.

Воя от ярости, Карса спрыгнул со спины умиравшего животного. Навстречу воину метнулось остриё меча, но предводитель отбил его. Приземлился поверх по меньшей мере трёх тел, услышал, как под ним хрустнули кости, и откатился в сторону.

Карса вскочил на ноги, рассёк кровным мечом лицо ближайшему нижеземцу, оторвав бородатую челюсть от черепа. Чей-то клинок глубоко рассёк спину уриду. Развернувшись, Карса ударил мечом под вытянутыми руками врага так, что лезвие раздробило рёбра и застряло в грудине.

Предводитель яростно дёрнул за рукоять, высвободил меч, тело умирающего нижеземца колесом завертелось в воздухе и улетело за спину уриду.

Со всех сторон его окружало тяжёлое оружие, нередко украшенное теблорскими фетишами, все клинки и острия жадно стремились напиться уридской крови. Враги часто мешали друг другу, но всё равно Карсе пришлось нелегко: защищаясь, он всё же сумел вырваться на открытое пространство — и убил при этом двоих противников.

Предводитель услышал рядом звуки драки — из хибары, в которую попал Байрот, и со всех сторон — рычание и лай псов.

До сих пор враги не издавали ни звука. Теперь все они орали что-то на своём невразумительном наречии, а на лицах отразился страх, когда Карса вновь развернулся, увидел перед собой дюжину противников — и атаковал. Дети бросились врассыпную, открыв полукруг нижеземцев с луками и арбалетами.

Звякнули тетивы.

Жгучая боль в шее, двойной удар в грудь, ещё один — в правое бедро. Не обращая внимания на них, предводитель бросился на полукруг лучников.

Снова крики, внезапная атака тех врагов, что прежде разбежались, но для этого манёвра было уже слишком поздно. Меч Карсы превратился в размазанное пятно, когда урид врубился в строй лучников. Кто-то развернулся, чтобы бежать. Кто-то завертелся, разбрызгивая кровь, умирая. С хрустом раскалывались черепа. Карса прорезал себе путь вдоль полумесяца, оставив след из одиннадцати тел, некоторые ещё судорожно бились в агонии, другие замерли неподвижно. Лишь в этот момент первые из нападавших настигли урида. Тот развернулся навстречу детям, хохоча при виде страха на маленьких, сморщенных личиках, а затем вновь бросился в гущу врагов.

Они побежали. Бросали оружие, оступались, падали в панике. Карса убивал их, одного за другим, пока не осталось никого в пределах досягаемости кровного клинка. Тогда воин выпрямился.

Там, где принял бой Байрот, ровным кругом лежали семь тел нижеземцев, однако самого воина-теблора не было видно. Сзади, на улице, раздавался собачий визг, и Карса побежал на звук.

Предводитель промчался мимо мёртвых, утыканных стрелами псов своры, но Клыка среди них не увидел. Перед смертью звери успели перебить заметное число нижеземцев. Подняв глаза, урид разглядел в тридцати шагах дальше по улице Дэлума Торда, рядом — его погибшего коня, а ещё в полутора десятках шагов — небольшую группу горожан.

Дэлум кричал. В него вонзился десяток или даже больше стрел, метательное копьё пробило грудь насквозь, так что остриё вышло над левым бедром. Оставляя позади извилистый кровавый след, он всё равно полз вперёд — туда, где горожане окружили трёхногую собаку и забивали её до смерти тростями, мотыгами и лопатами.

Продолжая выть, Дэлум волок своё тело дальше, копьё скребло по земле, кровь лилась по древку.

Карса уже рванулся вперёд, когда из переулка выскочила новая фигура, подскочила сзади к Дэлуму и занесла над головой лопату.

Карса заорал, чтобы предупредить Дэлума.

Но тот даже не обернулся, он не сводил глаз с погибшей трёхногой собаки, пока лопата не врезалась в затылок.

Раздался громкий хруст. Лопата отдёрнулась, открыв широкую рану — сломанные кости вперемешку со спутанными волосами.

Дэлум рухнул вперёд и замер.

Его убийца развернулся к Карсе. Старик. Беззубый рот в ужасе распахнут.

Одним ударом Карса разрубил нижеземца надвое от плеча до бедра.

Высвободив кровный меч, предводитель ринулся вперёд, к десятку горожан, которые по-прежнему стояли над измочаленным трупом трёхногой собаки. Они заметили его и бросились врассыпную.

Дальше, в десяти шагах, лежал Клык, он тоже оставлял за собой кровавый след, волок задние лапы, полз к телу своей самки. Завидев Карсу, пёс поднял голову. Уставился на предводителя глазами, полными бессловесной мольбы.

Карса с рёвом нагнал двух горожан и оставил их трупы валяться посреди грязной улицы. Заметил ещё одного, вооружённого ржавым заступом, — нижеземец юркнул между домами. Теблор помедлил, затем прорычал проклятье, развернулся и миг спустя уже присел рядом с Клыком.

Сломаны кости таза.

Карса поднял глаза, увидел, что с дальнего конца улицы трусцой бегут солдаты с пиками в руках. Позади них скакали трое всадников, выкрикивали приказы. Короткий взгляд назад — там собирались другие конники, все они смотрели на теблора.

Предводитель поднял Клыка с земли, прижал левой рукой к боку.

И побежал следом за горожанином с заступом.

Узкий проулок между домами был завален гнилыми овощами и выходил на тропинку между двумя загонами. Оказавшись меж двух заборов, Карса заметил в двадцати шагах нижеземца, который продолжал бежать прочь. За загонами обнаружилась неглубокая канава, по которой отбросы стекали в озеро. Ребёнок перепрыгнул её и теперь бросился к молодой ольховой роще за ней виднелись строения — то ли сараи, то ли склады.

Карса устремился за ним, перескочил через канаву, продолжая держать под мышкой пса. Теблор понимал, что тряска причиняет зверю сильную боль. Он подумал, не перерезать ли Клыку горло.

Не выпуская из рук заступа, ребёнок скрылся внутри одного из сараев.

Карса бросился следом, пригнулся, чтобы проскочить в боковую дверь. И оказался в сумраке. В стойлах не было животных; высокие груды соломы казались старыми и мокрыми. В широком центральном проходе стояла большая рыбацкая лодка на деревянных козлах. Слева — двойные раздвижные двери, одна из них чуть приоткрыта, верёвки на ручке покачиваются туда-сюда.

Карса выбрал самое дальнее, самое тёмное стойло и уложил Клыка на сено.

— Я вернусь к тебе, друг мой, — прошептал теблор. — Если не смогу, постарайся исцелиться и вернуться домой. Домой — в племя уридов. — Карса отрезал кожаный шнурок со своего доспеха. Оторвал с поясной сумки пригоршню бронзовых бляшек с племенными знаками и протянул сквозь них шнурок. Все висели крепко, так что не будут звенеть. Предводитель надел самодельный ошейник на мускулистую шею Клыка. Затем положил ладонь на сломанный таз зверя и прикрыл глаза. — Я дарую этому зверю душу теблора, сердце урида. Уругал, услышь меня. Исцели этого великого воина. И отошли домой. Ныне же, отважный Уругал, спрячь его.

Карса открыл глаза и убрал ладонь. Зверь спокойно посмотрел на него.

— Исполни яростью свою долгую жизнь, Клык. Мы ещё встретимся, в том клянусь на крови всех детей, которых я нынче сразил.

Перехватив кровный меч, Карса отвернулся и, не оборачиваясь, вышёл из стойла.

Подобрался к раздвижным дверям, выглянул наружу.

Напротив располагался склад — высокий свод, погрузочное окошко высоко под шиферной крышей. Изнутри донеслись звуки задвигавшихся засовов и запоров. Ухмыльнувшись, Карса двинулся туда, где покачивались на блоке погрузочные цепи, не сводя глаз с открытой платформы над головой.

Теблор приготовился забросить меч за плечо и вдруг с удивлением увидел, что истыкан стрелами. Карса впервые осознал, что значительная часть крови на его теле принадлежим ему самому. Нахмурившись, воин выдернул булавки. Кровь потекла сильнее, особенно из правого бедра и двух ран на груди. Зазубренный наконечник длинной стрелы в спине ушёл глубоко в мускулы. Теблор попытался её выдернуть — и чуть не потерял сознание от боли. Пришлось просто обломить древко, но даже от этого усилия Карсу пробил холодный пот.

Крики вдали заставили предводителя обратить внимание на медленно приближавшийся кордон солдат и горожан — все нижеземцы вышли на охоту за теблором. Карса покрепче ухватился за цепи и начал карабкаться наверх. Каждый раз, когда он поднимал левую руку, спину пронзала ужасная боль. Но именно удар заступа искалечил Клыка, двумя руками, сзади — так нападают трусы. Всё остальное не имело значения.

Карса забрался на пыльные доски платформы, бесшумно подкрался к проходу внутрь, вновь обнажая меч.

Внизу теблор слышал дыхание — сиплое, неровное. Между заполошными вздохами тихое скуление: ребёнок молился каким-то своим богам.

Карса подобрался к широкому отверстию в платформе, стараясь не шаркать мокасинами, чтобы пыль не посыпалась в щели между досками. Оказавшись у самого края, он заглянул вниз.

Глупый нижеземец скорчился на полу точно под теблором, дрожал, сжимал в руках заступ и не сводил глаз с запертой двери. От ужаса он обмочился.

Карса осторожно перехватил меч, направил его остриём вниз — и спрыгнул с платформы.

Клинок вошёл в самую макушку нижеземца, ринулся вниз, рассекая кости и мозг. Когда Карса всем весом приземлился на пол склада, послышался громогласный треск, и оба — теблор и его жертва — провалились в подвал. Вокруг посыпались сломанные половицы. Подвал оказался глубоким, почти в рост Карсы. Однако, кроме застарелого запаха солёной рыбы, в нём было пусто.

Падение оглушило Карсу, он неуверенно попытался нащупать меч, но не смог его найти. Теблор сумел слегка приподнять голову и увидел, что из груди у него торчит алый обломок доски. С удивлением предводитель осознал, что оказался насажен на кол. Карса не мог пошевелиться, но всё равно пытался ухватить рукой меч, однако находил лишь облепленную солью, липкую чешую.

Он услышал наверху топот сапог. Моргая, Карса уставился на круг лиц под шлемами, которые показались по краям ямы. Затем возникло ещё одно лицо — этот нижеземец шлема не носил, лоб его украшала племенная татуировка, а выражение казалось даже сочувственным. Последовал длинный, озлобленный разговор, затем татуированный ребёнок взмахнул рукой, и все замолчали. Человек заговорил на сунидском диалекте теблорского:

— Если здесь и умрёшь, воин, то хотя бы сохранишься надолго.

Карса вновь попытался встать, но расколотая доска держала крепко. Тогда он просто оскалил зубы.

— Как тебя зовут, теблор? — спросил ребёнок.

— Я — Карса Орлонг, внук Палька…

— Палька? Того урида, который приходил сюда несколько веков назад?

— Чтоб сразить десятки детей…

Человек серьёзно кивнул и перебил:

— «Детей», да. Понимаю, почему вы нас так называете. Но Пальк никого не убил — поначалу. Он спустился с перевала, изголодавшийся, больной. Первые поселенцы у озера его приютили, накормили, ухаживали, пока он не поправился. Лишь затем он всех перебил и сбежал. Точнее, не всех. Девочка спаслась, добралась по южному берегу озера в Сферы, рассказала тамошнему подразделению… в общем, рассказала всё, что нам нужно было знать о теблорах. С тех пор, разумеется, рабы-суниды рассказали нам ещё больше. Ты — урид. Мы ещё не добрались до вашего племени — вы ещё не видели охотников за головами, но увидите. Думаю, века не пройдёт, и в твердынях плато Лейдерон не останется теблоров. Выживут лишь те, кого закуют в цепи и пометят тавром хозяина. Они будут тянуть рыбацкие сети, как это делают теперь суниды. Скажи, Карса, узнаёшь ли ты меня?

— Ты сбежал от нас на перевале. И пришёл слишком поздно, чтобы предупредить других детей. И много врёшь — это я уже знаю. Твой жалкий голосок оскорбляет язык теблоров. И режет мне уши.

Нижеземец улыбнулся:

— Очень жаль. Лучше подумай ещё разок, воин. Ибо лишь я стою между тобой и смертью. Если, конечно, ты не умрёшь сначала от ран. Вы, теблоры, разумеется, народ необычайно крепкий, о чём, к собственному ужасу, только что вынуждены были припомнить мои товарищи. На губах у тебя нет кровавой пены: это хороший знак — и поразительный, ведь у вас по четыре лёгких, а у нас лишь по два.

Появился новый человек и тут же громогласно обратился к татуированному нижеземцу, в ответ тот лишь пожал плечами.

— Карса Орлонг из племени уридов, — провозгласил он, — сейчас солдаты спустятся, чтобы привязать верёвки к твоим рукам и ногам и вытянуть тебя наверх. Похоже, ты лежишь на останках городского комиссионера. Это несколько умерило гнев толпы снаружи, поскольку его не слишком любили. Если хочешь жить, я бы советовал не сопротивляться и не пугать и без того встревоженных добровольцев нашего… кхм, предводителя.

Карса смотрел, как четверых солдат медленно спустили на верёвках в подвал. Он не шевельнулся, когда дети грубо связали его запястья, лодыжки и предплечья, поскольку — если говорить честно — был попросту не способен шевелиться.

Солдат быстро вытащили обратно, затем верёвки натянулись и поволокли Карсу наверх. Он видел, как треснувшая доска медленно выходит из груди. Она вонзилась высоко, сразу над правой лопаткой, прошила мускулы и вышла чуть правее ключицы. Когда кол вышел из раны, боль одолела предводителя уридов.

Пощёчина привела его в чувство. Карса открыл глаза. Он лежал на полу склада, со всех сторон над ним маячили лица. Все одновременно что-то говорили теблору на своём писклявом, визгливом наречии, и хотя он не мог понять ни слова, в голосах звучала неприкрытая ненависть, поэтому Карса понял, что его проклинают во имя всех нижеземских богов, духов и прогнивших предков. Эта мысль порадовала предводителя уридов, и он улыбнулся.

Солдаты отшатнулись, все как один.

Татуированный нижеземец, который и отвесил Карсе пощёчину, сидел на корточках рядом с теблором.

— Худов дух, — проворчал он. — Неужто все уриды такие, как ты? Или ты — тот, о ком говорили жрецы? Тот, кто вошёл в их сны, будто Рыцарь самого Худа? А-а, ладно, это, наверное, не важно, поскольку их страхи явно были необоснованны. Только посмотри. Полумёртвый, полгорода только и хочет, что спустить шкуру живьём с тебя и твоего дружка — не осталось ни одной семьи, которой из-за вас не придётся надевать траур. И ты возьмёшь мир за горло? Вряд ли; да тебе понадобится удача самих Опоннов, чтобы пережить следующий час.

Наконечник сломанной стрелы при падении вошёл глубже, врезался в кость лопатки. На полу под Карсой растекалась лужа крови.

Началась суматоха. Явился новый нижеземец — высокий по меркам своего народа, худой, с жестоким, сморщенным от солнца и ветра лицом. Он был облачён в блестящие одежды, тёмно-синие, с хитроумными узорами, вышитыми по кайме золотой нитью. Охранник долго ему что-то втолковывал, хотя сам пришелец ничего не говорил и выражение его лица не менялось. Когда охранник закончил, новоприбывший кивнул, взмахнул рукой и отвернулся.

Охранник вновь посмотрел на Карсу:

— Это был мастер Сильгар, человек, на которого я чаще всего работаю. Он полагает, что ты оправишься от своих ран, Карса Орлонг, и потому приготовил для тебя… своего рода урок.

Нижеземец выпрямился и что-то сказал стражникам. Последовала короткая перепалка, которая закончилась тем, что один из солдат равнодушно пожал плечами.

Люди снова взялись за руки и ноги Карсы — по двое на каждую — с трудом подняли теблора и понесли к дверям склада.

Кровь из ран текла уже не так обильно, боль отступила перед глухой апатией. Предводитель уридов смотрел в голубое небо, пока солдаты волокли его на главную улицу, со всех сторон ревела толпа. Нижеземцы опустили теблора на землю, прислонили к колесу телеги, и Карса увидел перед собой Байрота Гилда.

Того привязали к заметно большему колесу, которое, в свою очередь, опиралось на деревянные подпорки. На могучем воине не было живого места. Кто-то вогнал копьё ему в рот так, что остриё вышло под левым ухом, раздробив челюсть — среди разорванной плоти тускло блестели осколки кости. Обломки арбалетных стрел торчали по всему торсу урида.

Но Байрот встретил Карсу острым, осмысленным взглядом.

На улице толпились горожане, которых сдерживал кордон солдат. В воздухе звенели крики и проклятья, которые то и дело перекрывали горестные вопли.

Охранник остановился между Карсой и Байротом, на его лице застыло издевательски задумчивое выражение. Затем повернулся к Карсе:

— Твой приятель ничего нам не желает рассказывать об уридах. Мы хотим знать, сколько у вас воинов, сколько деревень и где они находятся. Мы хотим побольше узнать и о фалидах, о которых говорят, что они равны вам в боевой ярости. Но он молчит.

Карса оскалил зубы:

— Я, Карса Орлонг, призываю вас послать тысячу ваших воинов на войну с уридами. Ни один не вернётся, а трофеи останутся с нами. Пошлите хоть две тысячи. Разницы не будет.

Охранник улыбнулся:

— Так ты ответишь на наши вопросы, Карса Орлонг?

— Да, ибо эти слова ничего вам не дадут…

— Великолепно.

Охранник взмахнул рукой. Какой-то нижеземец шагнул к Байроту Гилду, обнажая меч.

Байрот попытался насмешливо ухмыльнуться Карсе. Он зарычал, изуродованная глотка выбросила слова, которые Карса, тем не менее, понял: «Веди меня, предводитель!»

Сверкнул меч. Впился в шею Байрота Гилда. Хлынула кровь, и голова могучего воина откинулась, затем покатилась с плеч и упала на землю с глухим стуком.

Горожане разразились диким, злорадным рёвом.

Охранник приблизился к Карсе:

— Рад слышать, что ты окажешь нам содействие. Это позволит тебе сохранить жизнь. Мастер Сильгар внесёт тебя в своё стадо рабов, как только ты расскажешь всё, что знаешь. Но не думаю, что ты окажешься на озере вместе с сунидами. Боюсь, не судьба тебе тянуть сети, Карса Орлонг. — Нижеземец обернулся к подошедшему солдату в тяжёлых доспехах. — А вот и малазанский капитан. Не повезло тебе, Карса Орлонг: свой набег ты назначил на день, когда в город прибыла рота малазанских солдат по пути в Беттрис. Теперь, если капитан не возражает, начнём допрос?

В рабские ямы — две глубокие траншеи под полом большого склада у озера — вела покрытая плесенью лестница под закрытым крышкой люком. С одной стороны сейчас находились лишь полдюжины нижеземцев, которых приковали к длинному бревну, протянувшемуся по всей длине ямы, но пустые оковы ждали возвращения рыбаков-сунидов. В другой траншее держали больных и умирающих. Измождённые нижеземцы валялись в собственных испражнениях, некоторые стонали, другие молчали и не шевелились.

Когда Карса закончил описывать уридов и их земли, его перетащили в здание склада и приковали во второй яме. Стенки у неё были покатые, из мокрой глины. Бревно тянулось над узким, плоским дном, полузалитым подкрашенными кровью нечистотами. Карсу подтянули к дальнему краю, чтобы никто из других рабов до него не дотянулся, и сковали цепями запястья и лодыжки теблора — хотя остальным, как заметил предводитель, хватило и одного наручника.

Затем нижеземцы ушли.

Над теблором кружились мухи, садились на похолодевшую кожу. Он лежал на боку, прислонившись к покатой стенке ямы. Рана, в которой остался наконечник стрелы, уже начала затягиваться, этого нельзя было допустить. Карса закрыл глаза и сосредоточился так, что почувствовал каждый мускул — разорванный, разрезанный, кровоточащий — вокруг железного острия. Затем предводитель начал напрягать, сжимать их, — лишь чуть-чуть, чтобы определить положение наконечника, — преодолевая пульсирующую боль, которая раскатывалась по телу с каждым усилием. Через несколько мгновений Карса остановился, позволив телу расслабиться, он глубоко дышал, пока не оправился немного. Плоский железный наконечник прижался почти вплотную к лопатке. Остриё процарапало борозду в кости. В плоть впились шипы — кривые, загнутые.

Если оставить такой предмет в ране, Карса не сможет пользоваться левой рукой. Нужно его выдавить.

Карса вновь сконцентрировался. Истерзанные мышцы и ткани, путь внутрь изрубленной, израненной плоти.

Всё тело покрылось холодным потом, пока он продолжал сосредотачиваться, собирать волю в кулак; дыхание теблора замедлилось, выровнялось.

Он сжал мускулы. Хриплый вскрик вырвался из груди Карсы. Пришла неумолимая боль, снова брызнула кровь. Мышцы сократились одной дрожащей волной. И что-то со стуком ударилось о глиняную стенку, чтобы затем соскользнуть в нечистоты.

Карса жадно ловил ртом воздух и трясся. Долгое время он лежал неподвижно. Поток крови на спине замедлился, затем иссяк.

«Веди меня, предводитель!»

Байрот Гилд превратил эти слова в проклятье, но Карса не понимал, как и почему. Ведь сам Байрот Гилд умер бессмысленно. Никакие нижеземцы не смогут причинить вреда уридам, ибо уриды — не суниды. Барот упустил свой шанс на месть — и это совершенно ошеломило Карсу.

Жестокий, понимающий взгляд Байрота. Тот смотрел лишь на Карсу, даже когда меч метнулся к его шее. Байрот ничего не сказал нижеземцам, но такое упорство было лишено смысла… хотя… всё же был смысл… ибо Байрот решил покинуть меня.

Карсу вдруг охватила дрожь. Уругал, неужели братья мои меня предали? Бегство Дэлума Торда, смерть Байрота Гилда — неужели мне суждено вновь и вновь познавать одиночество? А как же уриды, что ждут моего возвращения? Неужели они не пойдут за мной, когда я провозглашу войну против нижеземцев?

Наверное, не сразу. Нет, понял он, будут споры, доводы, и старейшины, сидя у деревенских очагов, будут шевелить горящими ветками угли и качать головами.

Пока не придёт весть о том, что приближаются армии нижеземцев.

А тогда у них не будет выбора. Неужто мы побежим к ногам фалидов? О нет! Выбор один — сражаться, и я, Карса Орлонг, буду избран тогда, чтобы вести в бой уридов.

Эта мысль его успокоила.

Теблор медленно перевернулся, моргая в полумраке. Мухи ползали по его лицу.

Некоторое время ушло на то, чтобы нащупать зазубренный наконечник и обломанное древко стрелы в нечистотах на дне ямы. Затем Карса присел на корточки у бревна, чтобы рассмотреть, как закреплены цепи.

Всего их было две — одна для рук, другая — для ног, обе — прикованы к длинному железному пруту, который вогнали в бревно так, что один конец вышел наружу с другой стороны, а другой — расплющили. Звенья оказались крупными и крепкими, их выковали, зная о физической силе теблоров. Однако снизу бревно уже начало гнить.

Карса принялся разрыхлять и выскребать размягчённую древесину вокруг железного прута.

Байрот его предал, предал всех уридов. Никакой отваги не было в последнем его деянии. Наоборот! Ведь они нашли врагов всего народа теблоров. Охотников, которые собирают теблорские трофеи. Эти вести должны услышать воины всех племён, и принести эти вести — задача Карсы.

Он — не сунид, и нижеземцы это скоро узнают.

Гниль поднялась вверх по пруту. Карса выгреб влажную, мягкую массу, насколько хватило длины наконечника. Затем переключился на вторую цепь. Сначала следует испытать брус, на котором держится цепь, сковавшая его ноги.

Невозможно было понять, ночь снаружи или день. Иногда по доскам над головой топали тяжёлые сапоги, но слишком бессистемно, чтобы можно было уверенно отмечать ход времени. Карса трудился непрестанно, прислушиваясь к кашлю и стонам нижеземцев, прикованных дальше вдоль бревна. Он и представить не мог, что́ же совершили эти дети, чтобы заслужить такую кару от сородичей. Самым жестоким приговором у теблоров было изгнание, и его приберегали для тех, кто своими действиями осознанно поставил под угрозу существование деревни, — от непростительной беспечности до убийства родичей. Изгнание обычно приводило к смерти, но и ту приносил виновному лишь голод духа. Как и долгое заключение, пытки не были в чести у теблоров.

С другой стороны, подумал он, может, эти нижеземцы болеют от того, что дух в них умирает. В древних легендах сохранился шёпот о том, что некогда у теблоров тоже были рабы — это слово, понятие было ему знакомо. Владеть жизнью другого, поступать с ней, как заблагорассудится. Неудивительно, что дух у рабов голодает.

Карса не собирался морить свой дух голодом. Его защищала тень Уругала.

Он спрятал наконечник в поясе. Прислонившись спиной к стенке ямы, упёрся стопами в бревно по обе стороны от прута, затем медленно выпрямил ноги. Цепь натянулась. С другой стороны ствола железный прут с хрустом и треском начал уходить в глубь древесины.

Оковы врезались в укрытые шкурами лодыжки.

Карса удвоил усилия. Послышался громкий хруст, а затем прут застыл и уже не поддавался. Карса медленно расслабился. Пнул прут стопой, и тот вновь выскочил с противоположной стороны. Теблор немного передохнул, затем опять принялся за дело.

Дюжина попыток позволила выбить штырь на три пальца вверх от начального положения. Грани прута смялись от борьбы с деревом. Оковы прорезали шкуры и теперь поблёскивали от крови.

Карса опёрся спиной на влажную глину, ноги его дрожали.

Наверху вновь прогрохотали сапоги, затем крышка люка поднялась. По лестнице спустился свет фонаря, в котором Карса различил безымянного охранника.

— Эй, урид, — окликнул тот. — Ты ещё жив?

— Подойди поближе, — низким голосом прорычал Карса, — и я тебе покажу, насколько оправился.

Нижеземец расхохотался:

— Похоже, мастер Сильгар был прав! Видно, придётся попотеть, чтобы сломить твой дух. — Охранник продолжал стоять на середине приставной лестницы. — Твои родичи-суниды вернутся через день-другой.

— Нет у меня родичей, которые приняли рабскую жизнь раба.

— Странно, ведь если так, ты бы уже попытался покончить с собой.

— Думаешь, я раб потому, что закован в цепи? Тогда подойди ближе, ребёнок.

— «Ребёнок», да. Всё то же удивительное презрение, хотя ты сам оказался отдан на милость нам, «детям». Ладно, не важно. Цепи — это только начало, Карса Орлонг. Мы тебя сломаем. Если бы тебя взяли охотники за головами на плато, сейчас ничего бы уже не осталось от хвалёной теблорской гордыни, не говоря уж о непокорстве. Суниды обожествят тебя, Карса Орлонг, за то, что ты перебил целый лагерь охотников за головами.

— Как тебя зовут? — спросил Карса.

— А что?

Урид улыбнулся в полумраке:

— Что бы ты ни говорил, а всё равно боишься меня.

— Вот уж нет.

Однако Карса расслышал тревогу в голосе охранника и заулыбался шире.

— Так назови своё имя.

— Дамиск. Меня зовут Дамиск. Я был следопытом в армии Серого Пса во время малазанского завоевания.

— Завоевания. Видно, вы проиграли. Так чей же дух сломлен, Дамиск Серый Пёс? Когда я напал на ваш отряд у нагорья, ты сбежал. Оставил тех, кто тебя нанял, на произвол судьбы. Сбежал, как сбежал бы трус, сломленный человек. Поэтому теперь ты здесь. Ибо я скован и не могу до тебя добраться. Ты пришёл не для того, чтобы сказать мне слова, но потому, что не можешь от этого удержаться. Хочешь насладиться триумфом, злорадствовать, но пожираешь сам себя изнутри и потому не испытываешь истинного удовлетворения. Но мы оба знаем, что ты придёшь снова. И снова.

— Я, — прохрипел Дамиск, — посоветую своему господину отдать тебя выжившим охотникам за головами. И приду — посмотреть…

— Разумеется, придёшь, Дамиск Серый Пёс.

Нижеземец попятился вверх по лестнице. Свет фонаря бешено заметался по рабской яме.

Карса расхохотался.

В следующий миг крышка люка с грохотом захлопнулась, и вернулась тьма.

Воин-теблор замолчал, затем вновь упёрся стопами в бревно.

Его остановил слабый голос на другом конце траншеи.

— Великан!

Сказано было по-сунидски, но голос принадлежал ребёнку.

— Мне нечего тебе сказать, нижеземец, — прорычал Карса.

— А мне и не нужно ничего говорить. Я чувствую, что ты тормошишь это Худово бревно. Ты преуспеешь в том, что начал?

— Я ничего не начал.

— Ну и ладно. Значит, показалось. Мы тут умираем — все остальные. Смертью ужасной и крайне унизительной.

— Видно, вы совершили великие проступки…

Ответный смех сорвался в хриплый кашель.

— Вот уж да, великан. Воистину так. Мы не приняли владычества малазанцев, поэтому не сдали оружие, а скрылись в холмах и лесах. Совершали набеги, устраивали засады, беспокоили их как могли. Отлично веселились. Пока эти ублюдки нас не изловили.

— Ты был беспечен.

— Вы втроём с горсткой треклятых собак напали на целый город! И это меня ты зовёшь беспечным? Что ж, тогда уж можно сказать, что мы оба такие, раз здесь оказались.

Карса поморщился, ибо в этих словах была правда.

— Что тебе нужно, нижеземец?

— Твоя сила. Нас, живых, тут ещё четверо, хотя лишь я ещё не потерял сознания… и почти не утратил ясности мысли. Настолько, чтобы понимать всю унизительность своего положения.

— Слишком много болтаешь.

— Это ненадолго, уверяю тебя. Можешь ты поднять это бревно, великан? Или провернуть его несколько раз?

Карса довольно долго молчал.

— Какой в этом прок?

— Укоротятся цепи.

— Мне незачем укорачивать их.

— Лишь на время.

— Зачем?

— Проверни это треклятое бревно, великан. Тогда наши цепи намотаются на него. И с последним поворотом затянут нас вниз. И мы захлебнёмся.

— Хочешь, чтобы я тебя убил?

— Я восхищён твоим умом, великан. Добавь душ к своей тени, теблор, — ведь так у вас говорят, верно? Убей меня, и я с честью пойду в твоей тени.

— Я не занимаюсь благодеяниями, нижеземец.

— А трофеи?

— Я не могу до тебя добраться, чтоб забрать их.

— Ты хорошо видишь в таком мраке? Говорят, что теблоры…

— Вижу. Достаточно, чтоб заметить, как ты сжимаешь кулак. Что в нём?

— Зуб. Только что выпал. Уже третий с тех пор, как меня приковали здесь.

— Брось его мне.

— Попробую. Боюсь, я сейчас… не в лучшей форме. Готов?

— Бросай.

Поднятая рука нижеземца дрогнула.

Зуб полетел высоко и не совсем туда, куда нужно, но рука Карсы рванулась вперёд так, что за нею громко лязгнула цепь, и ухватила зуб в воздухе. Теблор поднёс его к лицу, чтобы получше рассмотреть, затем хмыкнул:

— Гнилой.

— Видно, потому и выпал. Годится? Ещё учти вот что: так ты сможешь залить воду прямо в канал, и древесина ещё больше размягчится. Тебе ведь больше всё равно нечем заняться.

Карса медленно кивнул:

— Ты мне нравишься, нижеземец.

— Отлично. Теперь утопи меня.

— Хорошо.

Карса скользнул вниз и оказался по колено в зловонной жиже, от которой вспыхнули болью свежие раны на лодыжках.

— Я видел, как тебя несли сюда, великан, — сказал нижеземец. — Ты больше любого из сунидов.

— Суниды — самые низкорослые из теблоров.

— Наверное, примешалась когда-то нижеземная кровь.

— Они пали глубоко.

Карса опустил руки, волоча цепи, пока не ухватился за бревно снизу.

— Спасибо, теблор.

Карса поднял, провернул бревно, затем вновь положил его, тяжело дыша.

— Быстро не выйдет, нижеземец. За это — прости.

— Я понимаю. Не спеши. Бильтар уже ушёл под воду, и Альрут, похоже, следующий. У тебя хорошо выходит.

Теблор вновь поднял бревно, провернул его ещё на полкруга.

С другого конца послышались всплески и бульканье. Затем хрип:

— Уже почти всё, теблор. Я последний. Ещё один разок — я подберусь под бревно, чтобы оно меня придавило.

— Тогда тебя раздавит, а не утопит.

— В этой жиже? Это не беда, теблор. Тяжесть, конечно, большая, но особой боли я не успею почувствовать.

— Лжёшь.

— Что с того? Не средства важны, а результат.

— Всё важно, — проговорил Карса и вновь приготовился. — На этот раз я проверну бревно полностью, нижеземец. Теперь будет легче — мои цепи тоже укоротились. Готов?

— Одно мгновение, — пролепетал человек.

Карса поднял бревно, закряхтел от его огромного веса.

— Знаешь, я передумал…

— А я нет.

Карса провернул бревно. Затем уронил его.

С другого конца послышался шум, цепи звенели в воздухе, затем — надсадный кашель.

Карса с удивлением поднял голову. Измазанная коричневой жижей фигура размахивала руками, отплёвывалась, брыкалась.

Карса вновь опёрся спиной на стенку ямы, подождал, пока человек оправится. Некоторое время с другого конца бревна слышалось лишь тяжёлое дыхание.

— Ты сумел проползти под бревном, а потом перекатиться сюда через верх. Я поражён, нижеземец. Видно, ты всё же не трус. Не думал, что есть среди детей такие, как ты.

— Чистая отвага, — прохрипел человек. — Это мой конёк.

— Чей это был зуб?

— Альрута. Больше не надо вертеть бревно, пожалуйста.

— Прости, нижеземец, но я должен его прокрутить обратно, пока бревно не ляжет так, как прежде.

— Будь проклята твоя мрачная логика, теблор.

— Как тебя зовут?

— Торвальд Ном, хотя мои враги малазанцы знают меня под именем Кастет.

— И как же ты выучил наречие сунидов?

— Этот язык давно известен среди торговцев. До охотников за головами к ним ходили натийские торговцы. Вели взаимовыгодную торговлю с сунидами. По правде говоря, ваш язык состоит в близком родстве с натийским.

— Солдаты только невнятно блеяли.

— Ясное дело, они же солдаты, — человек помолчал и добавил: — Понятно, такой юмор тебе не по нраву. Ладно. Солдаты эти, скорее всего, малазанцы.

— Я решил, что малазанцы — мои враги.

— Это у нас общее, теблор.

— У нас нет ничего общего, кроме этого бревна, нижеземец.

— Как хочешь. Но в одном я обязан тебя поправить. Малазанцы, конечно, народ омерзительный, но по нынешним временам натии ничуть не лучше. Союзников среди нижеземцев у тебя нет, теблор. В этом не сомневайся.

— А ты натий?

— Нет. Я даруджиец. Из города далеко на юге. Дом Номов велик, и некоторые его семьи почти богаты. Один из Номов даже оказался в Совете Даруджистана. Правда, мы незнакомы. Увы, активы моей семьи несколько… м-м-м… скромнее. Оттого и пришлось мне много странствовать и обучиться подлым ремёслам…

— Слишком много болтаешь, Торвальд Ном. Я готов снова провернуть бревно.

— Проклятье! Я-то надеялся, ты об этом забыл.

Бесформенный, расплющенный конец железного прута уже дошёл до середины бревна. Ноги у Карсы болели и дрожали, хотя он делал всё бо́льшие перерывы. Рваные раны, которые остались на груди и спине от расколотой доски, вновь открылись, и кровь равномерно смешивалась с потом, пропитывая одежду. Кожа и плоть на лодыжках были изорваны в клочья.

Торвальда сморила усталость вскоре после того, как бревно вернулось в начальное положение. Нижеземец стонал во сне, а Карса продолжал трудиться.

Сейчас, пока урид отдыхал, прислонившись к глинистой стенке ямы, единственными звуками под полом были его собственное неровное дыхание и тихие вздохи с дальнего конца бревна.

Затем над головой послышались шаги: сперва человек прошёл в одну сторону, затем — в другую и исчез.

Карса вновь поднялся. Голова у него кружилась.

— Отдыхай дольше, теблор.

— На это нет времени, Торвальд Ном…

— Ещё как есть! Работорговец, который теперь тобой владеет, задержится здесь, чтобы его караван отправился в путь в компании малазанских солдат. По меньшей мере до Малибриджа. В последнее время свирепствуют разбойники из Глупцова леса и Жёлтой Марки, за что я не могу скрыть некоторой личной гордости, поскольку именно я объединил этих бесшабашных грабителей и головорезов. Они бы уже пришли меня спасать, если бы не малазанцы.

— Я убью этого рабовладельца, — сообщил Карса.

— С ним лучше поосторожней, великан. Сильгар — не самый приятный человек, и он уже имел дело с воинами вроде тебя…

— Я — урид, а не сунид.

— Ты уже говорил. И я не сомневаюсь, что ты страшней их — и уж точно больше. Я только советую: поосторожней с Сильгаром.

Карса вновь взялся за бревно.

— У тебя довольно времени, теблор. Нет смысла освобождаться, если ты потом не сможешь даже ходить. Я уже не раз бывал в кандалах, поэтому говорю, исходя из личного опыта: выбери подходящее время, возможность всегда подвернётся, если только ты прежде не заморишь себя до смерти.

— Или не утопишься.

— Верно-верно, и я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил об отваге. Признаюсь, меня одолел миг чёрного отчаяния.

— Знаешь, сколько времени ты провёл здесь в цепях?

— Ну, когда я сюда попал, на земле лежал снег, а лёд на озере только-только тронулся.

Карса медленно повернулся к едва заметной, щуплой фигурке у дальнего конца бревна.

— Торвальд Ном, даже нижеземцев негоже подвергать такому.

Человек надтреснуто захохотал:

— И это нас вы зовёте детьми. Вы, теблоры, рубите людей направо и налево, будто вы палачи, вот только среди моего рода казнь — это милость. Какого-нибудь обычного ублюдка по приговору, как правило, ждёт пытка. Натии причиняют страдания так, будто это искусство, — это у них, наверное, потому, что зимы слишком холодные. В общем, если бы Сильгар не заявил, что ты — его собственность, и не малазанские солдаты в городе, местные уже сдирали бы с тебя шкуру живьём — по тонкой полоске за раз. Затем заперли бы тебя в железной коробке, чтобы ты исцелился. Они знают, что твой народ не берёт зараза, а значит, можно вас мучить очень, очень долго. Думаю, снаружи сейчас наберётся с лихвой весьма обозлённых горожан.

Карса вновь принялся тянуть железный прут.

Его прервали голоса наверху, затем послышались шаги — дюжина или даже больше пар босых ног и позвякивание цепей по дощатому полу склада.

Карса вновь прислонился к стенке ямы.

Крышка люка поднялась. Впереди ребёнок с фонарём, за ним — суниды, в одних лишь коротких, груботканых набедренных повязках. Теблоры медленно спускались по лестнице, все они были прикованы за лодыжку к одной длинной цепи. Нижеземец с фонарём прошёл по мостку между двумя траншеями. Суниды — всего одиннадцать, шесть мужчин и пять женщин — последовали за ним.

Все они низко опустили головы, никто не решился ответить на твёрдый, холодный взгляд Карсы.

По знаку ребёнка, который остановился в четырёх длинных шагах от Карсы, суниды развернулись и соскользнули по стенке в свою яму. Появились ещё трое нижеземцев и тоже спрыгнули вниз, чтобы приковать рабов к бревну за другую лодыжку. Суниды не сопротивлялись.

В следующий миг нижеземцы уже вновь выбрались на мосток и направились обратно к лестнице. Крышка люка скрипнула петлями и захлопнулась с раскатистым стуком, от которого в полумраке посыпалась пыль с досок над головой.

— Выходит, всё правда. Это урид, — прошептал чей-то голос.

Карса презрительно ухмыльнулся:

— Это был голос теблора? Нет, быть не может. Теблоры не стали бы рабами. Теблоры бы скорее умерли, чем встали на колени перед нижеземцем.

— Урид… в цепях. Как и все мы…

— Как суниды? Которые подпустили вонючих детей к себе и позволили надеть кандалы на ноги? Нет. Я — пленник, но никакие оковы надолго меня не удержат. Сунидам нужно напомнить, что́ значит быть теблором.

Со стороны сунидов послышался новый голос, женский:

— Мы видели мертвецов, которых выложили рядком у лагеря охотников. Видели повозки, набитые мёртвыми малазанцами. Горожане выли. Но говорят, что вас было всего трое…

— Двое, не трое. Наш спутник, Дэлум Торд, был ранен в голову, дух его ушёл далеко. Он бежал с псами. Будь его мысли ясны, а кровный меч — в руках…

Внезапно со стороны сунидов зазвучал многоголосый шёпот, с трепетом повторяли они слова «кровный меч».

Карса нахмурился:

— Что за безумие? Неужто суниды позабыли все старые обычаи теблоров?

Женщина вздохнула:

— Позабыли? Да, давным-давно. Наши дети сбегали по ночам, уходили на юг, жадные до треклятых нижеземских монет — это такие металлические кругляшки, вокруг которых здесь, похоже, вертится всё и вся. Наших детей использовали, жестоко, — некоторые даже возвращались в долины, становились разведчиками для охотников. Тайные рощи кровь-дерева сожгли, наших коней перебили. Предательство собственных детей, урид, вот что́ сломило сунидов.

— Ваших детей следовало выследить и убить, — сказал Карса. — Сердца ваших воинов размякли. Предательство рассекает кровные узы. Эти дети перестали быть сунидами. Я убью их за вас.

— Трудно тебе будет их найти, урид. Они ведь рассеялись по нижним землям, многие погибли, многие продались в рабство, чтобы расплатиться с долгами. А некоторые ушли далеко — в великие города Натилога и Генабариса. Нашего племени больше нет.

Мужчина-сунид, который заговорил первым, добавил:

— К тому же, урид, ты закован в цепи. Стал собственностью мастера Сильгара, от которого ни один раб ещё не сбежал. Никого ты уже никогда не убьёшь. Как и нас, тебя заставят встать на колени. Слова твои — пустые.

Карса вновь упёрся ногами в бревно. Взялся за цепи, на этот раз намотал их на запястья несколько раз.

А затем откинулся назад. Взбугрились мускулы, ноги налегли на бревно, спина выпрямилась. Скрежет, хруст и внезапно — громкий треск.

Под звон цепей Карса отлетел назад, к глинистой стенке ямы. Смаргивая пот со лба, он уставился на бревно.

Оно раскололось по всей длине.

С дальнего конца послышался тихий шелест, позвякивание освободившихся цепей.

— Худ меня подери! — присвистнул Торвальд. — А ты плохо переносишь оскорбления, да, Карса Орлонг?

Руки и ноги Карсы по-прежнему были прикованы к железным прутам, хотя те уже и не были закреплены в бревне. Воин распутал цепи, обмотавшиеся вокруг его истерзанных, кровоточащих предплечий, затем поднял один из штырей. Приложив одну из ножных цепей к бревну, вогнал тонкий конец в одно звено и принялся проворачивать обеими руками.

— Что случилось? — спросил кто-то из сунидов. — Что это было за звук?

— Урид хребет себе сломал, — процедил прежний теблор.

Торвальд холодно рассмеялся:

— Боюсь, сегодня Господин тебя тащит, Ганал.

— О чём ты, Ном?

Звено лопнуло, пролетело вдоль канавы и глухо врезалось в глинистую стенку.

Карса протащил цепь сквозь ушко на кандалах и освободил ноги. И сразу же принялся за оковы на запястьях.

Ещё одно звено лопнуло. Предводитель освободил руки.

— Да что происходит?

Третий звонкий треск — Карса оторвал цепь от железного штыря — не повреждённого, с острым, зазубренным концом. Затем выбрался из траншеи.

— Где этот Ганал? — прорычал он.

Все суниды в соседней канаве, кроме одного, отшатнулись при этих словах.

— Я — Ганал, — проговорил неподвижный теблор. — Видно, хребет всё же выдержал. Что ж, воин, убей меня за мои слова и сомнения.

— Хорошо.

Карса сделал шаг по мостку, занёс железный штырь.

— Если убьёшь его, — быстро заговорил Торвальд, — остальные, скорее всего, поднимут крик.

Карса замер. Ганал улыбнулся ему:

— Если пощадишь меня, тревоги не будет, урид. Сейчас ночь, до рассвета ещё колокол или даже больше. Успеешь сбежать…

— А за молчание всех вас накажут, — произнёс Карса.

— Нет. Мы все спали.

Вновь заговорила женщина:

— Приведи уридов — всех, сколько есть. Когда перебьёте всех людей в этом городе, свершите суд над нами, сунидами, по своему праву.

Карса заколебался, затем кивнул:

— Ганал, я сохраню ещё краткий срок твоей жалкой жизни. Но я вернусь, и я тебя не забуду.

— В этом не сомневаюсь, урид, — ответил Ганал. — Уже — не сомневаюсь.

— Карса, — снова вклинился Торвальд. — Я, конечно, нижеземец и всё такое…

— Я освобожу тебя, ребёнок, — ответил урид, отвернувшись от канавы с сунидами. — Ты проявил отвагу. — Карса соскользнул по глинистой стенке к тому месту, где сидел человек. — Ты слишком худой, чтобы идти, — заметил теблор. — Не сможешь бежать. Мне всё равно освободить тебя?

— Худой? Да я едва ли полстоуна[1] сбросил, Карса Орлонг. Ещё как побегу.

— Прежде ты казался очень слабым…

— Чтоб ты пожалел.

— Ты искал жалости у урида?!

Человечек робко пожал костистыми плечами:

— Попробовать-то стоило.

Карса разломил его цепи. Торвальд высвободил руки:

— Благослови тебя Беру, парень.

— Нижеземских богов оставь себе.

— Конечно! Прошу прощения. Всё как ты скажешь.

Торвальд выкарабкался наверх. Оказавшись на мостках, он замешкался:

— А как же люк, Карса Орлонг?

— А что люк? — проворчал воин. Он выбрался наверх и двинулся к выходу мимо нижеземца.

Когда Карса поравнялся с ним, Торвальд поклонился и изящно взмахнул рукой в приглашающем жесте:

— Разумеется. Веди меня.

Карса замер на первой ступеньке, оглянулся на ребёнка.

— Я — военный предводитель, — пророкотал он. — Ты хочешь, чтобы я вёл тебя, нижеземец?

Из ямы донёсся голос Ганала:

— Отвечай осторожно, даруджиец. Это не пустые слова среди теблоров.

— Кхм, да это было просто приглашение. Пройти по лестнице передо мной…

Карса полез дальше.

Оказавшись под люком, он внимательно осмотрел края крышки. Вспомнил, что её закрывает железный засов, идущий вровень с досками пола. Карса воткнул острый конец штыря в щель точно под засовом. Вогнал поглубже, постепенно навалился всем весом на другой конец, словно на рычаг…

Сухой хруст, и крышка люка чуть-чуть подалась вверх. Карса приподнял её плечом.

Скрипнули петли.

Воин замер, подождал, затем вновь толкнул — на сей раз медленнее.

Выставив голову из люка, он увидел слабый свет фонаря в дальнем конце склада, а рядом — трёх нижеземцев за маленьким круглым столиком. Не солдаты — этих людей Карса видел прежде в компании работорговца, Сильгара. Раздался тихий стук костяшек по столешнице.

Карса едва мог поверить, что охранники не услышали скрип петель. Но затем его уши уловили новые звуки — многоголосый хор скрипов и стонов и протяжный вой ветра снаружи. На озере поднялась буря, и ливень хлестал по северной стене склада.

— Уругал, — одними губами произнёс Карса, — благодарю тебя. Ныне же узри…

Придерживая крышку люка одной рукой, воин медленно выбрался на пол. Отодвинулся так, чтобы хватило места Торвальду, который выскользнул наверх столь же беззвучно, а затем теблор осторожно опустил крышку на место. Жестом приказал Торвальду ждать здесь, тот понял — энергично кивнул в ответ. Карса аккуратно переложил штырь из левой руки в правую, затем начал красться вперёд.

Только один из охранников мог его заметить — краем глаза, — но внимание нижеземца было надёжно приковано к костям на столе. Остальные двое сидели спиной к люку.

Карса полз по полу, пока до стола не осталось меньше трёх шагов, затем беззвучно поднялся, присел на корточки.

Теблор бросился вперёд, железный штырь врезался сперва в непокрытую голову одного из охранников, затем — в лицо другому. Третий нижеземец уставился на Карсу, широко разинув рот. В конце взмаха предводитель перехватил окровавленный конец штыря левой рукой и наискось вогнал в горло последнему противнику. Сила удара отбросила человека назад, так что тот перевалился через спинку стула, ударился о дверь склада и осел на землю бесформенной грудой.

Карса положил штырь на стол, затем присел рядом с одной из жертв и начал снимать перевязь с мечом. Подошёл Торвальд:

— Худов ночной кошмар! — пробормотал он. — Так вот ты каков, урид.

— Возьми себе оружие, — приказал Карса, переходя к другому трупу.

— Возьму. А в какую сторону мы побежим, Карса? Они-то будут ждать, что на северо-восток, то есть туда, откуда ты пришёл. Поскачут галопом до самого перевала. У меня есть друзья…

— Я не собираюсь бежать, — прорычал предводитель, перебрасывая через плечо обе перевязи. Нижеземные мечи на широкой спине теблора казались игрушечными. Теблор вновь взял в руку железный штырь, обернулся и встретил поражённый взгляд Торвальда. — Беги к своим друзьям, нижеземец. Сегодня Байрот Гилд и Дэлум Торд будут отмщены.

— Только не жди, что я буду мстить за твою смерть, Карса. Это же безумие — ты уже совершил невозможное. Я бы тебе советовал возблагодарить Госпожу, что вела тебя, и убираться отсюда, пока можешь. В городе полно солдат!

— Иди своей дорогой, ребёнок.

Торвальд замешкался, затем всплеснул руками:

— Будь по-твоему. За спасение моей жизни, Карса Орлонг, я тебя благодарю. Семейство Номов будет поминать твоё имя в молитвах.

— Я подожду пятьдесят ударов сердца.

Не сказав больше ни слова, Торвальд направился к раздвижным дверям склада. Главный засов даже не опустили на место; на месте двери удерживала меньшая защёлка на раме. Человек откинул её, толкнул дверь в сторону, выставил голову, чтобы быстро оглядеться. Затем открыл пошире и выскользнул наружу.

Карса услышал его шаги, шлёпанье босых ног в мокрой грязи удалялось влево. Теблор решил не ждать пятьдесят ударов сердца. Хоть гроза и задержит тьму, до рассвета осталось совсем немного.

Предводитель ещё дальше отодвинул дверь и вышел. Проулок — уже главной улицы, деревянное строение напротив почти невозможно разглядеть за плотной завесой дождя. В двадцати шагах справа мигал свет в подслеповатом окошке на верхнем этаже дома у перекрёстка с соседней улицей.

Карса хотел вернуть свой кровный меч, но понятия не имел, где его искать. Так что сгодится любое теблорское оружие. И предводитель знал, где его найти.

Карса задвинул за собой дверь склада. Повернул направо и по краю улицы отправился к озеру.

Ветер хлестал лицо теблора струями дождя, которые размыли корку крови и грязи. Изодранные обрывки рубахи тяжело хлопали от резких порывов, а сам Карса бежал к расчищенной полосе у берега, где ждал лагерь охотников за головами.

Там остались выжившие. Недопустимая оплошность со стороны Карсы, беспечность — но эту ошибку он теперь исправит. А в жилищах этих детей с холодными глазами найдёт теблорские трофеи. Оружие. Доспехи.

Хибары и лачуги погибших уже разграбили: двери нараспашку, на земле — разбросан мусор. Взгляд Карсы остановился на ближайшей тростниковой хижине, в которой явно кто-то остался. Теблор потрусил к ней.

Не обращая внимания на маленькую дверцу, воин ударил плечом в стену. Тростниковая панель повалилась внутрь, следом ворвался Карса. С лежанки по левую руку от воина донеслось ворчание, смутный силуэт сел в кровати. Сверху на него обрушился железный штырь. На стены брызнула кровь и кусочки костей. Человек упал навзничь.

Маленькая комнатка была завалена сунидскими вещами — бесполезными по большей части: оберегами, поясами, украшениями. Тем не менее Карса всё же нашёл пару сунидских охотничьих ножей в деревянных ножнах, обтянутых расшитой бисером оленьей кожей. Внимание Карсы привлёк низенький алтарь. Глиняная статуэтка какого-то нижеземного божка — вепрь вскинулся на задних ногах.

Теблор сшиб её на земляной пол, затем растоптал пяткой.

Потом вышел наружу и подобрался к следующей жилой лачуге.

В небе завывал ветер с озера, белогривые волны разбивались о гальку на берегу. Над головой чернели тучи. Дождь не прекращался.

Всего осталось семь хибар, и в шестой — убив двух мужчин, которые лежали, обнявшись, в одной постели под шкурой седого медведя, — Карса нашёл старинный сунидский кровный меч и полный набор доспехов, каких Карса никогда прежде не видел, но, судя по размеру и печатям, выжженным на деревянных пластинах, изготовили их теблоры. Лишь прилаживая нагрудник, предводитель понял, что серая, истёртая древесина — кровь-дерево, которое просто выцвело за века недолжного обращения.

В седьмой лачуге он нашёл маленький кувшин кровь-масла, а затем, не спеша, снял доспех и втёр пахучую жижу в изголодавшееся дерево. Последние капли теблор потратил на то, чтобы утолить жажду меча.

Потом он поцеловал блестящий клинок и почувствовал горький вкус масла.

Эффект не заставил себя ждать: сердце начало бешено колотиться, огонь разлился по мускулам, похоть и ярость вспыхнули в груди.

Карса вновь осознал себя лишь снаружи. Город он видел сквозь кровавую пелену. В воздухе стоял зловонный запах нижеземцев. Теблор двинулся вперёд, хотя ног уже не чувствовал. Он не сводил взгляда с обитой бронзой двери большого деревянного дома.

В следующий миг она полетела внутрь, а Карса вошёл в низкую прихожую. Наверху кто-то закричал.

Затем, уже на лестничной площадке, предводитель оказался лицом к лицу с широкоплечим лысым ребёнком. За спиной у нижеземца скорчилась женщина с седоватыми волосами, а за ней — полдюжины слуг, которые уже бросились наутёк.

Лысый ребёнок только-только снял со стены длинный меч, ещё даже не успел вынуть его из усыпанных самоцветами ножен. В глазах нижеземца плескался ужас, недоумённое выражение не покинуло его лица, даже когда голова покатилась с плеч.

Затем Карса очутился в последней комнате, наверху, пригнулся, чтобы не удариться головой о балки, перешагнул через трупы двух последних слуг. В доме у него за спиной стояла тишина. А перед теблором за кроватью с балдахином пряталась молодая нижеземка.

Теблор уронил меч на пол. В следующий миг он уже поднял девушку перед собой. Та принялась молотить ногами по коленям Карсы. Правой рукой он ухватил её затылок, прижал лицом к покрытому маслом нагруднику.

Девушка попыталась вырваться, а затем вдруг откинула голову, широко распахнув глаза.

Карса расхохотался и швырнул её на постель.

Из глотки у девушки вырвался совершенно животный звук, ладони с длинными пальцами вцепились в теблора, когда тот навис над ней.

Нижеземка вонзила в него ногти, спина её выгнулась дугой от необузданного желания.

Она потеряла сознание, прежде чем Карса управился. Отстранившись, он заметил между собой и нижеземкой кровь. Выживет. Кровь-масло не церемонится с ранами плоти.

Предводитель вновь оказался снаружи, под дождём, с мечом в руках. Тучи на востоке начали светлеть.

Теблор направился к соседнему дому.

Затем сознание покинуло его, а когда Карса очнулся, он обнаружил, что очутился на чердаке. В окно на дальнем конце помещения лился яркий солнечный свет. Предводитель стоял на четвереньках, с ног до головы покрытый кровью, а рядом валялось тело толстого ребёнка в рассечённых одеждах. Раскрытые глаза невидяще уставились на потолок.

Теблора била крупная дрожь, хриплое дыхание вырывалось из груди, глухо отдаваясь эхом под сводом тесного, пыльного чердака. Карса услышал где-то снаружи крики и подполз к окну.

Внизу он увидел главную улицу и понял, что почти добрался до западных ворот. Толстое стекло искажало фигуры, но теблор различил всадников — малазанских солдат. У него на глазах — и к великому удивлению Карсы — нижеземцы вдруг поскакали к воротам. Топот копыт быстро затих на западе.

Воин медленно сел. Снизу не доносилось ни звука, поэтому теблор понял, что никого живого в доме не осталось. К тому же Карса был уверен, что прошёл ещё не меньше дюжины таких домов, иногда входил в главную дверь, но чаще — через чёрный ход. И в тех домах теперь тоже царило безмолвие.

Обнаружили побег. Но что же охотники за головами? Что с горожанами, которые так и не вышли на улицы, хотя день уже клонится к вечеру? Скольких же я перебил?

Тихие шаги снизу: пять, шесть человек разошлись по комнате под Карсой. Теблор принюхался — все его чувства по-прежнему были обострены кровь-маслом, — но запах нижеземцев ещё не добрался на чердак. Впрочем, предводитель и так понял, что это не солдаты, а охотники. Он набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание, кивнул сам себе. Да, воины работорговца. Решили, что они умнее малазанцев, хотят добыть меня для своего господина.

Карса не шевелился — стоит чуть-чуть переместить вес, и его услышат! Медленно повернув голову, теблор взглянул на люк в полу. Крышка закрыта. Сам он не помнил, чтобы закрывал её, так что, наверное, упала под собственным весом. Но как давно? Предводитель посмотрел на труп ребёнка. Из широких ран ещё медленно сочилась густая кровь. Значит, прошло уже довольно времени.

Карса услышал голоса внизу и вдруг понял, что понимает этот язык.

— С колокол тому, господин. Может, больше.

— Тогда где же торговец, Балантис? Вот его жена, двое детей… четверо слуг — у него же вроде больше было?

Снова шаги.

— Проверь наверху…

— В спальне слуг? Сомневаюсь, что толстяк Балантис сумел бы взобраться по такой лестнице.

— Сюда! — окликнул их третий голос. — Лестница на чердак спущена!

— Ого. Похоже, страх подарил торговцу крылья. Давай, Астабб, поднимись наверх, убедись, что он мёртв, и возвращайся. И побыстрей. Нужно ещё соседний дом осмотреть.

— Худов дух! Борруг, я в прошлом доме от собственного завтрака чуть не избавился. Там всё тихо, может, на том и конец делу? Кто знает, вдруг этот ублюдок прямо сейчас следующую семью потрошит…

Молчание, затем:

— Ладно, пошли. На этот раз, похоже, Сильгар всерьёз ошибся. Урид устроил бойню, но двигался при этом чётко к западным воротам, и ставлю годовое жалованье, что он сейчас бежит к Т’ланову перевалу.

— Там его и прикончат малазанцы.

— Вот именно. Пошли отсюда.

Карса слушал, как охотники собрались вместе, а затем вышли через переднюю дверь. Теблор не шевелился ещё дюжину ударов сердца. Люди Сильгара не найдут больше трупов по пути на запад. И уже потому вернутся сюда. Он подобрался к люку, откинул крышку, спустился по забрызганным кровью ступеням. По всему коридору были разбросаны трупы, в воздухе стоял тяжёлый запах смерти.

Карса быстро метнулся к чёрному ходу. Задний двор покрывала жидкая грязь вперемешку с лужами. Груда булыжников для мостовой ждала прихода рабочих. За ней виднелась недавно выстроенная каменная стена, в центре которой выгнулась арка ворот. В небе над головой порывистый ветер быстро гнал рваные тучи. Всё вокруг покрывали ползучие пятна света и тени. И ни одной живой души.

Карса бегом пересёк двор. Присел у ворот. За аркой протянулся параллельно главной улице узкий, разъезженный переулок, а на другой его стороне лежали среди жёлтой травы неаккуратные кучи свежесрезанных кустов. Позади них виднелись задние стены домов.

Карса находился в западной части города — там же, где и охотники. Следовательно, безопаснее будет на восточном краю. С другой стороны, там, кажется, расквартировались малазанские солдаты… впрочем, теблор видел, как не меньше трёх десятков малазанцев верхом ускакали прочь через западные ворота. Сколько их там осталось?

Карса ведь провозгласил малазанцев своими врагами.

Воин выскользнул в переулок и направился на восток. Низко пригнувшись, он быстро бежал, осторожно высматривая путь, отыскивая укрытия, в любой миг ожидая крика, знака, что его обнаружили.

Теблор нырнул в тень большого дома, который чуть накренился над переулком. Ещё пять шагов, и он выйдет на широкую улицу, которая ведёт к берегу озера. Незаметно пересечь её будет нелегко. В городе оставались Сильгаровы охотники, а также неведомо сколько малазанцев. Так ли много, чтобы ему пришлось туго? Неизвестно.

Пять осторожных шагов, и Карса очутился на краю улицы. На дальнем её конце, у озера, виднелась небольшая толпа. Из дома выносили завёрнутые в саваны тела, а двое мужчин пытались удержать обнажённую молодую девушку. Та шипела и пыталась выцарапать им глаза. Карса не сразу её припомнил. Кровь-масло по-прежнему пылало в её теле, и толпа с тревогой отступила. Всё внимание было приковано к окровавленной, извивающейся женщине.

Быстрый взгляд вправо. Никого.

Карса метнулся через улицу. До переулка напротив оставался всего один шаг, когда теблор услышал хриплый вопль, а затем разноголосые крики. Оскальзываясь в жидкой грязи, воин поднял меч и взглянул на толпу вдалеке.

Но увидел лишь спины: нижеземцы бежали, точно перепуганные олени, бросая на землю трупы в саванах. Молодую женщину выпустили. Та упала в грязь, завизжала, ухватила одной рукой одного из мужчин за лодыжку. Тот протащил её почти на длину роста по грязи, прежде чем девушка сумела повалить нижеземца на землю. И с животным рычанием забралась на него.

Карса нырнул в переулок.

Рядом отчаянно зазвенел колокол.

Теблор побежал дальше, на восток, держась параллельно главной улице. В конце её — на расстоянии тридцати с лишним шагов — виднелось вытянутое одноэтажное здание из камня. Окна в нём были закрыты тяжёлыми ставнями. Пока Карса бежал к нему, успел краем глаза заметить троих малазанских солдат: все в шлемах, забрала опущены, но ни один не повернул к нему головы.

В конце переулка предводитель замедлил шаг. Теперь он смог как следует рассмотреть каменное строение. Чем-то оно отличалось от остальных домов в городе. Архитектура строгая, прагматичная — такая бы понравилась теблорам.

У перекрёстка Карса остановился. Взгляд направо показал, что здание выходило на главную улицу, за которой виднелась площадь, по размерам не уступавшая площадке перед западными воротами. За ней показалась городская стена. Куда ближе слева длинный дом заканчивался. Там располагался деревянный загон, а рядом — конюшня и несколько сараев. Карса вновь повернулся вправо и слегка наклонился вперёд.

Троих малазанских солдат нигде не было видно.

Где-то позади продолжал надрывно звенеть колокол, но город казался до странности безлюдным.

Карса побежал к загону. Тревоги никто не поднял, и теблор, перешагнув через ограждение, направился к задней двери в каменный дом.

Её оставили открытой. В передней обнаружились козлы, крюки и полки для снаряжения, но всё оружие забрали. В затхлом, пыльном воздухе стоял запах страха. Карса медленно вошёл. Напротив входа располагалась вторая дверь — закрытая.

Одним ударом ноги теблор вышиб её внутрь.

Большая комната, ряды коек по обеим сторонам. Пусто.

Как только утих грохот выбитой двери, Карса, пригнувшись, вошёл в проём, выпрямился внутри, огляделся, принюхался. В воздухе разлился запах нервного напряжения. Предводитель чувствовал, будто кто-то остался здесь, но никого не видел. Воин осторожно шагнул вперёд. Прислушался, не услышал дыхания, сделал ещё шаг…

Сверху упала петля, охватила плечи теблора. Затем послышался дикий крик, и удавка резко затянулась на шее воина.

Стоило Карсе поднять меч, чтобы рассечь пеньковую верёвку, у него за спиной с потолка упали четыре фигуры, а удавка с бешеной силой рванула теблора наверх, так что ноги Карсы оторвались от пола.

Вдруг наверху послышался треск, невнятная ругать, и потолочная балка переломилась. Верёвка ослабла, но петля по-прежнему туго сжимала горло теблора. Задыхаясь, Карса резко развернулся, взмахнул мечом — клинок рассёк лишь воздух. Малазанцы уже упали на пол и откатились в сторону.

Карса сорвал верёвку с шеи, затем двинулся к ближайшему из солдат на полу.

Чары ударили теблора в спину, безумная волна колдовства окутала его. Карса пошатнулся, затем заревел и отбросил её прочь.

Взмах меча. Малазанец успел отпрыгнуть, но конец клинка дотянулся до его правого колена и раздробил кость. Человек взвыл и повалился на землю.

Огненная сеть упала на Карсу, неимоверно тяжёлая паутина боли, от которой теблор рухнул на колени. Попытался разрубить сеть, но клинок запутался в пламенных нитях. И паутина начала сжиматься, словно живая.

Воин забарахтался в колдовской сети, но через несколько мгновений уже не мог пошевелиться.

Раненый солдат продолжал орать, пока жёсткий голос не бросил короткий приказ и комнату не осветило призрачное сияние. Крики сразу прекратились.

Люди окружили Карсу, один из них присел на корточки рядом с головой теблора. Покрытое шрамами лицо, тёмная кожа, лысая макушка покрыта татуировками. В улыбке блеснул ряд золотых зубов.

— Ты ведь понимаешь по-натийски, да? Это хорошо. Ты только что сломал Хромому и без того больную ногу, и он этому вовсе не рад. Но всё равно, то, что ты сам пошёл к нам в руки, запросто перекрывает даже домашний арест, под который нас всех поместили…

— Давай его убьём, сержант…

— Да хватит уже, Осколок. Колокол, сходи поищи рабовладельца. Скажи, мол, поймали мы его сокровище. И отдадим, но не задаром. Да, и потише при этом — не хочу, чтоб снаружи собрался весь город с факелами и вилами. — Затем сержант поднял глаза на другого солдата и добавил: — Отличная работа, Эброн.

— Да я чуть в штаны не наложил, Шнур! — откликнулся человек по имени Эброн. — Когда он просто взял и отбросил моё самое гнусное заклятье.

— Оно и видно… — пробормотал Осколок.

— Что видно? — возмутился Эброн.

— Ну, что умное завсегда полезней гнусного, вот что.

Сержант Шнур хмыкнул, затем сказал:

— Эброн, помоги, чем можешь, Хромому, пока он не пришёл в себя. А то ведь снова крик поднимет.

— Само собой. А голосина у него могучая, как для карлика, верно?

Шнур протянул руку, осторожно просунул пальцы между горящими нитями и постучал пальцем по кровному мечу.

— А вот и один из знаменитых деревянных клинков. Говорят, они такие крепкие, что ломают даже арэнскую сталь.

— На лезвие глянь, — вмешался Осколок. — Они его натирают смолой, вот она и…

— И укрепляет древесину, да. Эброн, а эта твоя паутина причиняет ему боль?

Ответ чародея послышался откуда-то со стороны:

— Окажись там ты, Шнур, уж выл бы почище Псов Тени. Но недолго, потому что помер бы почти сразу и зашипел, как жир на углях.

Шнур нахмурился, глядя на Карсу, затем медленно покачал головой:

— А он даже не дрожит. Будь в наших рядах тысяч пять таких… мы бы Худ знает что могли учудить.

— Может, даже очистили бы Моттский лес, да, сержант?

— Может, — согласился Шнур. Он поднялся и отошёл в сторону. — Где там застрял Колокол?

— Да, небось, найти никого не может, — ответил Осколок. — Никогда прежде не видел, чтобы весь город повлезал в лодки и отчалил.

В прихожей послышался топот, и Карса предположил, что явились по меньшей мере шесть человек.

Тихий голос произнёс:

— Благодарю вас, сержант, за возвращение моей собственности…

— А это уже не твоя собственность, — отрезал Шнур. — Он теперь заключённый в Малазанской империи. Убивал малазанских солдат, не говоря уж о том, что попортил казённое имущество, когда дверь вышиб.

— Вы же не серьёзно…

— Я всегда серьёзен, Сильгар, — тихо процедил Шнур. — Я себе примерно представляю, что ты хочешь сделать с этим великаном. Кастрировать, язык отрезать, отрубить руки и ноги. Посадишь его на цепь и будешь ходить по южным городам, набирая себе новых охотников за головами. Только Кулак уже внятно дал понять своё отношение к твоей работорговле. Ты на оккупированной территории — теперь это часть Малазанской империи, нравится тебе это или нет, и она не ведёт войну с этими «теблорами». Нет, само собой, мы не одобряем, когда всякие отступники спускаются с гор, грабят, убивают подданных Империи и всё такое. Вот почему этот ублюдок теперь арестован. И приговор его ждёт скорее всего обычный: отатараловые рудники на моей милой малой родине. — Шнур вновь присел рядом с Карсой. — А значит, мы ещё много времени проведём вместе, потому что наше подразделение отправляется домой. Ходят слухи о мятеже, хотя лично я сомневаюсь, что до того дойдёт.

Позади него заговорил работорговец:

— Сержант, малазанская власть на этом континенте весьма ненадёжна — сейчас, когда ваша главная армия застряла под стенами Крепи. Неужели вам так нужен здесь… инцидент? Столь грубо попрать наш местный обычай…

— Обычай? — не сводя глаз с Карсы, Шнур осклабился. — По обычаю натии убегали и прятались во время теблорских набегов. То, что ты продуманно, умышленно поработил сунидов, — ситуация неслыханная, Сильгар. Уничтожение этого племени было для тебя коммерческим предприятием. И весьма прибыльным. Так что попираешь здесь только ты — притом законы Малазана. — Сержант поднял взгляд, ухмыльнулся ещё шире. — Как думаешь, какого Худа наша рота вообще здесь делает, а? Ты, надушенный кусок навоза!

В воздухе разлилось напряжение, руки легли на рукояти мечей.

— Я бы советовал сохранять спокойствие, — проговорил откуда-то сбоку голос Эброна. — Я знаю, что ты — жрец Маэля, Сильгар, и уже почти дотянулся до своего Пути, но я тебя в бесформенную жижу превращу, если хоть на палец его приоткроешь.

— И прикажи своим громилам отойти, — добавил Шнур. — А то этот теблор отправится на рудники в весёлой компании.

— Ты не посмеешь…

— Да ну?

— Твой капитан бы никогда…

— Худа с два.

— Ясно. Что ж, Дамиск, выведи-ка пока людей наружу.

Карса услышал удаляющиеся шаги.

— Итак, сержант, — продолжил после паузы Сильгар, — сколько?

— Что ж, признаюсь, я подумывал о том, что можно устроить какой-нибудь взаимовыгодный обмен. А потом городской колокол прекратил трезвонить. Значит, наше время вышло. Увы. Капитан вернулся — слышишь быстрый топот копыт? То бишь теперь у нас всё официально, Сильгар. Конечно, может так быть, что я тебя всё это время водил за нос, пока ты наконец не предложил мне взятку. А это, знаешь ли, преступление.

Карса слышал, как в загон въехал отряд малазанцев. Немногочисленные окрики, стук копыт, короткий разговор с Дамиском и другими охранниками снаружи, затем тяжёлые шаги отдались в досках пола.

Шнур обернулся:

— Капитан…

Его перебил рокочущий голос:

— Я ведь вас посадил под арест! Эброн, не припоминаю, чтобы я давал тебе разрешение вернуть оружие этим горьким пьяницам…

Затем голос капитана вдруг прервался.

Карса почувствовал улыбку в тоне Шнура, когда тот заявил:

— Этот теблор попытался штурмовать нашу позицию, сэр…

— Что вас, конечно, сразу протрезвило.

— Ещё как, сэр. Соответственно, наш разумный чародей решил вернуть нам оружие, чтобы мы сумели организовать поимку этого дикаря-переростка. Увы, капитан, потом дело несколько осложнилось.

Заговорил Сильгар:

— Капитан Добряк, я пришёл сюда, чтобы просить вернуть мне раба, но столкнулся с открытой враждебностью и угрозами со стороны этого взвода. Смею надеяться, их дурной пример не служит свидетельством глубины падения всей малазанской армии…

— Вот уж точно нет, — ответил капитан Добряк.

— Великолепно. Теперь, с вашего позволения…

— Он предлагал мне взятку, сэр, — сообщил Шнур взволнованным, тревожным тоном.

Воцарилось молчание, затем капитан спросил:

— Эброн? Это правда?

— Боюсь, что да, капитан.

В голосе Добряка звучало холодное удовлетворение, когда он проговорил:

— Какая неприятность. Подкуп — это ведь преступление…

— Я ему то же самое сказал, сэр, — поддакнул Шнур.

— Да меня просто вынудили сделать предложение! — прошипел Сильгар.

— Ничего подобного, — возразил Эброн.

Капитан Добряк сказал:

— Лейтенант Порес, приказываю поместить работорговца и его охотников под арест. Поручите двум взводам проследить, чтобы их заключили в городской тюрьме. И посадите их в отдельную камеру, не в ту, где заперли этого главаря разбойников, которого мы поймали на обратном пути: вряд ли у пресловутого Кастета найдётся здесь много друзей. Кроме тех, которых мы вздёрнули у дороги к востоку отсюда, разумеется. Да, и пришлите целителя для Хромого — Эброн, похоже, слегка испортил дело, хоть и попытался помочь бедолаге.

— Ну, знаешь ли! — огрызнулся Эброн. — Я ведь не маг Дэнула!

— Следи за своим тоном, чародей, — спокойно предупредил капитан.

— Виноват, сэр.

— Ещё мне любопытно, Эброн, — продолжил Добряк, — какова природа заклятья, которое ты наложил на этого воина?

— Ну, это такая форма Руза…

— Мне известно, каким Путём ты пользуешься, Эброн.

— Так точно, сэр. Её используют, чтобы ловить и оглушать дхэнраби в море…

— Дхэнраби? Гигантских морских червей?

— Так точно, сэр.

— Кхм, так какого же Худа этот теблор до сих пор жив?

— Хороший вопрос, капитан. Крепкий попался, тут уж ничего не скажешь.

— Храни нас Беру.

— Да, сэр.

— Сержант Шнур.

— Сэр?

— Я решил снять с тебя и твоего взвода обвинение в злостном пьянстве. Скорбь о павших. Понятная реакция, учитывая все обстоятельства. На этот раз. Если снова наткнётесь на заброшенную таверну — не стоит воспринимать это как знак начинать дебош. Я понятно выражаюсь?

— Абсолютно, сэр.

— Хорошо. Эброн, сообщи взводам, что мы покидаем сей живописный городок. В срочном порядке. Сержант Шнур, твой взвод должен заняться погрузкой припасов. Это всё, солдаты.

— А с пленником что делать? — спросил Эброн.

— Как долго продержится твоя чародейская сеть?

— Сколько скажете, сэр. Но боль…

— Он с ней, похоже, справляется. Оставьте как есть и придумайте способ погрузить его на телегу.

— Так точно, сэр. Нам понадобятся длинные жерди…

— Да что угодно, — пробормотал капитан Добряк и пошёл прочь.

Карса почувствовал, что чародей внимательно смотрит на него. Что бы там ни говорил Эброн, боль давно ослабла, а ритмичное напряжение мускулов теблора начало ослаблять нити.

Скоро, уже скоро…

Глава третья

Среди семей-основателей Даруджистана значится имя Номов.

Мисдри. Благородные дома Даруджистана

— Я успел по тебе соскучиться, Карса Орлонг.

Лицо Торвальда Нома превратилось в один чёрно-лиловый синяк, правый глаз заплыл так, что не открывался. Прикованный к передней стенке фургона даруджиец сидел на гниющей соломе, глядя, как малазанские солдаты опустили теблора на дно при помощи жердей из молодых деревьев, которые они просунули под руки и ноги огромного, опутанного колдовской сетью воина. Фургон жалобно заскрипел под весом Карсы.

— Бедные волы, — проворчал Осколок, вытягивая свою жердь. Солдат тяжело дышал, лицо его покраснело от натуги.

Рядом стоял второй фургон, который как раз оказался в поле зрения лежавшего неподвижно на старых досках Карсы. Во второй повозке сидели Сильгар, Дамиск и ещё трое нижеземцев-натиев. Белое лицо работорговца покрывали пятна, голубые, вышитые золотом оборки его одеяния смялись и запачкались. Увидев его, Карса захохотал.

Сильгар резко повернул голову, тёмные глаза пронзили воина-урида, будто клинки.

— Поработитель! — издевательски позвал Карса.

Малазанский солдат по имени Осколок забрался в фургон, наклонился и некоторое время рассматривал Карсу, затем покачал головой.

— Эброн! — позвал он. — Иди сюда. Паутина уже ослабла.

Чародей быстро оказался рядом с ним — и нахмурился.

— Худ его побери, — пробормотал маг. — Раздобудь нам цепи, Осколок. Потяжелей и побольше. Капитану расскажи. И поторапливайся.

Солдат мгновенно исчез из поля зрения теблора. Эброн хмуро уставился на Карсу:

— У тебя что, отатарал в крови течёт? Видит Нерруза, это заклятье тебя должно было давным-давно убить. В лучшем случае боль свела бы тебя с ума. Но ты ведь не более безумен, чем был неделю назад, верно? — Чародей помрачнел ещё сильнее. — Есть в тебе что-то… что-то…

Внезапно со всех сторон в фургон полезли солдаты, одни волокли цепи, другие остановились чуть позади — со взведёнными арбалетами в руках.

— А трогать их можно? — спросил один из малазанцев, нерешительно замерев над Карсой.

— Уже можно, — ответил Эброн и сплюнул.

Одним решительным рывком, заревев от усилия, Карса вновь испытал силу магических пут. И чародейские нити лопнули.

Заполошные крики. Дикая паника.

По-прежнему сжимая меч в правой руке, урид начал вставать, но тут что-то с хрустом ударило его по голове.

И опустилась тьма.

Карса очнулся. Он лежал на спине навзничь, а под ним покачивалось и подскакивало дно телеги. Прибитые скобами к доскам цепи опутывали руки и ноги теблора, перекрещивались на груди и животе. На левой стороне лица засохла коркой кровь, так что слиплись веки. Он чуял запах пыли, пробивавшийся сквозь доски, и вонь собственной желчи.

Где-то за головой Карсы заговорил Торвальд:

— Всё-таки живой, значит. Что бы там ни говорили солдаты, мне ты казался вполне мёртвым. Воняешь уж точно как труп. Ну, почти. Если тебе интересно, друг, прошло шесть дней. Этот сержант, который с золотыми зубами, крепко тебя приложил. Даже черенок лопаты сломал.

Как только Карса попробовал оторвать голову от зловонных досок, в черепе взорвалась острая, пульсирующая боль.

— Слишком много слов, нижеземец. Молчи.

— Молчать — не в моей натуре, увы. Разумеется, ты можешь и не слушать. Итак, хоть ты, наверное, думаешь иначе, но нам сейчас впору радоваться своей доброй удаче. Были рабами Сильгара, стали заключёнными Малазана — заметное улучшение. Не спорю, меня могут казнить, как обыкновенного разбойника — кем я, собственно, и являюсь, — но куда вероятнее, нас отправят в имперские рудники в Семи Городах. Никогда там не бывал, однако дорога туда дальняя — по суше и по морю. Может, пираты нападут. Или поднимется шторм. Кто знает? А может, рудники не так плохи, как о них рассказывают. Что нам стоит немного помахать киркой? Жду не дождусь того дня, когда они дадут тебе в руки заступ — о-о-о, тут-то ты и повеселишься, верно? Можно с нетерпением ждать будущего.

— Когда я тебе язык отрежу.

— Юмор? Худова плешь, вот уж не думал, что ты на это способен, Карса Орлонг. Ещё что-нибудь хочешь сказать? Милости прошу!

— Есть хочу.

— К вечеру мы доберёмся до Кульверновой Переправы — двигаемся мучительно медленно, и всё из-за тебя, ты ведь, похоже, весишь больше, чем должен, даже больше, чем Сильгар и четверо его подручных. Эброн говорит, плоть у тебя не обычная, — как и у сунидов, само собой, только в большей степени. Кровь почище, наверное. И уж точно — позлее. Помню, когда я был ещё мальчишкой, в Даруджистан приехали циркачи с седым медведем на цепи. Поставили для него здоровенный шатёр у Досадного города, брали серебром за вход. В первый же день я туда попал. Толпа была огромная. Все ведь думали, что седые медведи вымерли много сот лет назад…

— Тогда вы все — глупцы, — проворчал Карса.

— Совершенно справедливо. Потому что внутри сидел медведь — в ошейнике, в цепях, красноглазый. Толпа устремилась внутрь, и я тоже, и тогда треклятый зверь взбесился. Разорвал цепи, словно стебельки травы. Ты не поверишь, какая началась паника. Меня чуть не затоптали, но я смог выползти из-под края шатра, так что ничего мне не сломали. А медведь — от него во все стороны тела летели. Зверь скрылся в Гадробийских холмах, и больше его не видели. Понятное дело, до сего дня ходят слухи, дескать, ублюдок там устроил берлогу, сожрал какого-нибудь пастуха… и его стадо. В общем, ты мне напоминаешь этого седого медведя, урид. Взгляд такой же. Взгляд, который говорит: «Цепи меня не удержат». Поэтому мне так интересно увидеть, что же будет дальше.

— Я не стану прятаться в холмах, Торвальд Ном.

— Не сомневаюсь. Знаешь, как они тебя собираются грузить на корабль заключённых? Осколок мне рассказал. Снимут колёса с этой повозки. Вот так. Поедешь на этих треклятых досках аж до Семи Городов.

Колёса фургона соскользнули в глубокие, каменистые колеи: тряска вызвала новые волны боли в голове Карсы.

— Ты ещё здесь? — спросил через некоторое время Торвальд.

Карса молчал.

— Ну и ладно, — вздохнул даруджиец.

Веди меня, предводитель.

Веди меня.

Мир оказался не таким, как он ожидал. Нижеземцы были слабы и сильны одновременно — у Карсы это никак в голове не укладывалось. Он видел хижины, построенные одна на другой, видел лодки размером с целый теблорский дом.

Они ожидали увидеть ферму, а нашли целый город. Думали, что будут гнаться за трусами, а столкнулись с решительными и опасными противниками.

А суниды стали рабами. Самое ужасное открытие из всех. Теблоры, чей дух был сломлен. Такого Карса прежде даже представить себе не мог.

Я разобью цепи сунидов. В том клянусь перед Семью Ликами. Я дам сунидам рабов-нижеземцев… нет. Поступить так — значит совершить такое же зло, как то, что нижеземцы причинили сунидам, да и своим сородичам тоже. Нет, собрать души мечом — куда чище, куда достойней.

Карса задумался о малазанцах. Было ясно, что это племя основательно отличается от натиев. Завоеватели из далёких земель. Поборники строгих законов. Их пленники — не рабы, но заключённые, хотя различие, похоже, — лишь в названии. Заключённых ведь тоже заставят работать.

Но ни малейшего желания работать Карса не испытывал. Оттого выходило, что это — наказание, призванное ослабить дух воина, а со временем — сломить его. Такая же доля, что постигла сунидов.

Но этого не произойдёт, ибо я — урид, а не сунид. Когда они поймут, что не могут меня контролировать, им придётся меня убить. И вот истина передо мной. Если заставлю их понять это раньше, никогда не поднимусь с этих досок.

Торвальд Ном говорил о терпении — кодексе заключённого. Прости меня, Уругал, ибо ныне я должен принять этот кодекс. Должен сделать вид, что сдался.

Едва теблор успел подумать об этом, как понял, что ничего не получится. Малазанцы слишком умны. Глупо было бы слепо поверить в такую внезапную, необъяснимую покорность. Нет, придётся сотворить иллюзию иного рода.

Дэлум Торд. Ты станешь мне проводником. Твоя утрата — мой дар. Ты прошёл по этому пути прежде меня и показал дорогу. Я очнусь вновь, однако не сломленный духом, а утративший разум.

Ведь сержант-малазанец и вправду сильно его ударил. Мускулы на шее сжались, затвердели вокруг позвоночника. Даже дыхание вызывало пронзительные приступы боли. Карса попытался замедлить его, отогнать мысли от низкого рёва нервных окончаний.

Веками теблоры жили в слепоте, ничего не ведали о растущем числе — и растущей опасности — нижеземцев. Границы, которые прежде обороняли с яростным упорством, почему-то забросили, открыли для ядовитого влияния с юга. Карса решил, что очень важно выяснить причину такого морального разложения. Верно, что суниды никогда не числились среди сильнейших племён, но всё же они были теблорами, и постигшая их беда могла со временем коснуться и всех остальных. Жестокая истина, но закрывать на неё глаза значило бы вновь пройти той же тропой.

Необходимо было встать лицом к лицу с недостатками. Его собственный дед, Пальк, оказался отнюдь не тем славным воином и героем-победителем, каким хотел себя представить. Если бы Пальк вернулся в племя с правдивым рассказом, то теблоры услышали бы и предостережение, скрытое в нём. Медленное, неотвратимое вторжение уже началось, двигалось шаг за шагом. Война против теблоров грозила их духу и землям в равной степени. Быть может, такого предостережения хватило бы, чтобы объединить племена.

Карса поразмышлял об этом, и в мыслях его воцарилась чернота. Нет. Слабость Палька глубже: не ложь стала наибольшим его преступлением, а недостаток отваги, ибо он не сумел выйти за рамки строгих обычаев теблоров. Правила поведения, узкие границы ожидания родного народа — врождённая консервативность, которая подавляла всякое свободомыслие угрозой смертоносного изгнания — вот что лишило деда отваги.

Но, похоже, не лишила моего отца.

Фургон вновь подпрыгнул на камне.

Твоё недоверие я принял за слабость. Нежелание принимать участие в смертоносных играх гордыни и отмщения — за трусость. Но даже так, что́ сделал ты, чтоб отвратить нас от этих обычаев? Ничего. Ты лишь скрылся, спрятался… и принижал мои заслуги, насмехался над моим рвением…

Чтобы приготовить меня к этому мигу.

Что ж, отец, я уже вижу в твоих глазах удовлетворённый блеск. Но вот что я тебе скажу: лишь раны ты нанёс своему сыну. А ран у меня и так достаточно.

Уругал с ним. Все Семеро — с ним. Их могущество защитит его от всего, что грозит теблорскому духу. Однажды Карса вернётся к своему народу и уничтожит прежние обычаи. Объединит теблоров, и они пойдут за ним… в нижние земли.

И до того дня всё, что было прежде, — всё, что терзает его ныне, — лишь подготовка. Он станет оружием возмездия, и теперь сам враг закаляет его.

Видно, слепотой прокляты обе стороны. Так явлена будет истинность моих слов.

Такие мысли ворочались в голове Карсы, прежде чем сознание вновь покинуло теблора.

Он очнулся, заслышав возбуждённые голоса. Стояли сумерки, в воздухе разлились запахи лошадей, пыли и перчёной еды. Дно фургона под теблором больше не двигалось. Теперь он расслышал неразборчивое многоголосье, звуки множества людей и занятий на фоне плеска реки.

— Ага, снова очнулся, — отметил Торвальд Ном.

Карса открыл глаза, но не шевелился.

— Это Кульвернова Переправа, — не смутившись, продолжил даруджиец, — и последние вести с юга подняли здесь настоящую бурю. Ну, ладно, маленькую бурю, учитывая размер этого загаженного городишка. Тут поселились отбросы среди натиев, а это уже о многом говорит. А вот малазанская рота в большом возбуждении. Понимаешь, Крепь только что пала. Большая битва, много чародейства, и Лунное Семя отступило — направилось, скорее всего, к Даруджистану. Возьми меня Беру, хотел бы я сейчас оказаться там, увидеть, как оно плывёт по-над озером — наверняка великолепное зрелище. А малазанцы, разумеется, хотели бы принять участие в битве. Идиоты, ничего не скажешь, — типичные солдаты…

— А почему бы и нет? — вдруг вклинился голос Осколка, и фургон качнулся, когда сержант забрался внутрь. — Ашокский полк заслуживает большего, чем торчать тут да вылавливать разбойников и работорговцев.

— Ашокский полк — это вы все, я так понимаю? — уточнил Торвальд.

— Ага. Треклятые ветераны — все до одного.

— Так почему же вы тогда не на юге, капрал?

Осколок состроил кислую мину, затем отвернулся и прищурился.

— Не доверяет она нам, вот почему, — проворчал он. — Мы все из Семи Городов, и эта сучка нам не доверяет.

— Прошу прощения, — не унимался Торвальд, — но если она — а под «ней» вы, я полагаю, имели в виду свою Императрицу — вам не доверяет, почему же отправляет на родину? Ведь Семь Городов вроде бы на грани восстания? Если вы можете переметнуться, не лучше ли было бы оставить вас в Генабакисе?

Осколок недовольно уставился на Торвальда Нома:

— А с чего бы мне вообще с тобой болтать, ворюга? Да ты, может, один из её шпионов. Треклятый Коготь, например!

— Если так, капрал, то вы не слишком-то нежно со мной обошлись. Эту деталь я не забуду упомянуть в своём докладе — в секретном, который я вот сейчас пишу. Осколок, правильно? В смысле «кусочек битого стекла», верно? И ты только что назвал Императрицу сучкой…

— Заткнись, — прорычал малазанец.

— Я лишь прояснил очевидное, капрал.

— Это ты так думаешь! — криво ухмыльнулся Осколок. Он спрыгнул вниз и пропал из поля зрения.

Долгое время Торвальд Ном молчал, а затем сказал:

— Карса Орлонг, ты хоть примерно понимаешь, что этот человек имел в виду последним своим замечанием?

Карса заговорил очень тихо:

— Торвальд Ном, слушай внимательно. Воин, которого я вёл, Дэлум Торд, получил удар в голову. Череп у него раскололся, вытекла кровь мыслей. Его разум не сумел вернуться обратно. И воин стал беспомощным, безвредным. Меня тоже ударили по голове. Череп мой треснул и вытекла кровь мыслей…

— Да ладно, только немного слюней…

— Тихо! Слушай. И отвечай потом шёпотом. Теперь я очнулся, дважды, и ты увидел…

Торвальд перебил его тихим шёпотом:

— Что разум твой заблудился в пути или что-то в этом роде. Это я увидел? Ты бормочешь бессмысленные слова, поёшь детские песенки и всякое такое. Ладно, хорошо. Я тебе подыграю, но с одним условием.

— Каким условием?

— Когда сумеешь сбежать, ты освободишь и меня тоже. Мелочь, как тебе может показаться, но уверяю тебя…

— Хорошо. Я, Карса Орлонг из племени уридов, даю слово.

— Отлично. Мне нравится такая ритуальная клятва. Звучит так, будто дана всерьёз.

— Она и дана всерьёз. И не насмехайся надо мной, иначе я убью тебя после того, как освобожу.

— Ага, вот теперь я разобрал и формальное предостережение. Придётся, видимо, вытянуть из тебя ещё одну клятву, увы…

Теблор нетерпеливо заворчал, затем расслабился и проговорил:

— Я, Карса Орлонг, не убью тебя, когда освобожу, если не дашь мне на то причины.

— Уточни природу таковой причины?

— Все даруджийцы похожи на тебя?

— Не нужно полный список. «Причиной» назовут, к примеру, покушение на убийство, предательство и, разумеется, насмешки. Ещё что-нибудь?

— Слишком много болтать.

— Хм, а вот здесь мы попадаем в очень смутные, очень тонкие оттенки серого, тебе не кажется? Это ведь вопрос культурных различий…

— Думаю, Даруджистан станет первым городом, который я покорю…

— Что-то мне подсказывает, что малазанцы доберутся туда раньше. Но учти, мой прекрасный город ещё никто ни разу не покорил, хотя Совет всегда жалеет денег на содержание регулярной армии. Боги не просто пекутся о безопасности Даруджистана, они, похоже, пьют в его тавернах! В любом случае… о, тс-с-с, кто-то идёт.

Приблизились шаги, затем из-под полуприкрытых век Карса разглядел, как в повозку забрался сержант Шнур и смерил Торвальда Нома долгим взглядом.

— Нет, положительно на Когтя ты не похож… — наконец проговорил малазанец. — Но, может, в том-то всё и дело.

— Возможно.

Голова Шнура начала поворачиваться к теблору, и Карса зажмурился.

— Он уже приходил в себя?

— Дважды. Только слюни пускал и скулил, как животное. Полагаю, ты ему мозги повредил, если они у него вообще были, конечно.

Шнур хмыкнул:

— Глядишь, так и лучше будет, если только он у нас на руках не помрёт. Так, о чём это я?

— Торвальд Ном, Коготь.

— Да. Точно. Даже если и так, мы с тобой будем обращаться как с разбойником — пока не докажешь обратного, — и ты отправишься на отатараловые рудники вместе со всеми остальными. Так что если ты вправду Коготь, лучше скажи об этом прежде, чем мы покинем Генабарис.

— Если, конечно, — улыбнулся Торвальд, — моё задание не требует, чтобы я под прикрытием оказался среди заключённых на отатараловых рудниках.

Шнур нахмурился, прошипел проклятье, а затем спрыгнул за борт повозки. Оба пленника услышали его крик:

— Заводите этот треклятый фургон на паром! Живо!

Волы заревели, и колёса вдруг пришли в движение.

Торвальд Ном вздохнул, прислонился головой к стенке и прикрыл глаза.

— В опасную игру ты играешь, — пробормотал Карса.

Даруджиец приоткрыл один глаз:

— Игру, теблор? Может, и так, но точно не в ту, о которой ты думаешь.

Карса зарычал от возмущения.

— Не спеши так легко отмахиваться от…

— Уже отмахнулся, — отрезал воин, когда волы повлекли повозку по деревянным мосткам вверх. — Причинами будут считаться «покушение на убийство, предательство, насмешки и принадлежность к этим Когтям».

— А «слишком много болтать»?

— Видно, эту кару мне придётся снести.

Торвальд медленно поднял голову, затем ухмыльнулся:

— По рукам!

Как ни странно, именно необходимость постоянно поддерживать иллюзию безумия больше всего помогла Карсе сохранить разум. Тянулись дни, недели, а он всё лежал на спине, прикованный к днищу телеги, — такой пытки теблор даже вообразить себе не мог. По всему телу ползали паразиты, язвили кожу укусами, которые затем непрестанно зудели. Карса знал о крупных зверях дальних лесов, которых сводили с ума чёрные мухи и мошкара, но лишь теперь понял, как такое могло произойти.

Каждый вечер его окатывали из вёдер ледяной водой, а потом возница, дряхлый, вонючий натиец, присаживался на корточки рядом с головой теблора и кормил каким-то густым, зернистым варевом из закопченного железного котелка. Старик брал большую деревянную ложку и заливал обжигающую злаковую кашу с жилистым мясом в рот Карсе — волдыри покрыли губы, язык и внутреннюю поверхность щёк теблора, и кормили его слишком часто, чтобы язвы успели исцелиться.

Кормления превратились в мучение. В конце концов Торвальду Ному удалось уговорить возницу доверить ему это задание, и даруджиец начал следить, чтобы варево достаточно остыло, прежде чем заливать его в рот Карсе. За несколько дней волдыри сошли.

Теблор пытался удерживать мускулы в тонусе: каждый вечер после заката он долго напрягал и вновь расслаблял все мышцы. Однако суставы нещадно болели от вынужденной неподвижности, и с этим теблор ничего не мог поделать.

Временами, когда воля его слабела, мысли Карсы возвращались к демонице, которую освободили уриды. Эта женщина, форкассал, провела невообразимо долгое время под огромным камнем. Сумела даже добиться некоторой свободы движения, сохраняла определённое чувство продвижения, когда прорывала, выцарапывала в камне борозды. И всё равно Карса не мог понять, как демоница ухитрилась противостоять безумию и смерти, к которой неизбежно вело сумасшествие.

От подобных мыслей теблор чувствовал себя пристыженным, дух его слабел от того, как слабело тело в цепях, как впивались в воспалённую кожу доски, как воняла его изгаженная одежда, как длилась простая, невыносимая пытка от укусов вшей и блох.

Торвальд привык разговаривать с ним так, как говорят с ребёнком или домашним животным. Успокаивающие слова, ласковый тон, и проклятье болтовни даруджийца превратилось для Карсы в спасительную соломинку, за которую можно было ухватиться и держаться — тем сильнее, чем ближе подступало отчаяние.

Слова питали дух, спасали его от голодной смерти. Слова отсчитывали циклы дней и ночей, учили Карсу языку малазанцев, описывали места, которые проходил отряд. После Кульверновой Переправы солдаты миновали более крупный город, Нинсанский Ров. Там целая толпа детей забралась в фургон, люди тыкали в него палками, пока не явился Осколок и не разогнал зевак. Здесь отряд переправился через ещё одну реку и направился к Малибриджу, городу примерно тех же размеров, что и Нинсанский Ров, а затем, семнадцать дней спустя, Карса уже смотрел на проплывающую над ним каменную арку ворот большого города — Таниса. Повозка тряслась на вымощенной брусчаткой улице, на которой стояли трёх- и даже четырёхэтажные дома. И со всех сторон — людской гомон, здесь было больше нижеземцев, чем Карса вообще мог себе представить.

Портовый город расположился на многоярусных гребнях, которые поднимались со дня моря Мэлин. Вода здесь была солоноватой — похожую можно было найти в нескольких ручьях на приграничных землях ратидов. Однако море Мэлин вовсе не походило на застойное, маленькое озерцо: оно было огромным, ибо добираться по нему до города Мэлинтеаса пришлось целых четыре дня и три ночи.

Когда Карсу грузили на корабль, его наконец впервые подняли вертикально — вместе с лишённым колёс днищем повозки. Так родилась новая пытка, ибо полный вес теблора пришёлся на цепи. Суставы взвыли от боли, им вторили вопли Карсы — теблор непрерывно кричал, пока кто-то не влил ему в горло огненную, обжигающую жидкость — столько, что наполнился весь желудок, — и сознание не покинуло теблора.

Очнувшись, он обнаружил, что днище по-прежнему стоит вертикально, потому что его привязали к высокому стволу, который Торвальд назвал грот-мачтой. Даруджийца приковали рядом, поскольку он вызвался ухаживать за Карсой.

Корабельный целитель втёр какие-то мази в распухшие суставы Карсы, так что боль отступила. Но тут новая мука вспыхнула в голове, позади глазниц.

— Череп трещит? — прошептал Торвальд Ном. — Вот это называется «похмелье», друг мой. В тебя влили целый мех рома — везучий сукин сын. Ты, конечно, половину вернул обратно, но ром уже заметно подпортился внутри, так что я смог сдержаться и не стал вылизывать палубу, сохранил хоть какое-то чувство собственного достоинства. А теперь нам нужно устроить себе здесь тень, иначе скоро оба начнём бредить и голосить. Поверь, ты уже наголосился за двоих. Бредил, к счастью, по-своему — по-теблорски, а этого языка на судне никто, наверное, и не понимает. Да-да, мы временно расстались с капитаном Добряком и его солдатами. Они погрузились на другой корабль. Кстати, кто такая Дэйлисс? О, нет, не говори. Ты такой список ужасов огласил, которые задумал для этой Дэйлисс, что лучше мне не знать. Как бы там ни было, ты попривыкнешь к качке к тому времени, когда мы дойдём до Мэлинтеаса, и это тебя хоть чуть-чуть подготовит к ужасам Менингалльского океана. Надеюсь, во всяком случае… Есть хочешь?

Команда, состоявшая по преимуществу из малазанцев, старалась держаться подальше от Карсы. Остальных заключённых заперли в трюме, но днище телеги оказалось слишком широким для грузового люка, а капитан Добряк твёрдо настаивал на том, что ни при каких обстоятельствах нельзя отвязывать Карсу, несмотря на то, что теблор, очевидно, выжил из ума. Это не подозрительность, шёпотом пояснил Торвальд, а просто легендарная осторожность Добряка, неимоверная даже для солдата. Обман как раз, похоже, удался: Карсу так ударили, что он превратился в безобидного вола, ни тени сознания в мутных глазах, а жутковатая ухмылка выдавала полное непонимание. Великан, бывший некогда воином, стал теперь хуже, чем ребёнок, которого мог утешить лишь закованный в кандалы разбойник, Торвальд Ном, и его бесконечная болтовня.

— Рано или поздно им придётся тебя отвязать от днища телеги, — шептал даруджиец во тьме, пока корабль катился по волнам к Мэлинтеасу. — Хотя, может, и не раньше, чем нас доставят в рудники. Ты только держись, Карса Орлонг: если, конечно, ты до сих пор притворяешься, потому что за последние дни ты и меня почти переубедил. Ты ведь ещё не рехнулся, правда?

Карса тихонько утвердительно хмыкнул, хотя с недавних пор и сам уже не был в том уверен. Иногда целые дни выпадали из памяти, оставались белыми пятнами — и это было куда страшнее, чем все прежние злоключения. Держаться? Урид уже не был уверен, что сможет.

Мэлинтеас казался на вид не одним, а тремя городами одновременно. Корабль вошёл в гавань около полудня, и Карса смог прекрасно его рассмотреть со своего места под грот-мачтой. На трёх холмах возвышались три отдельные каменные крепости: центральная — чуть дальше от берега, чем остальные две. Каждая цитадель могла похвастаться собственным, оригинальным архитектурным стилем. Укрепления левой казались приземистыми, крепкими и прозаичными, стены были сложены из золотистого, почти оранжевого известняка, который выглядел в ярких солнечных лучах грязным, покрытым пятнами. Центральная крепость, чуть размытая за пеленой дыма, который поднимался над лабиринтом узких улочек, расположенных в ложбине между холмами, казалась старой, почти ветхой, зато стены её — а также купола и башни — покрасили выцветшей некогда алой краской. На самом краю утёса справа темнела третья цитадель, под нею ярилось среди скал море, а сам утёс выветрился так, словно переболел оспой. Было видно, что в прошлом наклонные стены крепости бомбардировали снарядами с кораблей: от солидных вмятин расходились трещины, а одна из квадратных башен подалась и теперь опасно накренилась наружу.

Однако за стенами развевались флаги.

Вокруг всех крепостей, на склонах и в широких, плоских ложбинах между холмов, теснились дома, выстроенные в соответствующем своей цитадели архитектурном стиле. Границы отмечали широкие улицы, которые, извиваясь, уводили прочь от берега. На них здания разных стилей мрачно смотрели друг на друга через дорогу.

Видно, тут поселились одновременно три разных племени, заключил Карса, когда тюремный корабль пробился в гавань среди множества рыбацких лодок и торговых суден.

Звякнули цепи — Торвальд Ном поднялся на ноги, яростно поскрёб свою спутанную бороду. Сверкающими глазами он смотрел на город.

— Мэлинтеас, — вздохнул даруджиец. — Натии, генабарийцы и корхивы — бок о бок. И что же мешает им вцепиться друг другу в глотку? Лишь малазанский начальник и три роты из Ашокского полка. Видишь вон там полуразрушенную крепость, Карса? Осталась с войны между натиями и корхивами. Весь натийский флот вошёл в эту бухту, и они так увлеклись истреблением друг друга, что даже не заметили подхода малазанских войск. Дуджек Однорукий, три легиона из Второй армии, «Мостожоги» и два Высших мага. Вот и всё, что было у Дуджека, но к вечеру весь натийский флот лежал на илистом дне бухты, королевская семья генабарийцев, которая заперлась в своём алом замке, оказалась перебита, а корхивская цитадель капитулировала.

Корабль шёл вдоль широкого каменного пирса, со всех сторон бегали матросы. Торвальд улыбался.

— Можно было бы подумать, что всё чудесно и прекрасно. Суровое принуждение к миру и всё такое. Вот только Кулаку этого города придётся расстаться с двумя из трёх своих рот. Разумеется, им пришлют замену — вот только когда? И откуда? И сколько? Видишь, любезный мой теблор, что происходит, когда твоё племя становится слишком большим? Внезапно даже самые простые вещи исполнить становится трудно, почти невозможно. Путаница и неразбериха заволакивает всё, точно туман, и все двигаются в нём на ощупь.

Чуть позади, слева от Карсы кто-то фыркнул. Затем рядом показался кривоногий, лысый моряк, он смотрел на приближающийся причал и криво усмехался. Он сказал по-натийски:

— Главарь разбойников читает лекцию о политике, наверняка используя свой богатый личный опыт — нужно ведь было как-то разбираться с дюжиной лихих парней. Зачем ты вообще что-то объясняешь этому безмозглому остолопу? Ну да, конечно, он ведь внимательная и непритязательная публика…

— Не без того, — согласился Торвальд. — Это вы — первый помощник? Я хотел поинтересоваться, сэр, как долго мы будем стоять в Мэлинтеасе…

— Поинтересоваться он хотел, а? Ну, изволь, я тебе сейчас распишу события на ближайшие день-два. Первое. Никто из заключённых с корабля не сойдёт. Второе. Мы тут возьмём на борт два взвода из второй роты. Третье. Мы идём в Генабарис. Там я вас сдам с рук на руки, и дело с концом.

— Мне показалось, вы несколько расстроены, сэр, — заметил Торвальд. — Вас беспокоит безопасность корабля в славном Мэлинтеасе?

Моряк медленно повернул голову. Некоторое время разглядывал даруджийца, затем хмыкнул:

— Это ты, выходит, то ли Коготь, то ли нет. Ну, если ты из них, то вот что допиши в свой треклятый доклад: в Мэлинтеасе обосновалась Багровая гвардия, они тут подбивают корхивов к мятежу. В тенях стало небезопасно, и дело дошло до того, что даже патрули уже никуда не ходят, если их меньше двух взводов. А сейчас две трети солдат отошлют на родину. И положение в Мэлинтеасе скоро сильно изменится.

— Императрица наверняка не будет сбрасывать со счетов мнение своих верных офицеров, — ответил Торвальд.

Первый помощник прищурился:

— Уж лучше бы так.

Затем он зашагал прочь и принялся орать на группу матросов, которым вдруг оказалось нечего делать.

Торвальд подёргал себя за бороду, покосился на Карсу и подмигнул:

— Багровая гвардия. Вот это тревожные вести. Для малазанцев, разумеется.

Дни исчезали один за другим. Карса вновь осознал себя, когда днище повозки вдруг резко подскочило под ним. Цепи натянулись, врезались в руки и ноги от перемены веса, суставы вспыхнули огнём. Его спускали при помощи канатов и скрипучих блоков. Вокруг тянулись верёвки, снизу доносились крики. Сверху над мачтами и снастями парили чайки. На вантах чернели фигуры, во все глаза смотрели на теблора.

Шкивы заскулили, и фигуры стали уменьшаться. Со всех сторон к нему потянулись руки, ухватились за края днища, выровняли. Ближний к ногам конец опустился ниже, так что голова теблора поднялась.

Он увидел перед собой палубу и бак громадного судна, на которых теснились лебёдки, грузчики, матросы и солдаты. Повсюду были сложены припасы, тюки быстро бросали в трюм через тёмные провалы грузовых люков.

Нижний край днища царапнул по палубе. Крики, заполошная активность, и теблор почувствовал, как днище опять чуть поднимается, покачивается и вновь опускается, только на этот раз Карса услышал и почувствовал, как доски ударились о грот-мачту. Сквозь цепи пропустили канаты, чтобы удержать всю конструкцию на месте. Затем рабочие отступили, разглядывая Карсу.

Тот улыбнулся.

Сбоку прозвучал голос Торвальда:

— Да, улыбочка страшноватая, но он не опасен, уверяю вас. Беспокоиться не о чем, если, конечно, вы не суеверны…

Послышался громкий хруст, и тело Торвальда Нома распласталось перед Карсой. Кровь хлестала из разбитого носа даруджийца. Он глупо моргал, но даже не пытался подняться. Над Торвальдом навис крупный человек. Не слишком высокий, но широкий в плечах, с синеватой кожей. Он с гневом уставился на главаря разбойников, затем оглядел безмолвное кольцо матросов вокруг.

— Это называется «нож воткнуть и провернуть», — прорычал незнакомец по-малазански. — И он всех вас поймал на крючок! — Затем он обернулся и вновь присмотрелся к Торвальду Ному. — Ещё раз такое устроишь, заключённый, и я прослежу, чтоб тебе язык отрезали и прибили к мачте. А если вы с великаном начнёте чудить, прикую тебя к доске с другой стороны и обоих выброшу за борт. Кивни, если понял.

Вытирая кровь с лица, Торвальд Ном яростно закивал. Тогда синекожий перевёл жёсткий взгляд на Карсу.

— Улыбочку сотри с рожи, а то её нож поцелует, — сказал человек. — Чтобы есть, губы тебе не нужны, а остальным рудокопам вообще наплевать.

Безмятежная улыбка Карсы не дрогнула. Лицо незнакомца потемнело:

— Ты меня слышал…

Торвальд нерешительно поднял руку:

— Капитан! Сэр! Он вас не понимает — он умом тронулся.

— Босун!

— Сэр!

— Заткни этого ублюдка.

— Есть, капитан.

Нижнюю часть лица Карсы быстро обвязали просоленной тряпкой, так что стало тяжело дышать.

— Да не задушите же его, кретины!

— Есть, сэр.

Узлы ослабили, тряпку спустили пониже носа. Капитан развернулся на каблуках:

— А вы все что тут забыли, клянусь Маэлем?!

Рабочие разбежались, капитан тоже ушёл, тяжело печатая шаг, и Торвальд медленно поднялся на ноги.

— Прости, Карса, — пробормотал он разбитыми губами. — Я как-нибудь устрою, чтоб с тебя её сняли, обещаю. Увы, придётся повозиться. И когда снимут, друг мой, умоляю, не улыбайся больше…

— Зачем ты пришёл ко мне, Карса Орлонг, сын Синига, внук Палька?

Одна сущность — и ещё шесть. Лица будто высечены в скале, едва видны за туманным маревом. Одно — и ещё шесть.

— Я пред тобой, Уругал, — проговорил Карса, и эта истина самого его поставила в тупик.

— Отнюдь. Ты здесь лишь душой, Карса Орлонг. Ибо она бежала из своей смертной темницы.

— Значит, я подвёл тебя, Уругал.

— Подвёл. Да. Ты оставил нас, и ныне мы должны оставить тебя. Должны найти другого, более сильного. Того, кто не сдаётся. Не бежит. Мы верили в тебя, Карса Орлонг, и ошиблись.

Марево сгустилось, в нём время от времени возникали проблески тусклых цветов. Теблор вдруг обнаружил, что стоит на вершине холма, который рассыпается прямо у него под ногами. От запястий Карсы тянулись во все стороны, вниз по склонам, цепи — сотни цепей уходили в разноцветную мглу, и он чувствовал движение на конце каждой из них. Взглянув вниз, урид увидел под ногами кости. Теблорские. Нижеземские. Весь холм был сложен из костей.

Вдруг цепи обвисли.

Движение во мгле, что-то приближается — со всех сторон.

Карсу обуял ужас.

Рядом показались трупы, многие — безголовые. Цепи, которыми жуткие создания были прикованы к Карсе, уходили в огромные дыры на груди. Усохшие руки с длинными ногтями потянулись к теблору. То и дело оступаясь на костяных склонах, мертвецы начали карабкаться наверх.

Карса напрягся, хотел бежать, но он был окружён со всех сторон. Даже кости под ногами словно вцепились в него, сжались на лодыжках смертельной хваткой.

Шипение, многоголосый шёпот рвётся из гниющих глоток:

— Веди нас, предводитель…

Карса закричал.

— Веди нас, предводитель.

Подбираются всё ближе, тянут руки вверх, хватают воздух…

Мертвецкая ладонь сомкнулась на его лодыжке.

Карса резко откинул голову и с громким хрустом ударился затылком о доски. Судорожно вздохнул, но воздух оцарапал глотку, словно песок, так что теблор начал задыхаться. Распахнув глаза, он увидел перед собой плавно покачивающуюся палубу, неподвижные фигуры, все глаза устремлены на Карсу.

Он закашлялся под тряпкой, каждый заполошный вдох огнём горел в лёгких. Горло словно раздирали когти, и урид внезапно осознал, что, видимо, долго кричал. Так долго, что мускулы свело судорогой и они перекрыли ход воздуха в трахею.

Он умирал.

На краю сознания зашептал голос: «Что ж, может, мы и не покинем тебя. Дыши, Карса Орлонг. Если, конечно, не хочешь вновь встретиться со своими мертвецами… Дыши!»

Кто-то сорвал тряпку с его рта. Холодный воздух затопил лёгкие.

Слезящимися глазами Карса посмотрел на Торвальда Нома. Даруджийца было трудно узнать — так потемнела его кожа, так спуталась и отросла борода. Чтобы добраться до тряпки, ему пришлось вскарабкаться наверх по цепям, которыми приковали урида к днищу повозки, а теперь Торвальд выкрикивал неразборчивые слова — теблор их толком не слышал — на замерших, поражённых ужасом малазанцев.

В этот момент Карса наконец увидел небо прямо по курсу корабля. Там, среди штормовых облаков, блистали разноцветные вспышки, спиралями вытекали из разрывов, похожих на огромные открытые раны. Штормовой фронт — если, конечно, это и вправду был шторм — охватил всё небо впереди. А затем теблор заметил цепи — они с треском рассекали тучи, громом рокотали на горизонте. Сотни цепей — невероятно огромных, чёрных — резали воздух, выбрасывая алую пыль, крест-накрест расчерчивали небо. Душу урида наполнил ужас.

Ветра не было. Паруса безвольно обвисли. Судно покачивалось на ленивых, покатых волнах. А шторм приближался.

Подошёл моряк с оловянной кружкой, протянул её Торвальду, и даруджиец поднёс воду к растрескавшимся, покрытым струпьями губам Карсы. Солоноватая жидкость потекла в глотку, словно жгучая кислота. Карса отвернулся от кружки.

Торвальд всё говорил, теперь уже тише, и смысл его слов постепенно стал понятен теблору.

— …уже совсем пропал. Понять, что ты живой, можно было только по тому, что сердце билось да грудь поднималась от дыхания. Недели прошли, друг мой, недели! Ты есть почти перестал. От тебя только кожа да кости остались, причём кости там, где костей вообще не должно быть. А ещё этот треклятый штиль. День за днём. А в небе ни облачка… и только три колокола назад всё изменилось. Три колокола назад ты шевельнулся, Карса Орлонг. Откинул голову и начал орать через кляп. Вот, тебе нужно попить воды… Карса, они говорят, мол, это ты призвал этот шторм. Понимаешь? Они хотят, чтобы ты его отослал прочь — на всё готовы, снимут с тебя цепи, отпустят на волю. На всё, друг мой, совершенно на всё, только отгони прочь этот нечестивый шторм. Понимаешь?

Теперь Карса разглядел, что при каждом ударе огромных, чёрных цепей море словно взрывалось, выбрасывало к небу вслед цепям гигантские столбы воды. Клубы грозовых туч будто склонились над океаном, устремились со всех сторон к кораблю.

Теблор увидел, как малазанский капитан спускается с полубака. Голубоватая кожа его приобрела серый оттенок.

— Это не благословленный Маэлем шквал, даруджиец, а значит, ему здесь не место. — Капитан указал на Карсу дрожащим пальцем. — Скажи ему, что время у него выходит. Скажи, пусть отгонит шторм. Когда он это сделает, мы всё обсудим. Говори, чтоб тебя!

— Я уже всё сказал, капитан! — огрызнулся Торвальд. — Но какого Худа вы от него хотите, если он, кажется, даже не понимает, где очутился? Хуже того, мы ведь даже не знаем наверняка, что это он в ответе за бурю!

— Ну, давай проверим, а?

Капитан резко развернулся, взмахнул рукой. Два десятка моряков бросились вперёд с топорами в руках. Торвальда оторвали от цепей и бросили на палубу.

Топоры врезались в толстые канаты, которыми днище было привязано к мачте. Тут же подоспели новые моряки. Они выложили трап поверх планширя по правому борту. Под дощатую платформу подложили круглые брёвна, резко опустили её.

— Стойте! — закричал Торвальд. — Вы не имеете права…

— Имеем, — прорычал капитан.

— Хоть цепи с него снимите!

— И не подумаю, Торвальд! — Капитан ухватил за руку пробегавшего мимо матроса: — Найди все вещи этого великана — всё барахло, что конфисковали у работорговца. Всё это надо отправить с ним. И живей, разрази тебя гром!

Цепи рассекали море уже со всех сторон, так близко, что на палубу падали брызги, и от каждого удара дрожали мачты, снасти и даже сам корпус корабля.

Карса смотрел на грозовые тучи в небе, — дощатую платформу с ним подтащили по брёвнам к трапу.

— Цепи его утопят! — не унимался Торвальд.

— Может, да, может, нет.

— А что, если днище не той стороной упадёт?

— Тогда он утонет и достанется Маэлю.

— Карса! Будь ты проклят! Хватит уже играть в безумие! Скажи что-нибудь!

Воин прохрипел два слова, но звуки, сорвавшиеся с его губ, даже ему самому показались невразумительными.

— Что он сказал? — рявкнул капитан.

— Не знаю! — завопил Торвальд. — Карса, чтоб тебя, повтори снова!

Теблор попробовал, но услышал лишь прежние гортанные звуки. Он принялся вновь и вновь повторять те же два слова, а моряки продолжали толкать платформу наверх, к планширю, пока она не закачалась на краю, наполовину над палубой, наполовину над морем.

Опять выкрикнув те же два слова, Карса увидел, как точно над головой скрылся за тучами последний обрывок чистого неба, точно завалился выход из тоннеля. Во внезапно наступившей тьме теблор понял, что уже слишком поздно, хотя от ужаса слова наконец сорвались с языка внятно и громко.

— Прочь отсюда!

Сверху обрушились массивные цепи, нацеленные как будто точно в грудь Карсы.

Ослепительная вспышка, взрыв, оглушительный хруст падающих мачт, грохот обрушившихся снастей и рангоута. Весь корабль разваливался под Карсой, под дощатой платформой, которая скользнула по планширю и врезалась в леер у полубака, закачалась, а затем рухнула вниз, в море.

Карса неотрывно смотрел на болезненно-зелёную, неровную поверхность воды.

Днище повозки содрогнулось, когда корабль качнулся и задел её корпусом.

В полёте Карса успел бросить взгляд на судно — цепи разнесли в щепки палубу, снесли все три мачты, в обломках виднелись изломанные фигуры моряков, — а затем теблор уже смотрел в небо, на страшную, громадную рану строго над кораблём.

Мощный удар, затем — тьма.

Он открыл глаза. Слабый полумрак, бессвязный плеск волн, мокрые доски под ним поскрипывали в такт движениям кого-то другого. Глухой стук, тихий, хриплый шёпот.

Теблор застонал. Все суставы будто разорвались внутри.

— Карса?

В поле зрения урида показался Торвальд Ном.

— Что… что произошло?

На запястьях даруджийца по-прежнему оставались кандалы, концы цепей украшали обломанные, длиной в локоть куски палубных досок.

— Хорошо тебе, всё самое тяжёлое проспал, — проворчал Торвальд, сел и обхватил руками колени. — Море здесь намного холоднее, чем кажется, и цепи почему-то не помогают плавать. Я раз десять чуть не утонул, но спешу тебя обрадовать — теперь у нас есть три бочонка с пресной водой и свёрток, похоже, со съестными припасами — я его ещё не развязывал. А, ну да! И твой меч с доспехами, разумеется: они ведь не тонут.

Небо над головой казалось каким-то неестественным, мерцающе-серым с проблесками тёмного олова, а вода пахла илом и глиной.

— Где мы?

— Я-то надеялся, ты мне скажешь. Совершенно ясно, что это ты призвал шторм. Это единственное объяснение произошедшему…

— Я ничего не призывал.

— Знаешь, Карса, эти цепи-молнии — ни одна не прошла мимо цели. Ни одного малазанца на ногах не осталось. Корабль разваливался на части, а твоя доска упала в воду правильной стороной вверх и тихо поплыла прочь. Я ещё толком не освободился, когда Сильгар и его люди выбрались из трюма: цепи за собой волочили, корпус корабля развалился прямо вокруг этих ублюдков. И только один утонул.

— Странно, что они нас не убили.

— Ну, до тебя им было уже не дотянуться. А через некоторое время, когда я уже выбрался на твою доску, они уже бодро гребли в единственной уцелевшей шлюпке. Взялись огибать тонущие обломки судна, и я понял, что тогда примутся и за нас, но на другой стороне корабля, видно, что-то произошло, потому что они оттуда так и не выплыли. Просто исчезли, вместе со шлюпкой. Корабль потонул, но довольно много чего всплыло. Так что я решил пополнить припасы. Дерево и верёвки тоже собирал — вообще всё, что только смог доставить сюда. Карса, твоя доска медленно тонет. Все бочонки полупустые, так что немного её поддерживают, и я подсовывал доски под неё — должно помочь. Но всё равно…

— Разбей мои цепи, Торвальд Ном.

Даруджиец кивнул, затем провёл пятернёй по мокрым, спутанным волосам:

— Я уже об этом подумал, друг мой. Но придётся поработать.

— Земля близко?

Торвальд покосился на теблора:

— Карса, это не Менингалльский океан. Мы где-то ещё — в другом месте. Близко ли земля? Я её не вижу. Сильгар говорил о каком-то Пути. Это такие дороги, по которым ходят чародеи. Он сказал, что мы вроде бы вышли на одну из них. Может, тут и вовсе нет земли. Вообще. Видит Худ, ветра нет, и мы, похоже, никуда не движемся — обломки корабля по-прежнему окружают нас со всех сторон. Судно нас чуть за собой на дно не потащило. И ещё: море это — пресноводное. Нет, пить я из него не рискну. В нём полно ила. Но нет рыбы. И птиц. Вообще никаких признаков жизни вокруг.

— Мне нужна вода. И еда.

Торвальд подобрался к спасённому из воды свёртку:

— Вода у нас есть. Еда? Обещать не могу. Карса, ты что, обратился к своим богам?

— Нет.

— А с чего же ты начал так орать?

— Сон.

— Сон?

— Да. Пища есть?

— Кхм, не уверен. Тут, в основном, прокладка… и небольшая деревянная коробка.

Карса услышал треск, когда Торвальд разорвал прокладку.

— На ней клеймо. Похоже… да, наверное, морантское. — Даруджиец поднял крышку. — Опять мягкие прокладки. И дюжина глиняных шаров… с восковыми пробками… ох, храни нас Беру… — Торвальд опасливо отодвинулся от коробки. — Худовы сопли. Я, кажется, понял, что это. Никогда их не видел, но слыхал — а кто не слыхал-то? Да уж… — Внезапно человек рассмеялся. — Если Сильгар вдруг объявится и погонится за нами, его ждёт сюрприз. Да любого другого, кто захочет нам помешать.

Он снова подполз ближе, вернул на место смягчение, а затем закрыл крышку.

— Что ты нашёл?

— Алхимические снаряды. Это такое вооружение. Их нужно бросить, желательно — как можно дальше. Глина разбивается, и вещества внутри взрываются. Чего не стоит делать, так это разбивать их у себя в руках или под ногами. Потому что тогда ты — труп. Малазанцы пользовались такими бомбами во время завоевания Генабакиса.

— Воды дай, пожалуйста.

— Ага, да. Где-то тут была ложка… я её нашёл.

В следующий миг Торвальд наклонился над Карсой, и тот медленно выпил всю воду из деревянного черпака.

— Лучше?

— Да.

— Ещё?

— Пока нет. Освободи меня.

— Только сперва мне нужно спуститься обратно в воду, Карса. И подсунуть досок под этот наш плот.

— Хорошо.

В этом чуждом мире словно не было ни дня, ни ночи; небо лишь время от времени меняло тон, словно его трепали далёкие, высокие ветра, оловянные полосы извивались и растягивались, но больше — никаких изменений вокруг. Воздух вокруг плота — неподвижный и холодный — казался до странности густым.

Металлические заклёпки цепей, такие же, как и в рабской яме у Серебряного озера, были вбиты с нижней стороны днища. Кандалы сковали намертво. Единственное, что оставалось Торвальду, — железной пряжкой расширять дырки, через которые проходили цепи.

Долгие месяцы плена ослабили даруджийца, так что ему приходилось часто отдыхать. Пряжка превратила его руки в кровавое месиво, но, раз взявшись за дело, человек не отступал. Карса измерял ход времени по ритмичному скрипу и хрусту, чувствуя, что каждая передышка становится дольше предыдущей, пока, наконец, дыхание Торвальда не подсказало, что даруджийца от изнеможения сморил сон. И единственным спутником теблора остался мерный плеск волн, накатывавшихся на плот.

Несмотря на доски под днищем телеги, вся конструкция продолжала погружаться, и Карса понял, что Торвальд не сумеет освободить его вовремя.

Никогда прежде урид не боялся смерти. Но теперь он знал, что Уругал и другие Лики в Скале оставят его душу, бросят на произвол голодной мести тысяч ужасных мертвецов. Знал, что вещий сон открыл ему исход истинный — и неминуемый. И неизъяснимый. Кто же натравил на него столь ужасных созданий? Неупокоенные теблоры, неупокоенные нижеземцы, воины и дети, целая армия трупов, и все — прикованы к нему. Почему?

Веди нас, предводитель.

Куда?

А теперь он утонет. Здесь, в неведомом месте, далеко от родной деревни. Все прежние притязания на славу, все его клятвы теперь насмехались над Карсой, шептали хором приглушённых скрипов, тихих стонов…

— Торвальд.

— А!.. что? Что случилось?

— Я услышал новые звуки…

Даруджиец сел, сморгнул подсохший ил с глаз. Огляделся.

— Храни нас Беру!

— Что видишь?

Взгляд Торвальда был прикован к чему-то за головой Карсы.

— Ну, что ж, похоже, тут всё-таки есть течения. Только кого из нас к кому прибило? Корабли, Карса. Десятка два или даже больше. Все дрейфуют, как мы. Никакого движения… пока что. Видно, тут разыгралось морское сражение. В котором враги метали друг в друга могучие заклятья…

Неразличимый ток развернул плот так, что Карса увидел справа от себя призрачную флотилию. Явно различались два типа судов. Около двух десятков тонких, низких челнов, выкрашенных в чёрный, но там, где столкновения с другими кораблями повредили обшивку, виднелся естественный красный цвет кедровой древесины, словно кровавые раны на бортах. Многие ладьи низко осели в воде, некоторые — погрузились по самую палубу. На одиноких мачтах поблёскивали в призрачном свете изорванные квадратные паруса — тоже чёрные. Остальные шесть кораблей были заметно больше: высокие борта, три мачты. Их построили из по-настоящему чёрной древесины — не крашеной, о чём свидетельствовали пробоины и дыры в обшивке округлых бортов. Ни одно из этих судов не сидело в воде ровно. Все накренились в ту или иную сторону. Два почти лежали на боку.

— Нужно забраться на парочку, — пробормотал Торвальд. — Найдём инструменты, может, даже оружие. Я доплыву вон до той ладьи. Палубу ещё не залило, и обломков там хватает.

Карса почувствовал колебания даруджийца:

— Что не так? Плыви.

— Я, кхм, немного обеспокоен, друг мой. Сил у меня осталось немного, а цепи…

Теблор некоторое время молчал, а затем хмыкнул:

— Ну и ладно. Большего от тебя нельзя требовать, Торвальд Ном.

Даруджиец медленно повернулся и посмотрел на Карсу:

— Сочувствие, Карса Орлонг? Неужели беспомощность довела тебя до такого?

— Слишком много слов, нижеземец, — вздохнул теблор. — Никаких даров не приносит…

Послышался тихий всплеск, а затем человек забултыхался в воде, начал отплёвываться — и хохотать. Торвальд, который оказался теперь рядом с плотом, вновь возник в поле зрения Карсы:

— Ну, теперь-то мы знаем, почему большие корабли так покосились! — Теблор увидел, что человек стоит на дне, а вода доходит ему до середины груди. — Я нас туда дотащу. И кстати, стало ясно, что это нас снесло течением. И ещё кое-что.

— Что?

Даруджиец потащил за собой плот, взявшись за цепи Карсы:

— Все эти корабли сели на мель во время сражения — думаю, им пришлось сойтись в рукопашной между судами, по грудь в воде.

— Откуда ты это знаешь?

— Всё дно вокруг завалено телами, Карса Орлонг. Я их чувствую лодыжками — неприятное ощущение, позволь тебя заверить.

— Вытащи одного. Давай взглянем на этих бойцов.

— Всему своё время, теблор. Мы уже почти на месте. К тому же тела там довольно… мягкие. Может, найдём труп чуть более опознаваемый на самом корабле. Вот так! — Послышался тихий удар. — Приплыли. Погоди немного, я заберусь на борт.

Карса услышал, как даруджиец кряхтит и тяжело дышит, скользит босыми ногами по борту, затем звон цепей и наконец глухой стук.

Затем — тишина.

— Торвальд Ном?

Ничего.

Край плота за головой Карсы ударился о борт ладьи и начал дрейфовать вдоль него. Холодная вода разлилась по доскам: Карса содрогнулся, но ничего не мог поделать.

— Торвальд Ном!

Голос теблора отозвался странным эхо.

Ответа не последовало.

Из груди Карсы вырвался заливистый хохот — совершенно помимо воли теблора. Сейчас он утонет — в воде, которая, стой урид на ногах, едва ли доходила бы ему до пояса. Утонет, если, конечно, на то хватит времени. Быть может, Торвальд Ном погиб — странно было бы воображать битву без победителя — и сейчас кто-то уже смотрит на теблора, а судьба его висит на волоске.

Плот поравнялся с носом ладьи.

Возня, затем:

— Что? Где? Ой.

— Торвальд Ном?

Спотыкающиеся шаги на палубе.

— Прости, друг мой. Кажется, я потерял сознание. Это не ты смеялся только что?

— Я. Нашёл что-то?

— Почти ничего. Пока что. Пятна крови — засохшей. По ним — следы. Этот корабль обобрали начисто. Худова плесень, да ты тонешь!

— И не думаю, что ты сможешь что-то с этим поделать, нижеземец. Оставь меня на волю судьбы. Возьми воду и моё оружие…

Но Торвальд уже вновь показался в поле зрения — с верёвкой в руках. Канат перехлестнулся через борт у высокого носа ладьи и ушёл в воду. Тяжело дыша, даруджиец повозился с верёвкой, прежде чем сумел продеть конец сквозь цепи. Затем потянул канат дальше и повторил операцию на другой стороне плота. И снова — у левой ноги Карсы, а затем — напротив.

Теблор почувствовал, как даруджиец протягивает тяжёлый, мокрый канат сквозь его оковы.

— Что ты делаешь?

Торвальд не ответил. По-прежнему с верёвкой в руках он вновь забрался в ладью. И опять надолго воцарилась тишина, а затем Карса услышал возню, и верёвки медленно натянулись.

В поле зрения возникли плечи и голова Торвальда. Нижеземец был смертельно бледен.

— Сделал всё, что мог, дружище. Может, ещё немного просядет, но, надеюсь, не слишком. Я скоро снова тебя проведаю. Не волнуйся, утонуть я тебе не позволю. А сам сейчас немного осмотрюсь по сторонам — не могли же эти ублюдки утащить вообще всё.

Даруджиец скрылся из виду.

Теблор ждал. Море медленно заключало его в объятья, и от этих прикосновений Карсу била крупная дрожь. Вода поднялась так, что залила уши, приглушила все звуки, кроме мерного плеска волн. Карса наблюдал, как медленно натягиваются верёвки над плотом.

Уже трудно было припомнить времена, когда его руки и ноги были свободны, могли шевелиться без ограничений, когда измочаленные, гноящиеся запястья не знали неумолимой хватки железных оков, когда он ещё не чувствовал — глубоко в своём усохшем теле — огромной слабости, уязвимости, от которых кровь текла в жилах разжиженная, словно вода. Карса закрыл глаза и почувствовал, как сознание его уплывает.

Уплывает…

— Уругал, я вновь стою перед тобой. Пред этими Ликами в Скале, перед своими богами. Уругал…

— Не вижу, чтобы предо мною стоял теблор. Не вижу воина, который шагал бы сквозь строй врагов, собирая урожай душ. Не вижу, чтобы мертвецы громоздились на земле — бесчисленные, как стада бхедеринов, что спускаются с горных пастбищ. Где мои подношенья? Кто здесь утверждает, будто служит мне?

— Уругал. Ты — кровожадный бог…

— И в том находят наслаждение воины теблоров!

— Как находил прежде и я. Ныне же, Уругал, я уже не так уверен…

— Кто стоит перед нами? Нет, не воин-теблор! Не мой верный слуга!

— Уругал. Что за звери эти «бхедерины», о которых ты говоришь? Что за стада? Нигде в землях теблоров…

— Карса!

Урид вздрогнул. Распахнул глаза.

Торвальд Ном с джутовым мешком на плече спускался с борта ладьи. Его ноги коснулись плота, и тот просел ещё чуть-чуть. От воды защипало во внешних уголках глаз.

Когда даруджиец сбросил мешок с плеча, послышался лязг и стук.

— Инструменты, Карса! Набор корабельного плотника!

Он вытащил на свет зубило и молоток с железной головкой.

Теблор почувствовал, как сердце начало бешено колотиться в груди.

Торвальд приставил зубило к звену цепи и принялся бить по нему молотком.

Потребовалась дюжина ударов, каждый из которых оглушительно отдавался в неподвижном, застойном воздухе, и цепь разбилась. Под собственным весом она выскользнула из ушка кандалов на правом запястье Карсы и с тихим шелестом скрылась под водой. Стоило теблору попробовать пошевелить рукой, как её пронзила невыносимая боль. Теблор заворчал, а затем сознание покинуло его.

Он очнулся от ударов молотка, которые раздавались уже у его правой стопы. Сквозь рокочущие волны боли урид расслышал голос Торвальда:

— …тяжёлый, Карса. Придётся тебе совершить невозможное. Придётся самому туда взобраться. А значит, перевернуться, встать на четвереньки. Подняться. Пойти… ох, Худов дух, ты прав, придётся мне придумать что-то другое. И ни крошки еды на этом растреклятом корабле. — Раздался громкий треск, а затем шорох уползающей вниз цепи. — Ну вот, ты свободен. Не беспокойся, верёвки я перевязал, так что ты не утонешь. Ты свободен. Ну? Каково это? Ладно, не важно — я тебя снова спрошу через пару дней. Но всё равно — ты свободен, Карса. Я ведь обещал, а? И пусть никто не говорит, что Торвальд Ном не держит данного… хм, ну, пусть никто не говорит, что Торвальд Ном боится делать что-то впервые.

— Слишком много болтаешь, — проворчал Карса.

— Ага, слишком. Ты бы хоть попробовал пошевелиться.

— Пробую.

— Согни правую руку.

— Пытаюсь.

— Помочь тебе?

— Только медленно. Если я потеряю сознание, не останавливайся. И другую руку тоже согни. И ноги.

Карса успел почувствовать, как нижеземец ухватил его за правую руку — у запястья и повыше локтя, — а затем теблора вновь окутала милосердная тьма.

Когда он опять пришёл в себя, под головой у Карсы оказался узел мокрой ткани, а сам урид лежал на боку так, что руки и ноги его были согнуты. Все мускулы, все суставы налились глухой болью, которая, впрочем, казалась почему-то отдалённой. Карса медленно поднял голову.

Теблор по-прежнему находился на плоту. Канаты, привязанные к носу ладьи, не позволили ему затонуть. Торвальда Нома нигде не было видно.

— Я призываю силу крови теблоров, — прошептал Карса. — Вся кровь в моих жилах пусть ныне исцелит меня, даст мне силы. Я свободен. Я не сдался. Остался воином. Остался…

Урид попытался шевельнуть руками. Вспышки боли — острые, но терпеть можно. Он попробовал вытянуть ноги, задохнулся от боли в бёдрах. На миг его одолело головокружение, словно сейчас теблор вновь потеряет сознание… но слабость миновала.

Карса попытался встать на четвереньки. Любое напряжение становилось пыткой для мышц, но урид не сдавался. Пот градом катился по рукам и ногам. Всё тело сотрясали волны дрожи. Крепко зажмурившись, Карса продолжал бороться.

Он не представлял себе, сколько прошло времени, но затем вдруг обнаружил, что сидит. Сидит, переместив весь свой вес на пятки, а боль уходит. Теблор поднял руки, поразился и ужаснулся тому, какими неуклюжими и тонкими они стали.

Отдыхая, Карса огляделся по сторонам. Разбитые корабли остались на своих местах, обломки и мусор сложились между ними в своего рода мостки. С редких уцелевших мачт саванами свисали обрывки парусов. Нос ладьи рядом с уридом украшали резные панели с изображением сражения. Длиннорукие и длинноногие фигуры стояли в челнах, похожих на чёрные ладьи вокруг. Однако враги их, судя по всему, не были теми же, с кем прежним владельцам корабля пришлось схватиться здесь. Противники на барельефе стояли в лодках поменьше и пониже, чем ладьи нападавших. Эти воины были очень похожи на теблоров, толсторукие, мускулистые, хотя ростом казались ниже своих недругов.

Движение в воде — блестящая чёрная спина с острым плавником вырвалась на поверхность и тут же вновь скрылась под волнами. И сразу же возникли другие: вода между кораблями закипела. Видно, в этом море всё же была жизнь, и сейчас она вышла на охоту.

Плот под Карсой дёрнулся, так что теблор потерял равновесие. Левая рука вылетела вперёд, чтобы принять на себя его вес, когда великан начал заваливаться. Тяжкий удар, мучительная боль — но рука выдержала.

Урид заметил, что рядом с плотом всплыл раздутый труп, затем из воды вынырнула чёрная тварь, распахнула широкую, беззубую пасть — и проглотила тело целиком. За острым усом мигнул маленький серый глаз, и гигантская рыба пронеслась мимо. Глаз продолжал следить за теблором, а потом чёрное создание ушло под воду.

Карса не успел толком разглядеть труп и не мог сказать, насколько тело совпадало по размерам с теблорским или нижеземским. Но чётко понял одно: эта рыба способна проглотить урида Карсу так же легко, как и Торвальда Нома.

Нужно встать. И потом — взобраться на борт.

Он заметил, как рядом с другим кораблём мелькнула ещё одна чёрная спина, и мысленно добавил: и быстро.

Карса услышал сверху шаги, затем у планширя на носу ладьи возник Торвальд Ном.

— Нам нужно… ох, благослови тебя Беру, Карса! Встать можешь? Выбора у тебя нет — сомы здесь не меньше акул и, скорее всего, ничуть не добрее. Вон один — прямо за тобой показался — он круги нарезает, знает, что ты здесь! Вставай! Хватайся за верёвки!

Кивнув, Карса потянулся к ближайшему канату.

Вода вдруг взорвалась у него за спиной. Плот содрогнулся, доски с хрустом переломились — и, не оборачиваясь, Карса понял, что огромная рыбина только что вынырнула и всем телом обрушилась на многострадальное днище повозки, разломив его напополам.

Но ладонь теблора уже сжала верёвку. Он ухватился покрепче, а плот вдруг ушёл из-под ног, вода поднялась до бёдер. Карса вцепился в тот же канат и другой рукой.

— Уругал! Узри!

Урид поджал ноги над вспенившейся водой, а затем, перехватывая канат руками, полез вверх. Верёвка сорвалась с обломков плота, ударила теблора о борт ладьи. Он удара он крякнул, но хватки не ослабил.

— Карса! Ноги!

Теблор взглянул вниз — и увидел лишь огромную, неимоверно широко распахнутую пасть.

Даруджиец схватил его за запястья. Завопив от боли в плечах и бёдрах, Карса подтянулся одним отчаянным рывком.

Пасть захлопнулась, подняв облако белёсых брызг.

Некоторое время Карса неуклюже барахтался, молотя коленями по планширю, затем всё же сумел перевалиться через борт и с глухим стуком растянулся на палубе.

Торвальд продолжал орать, поэтому теблор заставил себя перевернуться — и увидел, что даруджиец пытается поднять что-то вроде гарпуна. Маловразумительные вопли Торвальда, кажется, касались какого-то «линя». Карса огляделся, заметил, что к концу гарпуна привязана тонкая верёвка, сложенная бухтой совсем рядом с теблором. Застонав, урид подполз к ней. Нашёл конец, потянул его к носу.

Карса подтянулся, обернул линь вокруг носа — раз, другой, — а затем услышал громкие проклятья Торвальда, а верёвка начала быстро разматываться. Карса набросил ещё одну петлю и закрепил неким подобием полуштыка.[2]

Он не верил, что тонкая верёвка выдержит. Пригнулся, когда последняя петля вырвалась у него из рук, а линь со звоном натянулся.

Ладья заскрипела, форштевень заметно выгнулся, а затем корабль пришёл в движение, задрожал, когда рыба поволокла его по песчаному дну.

Торвальд неуклюже подобрался к Карсе.

— Нижние боги! Я и не думал… ох, будем надеяться, он сдюжит! — прохрипел даруджиец. — Если так, мы долго голодать не будем, да, очень долго!

Он похлопал Карсу по плечу, а затем подтянулся, держась за нос. Диковатая ухмылка сползла с его лица.

— Ого.

Карса поднялся.

Конец гарпуна виднелся впереди: он рассекал волны, оставляя за собой расходившийся след, и двигался прямо на один из больших, трёхмачтовых кораблей. Скрежет под днищем ладьи вдруг стих, и она рванулась вперёд.

— На корму, Карса! На корму!

Торвальд попытался было потащить теблора за собой, но затем выругался, отпустил его и во всю прыть побежал на другой конец судна.

Пошатываясь, отгоняя волны подступающей черноты в глазах, Карса поплёлся следом:

— А рыбину поменьше ты не мог выбрать?

От удара оба рухнули на палубу. Ужасный треск отозвался дрожью в киле ладьи, а потом вдруг отовсюду хлынула вода, она хлестала из-под палубы, лилась через планширь. Доски на обоих бортах разошлись, точно старческие пальцы.

Карса барахтался по грудь в воде. Под ногами ещё чувствовалась палуба, и теблор сумел удержать равновесие. И прямо перед ним дико подпрыгивал на волнах его собственный кровный меч. Урид схватил клинок, почувствовал, как пальцы сомкнулись на привычной рукояти. Ликование охватило Карсу, и он испустил боевой клич уридов.

Рядом в воде появился Торвальд:

— Если от этого сердечко у этой рыбины не лопнуло, значит, его и вовсе нет. Пошли, нам нужно выбраться на следующий треклятый корабль. А то остальные ублюдочные твари уже собираются вокруг.

Оба двинулись вперёд.

Судно, которое они невольно взяли на таран, кренилось в другую сторону. Ладья врезалась в корпус и, прежде чем развалиться, пробила в нём здоровенную дыру. Форштевень с привязанным гарпуном отломился и скрылся где-то на нижних палубах большего корабля. Ясно было: массивное судно столь основательно село на мель, что даже такой удар его не сдвинул с места.

Когда спутники приблизились к пробоине, они услышали, как где-то в глубинах трюма бешено бьётся огромное тело.

— Худ меня побери! — ошарашенно пробормотал Торвальд. — Эта тварь проломила дно головой… Ну, хорошо хоть, мы не взялись воевать с особо смекалистым сомом. Думаю, он там оказался в ловушке. Нам нужно его добить и…

— Оставь это мне, — прорычал Карса.

— Тебе? Да ты еле на ногах держишься…

— И всё равно убью его.

— А-а… можно посмотреть?

— Если хочешь.

Насколько можно было рассмотреть, у этого корабля было три палубы: нижняя представляла собой трюм, а две другие были выстроены с расчётом на рослых нижеземцев. Трюм был до половины заполнен грузом, и теперь на волнах покачивались мотки, свёртки и бочонки. Карса, по пояс в воде, устремился на звук. Рыбину он обнаружил на втором уровне, та билась в пенистой воде, которая едва доходила теблору до лодыжек. Огромная голова сома была утыкана длинными щепами, из ран текла кровь, окрасившая пену в розовый цвет. Рыбина перевернулась на бок, обнажив гладкое, серебристое подбрюшье.

Карса подобрался к сому и вогнал остриё меча ему в живот. Огромный хвост взметнулся, ударил теблора с такой силой, словно его лягнул боевой конь. Карса вдруг очутился в воздухе, а затем изогнутый борт врезался ему в спину.

Оглушённый теблор сполз в бурлящую воду. Сморгнул с глаз капли, а затем сидел неподвижно, наблюдая во тьме за предсмертными судорогами огромной рыбы.

Рядом возник Торвальд:

— А ты по-прежнему скор, Карса, — обогнал меня. Но, вижу, дело сделано! Я нашёл еду в тюках…

Но Карса уже не слышал, поскольку вновь потерял сознание.

Он очнулся от зловония гниющей плоти, которое тяжким маревом повисло в воздухе. В полумраке теблор едва смог разглядеть тушу мёртвой рыбины напротив, брюхо её было распорото, и наружу наполовину вывалился бледный труп. Где-то вдали, над головой раздавались шаги.

Позади рыбины и справа виднелась крутая лесенка наверх.

Сдерживая рвотные позывы, Карса подобрал свой меч и направился к лестнице.

Через некоторое время он выбрался на среднюю палубу корабля. Обожжённый заклятьями настил накренился настолько, что пройти было уже нелегко. Собранные припасы оказались аккуратно привалены к нижнему планширю, вдоль которого тянулись верёвки. Остановившись у люка, чтобы отдышаться, Карса огляделся в поисках Торвальда Нома, но даруджийца нигде не было видно.

Чары выжгли в палубе глубокие борозды. Теблор не увидел ни единого тела, не заметил никаких знаков, которые бы позволили предположить происхождение прежних владельцев корабля. Чёрную древесину, которая словно излучала тьму, теблор не опознал, нигде не были никаких украшений или резьбы, всюду царила прагматичная простота. Карсу это почему-то успокоило.

Из-за нижнего планширя показался Торвальд Ном. Он сумел избавиться от цепей, прикованных прежде к кандалам, остались лишь браслеты из чёрного железа на запястьях и лодыжках. Даруджиец тяжело дышал.

Карса поднялся, опираясь на меч.

— Ага! Дружище-великан снова с нами!

— Тебя, наверное, раздражает моя слабость, — пророкотал Карса.

— Этого и следовало ожидать, учитывая все обстоятельства, — отмахнулся Торвальд, пробираясь между припасами. — Я нашёл пищу. Садись и поешь, Карса, а я поведаю тебе о своих изысканиях.

Теблор медленно двинулся по наклонной палубе.

Торвальд вытащил откуда-то прямоугольную буханку тёмного хлеба.

— Я нашёл шлюпку — с парусом и вёслами, — так что мы не окажемся безвольными жертвами вечного штиля. Если экономить, воды хватит на полторы недели, а голод нам не грозит, даже если аппетит вернётся к тебе с удесятерённой силой…

Карса принял хлеб и начал отламывать небольшие кусочки. Зубы у теблора немного шатались, и жевал он очень осторожно. Хлеб оказался сдобной медовой булкой со сладкими фруктами внутри. После первого глотка Карсе пришлось напрячь всю свою волю, чтобы подавить тошноту. Торвальд протянул ему мех с водой и продолжил монолог:

— Скамей в шлюпке — человек на двадцать. Места много — по нижеземским меркам, но нам придётся одну выломать, чтобы тебе было куда поставить ноги. Если перегнёшься через планширь, сам увидишь. Я пока что взялся грузить в неё всё, что нам понадобится. Будет желание — можем осмотреть и другие корабли, хотя у нас вполне достаточно…

— Не нужно, — буркнул Карса. — Давай уплывём отсюда — чем раньше, тем лучше.

Торвальд на миг прищурился, глядя на теблора, затем кивнул:

— Решено. Карса, ты говоришь, что не вызывал тот шторм. Хорошо. Придётся тебе поверить, — по меньшей мере, поверить в то, что ты сам ничего такого не помнишь. Но я вот о чём подумал: этот ваш культ, эти Семь Ликов в Скале или как их там… есть у них свой Путь? Собственный мир — другой, а не тот, в котором мы с тобой живём?

Карса проглотил ещё один комочек хлеба.

— Я ничего прежде не слышал об этих Путях, о которых ты толкуешь, Торвальд Ном. Семеро живут в скале — и в мире снов теблоров.

— Мир снов… — Торвальд взмахнул рукой. — А вот это всё похоже на ваш мир снов, Карса?

— Нет.

— А что, если бы его… затопило?

Карса нахмурился:

— Ты мне напоминаешь Байрота Гилда. Слова твои не имеют смысла. Теблорский мир снов — равнина без холмов, где мхи и лишайники цепляются за ушедшие в землю валуны, где снег лежит низкими дюнами, форму которым придают холодные ветра. Где странные звери с бурой шерстью бегут где-то вдалеке…

— Так ты сам там бывал?

Карса пожал плечами:

— Так описывают его наши шаманы, — теблор помедлил, затем добавил: — Там, где я побывал… — Карса вновь замолк, затем тряхнул головой. — Иначе. Там всё… залито разноцветными туманами.

— Цветные туманы… А боги ваши были там?

— Ты не теблор. Нет нужды рассказывать тебе больше. Я уже поведал слишком много.

— Хорошо. Я просто пытался понять, где мы.

— Мы в море, а суши не видно.

— Это да. Но в каком море? И где солнце? Почему здесь не наступает ночь? И нет ветра? В каком направлении нам плыть?

— Неважно, в каком направлении. В любом! — Карса поднялся с тюка, на котором сидел. — Я уже довольно поел. Идём, закончим грузить припасы в лодку — и уплывём отсюда.

— Как скажешь, Карса.

С каждым днём он набирался сил и всё дольше сидел на вёслах, когда сменял Торвальда Нома. Море оказалось совсем неглубоким, и шлюпка несколько раз садилась на мели, — к счастью, песчаные, так что днище выдержало. Гигантских сомов они больше не видели, как, впрочем, и любой другой живности, водной или небесной, лишь время от времени мимо проплывала ветка-другая, лишённая коры и листьев.

Чем полней возвращались силы, тем быстрей таяли съестные припасы, и — хотя спутники не говорили об этом — невидимым третьим пассажиром в лодке оказалось отчаяние, которое заставляло теблора и даруджийца больше молчать, сковало, точно старый рабовладелец, и цепи становились всё тяжелее.

Поначалу спутники вели счёт дням по периодам сна и бодрствования, но последовательность вскоре нарушилась, так как Карса, кроме того, что подменял утомлённого даруджийца в остальное время, теперь начинал грести, когда Торвальд спал. Стало очевидно, что теблору нужно меньше отдыхать, а Торвальд, наоборот, уставал всё быстрее.

В последнем бочонке оставалась лишь треть воды. Карса сидел на вёслах, непринуждённо и легко рассекал мутные волны детскими палочками. Торвальд лежал под парусом и беспокойно метался во сне.

Боль почти полностью ушла из плеч, но задержалась в бёдрах и лодыжках. Карса провалился в однообразную вереницу повторяющихся действий, утратил ход мысли, не ведал, сколько прошло времени, заботился лишь о том, чтобы держаться прямого курса — насколько это вообще было возможно при полном отсутствии ориентиров. Оставалось лишь наблюдать за следом за кормой.

Торвальд открыл глаза — красные и воспалённые. Словоохотливость человек потерял уже давно. Карса начал подозревать, что даруджиец болен: они уже некоторое время вовсе не разговаривали. Торвальд медленно сел. И вдруг оцепенел.

— Мы не одни, — проговорил он хриплым, надтреснутым голосом.

Карса убрал вёсла в лодку и развернулся на банке. Прямо к ним направлялся большой чёрный трёхмачтовый корабль. Над белёсой водой темнели два ряда вёсел. А за судном на горизонте протянулась тёмная прямая линия. Теблор взял в руки меч и неторопливо поднялся.

— Никогда такого побережья не видел, — пробормотал Торвальд. — Если бы мы до него добрались без компании…

— Это стена, — объявил Карса. — Прямая стена, под которой тянется полоской пляж. — Он вновь перевёл взгляд на приближавшийся корабль. — Похож на те, что бились с ладьями.

— Ага, только немного больше. Наверное, флагман, только флага я никакого не вижу.

Спутники уже могли разглядеть фигуры, столпившиеся на высоком баке. Высокие, хотя всё же ниже Карсы, и очень худые.

— Не люди, — проворчал Торвальд. — Карса, я не думаю, что они пришли с миром. Только предчувствие такое, учти. Но всё равно…

— Я уже видел одного такого раньше, — ответил Карса. — Труп вывалился из желудка сома.

— Смотри, какие волны у берега, Карса. Это всё обломки. Растянулись на две или даже три тысячи шагов. Обломки целого мира. Как я и подозревал, моря здесь раньше не было.

— Но здесь есть корабли.

— Да. Значит, их здесь раньше тоже не было.

В ответ на это замечание Карса лишь равнодушно пожал плечами:

— Есть у тебя оружие, Торвальд Ном?

— Ну, гарпун… и молоток. А поговорить с ними ты даже не попробуешь?

Карса ничего не ответил. Парные ряды вёсел поднялись из воды и теперь неподвижно замерли над волнами, а корабль продолжал приближаться. Внезапно вёсла упали, строго вниз, вода забурлила, корабль замедлил ход, а затем остановился.

Шлюпка вздрогнула, ударившись о левый борт рядом с носом.

Вниз скатилась верёвочная лестница, но Карса, забросив меч за плечо, уже карабкался по борту, — благо ухватиться было за что. Теблор добрался до планширя и перебросил своё тело на другую сторону. Ноги упёрлись в палубу, и он распрямился.

Урида окружало кольцо серокожих воинов. Они были выше нижеземцев, но всё равно на голову ниже теблора. На поясах у них висели изогнутые сабли в ножнах, а бо́льшая часть одежды была сшита их шкур, покрытых блестящей, чёрной короткой шерстью. Длинные каштановые волосы, искусно заплетённые в косички, обрамляли раскосые, разноцветные глаза. За спинами команды, в районе миделя высилась груда отрубленных голов — несколько нижеземских, но преимущественно принадлежавших созданиям, похожим на зловещих воинов, правда, с чёрной кожей.

Холодок пробежал по спине Карсы, когда он заметил, что глаза отрубленных голов шевельнулись и уставились на него.

Один из серокожих воинов отрывисто бросил что-то. Выражение его лица было столь же высокомерным и презрительным, сколь и тон сказанного.

За спиной у Карсы Торвальд добрался до планширя.

Серокожий явно ждал какого-то ответа. Молчание затянулось, и лица воинов рассекли кривые ухмылки. Главный рявкнул какой-то приказ и указал рукой на палубу.

— Он хочет, чтобы мы встали на колени, Карса, — пробормотал Торвальд. — И вот я думаю, может, стоит…

— Я не встал на колени, даже когда был в цепях, — прорычал Карса. — С чего бы мне делать это сейчас?

— Потому что я насчитал шестнадцать противников — и кто знает, сколько ещё сидят под палубой. И они явно злятся…

— Шестнадцать — да хоть шестьдесят! — перебил Карса. — Они не умеют биться с теблорами.

— Но откуда ты…

Карса заметил, как двое воинов потянулись затянутыми в перчатки руками к своим саблям. Сверкнул кровный меч, горизонтальным ударом рассёк весь полукруг серокожих. Брызнула кровь. Тела закачались, попадали на спину, перевалились через низкое ограждение и рухнули на главную палубу.

На баке не осталось никого, кроме Карсы и — в шаге позади него — Торвальда Нома.

Семь воинов, которые стояли на средней палубе, разом отскочили, обнажая оружие, а затем двинулись вперёд.

— Они стояли так, что я мог их достать, — ответил Карса на вопрос даруджийца. — Отсюда я заключаю, что они никогда не сражались с теблорами. Теперь — узри, как я захвачу этот корабль.

С утробным рёвом урид спрыгнул на среднюю палубу — в гущу врагов.

Серокожие воины сражались с завидным умением, но это ничем им не помогло. Карса вкусил сполна, что значит утратить свободу, и больше не примет такой утраты. Приказ встать на колени перед этими жалкими, болезненными созданиями вызвал в нём кипящую ярость.

Шесть из семи воинов пали. Последний развернулся и с криком побежал к двери на другом конце средней палубы. Задержался, чтобы сорвать с ближайшей стойки массивный гарпун и метнуть в Карсу.

Теблор поймал его левой рукой.

Карса догнал серокожего и зарубил у самой двери. Пригнувшись и перебросив гарпун в правую руку, а меч — в левую, он нырнул в полутёмный коридор.

И два шага спустя попал на широкий камбуз с деревянным столом в центре. Второй дверной проём на другом конце комнаты, за ним — узкий проход с койками по обеим сторонам, дальше — резная дверь, которая жалобно скрипнула, когда теблор одним ударом распахнул её.

Четверо врагов, быстрый обмен ударами, Карса отбивался гарпуном и контратаковал кровным мечом. Несколько мгновений спустя четыре изрубленных тела уже лежали на блестящем деревянном полу. Пятая фигура, сидевшая в кресле на другом конце каюты, воздела руки — в воздухе забурлили чары.

С рычанием Карса ринулся вперёд. Заклятье сверкнуло, брызнуло, а затем остриё гарпуна пробило грудь колдуна насквозь и вышло наружу через спинку кресла. На сером лице застыло недоумённое выражение, чародей в последний миг поймал взгляд Карсы, а затем из его глаз ушла жизнь.

— Уругал! Узри гнев теблора!

За этим звонким криком последовала тишина, затем — медленный стук капель: кровь стекала с кресла колдуна на ковёр. Что-то холодное коснулось души Карсы, дыхание кого-то неведомого, безымянного, но преисполненного лютой ярости. Заворчав, урид стряхнул это чувство и огляделся. Высокая по нижеземским меркам каюта была выстроена из того же чёрного дерева. В уключинах на стенах мигали масляные лампы. На столе лежали карты и диаграммы, но прочесть знаки на них теблор не мог.

У двери послышался какой-то шорох.

Карса развернулся.

Торвальд Ном вошёл, оглядел трупы, затем уставился на сидящего колдуна, пришпиленного гарпуном к креслу.

— О гребцах можешь не беспокоиться, — проговорил даруджиец.

— Они рабы? Тогда мы освободим их.

— Рабы? — пожал плечами Торвальд. — Не думаю. Их не сковали цепями, Карса. И учти, голов у них нет. Повторяю: не думаю, что нам стоит беспокоиться по их поводу. — Человек шагнул вперёд и принялся разглядывать карты на столе. — Что-то мне подсказывает, эти беспомощные ублюдки, которых ты только что перебил, тоже не знали, куда плыть…

— Они победили в морском сражении.

— Много же им это принесло пользы.

Карса стряхнул кровь с лезвия меча и глубоко вздохнул:

— Я ни перед кем не встану на колени.

— Я мог встать на колени дважды. Может, им бы хватило. А теперь мы знаем не больше, чем до того, как увидели этот корабль. Да и вдвоём мы не управимся с судном такого размера.

— Они сделали бы с нами то же, что и с гребцами, — заявил Карса.

— Возможно. — Торвальд присмотрелся к одному из трупов у своих ног, осторожно присел на корточки. — Варвары какие-то на вид — то есть по даруджийским меркам. Тюленья кожа — значит, они настоящие мореходы. И связки когтей, клыков и ракушек. Тот, что сидит в кресле, был чародеем?

— Да. Не понимаю я таких воинов. Почему не взять в руки мечи и копья? Колдовство их — жалкое, но они почему-то слепо в него верят. Только посмотри на его лицо…

— Он поражён, да, — пробормотал Торвальд и покосился на Карсу. — Они так верят в чары, потому что магия обычно работает. Противники, как правило, не переживают встречу с заклятьем. Поскольку колдовство разрывает их на куски.

Карса вернулся к двери. Вскоре за ним последовал Торвальд.

Оба поднялись на центральную палубу. Карса принялся раздевать трупы, сперва отрезал уши и языки, потом выбрасывал голые тела за борт.

Некоторое время даруджиец молча наблюдал за ним, а затем направился к отрубленным головам.

— Они глазами следят за всем, что ты делаешь, — сообщил он Карсе. — Это просто невыносимо. — Человек сорвал шкуру с ближайшего свёртка и завернул в неё одну из отрубленных голов, затянул тесёмки. — Тьма им больше подойдёт, учитывая все обстоятельства…

Карса нахмурился:

— Почему ты так говоришь, Торвальд Ном? Что бы ты сам предпочёл: видеть всё вокруг или тьму?

— Почти все здесь — тисте анди. А немногие люди — слишком похожи на меня.

— Кто это — тисте анди?

— Такой народ. Некоторые из них сражаются в рядах освободительной армии Каладана Бруда в Генабакисе. Говорят, древний народ. В любом случае они поклоняются Тьме.

Карса вдруг почувствовал сильную усталость и присел на ступеньках, ведущих на бак.

— Тьме? — пробормотал урид. — Тьма, которая ослепляет воина, — странный объект для поклонения.

— Зато, быть может, самый реалистичный, — отозвался даруджиец, заворачивая в шкуру очередную голову. — Сколько из нас поклонялось тому или иному богу в отчаянной надежде как-то повлиять на собственную судьбу? Мы молимся знакомым ликам, чтобы оттолкнуть подальше свой страх перед неизвестностью — непредсказуемостью будущего. Кто знает, возможно, тисте анди — единственные среди нас взыскуют истины, которая кроется в небытии, в забвении. — Старательно отводя глаза, человек подобрал ещё одну чернокожую, длинноволосую голову. — Хорошо, что у этих несчастных нет глотки, чтобы производить звуки, иначе мы бы вынуждены были слушать жуткий спор.

— Так ты сомневаешься в собственных словах!

— Всегда сомневаюсь, Карса. На более приземлённом уровне слова подобны богам — это средство, которое позволяет держать страх в узде. Скорее всего, эта сцена будет мне сниться в кошмарах, пока старое сердце не разорвётся наконец. Бесконечная череда голов, слишком осмысленные глаза, которые укрывает тюленья кожа. И стоит мне завернуть одну — хлоп! — появляется другая.

— Слова твои — сплошные глупости.

— Да? И сколько же душ ты сам отправил во тьму, Карса Орлонг?

Глаза теблора сузились.

— Не думаю, что они попали во тьму, — тихо ответил он.

В следующий миг Карса отвёл взгляд, поражённый внезапным открытием. Год назад он бы убил любого, кто сказал бы то, что произнёс Торвальд, — если бы только понял, что слова эти должны были ранить, — а скорее всего, не понял бы. Год назад слова были грубыми, неудобными инструментами, укрытыми в простом, пусть и немного загадочном мире. Однако этот недостаток принадлежал лишь самому Карсе, а не всем теблорам, ибо Байрот Гилд часто метал в Карсу заострённые слова, и наверняка умный воин здорово потешался, хоть сам Карса и не осознавал толком их предназначения.

Бесконечные слова, болтовня Торвальда Нома — но нет, не только она, — всё, что Карса пережил с тех пор, как покинул свою деревню, послужило ему уроком о сложности мира. Сущности тонкие, еле уловимые, невидимой ядовитой змеёй скользили по всей жизни урида. Её клыки часто глубоко вонзались в душу, но ни разу Карса не осознал их происхождение, ни разу не узрел истинный источник боли. Яд угнездился в его душе, но урид отвечал ему — если вообще отвечал — лишь насилием. Часто выбирая неподходящую цель, слепо бросаясь во все стороны.

Тьма — и жизнь в слепоте. Карса вновь посмотрел на даруджийца, который продолжал заворачивать в шкуры отрубленные головы. А кто сдёрнул повязку с моих глаз? Кто пробудил Карсу Орлонга, сына Синига? Уругал? Нет, это был не Уругал. В этом теблор был уверен, ибо нездешняя ярость, которую он ощутил в каюте, ледяное дыхание, что коснулось его души, — принадлежали его богу. Это было чувство крайнего недовольства, гнева, к которому Карса остался почему-то… равнодушным.

Семь Ликов в Скале никогда не говорили о свободе. Теблоры были их слугами. Их рабами.

— Ты плохо выглядишь, Карса, — подходя, проговорил Торвальд. — Прости за мои последние слова…

— Не нужно, Торвальд Ном, — сказал, поднимаясь, Карса. — Мы должны вернуться в свою…

Теблор замолчал, когда его коснулись первые капли дождя, полившегося затем на палубу. Белёсого, липкого дождя.

— Фу! — фыркнул Торвальд. — Если это какой-то бог на нас плюнул, то он точно нездоров.

От воды шёл гнилой, омерзительный запах. Она быстро покрыла палубу корабля, снасти и изорванные паруса слоем густой, жирной жижи.

Разразившись проклятьями, даруджиец принялся собирать съестные припасы и бочонки с водой, чтобы погрузить их в шлюпку. Карса в последний раз обошёл палубу, разглядывая оружие и доспехи, снятые с серокожих. Он наткнулся на стойку с гарпунами и забрал шесть оставшихся.

Дождь перешёл в ливень, отгородил корабль от всего мира непроглядной, мутной завесой. Оскальзываясь в быстро прибывающей жиже, Карса и Торвальд быстро свалили припасы в шлюпку, затем оттолкнулись от борта корабля, и теблор сел на вёсла. Миг спустя огромное судно скрылось из вида, а дождь вокруг ослаб. Пять взмахов вёслами — и лодка совсем выскочила из-под его пелены, вновь застыла в спокойном море под бледным небом. Странный берег впереди медленно приближался.

Через несколько мгновений после того, как шлюпка с двумя пассажирами скрылась под завесой липкого дождя, на баке огромного корабля поднялись из мутной жижи семь бесплотных фигур. Сломанные, раздробленные кости, открытые раны без капли крови. Фигуры неуверенно покачивались в полумраке, словно едва могли удержаться в этом месте.

Один из пришельцев яростно зашипел:

— Всякий раз, как мы пытаемся затянуть узел потуже…

— Он его разрубает, — закончила другая фигура сухим, желчным тоном.

Третий призрак спустился на среднюю палубу, рассеянно пнул ногой брошенную саблю.

— Неудачу потерпели тисте эдур, — хрипло провозгласил он. — Если и нужна кара, то в наказание за их гордыню.

— Не нам этого требовать, — огрызнулся первый. — Не мы заправляем всем в этой игре…

— Но и не тисте эдур!

— Пусть так, но всем нам даны отдельные задания. Карса Орлонг всё ещё жив, и лишь он должен стать нашей заботой…

— Он начал сомневаться.

— Тем не менее странствие его продолжается. Нам следует — теми малыми силыми, какими мы сейчас располагаем, — направить его вперёд.

— До сих пор у нас не слишком-то получалось!

— Неправда. Разбитый Путь вновь пробуждается к жизни. Растерзанное сердце Первой империи начало кровоточить — сейчас лишь редкими каплями, но вскоре начнётся потоп. Нам нужно лишь бросить нашего избранного воина в нужное течение…

— А это в наших силах — по-прежнему весьма ограниченных?

— Давайте проверим. Начинайте предуготовления. Бер’ок, рассыпь пригоршню отатарала в каюте чародея: Путь тисте эдур всё ещё открыт, и в этом месте такой портал быстро превратится в рану… растущую рану. Время для подобных откровений ещё не пришло.

Затем фигура подняла изуродованную голову, словно принюхалась.

— Нужно действовать быстро, — объявила она. — Похоже, за нами выслали погоню.

Остальные шестеро обернулись к говорившему, тот кивнул в ответ на их безмолвный вопрос:

— Да. Сородичи вышли на наш след.

Обломки и плавучий мусор со всей земли прибило к массивной каменной стене — вырванные с корнем деревья, грубо отёсанные брёвна, доски, дранка, части фургонов и телег. По краям теснились пятна смятой травы и подгнившей листвы — целая равнина, которая поднималась и опускалась на волнах. Кое-где стену было почти не видно — так высоко поднимался мусор — и уровень воды под ним.

Торвальд Ном расположился на носу, а Карса сидел на вёслах.

— Не знаю, как нам добраться до стены, — сказал даруджиец. — Ты лучше суши вёсла, друг мой, иначе застрянем сейчас в этом мусоре. А вокруг кружат сомы.

Шлюпка замедлила ход, начала дрейфовать по ковру плавучих обломков. Вскоре оба спутника заметили, что невидимое течение несёт их вдоль края.

— Что ж, — пробормотал Торвальд, — первое течение в этом море. Или думешь, это какой-то прилив?

— Нет, — ответил Карса, вглядываясь в линию берега дальше по течению. — Это пробой в стене.

— Ого. Видишь, где он?

— Кажется, да.

Течение влекло шлюпку всё быстрее. Карса добавил:

— В береговой линии видно углубление, а на месте стены застряли брёвна и стволы деревьев — ты разве не слышишь рёв?

— Да, уже слышу, — напряжённым голосом отозвался даруджиец и поднялся. — И вижу. Карса, нам лучше…

— Да, лучше всего туда не попадать.

Теблор снова сел на вёсла и погнал шлюпку прочь от края. Лодка лениво дёрнулась, начала разворачиваться. Карса налёг на вёсла всем весом, попытался выправить курс. Вода вокруг забурлила.

— Карса! — закричал Торвальд. — Там люди — у пробоины! Я вижу разбитую лодку!

Когда теблор развернул шлюпку поперёк течения, пробоина оказалась по левую руку от него. Карса взглянул туда, куда указывал Торвальд, и оскалил зубы:

— Работорговец и его люди.

— Они машут нам руками.

Карса перестал грести левым веслом.

— Это течение нам не одолеть, — объявил он, вновь разворачивая лодку. — Чем дальше, чем сильней оно становится.

— Думаю, то же самое произошло и с лодкой Сильгара. Они её смогли пригнать к стене по эту сторону пробоины, но при этом разбили. Нам бы лучше избежать подобной доли, Карса, — если получится, конечно.

— Тогда гляди в оба, высматривай полузатопленные брёвна, — сказал теблор и повёл шлюпку ближе к берегу. — Кстати, нижеземцы вооружены?

— Я оружия не вижу, — отозвался через некоторое время Торвальд. — Они, судя по виду, в довольно… плохом состоянии. Застряли на островке из брёвен. Сильгар, Дамиск и ещё один… Борруг, кажется. О боги, Карса, да они отощали!

— Бери гарпун, — прорычал теблор. — Голод может довести их до отчаяния.

— Ещё чуть ближе к берегу, Карса, мы уже почти на месте.

Из-под днища послышался тихий хруст, затем скрежет, когда течение попыталось поволочь шлюпку вдоль заноса. Торвальд выскочил из лодки с верёвкой в одной руке и гарпуном в другой. Карса обернулся и увидел перед даруджийцем трёх натиев, которые даже не шевельнулись, чтобы помочь Торвальду, скорее даже отодвинулись подальше, насколько это было возможно на крошечном островке. Рёв от пробоины звучал по-прежнему вдалеке, зато ближе раздавались зловещие треск и хруст — завал из брёвен разваливался.

Торвальд привязал шлюпку к нескольким веткам и корням. Карса шагнул на берег, выхватил меч и посмотрел в глаза Сильгару.

Работорговец попытался отступить.

Рядом с тремя истощёнными нижеземцами лежали останки четвёртого — обглоданные дочиста кости.

— Теблор! — взмолился Сильгар. — Ты должен меня выслушать!

Карса медленно пошёл вперёд.

— Я могу спасти всех нас!

Торвальд потянул Карсу за руку:

— Погоди, друг мой, давай послушаем, что скажет этот ублюдок.

— Он скажет что угодно, — прорычал Карса.

— Даже так…

Заговорил Дамиск Серый Пёс:

— Послушай, Карса Орлонг! Этот островок разваливается — всем нам нужна ваша шлюпка. Сильгар — чародей, он может открыть портал. Если мы не утонем. Понимаешь? Он может вывести нас из этого мира!

— Карса, — проговорил Торвальд и пошатнулся, потому что брёвна у него под ногами пришли в движение, а затем крепче сжал руку теблора.

Карса перевёл взгляд на даруджийца:

— Ты поверишь Сильгару?

— Конечно, нет! Но выбора-то у нас не остаётся — вряд ли мы выживем, если ухнем на шлюпке в пробоину. Мы ведь даже не знаем, насколько высока эта стена: полёт по ту сторону может сильно затянуться. Карса, мы вооружены, а они — нет, к тому же они слишком слабы, чтобы нам повредить, ты сам это видишь!

Сильгар завопил — у него за спиной резко просела высокая груда брёвен. Карса нахмурился и вложил меч в ножны.

— Начинай отвязывать лодку, Торвальд. — Теблор помахал рукой нижеземцам. — Ладно, пошли. Но знай, работорговец, малейший признак обмана… и твои подручные будут обгладывать уже твои кости.

Дамиск, Сильгар и Борруг неуверенно шагнули вперёд.

Весь этот участок завала двинулся по течению, разваливаясь с краёв. Стало ясно, что пробоина расширяется под давлением огромного моря.

Сильгар забрался в шлюпку и присел на носу.

— Я открою портал, — хрипло объявил натий. — Я смогу это сделать лишь один раз…

— Тогда почему вы не сбежали давным-давно? — спросил Торвальд, отвязывая последнюю верёвку, прежде чем вскарабкаться на борт.

— Раньше не было хода — в море. Но теперь, здесь — кто-то открыл врата. Рядом. Ткань… ослабла. Мне не хватило бы умения самому сотворить подобное. Но я смогу пройти по следу.

Шлюпка отошла от разваливающегося островка, быстро понеслась по течению. Карса налегал на вёсла, пытаясь удержать нос лодки вдоль течения.

— По следу? — повторил Торвальд. — Куда?

В ответ Сильгар просто покачал головой.

Карса бросил вёсла и, перебравшись на корму, взялся обеими руками за руль.

Шлюпка неслась по рокочущему, бурлящему морю мусора к пробоине. Там, где стена подалась, стояла охряная мгла — высокая и широкая, точно грозовая туча. За ней, казалось, не было вообще ничего.

Сильгар делал обеими руками странные жесты, вытягивал их вперёд, точно слепой, что пытается нащупать засов на двери. Затем натий резко ткнул пальцем вправо.

— Туда! — заорал он, дико вытаращившись на Карсу. — Туда поворачивай!

Там, куда указывал Сильгар, не было ничего особенного. Но сразу за тем местом вода просто исчезала — там протянулась дрожащая линия пробоя в стене. Пожав плечами, Карса надёг на руль. Маршрут его мало беспокоил. Если Сильгар не справится, они все вместе рухнут, пролетят неведомо сколько и упадут в пенный водоворот, который их и погубит.

Теблор видел, как все, кроме Сильгара, пригнулись, онемев от ужаса. Теблор улыбнулся.

— Уругал! — проревел он, вставая, когда шлюпка устремилась к обрыву.

И тьма окутала их.

А затем шлюпка упала.

Громкий, оглушительный треск. Рукоять руля раскололась в руках Карсы, потом корма врезалась ему в спину так, что теблор отлетел вперёд. В следующий миг он ударился о воду так, что ахнул — и набрал полный рот солёной воды — и погрузился в ледяную черноту.

Карса рванулся обратно, наверх, вынырнул на поверхность, но чернота оставалсь непроглядной, будто они упали в колодец или оказались в глубокой пещере. Рядом кто-то беспомощно кашлял, а чуть дальше отчаянно барахтался в воде ещё один из выживших.

Карсы коснулся какой-то обломок. Шлюпка разбилась, хотя теблор был уверен, что упали они не с такой уж и большой высоты — не больше двух ростов взрослого воина. Если бы лодка не врезалась во что-то, она бы уцелела.

— Карса!

Продолжая кашлять, Торвальд Ном возник рядом с теблором. Даруджиец нащупал обломок одного из вёсел, который и обхватил руками.

— Как думаешь, что за Худова дрянь с нами случилась?

— Мы проскочили в колдовские ворота, — объяснил Карса. — Это очевидно, потому что мы попали в другое место.

— Всё не так просто, — возразил Торвальд. — Смотри сюда — на лопасть весла.

Карса хорошо держался в солёной воде, поэтому быстро доплыл до конца веретена. Весло было словно разрублено одним ударом железного меча, какие носят нижеземцы. Теблор хмыкнул.

Бултыхание приблизилось. Откуда-то издали послышался голос Дамиска.

— Сюда! — отозвался Торвальд.

Рядом возникла тень. Это был Сильгар — работорговец ухватился за один из бочонков с водой.

— Где мы? — спросил у работорговца Карса.

— А мне откуда знать? — огрызнулся натий. — Не я сотворил эти врата, я ими только воспользовался, и они уже почти закрылись, поэтому дно лодки осталось с другой стороны. Его просто начисто отрезало. Впрочем, думаю, что мы в море, под затянутым тучами небом. Если бы света совсем не было, мы бы сейчас никак не смогли друг друга разглядеть. Увы, прибоя я не слышу, хотя море такое спокойное, что волн просто нет, наверное.

— Значит, мы можем оказаться в дюжине гребков от берега и этого не понять.

— Да. На счастье, море тут довольно тёплое. Мы просто дождёмся рассвета…

— Если он вообще наступит, — проворчал Торвальд.

— Наступит, — заверил его Сильгар. — Чувствуешь температуру слоёв в воде? У ног она холоднее. Так что солнце прогревает это море, я уверен.

Рядом появился Дамиск, он тащил за собой Борруга, который, похоже, потерял сознание. Когда он потянулся к бочонку, Сильгар его оттолкнул, а затем, брыкаясь ногами, отплыл подальше.

— Работорговец! — выдохнул Дамиск.

— Бочонок и так еле держит мой вес, — прошипел Сильгар. — Он почти полон пресной водой, которая нам, скорее всего, понадобится. Что стряслось с Борругом?

Торвальд подвинулся, чтобы дать Дамиску место на веретене весла. Охранник попытался положить туда и руки Борруга, и даруджиец вновь придвинулся, чтобы помочь.

— Не знаю, что с ним, — ответил Дамиск. — Может, головой ударился, хотя я раны не нащупал. Поначалу он бредил, что-то нёс, затем просто потерял сознание и чуть не утонул. Повезло, что я до него дотянулся.

Голова Борруга то и дело скрывалась под водой.

Карса потянулся и схватил бесчувственного человека за запястья.

— Я его возьму, — прорычал теблор, набрасывая руки Борруга себе на шею.

— Свет! — вдруг завопил Торвальд. — Я видел свет — вон там!

Остальные обернулись.

— Я ничего не вижу, — проворчал Сильгар.

— А я видел! — настаивал Торвальд. — Слабый. Уже погас. Но я видел…

— Скорее всего, перевозбуждённое воображение, — проговорил Сильгар. — Будь у меня силы, я бы открыл свой Путь и…

— Я знаю, что́ видел! — возмутился даруджиец.

— Тогда веди нас, Торвальд Ном, — сказал Карса.

— Заведёт нас не в ту сторону! — зашипел Сильгар. — Безопаснее подождать…

— Ну так жди, — отрезал Карса.

— У меня есть пресная вода, а у вас — нет…

— Верно. Придётся мне тебя убить, раз ты решил оставаться здесь. Вода ведь нам может понадобиться. А тебе — нет, поскольку ты будешь мёртвый.

— Теблорская логика просто восхитительна, — хихикнул Торвальд.

— Ладно-ладно, поплыву за вами, — быстро согласился Сильгар.

Даруджиец задал небыстрый, но ровный темп, отталкиваясь ногами под водой, и потянул за собой весло. Дамиск продолжал держаться за веретено одной рукой, а ногами начал делать странные лягушачьи движения.

Ухватив одной рукой запястья Борруга, Карса последовал за ними. Голова бесчувственного нижеземца лежала у него на правом плече, а колени бились о бёдра теблора.

Рядом, шумно молотя ногами по воде, толкал вперёд свой бочонок Сильгар. Карса заметил, что воды в бочонке куда меньше, чем говорил рабовладелец, и он легко удержал бы всех.

Впрочем, самому теблору поддержка была не нужна. Особой усталости он не испытывал и, похоже, держался на поверхности лучше, чем нижеземцы. С каждым вдохом его плечи и верхняя часть груди поднимались из воды. И если не считать коленей Борруга, которые мешали загребать ногами, нижеземец ничем не мешал…

Но что-то было не так с этими коленями. Карса приостановился, протянул руку и пощупал.

Обе ноги были начисто отрезаны сразу под коленями, а вода за ними казалась тёплой на ощупь.

Торвальд обернулся и спросил:

— Что случилось?

— Как думаешь, есть в этих водах сомы?

— Сомневаюсь, — ответил даруджиец. — Там ведь море было всё-таки пресное.

— Хорошо, — хмыкнул Карса и поплыл дальше.

Свет, который заметил Торвальд, больше не появлялся. Они продолжали плыть в полной темноте, впрочем, море было совершенно спокойным.

— Это глупо! — объявил через некоторое время Сильгар. — Мы просто вымотаемся безо всякого смысла…

Торвальд окликнул Теблора:

— Карса, а почему ты спрашивал про сомов?

Что-то большое, покрытое грубой шкурой поднялось из моря и упало на спину Карсе, так что урид ушёл под воду. Запястья Борруга вырвались из его хватки, руки дёрнулись назад и пропали. Оказавшись под водой на глубине большей, чем рост взрослого воина, Карса развернулся. Одной ногой он попал в крепкое, твёрдое тело. Теблор воспользовался этим, чтобы оттолкнуться, и поплыл наверх.

Как только он вынырнул, уже сжимая в руке свой кровный меч, всего на расстоянии роста показалась громадная серая рыба, пасть, полная острых зубов, сомкнулась на том, что ещё было видно от Борруга. Зубы рассекли голову, плечи и руки. Широкая голова рыбы яростно закачалась вперёд-назад, странные глаза-блюдца сверкнули, словно озарившись внутренним светом.

Позади Карсы раздались крики, и он обернулся. Дамиск и Сильгар отчаянно работали ногами, пытаясь спастись. Торвальд плыл на спине, крепко сжимая в руках весло, а ногами молотил под водой. Только он молчал, хотя лицо даруджийца перекосилось от страха.

Карса вновь посмотрел на рыбу. Она, похоже, никак не могла проглотить Борруга — одна из его рук легла поперёк горла. Рыбина застыла в воде почти вертикально, дёргая головой взад и вперёд.

Зарычав, Карса поплыл к ней.

Как только теблор приблизился, рука Борруга высвободилась и труп скрылся в утробе чудовища. Набрав полную грудь воздуха, Карса взбрыкнул ногами и приподнялся над водой. Его кровный меч описал кривую, оставляя за собой хвост воды, и впился в нос огромной рыбы.

Тёплая кровь брызнула на предплечья Карсы.

Рыба отдёрнулась всем телом.

Карса рывком подплыл ближе и обхватил чудовище ногами под парой боковых плавников. Рыба попыталась вывернуться, но не смогла преодолеть хватку теблора.

Карса перехватил меч, вонзил его в брюхо и рванул вниз.

Вода вдруг стала горячей от крови и желчи. Тело рыбины обмякло и потянуло его в глубину. Урид вложил меч в ножны; затем, продолжая погружаться вместе с рыбиной, засунул руку в открытую рану. Ладонь наткнулась на бёдро Борруга — изодранное месиво плоти — и пальцы сомкнулись на кости.

Карса протащил нижеземца сквозь облако белёсой жидкости, которая жгла глаза, и вынырнул на поверхность вместе с телом.

Теперь кричал Торвальд. Обернувшись, Карса увидел, что даруджиец стоит в воде по пояс и размахивает обеими руками. Рядом Сильгар и Дамиск брели по отмели на берег.

Волоча за собой Борруга, Карса поплыл вперёд. Полдюжины гребков спустя он коснулся ногами песчаного дна. Теблор встал, продолжая держать Борруга за ногу. В следующий миг он уже был на берегу.

Остальные сидели или стояли на коленях на бледной полосе песка и пытались перевести дух.

Бросив тело на землю, Карса встал, запрокинув голову, принюхиваясь к тёплому, влажному воздуху. За усыпанной ракушками линией прилива высился густой лиственный лес. Жужжание и писк насекомых, тихий шорох — что-то маленькое пробежало среди сухих водорослей. Торвальд подобрался ближе к теблору.

— Карса, он мёртв. Умер ещё до того, как акула его прихватила…

— Значит, это была акула. Моряки на малазанском корабле говорили об акулах.

— Карса, когда акула кого-то проглотила, не стоит бросаться за несчастным ублюдком. Ему всё одно конец…

— Он был под моей опекой, — пророкотал теблор. — Акула не имела на него никаких прав, мёртв он был или жив.

Сильгар уже поднялся на ноги и стоял в нескольких шагах от них. Услышав слова Карсы, он визгливо расхохотался и сказал:

— Из желудка акулы на обед чайкам и крабам! Жалкий дух Борруга несомненно весьма тебе благодарен, теблор!

— Я принёс нижеземца, — ответил Карса, — и теперь возвращаю его под твою опеку, работорговец. Если хочешь оставить его чайкам и крабам — это твоё решение.

Урид вновь обернулся к тёмному морю, но не увидел и следа мёртвой акулы.

— И ведь никто мне не поверит, — пробормотал Торвальд.

— Во что не поверит, Торвальд Ном?

— Ну, я себя вообразил стариком, много лет спустя: вот сижу я в «Умниковой корчме» в Даруджистане и рассказываю эту историю. Своими глазами всё видел, и то едва могу поверить. Ты ведь до пояса из воды выскочил, когда мечом махнул, — хорошо, небось, иметь четыре лёгких. Но даже так…

Он покачал головой. Карса пожал плечами.

— Сомы были хуже, — заметил он. — Сомы мне не понравились.

— Предлагаю, — громко объявил Сильгар, — немного поспать. На рассвете разведаем всё, что можно разведать. Пока же возблагодарим Маэля за то, что по-прежнему живы.

— Уж прости, — проворчал Торвальд, — но я лучше возблагодарю какого-нибудь упрямого теблора, чем морского бога.

— Значит, вера твоя печальнейшим образом ослабла, — насмешливо бросил работорговец и отвернулся.

Торвальд медленно встал.

— Карса, — прошептал он, — учти, что избранный морской зверь Маэля — акула. Так что не сомневаюсь: всё это время Сильгар неустанно молился…

— Не важно, — ответил Карса. Он глубоко вдохнул воздух, наполненный запахами джунглей, и медленно выдохнул. — Я на суше, и я свободен. Потому сейчас я пройдусь по берегу — испробую эту новую землю.

— Я с тобой, друг. По-моему, я видел свет где-то справа, чуть выше этого пляжа. Хочу там осмотреться.

— Как пожелаешь, Торвальд Ном.

Оба зашагали вдоль берега.

— Карса, ни у Сильгара, ни у Дамиска нет ни капли совести. А у меня есть. Ровно капля, не спорю, но всё же есть. И поэтому — спасибо тебе.

— Мы спасали друг другу жизнь, Торвальд Ном, и я рад назвать тебя другом и считать тебя воином. Не теблоским воином, конечно, но всё же воином.

Даруджиец долго молчал. Они уже давно потеряли из виду Сильгара и Дамиска. Берег по правую руку от них вздымался огромными ступенями бледного камня, вымытую волнами скалу покрывали ползучие побеги, спустившиеся по скале из густого леса наверху. Из разрыва в тучах струился призрачный звёздный свет, отражался на идеально ровной глади воды слева. Песок под ногами уступил место гладкому, волнистому камню.

Торвальд коснулся руки Карсы и остановился, указывая на верхнюю часть склона.

— Там! — прошептал даруджиец.

Теблор тихо хмыкнул. Над спутанными кустами возвышалась приземистая, уродливая башня. Прямоугольное, резко сужающееся кверху строение нависало над берегом шишковатой чёрной тенью. На третьей четверти её общей высоты, в обращённой к морю стене виднелось глубоко посаженное треугольное окно. Тусклый жёлтый свет бежал по краям закрытых ставней.

К берегу сбегала узенькая тропа, а рядом — в пяти шагах от линии прилива — лежали обломки рыбацкой лодки, выгнутые рёбра каркаса оплели водоросли и выбелил птичий помёт.

— Заглянем на огонёк? — поинтересовался Торвальд.

— Да, — ответил Карса и зашагал к тропинке.

Даруджиец быстро догнал его.

— Только трофеев брать не будем, ладно?

Пожав плечами, теблор сказал:

— Зависит от того, как нас примут.

— Чужаки на пустынном берегу, один из них — великан с мечом длиной почти в мой рост… Среди ночи. Стучатся в двери. Если нас примут с распростёртыми объятьями, это будет чудо. Хуже того, вряд ли мы поймём язык друг друга…

— Слишком много слов, — перебил его Карса.

Спутники поднялись к основанию башни. С обращённой к морю стороны входа не оказалось. Хорошо вытоптанная, покрытая известняковой пылью тропинка уводила за угол, на другую сторону. Вокруг лежали грудами крупные глыбы желтоватого камня: многие из них явно приволокли издалека, на других виднелись следы зубила. Сама башня была выстроена из того же материала, однако шишковатая форма оставалась загадкой, пока Карса и Торвальд не подошли ближе.

Даруджиец протянул руку и провёл пальцами по одному из угловых камней.

— Эта башня сложена из окаменелостей! — прошептал он.

— Что такое окаменелости? — спросил Карса, разглядывая странные узоры, выдавленные в камне.

— Древняя жизнь, обратившаяся в камень. Думаю, учёные мужи уже придумали объяснение тому, как такое превращение могло произойти. Увы, образование я получил несистемное и… хм, получил неохотно. Смотри, вот — какая-то здоровенная раковина. А вот это похоже на позвоночник какой-то странной змеи…

— Это просто резьба, — заключил Карса.

Глубокий, рокочущий хохот заставил их обернуться. У поворота тропинки стоял мужчина — большой по нижеземским меркам, с очень тёмной, почти чёрной кожей. На нём не было рубахи, только изрядно проржавевшая кольчужная безрукавка. Мощные, напрочь лишённые жира мускулы вились по его рукам, плечам и торсу, точно крепкие канаты. Пояс поддерживал набедренную повязку из какого-то бесцветного материала. Голову нижеземца укрывала шапка, сделанная, похоже, из остатков капюшона, но Карса видел густую, посеребрённую сединой бороду.

Никакого оружия при незнакомце не было видно — даже ножа. Его зубы блеснули в улыбке.

— Сперва вопли с моря, а теперь парочка пришлых болтает по-даруджийски прямо под моей башней. — Мужчина чуть вздёрнул голову, чтобы посмотреть в лицо Карсе. — Я было подумал, что ты фенн, но ты ведь никакой не фенн, правда?

— Я — теблор…

— Теблор?! Ого, парень, далеко же ты забрался от дома!

Торвальд шагнул вперёд:

— Господин, ты прекрасно говоришь по-даруджийски, но я уверен, что слышу лёгкий малазанский акцент. Более того, по цвету кожи я бы предположил, что ты — напанец. Выходит, мы в Квон-Тали?

— А вы не знаете?

— Увы, господин, боюсь, не знаем.

Незнакомец хмыкнул, затем повернулся обратно к тропе:

— Резьба, ха!

Торвальд покосился на Карсу, затем пожал плечами и пошёл за напанцем.

Карса последовал за ними.

Дверь располагалась с противоположной стороны. Перед ней возникла развилка: одна тропа уходила к башне, а другая вела к насыпной дороге, которая отделяла побережье от тёмной полосы леса.

Напанец толчком открыл дверь и нырнул внутрь.

Торвальд и Карса невольно задержались на развилке, глядя на огромный каменный череп, который выполнял роль дверной перемычки. В длину он был в теблорский рост и протянулся от одного края стены до другого. Ряды похожих на кинжалы зубов заставили бы завидовать даже седого медведя.

Незнакомец вновь появился снаружи:

— Производит впечатление, да? Я собрал бо́льшую часть тела этого ублюдка. Должен был догадаться, что он окажется больше, чем я подумал сначала, но первыми нашлись предплечья, понимаете, а они такие крохотные, что я вообразил себе зверя не выше тебя, теблор, но с головой такого же размера. Ничего удивительного, что они вымерли, говорил я себе. Конечно, именно такие ошибки приучают человека к смирению и скромности, и — видит Худ — эта тварь меня посрамила от души. Входите — я чаю заварил.

Торвальд ухмыльнулся Карсе:

— Видишь, что бывает, если долго жить в одиночестве?

Оба вошли в башню.

И были ошарашены тем, что увидели внутри. Башня оказалась полой — только хлипкие леса тянулись к одинокому окошку в обращённой к морю стене. Пол хрустящим ковром покрывали каменные осколки. Со всех сторон протянулись под разными углами высохшие жерди, их соединяли перемычки и стягивали многочисленные верёвки. Эта конструкция окружала нижнюю часть каменного скелета: зверь стоял на толстых задних ногах, похожих на птичьи, но трёхпалых и с громадными когтями. Хвост вился по одной из стен цепью отдельных позвонков.

Напанец сидел под лесами, рядом с обложенным кирпичами очагом и помешивал что-то в одном из двух горшков на углях.

— Видите, в чём у меня проблема? Я выстроил башню, считая, что у меня будет полно места на реконструкцию этой твари. А потом я начал находить всё новые и новые рёбра, будь они неладны, — не могу даже лопатки приделать, не говоря уж о предплечьях, шее и голове. Я, конечно, и так, и эдак собирался разбирать башню, чтобы добраться до черепа. Но теперь все планы мои пошли прахом, потому что придётся поднимать и расширять крышу, а это дело хитрое. До Худа хитрое.

Карса подошёл ближе к очагу, наклонился и понюхал воздух над вторым горшком, в котором бурлила густая мыльная жидкость.

— Тебе не понравится, — заметил напанец. — Это чтобы кости друг к другу клеить. Когда застывает, становится крепче камня, а потом выдержит любой вес. — Незнакомец нашёл несколько глиняных чашек и принялся наливать в них травяной чай при помощи деревянной ложки. — И посуда из него ничего получается.

Торвальд с трудом оторвал глаза от громадного скелета над головой, а затем приблизился, чтобы принять чашку.

— Меня зовут Торвальд Ном…

— Ном? Из Дома даруджистанских Номов? Странное дело. Я-то принял тебя за разбойника, точнее, бывшего разбойника. Прежде чем ты стал рабом.

Торвальд скривился, глядя на Карсу:

— Это всё треклятые шрамы от кандалов — нам нужно сменить одежду, найти что-то с длинными рукавами. И высокие мокасины до колен.

— Да вокруг полно беглых рабов, — сообщил напанец, пожимая плечами. — Я бы по этому поводу особо не беспокоился.

— Так где мы?

— На северном побережье Семи Городов. Отатараловое море. Весь этот полуостров покрывает лес под названием А’рат. Ближайший город — Эрлитан, до него где-то пятнадцать дней пешком на запад.

— А как тебя зовут, позволь спросить?

— На этот вопрос, Торвальд Ном, простого ответа не найти. Местные называют меня Ба’йенрок, что по-эрлийски означает «Хранитель». А в жестоком и грубом внешнем мире меня знают лишь как человека, который давным-давно умер, и я не собираюсь никого разубеждать. Так что Ба’йенрок или Хранитель, выбирай сам.

— Пусть будет Хранитель. Что это за отвар? Некоторые запахи мне незнакомы, а для человека, рождённого и воспитанного в Даруджистане, — это ситуация почти невозможная.

— Сбор местных трав, — ответил Хранитель. — Названий их не ведаю, свойств не знаю, но на вкус они мне нравятся. А те, от которых меня тошнило, я уже давно вычислил и убрал.

— Рад слышать, — сказал Торвальд. — Но ты, похоже, многое знаешь об этом жестоком и грубом внешнем мире. О даруджийцах, теблорах… Разбитая лодка внизу — твоя?

Хранитель медленно поднялся:

— А вот теперь ты меня заставляешь нервничать, Торвальд. Нехорошо заставлять меня нервничать.

— Кхм, тогда я больше не буду задавать вопросов.

Хранитель ткнул Торвальда кулаком в плечо, так что даруджийца отнесло на шаг назад:

— Мудрый выбор, парень. Похоже, мы с вами поладим, хотя мне было бы приятней, если бы твой молчаливый приятель тоже сказал слово-другое.

Потирая плечо, Торвальд обернулся к Карсе. Теблор оскалил зубы:

— Мне нечего сказать.

— Люблю тех, кому нечего сказать, — заметил Хранитель.

— Повезло тебе, — прорычал Карса, — ибо ты не хочешь сделать меня своим врагом.

Хранитель вновь наполнил чашки:

— В своё время бывали у меня враги и похуже тебя, теблор. Пострашней, и побольше, и позлее. Теперь-то они по большей части мертвы.

Торвальд откашлялся:

— Увы, старость погубит всех нас — рано или поздно.

— Это верно, парень, — согласился Хранитель. — Жаль только, что никому из них не выпало возможности в том лично убедиться. Ладно, я так думаю, вы оба голодны. Но чтобы есть мои припасы, вы сперва должны для меня кое-что сделать: помочь мне разобрать крышу. За день-два должны управиться.

Карса огляделся по сторонам:

— Я не буду на тебя работать. Выкапывать кости и собирать их вместе — пустая трата времени. Бессмысленная.

Хранитель вдруг замер совершенно неподвижно.

— Бессмысленная? — он выдохнул это слово едва слышно.

— Неуместное проявление характерной теблорской практичности, — поспешно вмешался Торвальд. — И прямолинейность воина, которая частенько проявляется в ненамеренной грубости…

— Слишком много слов, — перебил Карса. — Этот человек тратит жизнь на глупое дело. Когда я решу, что голоден, я заберу еду.

Хотя теблор ожидал, что Хранитель ответит насилием, и хотя рука Карсы находилась рядом с рукоятью кровного меча, он не успел увернуться от размытого в воздухе кулака, который рванулся вперёд и врезался в рёбра воину справа. Кости хрустнули. Воздух рывком вырвался из лёгких. Карса осел и неуклюже отступил на шаг, безуспешно пытаясь вздохнуть. От боли потемнело в глазах.

Никогда в жизни его не били так. Даже Байрот Гилд не был способен нанести подобный удар. Сознание уже ускользало, но Карса успел бросить на Хранителя поражённый взгляд, исполненный искреннего восхищения. А затем рухнул на землю.

Когда он очнулся, в открытую дверь лились солнечные лучи. Теблор обнаружил, что лежит на каменном крошеве. В воздухе стояла известняковая пыль, которая сыпалась сверху. Застонав от боли в сломанных рёбрах, Карса медленно сел. Откуда-то из-под потолка башни доносились голоса.

Кровный меч по-прежнему висел у него на спине. Теблор опёрся на каменные ноги гигантского скелета, чтобы встать. Подняв взгляд, он увидел Торвальда и Хранителя — они стояли на лесах под самым потолком, который к уже был частично разобран. Даруджиец посмотрел вниз.

— Карса! Я бы тебя пригласил наверх, но боюсь, что леса твоего веса не выдержат. В любом случае мы уже многое сделали…

Его перебил Хранитель:

— Ещё как выдержат! Я по ним весь хребет поднял, а он весит побольше одного теблора. Поднимайся сюда, парень, и примемся за стены.

Карса пощупал на правом боку синяк, смутно напоминавший по форме кулак. Дышать было больно; урид не был уверен, что сумеет забраться наверх, не говоря уж о том, чтобы работать. С другой стороны, он очень не хотел показывать слабость — особенно этому мускулистому напанцу. Поморщившись, теблор потянулся к ближайшей перекладине.

Подъём давался ему мучительно, болезненно медленно. Сверху оба нижеземца смотрели на него в полном молчании. Когда Карса добрался до площадки и оказался рядом с Торвальдом и Хранителем, всё его тело покрывал пот.

Хранитель недоверчиво посмотрел на урида.

— Худ меня побери, — пробормотал он, — я-то удивился, что ты вообще смог встать, теблор. Я ведь знаю, что сломал рёбра… Проклятье! — Он поднял замотанную бинтами руку в самодельном лубке. — Я же и себе кости сломал. Это всё моя вспыльчивость. Всегда от неё были проблемы. Не умею сносить оскорблений. Лучше посиди здесь — мы сами справимся.

Карса презрительно ухмыльнулся:

— Я из племени уридов. Думаешь, шлепок от нижеземца мне помешает?

Он выпрямился. Потолок представлял собой одну цельную плиту известняка, которая слегка выходила за стены. Чтобы убрать её, нужно было сбить раствор на стыках, а затем просто столкнуть в сторону — и глыба, свалившись, раскололась бы у подножия башни. Раствор на крупных каменных блоках был вычищен до самого края лесов. Карса прислонился плечом и толкнул.

Оба человека схватились за перевязь кровного меча, когда теблор повалился вперёд — перед ним исчезла больша́я часть стены. От оглушительного грохота снизу башня вздрогнула. На миг показалось, что вес Карсы стянет всех троих с платформы, но Хранитель обвил ногой один из столбов и закряхтел, когда ремни перевязи натянулись. Целый удар сердца все трое висели неподвижно, а затем напанец медленно согнул здоровую руку и вытащил Карсу обратно на площадку.

Теблор ничем не мог ему помочь — он чуть не потерял сознание, когда столкнул глыбу, и боль ревела у него в голове. Теблор медленно опустился на колени.

Торвальд судорожно вздохнул и отпустил ремни, потом с глухим стуком плюхнулся на кривые доски. Хранитель расхохотался:

— Ну, тут легко управились! Это хорошо — вы оба заслужили завтрак.

Торвальд закашлялся, затем сказал Карсе:

— Если вдруг тебе интересно, на рассвете я вернулся на берег за Сильгаром и Дамиском. Но их на месте не оказалось. Не думаю, что работорговец собирался путешествовать с нами: рядом с тобой, Карса, он опасался за свою жизнь — и, ты должен признать, не без оснований. По их следам я добрался до прибрежной дороги. Направились они на запад, это значит, что Сильгар знал куда больше о том, где мы очутились, чем говорил. Пятнадцать дней до Эрлитана, а это крупный порт. Если бы они пошли на восток, до ближайшего города добирались бы больше месяца.

— Слишком много болтаешь, — заметил Карса.

— Да, — согласился Хранитель, — это точно. Путешествие у вас двоих было знатное — я о нём знаю уже больше, чем хотел. Но не беспокойся, теблор. Поверил я где-то половине. Дескать, акулу убил. Знаешь, в местных водах акулы большие, великоваты даже для дхенраби. Маленьких повыели всех. Я здесь ещё не видел такой, чтобы была меньше двух твоих ростов в длину, теблор. А ты, значит, одним ударом ей голову разрубил? Деревянным мечом? На глубине? А ещё что? Сомы? Такие большие, что человека целиком глотают? Ха! Вот это уже ни в какие ворота.

Торвальд возмущённо уставился на Хранителя:

— Но это всё правда! Такая же правда, как и затопленный мир, и полный корабль с безголовыми тисте анди на вёслах!

— Вот в это всё я верю, Торвальд. Но акула и сомы? Ты меня за дурака держишь? Ладно, давайте спускаться и готовить еду. Позволь-ка я тебя подвяжу, теблор, на случай, если вдруг уснёшь на полпути вниз. Мы за тобой.

Хранитель резал и бросал в похлёбку из крахмалистых клубнеплодов копчёную и засоленную камбалу. Когда Карса доел вторую миску, его охватила отчаянная жажда. Хранитель указал им путь к роднику рядом с башней, из которого даруджиец и теблор с наслаждением напились.

Торвальд плеснул себе воды в лицо и уселся, прислонившись спиной к упавшей пальме.

— Я тут подумал, друг мой, — начал он.

— Вот этим и следует заниматься вместо болтовни, Торвальд Ном.

— Это семейное проклятье. Папаша мой был ещё хуже. Как ни странно, некоторые линии в семействе Номов — наша полная противоположность: из них даже под пыткой слова не вытянешь. Есть у меня один кузен, наёмный убийца…

— Ты, вроде бы, о чём-то подумал.

— Ах, да. Верно. Эрлитан. Нам нужно отправиться туда.

— Зачем? Ни в одном большом городе в Генабакисе я не видел ничего стоящего. Вонь, шум да нижеземцы бегают туда-сюда, как мышки-подгорки.

— Там порт, Карса. Малазанский порт. А значит, оттуда уходят корабли в Генабакис. Не пора ли вернуться домой, друг мой? За проезд расплатимся работой. Лично я готов возвратиться в лоно любящей семьи: блудный сын — помудревший, почти перевоспитавшийся. Что до тебя, думаю, племя твоё будет, м-м-м, очень радо твоему появлению. Ты теперь многое знаешь, а им эти знания необходимы, иначе то, что случилось с сунидами, грозит повториться для уридов.

Карса хмуро посмотрел на даруджийца, затем отвёл глаза:

— Я вернусь к своему народу. Однажды. Но Уругал направляет мои шаги и поныне — я его чувствую. Тайны имеют силу лишь до тех пор, пока остаются тайнами. Это слова Байрота Гилда, над которыми я в то время даже не задумался. Но теперь всё изменилось. Я изменился, Торвальд Ном. Недоверие пустило корни в моей душе, и когда я вижу перед внутренним взором каменный лик Уругала, когда чувствую, как его воля борется с моей собственной, я ощущаю свою слабость. Власть Уругала надо мной лежит в том, чего я не знаю, в тайнах — секретах, которые мой собственный бог скрывает от меня. Я прекратил бороться с ним в своей душе, и ныне Уругал ведёт, а я следую, ибо странствие наше — к истине.

Торвальд бросил на теблора взгляд из-под полуприкрытых век:

— Тебе может не понравиться то, что ты узнаешь, Карса.

— Подозреваю, ты прав, Торвальд Ном.

Даруджиец ещё некоторое время разглядывал урида, затем поднялся на ноги и смахнул песок с изорванной туники.

— Хранитель почему-то уверен, что рядом с тобой небезопасно. Он говорит, ты волочешь за собой тысячу невидимых цепей, а создания, прикованные ими, полны яда.

Карса почувствовал, как кровь холодеет в жилах. Торвальд заметил, что выражение лица теблора изменилось, и поднял обе руки:

— Постой! Он просто мимоходом это сказал, ничего серьёзного, друг! Просто советовал мне быть поосторожней рядом с тобой — будто я этого сам не знаю. Ты ведь словно Худов магнит — для своих врагов. В любом случае, Карса, я бы тебе не советовал злить этого парня. С кем ни сравнить, он — самый сильный человек, какого я только встречал, — в том числе сильнее тебя. К тому же, хоть ты и набрался сил, у тебя полдюжины рёбер сломано…

— Довольно слов, Торвальд Ном. Я не собираюсь нападать на Хранителя. Его видение меня тревожит, только и всего. Ибо я сам получил подобное — во снах. Теперь ты понимаешь, почему я должен открыть истину.

— Хорошо, — Торвальд опустил руки и вздохнул: — И всё равно я бы советовал отправляться в Эрлитан. Нам нужны одежда и…

— Хранитель сказал правду: рядом со мной находиться опасно, Торвальд Ном. И скорее всего, станет ещё опаснее. Я пойду с тобой в Эрлитан. Затем прослежу, что ты нашёл себе корабль и смог вернуться к семье. Затем пути наши разойдутся. Но я сохраню в сердце истину нашей дружбы.

Даруджиец ухмыльнулся:

— Значит, на том и порешим. В Эрлитан. Идём, вернёмся в башню и поблагодарим Хранителя за гостеприимство. — Спутники вместе зашагали по тропе. — Не сомневайся, — добавил Торвальд, — что я тоже сохраню в душе истину нашей дружбы, хотя никто в неё, скорее всего, не поверит.

— Почему? — спросил Карса.

— Никогда у меня не получалось заводить друзей. Знакомства, слуг и тому подобное — легко. Но у меня же рот не закрывается…

— И те, кто мог бы стать друзьями, в ужасе бегут. Да. Хорошо их понимаю.

— Ах вот в чём дело! Ты просто хочешь меня забросить на первое попавшееся судно, чтобы избавиться от меня!

— Вот именно, — буркнул Карса.

— Учитывая жалкое состояние моей жизни, это всё логично.

Вскоре, когда они обогнули холм и увидели башню, Карса нахмурился и сказал:

— Всё ещё тяжело обращаться со словами так… легко.

— Все эти разговоры о дружбе вызвали некоторую неловкость. Ты правильно сделал, что её развеял.

— Нет, ибо я скажу вот что: на корабле, когда я висел в цепях у мачты, только ты удерживал меня в этом мире. Без тебя, без твоей бесконечной болтовни, Торвальд Ном, притворное безумие стало бы истинным. Я был военным предводителем теблоров. Во мне нуждались, но сам я не знал нужды. У меня были подчинённые, но не союзники, и лишь теперь я понимаю различие меж ними. Оно огромно. И потому я узнал, каково это — сожалеть и раскаиваться. Байрот Гилд. Дэлум Торд. Даже ратиды, которых я так ослабил. Когда я вернусь на старую тропу, в земли теблоров, мне нужно будет исцелить многие раны. И поэтому, когда ты говоришь, что хочешь вернуться к семье, Торвальд Ном, я понимаю, и сердце моё радуется.

Хранитель сидел на трёхногом табурете у входа в башню. У его ног лежал большой заплечный мешок и пара заткнутых пробками тыкв-горлянок, на стенках тыкв поблёскивали капли. В здоровой руке он держал маленький мешочек, который бросил Торвальду, как только спутники подошли ближе.

Мешочек звякнул, когда даруджиец поймал его. Брови Торвальда взлетели:

— Что?..

— В основном серебряные джакаты, — сказал Хранитель. — Есть и местные монеты, но они все очень высокого номинала, так что лучше не показывать их где попало. Карманники в Эрлитане легендарные.

— Хранитель…

Напанец отмахнулся:

— Слушай, парень. Когда человек организует собственную смерть, приходится планировать всё наперёд. Безвестная жизнь стоит куда дороже, чем ты думаешь. Я опустошил половину арэнской казны за день до того, как трагически утонул. Вы, конечно, можете попытаться меня убить и найти сокровища, только это безнадёжная затея. Так что поблагодарите меня за щедрость и идите своей дорогой.

— Однажды, — заявился Карса, — я вернусь сюда и отплачу тебе сполна.

— За деньги или за сломанные рёбра?

Теблор просто улыбнулся.

Хранитель расхохотался, затем поднялся и скрылся внутри. В следующий миг спутники услышали, как он карабкается наверх по лесам.

Торвальд подобрал мешок, накинул лямки на плечи и протянул одну из тыкв Карсе.

Потом оба зашагали к дороге.

Глава четвёртая

«А тело утонувшего напанца всплыло?»

Императрица Ласиин, в разговоре с Высшим магом Тайшренном (после Исчезновений) Абелард. Жизнеописание императрицы Ласиин

На прибрежной дороге встречались деревеньки: располагались они зачастую с материковой стороны, словно обитателям этих поселений ничего не было нужно от моря. Россыпь глинобитных хижин, хлипкие загоны для скота, козы, собаки… Темнокожие жители, закутанные в просторные, выбеленные солнцем накидки. Затенённые глаза следили за теблором и даруджийцем из дверных проёмов, но больше — никакого движения.

На четвёртый день (и в пятой такой деревне) спутники увидели фургон торговца на пустой рыночной площади, и Торвальд сумел купить за пригоршню серебра старинную саблю — круто изогнутую и с утяжелённым остриём. Торговец предлагал ещё мотки ткани, но готовой одежды у него не нашлось. Вскоре рукоятка меча развалилась на части.

— Нужно резчика найти, — добавил Торвальд, завершив вереницу изысканных и витиеватых проклятий.

Спутники уже некоторое время вновь шли по дороге под палящими лучами солнца. Лес по обе стороны поредел; справа поверх низкого, запылённого подлеска можно было увидеть бирюзовые воды Отатаралового моря, а слева — серовато-коричневые холмы на горизонте.

— И готов поклясться, что торговец понимал малазанский, пусть даже я плохо им владею. Просто отказывался в этом признаваться!

Карса пожал плечами:

— Малазанские солдаты в Генабарисе говорили, что Семь Городов готовы восстать против оккупантов. Поэтому теблоры и не ведут завоеваний. Лучше, чтобы враги сохранили свои земли, тогда можно снова и снова совершать набеги.

— Это не по-имперски, — качая головой, отозвался даруджиец. — Владеть и контролировать — это для некоторых людей два неутолимых желания. Не сомневаюсь, что малазанцы выдумали бессчётные оправдания для своих войн и завоеваний. Хорошо известно, что прежде Семь Городов погрязали в крысиной возне бесконечных мелких распрей и гражданских войн, простой народ страдал и голодал под пятой жирных военачальников и продажных царей-жрецов. Как и то, что после малазанского завоевания разбойники оказались либо прибиты к городским стенам, либо в бегах. И дикие племена больше не приходят с холмов, чтобы принести разор и смерть своим более цивилизованным сородичам. И тирания жречества пала, положив конец вымогательству и человеческим жертвоприношениям. Ну и, разумеется, торговцы никогда не были богаче, а дороги — безопаснее. Так что всё один к одному — земля эта созрела для восстания.

Карса долго молча смотрел на Торвальда, затем сказал:

— Да. Понимаю, как такое возможно.

Даруджиец ухмыльнулся:

— Ты учишься, друг мой.

— Уроки цивилизации.

— Именно. Мало проку искать разумные причины, по которым люди ведут себя так, а не иначе, чувствуют то, а не иное. Ненависть — сорняк чрезвычайно вредный, пускает корни во всякой почве. И питается сама собой.

— Словами.

— О да, словами. Сформулируй мнение, повторяй его достаточно часто, и вот — все уже проговаривают то же самое тебе в ответ, и мнение становится убеждением, которое питается безрассудным гневом и защищается оружием страха. И тогда слова уже бесполезны, остаётся только биться до смерти.

Карса хмыкнул:

— И даже после, я бы сказал.

— И это верно. Поколение за поколением.

— Все жители Даруджистана похожи на тебя, Торвальд Ном?

— Более или менее. Обожают пререкаться. Нас вином не пои, только дай поспорить. А значит, мы никогда не заходим дальше слов. Мы любим слова, Карса, так же, как ты любишь отрубать головы и собирать уши да языки. Выйти на любую улицу, в любой квартал, и любой, с кем бы ты ни заговорил, всегда будет иметь собственное мнение — по любому поводу. Даже по поводу того, что нас, возможно, завоюют малазанцы. Я вот только что подумал… Помнишь акулу, которая подавилась телом Борруга? Подозреваю, если Даруджистан станет когда-то частью Малазанской империи, она станет акулой, а мой город — Борругом. Мы заставим задохнуться тварь, которая пытается проглотить нас.

— Акула задыхалась не так уж долго.

— И всё потому, что Борруг был слишком мёртвый, чтобы высказаться по этому поводу.

— Интересное различие, Торвальд Ном.

— Ну, разумеется. Мы, даруджийцы, народ хитрый.

Они приближались к очередной деревне: в отличие от прежних, её окружала невысокая каменная стена. В центре поселения возвышались три больших здания из известняка. В небольшом загоне рядом стадо коз громко жаловалось на жару.

— Странно, что их не выпустили пастись, — заметил Торвальд, когда спутники подошли ближе.

— Может, решили забить.

— Всех сразу?

Карса принюхался.

— Чую коней.

— Ни одного не вижу.

У стены дорога сужалась, пересекала ров, а затем ныряла под старую, покосившуюся арку. Карса и Торвальд оставили позади мост, прошли в ворота и оказались на главной улице деревни.

Никого не было видно. Привычное дело, местные жители обычно прятались в домах, едва завидев теблора, но здесь двери плотно закрыли, а на окнах задвинули ставни. Карса обнажил кровный меч.

— Мы попали в засаду, — объявил он.

Торвальд вздохнул:

— Похоже, ты прав.

Он уже давно обернул стержень клинка запасными кожаными лямками из заплечного мешка: временное решение и не самый успешный способ сделать так, чтобы оружие стало пригодным для боя. Теперь даруджиец вытянул саблю из потрескавшихся деревянных ножен.

На дальнем конце улицы, между большими домами, появились всадники. Дюжина, вторая, третья. С ног до головы они были закутаны в свободные тёмно-синие одеяния, лица укрывали широкими повязками. Конники натянули короткие луки с двойным изгибом, нацелили стрелы на Карсу и Торвальда.

Человек и теблор обернулись на стук копыт позади и увидели ещё два десятка синих всадников: те как раз выезжали из-под арки, одни с луками, другие с копьями. Карса нахмурился.

— Много проку от таких крошечных луков? — спросил он даруджийца.

— Довольно, чтобы стрела пробила кольчугу, — отозвался Торвальд, опуская саблю. — Впрочем, у нас вообще доспехов нет.

Год назад Карса всё равно бросился бы в атаку. Теперь же он лишь вновь повесил кровный меч за плечо.

Сзади приблизились конники, спешились. Некоторые из них подошли с цепями и кандалами в руках.

— Беру упаси… — пробормотал Торвальд. — Только не это опять.

Карса пожал плечами.

Друзья не оказали сопротивления, когда их обоих заковали в цепи. Трудности возникли с теблором: когда кандалы защёлкнулись, они так сдавили запястья и лодыжки Карсы, что остановили кровообращение в кистях и стопах.

Увидев это, Торвальд сказал по-малазански:

— Их придётся заменить, иначе он потеряет конечности…

— Невелика потеря, — возразил знакомый голос от входа в одно из больших зданий. На пыльную улицу вышел Сильгар, а следом за ним — Дамиск. — Ты потеряешь кисти и стопы, Карса Орлонг, это должно положить конец угрозе, которую ты собой представляешь. Разумеется, это сильно снизит твою цену на невольничьем рынке, но я готов пойти на такой убыток.

— Так вы нам отплатили за то, что мы спасли ваши жалкие жизни? — возмутился Торвальд.

— Именно. Расплата. За то, что я потерял большинство своих людей. За то, что меня арестовали малазанцы. И за множество других обид, которые я даже перечислять не буду, ибо эти милые араки заехали далеко от дома и — поскольку здесь им, мягко говоря, не рады — хотели бы поскорей отправиться восвояси.

Карса уже не чувствовал ладоней и ступней. Когда один из араков толкнул его в спину, теблор споткнулся и упал на колени. Толстый кнут хлёстко ударил его по голове. Уридом овладела внезапная ярость. Он взмахнул правой рукой так, что вырвал цепь из рук арака и попал петлёй по лицу человека с кнутом. Тот завопил.

Тут подоспели остальные и принялись охаживать теблора сплетёнными из чёрного волоса кнутами — пока Карса не повалился на землю без сознания.

Когда он наконец пришёл в себя, уже наступили сумерки. Урида привязали к волокуше, которую как раз отцепляли от упряжки длинноногих, худых коней. Лицо Карсы превратилось в один сплошной синяк, глаза заплыли так, что он едва мог их приоткрыть, язык и щёки изнутри были изодраны собственными зубами. Урид посмотрел на руки. Кисти посинели, кончики пальцев стали уже чёрными. Ладони и стопы превратились в мёртвый груз.

Воины разбили лагерь на небольшом расстоянии от прибрежной дороги. На западе, на самом горизонте мерцало желтоватое свечение большого города.

Араки, используя в качестве топлива кизяки, развели полдюжины маленьких, практически бездымных костров. Шагах в двадцати Карса заметил работорговца и Дамиска, которые сидели у огня в компании нескольких воинов. На ближайшем к теблору костре готовили пищу — жарили на вертелах клубнеплоды и мясо.

Рядом сидел и трудился над чем-то в сумраке Торвальд. Никто из араков не обращал на рабов никакого внимания.

Карса тихо зашипел. Даруджиец поднял глаза.

— Не знаю, как тебе, — прошептал он, — а вот мне очень жарко. Нужно избавиться от одежды. И тебе наверняка тоже. Сейчас я подойду и помогу тебе тоже.

Послышался треск швов.

— Наконец-то, — пробормотал Торвальд, сбросив тунику. Голышом он стал подбираться ближе к Карсе. — Не пытайся ничего говорить, друг мой. Я удивлён, что ты вообще дышишь, учитывая, как они тебя отдубасили. В любом случае мне нужна твоя одежда.

Оказавшись рядом с теблором, даруджиец бросил короткий взгляд на араков — никто его не заметил, — а затем поднял руки и потянул на себя тунику Карсы. Шов на ней был всего один, и тот уже давно истрепался и кое-где разошёлся. Продолжая работать, Торвальд прошептал:

— Костры маленькие. Бездымные. Лагерь в ложбинке, несмотря на мошкару. Переговариваются шёпотом, очень тихо. И Сильгар прежде сам проговорился по глупости — если бы араки его поняли, наверное, на месте освежевали бы идиота. Что ж, из его глупости родился мой гениальный план, как ты скоро увидишь. Он мне, скорее всего, будет стоить жизни, но клянусь, даже бесплотным призраком я задержусь здесь, чтобы только увидеть, чем всё закончится. Ну вот, готово. Хватит дрожать, ты мне этим вовсе не помогаешь.

Торвальд стянул с Карсы изодранную тунику и вернулся с ней на своё прежнее место. Затем начал рвать траву и собрал две крупные кучки. Каждую он завернул в тунику. Ухмыльнувшись Карсе, даруджиец подкрался к ближайшему очагу, подтаскивая за собой мотки с травой.

Прислонил их к горящим кизякам и отступил.

Карса увидел, как занялся первый, затем второй. В ночи вспыхнуло яркое пламя, к небу взметнулись искры и пылающие стебельки травы.

Послышались крики араков, воины побежали со всех сторон, попытались набрать земли, но её в ложбинке было мало — только камешки да твёрдая, высушенная солнцем глина. Воины вытащили конские попоны, накрыли ими ревущее пламя.

Потом среди араков началась такая паника, что на рабов вообще не обращали внимания: воины поспешно сворачивали лагерь, заново паковали припасы, седлали коней. И Карса слышал, как они раз за разом повторяют одно и то же слово, слово, наполненное страхом.

«Гралы».

Когда араки стали собирать коней, рядом возник Сильгар. Лицо его перекосилось от ярости.

— За это, Торвальд Ном, ты расстанешься с жизнью…

— Не доберёшься ты до Эрлитана, — с жёсткой ухмылкой предрёк даруджиец.

К ним направились три арака с крюк-ножами в руках.

— С радостью посмотрю, как тебе перережут глотку, — заявил Сильгар.

— Гралы давно гнались за этими ублюдками, работорговец. Ты что, этого ещё не понял? Я лично никогда не слыхал о гралах, но твои дружки-араки все как один помочились в костры. И даже такой даруджиец, как я, знает, что́ это значит: они не надеются дожить до рассвета и не желают обмочиться перед смертью. Такое местное табу, я полагаю…

Подоспел первый арак, одной рукой схватил Торвальда за волосы и заставил запрокинуть голову, а другой занёс нож.

Линия холмов позади араков вдруг наполнилась тёмными силуэтами, которые бесшумно хлынули в лагерь.

Ночь огласилась криками.

Арак, который присел рядом с Торвальдом, зарычал и одним взмахом перерезал горло даруджийцу. На сухую глину брызнула кровь. Воин вскочил и бросился к своему коню. Но не успел сделать ни шага, потому что из тьмы возникли полдюжины теней, бесшумных, точно призраки. Послышался странный щелчок, и Карса увидел, как голова арака покатилась с плеч. Оба его товарища тоже были мертвы.

А Сильгар уже бежал. Когда перед ним вырос противник, натий взмахнул рукой. Волна чародейства врезалась в нападавшего, повалила его на землю, где грал ещё некоторое время извивался в трескучем мареве колдовства, прежде чем плоть его взорвалась.

Воющие крики разорвали воздух. Со всех сторон послышались те же странные щелчки. Заржали кони.

Карса оторвал взгляд от побоища и взглянул туда, где упало тело Торвальда, и оторопел: даруджиец по-прежнему был жив и сучил ногами так, что вырыл в земле борозды. Обеими руками он держался за горло.

К ним вновь подбежал Сильгар, лицо натия блестело от пота. За спиной у него возник Дамиск, и работорговец жестом послал охранника вперёд.

В руке Дамиска блеснул нож. Он быстро рассёк верёвки, которыми Карсу привязали к волокуше.

— Тебе так легко не отделаться, — прошипел охранник. — Мы уходим. Через Путь. А тебя забираем с собой. Сильгар решил, что сделает тебя своей игрушкой. Вся жизнь превратится в одну нескончаемую пытку…

— Хватит болтать! — рявкнул Сильгар. — Их уже почти всех перебили! Быстрей!

Дамиск перерезал последнюю верёвку. Карса расхохотался, затем с трудом проговорил:

— И что прикажешь делать? Бежать?

Зарычав, Сильгар шагнул ближе. Вспыхнул голубоватый свет, а затем все трое оказались в зловонной, тёплой воде.

Карса не мог плыть, вес цепей тащил его на дно, в полуночную глубину. Теблор почувствовал, как кто-то потянул за цепь, а затем увидел вторую вспышку призрачного света.

Карса ударился о мостовую — сперва головой, затем спиной. Рядом стояли на коленях Сильгар и Дамиск, оба пытались откашляться. Они очутились посреди улицы. С одной стороны тянулись огромные склады, а с другой виднелись каменные молы и пришвартованные корабли. Сейчас рядом никого больше не было.

Сильгар сплюнул, затем сказал:

— Дамиск, снимай с него кандалы. Теблора не заклеймили как преступника, так что малазанцы не поверят, что он — раб. Я не потерплю, чтобы меня опять арестовали — после всего этого! Ублюдок наш, нужно только убрать его с улицы. Нужно спрятаться.

Карса смотрел, как Дамиск присел рядом с ним и начал возиться с ключами. Смотрел, как натий открыл кандалы на запястьях, затем на лодыжках. В следующий миг пришла боль — кровь хлынула обратно в полумёртвую плоть. Теблор завопил.

Сильгар вновь применил магию: волна чародейства опустилась на теблора, словно одеяло… которое урид разорвал с бездумной лёгкостью, его вопли продолжали рассекать ночной воздух, отражались эхом от ближайших зданий, звенели над портом.

— А ну стоять!

Выкрик на малазанском, затем быстрый топот и звон доспехов нескольких солдат.

— Беглый раб, господа! — поспешно заговорил Сильгар. — Мы его только что — как вы сами видите — схватили…

— Беглый раб? Давайте-ка посмотрим на клеймо.

Это были последние слова, которые разобрал Карса, прежде чем потерял сознание от боли в кистях и ступнях.

Он очнулся и сразу же услышал, что над ним говорят по-малазански.

— …просто невероятно! Никогда в жизни не видел такого естественного исцеления. Кандалы у него на руках и ногах… пробыли довольно долго, сержант. Будь это обычный человек, я бы сейчас вынужден был их ампутировать.

Вступил другой голос:

— И что, все фенны такие?

— Ничего подобного я не слышал. Если это вообще фенн.

— Ну, а кто ещё? Он же ростом с двух далхонцев!

— Понятия не имею, сержант. Прежде чем меня сюда командировали, я хорошо знал только шесть кривых переулков в Ли-Хэне. Даже про феннов знал только, что они, мол, великаны. Притом великаны, которых уже десятки лет никто не видел. Суть в том, что этот раб был в очень плохом состоянии, когда вы его принесли. Жестоко избит, кто-то его так ударил в бок, что сломал рёбра, — такого человека я бы не хотел разозлить. При этом на лице опухоль уже сходит — несмотря на то, что я только что сделал, — и синяки исчезают прямо у нас на глазах.

Продолжая притворяться бесчувственным, Карса прислушался. Говоривший отступил на шаг, а затем сержант спросил:

— Выходит, смерть этому ублюдку не грозит.

— Насколько вижу, нет.

— Вот и хорошо, целитель. Можешь возвращаться в казарму.

— Есть, сэр.

Шаги, сапоги стучат по каменным плитам, грохот железного засова на двери; затем, когда эхо угасло, теблор услышал рядом с собой чьё-то дыхание.

Вдалеке раздавались крики, тихие, приглушённые каменными стенами, но Карса узнал голос работорговца Сильгара. Теблор открыл глаза. Низкий, закопченный потолок — в полный рост не выпрямишься. Карса лежал на усыпанном соломой грязном полу. Света практически не было, если не считать тусклого отблеска из коридора за запертой дверью.

Лицо у него болело, странное покалывание разлилось по щекам, лбу и вдоль челюсти.

Карса сел.

В маленькой, лишённой окон камере был кто-то ещё — сидел, сгорбившись, в тёмном углу. Незнакомец хмыкнул и проговорил что-то на одном из языков Семи Городов.

Глухая боль не покидала кисти рук и ступни Карсы. Во рту было сухо, язык горел, будто он только что проглотил пригоршню раскалённого песка и обжёгся. Теблор потёр зудящее лицо.

Затем человек попробовал обратиться к нему по-малазански:

— Будь ты фенном, ты бы меня, скорее всего, понял.

— Я тебя понимаю, но я не из этих феннов.

— Я сказал, что твоему хозяину, похоже, колодки пришлись не по душе.

— Его арестовали?

— Разумеется. Малазанцы любят всех арестовывать. Клейма на тебе не было. Тогда. Значит, держать тебя в рабстве — преступление по имперским законам.

— Тогда они должны меня отпустить.

— А вот это вряд ли. Хозяин твой признался, что вас отправили на отатараловые рудники. Что вы плыли на корабле из Генабариса, который ты проклял, и вышеуказанное проклятье привело к уничтожению корабля и гибели всей команды и морпехов. Местный гарнизон не слишком-то поверил в эту историю, но и того хватило — ты теперь отправляешься на остров. Как и я сам.

Карса поднялся. Низкий потолок заставил его сгорбиться. Прихрамывая, он подошёл к запертой двери.

— Ну да, ты её, наверное, сможешь, выбить, — заметил незнакомец. — А потом тебя убьют, прежде чем успеешь три шага сделать за порог тюрьмы. Мы сейчас в самом центре малазанского гарнизона. К тому же нас всё равно скоро выведут наружу, чтобы приковать к стене вместе с остальными заключёнными. А утром погонят всех на имперский причал, чтобы погрузить на корабль.

— Сколько я пролежал без сознания?

— Всю ночь после того, как тебя сюда принесли, следующий день, а затем ещё одну ночь. Сейчас полдень.

— А работорговец всё это время провёл в колодках?

— Большую часть.

— Хорошо, — прорычал Карса. — А его спутник? Тоже?

— Тоже.

— А ты какое преступление совершил? — спросил Карса.

— Сговаривался с мятежниками. Разумеется, — добавил он, — я невиновен.

— А доказать можешь?

— Что доказать?

— Что невиновен.

— Был бы — мог бы.

Теблор покосился на тёмную фигуру в углу:

— А ты случайно не из Даруджистана?

— Даруджистана? Нет, а что?

Карса пожал плечами. Он подумал о смерти Торвальда Нома. Это воспоминание окружал холод, но теблор мог почувствовать всё то, что он сдерживал. Однако сейчас было не время горевать.

Железную раму двери прибили к каменной кладке крупными болтами. Теблор слегка потряс её. Пыль посыпалась из-под болтов на пол.

— Вижу, ты из тех, кто не прислушивается к советам, — заметил незнакомец.

— Эти малазанцы беспечны.

— Слишком самоуверенны, я бы сказал. Впрочем, быть может, и не слишком. Они имели дело с феннами, с треллями, с баргастами — с целой толпой варваров-переростков. Они парни крепкие и умнее, чем показывают. Надели отатараловый браслет на ногу этому работорговцу — так что магией он больше не воспользуется…

Карса обернулся:

— Что это за отатарал, о котором все говорят?

— Погибель для магии.

— И его нужно добывать в руднике.

— Да. Обычно его находят слоями, как песчаник. Такой порошок, похожий на ржавчину.

— Мы соскребаем красный порошок со склонов гор, чтобы готовить кровь-масло, — пробормотал теблор.

— А что такое кровь-масло?

— Мы втираем его в мечи и в доспехи. И пробуем на вкус, чтобы вызвать боевое безумие.

Некоторое время незнакомец молчал, хотя Карса чувствовал, что человек не сводит с него глаз.

— И как магия работает против вас?

— Те, кто пытался обратить против меня чары, умирали… с очень удивлёнными лицами.

— Вот как? Интересно. Считается, что отатарал можно найти только на одном большом острове к востоку отсюда. Добычу его контролирует империя. Строго. Необходимость, которую их маги во время завоевательных походов испытали на собственной шкуре — прежде чем в войну вступили т’лан имассы. Если бы не т’лан имассы, вторжение бы провалилось. У меня есть для тебя ещё один совет. Ничего такого не говори малазанцам. Если они узнают, что существует другой источник отатарала, месторождение, которое они не контролируют… они пошлют на твою родину — где бы она ни находилась — все силы, какие только найдут. Они раздавят, растопчут твой народ. Сломят его.

Карса пожал плечами:

— У теблоров много врагов.

Незнакомец медленно выпрямился, сел ровно.

— Теблоров? Так вы себя называете? Теблоры?

Через мгновение он вновь откинулся назад и тихо расхохотался.

— Что в этом смешного?

Внешняя дверь звякнула и отворилась, Карса отступил к стене, когда в коридоре появился взвод малазанских солдат. Трое передних обнажили мечи, а четверо позади держали в руках большие, взведённые арбалеты. Один из мечников шагнул в камеру. Остановился, увидев Карсу.

— Осторожно, — сообщил он своим товарищам, — дикарь очнулся.

Затем он внимательно посмотрел на теблора и сказал:

— Не делай глупостей, фенн. Нам всё равно, будешь ты жить или умрёшь, — в шахтах полно народу, так что никто по тебе горевать не станет. Понял меня?

Карса оскалил зубы и промолчал.

— Эй ты, в углу! Встать! Пора прогуляться на солнышко.

Незнакомец медленно поднялся. Одет он был в лохмотья. Худой, темнокожий, но с ярко-голубыми глазами.

— Я требую судебного разбирательства. Это моё право по имперскому закону.

Стражник рассмеялся:

— Да брось. Мы тебя опознали. И знаем, кто ты такой. Ага, представь себе, твоя тайная клика совсем не такая тайная, как ты думал. Свои же тебя предали — как тебе это? Пошли, ты идёшь первым. Джибб и ты, Гнойник, держите на прицеле этого фенна — улыбочка его мне не нравится. Особенно сейчас, — добавил малазанец.

— Да ладно, — возразил другой солдат, — ты совсем бедного бычка с толку сбил. Он, небось, даже не знает, что у него теперь на всё лицо одна большая татуировка. Каракуль хорошо постарался. Лучшая его работа, какую я за годы видел.

— Верно, — протянул третий. — А сколько же татуировок беглых заключённых ты вообще видел, Джибб?

— Только одну, но она — шедевр.

Теперь стало понятно, почему зудит и покалывает лицо. Карса поднял руку, попытался нащупать рисунок, провёл пальцами по припухшим линиям, влажным полоскам воспалённой кожи. Они не соединялись в целое. Теблор не мог понять, что́ изображала татуировка.

— Разбито, — сказал голубоглазый узник, проходя к двери, которую отпер и распахнул первый стражник. — Клеймо сделано так, будто твоё лицо разбито.

Двое стражников вывели его наружу, а остальные опасливо косились на Карсу, ожидая их возвращения. Один из арбалетчиков, на высоком лбу которого красовалась россыпь белёсых фурункулов, так что теблор предположил, что именно его зовут Гнойник, прислонился к стене и проговорил:

— Ну, не знаю. По-моему, Каракуль её слишком здоровой сделал. Он и прежде-то был урод, а теперь вообще страшный до Худа.

— И что? — протянул другой стражник. — Знаешь, сколько всяких горных дикарей сами себе лица нарезают шрамами, чтобы перепугать до поноса таких новобранцев, как ты, Гнойник? И баргасты, и семаки, и хундрилы, да только всё равно они разбиваются о малазанские легионы.

— А разве легионы не отступают сейчас повсюду?

— Только потому, что Кулак спрятался в своей цитадели и хочет, чтоб они его каждый вечер в кроватку укладывали. Офицеры-аристократы — чего ты ещё ждал-то?

— Может, всё изменится, когда придут подкрепления, — предположил Гнойник. — Ребята из Ашокского полка знают эти края…

— В том-то и беда, — парировал другой. — Если на этот раз мятеж всё-таки начнётся, кто поручится, что они не переметнутся? Могут нам улыбочки на горле нарезать прямо в казарме. Мало того, что «Красные клинки» раскачивают народ на улицах…

Вернулись стражники.

— Так, фенн, теперь — твой черёд. Не шали, тебе же легче будет. Иди. Медленно. Слишком близко не подходи. И уж поверь мне, рудники — это не так и плохо, учитывая альтернативы. Ладно, теперь иди вперёд.

Карса решил, что пока нет причин доставлять солдатам беспокойство.

Они вышли на залитый солнцем двор. Широкий плац окружали толстые, высокие стены. К трём из четырёх стен были пристроены крепкие, приземистые здания. По всей длине четвёртой стены тянулась цепь, к которой были прикованы заключённые. На равном расстоянии друг от друга её удерживали в камне железные штыри. Рядом с хорошо укреплёнными воротами вытянулись ряды колодок, из которых заняты были лишь две — в них теблор увидел Сильгара и Дамиска. На правой лодыжке работорговца поблёскивал браслет медного цвета.

Ни тот, ни другой не подняли взгляда на Карсу, и теблор даже подумывал о том, чтобы закричать и привлечь их внимание; в конце концов он лишь оскалил зубы в ухмылке, глядя на их страдания. Когда стражники подвели урида к шеренге скованных узников, тот повернулся и обратился по-малазански к солдату по имени Джибб:

— Что ждёт работорговца?

От удивления человек резко вздёрнул голову в шлеме. Затем пожал плечами:

— Не решили ещё. Говорит, дома, в Генабакисе, у него много денег.

Карса презрительно ухмыльнулся:

— Значит, он может просто откупиться от своих преступлений.

— Не может — по имперскому праву. Если преступления серьёзные. Может, его просто оштрафуют. Он хоть и торгует живым товаром, а всё же торговец. Всегда лучше их покалывать там, где больней.

— Хватит болтать, Джибб, — прорычал другой стражник.

Они подошли к одному из концов шеренги, где со стены свисали огромные кандалы. И вновь Карса оказался закован в цепи, хотя на этот раз кандалы не причиняли ему боли. Теблор заметил рядом голубоглазого узника.

Солдаты ещё раз проверили все замки и ушли.

Здесь не было тени, в которой можно было укрыться, но через равные промежутки вдоль шеренги выставили вёдра с колодезной водой. Некоторое время Карса продолжал стоять, затем всё же сел, прислонившись спиной к стене, — так же, как и большинство других заключённых. День тянулся медленно, но узники почти не переговаривались. К вечеру тень наконец добралась до них, но облегчение оказалось недолгим, потому что следом за ней явились кусачие мухи.

Когда небо потемнело, голубоглазый узник шевельнулся и тихонько сказал:

— Великан, у меня есть для тебя предложение.

Карса хмыкнул:

— Какое?

— Говорят, на рудниках процветает коррупция, то есть можно выбить себе привилегии, устроиться получше. В таких местах полезно иметь товарища, который прикроет спину, если что. Я предлагаю союз.

Карса поразмышлял об этом, затем кивнул:

— Договорились. Но если попробуешь предать меня, я тебя убью.

— Иной кары за предательство я не знаю, — отозвался человек.

— Я всё сказал, — заявил Карса.

— Хорошо. Я тоже.

Теблор подумал, что неплохо бы узнать, как зовут этого семигородца, но решил, что на это ещё будет много времени. Пока он довольствовался затянувшимся молчанием, которое давало простор мыслям. Похоже, Уругал решительно желал упечь Карсу на эти «отатараловые рудники». Сам урид предпочёл бы более прямое — более простое — странствие, такое, каким его планировали с самого начала малазанцы. Слишком много пропитанных кровью отклонений от курса, Уругал. Хватит.

Опустилась ночь. На плац вышли двое солдат с фонарями. Они ещё раз неспешно прогулялись вдоль шеренги узников, проверяя кандалы, а затем скрылись в казарме. Со своего места Карса видел группу солдат у ворот, и малазанцы выставили по меньшей мере по одному дежурному на каждую стену. Ещё двое вытянулись в карауле перед ступеньками, ведущими в штаб.

Теблор прислонился затылком к каменной кладке и закрыл глаза.

И вновь открыл лишь некоторое время спустя. Он спал. Небо затянули тучи, гарнизон превратился в мешанину световых пятен и тьмы. Что-то разбудило Карсу. Он попытался встать, но чья-то рука его остановила. Теблор покосился в сторону и увидел соседа-узника, который продолжал сидеть, сгорбившись и склонив голову, словно по-прежнему спал. Семигородец сжал пальцами руку теблора, затем отпустил.

Нахмурившись, Карса откинулся на стену. И увидел.

Стражники на воротах исчезли, не было и караульных у штаба. На стенах… тоже никого.

Затем под стеной соседнего здания — движение, некая фигура бесшумно скользнула в тенях, за ней другая. Второй человек проявлял уже куда меньше скрытности, то и дело опирался о стену рукой в перчатке, чтобы не упасть.

Оба направились прямо к Карсе.

Закутанная в чёрное покрывало первая фигура замерла в нескольких шагах от стены. Её спутник подошёл вплотную, скользнул вдоль каменной кладки. Поднял руки и сбросил чёрный капюшон…

Торвальд Ном.

Шею даруджийца стягивала окровавленная повязка, на смертельно бледном лице поблёскивали бисеринки пота, однако Торвальд ухмылялся. Он остановился рядом с Карсой.

— Пора уходить, друг мой, — прошептал он, показав что-то очень похожее на ключ от кандалов.

— Кто с тобой? — прошептал в ответ Карса.

— О, с миру по нитке собрание. Гралы, которые здесь промышляют тихой работёнкой, а также агенты их главных торговых партнёров в Эрлитане… — Глаза даруджийца сверкнули. — Дома Номов, ни много ни мало. Ручеёк родственной крови в нас, конечно, тонкий, как волосок девственницы, но они его всё равно почтили. Притом с радостью и рвением! Но хватит болтать — знаю, ты сам хотел это сказать, — не стоит больше никого будить…

— Слишком поздно, — пробормотал узник рядом с Карсой.

Грал метнулся из-за спины Торвальда, но замер, увидев серию странных, вычурных жестов, которые совершил голубоглазый заключённый. Торвальд фыркнул:

— Ох уж мне этот треклятый язык знаков.

— Решено, — сказал узник. — Я иду с вами.

— А иначе ты поднимешь тревогу.

Семигородец ничего не ответил. Помолчав, Торвальд пожал плечами:

— Ну и ладно. Столько разговоров — удивительно, что больше никто в шеренге не проснулся…

— Проснулись бы, да только они все мертвы, — сообщил, поднимаясь, узник. — Никто не любит преступников. А гралы, похоже, испытывают к ним особую ненависть.

В этот момент к ним приблизился второй воин, который прежде двигался с другой стороны вдоль шеренги. В руке он сжимал большой кривой нож — липкий от крови. Снова странные жесты — и воин спрятал оружие.

Тихо ругаясь себе под нос, Торвальд согнулся рядом с Карсой, чтобы отомкнуть его кандалы.

— Убить тебя так же тяжело, как теблора, — пробормотал Карса.

— Слава Худу, того арака всё время отвлекали. И всё равно, если бы не гралы, я бы истёк кровью до смерти.

— Почему они тебя спасли?

— Гралы любят требовать за пленников выкуп. Разумеется, если пленник ничего толком не стоит, его убивают. Но, конечно, торговое партнёрство с домом Номов оказалось важнее всего этого.

Торвальд передвинулся к голубоглазому узнику. Карса стоял и растирал запястья.

— А что за торговля?

Даруджиец весело ухмыльнулся:

— Посредничество. О выкупах надо договариваться.

Вскоре все они, старательно обходя освещённые участки плаца, уже двигались во тьме к главным воротам. У кордегардии к стене привалились полдюжины тел. Земля под ними почернела от крови.

У ворот к ним присоединились ещё трое гралов. Один за другим они выскользнули на улицу. Перешли на другую сторону, нырнули в переулок, добрались до другого его конца и остановились.

Торвальд положил ладонь на руку Карсы:

— Друг мой, куда ты теперь хочешь направиться? Моё возвращение в Генабакис на некоторое время откладывается. Местные родичи приняли меня с распростёртыми объятьями — это для меня совершенно новый опыт, и я намерен сполна им насладиться. Увы, гралы тебя не примут — теблора слишком легко опознать.

— Он пойдёт со мной, — заявил голубоглазый семигородец. — В безопасное место.

Торвальд посмотрел снизу вверх на Карсу, брови даруджийца поползли вверх. Теблор пожал плечами:

— Ясно, что в этом городе мне не спрятаться. К тому же я не желаю более подвергать опасности тебя или твоих родичей, Торвальд Ном. Если этот человек окажется бесчестным, мне всего-то придётся его убить.

— Сколько времени до смены караула в гарнизоне? — спросил голубоглазый.

— Не меньше колокола, так что времени у вас пол…

Внезапно ночь разорвали тревожные крики со стороны малазанского гарнизона.

Гралы разбежались так быстро, что Карсе показалось, будто они просто растворились во мраке.

— Торвальд Ном, за всё, что ты сделал для меня, спасибо…

Даруджиец бросился к груде мусора в переулке. Смахнул её в сторону и вытащил кровный меч Карсы.

— Бери, друг мой, — сказал он и бросил клинок в руки теблору. — Приезжай в Даруджистан через несколько лет.

И махнув на прощанье, даруджиец исчез.

Голубоглазый семигородец, который успел подобрать меч одного из убитых стражников, взмахнул рукой:

— Держись рядом. Есть выходы из Эрлитана, о которых малазанцы ничего не знают. Иди за мной. Тихо.

Он загашал прочь. Карса двинулся следом.

Путь беглецов петлял по нижнему городу, нырял в бесчисленные переулки, иногда настолько узкие, что теблору приходилось протискиваться боком. Карса думал, что проводник направится к порту или к внешним стенам, обращённым к пустоши на юге. Однако они взбирались всё выше, к одинокому холму в самом сердце Эрлитана, и вскоре уже шагали среди развалин бессчётных зданий.

Беглецы подобрались к нижнему этажу полуразрушенной башни. Семигородец без колебаний нырнул в тёмный дверной проём. Последовав за ним, Карса оказался в тесной комнатёнке, пол которой покрывали перекосившиеся каменные плиты. Напротив входа виднелась ещё одна дверь, и на пороге голубоглазый остановился.

— Мебра! — прошипел он.

Последовало движение, а затем раздался голос:

— Это ты? Благослови нас Дриджна, но ведь говорили, будто тебя поймали… ах, вот оно что — тревога внизу… прекрасно…

— Хватит. Припасы по-прежнему лежат в тоннелях?

— Конечно! Как всегда. В том числе твой личный запас…

— Хорошо. Теперь отойди в сторону. Со мной спутник.

За дверью оказалась грубая каменная лестница, которая уходила вниз, во тьму. Карса почувствовал присутствие человека рядом, тот, кого назвали Меброй, судорожно вздохнул, когда теблор прошёл мимо.

Голубоглазый семигородец вдруг резко остановился:

— Да, кстати, Мебра, никому не говори, что видел нас — даже другим сторонникам нашего дела. Ясно?

— Конечно.

Беглецы продолжили спуск, оставив Мебру позади. Лестница уходила всё глубже, пока наконец теблору не стало казаться, что они вот-вот достигнут корней земли. Когда спутники оказались в тоннеле, воздух вокруг стал влажным, тяжёлым от запаха соли. Плиты под ногами покрывала липкая слизь, в известняковых стенах темнели несколько ниш, в каждой из которых лежали кожаный мешок и походное снаряжение.

Карса увидел, что его спутник быстро подошёл к одной из ниш. Немного повозившись, семигородец бросил на пол малазанский меч и вытащил пару каких-то предметов, которые при этом звякнули, словно цепи.

— Возьми мешок с припасами, — приказал человек, кивая на ближайшую нишу. — Там же найдёшь телабу или две — одежду, а также перевязи и ремни. Фонари оставь: тоннель впереди длинный, но ответвлений в нём нет.

— Куда он ведёт?

— Наружу, — ответил человек.

Карса замолчал. Теблору не нравилось, насколько его жизнь зависела от этого нижеземца, но пока что не мог ничего с этим поделать. Семь Городов оказались даже более странным местом, чем генабакские города Мэлинтеас и Генабарис. Нижеземцы заполонили этот мир, словно крысы, — больше племён, чем теблор мог себе вообразить, и они явно были не в ладах друг с другом. И хотя эти чувства Карса прекрасно понимал — племена и не должны любить друг друга, — но его потрясло то, что нижеземцы, очевидно, понятия не имели о верности. Карса был из уридов, но он был и теблором. А нижеземцы, похоже, настолько увлеклись своими распрями, что напрочь забыли о том, что всех их объединяет.

И эту слабость следует использовать.

Проводник задал очень быстрый темп, и хотя раны теблора уже начали заживать, запасы сил и выносливости Карсы были уже не те, что прежде. Постепенно расстояние между ними увеличивалось, и в конце концов Карса обнаружил, что бредёт в непроглядной тьме, держась рукой за грубую стену справа, но слышит лишь собственные шаги. Воздух уже перестал быть влажным, теблор почувствовал на губах привкус пыли.

Стена вдруг пропала из-под руки. Карса споткнулся, остановился.

— Ты молодец, — сказал семигородец откуда-то слева от теблора. — Бежать, согнувшись в три погибели… нелегкая задача. Посмотри наверх.

Карса поднял глаза и медленно выпрямился. Над головой мерцали звёзды.

— Мы в балке, — продолжил человек. — Выберемся из неё только на рассвете. Затем придётся пять или шесть дней идти через Пан’потсун-одан. Малазанцы, разумеется, снарядят за нами погоню, так что нужно быть начеку. Отдохни немного. Выпей воды. Солнце — демон, который похитит твою жизнь, если только сможет. Наш путь пройдёт от одного источника к другому, так что страдать от жажды мы не будем.

— Тебе знакомы эти земли, — сказал Карса, — мне — нет. — Теблор поднял меч. — Но знай — в плен я больше не сдамся.

— Вот достойная сила духа! — ответил нижеземец.

— Я не это имел в виду.

Человек рассмеялся:

— Я понял. Если пожелаешь, когда выйдем из балки, можешь отправляться на все четыре стороны. Я предлагаю тебе самый надёжный способ выжить. В этой земле страшиться стоит не только того, что тебя вновь пленят малазанцы. Иди со мной — и узнаешь, как выжить. Но, как я уже сказал, выбор за тобой. Ну что — пошли дальше?

Рассвет настал прежде, чем беглецы достигли конца балки. Они уже видели над головой голубое небо, но продолжали идти в холодной тени. Выход располагался у каменистой осыпи, там, где сезонный поток подмыл берег настолько, что тот обвалился.

Взобравшись по склону, спутники оказались на выжженной солнцем равнине, всюду виднелись старые утёсы, засыпанные песком русла рек, кактусы и колючий кустарник. Солнце пылало ослепительно ярко, так что воздух со всех сторон мерцал. Вокруг никого не было, как, впрочем, и признаков того, что здесь живут люди, а не только дикие звери.

Нижеземец повёл Карсу на юго-запад окольными путями, используя всякое возможное укрытие, избегая высоких уступов и холмов, где их фигуры стали бы заметны на фоне неба. Оба молчали, берегли дыхание, а день изнурительной жары всё тянулся.

Уже вечерело, когда нижеземец вдруг остановился и обернулся. Он прошипел проклятье на своём родном наречии, затем коротко бросил:

— Всадники.

Карса тоже повернулся, но сзади на безлюдной равнине никого не увидел.

— Я их ступнями чувствую, — пробормотал человек. — Значит, Мебра переметнулся. Что ж, однажды я отплачу за это предательство.

Теперь уже и Карса почувствовал сквозь мозоли на босых ногах дрожь от конских копыт.

— Если ты подозревал этого Мебру, почему не убил?

— Если бы я убивал всех, кого подозреваю, мало бы осталось у меня спутников. Мне нужны были доказательства — и вот они.

— Если только он не сказал кому-то ещё.

— Тогда он либо предатель, либо глупец — и то и другое ведёт к смерти. Идём, нужно заставить малазанцев попотеть.

Они зашагали дальше. Нижеземец безошибочно выбирал маршрут так, чтобы не оставлять следов. Однако, несмотря на это, топот копыт неуклонно приближался.

— С ними маг, — пробормотал нижеземец, пока спутники бежали по очередному выступу скальной породы.

— Если, — сказал Карса, — до наступления ночи сумеем сохранить расстояние между нами, я стану охотником, а они — дичью.

— Их не меньше двух десятков. Лучше использовать тьму, чтобы от них оторваться. Видишь горы на юго-западе? Нам нужно туда. Если доберёмся до тайных перевалов, будем в безопасности.

— Мы не сможем бежать быстрее коней, — прорычал Карса. — Когда придёт тьма, я дальше не побегу.

— Тогда нападёшь один, ибо это — верная смерть.

— Один. Хорошо. Не хочу, чтобы нижеземец вертелся под ногами.

Ночь наступила внезапно. Когда беглецы вышли в долину, усыпанную огромными валунами, и наконец увидели преследователей, последний свет угас. Семнадцать всадников, три сменных лошади. Все, кроме двух, — малазанцы в полном вооружении: с копьями или арбалетами. Двух других всадников Карса тут же опознал. Сильгар и Дамиск.

Теблор вдруг вспомнил, что в ночь побега в колодках у штаба никого не было. Он тогда не придал этому значения, решив, что заключённых посадили до утра в камеру.

Преследователи не увидели двух беглецов, которые быстро скрылись за валунами.

— Я их привёл к старому походному лагерю, — прошептал нижеземец. — Слушай. Они решили разбить лагерь. Те двое, что не солдаты…

— Да. Работорговец и его охранник.

— Малазанцы сняли с него отатараловый браслет. А он тебя, похоже, очень хочет отыскать.

Карса пожал плечами:

— И найдёт. Сегодня ночью. Хватит с меня этих двоих. Ни один из них не увидит рассвета, в том я клянусь пред Уругалом.

— Ты не справишься с двумя взводами.

— Тогда считай, что я отвлекаю внимание, а сам беги быстрей, нижеземец.

С этими словами теблор развернулся и направился к лагерю малазанцев.

Он не собирался дожидаться, пока враги устроятся поудобней. Арбалетчики весь день скакали со взведённым оружием. Скорее всего, они сейчас перетягивают тетивы, если, конечно, порядки у этих солдат такие же, как в Ашокском полку. Другие рассёдлывают и обтирают коней, остальные же разводят огонь, готовят пищу и ставят палатки. На часах вокруг лагеря останутся в худшем случае трое.

Карса замер у громадного валуна совсем рядом с малазанцами. Слышал, как они располагаются на ночь. Теблор подобрал горстку песка и вытер пот с ладоней, затем сжал кровный меч в правой руке и выглянул.

Солдаты соорудили три очага и обложили их крупными камнями, чтобы скрыть пламя от горящих кизяков. Лошади стояли в загоне из верёвок, там же ходили трое солдат. Полдюжины арбалетчиков сидели рядом, с разобранным оружием на коленях. Двое караульных стояли лицом к долине: один в шести шагах позади, чтобы видеть другого. Тот, что стоял ближе к теблору, держал в руках обнажённый короткий меч и круглый щит, а его напарник — короткий лук со стрелой на тетиве.

На часах оказалось больше солдат, чем хотелось бы теблору: Карса заметил по одному на каждом фланге лагеря. Лучник стоял так, что мог стрелять в любом из направлений.

У очага в центре лагеря сидели на корточках Сильгар, Дамиск и офицер-малазанец. Последний — спиной к Карсе.

Теблор бесшумно обошёл валун. Ближайший караульный в этот момент смотрел влево. Пять шагов до него — быстрый натиск. Лучник, который всё время переводил взгляд с одного караульного на другого, как раз отвернулся.

Сейчас.

Голова солдата поворачивалась обратно, морщинистое лицо под кромкой шлема было бледным.

А в следующий миг Карса уже оказался рядом, ухватил его левой рукой за горло. Хрящ сломался с сухим хлопком.

Но и этого хватило, чтобы лучник резко развернулся.

Будь у нападавшего короткие ножки нижеземца, лучник успел бы выстрелить. Однако солдат успел лишь натянуть тетиву — и теблор обрушился на него.

Малазанец открыл рот для крика и напрягся, чтобы отскочить. Меч Карсы сверкнул, голова в шлеме покатилась с плеч. Доспех звякнул уже за спиной у теблора, когда труп повалился на землю.

Со всех сторон к нему оборачивались лица. Ночь разорвали тревожные крики.

Трое солдат вскочили у очага перед теблором. Короткие мечи со свистом вылетели из ножен. Один из малазанцев бросился навстречу Карсе, чтобы дать товарищам время подобрать щиты. Жест отважный, но самоубийственный, ибо дистанция, на которой он мог сражаться своим клинком, никак не могла сравниться с охватом кровного меча. Человек взвыл, когда после одного жестокого удара лишился обоих предплечий.

Один из двух других малазанцев успел поднять свой круглый щит навстречу вертикальному удару Карсы. Обитая бронзой древесина разлетелась на куски, рука под ней переломилась. Как только солдат повалился на землю, теблор перепрыгнул через него и быстро прикончил третьего.

Боль вспыхнула в верхней части правого бедра, когда метательное копьё по касательной пробило его насквозь и со звоном воткнулось в пыльную землю. Резко развернувшись, теблор успел отбить второе копьё, нацеленное ему в грудь.

Сзади и слева раздались поспешные шаги — один был из караульных, — а прямо впереди, в трёх теблорских шагах стояли Сильгар, Дамиск и офицер-малазанец. Лицо работорговца перекосилось от ужаса, колдовские чары взметнулись перед ним ревущей волной, а затем хлынули на теблора.

Заклятье врезалось в Карсу ровно в тот миг, когда подоспел караульный. Волна окутала обоих. Вопль мазаланца разорвал воздух. Зарычав на призрачные щупальца, которые пытались удержать его на месте, Карса рванулся вперёд — и оказался лицом к лицу с работорговцем.

Дамиск уже сбежал. Офицер откатился в сторону, ловко поднырнув под клинок Карсы.

Сильгар вскинул руки.

Теблор отсёк их.

Работорговец отшатнулся.

Теблор рубанул ниже, меч прошёл между лодыжкой и коленом. Натий повалился на культи рук так, что ноги взвились вверх. Четвёртый удар — и левая ступня завертелась в воздухе.

Двое солдат набросились на Карсу справа, за спинами у них маячил третий.

Кто-то оглушительно проревел приказ, и теблор — с оружием наготове — очень удивился, когда все трое начали отступать. По его подсчётам, оставалось ещё пятеро солдат, а также офицер и Дамиск. Карса резко обернулся, заозирался, но никого не увидел: лишь услышал топот сапог, удалявшийся куда-то во мрак. Теблор бросил взгляд на загон, где стояли лошади, — животные исчезли.

Из темноты прилетело копьё. Зарычав, Карса расколол его, отбивая в сторону мечом. Помедлив, теблор подошёл к Сильгару. Работорговец свернулся в клубок. Кровь текла из четырёх обрубков. Карса ухватил натия за шёлковый кушак и потащил обратно — в долину с валунами.

Как только он обогнул первый камень, из теней послышался громкий и чёткий голос:

— Сюда.

Теблор хмыкнул:

— Ты же собирался сбежать.

— Солдаты перегруппируются, но без мага… мы сможем от них ускользнуть.

Карса последовал за семигородцем в глубину долины, а затем — шагов через пятьдесят — тот обернулся к теблору.

— Впрочем, найти нас будет легко, если твоя добыча будет и дальше оставлять за собой кровавый след. Сделай с этим что-нибудь.

Карса бросил Сильгара на землю, пинком перевернул его на спину. Работорговец потерял сознание.

— Он до смерти истечёт кровью, — заметил нижеземец. — Ты отомстил. Оставь его умирать.

Однако теблор начал отрезать полосы от телабы Сильгара и туго завязывать на культях.

— Всё равно будет капать…

— Придётся с этим смириться, — прорычал Карса. — Я ещё не закончил с ним.

— Что толку его мучить?

Карса помедлил, затем вздохнул:

— Этот человек обратил в рабство целое племя теблоров. Дух сунидов сломлен. Работорговец — не простой солдат, он не заслужил быстрой смерти. Он — как бешеный пёс, которого следует загнать в хижину и убить…

— Так убей его.

— И убью… когда сведу с ума.

Карса вновь поднял Сильгара и перебросил через плечо.

— Веди нас, нижеземец.

Что-то прошипев себе под нос, человек кивнул.

Восемь дней спустя они добрались до тайного перевала через горы Пан’потсун. Малазанцы продолжили погоню, но уже два дня беглецы их не видели и заключили, что сумели оторваться.

Весь день спутники карабкались по крутому каменистому склону. Сильгар был ещё жив, иногда даже приходил в себя, его лихорадило. Чтобы не шумел, теблор заткнул натию рот кляпом и нёс его на плече.

Незадолго до наступления сумерек беглецы достигли вершины и оказались у юго-западного склона. Извилистая тропа вела к окутанной тенями равнине. На самом гребне спутники присели передохнуть.

— Что там впереди? — спросил Карса, бросив Сильгара на землю. — Я ничего не вижу, кроме песчаной пустоши.

— Верно, — благоговейно проговорил самигородец. — А в сердце её ждёт та, которой я служу. — Он взглянул на Карсу. — Думаю, она заинтересуется тобой… — Человек улыбнулся. — Теблор.

Карса нахмурился:

— Что смешного ты нашёл в имени моего народа?

— Смешного? Скорее ужасного. Фенны давно пали, утратили прежнюю славу, но они хотя бы помнят своё древнее имя. Вы даже это забыли. Ваш народ бродил по земле, когда т’лан имассы были ещё живой плотью. От вашей крови родились баргасты и трелли. Ты — теломен тоблакай.

— Этих имён я не знаю, — прорычал Карса, — как и твоего, нижеземец.

Человек вновь перевёл взгляд на тёмную пустошь внизу.

— Меня зовут Леоман. А ту, которой я служу, Избранную, к которой я приведу тебя, зовут Ша’ик.

— Я никому не служу, — заявил Карса. — Эта Избранная живёт в пустыне?

— В самом её сердце, тоблакай. В самом сердце Рараку.

Книга вторая

Холодное железо

В складках тени… скрыты целые миры.

Фелисин. Призыв к Тени

Глава пятая

Горе всем павшим на улицах Арэна…

Неизвестный автор

Дюжий солдат одним пинком выбил хлипкую дверь и растворился во мраке за порогом. Остальной взвод последовал за ним. Изнутри послышались жалобный треск мебели и крики.

Гэмет взглянул на командира Блистига.

Тот пожал плечами:

— Ну да, было незаперто. Таверна же, в конце концов, хотя такое почётное звание этой дыре можно присвоить только с большой натяжкой. Но даже и так — всё годится, чтоб достичь цели.

— Ты не понял, — ответил Гэмет. — Я просто поверить не могу, что твои люди нашли его здесь.

Крупные, широкие черты лица Блистига дрогнули.

— Да что там, Кулак, других и в местах похуже вылавливали. Вот что бывает… — он покосился в сторону улицы, — … из-за разбитого сердца.

Кулак. Это звание всё ещё долбит мне печёнку, словно голодная ворона. Гэмет насупился.

— У Тавор нет времени на солдат с разбитым сердцем, командир.

— Глупо было надеяться, что она просто приедет сюда и раздует огонь из углей мести. Не выйдет раздуть огонь в холодном пепле, но не пойми меня неправильно, — я ей желаю доброй удачи Опоннов.

— От тебя ждут большего, — сказал Гэмет сухо.

В это время дня улицы были совершенно пустынны, жара стояла изнурительная. Но и в другие часы Арэн был не таким, как прежде. Торговля с севером прекратилась. Не считая малазанских боевых кораблей и транспортов да нескольких рыбачьих лодок, гавань и устье реки пустовали. «Вот он, — подумал Гэмет, — раненый город».

В дверях таверны возникли солдаты. Они тащили за собой слабо упиравшегося старика в тряпье. Тот был перепачкан блевотиной, редкие волосы висели седыми нитями, пятнистую кожу покрывала серая грязь. Ругаясь из-за вони, Арэнские стражники торопливо поволокли свою ношу к повозке.

— Чудо, что мы его вообще нашли, — сказал командир. — Я и вправду думал, что старый ублюдок взял да и утопился.

Забыв на миг о своём новом звании, Гэмет развернулся и сплюнул на мостовую.

— Паршивая ситуация, Блистиг. Но сделать вид, что есть хоть какие-то войсковые правила — дисциплина, Худ меня подери! — можно было?..

Тон Гэмета заставил командира напрячься. Стражники у задка повозки как один обернулись на его слова.

Блистиг шагнул к Кулаку.

— Слушай меня — и слушай внимательно, — тихо процедил он. Шрамы на щеках командира дрогнули, во взгляде сверкнуло железо. — Я стоял на треклятой стене и смотрел. Как и все мои солдаты. Пормкваль метался туда-сюда, будто кастрированный кот. А ещё историк и эти двое виканских детей, которые просто выли от горя. Я смотрел — мы все смотрели, — как Колтейна и солдат Седьмой перебили у нас на глазах. И будто этого мало, Первый Кулак вывел свои войска за стену и приказал им сложить оружие! Если бы один из моих капитанов вовремя не доложил, что Маллик Рэл служит Ша’ик, Арэнская стража погибла бы вместе с остальными. Войсковые правила? Да катись ты к Худу со своими войсковыми правилами, Кулак!

За всю тираду командира Гэмет ни разу не шевельнулся. Уже не впервые он был свидетелем вспышек гнева Блистига. Кулак чувствовал себя будто в осаде с тех самых пор, как прибыл сюда вместе с Тавор и был назначен посредником между адъюнктом и выжившими во время «Собачьей цепи» — с теми, кого привёл историк Дукер, и теми, кто ждал их в городе. Едва прикрытый приличиями гнев прорывался наружу снова и снова. Сердца были не просто разбиты — они были раздроблены, разорваны на куски, растоптаны. Надежда Тавор — возродить боевой дух выживших и использовать их местный опыт для укрепления своей армии новобранцев — с каждым днём казалась Гэмету всё более несбыточной.

Было также ясно, что Блистига совершенно не заботит тот факт, что Гэмет ежедневно отчитывается перед адъюнктом и, соответственно, может передать его высказывания в самых неприглядных деталях. И командиру очень повезло, поскольку Гэмет пока ничего не говорил адъюнкту о его словах, соблюдая при докладах предельную краткость и сводя личные наблюдения к минимуму.

Выслушав слова Блистига, Гэмет лишь вздохнул и подошёл к повозке, чтобы взглянуть на лежавшего на днище пьяного старика. Солдаты отступили на шаг — будто Кулак был заразен.

— Значит, — процедил Гэмет, — это и есть Прищур. Человек, убивший Колтейна…

— Он был милосерден, — огрызнулся один из стражников.

— Да только сам Прищур, похоже, так не думает.

Ответа не последовало. Блистиг встал рядом с Кулаком.

— Ладно, — сказал он своему взводу. — Заберите его, почистите — и под замок.

— Есть, сэр.

Мгновением позже повозка покатилась прочь.

Гэмет снова повернулся к Блистигу:

— Если ты наивно рассчитываешь, что тебя разжалуют, закуют в железо и отправят в Унту с первым же кораблём, — ничего не выйдет, командир. Ни адъюнкт, ни я ни капли не интересуемся твоей нежной душой. Мы готовимся к войне: вот для неё ты и нужен. Ты — и каждый из твоих кисломордых солдат.

— Лучше бы мы погибли с остальными…

— Но не погибли же. У нас три легиона рекрутов, командир. Желторотых и с дурью в башке, зато они готовы пустить кровь Семи Городам. И вот вопрос — что́ ты со своими солдатами им покажешь?

Во взгляде Блистига сверкнула злость:

— Адъюнкт делает Кулаком капитана своей домашней охраны и ждёт, что я…

— Четвёртая армия! — рявкнул Гэмет. — В первой роте от самого её создания. На Виканской войне. Двадцать три года службы, командир. Я знал Колтейна уже тогда, когда ты ещё скакал у мамки на коленях. Я получил копьём в грудь, да только я слишком упрямый, чтобы помереть. Мой командир по доброте подыскал мне безопасную, как ему казалось, должность в Унте. Да, капитаном охраны Дома Паранов. Но Худ меня побери, если я не заслужил этого!

После долгой паузы кривая ухмылка исказила лицо Блистига.

— Выходит, ты не больше моего рад оказаться здесь.

Скривившись, Гэмет промолчал.

Оба малазанца вернулись к своим лошадям.

Развернувшись в седле, Гэмет сказал:

— Мы ожидаем сегодня последний транспорт с войсками с острова Малаз. Адъюнкт желает собрать всех командиров в зале совета к восьмому колоколу.

— Это ещё зачем? — спросил Блистиг.

Будь моя воля — затем, чтобы увидеть, как тебя казнят за измену.

— Просто приди, командир.

Река Мених вздувшимся бурым потоком на пол-лиги врезалась в глубь Арэнской бухты. Опираясь на леер правого борта у самого бака, Смычок стоял и задумчиво смотрел на мутную воду внизу. Затем он поднял взгляд на город на северном берегу реки.

Солдат поскрёб щетину на длинном подбородке. Его борода, рыжая в юности, теперь начинала седеть… и это ему нравилось.

Арэн мало изменился с тех пор, как Смычок последний раз его видел. Разве что кораблей в порту стало меньше. Та же пелена дыма висит над городом, тот же нескончаемый поток нечистот сползает в Ловцову Бездну, по которой теперь плывут широкие, медлительные транспортные суда.

Новый кожаный шлем натирал затылок. Старый, к его величайшему огорчению, пришлось выбросить, вместе с изорванным кожаным сюрко и перевязью, снятой с мёртвого охранника фалах’да. По правде говоря, Смычок сохранил лишь одну вещь из своей прежней жизни, глубоко упрятав её в вещевой мешок. И вовсе не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о ней.

К нему подошёл человек, небрежно облокотился на леер и уставился на проясняющиеся очертания города.

Смычок не отсалютовал. Лейтенант Ранал воплощал в себе худшие черты малазанского кадрового офицера. Квонский дворянин, купивший себе звание. Заносчивый, упрямый, самоуверенный, ещё ни разу не обнажавший меч в битве. Ходячий смертный приговор для подчинённых, и по прихоти Опоннов Смычок оказался среди этих неудачников.

Долговязый лейтенант был квонцем чистейших кровей — белокожим, светловолосым, широкоскулым, длинноносым и полногубым. Смычок не скрывал своей ненависти к нему.

— Вообще-то принято отдавать честь старшему по званию, — сказал Ранал с притворным равнодушием.

— Дурная примета, сэр. Не успеешь отдать честь, как глядь, а старший по званию уже убит.

— Прямо здесь, на транспорте?

— Дело-то привычное, — ответил Смычок.

— Было с самого начала ясно, что опыт у тебя есть, солдат. — Ранал сделал паузу, разглядывая костяшки пальцев, скрытых под чёрными мягкими перчатками. — Видит Худ, ты в отцы годишься большинству морпехов, что сидят позади нас на палубе. Вербовщица сразу отправила тебя сюда — подготовки ты не проходил, в учебных боях не участвовал, и вот же, я должен поверить, что ты ничем не хуже прочих солдат.

Смычок пожал плечами и промолчал.

— Вербовщица, — продолжил Ранал спустя мгновение, когда взгляд его бледно-голубых глаз снова сосредоточился на городе, — с самого начала поняла, что́ ты пытаешься скрыть. Как ни странно, он сочла это — тебя, точнее говоря, — кадром настолько ценным, что даже посоветовала мне сделать тебя сержантом. И знаешь, почему я нахожу это странным?

— Нет, сэр, но уверен, вы мне скажете.

— Потому что ты, как я полагаю, дезертир.

Смычок перегнулся через борт и сплюнул в воду.

— Я сталкивался с дезертирами, и не раз. У всех свои причины, и у всех — разные. Но одно их объединяет.

— И что же это?

— В очереди к вербовщику их не сыскать, лейтенант. Наслаждайтесь видом, сэр.

Он развернулся и побрел назад, к середине судна, где растянулись на палубе другие морпехи. Почти все они уже оправились от морской болезни, но всё равно страстно жаждали вновь оказаться на суше. Смычок сел, вытянув ноги.

— Лейтенант желает твою голову на блюдечке, — пробормотал голос рядом.

Смычок вздохнул и прикрыл глаза, подставив лицо полуденному солнцу.

— Чего лейтенант желает и что он получит — совсем разные вещи, Корик.

— А получит он только нас, новобранцев, — ответил сэтийский полукровка, расправив широкие плечи так, что пряди длинных чёрных волос мазнули по плоскому лицу.

— Обычная практика — смешивать новобранцев с опытными солдатами, — сказал Смычок. — Что бы вам там ни рассказывали, в этом городе остались люди, пережившие «Собачью цепь». Говорят, сюда прорвался целый корабль с ранеными морпехами и виканцами. А ещё Арэнская стража и «Красные клинки». И отставшие корабли береговой охраны. Наконец, здесь флот адмирала Нока, хотя, думаю, он захочет поберечь свои силы.

— Зачем? — спросила девушка-новобранец. — Мы же отправляемся воевать в пустыню, разве нет?

Смычок взглянул на неё. Пугающе юная, она напоминала ему другую девушку, с которой он когда-то служил в одном взводе. Он поёжился и сказал:

— Адъюнкт будет полной дурой, если оголит порты. Нок готов отвоёвывать прибрежные города — он мог начать уже много месяцев назад. Но имперским портам нужна защита с моря. Без них нам на этом континенте конец.

— Ну, — пробормотала девушка, — судя по тому, что говорили мне, она дура и есть, старик. Видит Худ, она же из аристократов. Верно?

Смычок фыркнул, но промолчал и снова прикрыл глаза. Его беспокоило, что девчонка может оказаться права. Хотя, с другой стороны, эта Тавор была сестрой капитана Парана. А Паран выказал твердость характера в Даруджистане. И по крайней мере, дураком точно не был.

— А всё-таки, почему тебя прозвали Смычком? — спросила девушка после паузы.

Скрипач улыбнулся.

— Долго рассказывать, девочка.

Её рукавицы шмякнулись на стол, подняв облачко пыли. Поскрипывая доспехами, чувствуя, как пот стекает между грудей, она отстегнула шлем и — как только появилась служанка с кружкой эля — отодвинула шаткий стул и села.

Письмо принёс уличный оборванец — на небольшом клочке зелёного шёлка хорошим почерком написаны слова на малазанском: таверна Танцора, на закате. Лостара Йил была скорее раздражена, чем заинтригована этим посланием.

Таверна Танцора состояла из одного зала. Стены казались древними: на глинобитной кладке виднелись остатки некогда белой штукатурки, сплошь покрытой бесформенными винными пятнами, похожими на карту хмельного рая. Низкий потолок гнил на глазах у хозяина и клиентов. Сквозь ставни фасадного окна заходящее солнце бросало лучи на облачка оседающей пыли. Уже и пена на эле в её кружке подёрнулась матовой плёнкой.

Посетителей было всего трое. Двое играли в щепки за столом у окна. Ещё один, бормоча что-то, в полубессознательном состоянии привалился к стене около отхожего места.

Было рано, но капитану «Красных клинков» уже не терпелось разгадать эту жалкую загадку, если, конечно, она вообще задумывалась как загадка. Лостаре Йил не понадобилось много времени для того, чтобы понять, кто именно назначил эту тайную встречу. И хотя она даже была немного рада снова увидеться с ним — при всём гоноре и жеманстве он был довольно красив, — ей, как адъютанту Тина Баральты, хватало забот и без того. До сих пор «Красные клинки» рассматривались как рота, отдельная от карательной армии адъюнкта. Вопреки тому, что солдаты с реальным боевым опытом были наперечёт… а тех, у кого кишка не тонка, чтобы применить этот опыт в деле, — ещё меньше.

Разлагающей апатии, которая господствовала среди Арэнской стражи Блистига, «Красные клинки» не разделяли. Их соратники пали во время «Собачьей цепи», и «Красные клинки» обязательно отомстят за них.

Если только…

Адъюнкт была малазанкой — неизвестной Лостаре и другим «Красным клинкам». Даже Тин Баральта, который трижды встречался с адъюнктом лицом к лицу, по-прежнему не мог понять и оценить её. Доверяла ли Тавор «Красным клинкам»?

Возможно, правда уже здесь, перед нами. Тавор до сих пор ничего не поручила нашему отряду. Являемся ли мы частью её армии? Позволят ли «Красным клинкам» биться с армией Вихря?

Вопросы без ответов.

И вот она сидит, тратит время…

Дверь распахнулась.

Мерцающий серый плащ, зелёные кожаные штаны, отполированная солнцем кожа, широкая, приветливая улыбка.

— Капитан Лостара Йил! Что за удовольствие видеть тебя снова!

Он подошёл, небрежным жестом руки отослал прислужницу. Усевшись на стул напротив, будто из воздуха вынул два хрустальных бокала и поставил на пыльный стол. Следом возникла блестящая чёрная бутылка с длинным горлышком.

— Я настоятельно не рекомендую пить местный эль, особенно тот, что подают в этом заведении, моя дорогая. Благородное вино больше подходит для нашей встречи. Из самого лучшего в мире винограда, растущего на залитых солнцем южных склонах Гриса. Ты, верно, гадаешь, насколько можно положиться на моё мнение? Вполне можно, девочка, поскольку я получаю заметную долю прибыли с вышеупомянутых виноградников…

— Чего ты от меня хочешь, Жемчуг?

Коготь разлил пурпурное вино в бокалы. Улыбка не сходила с его лица.

— В порыве сентиментальности я подумал, что мы могли бы поднять чаши в память о старых временах. Признаем, это были горестные времена; однако мы выжили, не так ли?

— О да, — ответила Лостара. — И потом ты пошёл своей дорогой, видимо, к великой славе. А я своей — прямиком в тюремную камеру.

Коготь вздохнул:

— Что ж, дурные советчики сослужили Пормквалю плохую службу, увы. Но теперь, как я понимаю, ты и твои «Красные клинки» снова на свободе, оружие вам вернули, ваше место в армии адъюнкта гарантировано…

— Не совсем.

Жемчуг изогнул изящную бровь.

Лостара взяла бокал и отпила вина, почти не почувствовав вкуса.

— Адъюнкт никак не дала понять, чего хочет от нас.

— Как странно!

Нахмурившись, она сказала:

— Хватит игр. Наверняка ты знаешь об этом больше, чем мы.

— Увы, вынужден тебя разочаровать. Новая адъюнкт непостижима для меня так же, как и для тебя. Моё предположение о том, что она поспешит возместить ущерб, нанесённый вашему прославленному отряду, было ошибочным. Оставить без ответа вопрос о верности «Красных клинков»… — Жемчуг пригубил вино и откинулся назад. — Тебя освободили из тюрьмы и вернули оружие. Тебе запрещают покидать город? Не пускают в штаб?

— Меня не пускают на совещания командиров, Жемчуг.

Лицо Когтя просветлело.

— О, ты не одинока в этом, моя дорогая. Как я слышал, кроме немногих избранных, что прибыли с ней из Унты, адъюнкт вообще почти ни с кем не советуется. Однако, я полагаю, ситуация может измениться.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как же, ведь именно сегодня ночью состоится военный совет, куда ваш командир, Тин Баральта, несомненно, приглашён, так же как и командир Блистиг и ещё множество тех, чьё появление удивит всех и каждого. — Жемчуг замолчал, не сводя с неё взгляда зелёных глаз.

Лостара медленно моргнула.

— В таком случае я должна вернуться к Тину Баральте…

— Хорошее умозаключение, девочка. Но, боюсь, неверное. К сожалению.

— Объяснись, Жемчуг.

Он снова подался вперед и подлил ей вина.

— С удовольствием. Я — такой же упрямец, как и адъюнкт: я ухитрился обратиться к ней с запросом, который она удовлетворила.

— С каким запросом? — ровным тоном спросила Лостара.

— Как я уже говорил, сентиментальность — моё проклятие. Мои нежные воспоминания о тебе и нашей совместной работе… На самом деле настолько нежные, что я попросил назначить тебя моим, э-э, помощником. Твоему командиру, разумеется, об этом уже сообщили…

— Я — капитан «Красных клинков»! Не Коготь, не шпион, не убий… — она осеклась на полуслове.

Глаза Жемчуга расширились.

— Я глубоко оскорблён. Но сегодня достаточно великодушен, чтобы простить твоё невежество. Хотя ты и не видишь различия между высоким искусством ликвидации и грубым понятием убийства, смею заверить, что разница есть. Как бы то ни было, позволь развеять твои страхи: предстоящее задание не потребует применения самой мрачной стороны моего призвания. Более того, эта задача полностью зависит от двух из твоих многочисленных достоинств. Познания урождённой жительницы Семи Городов — первое. И второе — ещё более жизненно необходимое — твоя непререкаемая верность Малазанской империи. И поскольку ты уж никак не сможешь отрицать первое, придётся подтвердить полноту второго.

Долгое мгновение она пристально смотрела на него, а потом медленно кивнула:

— Понятно. Хорошо, я в твоём распоряжении.

Жемчуг ещё раз улыбнулся:

— Чудесно. Я в тебе нисколько не сомневался.

— В чём состоит наше задание?

— Детали не заставят себя ждать. Сегодня вечером у нас персональная встреча с адъюнктом.

Она выпрямилась:

— Ты и сам не знаешь, в чём дело, да?

Его улыбка стала шире:

— Правда, захватывающе?

— Значит, понятия не имеешь, предполагается ли «ликвидация»…

— Ликвидация? Кто знает. Убийство? Определённо нет. А сейчас допивай, девочка. Нам пора идти в бывшую резиденцию Первого Кулака. Говорят, адъюнкт терпеть не может опозданий.

Все пришли рано. Привалившись к стене и скрестив руки, Гэмет стоял у двери, через которую должна была войти адъюнкт. Перед ним, под низким потолком длинной залы совета, собрались трое командиров, вызванных на первый тур сегодняшнего вечернего совещания. Следующие несколько колоколов вместе с назначенными на них мероприятиями обещали быть интересными. Тем не менее бывший капитан охраны Дома Паранов чувствовал некоторую тревогу.

В прошлом он был простым солдатом и ни разу не посещал военных советов. Высокое звание Кулака не радовало Гэмета, так как он понимал, что отмечен отнюдь не благодаря выдающимся способностям или заслугам. Тавор знала его, привыкла командовать им и поручать задачи организации и ведения дел… но лишь дел благородного семейства. Похоже, она намеревалась использовать Гэмета тем же манером, на сей раз в масштабах всей Четырнадцатой армии. Что делало его администратором, а не Кулаком. И ни для кого здесь, в зале, этот факт не прошёл незамеченным.

Гэмет не привык к постоянному чувству стыда. И признавал, что бравада, которую он частенько выказывал, была не более чем инстинктивной реакцией на собственное чувство несоответствия. Правда, сейчас он не чувствовал себя способным на хоть какое-то проявление стеснительности, не говоря уж о браваде.

Адмирал Нок стоял в полудюжине шагов от него и был занят тихой беседой с горделивым командиром «Красных клинков», Тином Баральтой. Блистиг, развалившись, сидел у дальнего конца стола с картами, в наибольшем отдалении от места, которое займёт адъюнкт, как только начнётся совещание.

Взгляд Гэмета вновь и вновь возвращался к адмиралу. Не считая Дуджека Однорукого, Нок был единственным командиром, оставшимся со времён Императора. Единственный адмирал, который не пошёл ко дну. Со смертью двух братьев-напанцев, Урко и Краста, Нок заполучил под своё командование весь имперский флот. Императрица направила его и сто семь кораблей в Семь Городов, когда слухи о бунте уже нельзя было игнорировать. Если бы Первый Кулак в Арэне фактически не запер этот флот в гавани, Колтейновой «Собачьей цепи» можно было бы избежать. И уж точно бунт был бы уже подавлен. А теперь попытка повторного завоевания обещала стать затяжной и кровавой. Какие бы чувства ни испытывал адмирал по поводу прошедших и приближающихся событий, он никак не выказывал их и сохранял холодное, беспристрастное выражение лица.

Тину Баральте хватало собственных горестей. «Красные клинки» Пормкваль обвинил в измене — несмотря на то, что одна из их рот сражалась под командованием Колтейна — сражалась и была уничтожена. После того как Первый Кулак покинул город, первым распоряжением Блистига стал приказ об их освобождении. И «Красные клинки» достались адъюнкту вместе с солдатами, выжившими в «Собачьей цепи», и Арэнской стражей. Вопрос, что делать с ними — что делать с ними всеми, — оставался пока без ответа.

Гэмету хотелось развеять их тревоги, но правда состояла в том, что Тавор ни с кем особо не делилась своими мыслями. Кулак понятия не имел, что произойдёт этим вечером.

Дверь открылась.

Как всегда, одежда Тавор была добротной, но простой и практически бесцветной. Под стать её глазам, прядям седины в рыжеватых, коротко подстриженных волосах, её малоподвижному, неказистому лицу. Она была высока и немного широка в бёдрах. Груди были немного великоваты для её фигуры. Отатараловый меч — единственный знак её имперского звания — висел в ножнах на поясе. Под мышкой адъюнкт зажала полдюжины свитков.

— Можете сидеть или стоять, как вам угодно, — были её первые слова, когда она шагнула к резному креслу Первого Кулака.

Гэмет увидел, что Нок и Тин Баральта идут к стульям у стола, и последовал их примеру.

Держа спину прямо, адъюнкт села. Свитки она положила на стол.

— Тема этого совещания — реорганизация Четырнадцатой армии. Адмирал Нок, останьтесь с нами, пожалуйста. — Она потянулась за первым свитком и распустила его завязки. — Три легиона. Восьмой, Девятый и Десятый. Кулак Гэмет возьмет на себя командование Восьмым, Кулак Блистиг — Девятым, а Кулак Тин Баральта — Десятым. Выбор офицеров для соответствующих должностей — по вашему усмотрению. Советую отнестись к этому выбору предельно ответственно. Адмирал Нок, освободите командира Алардис от её обязанностей на флагмане — Арэнская стража переходит под её начало. — Без всякой паузы она потянулась за вторым свитком. — Что до выживших в «Собачьей цепи» и вольноопределяющихся элементов, находящихся в нашем распоряжении, их подразделения распускаются. Они будут реорганизованы и перераспределены по трём легионам. — Адъюнкт наконец подняла взгляд. Если она и заметила потрясение, которое Гэмет видел на лицах остальных — и разделял с ними, — то хорошо это скрывала. — Через три дня я устрою смотр ваших войск. Это всё.

В гробовой тишине четверо мужчин встали.

Адъюнкт указала на два отложенных свитка.

— Кулак Блистиг, возьмите это, пожалуйста. Вы с Тином Баральтой, возможно, захотите обсудить детали вашего нового назначения в одном из малых залов. Кулак Гэмет, вы можете присоединиться к ним позже, пока же останьтесь здесь. Адмирал Нок, позже сегодня вечером я хотела бы побеседовать с вами лично. Пожалуйста, побеспокойтесь, чтобы у меня была такая возможность.

Рослый немолодой моряк откашлялся, прочищая горло.

— Я буду в столовой, адъюнкт.

— Отлично.

Гэмет смотрел, как трое мужчин выходят.

Как только дверь закрылась, адъюнкт поднялась с кресла. Подошла к древнему гобелену, растянутому на одной из стен во всю длину.

— Изысканные узоры, не находишь, Гэмет? Местная культура просто помешана на хитросплетениях. Ладно, — Тавор повернулась к нему. — Всё прошло на удивление легко. Похоже, у нас есть немного времени, прежде чем придут остальные гости.

— Думаю, они были слишком потрясены, чтобы что-то ответить, адъюнкт. Имперский стиль командования обычно предполагает обсуждения, дискуссии, компромиссы…

Единственным ответом Гэмету была её беглая полуулыбка. Затем внимание адъюнкта вернулось к гобелену.

— Как ты думаешь, каких офицеров выберет Тин Баральта?

— «Красных клинков», адъюнкт. Как малазанские рекруты воспримут…

— А Блистиг?

— Только один выглядит достойным своего звания. Он состоит в Арэнской страже, а значит, теперь недоступен для Блистига, — ответил Гэмет. — Капитан Кенеб…

— Малазанец?

— Да, хоть и живёт здесь, в Семи Городах. Он, адъюнкт, потерял своё подразделение из-за ренегата, Корболо Дома. Это Кенеб предупредил Блистига о Маллике Рэле…

— Вот как. А кроме капитана Кенеба?..

Гэмет покачал головой.

— Сейчас я испытываю то же, что и Блистиг.

— Правда?

— Ну, я не сказал, что именно я испытываю, адъюнкт.

— Сожаление? — Тавор вновь развернулась к нему.

— Вроде того, — произнёс Гэмет немного погодя.

— Знаешь, что больше всего беспокоит Блистига, Кулак?

— Воспоминания о бойне…

— Может, он так и говорит — и надеется, что ты ему поверишь, но не стоит этого делать. Блистиг не подчинился приказу Первого Кулака. И вот он стоит передо мной, своим новым командиром, и думает, что я ему не доверяю. Отсюда он заключает, что будет лучше для всех заинтересованных сторон, если я отправлю его в Унту, к Императрице. — Умолкнув, она вновь отвернулась.

Мысли Гэмета неслись вскачь, но в конце концов он пришёл к выводу, что то, сколь глубоко копает Тавор, выходит за рамки его понимания.

— Что мне ему сказать?

— Полагаешь, я хочу, чтобы ты передал ему что-то от меня? Ладно. Он может взять себе капитана Кенеба.

Боковая дверь отворилась, Гэмет обернулся и увидел трёх виканцев. Двоих детей и третьего, ненамного их старше. Несмотря на то что Кулак до сих пор не встречался с ними, он сразу понял, кто это.

Бездна и Нихил. Ведьма и колдун. А парень с ними — это Темул, старший из юных воинов, которых Колтейн отправил в город вместе с историком.

Похоже, лишь Темул был рад оказаться в присутствии адъюнкта. Нихил и Бездна выглядели неряшливо, их босые ноги покрывал слой серой грязи. Чёрные длинные волосы Бездны висели сальными космами. Нихилову тунику покрывали дыры и грубые швы. Военное снаряжение Темула, напротив, было в безукоризненном состоянии, как и тёмно-красная раскраска на лице — знак скорби. Когда мальчик вытянулся по стойке смирно перед адъюнктом, его тёмные глаза сверкнули, словно острые камни.

Но внимание адъюнкта было приковано к Нихилу и Бездне.

— В Четырнадцатой армии недостаток магов, — сказала она. — Поэтому он будет восполнен вами.

— Нет, адъюнкт, — ответила Бездна.

— Вопрос не обсуждается…

Заговорил Нихил:

— Мы хотим вернуться домой, — сказал он. — На Виканские равнины.

Адъюнкт смотрела на них некоторое время. Затем, не отводя глаз, сказала:

— Темул, Колтейн назначил тебя ответственным за виканскую молодежь из трёх племён, участвовавших в «Собачьей цепи». Сколько вас было?

— Тридцать, — ответил юноша.

— И как много виканцев было среди раненых, доставленных морем в Арэн?

— Одиннадцать выживших.

— Значит, всего сорок один. Были ли колдуны в вашем отряде?

— Нет, адъюнкт.

— Когда Колтейн отправил тебя вместе с историком Дукером, приписал ли он тогда колдунов к твоему отряду?

Темул на миг перевёл взгляд на Нихила и Бездну, затем кивнул:

— Да.

— Был ли твой отряд официально распущен, Темул?

— Нет.

— Иными словами, последний приказ, отданный тебе Колтейном, остаётся в силе. — Она снова обратилась к Нихилу и Бездне. — Ваше прошение отклонено. Мне нужны вы оба, как и виканские копейщики капитана Темула.

— Нам нечего дать вам, — ответила Бездна.

— Духи колдовства молчат в нас, — добавил Нихил.

Прежде чем заговорить вновь, Тавор на миг прикрыла глаза.

— Вам придётся найти способ вновь пробудить их. Я ожидаю, что в день битвы с Ша’ик и Вихрем вы используете своё колдовство для защиты легионов. Капитан Темул, есть ли воины старше тебя в отряде?

— Да, адъюнкт. Четверо воинов из «Дурных псов», приплывших на корабле с ранеными.

— Довольны ли они своим командиром?

Юноша выпрямился.

— Они довольны, — ответил Темул. Пальцы его правой руки сомкнулись на рукояти одного из длинных ножей.

Гэмет вздрогнул и отвёл взгляд.

— Вы трое свободны, — сказала адъюнкт спустя мгновение.

Поколебавшись, Темул заговорил:

— Адъюнкт, мой отряд желает сражаться. Объединят ли нас с легионами?

Тавор склонила голову.

— Капитан Темул, сколько вёсен ты видел?

— Четырнадцать.

Адъюнкт покачала головой.

— В настоящее время, капитан, наши кавалерийские части ограничиваются ротой сетийских волонтёров, общим числом в пять сотен. Говоря военным языком, они в лучшем случае лёгкая кавалерия, в худшем — разведчики и бойцы разъездов. Ни один из них не участвовал в битвах, и все они не старше тебя. Под твоим командованием состоит сорок виканцев, и все, кроме четверых, моложе тебя. На время похода на север, капитан Темул, твой отряд будет включён в мой эскорт. В качестве телохранителей. Самые умелые из сетийцев будут гонцами и разведчиками. Пойми, у меня недостаточно сил для создания кавалерийских частей. Четырнадцатая армия преимущественно состоит из пехоты.

— Тактика Колтейна…

— Это уже не война Колтейна, — отрезала Тавор.

Темул вздрогнул, словно от удара. Он одеревенело кивнул, затем развернулся на каблуках и покинул зал. Спустя мгновение Нихил и Бездна последовали за ним.

Гэмет прерывисто вздохнул:

— А парень хотел принести своим виканцам добрые вести.

— Чтобы заткнуть ворчанье четырёх «Дурных псов», — сказала адъюнкт. В её голосе всё ещё звучало раздражение. — Вот уж подходящее название. Скажи мне, Кулак, как, по-твоему, протекает разговор Блистига и Тина Баральты в данную минуту?

Старый солдат крякнул.

— Я полагаю, бурно, адъюнкт. Тин Баральта, скорее всего, надеялся сохранить «Красные клинки» отдельным полком. Сомневаюсь, что ему так уж хочется командовать четырьмя тысячами малазанских новобранцев.

— Что насчёт адмирала, который ждёт в столовой?

— Понятия не имею, адъюнкт. Его молчаливость вошла в поговорку.

— Как думаешь, почему он попросту не сместил Пормкваля и не отобрал у него должность Первого Кулака? Почему допустил, чтобы Колтейн и его Седьмая армия, а вслед за ней и армия Первого Кулака были уничтожены?

Гэмет только покачал головой.

Тавор изучающее смотрела на него в течение полудюжины ударов сердца. Затем медленно подошла к столу со свитками, взяла один и развязала.

— У императрицы до сих пор не было причин сомневаться в верности адмирала Нока.

— Как и Дуджека Однорукого, — пробормотал себе под нос Гэмет.

Она услышала и подняла взгляд. Затем на её лице возникла и тотчас пропала натянутая улыбка.

— Верно. Нас ожидает ещё одна встреча. — Зажав свиток под мышкой, она шагнула к небольшой боковой двери. — Идём.

Стены низкой комнаты за дверью укрывали гобелены. Когда они вошли, звук шагов потонул в толстом ковре на полу. Центр комнаты занимал скромный круглый стол. Единственным источником света была вычурная лампа на нём. Вторая дверь, низкая и широкая, располагалась напротив первой. Кроме стола, никакой другой мебели здесь не было.

Пока Гэмет закрывал за собой дверь, адъюнкт бросила свиток на истёртую столешницу. Повернувшись, Кулак перехватил взгляд Тавор. Желудок у него тревожно сжался от внезапного чувства неуверенности, ранимости в её глазах. Никогда раньше Гэмету не приходилось видеть эту дочь Дома Паранов в таком состоянии.

— Адъюнкт?

Тавор отвернулась. Было видно, что она пришла в себя.

— В этой комнате, — тихо проговорила Тавор, — Императрица не присутствует.

Гэмет перевёл дух и кивнул.

Меньшая дверь открылась, и Кулак, повернувшись, увидел высокого, почти женоподобного мужчину, одетого в серое. С безмятежной улыбкой на лице тот шагнул в комнату. За ним последовала женщина в доспехах — офицер «Красных клинков». Татуировки в пардусском стиле покрывали её тёмную кожу. Над высокими скулами — широко расставленные чёрные глаза. Узкий, орлиный нос. Она была явно не рада происходящему и сразу же вперила в адъюнкта взгляд, исполненный нарочитого высокомерия.

— Закройте за собой дверь, капитан, — велела Тавор воительнице «Красных клинков».

Мужчина в сером посмотрел на Гэмета, и его насмешливая улыбка поблекла.

— Кулак Гэмет, — произнёс он, — вы, я полагаю, были бы счастливы остаться в Унте, этом суетливом сердце Империи, и продолжать торговаться с лошадниками от имени Дома Паранов. А вместо этого вы здесь, и снова солдатом…

Гэмет нахмурился и проговорил:

— Боюсь, я с вами незнаком…

— Можете звать меня Жемчугом, — ответил мужчина, произнеся имя с некоторым колебанием, как если бы раскрывал суть некой грандиозной шутки, понятной ему одному. — А моя очаровательная спутница — это капитан Лостара Йил, ранее воительница «Красных клинков», ныне же — к счастью — откомандированная под мою опеку. — Он развернулся к адъюнкту и отвесил затейливый поклон. — К вашим услугам.

Гэмет увидел, как выражение лица Тавор стало несколько напряжённым.

— Это мы ещё увидим.

Жемчуг медленно выпрямился. Насмешка пропала с его лица.

— Адъюнкт, вы тайно — очень тайно — организовали эту встречу. У этой сцены нет зрителей. Хоть я и Коготь, мы с вами оба знаем, что я недавно навлёк на себя недовольство своего главы Шика — и Императрицы, — результатом чего явилось моё поспешное путешествие через Имперский Путь. Конечно, это временная ситуация, но, тем не менее, вследствие её я сейчас в несколько неопределённом статусе.

— И значит, можно заключить, — осторожно произнесла адъюнкт, — что ты, вследствие этого, доступен для более… приватных поручений.

Гэмет бросил на неё быстрый взгляд. Нижние боги, о чём она?

— Можно, — ответил Жемчуг, пожав плечами.

Повисла тишина, которую, в конце концов, нарушила Лостара Йил.

— Я с трудом понимаю смысл этой беседы, — процедила она. — Как верноподданная Империи…

— Ничего из того, о чём пойдёт речь дальше, не запятнает вашу честь, капитан, — ответила адъюнкт, твердо глядя на Жемчуга. Больше она не добавила ни слова.

Наконец, Коготь слегка улыбнулся.

— О, теперь вы пробудили во мне любопытство. Я, знаете ли, нахожу особое удовольствие в этом состоянии. Вы опасаетесь, что я попытаюсь выкупить себе возвращение благосклонности Ласиин ценой задания, которое вы поставите передо мною и капитаном Йил. Задания, которое, говоря прямо, поручено не от имени Императрицы и, уж конечно, не ради интересов Империи. Экстраординарное отклонение от обычной роли имперского адъюнкта. Воистину беспрецедентное.

Гэмет шагнул вперёд:

— Адъюнкт…

Вскинув руку, она прервала его:

— Жемчуг, задание, которое я поручу вам с капитаном Йил, может весьма способствовать в конечном счёте благу Империи…

— Ну что ж, — улыбнулся Коготь, — Для того и нужно воображение, не правда ли? В пятнах крови можно процарапать узор, как бы давно она ни засохла. Должен признать, я и сам весьма недурно умею подбирать разумные оправдания своим действиям. Милости прошу, продолжайте…

— Погодите! — воскликнула Лостара Йил с видимым раздражением — Когда я служу адъюнкту, я должна служить Империи. Адъюнкт — воля Императрицы. Прочие соображения ей не дозволены…

— Это правда, — произнесла Тавор. Она снова повернулась к Жемчугу: — Как поживают Персты, Коготь?

Глаза Жемчуга широко распахнулись. Пошатнувшись, он отступил на шаг.

— Их больше не существует, — прошептал он.

Адъюнкт нахмурилась:

— Удручающе. Мы все находимся сейчас в шатком положении. Если ты ждёшь от меня честности, почему бы мне не ожидать от тебя того же?

— Они остались, — проворчал Жемчуг с гримасой отвращения. — Как личинки слепней под шкурой Империи. Когда мы пытаемся их извлечь, они просто зарываются глубже.

— Тем не менее они выполняют определённую… роль, — сказала Тавор. — К несчастью, не столь тщательно, как я надеялась.

— Персты нашли себе поддержку среди аристократии? — спросил Жемчуг. На его высоком лбу явственно проступил блестящий пот.

— Это удивляет тебя? — адъюнкт почти безразлично пожала плечами.

Гэмет почти видел, как мысли Когтя несутся вскачь. Они неслись и неслись; выражение лица Жемчуга становилось всё более изумлённым и… напуганным.

— Назовите его, — сказал он.

— Бодэн.

— Он был ликвидирован в Квоне…

— Отец. Не сын.

Жемчуг внезапно начал ходить взад-вперёд по комнате.

— И этот сын, насколько он похож на своего ублюдочного родителя? Бодэн-старший завалил трупами Когтей переулки по всему городу. Охота на него заняла целых четыре ночи…

— У меня есть основания полагать, — сказала Тавор, — что он был достоин имени своего отца.

Жемчуг обернулся к ней.

— Но сейчас уже нет?

— Не могу сказать. Полагаю, однако, его задание завершилось крахом.

— Фелисин.

Имя соскользнуло с губ Гэмета непроизвольно, тяжелое, как якорь.

Он увидел, как дрогнуло лицо Тавор перед тем, как она отвернулась от всех троих и уставилась на один из гобеленов.

Жемчуг, похоже, глубоко погрузился в свои мысли.

— Когда вы потеряли с ним связь, адъюнкт? И где?

— В ночь Мятежа, — ответила она, всё ещё стоя к ним спиной. — В шахтёрском лагере под названием Черепок. Но… контроль был утерян за несколько недель до того. — Она указала на свиток на столе. — Детали, возможные контакты — здесь. Сожги свиток, как только прочтёшь его, и рассей пепел над бухтой. — Она резко развернулась к ним. — Жемчуг, капитан Лостара Йил. Найдите Фелисин. Найдите мою сестру.

В городе за стенами поместья нарастал и стихал рёв толпы. В Унте стояла Пора Гниения, и, по мнению тысяч жителей столицы, сейчас происходило удаление этого гноя. Началась страшная Выбраковка.

Вместе с тремя нервными охранниками капитан Гэмет стоял у кордегардии. Факелы в поместье не горели; дом позади был тёмен, ставни — наглухо закрыты. А внутри этого грузного здания приютилась последняя дочь Дома Паранов. Одна, без родителей, которых увели с самого утра, когда аресты ещё только начались, без опеки брата, который пропал и, вероятно, погиб на другом континенте. А сестра… её сестра… Безумие снова обрушилось на Империю с яростью тропического шторма…

У Гэмета было всего двенадцать охранников. Последних троих он нанял несколько дней назад, когда оцепенение на улицах нашептало капитану, что кошмар неизбежен. Ни прокламаций, ни имперских эдиктов, призванных пробудить к жизни жадность и свирепость простолюдинов. Только слухи. Они носились по улицам города, по аллеям и рынку, точно пыльные дьяволы. «Императрица недовольна». «В загнивании и некомпетентности армейского командования виновата знать». «Торговля чинами — угроза всей Империи. Неудивительно, что Императрица недовольна».

Рота «Красных клинков» прибыла из Семи Городов. Жестокие убийцы, неподкупные и весьма далёкие от соблазнительных посулов аристократии. Нетрудно догадаться, зачем их сюда призвали.

Первая волна арестов была аккуратной, почти элегантной. Взводы приходили в глухой ночи. Никаких стычек с домашней охраной. Никаких предупреждений, которые бы дали владельцам поместий время возвести баррикады или бежать из города.

И Гэмету казалось, что он знает, почему всё происходит именно так.

Сейчас адъюнкт Императрицы — Тавор. И она знает… себе подобных.

Капитан вздохнул. Затем шагнул вперед, к калитке. Вытянул тяжёлый железный засов и с лязгом уронил его. Повернулся к трём охранникам.

— Ваша служба больше не требуется. Оплату возьмёте в бойнице.

Двое закованных в броню солдат переглянулись. Затем один из них пожал плечами, и оба пошли к двери. Третий не двигался. Гэмет вспомнил, что он назвался Колленом. Квонское имя, квонский акцент. Его наняли в основном из-за внушительного вида, хотя намётанным глазом Гэмет рассмотрел в нём характерную… уверенность, с которой он носил броню, словно не замечал её тяжести, воинскую ловкость, свойственную только профессиональным солдатам. Гэмет ничего не знал о прошлом Коллена, но времена стояли отчаянные, и в любом случае никому из трёх новых наёмников не было дозволено входить внутрь дома.

Теперь Гэмет разглядывал неподвижного охранника, стоявшего в полумраке под сводом кордегардии. Сквозь приближавшийся приливный рёв неистовой толпы пробивались пронзительные крики, сливаясь в ночи в отчаянный хор.

— Не усложняй всё, Коллен, — спокойно проговорил Гэмет. — Четверо моих людей в двадцати шагах за тобой, арбалеты заряжены и нацелены тебе в спину.

Великан покачал головой.

— Вас девятеро. Меньше чем через четверть колокола сюда сбегутся несколько сотен мародёров и убийц, — он медленно осмотрелся, словно оценивал стены поместья — весьма скромную защиту. Затем его пристальный взгляд вернулся к Гэмету.

Капитан нахмурился:

— Несомненно, ты облегчишь им задачу. Мы-то можем дать им по носу так, что они, чего доброго, уберутся в другое место.

— Нет, капитан, у вас не выйдет. Всё только произойдёт гораздо… неприятнее.

— Значит, вот как Императрица решает проблемы, Коллен? Открытые ворота, убитая в спину верная охрана… Ты уже заточил нож для моей спины?

— Я здесь не по приказу Императрицы, капитан.

Гэмет сощурился:

— Ей не причинят никакого вреда, — после паузы продолжил Коллен. — Если только мы придём к полному согласию. Но у нас мало времени.

— Так решила Тавор? А что насчёт её родителей? Ничто не указывало на то, что их ждёт иная участь, чем всех прочих.

— Увы, возможности адъюнкта ограничены. Она находится под… надзором.

— Что она собирается сделать с Фелисин, Коллен — или как там тебя?

— Ненадолго послать на отатараловые рудники…

— Что?!

— Девочка не останется совсем одна. С ней отправят охранника. Поймите, капитан, или это — или толпа за стеной.

Девять верных охранников вырезаны, кровь на полу и на стенах. Горстка ошеломлённых слуг на хлипких баррикадах возле двери в детскую спальню. И защитить ребёнка… некому.

— Кто же этот охранник, Коллен?

Тот улыбнулся:

— Я, капитан. И да, Коллен — не моё настоящее имя.

Гэмет подошёл к нему так близко, что их лица оказались на расстоянии ладони.

— Если с ней хоть что-нибудь случится, я найду тебя. И мне плевать, Коготь ты или…

— Я не Коготь, капитан. А по поводу того, что случится с Фелисин, — к сожалению, ей придётся несладко. Некоторого вреда не избежать. Будем надеяться на её выносливость — это ведь фамильная черта Паранов, верно?

После долгой паузы Гэмет неожиданно смирился и отступил:

— Ты убьёшь нас сейчас или позже?

Брови Коллена поползи вверх:

— Вряд ли я смогу это сделать, учитывая направленные на меня арбалеты. Но я попрошу вас сопроводить меня в безопасное место. Любой ценой мы должны защитить ребёнка от толпы. Могу я рассчитывать на вашу помощь, капитан?

— И где находится это безопасное место?

— На аллее Душ…

Гэмет поморщился. Круг Правосудия. В цепи. Ох, храни тебя Беру, девочка. Он шагнул прочь от Коллена.

— Я разбужу её.

Жемчуг стоял у круглого стола, опершись руками о столешницу. Опустив голову, он изучал свиток. Адъюнкт ушла полколокола тому назад; Кулак следовал за ней по пятам, точно искажённая тень. Скрестив руки и прислонившись спиной к стене, Лостара ждала напротив двери, через которую вышли Тавор и Гэмет. За всё время, пока Жемчуг внимательно читал свиток, она не проронила ни слова. Её гнев и раздражение росли с каждой минутой.

Наконец Лостара не выдержала:

— Не хочу со всем этим иметь ничего общего. Верни меня под командование Тина Баральты.

— Как пожелаешь, дорогая, — пробормотал Жемчуг, не поднимая головы. Затем добавил: — Правда, мне придётся тебя убить — прежде чем ты успеешь доложить обо всём своему командиру. Сожалею, но таковы строгие правила конспирации.

— С каких это пор ты готов на всё ради адъюнкта, Жемчуг?

— С тех самых, — он поднял глаза, встречая взгляд Лостары, — как она недвусмысленно подтвердила свою верность Императрице, конечно.

Его внимание вернулось к свитку. Лостара нахмурилась:

— Мне жаль, но я, кажется, пропустила эту часть беседы.

— Неудивительно, — ответил Жемчуг, — поскольку эта часть скрывалась под сказанными словами. — Он улыбнулся Лостаре. — Там, где она обычно и находится.

Лостара раздражённо выдохнула сквозь зубы и начала расхаживать по комнате. Она боролась с иррациональным желанием порезать в клочья эти проклятые гобелены с бесконечными сценами из славного прошлого.

— Ты должен объясниться, Жемчуг, — прорычала она.

— И это в достаточной мере облегчит твою совесть, чтобы ты снова приняла мою сторону? Хорошо. Восстановление благородного класса в коридорах имперской власти было необычайно скорым. Право же, можно даже сказать, скорым неестественно. Словно бы они вдруг получили помощь — но чью, гадали мы. Конечно, ходила абсурдная, но упорная молва о возвращении Перстов. И даже теперь время от времени какой-нибудь глупец, которого арестовали за всякую мелочь, признаётся, что, дескать, принадлежит к Перстам. Но они, как правило, юны, очарованы всякой чепухой, романтическими бреднями о тайных культах и всём таком прочем. Они могут звать себя Перстами сколько угодно, но эти несчастные ни на шаг не приблизились к истинному детищу Танцора — настоящей организации, о которой мы, Когти, знаем не понаслышке. Как бы там ни было, вернёмся к теме: Тавор — из знатного рода, и теперь ясно, что скрытые ячейки Перстов и вправду вернулись нам на беду и используют аристократию. Они вербуют агентов из числа сочувствующих военных офицеров и имперских чиновников — к вящей обоюдной выгоде. Но Тавор теперь адъюнкт, и поэтому её старые связи, старые обязательства должны быть разорваны.

Жемчуг сделал паузу и указал на лежавший на столе свиток:

— Она сдаёт нам Перстов, капитан. Мы найдём этого Бодэна-младшего и через него выйдем на всю организацию.

Некоторое время Лостара молчала, затем произнесла:

— Значит, в каком-то смысле наше задание всё же имеет отношение к интересам Империи.

Жемчуг расцвёл в улыбке.

— Но даже если так, — продолжала Лостара, — почему адъюнкт попросту не сказала об этом?

— О, я полагаю, мы можем пока оставить этот вопрос без ответа…

— Нет, я хочу получить ответ на него сейчас!

Жемчуг вздохнул:

— Потому, моя дорогая, что для Тавор сдача Перстов значит меньше, чем спасение Фелисин. А вот это уже не имеет отношения к интересам Империи — и вдобавок предосудительно. Полагаешь, Императрица одобрит такую скромную, но хитрую махинацию? Ложь, скрытую за слишком внушительным проявлением верности своего нового адъюнкта? Послать родную сестру в отатараловые шахты! Побери нас Худ, вот это твёрдость характера! Выбор Императрицы хорош, не правда ли?

Лостара поморщилась. Выбор-то хорош… но на чём он был основан?

— Правда.

— О да, согласен. В любом случае это честный обмен — мы спасаем Фелисин и получаем в награду ключевого агента Перстов. Несомненно, Императрице прежде всего будет любопытно, зачем нас вообще занесло на Отатараловый остров…

— И тебе придётся ей солгать, верно?

Улыбка Жемчуга стала шире:

— Нам обоим, девочка. Как и самому адъюнкту, и Кулаку Гэмету, если до того дойдёт. Конечно же, лишь в случае, если я приму предложение адъюнкта. Которое она сделала мне лично.

Лостара медленно кивнула:

— У тебя неприятности. Ты в немилости у своего Главы и Императрицы и отчаянно хочешь оправдаться. Одиночное задание — ты случайно поймал слух о настоящем Персте и взял его след. И тогда заслугу обнаружения Перстов припишут тебе и только тебе.

— Или нам, — поправил Жемчуг. — Если ты того захочешь.

Лостара пожала плечами:

— Это мы решим позже. Хорошо, Жемчуг. Теперь, — она подошла к Когтю, — давай посмотрим, в какие же подробности адъюнкт столь любезно нас посвящает?

Адмирал Нок сидел напротив очага и глядел на остывший пепел. Он медленно обернулся на звук открывшейся двери. Выражение его лица, как обычно, осталось безучастным.

— Благодарю вас за терпение, — сказала адъюнкт.

Адмирал не ответил. Его взгляд на миг переместился на Гэмета.

Эхо только что звучавшего полуночного колокола умолкло. Уставший Кулак ощущал слабость и рассеянность, а также неспособность долго выдерживать взгляд Нока. Этой ночью Гэмет был не более чем ручным зверьком адъюнкта, или, хуже того, — её фамильяром. Негласно замешанным в её планы внутри планов, лишённым даже самой иллюзии выбора. Когда Тавор ввела его в своё окружение — вскоре после ареста Фелисин, — Гэмет некоторое время подумывал о том, чтобы уйти не прощаясь, исчезнуть согласно старинной традиции малазанских солдат, попавших в неблагоприятную ситуацию. Но он не сделал этого. Мотивы, понудившие Гэмета присоединиться к советникам адъюнкта — хотя она особо и не испрашивала у них советов, — были, если смотреть на них с безжалостной беспристрастностью, менее чем похвальны. Его привело туда мрачное любопытство. Тавор отправила младшую сестру навстречу ужасам отатараловых рудников. Ради карьеры. Её брат, Паран, каким-то образом проштрафился в Генабакисе и впоследствии дезертировал. Позор, конечно, но недостаточный, чтобы оправдать такую реакцию Тавор. Разве только… Молва гласила, что парень был агентом адъюнкта Лорн, и его дезертирство в конце концов привело её к смерти в Даруджистане. И всё же — если это правда, то почему Императрица обратила своё высочайшее внимание на другое дитя Дома Паранов? Почему сделала Тавор новым адъюнктом?

— Кулак Гэмет.

Он моргнул:

— Адъюнкт?

— Присядьте, пожалуйста. У меня есть для вас несколько слов напоследок, но они могут подождать.

Кивнув, Гэмет огляделся и увидел одинокий стул с высокой спинкой, что стоял у стены. Стул выглядел каким угодно, но только не удобным, хотя его наличие всё же было благом, если учесть усталость Гэмета. Когда Гэмет сел на стул, тот угрожающе заскрипел. Кулак поморщился.

— Ничего удивительного, что Пормкваль не отослал этот стул вместе со всем прочим, — пробормотал он.

— Насколько понимаю, — сказал Нок, — упомянутый транспорт затонул в гавани города Малаз вместе со всем нажитым добром Первого Кулака.

Гэмет поднял кустистые брови:

— Что, всё вот так просто… затонул в гавани? Что произошло?

Адмирал пожал плечами:

— Никто из команды не добрался до берега, чтобы рассказать об этом.

Никто?

Похоже, Нок заметил его скептицизм, поскольку добавил:

— Гавань Малаза известна своими акулами. Несколько шлюпок нашли притопленными, но пустыми.

Адъюнкт, что было ей несвойственно, не прерывала диалог. Из-за этого Гэмету стало любопытно — понимает ли она скрытое значение таинственного исчезновения транспорта. Теперь же она заговорила:

— Сущее проклятие — затонувшие необъяснимым образом корабли, пустые шлюпки, исчезнувшие команды. Гавань Малаза и впрямь имеет дурную славу из-за акул, особенно из-за их уникальной способности поедать свои жертвы целиком, не оставляя ровным счётом ничего.

— Есть акулы, которые и вправду так делают, — ответил Нок. — Я могу назвать как минимум двенадцать кораблей на илистом дне упомянутой гавани…

— Включая «Кручёный», — процедила адъюнкт, — флагман старого Императора, который в ночь убийства таинственным образом отдал швартовы и немедленно пошёл ко дну, вместе с обитавшим на нём демоном.

— Ему, наверное, нравится компания, — заметил Нок. — Рыбаки острова в один голос клянутся, что в гавани водится нечистая сила. У них постоянно пропадают сети…

— Адмирал, — отрезала Тавор, глядя на погасший очаг, — остались только вы и трое других. Больше никого.

Гэмет медленно выпрямился на своём стуле. Трое других. Высший маг Тайшренн, Дуджек Однорукий и Скворец. Четверо… боги, неужели это всё? Рваная Снасть, Беллурдан, Ночная Стужа, Дукер… столько павших…

Адмирал Нок просто смотрел на адъюнкта. Он выстоял перед гневом Императрицы, сперва после исчезновения Картерона Краста, а затем — Урко и Амерона. Какие бы вопросы ни были ему заданы, он давным-давно ответил на них.

— Я спрашиваю не от имени Императрицы, — произнесла Тавор мгновение спустя. — Подробности… мне тоже неинтересны. Моя заинтересованность… это скорее… личное любопытство. Я пытаюсь понять, адмирал, почему они покинули её.

Повисла тишина. Она заполнила собой комнату и стала невыносимой. Гэмет откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Ах, девочка… Ты спрашиваешь о… о верности так, словно никогда не знала, что это такое. То, что ты открываешь этому адмиралу, можно расценить лишь как непростительный недостаток. Ты командуешь Четырнадцатой армией, адъюнкт, однако делаешь это в одиночку, возводишь сама те баррикады, которые обязательно нужно разрушить, чтобы стать настоящим военачальником и предводителем. Что думает теперь обо всём этом Нок? Неудивительно, что он не…

— Ответ на ваш вопрос, — сказал адмирал, — скрыт в том, что было одновременно силой и слабостью… семьи Императора. Семьи, которую он собрал, чтобы воздвигнуть империю. Вначале у Келланведа был лишь один сообщник — Танцор. Потом эти двое наняли в городе Малазе горстку местных и вступили в борьбу с городской преступной группой. Должен заметить, что эта преступная группа тогда управляла всем островом. Целью был Паяц, некоронованный король острова Малаз. Пират и хладнокровный убийца.

— Кто были эти первые наёмники, адмирал?

— Я сам, Амерон, Дуджек и женщина по имени Холь, моя жена. Я был старпомом на корсаре, ходившем по фарватерам вокруг Напанских островов, которые Унта просто аннексировала, чтобы устроить там перевалочный пункт для планируемого королём вторжения в Картул. Нас тогда разбили, и мы с трудом догребли до Малазанской гавани, где корабль и команда были захвачены Паяцем, который хотел подороже продать пленников Унте. Только Амерону, Холь и мне удалось бежать. Парень по имени Дуджек нашёл дыру, где мы прятались, и отвёл нас к новым нанимателям, Келланведу и Танцору.

— Это было до того, как им было позволено войти в Мёртвый Дом? — спросил Гэмет.

— Да — но незадолго. Проживание в Мёртвом Доме принесло нам — теперь это уже совершенно ясно — определённые дары. Долголетие, иммунитет к большинству болезней и… другое. Мёртвый Дом также стал нашей неприступной оперативной базой. Позже Танцор увеличил нашу численность за счёт напанских беженцев, спасавшихся от завоевателей: Картерона Краста и его брата Урко. И Стервы… Ласиин. Вскоре появились ещё трое. Ток Старший, Дассем Ультор, который, как и Келланвед, был далхонцем, и вероотступник Тайшренн, некогда Высший Септарх культа Д’рек. И, наконец, Дукер. — Адмирал слегка улыбнулся Тавор. — Семья. С которой Келланвед завоевал остров Малаз. Быстро и с минимальными потерями…

Минимальными…

— Твоя жена, — проговорил Гэмет.

— Да, она. — После долгой паузы адмирал пожал плечами и продолжил: — По вашему вопросу, адъюнкт. Никто из остальных не знал, что напанцы не были обычными беженцами. Стерва происходила из королевской династии. Краст и Урко были капитанами напанского флота; этот флот, скорее всего, отбил бы нападение унтанцев, если бы его практически не уничтожил внезапный шторм. Выяснилось, что они поставили перед собой невиданную цель — сломить гегемонию Унты — и собирались использовать для этого Келланведа. По сути, это было первое предательство внутри семьи, первая трещина. Тогда казалось, что она легко срослась, ибо Келланвед уже был охвачен имперскими амбициями, к тому же из двух главных соперников на континенте Унта была гораздо мощнее.

— Адмирал, — сказала Тавор, — я вижу, к чему вы клоните. Когда Стерва убила Келланведа и Танцора, семья была разрушена безвозвратно, но вот что превосходит моё понимание: Стерва фактически привела дело напанцев к завершению. Но в итоге бросили её не вы и не Тайшренн с Дукером, Дассемом Ультором или Током Старшим, который… исчез. Её бросили… напанцы.

— Если не считать Амерона, — заметил Гэмет.

Морщинистое лицо адмирала рассекла невесёлая улыбка.

— Амерон был наполовину напанец.

— Значит, напанцы — единственные, кто бросил новую Императрицу? — Гэмет смотрел на Нока, теперь Кулак был так же растерян, как и Тавор. — Несмотря на то, что Стерва происходила из королевской династии Напана?

Долгое время Нок молчал. Затем он вздохнул:

— Стыд — это злой, мощный яд. Теперь служба новой Императрице… означала бы соучастие, всеобщее осуждение. Краст, Урко и Амерон не были предателями… но кто в это поверил бы? Кто усомнился бы в том, что они не были замешаны в заговоре и убийстве? Хотя на самом деле, — Нок посмотрел в глаза Тавор, — Стерва никого из нас не посвящала в свой замысел — не могла себе это позволить. У неё были Когти — их ей вполне хватало.

— А при чём тут Персты? — спросил Гэмет и тут же обругал себя — о, боги, я слишком устал…

Глаза Нока расширились, впервые за всю эту ночь:

— У вас острая память, Кулак.

Гэмет крепко сжал зубы. Он чувствовал на себе тяжёлый взгляд адъюнкта.

Адмирал продолжил:

— Боюсь, у меня нет ответа. Меня не было в Малазе в ту ночь, и я не расспрашивал тех, кто там был. Персты, по сути, исчезли со смертью Танцора. Все решили, что Когти перебили их, как только с Танцором и Императором было покончено.

— Благодарю вас, адмирал, за эту вечернюю беседу, — неожиданно резко сказала адъюнкт. — Я более вас не задерживаю.

Нок поклонился, затем вышел из комнаты.

Гэмет ждал, затаив дыхание и готовясь к жесточайшему разносу. Вместо этого адъюнкт просто вздохнула:

— В связи со сбором легиона у вас завтра много работы, Кулак. Идите лучше отдохните.

— Адъюнкт, — бросил он, поднимаясь на ноги. Поколебавшись, кивнул и шагнул к двери.

— Гэмет.

Он обернулся.

— Да?

— Где Ян’тарь?

— Ожидает в ваших покоях, адъюнкт.

— Прекрасно. Доброй ночи, Кулак.

— И вам, адъюнкт.

Посреди центрального прохода конюшни выплеснули из вёдер солёную воду, которая хоть и прибила пыль, зато усилила зловонье конской мочи, а мух привела в бешенство. Смычок стоял у дверей, но уже чувствовал, как колет в носу. Окинув взглядом помещение, он увидел четыре фигуры, что сидели на снопах соломы у дальнего конца. Нахмурившись, «мостожог» поправил вещмешок на плечах и направился к ним.

— Какой же умник упустит шанс вдохнуть родные ароматы? — протянул он, подходя.

Воин по имени Корик, сэтийский полукровка, хмыкнул и сказал:

— Это лейтенант Ранал. А потом он быстро нашёл повод, чтобы временно удалиться.

Корик раздобыл где-то лоскут кожи и тонким карманным ножом разрезал на длинные ленты. Смычок уже видел раньше таких, как он, — одержимых привычкой связывать вещи вместе или, хуже того, привязывать всё к своему телу. Не только фетиши, но и трофеи, дополнительное снаряжение, пучки травы или веточки с листьями — в зависимости от того, на какой местности нужно прятаться. Поэтому Смычок не удивился бы, увидев, что Корик с ног до головы оброс соломой.

В течение многих столетий сэтийцы вели затяжную войну с городами-государствами Квон и Ли-Хэн, защищали почти непригодные для жизни земли, на которых издавна обитали. Безнадёжно уступая противникам в количестве, они постоянно вынуждены были отступать и заплатили кровью и потом за умение хорошо маскироваться. Однако вот уже шестьдесят лет, как на сэтийских землях был установлен мир; почти три поколения прожили на этой шаткой, зыбкой границе, на краю цивилизации. Различные племена растворились в единой мутной народности, где среди населения преобладали полукровки. Случившееся с ними, по сути, стало толчком к восстанию Колтейна и Виканским войнам, ибо Колтейн ясно понимал, что его народ ждёт схожая участь.

Смычок давно пришёл к выводу, что дело тут не в том, кто прав и кто виноват. Одни культуры зациклены на себе. Другие — агрессивны. Первые редко способны защищаться от последних, не превращаясь в нечто иное, нечто истерзанное нуждой, отчаянием и насилием. Сперва-то сэтийцы даже не ездили на лошадях, а сейчас известны как конные воины, высокие, темнокожие и даже более угрюмые, чем виканцы.

Смычок почти ничего не знал о прежней жизни Корика, но чувствовал, что догадывается о главном. Жизнь полукровок нельзя назвать приятной. Корик предпочёл следовать старыми путями сэтийцев. То, что он вступил в малазанскую армию как морпех, а не как всадник, многое говорило о внутренней борьбе, разрывавшей его израненную душу.

Смычок сбросил вещмешок и встал перед четырьмя новобранцами:

— Как бы мне ни хотелось не признавать это, но я теперь ваш сержант. Официально вы состоите в Четвёртом взводе, одном из трёх взводов под командованием лейтенанта Ранала. Пятый и Шестой сейчас предположительно на пути через палаточный городок, что к западу от Арэна. Мы все входим в Девятую роту, которая состоит из трёх взводов морпехов и восемнадцати взводов средней пехоты. Нашего капитана зовут Кенеб. Нет, я не знаком с ним и ничего о нём не знаю. Всего девять рот, которые вместе образуют Восьмой легион — наш легион. Восьмым командует Кулак Гэмет. Как я понял, он старый солдат, который после отставки ведал домашней охраной Паранов до того, как Тавор стала адъюнктом. — Он сделал паузу и поморщился, глядя на слегка остекленевшие лица новобранцев. — Но это всё неважно. Теперь вы — в Четвёртом взводе. Должен прибыть ещё один человек, но даже с ним нас слишком мало для взвода. Впрочем, в других ротах ситуация такая же; и — нет, никто мне не доложил, почему так. Вопросы есть?

Трое мужчин и одна девушка сидели тихо, уставившись на него.

Смычок вздохнул и указал на невзрачного солдата слева от Корика.

— Как твоё имя?

Последовал сконфуженный взгляд, затем:

— Настоящее имя, сержант, или то, что мне дал инструктор в Малазе?

По акценту и бледному, невыразительному лицу Смычок узнал в нём выходца из Ли-Хэна. А значит, его настоящее имя, скорее всего, было громоздким: девять, десять или даже пятнадцать имён, нанизанных друг на друга.

— Новое, солдат.

— Битум.

Корик заговорил:

— Если бы ты видел его на тренировочной площадке, ты бы понял. Когда он упирается ногами в землю и прикрывается щитом, хоть тараном бей — с места не сдвинется.

Смычок всмотрелся в спокойные, бледные глаза Битума:

— Отлично, теперь ты капрал Битум.

Женщина, до этого жевавшая соломинку, вдруг поперхнулась. Кашляя и плюясь кусочками соломы, она с недоверием поглядела на Смычка:

— Что? Он? Да он никогда ничего не говорит, никогда ничего не делает без приказа, никогда…

— Рад всё это слышать, — лаконично отрезал Смычок. — Просто идеальный капрал, главное, неразговорчивый.

Женщина напряглась, затем чуть заметно ухмыльнулась и отвернулась с притворным равнодушием.

— А как твоё имя, солдат? — спросил её Смычок.

— Как меня на сам…

— Мне плевать, как вас называли раньше. Всех вас. Почти все мы получаем новые имена — вот так, и всё тут.

— У меня нет нового имени, — проворчал Корик.

Не обращая на него внимания, Смычок продолжил:

— Твоё имя, девочка?

Презрительно-кислая мина при слове «девочка».

— Инструктор называл ее Улыбкой, — сказал Корик.

— Улыбкой?

— Ага. Улыбки от неё не дождёшься.

Прищурившись, Смычок повернулся к последнему солдату, довольно неказистому пареньку в кожаных доспехах, но без оружия:

— А твоё?

— Флакон.

— Кто был ваш сержант-инструктор? — требовательно спросил он у четырёх новобранцев.

Корик откинулся назад и ответил:

— Смелый Зуб…

— Смелый Зуб! Этот сукин сын ещё жив?

— Иногда возникали сомнения… — пробормотала Улыбка.

— Пока он не выходил из себя, — добавил Корик. — Спроси об этом капрала Битума. Однажды Смелый Зуб два колокола колотил по нему булавой. Всё не мог пробиться через его щит.

Смычок впился взглядом в капрала:

— И где ты этому научился?

Тот пожал плечами:

— Не знаю. Не люблю, когда меня бьют.

— А в ответ ты бьёшь когда-нибудь?

Битум нахмурился:

— Конечно. Когда противник умается.

Смычок долго молчал. Смелый Зуб… Он был ошеломлён. Этот сукин сын был седым уже тогда… когда весь этот обычай давать новые имена только зародился. Именно Смелый Зуб всё это и начал. Он дал имена большинству «Мостожогов». Скворцу, Тротцу, Молотку, Валу, Дымке, Хватке, Пальчику. Сам Скрипач умудрился не получить прозвища за всё время начальной муштры. Это Скворец дал ему имя, в том первом походе через Рараку. Смычок покачал головой и покосился на Битума:

— С таким талантом тебе следует быть в тяжёлой пехоте, капрал. Морпехам положено быть быстрыми и ловкими, до последнего избегать рукопашной. А если выбора нет — делать своё дело быстро.

— Я хорошо стреляю из арбалета, — пожал плечами Битум.

— И быстро перезаряжает, — добавил Корик. — Из-за этого Зуб и решил сделать его морпехом.

— А кто дал имя Смелому Зубу, сержант? — спросила Улыбка.

Я дал, после того как этот ублюдок в ночной драке оставил один из своих зубов в моём плече. Позже мы все отрицали эту стычку. Боги, как давно это было, а теперь…

— Понятия не имею, — сказал он и переключился на человека по имени Флакон: — Где твой меч, солдат?

— Я им не пользуюсь.

— Чем же ты тогда пользуешься?

Парень пожал плечами:

— Чем придётся.

— Хотел бы я узнать, как тебе удалось пройти начальную муштру, не держа в руках оружия… Нет, не сейчас. Не завтра и даже не на следующей неделе. Сейчас просто скажи, где я могу тебя использовать.

— Разведка. Тихая работа.

— Подкрадываться к кому-то сзади, да? И что ты будешь делать? Хлопнешь его по плечу? Ладно, забудь.

По мне, от этого парня несёт магией, только он не хочет этого показывать. Отлично, пусть, рано или поздно мы тебя раскусим.

— Я делаю то же самое, — сказала Улыбка. Она положила указательный палец на рукоять одного из двух узких ножей, висевших на поясе. — Но в конце пускаю в дело их.

— Выходит, во всём подразделении у меня только двое могут драться в рукопашной?

— Ты сказал, придёт ещё один, — заметил Корик.

— Мы все умеем обращаться с арбалетами, — добавила Улыбка. — За исключением Флакона.

Они услышали голоса на улице. Потом в дверях реквизированной конюшни появились шесть фигур, нагруженных снаряжением. Глубокий голос произнёс:

— Выгребную яму надо копать снаружи, Худова плешь! Эти ублюдки вас хоть чему-нибудь учили?

— Поклон лейтенанту Раналу, — сказал Смычок.

Говоривший солдат шёл впереди новоприбывшего взвода.

— Ясно. Встречал его.

Ага, и этим всё сказано.

— Я — сержант Смычок. Мы — Четвертый.

— Гляди-ка, — сказал второй солдат, ухмыляясь в густую рыжую бороду, — кто-то, похоже, умеет считать. Эти морпехи полны сюрпризов.

— Пятый, — сказал первый солдат. Сначала Смычок предположил, что он фаларец, но потом усомнился из-за странного, золотистого оттенка его кожи. Затем отметил такой же «загар» у рыжебородого солдата и у третьего — юноши.

— Я — Геслер, — добавил первый солдат. — Временный сержант этого почитай что бесполезного взвода.

Рыжебородый солдат сбросил вещмешок на пол.

— Мы из береговой охраны: я, Геслер и Истин. Я — Ураган. Но Колтейн сделал из нас морпехов…

— Не Колтейн, — поправил Геслер, — а капитан Сон, да хранит Королева его бедную душу.

Смычок продолжал пристально смотреть на обоих.

Ураган нахмурился:

— У тебя к нам вопросы? — спросил он жёстко. Его лицо помрачнело.

— Адъютант Ураган, — пробормотал Смычок. — Капитан Геслер. Худовы трескучие кости…

— Ничего подобного. Уже нет, — отрезал Геслер. — Говорю же, сейчас я сержант, а Ураган — мой капрал. И остальные… Истин, Тавос Понд, Песок и Пэлла. Истин был с нами с Хиссара, а Пэлла был охранником на отатараловых рудниках. Как я понимаю, немногие пережили тамошнее восстание.

— Смычок, так ведь? — Ураган подозрительно сощурил маленькие глазки. — Эй, Геслер, думаешь, нам стоит так сделать? Сменить имена, я имею в виду. Этот Смычок, он из старой гвардии. Я уверен в этом так же, как в том, что мой дорогой отец считает меня демоном.

— Пусть этот сукин сын зовётся как хочет, — пробормотал Геслер. — Ладно, взвод, найдите место, где можно кинуть вещи. Шестой может появиться в любое время, и лейтенант тоже. Говорят, через день или два нам устроят смотр под змеиным взглядом адъюнкта.

Заговорил солдат, которого Геслер назвал Тавосом Пондом. Это был высокий усатый мужчина с тёмной кожей — скорее всего, корелриец:

— Значит, нам нужно надраить снаряжение, сержант?

— Драй себе что хочешь, — ответил Геслер безо всякого интереса, — только не прилюдно. Что до адъюнкта, так если она не сможет справиться с несколькими поношенными солдатами, долго не протянет. Там, снаружи, пыльный мир, и чем скорей мы в него впишемся, тем лучше.

Смычок вздохнул. Он вдруг почувствовал себя увереннее. Повернулся к своим солдатам и сказал:

— Хватит рассиживаться на соломе. Начинайте разбрасывать её, чтоб впитала конскую мочу. — Он снова взглянул на Геслера: — На пару слов?

Тот кивнул:

— Пойдём наружу.

Вскоре оба уже стояли на мощёном дворе поместья. Когда-то здесь проживал местный зажиточный купец. Теперь же тут стоял временный бивак взводов Ранала. Сам лейтенант занял весь дом. Смычку оставалось удивляться, что этот человек делает с таким количеством пустых комнат.

Они помолчали. Потом Смычок усмехнулся:

— Представляю, как отвиснет челюсть у Скворца в тот день, когда я скажу ему, что ты и я были сержантами в свежеиспечённом Восьмом легионе.

Геслер нахмурился;

— Скворец. Его разжаловали в сержанты раньше меня, сукина сына. Но заметь, потом я стал капралом. Так что всё-таки я его обошёл.

— Но теперь-то ты снова сержант, а Скворец — вне закона. Попробуй-ка обойди его теперь…

— Глядишь, и обойду, — проворчал Геслер.

— Беспокоишься по поводу адъюнкта? — тихо спросил Смычок. Двор был пуст, но всё же…

— Видал я её. Холодная, как раздвоенный язык Худа. Она конфисковала мой корабль.

— У тебя был свой корабль?

— Ага, мы его захватили — по морскому праву, как потерпевшее крушение судно. Это я привёз Колтейновых раненых в Арэн. И вот она, благодарность…

— Можешь врезать ей по морде. Ты же всегда так делаешь с любым своим командиром — рано или поздно.

— Могу, конечно. Только сперва пришлось бы перешагнуть через труп Гэмета. Но я вот к чему клоню: она же никогда не командовала ничем больше толпы треклятых слуг в родовом поместье. А теперь ей выдали три легиона и приказали отвоевать целый субконтинент… — Он покосился на Смычка. — Немногие фаларцы пробились в «Мостожоги». Время неподходящее, наверное, но один всё же смог.

— Ага, и это я.

Спустя мгновение Геслер улыбнулся и протянул руку:

— Смычок. Скрипач. Конечно.

Они сжали друг другу запястья. Смычок почувствовал, что руки у этого человека тверже камня.

— Дальше по улице есть таверна, — продолжил Геслер. — Мы должны обменяться байками. Гарантирую, что моя круче.

— Ох, Геслер, — вздохнул Смычок. — Думаю, ты сильно удивишься.

Глава шестая

Мы подошли к острову так близко, что смогли заглянуть в бездны за стеной древних кедров и елей. И во мраке нам чудилось движение, словно тени давно умерших и упавших деревьев стояли, колыхались и дрожали на призрачном ветру…

Гедоранас. Картографическая экспедиция в Квонское море, 1127 год Сна Огни, Плавучий Авали

Путешествие домой того стоило: пусть только затем, чтобы вернуться в последний раз туда, где всё начиналось, к рассеянным воспоминаниям среди омытых морем коралловых песков, к горстке заброшенных лачуг, что под ударами бесчисленных штормов превратились в жалкие остовы из дерева. Сети лежали под искрящимися наносами, ослепительно белыми в резком свете солнца. Тропа, что вёла вниз от дороги, теперь заросла спутанной ветром травой… Ничто из прошлого не сохранилось таким, каким было, и здесь, в маленькой рыбацкой деревушке на побережье у Итко Кана, Худ прошёлся тщательно и неторопливо, не оставив ни единой живой души.

За исключением одного человека, который теперь вернулся. И дочери этого человека, когда-то одержимой богом.

И в покосившейся лачуге, служившей некогда домом для них — кровлю из листьев давно уже сорвал ветер — и укрытием для широкой, лёгкой рыбацкой лодки, от которой теперь виднелись лишь нос да корма, а всё остальное было занесено песком, отец лёг и уснул.

Крокуса разбудил тихий плач. Приподнявшись, он увидел, что Апсалар стоит на коленях рядом, неподвижной фигурой своего отца. На полу хижины было полно следов, что остались от вчерашнего беглого осмотра, однако Крокусу особенно бросились в глаза одни из них, крупные, на большом расстоянии друг от друга, но при этом очень неглубоко отпечатавшиеся во влажном песке. Кто-то бесшумно появился прошлой ночью, пересёк единственную комнатку, остановился и постоял возле Реллока, а затем исчез, не оставив на песке снаружи ни единого следа.

Даруджийца прошиб озноб. Одно дело, если старик просто умер во сне, и совсем другое, если сам Худ — или один из его приспешников — явился во плоти для того, чтобы забрать его душу.

Плач Апсалар был тихим, едва слышным среди шелеста волн и слабого свиста ветра в искривлённых досках стен лачуги. Девушка стояла на коленях, опустив голову. Длинные чёрные волосы, точно шаль, скрывали лицо. Её ладони сжимали правую руку отца.

Крокус не стал подходить к ней. За те месяцы, что они провели в дороге, он каким-то извращённым образом почти перестал её понимать. Глубины её души стали непроницаемы, и всё, что лежало на их дне, было не от мира сего и… не совсем человеческим.

Бог, который вселился в неё, — Котильон, Граф Узел, Покровитель убийц в Доме Тени, — когда-то был смертным человеком, известным как Танцор, спутник Императора, будто бы погибший вместе с ним от рук Ласиин. Конечно, на самом деле никто не умер. Вместо этого они стали Взошедшими. Крокус не имел ни малейшего понятия, как происходят такие вещи. Взошедшие были лишь одной из бесчисленных тайн мира — мира, в котором неопределённость в равной степени правила всеми — и богами, и смертными, — и правила её были непостижимы. Но с его точки зрения, Взойти также означало отказаться. Чтобы принять объятия того, что во всех смыслах можно назвать бессмертием, нужно было, как он думал, отречься. Разве судьба смертного — он знал, что «судьба» не то слово, но не мог придумать лучшего, — разве судьба смертного не в том, чтобы объять саму жизнь, будто возлюбленную? Жизнь, со всей её горестной, мимолётной хрупкостью.

И разве жизнь нельзя назвать первой возлюбленной смертного? Возлюбленной, чьи объятия он отвергает в огненном горниле Восхождения?

Крокус задавался вопросом, как далеко Апсалар зашла по этому пути, — а она, несомненно, по нему шла, эта красивая женщина не старше его самого, способная двигаться потрясающе тихо, с ужасающей грацией убийцы, смертельная соблазнительница.

Чем больше она отдалялась, тем сильнее Крокус чувствовал, что его тянет к этому обрыву внутри неё. Соблазн броситься в эту тьму порой был ошеломляющим, одна только мысль об этом заставляла сердце неистово биться, а кровь в венах — яростно полыхать. Что особенно пугало его, так это явное безразличие, с которым Апсалар делала своё безмолвное предложение.

Будто его привлекательность… самоочевидна. Не нуждается в объяснениях. Хотела ли Апсалар, чтобы он шёл с нею по пути к Восхождению — если оно, конечно, было тем, чем было? Нужен ли ей именно Крокус или просто… кто-нибудь? Любой?

Правда была такова: он стал бояться смотреть ей в глаза.

Крокус поднялся со своего спального мешка и тихонько вышел наружу. На мелководье виднелись рыбацкие лодки. Их белые паруса натянулись, словно гигантские плавники акул, бороздящих море под волнами. Когда-то Псы прошли по этой части побережья, оставив за собой одни лишь трупы, но люди всё же вернулись — если и не в эту деревню, то, по крайней мере, к морю. Или, возможно, их вернули, — насильно. Сама земля без труда поглощала пролитую кровь, её жажда не знала различий — такова уж природа земли повсюду.

Крокус присел и набрал пригоршню песка. Смотрел, как кусочки коралла сыплются между пальцами. В конце концов, умирает даже сама земля. И всё же мы отвернёмся от этих истин, если продолжим идти этим путём. Любопытно — не страх ли смерти лежит в основе Восхождения?

Если это так, то Крокус никогда не совершит его, поскольку где-то среди всего случившегося, всего пережитого по дороге сюда он потерял этот страх.

Он сел, прислонившись спиной к стволу огромного кедра, с корнями и ветвями выброшенного на берег, и вытащил ножи. Он выполнял последовательные перехваты, когда одна рука повторяет движения другой в обратном направлении. Юноша смотрел вниз до тех пор, пока оружие — и его пальцы — не стали размытыми от быстроты движений. Затем поднял взгляд и принялся разглядывать море, перекатывающиеся в отдалении волны, треугольные паруса, скользившие вдоль линии белой пены. В случайном порядке он провёл серию перехватов правой рукой. Потом повторил то же самое левой.

В тридцати шагах ждала одномачтовая лодка с зарифленным пурпурным парусом. Её корпус блестел в свете солнца пятнами красной, синей и золотой красок. Это корелрийское судно досталось в уплату долга некоему букмекеру в Кане — ибо Престол Тени отправил их именно в переулок в Кане, а не на прибрежную дорогу, как обещал.

И букмекер, в свою очередь, расплатился быстроходной шлюпкой с Апсалар и Крокусом за одно ночное дело, которое для даруджийца стало жестоким, чудовищным испытанием. Одно дело отрабатывать выпады с клинками, чтобы довести до совершенства смертоносный танец с призраками воображения, — но в ту ночь он убил двух человек по-настоящему. Конечно, они были головорезами на службе у того, кто сделал вымогательство и запугивание своей карьерой. Перерезав ему глотку, Апсалар не выказала ни раскаяния, ни дурноты от пролитой крови, которая брызнула на её перчатки и предплечья.

Один из местных пошёл с ними, чтобы удостовериться в успехе ночной работы. Когда всё кончилось, он, стоя в дверях и глядя на три трупа, поднял голову и встретился взглядом с Крокусом. И — что бы канец ни увидел в его глазах — смертельно побледнел.

Наутро Крокус обрёл новое имя. Резчик.

Поначалу он отверг это прозвище. Местный неверно истолковал выражение глаз даруджийца в ту ночь. Никакой свирепости в них не было. Была стена потрясения, и та быстро рассыпалась под давлением самоосуждения. Убийство убийц — всё равно убийство, и этот поступок словно замкнул между всеми ними цепь — от одного убийцы к другому, — бесконечную шеренгу, из которой невозможно бежать. Его разум отшатнулся от нового имени и всего, что оно означало.

Но угрызения совести продлились недолго. Двое убийц действительно погибли — от руки человека по имени Резчик. Не Крокуса, юного даруджийского карманника, который исчез. Исчез и, скорее всего, больше никогда не появится.

Самообман содержал в себе известное утешение, столь же пустое в своей основе, как и ночные объятия Апсалар, но всё равно желанное.

Резчик пройдёт её путь.

У Императора был Танцор, так? Спутник, ибо именно спутник был нужен. И сейчас нужен. У неё есть Резчик. Резчик из Дома Ножей, который танцует в своих цепях, словно на невесомых нитях. Резчик, который, в отличие от бедного Крокуса, знает своё место, знает свою единственную задачу — прикрывать ей спину, соответствовать её холодной точности в смертоносных искусствах.

Такой была окончательная правда. Любой может стать убийцей. Любой.

Она вышла из лачуги — бледная, но с сухими глазами.

Одним плавным движением юноша спрятал свои ножи, поднялся и повернулся к ней.

— Да, — сказала она. — Что теперь?

Однообразие холмистого пейзажа нарушали сломанные каменные столбы. Из полудюжины тех, что были видны, только два достигали высоты человеческого роста, и ни один не стоял прямо. У их подножий пучками росли бесцветные травы равнины, спутанные и маслянистые от серого, тяжёлого воздуха.

Когда Калам оказался среди столбов, приглушённый стук копыт его коня, казалось, стал отражаться от земли. Эхо росло, пока убийце не почудилось, что он едет во главе армии всадников. Он сдержал бег коня и наконец осадил его рядом с одной из разбитых колонн.

Эти безмолвные стражи вызывали у Калама чувство вторжения в одиночество, которого он искал. Убийца наклонился в седле, чтобы осмотреть один из столбов. Тот выглядел старым — как и многое другое в Мире Тени, заброшенным и забытым, так что Калам не мог распознать его назначение. Здесь не было ни других руин, ни фундаментов стен, ни подвальных ям, ни иных правильных углублений в земле. Все столбы стояли порознь и без всякого порядка.

Взгляд убийцы задержался на укреплённом в основании камня ржавом кольце, с которого свисала цепь с двойными звеньями, исчезавшая в пучках травы. Спустя миг Калам спешился. Присев, он протянул руку и притронулся к цепи. Слегка потянул её вверх. Иссохшая кисть вместе с предплечьем какого-то злополучного существа поднялась из травы. Четыре обычных пальца, два противостоящих, ногти длиной с кинжал.

Остальное тело пленника опутали корни, наполовину укрыл сероватый песчаный грунт. Бледно-жёлтые волосы переплелись со стеблями травы.

Кисть внезапно дёрнулась.

Калам с отвращением отпустил цепь. Рука упала обратно на траву. Слабый, причитающий звук донёсся из-под земли у основания столба.

Выпрямившись, убийца вернулся к лошади.

Столбы, колонны, пни, помосты, ведущие в никуда лестницы — в каждой их дюжине томился хотя бы один пленник. И, похоже, ни один не мог умереть. По крайней мере, не окончательно. Разум у большинства, правда, погиб — и давно. Они бредили на разных языках, бормотали бессмысленные заклятья, молили о прощении, предлагали сделки, но ни один — насколько слышал Калам — не утверждал, что невиновен.

Будто без этого можно было рассчитывать на милосердие. Он снова тронулся с места. Здешний мир ему не нравился. Впрочем, и выбора-то у Калама не было. Заключать сделки с богами для смертных означало упражняться в самообмане. Калам предпочёл бы оставить игры с правителями этого Пути Быстрому Бену. Чародею такие риски доставляли удовольствие — нет, даже более того: слишком много ножей Быстрый Бен вонзил в спины бессмертных — раны не смертельные, но болезненные, если подёргать нож, — именно это чародей и любил больше всего.

Убийца задумался, где теперь его старый друг. Начались неприятности — ну, тут ничего нового, — и с тех пор ни звука. А теперь ещё и Скрипач. Худово семя, этот дурень завербовался по новой!

Ладно, в конце концов, они хоть что-то делают. В отличие от Калама, да-да, именно от Калама. Тринадцать сотен детей, воскрешённых по прихоти. Блестящие глаза, следящие за каждым его движением, отмечающие каждый шаг, запоминающие каждый жест. Чему он мог научить этих детей? Искусству кровопускания? Как будто им в этом нужна помощь.

Впереди лежал горный кряж. Калам подъехал к подножию и мягким галопом послал лошадь вверх по склону.

Кроме того, Минала, похоже, держала всё под контролем. Она была прирождённым тираном, на людях и наедине с ним — на спальных мешках в полуразрушенной хижине, которую они делили друг с другом. Странно, но он понял, что, вообще-то, не питает отвращения к тирании. Всё работает, если есть кто-то непреклонный и способный командовать. И Калам был достаточно опытен, чтобы исполнять приказы, не оспаривая её главенство. Вместе с демоницей-аптор Минала поддерживала известную степень порядка, прививала кучу жизненно важных умений… Маскировка, выслеживание, подготовка засад, установка ловушек на двуногих и четвероногих, верховая езда, преодоление преград, замирание на месте, метание ножей и обращение с бесконечно разнообразным оружием, подаренным безумными правителями Пути, оружием, половина из которого была проклята, содержала в себе вредоносные чары или совсем не подходила для человеческой руки. Дети воспринимали эти уроки с пугающим рвением, и блеск гордости в глазах Миналы вызывал у убийцы… дрожь.

Армия, создаваемая для Престола Тени. Тревожная картина, мягко говоря.

Он достиг вершины. И внезапно остановился.

Огромные каменные врата венчали холм напротив — два столба, соединённых аркой. Внутри — вихрящаяся серая стена. По эту сторону травянистую вершину окутали бесчисленные, ничем не отбрасываемые тени, которые будто выпали из портала только затем, чтобы роиться у преддверия подобно потерянным призракам.

— Осторожно, — пробормотал голос рядом с Каламом.

Он развернулся и увидел в нескольких шагах от себя высокую фигуру в плаще и капюшоне, с двумя Гончими по бокам. Котильон и пара его любимцев — Крест и Бельмо. Звери сидели на покрытых шрамами задних лапах, устремив горящие глаза — зрячие и незрячие — на портал.

— С чего мне быть осторожным? — спросил убийца.

— О, из-за теней у врат. Они потеряли своих владельцев… но им сгодится любой.

— Так эти врата запечатаны?

Голова в капюшоне медленно повернулась:

— Дорогой Калам, это что, бегство из нашего мира? Сколь… постыдно.

— С чего бы вдруг я…

— Тогда почему твоя тень так целеустремлённо тянется вперёд?

Калам взглянул вниз и нахмурился:

— Откуда я знаю? Может, думает, что вон среди них ей будет лучше.

— Лучше?

— Веселее.

— А. Злишься, да? Я бы ни за что не догадался.

— Врёшь, — сказал Калам. — Минала меня выгнала. Но ты уже знаешь об этом. И потому решил найти меня.

— Я Покровитель убийц, — произнёс Котильон, — и не занимаюсь семейными ссорами.

— Даже если они очень бурные?

— А вы что, готовы поубивать друг друга?

— Нет. Я лишь хотел кое-что прояснить.

— И что же?

— Что ты здесь делаешь, Котильон?

Молчание бога было долгим.

— Я часто задаюсь вопросом, — сказал он наконец, — почему ты, убийца, не оказываешь почтения своему покровителю.

Брови Калама поползли вверх:

— С чего ты вдруг ждёшь этого? Побери нас Худ, Котильон, если бы ты был жаден до фанатичного поклонения, то на убийц даже смотреть не стоило. По своей природе мы несовместимы с самой мыслью о раболепии, если ты ещё не заметил. — Калам прервал тираду и повернулся взглянуть на окутанную тенями фигуру перед собой. — Вспомни, ты стоял за Келланведа до самого конца. Похоже, Танцор знал, что такое верность и подчинение…

— Подчинение?

В голосе бога прозвучал намёк на усмешку.

— Чистая целесообразность? Трудно поверить, если учесть всё, через что прошли вы оба. Ну да хватит об этом. О чём ты просишь, Котильон?

— Я о чём-то просил?

— Ты хочешь, чтобы я… послужил тебе, как последователь — своему богу. Выполнил некое задание, возможно, сомнительное. Я нужен тебе зачем-то, только ты никак не научишься просить.

Крест медленно поднялся с задних лап и потянулся, длинно и томно. Затем повернул массивную голову, упёрся взглядом блестящих глаз в Калама.

— Что-то Псы беспокоятся, — пробормотал Котильон.

— Я заметил, — сухо ответил убийца.

— Передо мной стоят некие задачи, — продолжал бог, — и они займут бо́льшую часть моего времени в ближайшем будущем. В то же время необходимо… предпринять некоторые… действия. Одно дело — найти верного подданного, и совсем другое — того, кто очень кстати оказался под рукой для, так сказать, практического использования…

Калам отрывисто засмеялся:

— Ты пошёл на охоту за верными слугами и обнаружил, что подданные твои — непригодны.

— Мы можем упражняться в интерпретации хоть целый день, — процедил Котильон.

Слова бога, прозвучавшие с заметной иронией, порадовали Калама. Несмотря на свою осторожность, он признавал, что Котильон ему нравится. Дядя Котильон, как называл его маленький Панек. Конечно, из Покровителя убийц и Престола Теней только первый, похоже, обладал какими-то остатками самокритики — а значит, был действительно способен к смирению. Даже если вероятность этого на самом деле была невысока.

— Согласен, — произнёс Калам. — Хорошо. Минала не желает видеть моё милое личико некоторое время. Так что более-менее я свободен…

— И без крыши над головой.

— …И без крыши над головой, ага. К счастью, в твоём мире, похоже, никогда не идёт дождь.

— Ах, — пробормотал Котильон, — мой мир.

Калам смотрел на Креста. Зверь упорно не отводил глаз. Убийца начал нервничать из-за этого непоколебимого взгляда.

— Вашу с Престолом Теней власть кто-то оспаривает?

— Трудно сказать, — пробормотал Котильон. — Были… потрясения. Волнение…

— Ты сам сказал, Псы беспокоятся.

— Действительно.

— И вы хотите узнать больше о возможном противнике.

— Да, хотим.

Калам посмотрел на врата, на кружащиеся тени у преддверия.

— Откуда мне начать поиски?

— Полагаю, оттуда, куда тебя приведут твои собственные желания.

Убийца посмотрел на бога и медленно кивнул.

Море успокоилось. В тусклом свете сумерек чайки перестали кружить над отмелями и уселись на пляже. Из прибитых к берегу брёвен Резчик соорудил костёр — больше от необходимости чем-то заняться, нежели из-за нехватки тепла, поскольку климат канского побережья был субтропическим, а бриз вздыхал слабо и жарко. Даруджиец набрал воды из источника у начала тропинки и теперь заваривал чай. Над головой замерцали первые ночные звёзды.

Вопрос, который задала ему днём Апсалар, остался без ответа. Резчик ещё не был готов вернуться в Даруджистан и вовсе не чувствовал спокойствия, которое, как он ожидал, должно было прийти после выполнения задания. Реллок и Апсалар наконец вернулись домой, но лишь затем, чтобы найти воцарившуюся здесь смерть, чей фатальный аромат проник в душу старика, — и на покинутом берегу одним призраком стало больше. Теперь для них здесь ничего не осталось.

Резчик хорошо понимал, что его собственные впечатления здесь, в Малазанской империи, были искажёнными и неполными. Единственная зловещая ночь в городе Малазе, затем три напряжённых дня в Кане, которые закончились убийствами. Конечно же, Империя была чужой страной, и стоило ожидать известного расхождения между нею и тем, к чему он привык в Даруджистане. Как бы там ни было, все виденные им картины повседневной городской жизни внушали твёрдое ощущение законности, порядка и спокойствия. Но даже так, именно мелочи его коробили больше всего. И подтверждали тот факт, что он здесь чужак.

В отличие от него Апсалар уж точно не чувствовала себя уязвимой. Казалось, она сохраняет абсолютное спокойствие и непринуждённость, что бы с ней ни происходило, — уверенность бога, который когда-то одержал её и оставил нечто, навек отпечатавшееся в её душе. Не просто уверенность. Резчик подумал снова о той ночи, когда она убила человека в Кане. Смертоносные навыки и ледяная точность, необходимая для их использования. Он с содроганием вспомнил, что многое из собственной памяти бога осталось при ней, уводя в прошлое, в те времена, когда бог был смертным человеком по имени Танцор. Среди этих воспоминаний была и ночь убийств — когда женщина, что стала затем Императрицей, повергла Императора… и Танцора.

По крайней мере, всё это она поведала сама — без каких-либо чувств и сентиментальности, так же небрежно, словно говорила о погоде. Воспоминания об ударах ножей, о пропитанной кровью пыли, что шариками раскатилась по полу…

Он снял котелок с углей и бросил горсть трав в дымящуюся воду.

Она ушла прогуляться на запад вдоль белого пляжа. В опустившихся сумерках он потерял её из виду и уже начинал волноваться, вернётся ли Апсалар когда-нибудь.

Бревно внезапно взорвалось искрами и просело. Море стало совершенно чёрным, невидимым; он даже не слышал плеска волн за потрескиванием костра. Дыхание бриза стало холодным.

Резчик медленно поднялся и отвернулся от моря — к чему-то, что двигалось во мраке позади костра:

— Апсалар?

Никакого ответа. Слабая дрожь под ногами, как если бы песок дрожал от шагов чего-то огромного… и четвероногого.

Даруджиец выхватил ножи и шагнул прочь от мерцающего света костра.

В десяти шагах на высоте своего роста он увидел два пылающих глаза, широких, золотых и, казалось, бездонных. Голова и тело под нею тёмным пятном чернели в ночи. От вида этой неясной громады Резчика бросило в дрожь.

— А-а, — донёсся голос из тени слева от него, — даруджийский отрок. Бельмо нашла тебя, прекрасно. Где твоя спутница?

Резчик медленно вложил клинки в ножны.

— Проклятая Гончая испугала меня, — пробормотал он. — Если у неё бельма на глазах, почему она смотрит прямо на меня?

— Ну, у неё не совсем точное имя. Она видит, но не так, как видим мы, — фигура в плаще вышла в световой круг костра. — Ты знаешь, кто я?

— Котильон, — ответил Резчик. — Престол Тени гораздо ниже ростом.

— Не так уж сильно, но, возможно, его жеманство излишне подчёркивает определённые черты.

— Что тебе нужно?

— Я хотел поговорить с Апсалар, разумеется. Здесь пахнет смертью… притом недавней…

— Реллок. Её отец. Во сне.

— Прискорбно, — покрытая капюшоном голова бога повернулась, как бы оглядывая окрестности, затем взгляд бога вновь вернулся к Резчику.

— Так я теперь твой покровитель? — спросил бог.

Ему хотелось ответить нет. Хотелось отступить, бежать от ответа и всего, что́ этот ответ мог бы значить. Кислотой выжечь само это предложение.

— Ну, может, и так, Котильон.

— Я… рад, Крокус.

— Теперь я Резчик.

— Куда менее тонко, но довольно уместно, я полагаю. Тем не менее намёк на смертоносное очарование присутствовал и в твоём прежнем даруджийском имени. Ты уверен, что не передумаешь?

— У Крокуса не было… бога-покровителя.

— Разумеется. И однажды в Даруджистане появится человек — с малазанским именем, не ведомый никому иначе как по своей репутации. И рано или поздно он услышит рассказы о юном Крокусе, парне, сыгравшем столь важную роль в спасении города в ночь Торжества много лет назад. Невинный, незапятнанный Крокус. Что ж, пусть будет… Резчик. Вижу, у вас есть лодка.

Смена темы слегка сбила юношу с толку. Но потом он кивнул:

— Есть.

— Достаточно припасов?

— Более или менее. Но не для долгого путешествия.

— Нет, конечно же, нет. Да и с чего бы? Могу я увидеть твои ножи?

Резчик обнажил клинки и рукоятями вперёд передал их богу.

— Славные лезвия, — пробормотал Котильон. — Хороший баланс. В них есть отзвук твоего мастерства, вкус крови. Благословить их для тебя, Резчик?

— Если только без магии, — ответил даруджиец.

— Не желаешь связываться с чародейскими вложениями?

— Да.

— А. Следуешь путём Раллика Нома.

Резчик прищурил глаза. О да, Котильон наверное помнит Раллика. Возможно, запомнил, когда смотрел глазами Жали в таверне «Феникс». Или, может быть, Раллик сам признал своего покровителя… хотя мне трудно в это поверить.

— Думаю, мне было бы сложно следовать по его пути, Котильон. Раллик обладает… обладал… способностями…

— Внушительными, да. Полагаю, о Раллике Номе или о Воркан не стоит говорить в прошедшем времени. Нет, никаких новостей у меня нет… только предположение. — Бог передал ножи обратно. — Ты недооцениваешь свои способности, Резчик, но, может, так даже лучше.

— Я не знаю, куда ушла Апсалар, — сказал Резчик. — И не знаю, вернётся ли она.

— Как выяснилось, её присутствие оказалось не столь важным, как того можно было ожидать. У меня есть задача для тебя, Резчик. Готов ли ты послужить своему покровителю?

— А разве не этого ты от меня ждёшь?

Котильон минуту молчал, а затем тихо рассмеялся:

— Нет, я не буду пользоваться твоей… неопытностью, хотя, признаюсь, некоторый соблазн есть. Давай же начнём с правильной позиции. Взаимное сотрудничество, Резчик. Отношения взаимовыгодного обмена, м-м?

— Вот бы ты тогда предложил то же самое Апсалар.

Юноша тотчас прикусил язык. Но Котильон просто вздохнул:

— Сейчас уж точно бы предложил. Считай такой, прежде не свойственный мне такт плодом трудных уроков.

— Ты говорил о взаимности. Что я получу в обмен на свою службу?

— Ну, раз уж ты отказываешься принимать мои благословения или иные вложения, я, признаться, в некоторой растерянности. Что посоветуешь?

— Я хотел бы получить ответы на некоторые вопросы.

— Изволь.

— Хорошо. Например, почему ты и Престол Тени намеревались уничтожить Ласиин и Империю? Просто из жажды мести?

Бог будто вздрогнул под мантией, и Резчик почувствовал, как ожесточается взгляд невидимых глаз.

— Ого! Ты заставляешь меня пересмотреть своё предложение, — произнёс Котильон с подчёркнутой медлительностью.

— Я хочу знать, — не отступал даруджиец, — чтобы понять, что́ ты сделал… сделал с Апсалар.

— Ты требуешь, чтобы твой бог-покровитель оправдывался?

— Не требую. Просто спрашиваю.

Котильон долго молчал.

Огонь медленно умирал, угольки дрожали на ветру. Резчик чувствовал присутствие второй Гончей, что беспокойно двигалась где-то в темноте позади него.

— Необходимость, — тихо сказал бог. — Партии разыгрываются, и то, что кажется опрометчивостью, может на самом деле оказаться лишь уловкой. Или, возможно, всё дело в самом городе, Даруджистане, что лучше послужил бы нашим целям, оставаясь свободным и независимым. За всяким жестом, всяким ухищрением стоят целые пласты смыслов. Дальше я объясняться не буду, Резчик.

— Ты… ты сожалеешь о том, что сделал?

— Тебе действительно неведом страх, не так ли? Сожалею? Да. Сожалею весьма и весьма. Возможно, однажды ты сам поймёшь, что сомнения ничего не стоят. Ценно лишь то, к чему они тебя приводят.

Резчик повернулся и уставился на тёмное море.

— Я бросил монету Оппонов в озеро, — сказал он.

— И теперь сожалеешь об этом?

— Не уверен. Мне не нравилось их… внимание.

— Неудивительно, — пробурчал Котильон.

— У меня есть ещё одна просьба, — сказал Резчик, снова повернувшись к богу. — Задача, которую ты ставишь передо мной… если на меня нападут при её выполнении, я могу призвать Бельмо?

— Гончую? — в голосе Котильона явственно прозвучало удивление.

— Да, — ответил Резчик, глядя на огромную тварь. — Её внимание… меня успокаивает.

— Вот как? Ты, смертный, видно, сам не понимаешь, насколько в этом уникален. Будь по-твоему. В случае крайней нужды позови её, и она придёт.

Резчик кивнул:

— Так что я должен сделать от твоего имени?

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда Апсалар вернулась. Поспав несколько часов, Резчик встал, чтобы похоронить Реллока над линией прилива. Он проверял корпус лодки в последний раз, когда рядом с его тенью возникла ещё одна.

— У тебя были гости, — сказала Апсалар.

Он покосился на неё снизу вверх, вглядываясь в тёмные, бездонные глаза.

— Ага.

— Теперь ты можешь ответить на мой вопрос?

Резчик нахмурился, потом со вздохом кивнул:

— Могу. Мы должны осмотреть остров.

— Остров? Он далеко?

— Не особо, но с каждой минутой — всё дальше.

— А. Конечно.

Конечно.

Над головой, в утреннем воздухе над морем кричали чайки. За мелководьем они превращались в белые пятнышки и уносились по ветру куда-то на юго-запад.

Резчик упёрся плечом в нос лодки и столкнул её на воду. Потом взобрался на борт. Апсалар присоединилась к нему и села у руля.

Что теперь? На этот вопрос ему ответил бог.

В мире, который тисте эдур называли Зарождение, вот уже пятый месяц не было заката. Серые небеса, свет рассеян и странно окрашен. Сначала потоп, а после дожди разрушили этот мир.

Хотя даже на обломках здесь сохранилась жизнь.

Десятка с два сомов с широкими лапами взобрались на испачканную илом стену. В длину каждый из них достигал как минимум двух человеческих ростов — от тупой морды до дряблого хвоста. Серебристо-белые животы этих откормленных созданий выступали по бокам. Чешуя высохла, показались трещины, решётчатой сетью покрывшие тёмные спины. Маленькие чёрные глазки тускло блестели из-под слоя морщинистой кожи.

И похоже, эти глаза не замечали стоявшего над ними одинокого т’лан имасса.

Эхо любопытства всё ещё звучало в изношенной, высохшей душе Онрака. Хрустнув суставами под переплетёнными канатами сухожилий, он присел возле ближайшего сома. Он не думал, что тварь мертва. Совсем недавно у этой рыбы ещё не было настоящих конечностей. Воин подозревал, что стал свидетелем метаморфозы.

Спустя мгновение он медленно выпрямился. Волшебство, позволявшее стене выдерживать огромный вес нового моря, всё ещё сохранилось на этом участке. На других оно рассеялось, отчего возникли широкие проломы — и пенные потоки илистой воды обрушились на другую сторону и растеклись по земле мелким морем. Настанет время, подумал Онрак, когда обломки этой стены станут единственными островами этого мира.

Бурное наступление моря захватило их врасплох, рассеяло своим могучим водоворотом. Т’лан имасс знал, что прочие сородичи выжили, и, конечно же, некоторые из них нашли убежище на этой стене или плавучих обломках, — достаточное, чтобы собраться снова, восстановить прежний облик и продолжить охоту.

Но Куральд Эмурланн — пусть и раздробленный — не был послушен т’лан имассу. Без заклинателя костей Онрак не мог дотянуться до сил Телланна и до своих сородичей, не мог известить их о том, что выжил. Для большинства его соплеменников одного этого было бы достаточно, чтобы… сдаться. Мутные воды, из которых он недавно выполз, сулили подлинное небытие. Растворение было единственно возможным бегством от вечного Обряда, и даже среди логросовых имассов — стражей самого́ Первого престола — он знал сородичей, которые избрали бы этот путь. Или хуже…

Размышление воина о выборе конца существования было мимолётным. По правде говоря, бессмертие причиняло ему гораздо меньше беспокойства, чем большинству т’лан имассов.

В конце концов, всегда можно было увидеть что-то новенькое.

Он уловил движение под кожей ближайшего сома, неясные намёки на сокращения, на проявление внимания. Онрак выставил вперёд свой кривой двуручный меч из обсидиана. В большинстве случаев созданий, с которыми он сталкивался, приходилось убивать. Изредка из самозащиты, но чаще просто из-за непосредственного и, возможно, взаимного отвращения. Он уже долго не задавался вопросом, отчего так происходит.

С массивных плеч воина свисала прогнившая шкура энкар’ала, шероховатая и потерявшая цвет. Сравнительно недавнее приобретение, случившееся менее тысячи лет назад. Ещё одно существо, возненавидевшее его с первого взгляда. Хотя, возможно, размахивая чёрным рифлёным клинком у морды зверя, он сам вызвал такую реакцию.

Пройдёт некоторое время, решил Онрак, прежде чем тварь выползет из собственной кожи. Он опустил оружие и перешагнул через существо. Необычайная, охватывающая континент стена Зарождения была любопытна сама по себе. Спустя мгновение воин решил, что пройдёт по всей её длине. Или, по крайней мере, пока разлом не преградит ему путь.

Он зашагал вперёд, подволакивая обёрнутые шкурами ступни. Остриё меча, который он тянул левой рукой, выписывало беспорядочные борозды в сухой глине. Комья грязи липли к истрёпанной рубахе из шкур и к кожаной перевязи. Густая илистая вода просочилась во всевозможные впадины и отверстия его тела и теперь струйками выливалась при каждом тяжёлом шаге. Когда-то у него был шлем, впечатляющий трофей со времён юности, но он раскололся в последней битве с семьёй яггутов в Ягг-одане. Единственный удар крест-накрест также снёс пятую часть его черепа — теменную и правую височную кости. Сила яггутских женщин коварна, а свирепость — достойна восхищения, особенно если загнать их в угол.

Небо над ним болезненно флюоресцировало, к чему, впрочем, Онрак уже привык. Этот давно раздробленный обломок Пути тисте эдур оказался значительно больше всех прочих, какие только он видел прежде, даже больше того, что окружал Треморлор, дом Азатов в оданах Дом Азатов. Этот фрагмент знавал периоды стабильности, которых оказалось достаточно для возвышения цивилизации, для того, чтобы мастера чар начали разгадывать силы Куральд Эмурланна, хотя и не принадлежали к тисте эдур.

С вялым интересом Онрак подумал, не те ли отступники т’лан имассы, которых он преследовал со своими сородичами, породили рану, что привела к затоплению этого мира? Похоже на то, поскольку это происшествие явно скрыло их следы. Или так, или же вернулись тисте эдур — взять обратно то, что некогда принадлежало им.

И в самом деле, он чуял запах серокожих эдур — они прошли этой дорогой, причём недавно, войдя с другого Пути. Правда, слово «запах» приобрело для т’лан имасса новое значение после Обряда. Обыденные ощущения в своём большинстве частично увяли — вместе с плотью. Для его тёмных глазниц, к примеру, мир выглядел сложной мозаикой тусклых цветов, тепла и холода и часто измерялся тонким восприятием движения. Произнесённые слова вились в текучих облаках дыхания — если говорящий был жив, конечно. В противном случае становился различимым сам звук, прокладывающий сквозь воздух дрожащую дорожку. Онрак чувствовал звук больше зрением, чем слухом.

Таким вот образом он и почуял нечто теплокровное недалеко впереди. Стена здесь медленно разрушалась. Вода лилась струями через трещины между вздувшимися камнями. Вскоре она окончательно развалится.

Тело впереди не двигалось. Оно было приковано цепями.

Ещё пятьдесят шагов, и Онрак достиг его.

Вонь Куральд Эмурланна была всепоглощающей, еле видимой, как лужица вокруг лежащей навзничь фигуры; её поверхность рябила, словно под упорным, но слабым дождём. Глубокий рваный шрам пересекал широкий лоб пленника от бровей до безволосой макушки, и в ране мерцали чары. Металлическая пластина удерживала язык пленника, но она была сбита на сторону вместе с креплениями вокруг головы прикованного существа.

Синевато-серые глаза не мигая смотрели на т’лан имасса.

Некоторое время Онрак рассматривал тисте эдур, затем перешагнул через него и пошёл дальше.

— Подожди, — донёсся до него прерывистый, слабый голос.

Неупокоенный воин остановился и обернулся.

— Я… Я предлагаю сделку. Ради своей свободы.

— Меня не интересуют сделки, — ответил Онрак на языке эдур.

— Неужели ты ничего не хочешь, воин?

— Ничего такого, что ты мог бы мне дать.

— Так ты, значит, бросаешь мне вызов?

Скрипнув связками, Онрак покачал головой:

— Этот участок стены скоро рухнет. Я не желаю быть здесь, когда это случится.

— По-твоему, я желаю этого?

— Обдумывать твои чувства по этому поводу для меня бессмысленно, эдур. Мне неинтересно воображать себя на твоём месте. Зачем мне это? Ты скоро утонешь.

— Разбей мои цепи, и мы продолжим беседу в более безопасном месте.

— Ценность этой беседы не заслуживает таких усилий, — отвечал Онрак.

— Я докажу обратное, только дай время.

— Не похоже на то, — Онрак отвернулся.

— Погоди! Я могу рассказать тебе о твоих врагах!

Помедлив, т’лан имасс повернулся снова:

— Врагах? Я не упоминал о том, что они у меня есть, эдур.

— О, но они у тебя есть. Я знаю. Я был однажды одним из них, но потому-то ты и нашёл меня здесь, что я более не враг тебе.

— Значит, ты теперь — отступник для своих сородичей, — заключил Онрак. — Я не доверяю предателям.

— По отношению к своим сородичам, т’лан имасс, я не предатель. Этот эпитет относится к тому, кто приковал меня здесь. И в любом случае от препирательств доверия не становится больше.

— Полагаешь, его станет больше от твоих признаний, эдур?

— Почему нет? — поморщился тот. — Я не могу обмануть тебя.

— Почему это ты не можешь обмануть меня? — теперь Онрак был по-настоящему заинтересован.

— По той самой причине, из-за которой меня остригли, — ответил эдур. — Я одержим потребностью говорить правду.

— Ужасное проклятие, — сказал т’лан имасс.

— О да.

Онрак поднял меч:

— В таком случае я признаю, что сам проклят. Любопытством.

— Скорблю о тебе…

— Не вижу слёз.

— …в сердцем моём, т’лан имасс.

Единственный удар разрубил цепь. Свободной правой рукой Онрак потянулся вниз, схватил тисте эдур за лодыжку и потащил за собой по стене.

— Я мог бы пожаловаться на унизительность этого, — говорил тисте эдур, пока его тащили вперёд, шаг за шаркающим шагом, — если бы имел силы, чтобы говорить.

Онрак не ответил. Волоча одной рукой тисте эдур, а другой — меч, он плёлся вперёд. Постепенно т’лан имасс вышел за пределы участка, где стена ослабла.

— Теперь можешь отпустить меня, — прокряхтел тисте эдур.

— Способен идти?

— Нет, но…

— Значит, мы продолжим путь тем же способом.

— И куда ты направляешься, если не способен остановиться, чтобы дать мне восстановить силы?

— Вдоль стены, — отвечал т’лан имасс.

Некоторое время они молчали. Тишину нарушали лишь скрип костей Онрака, скрежет его подошв, шипение тисте эдур да шлепки, с которыми его тело и конечности бились о покрытые илом камни. Слева от них раскинулось бескрайнее, наполненное обломками море, справа — гноящееся болото. Они прошли мимо ещё одной дюжины сомов, поменьше прежних, но также обладавших лапами. Стена перед ними бесконечно тянулась к горизонту.

Голосом, полным боли, тисте эдур наконец сказал:

— Ещё немного… т’лан имасс… и дальше ты потащишь труп.

Мгновение Онрак размышлял над этим, затем остановился и отпустил лодыжку эдура. Медленно обернулся.

Тисте эдур со стоном перекатился на бок.

— Я так понимаю, — прохрипел он, — что у тебя нет ни пищи, ни пресной воды.

Онрак обратил взгляд назад, на отдалённые спины зубаток:

— Полагаю, я мог бы добыть немного. По крайней мере, пищи.

— Можешь ли ты открыть портал, т’лан имасс? Можешь забрать нас из этого мира?

— Нет.

Тисте эдур опустил голову на глину и закрыл глаза:

— Тогда в любом случае я всё равно что мёртв. Тем не менее я ценю, что ты разбил мои оковы. Тебе, стало быть, не нужно дольше оставаться здесь. Я хотел бы узнать имя воина, показавшего мне, на какое милосердие он способен.

— Онрак. Лишённый клана. Из логросовых имассов.

— Я — Трулл Сэнгар. Тоже лишённый клана.

Онрак некоторое время глядел вниз на тисте эдур. Затем т’лан имасс переступил через него и направился обратно. Приблизился к сомам и одним косым ударом отсёк голову ближайшему.

Его смерть повергла остальных в бешенство. Лоснящиеся тела с четырьмя конечностями вырвались наружу через треснувшие шкуры. Широкие пасти с похожими на иглы зубами развернулись к неупокоенному воину. Крошечные глазки сверкнули, громкое шипение раздалось со всех сторон. Твари передвигались на приземистых мускулистых ногах с трёхпалыми когтистыми ступнями. Спинные плавники тянулись до самых кончиков коротких хвостов.

Они напали, точно волки, атакующие раненую жертву.

Сверкнул обсидиановый клинок. Брызнула жидкая кровь. Покатились головы и конечности.

Одна из тварей высоко взметнулась в воздух, огромная пасть сомкнулась на черепе Онрака. Когда существо налегло всей тяжестью на т’лан имасса, тот ощутил, как трещат шейные позвонки, и ухмыльнулся. Он упал на спину, позволив животному стащить его наземь.

А затем рассыпался в пыль.

И поднялся в пяти шагах сбоку. Передвигаясь от одной шипящей твари к другой, он продолжал убивать. Спустя несколько мгновений все нападавшие были мертвы.

Онрак подхватил одну из туш за заднюю лапу и поволок её назад к Труллу Сэнгару.

Приподнявшись на локте, тисте эдур остекленевшими глазами смотрел на т’лан имасса.

— На мгновенье, — произнёс он, — мне показалось, что я вижу странный сон. Будто бы у тебя вдруг выросла огромная кривая шапка, которая затем съела тебя целиком.

Онрак подтащил тушу к Труллу Сэнгару.

— Тебе не показалось. Вот. Ешь.

— А зажарить нельзя?

Т’лан имасс шагнул к краю стены, выходившему на море. Среди обломков плавали, покачивая оголёнными ветвями, бесчисленные останки деревьев. Онрак слез вниз на сцепившиеся обломки, почувствовал, как они нетвёрдо качаются и прогибаются под ним. Немного времени ему понадобилось, чтобы наломать охапку вполне сухой древесины, которую он закинул обратно на стену. Затем сам залез следом.

Он чувствовал на себе взгляд тисте эдур, пока разжигал костёр.

— Наши столкновения с твоими сородичами, — сказал Трулл немного погодя, — были редки и немногочисленны. И то лишь после вашего… ритуала. До того ваш народ бежал, едва завидев нас. За исключением, конечно, тех, кто путешествовал по океанам с теломен тоблакаями. Эти сражались с нами. Веками, пока мы не прогнали их с морей.

— Тисте эдур были в моём мире, — произнёс Онрак, доставая огниво, — сразу после прихода тисте анди. Некогда многочисленные, они оставляли свои следы в снегах, на взморьях, в глубине лесов.

— Теперь нас намного меньше, — сказал Трулл Сэнгар. — Мы пришли сюда, в это место, из Матери Тьмы, чьи дети изгнали нас. Мы не думали, что они будут преследовать нас, но это случилось. И с тех пор, как раскололся этот Путь, мы продолжали убегать — в твой мир, Онрак. Где мы процветали…

— Пока враги не нашли вас вновь.

— Да. Первые из них были… фанатичны в своей ненависти. Случились большие войны — незримые для остальных, поскольку сражения происходили во тьме, в сокрытых местах тени. В конце концов мы убили последнего из этих первых анди, но сами при этом надорвались. И мы отступили в отдалённые места, в твердыни. Затем пришли новые анди, но только мы им, похоже, были… неинтересны. И мы замкнулись в себе, голод завоеваний оставил нас…

— Пожелай вы утолить этот голод, — сказал Онрак, когда первый завиток дыма поднялся над кусками коры и веток, — мы избрали бы вас своей новой целью, эдур.

Трулл молчал, прикрыв глаза.

— Мы забыли всё, — сказал он наконец, снова ложась головой на глину. — Всё, о чём я рассказал тебе. До недавнего времени мой народ — судя по всему, последний бастион тисте эдур — почти ничего не знал о нашем прошлом. О своей долгой, мучительной истории. А то, что мы знали, на самом деле было ложью. Если бы только, — добавил он, — мы остались в неведении…

Онрак медленно перевёл взгляд на Трулла:

— Твой народ больше не замкнут в себе.

— Я говорил, что могу рассказать о твоих врагах, т’лан имасс.

— Говорил.

— Твои сородичи, Онрак, появились среди тисте эдур. И они поддерживают нашу новую цель.

— И что это за цель, Трулл Сэнгар?

Тот отвёл взгляд и закрыл глаза:

— Ужасная, Онрак. Ужасная цель.

Воин перевернул тушу убитой твари и вытащил обсидиановый нож.

— Мне ведомы ужасные цели, — сказал он и начал резать мясо.

— Сейчас я расскажу тебе свою историю, как и обещал. И ты поймёшь, с чем столкнулся.

— Нет, Трулл Сэнгар. Не говори мне больше ничего.

— Но почему?

Потому что твоя правда обременит меня. Заставит вновь искать своих сородичей. Твоя правда прикуёт меня к этому миру — к моему миру — снова. И я не готов к этому.

— Я устал от твоего голоса, эдур, — ответил он.

Поджаривающееся мясо твари пахло тюлениной.

Несколько позже, пока Трулл Сэнгар ел, Онрак сходил к краю стены, выходящему на болото. Воды потопа заняли старые котловины в окрестностях. Теперь газы бледными пятнами поднимались оттуда в воздух над густой, пузырящейся жижей. Плотный туман закрывал горизонт, но т’лан имассу казалось, что он различает какое-то возвышение, ряд низких, горбатых гор.

— Становится светлее, — донёсся голос Трулла Сэнгара от костра. — Небо светится, местами. Там… и вон там.

Онрак поднял голову. Небо представляло собой неразрывное море олова, которое время от времени — хоть и нечасто — темнело и проливалось потоками ливня. Но теперь в нём появились неровные разрывы. Разбухшая сфера жёлтого света занимала примерно четверть горизонта. Казалось, стена уходит прямо к самому её центру, а прямо над головой висел меньший круг мутного пламени, окружённый синевой.

— Солнца возвращаются, — пробормотал тисте эдур. — Здесь, в Зарождении, продолжают жить два древних средоточия Куральд Эмурланна. Раньше это было неведомо, ибо мы открыли заново этот Путь лишь после Разлома. Потоп, должно быть, привнёс хаос в климат. И погубил существовавшую здесь цивилизацию.

Онрак посмотрел вниз:

— Это были тисте эдур?

Трулл покачал головой:

— Нет, скорее ваши потомки, Онрак. Хотя тела, что мы видели здесь, у стены, были сильно истлевшие. — Он поморщился. — Они как паразиты, твой народ.

— Не мой, — отрезал Онрак.

— Значит, ты не гордишься их бледными успехами?

Т’лан имасс вскинул голову:

— Они склонны к ошибкам, Трулл Сэнгар. Логросовы имассы убивали их тысячами, когда нужда восстановить порядок делала это необходимым. Ещё чаще они уничтожали себя сами, ибо успех порождает презрение к тем самым качествам, которые его обеспечили.

— Похоже, ты много об этом думал.

Онрак с костяным щелчком пожал плечами:

— Возможно, побольше, чем другие мои сородичи, ибо лезвие моего гнева на род людской остаётся острым.

Медленно и осторожно тисте эдур попытался встать.

— Зарождение нужно было… очистить, — сказал он с горечью, — так, во всяком случае, они рассудили.

— Даже логросы, — сказал Онрак, — не пошли бы на столь крайние меры.

Неловко выпрямившись, Трулл Сэнгар посмотрел на т’лан имасса с кривой усмешкой:

— Иногда, друг мой, что началось, то уже не удержишь.

— Таково проклятье успеха.

Трулла, похоже, покоробили эти слова, и он отвернулся:

— Мне нужно найти чистой пресной воды.

— Как долго ты был прикован?

Трулл пожал плечами:

— Думаю, долго. Заклинание, вплетённое в Острижение, предполагает длительные страдания. Твой меч уничтожил его силу, и теперь обычные плотские потребности возвращаются.

Солнца горели сквозь тучи, их сдвоенный жар наполнял воздух влажностью. Прямо на глазах облачность рассеивалась и исчезала. Онрак снова взглянул на сияющие сферы.

— Здесь не бывает ночей, — сказал он.

— Летом — нет. Зимой, говорят, другое дело. Подозреваю, однако, что из-за наводнения бесполезно предсказывать, что случится. Лично я не хотел бы это увидеть.

— Нам нужно уйти с этой стены, — сказал т’лан имасс спустя мгновение.

— Ага, пока она не развалилась окончательно. Кажется, я вижу горы вдали.

— Если у тебя есть силы, обхвати меня руками, — сказал Онрак, — и я спущусь вниз. Мы можем обойти котловины. Если местные животные выжили, они должны быть на возвышенности. Будешь забирать с собой мясо этого существа?

— Нет. Оно отвратительно на вкус.

— Неудивительно, Трулл Сэнгар. Это плотоядная тварь, и она долго кормилась мертвечиной.

Когда они наконец достигли подножия стены, земля под ногами оказалась сырой. Рой голодной мошкары взвился с неё и яростно набросился на тисте эдур. Онрак подстроился под темп своего товарища, пока они шагали меж залитых водой котловин. Наполнявшая воздух влага покрыла их тела, пропитала одежду. Хотя внизу не было ветра, облака над их головами вытянулись в ленты, побежали с ними наперегонки, а затем сгрудились в массу над грядой гор, где небо становилось всё темнее.

— Мы идём прямо в бурю, — пробормотал Трулл, взмахом руки отгоняя мошкару.

— Когда она разразится, эту землю затопит, — заметил Онрак. — Ты способен идти быстрее?

— Нет.

— Тогда я понесу тебя.

— Понесёшь или потащишь?

— А как бы ты предпочёл?

— Первое выглядит менее оскорбительно.

Онрак вернул клинок в петлю наплечной перевязи. Хотя воин и слыл высоким среди своих соплеменников, тисте эдур был почти на локоть выше его. Когда Трулл сел на землю, Онрак присел и подхватил его одной рукой под колени, а другой — под лопатки. Треща суставами, воин выпрямился.

— Я вижу свежие царапины вокруг твоего черепа, точнее, того, что от него осталось, — заметил тисте эдур.

Онрак промолчал и размеренно потрусил вперёд.

Вскоре поднялся ветер, налетел с холмов с такой силой, что т’лан имасс наклонился вперёд, гулко топая по наносам гравия между озерцами.

Мошкару разом сдуло прочь.

Онрак заметил какую-то странную правильность у этих холмов впереди. Их было всего семь, и они, похоже, были выстроены в прямую линию. У всех — одинаковая высота, хотя каждый по-своему безобразен. Штормовые облака собрались прямо позади них, завернувшись в спиральные, устремлённые ввысь колонны над громадной цепью гор.

Ветер завывал у иссохшего лица Онрака, трепал золотистые пряди его волос, глухо хлопал кожаными ремнями перевязи. Трулл Сэнгар сгорбился, пряча голову от резких порывов.

Молния соединила небесные колонны. До путников донёсся запоздалый раскат грома.

Это вообще не были холмы. Это были изваяния — массивные и громоздкие, созданные из гладкого чёрного камня, причём каждое, судя по всему, из цельного куска. Двадцать или больше человеческих ростов в высоту. Похожие на псов животные, крепко сложенные, с широкими головами и маленькими ушами. Головы опущены в направлении двух путников и отдалённой стены за их спинами. Огромные глазницы слабо мерцают янтарём, насыщенным и ярким.

Онрак замедлил шаги.

Но не остановился.

Котловины остались позади. Земля под ногами, скользкая из-за вызванного шквалом дождя, в остальном была твёрдой. Т’лан имасс свернул к ближайшему монументу. Приблизившись, он вступил в тень статуи.

Внезапное исчезновение ветра сопровождалось гулкой тишиной, а порывы с обеих сторон от них казались до странности глухими и отдалёнными. Онрак опустил Трулла Сэнгара на землю.

Тисте эдур озадаченно разглядывал возвышающиеся перед ними изваяния. Он молчал и не поспешил подняться, когда Онрак выступил вперёд.

— По ту сторону, — пробормотал Трулл тихо, — должны быть врата.

Выдержав паузу, Онрак медленно обернулся и уставился на своего товарища.

— Это ваш Путь, — сказал он через мгновение, — ты чувствуешь что-либо, исходящее от этих… монументов?

— Нет, но я, как и ты, впрочем, знаю, что́ они собой представляют. Похоже, обитатели этого мира сделали их своими богами.

Онрак не ответил на это. Вновь повернулся к громадным статуям. Склонив голову, он переводил взгляд всё выше и выше, к мерцающим янтарным глазам.

— Здесь должны быть врата, — настойчиво повторил позади него Трулл Сэнгар. — Через них можно покинуть этот мир. Отчего ты колеблешься, т’лан имасс?

— Я колеблюсь перед тем, чего ты не видишь, — ответил Онрак. — Их семеро, да. Но двое из них… живые, — он замялся, потом добавил: — И этот — один из них.

Глава седьмая

Чем дольше армия ждёт, тем больше воюет сама с собой.

Келланвед

Мир подёрнулся красным. Оттенком застарелой крови, железной ржавчины на поле боя. Этот цвет высился как стена, как перевёрнутая набок река, сумбурно и робко разбиваясь о грубые скалы, что сломанными зубами окружали Рараку. Древнейшие хранители священной пустыни, эти белеющие известняковые утёсы хирели теперь под непрестанной бурей Вихрь, яростной богини, которая не терпела соперников в своих владениях. И поглотила бы сами скалы в своём бешенстве.

Но в самом сердце её сохранялась иллюзия покоя.

Старик, известный как Призрачные Руки, медленно поднимался по склону. Его постаревшая кожа была цвета бронзы, а татуированное, грубое и широкое лицо — таким же морщинистым, как обветренный валун. Маленькие жёлтые цветы покрывали кряж над Гебориком, — редкое цветение низкорослого пустынного растения, которое местные племена называли хен’барой. Из этих высушенных цветов заваривали крепкий чай, средство от печали, бальзам от болей смертной души. Старик всё карабкался и карабкался вверх по склону с решимостью, похожей на отчаяние.

Ни одна жизнь не обходится без крови. Пролей кровь тех, кто стоит на твоём пути. Пролей свою собственную. Борись, преодолевай этот растущий паводок со всем неистовством, которое является жестоким проявлением самосохранения. Мрачный, безыскусный танец в тягучем потоке. И притворяться, что всё обстоит иначе, означает потонуть в иллюзиях.

Иллюзии. Геборик Лёгкая Рука, бывший жрец Фэнера, больше не подвластен иллюзиям. Он давно удавил их, одну за другой, своими собственными руками. Его руки — его Призрачные Руки — оказались весьма подходящими для этой задачи. Шептуны незримых сил, направляемые таинственной, неумолимой волей. Он знал, что не способен управлять ими, и поэтому не питал никаких иллюзий. Да и как он мог бы их питать?

В долине позади него, где десятки тысяч воинов и их спутников стояли лагерем посреди городских руин, такое ясное понимание отсутствовало. Эти воины с крепкими руками сейчас отдыхали, но скоро они поднимут оружие, ведомые лишь непоколебимой волей, волей, потонувшей в иллюзиях. Геборик не просто отличался от всех тех, что остались внизу, — он был их полной противоположностью, неприглядным отражением в искривлённом зеркале.

Даром хен’бары был сон без сновидений. Милосердное забвение.

Тяжело дыша от напряжения, он добрался до гребня горы и на мгновение присел среди цветов, чтобы отдохнуть. Призрачные руки были ловки, словно настоящие, хотя он и не мог видеть ни их, ни даже слабого, рябящего свечения, которое замечали другие. Воистину, зрение подводило его во всём. Он полагал, что таково проклятие старости — видеть, как сужается со всех сторон горизонт. Тем не менее, хотя окружавший его жёлтый ковёр был не более чем пятном перед глазами, пряный аромат наполнял ноздри и оставлял ощутимый привкус на языке.

Жар пустынного солнца оглушал, подавлял. Он сам по себе был силой, превращающей Священную Пустыню в тюрьму, вездесущую и беспощадную. Геборик стал презирать этот жар, проклял Семь Городов, взрастил в себе неугасимую ненависть к их обитателям. И сейчас Геборик оказался в ловушке — вместе с ними. Стена Вихря была одинаково непроходима снаружи и изнутри — и открывалась лишь по воле Избранной.

Движение сбоку, очертания тонкой, темноволосой фигуры. Которая затем присела рядом с ним.

Геборик улыбнулся:

— Я думал, что одинок здесь.

— Мы оба одиноки, Призрачные Руки.

— Об этом, Фелисин, ни тебе, ни мне напоминать не нужно.

Фелисин Младшая. Но это имя я не могу произносить вслух. У матери, принявшей тебя, девочка, есть собственные тайны.

— Что это у тебя в руках?

— Свитки, — ответила девочка. — От матери. Она, кажется, вновь ощутила страсть к стихосложению.

— Я думал, это любовь, а не страсть, — хмыкнул татуированный бывший жрец.

— Ты не поэт, — сказала она. — В любом случае говорить прямо — это настоящий талант; а призвание поэта в наши дни — скрывать смысл за неясностью.

— Ты жестокий критик, девочка, — заметил Геборик.

— «Призыв к Тени» — такое название она выбрала. Точнее, она дописывает поэму, начатую её матерью.

— Ну, Тень — это мрачное царство. Ясно, что стиль она подбирала под стать теме или, может быть, под стать своей матери.

— Слишком простое объяснение, Призрачные Руки. Вот, например, нынешнее наименование армии Корболо Дома — «Живодёры». Вот это, старик, поэзия. Имя, преисполненное робости и неуверенности, скрытой за гордым бахвальством. Имя в самый раз для Корболо Дома, который аж раскорячился от страха.

Геборик протянул руку и сорвал первый цветок. Поднёс его на мгновение к носу, прежде чем бросить в кожаную сумку на поясе.

— «Раскорячился от страха». Захватывающий образ, девочка. Но я не вижу страха в напанце. Малазанская армия, согнанная в Арэн, — не что иное, как три жалких легиона новобранцев. Под командованием женщины, не имеющей никакого соответствующего опыта. У Корболо Дома нет причин для страха.

Смех юной девушки ледяной трелью прорезал воздух:

— Нет причин, Призрачные Руки? На самом деле их предостаточно. Мне перечислить? Леоман. Тоблакай. Бидитал. Л’орик. Маток. И одна из самых ужасных: Ша’ик. Моя мать. Этот лагерь — змеиное кубло раздоров. Ты пропустил последний выплеск истерии. Мать изгнала Маллика Рэла и Пуллика Алара. Вышвырнула их. Корболо Дом лишился ещё двух союзников в борьбе за власть…

— Это не из-за борьбы за власть, — проворчал Геборик, срывая пригоршню цветов. — Они — глупцы, верящие, что есть лишь одна возможность. Ша’ик выгнала эту парочку потому, что предательство течёт в их жилах. Ей всё равно, что чувствует по этому поводу Корболо Дом.

— Он считает иначе, и это убеждение важнее того, что может быть — а может и не быть правдой. И чем мать отвечает на такие последствия своих решений? — Фелисин хлестнула свитками по растениям перед ней. — Стихами.

— Дар знания, — пробормотал Геборик. — Богиня Вихрь шепчет в ухо Избранной. В Пути Тени есть тайны, тайны, в которых скрывается правда, имеющая отношение к самой Вихрь.

— Ты о чём это?

Геборик пожал плечами. Его сумка уже почти наполнилась.

— Увы, я владею лишь собственным провидческим знанием. — И это не приносит мне особого добра. — Разрушение древнего Пути разбросало обломки этого Пути по мирам. Богиня Вихрь обладает силой, но это не её собственная, не её изначальная сила. Просто ещё один фрагмент — заброшенный, потерянный, страдающий. Чем, интересно, была богиня, когда впервые наткнулась на Вихрь? Подозреваю, мелким божеством какого-то пустынного племени. Возможно, духом летнего ветра, защитницей какого-нибудь бурлящего родника. Несомненно, одной из многих. Конечно, когда она сделала этот осколок своим, ей не потребовалось много времени, чтобы уничтожить старых соперников и утвердить полное, безжалостное господство над Священной Пустыней.

— Занятная теория, Призрачные Руки, — протянула Фелисин. — Но в ней ничего не сказано о Семи Городах, Семи Священных Книгах, о пророчестве Апокалипсиса Дриджны…

Геборик фыркнул:

— Культы питаются друг другом, девочка. Целые мифы присваиваются, чтобы разжечь веру. Культуру Семи Городов породили кочевые племена, однако наследие их предшественников происходит из древней цивилизации, которая, в свою очередь, зыбко опиралась на фундамент ещё более старой цивилизации — Первой империи т’лан имассов. Что сохранится в памяти или поблекнет и исчезнет совсем — зависит лишь от случая и обстоятельств.

— Поэтов терзает голод, — сухо прокомментировала она, — но историки — пожирают. И тем — убивают язык, делая его мёртвым.

— В том вина не историков, девочка, но критиков.

— Зачем цепляться к словам? Скажем проще: учёных.

— Ты возмущена тем, что моё объяснение разрушает тайну пантеона? В мире есть и более удивительные вещи, Фелисин. Предоставь богов и богинь их собственной болезненной одержимости.

Смех Фелисн вновь прервал его речь:

— О, ты забавный собеседник, старик! Жрец, изгнанный своим же богом. Историк, закованный некогда в цепи за свои труды. Вор, которому нечего воровать. Я не из тех, кому нужно удивляться.

Геборик услышал, как она поднимается.

— В любом случае, — продолжила она, — меня послали найти тебя.

— В самом деле? Ша’ик снова понадобились советы, которые она, несомненно, проигнорирует?

— Не в этот раз. Леоман.

Геборик нахмурился. Где Леоман, там скоро будет и Тоблакай. Единственное достоинство этого головореза в том, что он соблюдает обет никогда со мной больше не разговаривать. Тем не менее я опять почувствую на себе взгляд его глаз. Глаз убийцы. Если и есть в лагере кто-то, кого нужно изгнать…

Он медленно выпрямился.

— Где мне его искать?

— В храмовой яме, — ответила она.

Разумеется. И что же ты, дорогая девочка, делала в обществе Леомана?

— Я бы взяла тебя за руку, — добавила Фелисин, — но нахожу её прикосновение слишком поэтичным.

Она шла рядом с ним вниз по склону, между двумя огромными загонами, что в данный момент пустовали, — коз и овец на день увели на пастбища к востоку от развалин. Они прошли сквозь широкий пролом в стене погибшего города, пересекли одну из главных улиц, что вела к нагромождению просторных, массивных зданий, от которых сохранились только фундаменты и боковые стены, — этот район стали называть Храмовым Кругом.

Глинобитные хижины, юрты и шатры из шкур стали новым городом на руинах. Соседствующие рынки суетились под широкими, длиной в улицу навесами, заполняя горячий воздух бесчисленными голосами и благоуханием кухонных ароматов. Местные племена, следующие за вождём Матоком — он занимал положение, сравнимое с должностью полководца в окружении Ша’ик, — смешались с «Живодёрами», с пёстрыми бандами городских перебежчиков, с безжалостными бандитами и освобождёнными преступниками из бесчисленных малазанских крепостных тюрем. Маркитанты были столь же разношёрстны: причудливое замкнутое племя, которое кочевало внутри импровизированного города, двигаясь по велению скрытых прихотей, имевших, несомненно, политический характер. Сейчас некое невидимое расстройство делало их более скрытными, чем обычно, — старые шлюхи, что вели стайки практически голых, худых детей, оружейники и лудильщики, повара и золотари, вдовы и жёны, несколько мужей и ещё меньше отцов и матерей… связи скрепляли большинство из них с воинами армии Ша’ик, но эти нити в лучшем случае были непрочными, легко рвущимися и часто увязшими в паутине прелюбодеяния и незаконнорождённости.

По мнению Геборика, этот город был микрокосмом Семи Городов. Доказательством всех зол, которые малазанцы — сперва покорители, а затем оккупанты — взялись искоренять. По всему выходило, что мало добродетели было в свободах, которым бывший жрец стал здесь свидетелем. Но он подозревал, что одинок в своих предательских мыслях. Империя объявила меня преступником, но я, тем не менее, остался малазанцем. Сыном империи, пробудившимся поборником принципа старого Императора: «меч рождает мир». Так что, дорогая Тавор, веди свою армию в сердце мятежа и порази его насмерть. Я не стану оплакивать эту потерю.

По сравнению с переполненными улицами, которые они только что миновали, Храмовый Круг был практически безлюден. Дом старых богов, забытых божеств, которых когда-то чтили забытые народы, не оставившие после себя почти ничего, кроме раскрошившихся руин и дорог, по щиколотку засыпанных пыльными черепками. Тем не менее что-то священное, похоже, всё ещё держалось в этом месте, где нашли себе убежище калеки и немощные.

Кучка младших целителей бродила среди этих немногочисленных бедолаг — старых вдов, так и не нашедших себе пристанища в качестве третьей или даже четвёртой жены воина или торговца, бойцов, потерявших конечности, прокажённых и других жертв заразы, не способных прибегнуть к целительным силам Высшего Дэнула. Когда-то среди них было много брошенных детей, но Ша’ик положила этому конец. Начиная с Фелисин, она приняла их всех под свою опеку — как свою личную свиту, служителей культа Вихрь. Согласно беглому подсчёту Геборика, за последнюю неделю их число превысило три тысячи, от младенцев до ровесников Фелисин — близких к настоящему возрасту самой Ша’ик. Для всех них она стала матерью.

Этот жест не вызвал широкого одобрения. Сводники потеряли своих овечек.

В центре Храмового Круга находилась широкая восьмиугольная яма, глубоко залёгшая в слоистом известняке. Её дно, которого никогда не касалось солнце, теперь было очищено от поселившихся тут змей, скорпионов и пауков и захвачено Леоманом Кистенём. Леоманом — некогда самым надёжным телохранителем Ша’ик Старшей. Но Ша’ик Возрождённая, заглянув ему глубоко в душу, нашла её пустой, лишённой веры и склонной из-за какого-то природного изъяна отвергать всякое твёрдое убеждение. Новая Избранная решила, что этот человек недостоин доверия — во всяком случае, не настолько, чтобы приблизить его к себе. Его подчинили Матоку, хотя, казалось, делать на этой должности ему было практически нечего. А Тоблакай остался личным телохранителем Ша’ик; этот великан с покрытым татуировкой лицом не отказался от дружбы с Леоманом и часто проводил время в его мрачной компании.

Воинов связывала общая история, которую Геборик — он был уверен в этом — чувствовал до мелочей. Ходили слухи, что когда-то они были скованы одной цепью как узники Империи. Геборику хотелось, чтобы к Тоблакаю малазанцы были тогда менее милостивы.

— Я сейчас уйду, — сказала Фелисин, добравшись до обложенного кирпичом края ямы. — Когда в следующий раз захочу поспорить с тобой, я тебя найду.

Поморщившись, Геборик кивнул и двинулся вниз по лестнице. Чем глубже во мрак он спускался, тем холоднее становился воздух вокруг. Сладкий и тяжёлый запах дурханга — одного из пристрастий Леомана — заставил бывшего жреца задаться вопросом, не следует ли юная Фелисин по пути своей матери в большей степени, чем он подозревал.

Известняковый пол теперь покрывало тряпьё. Из-за узорчатой мебели — наподобие той переносной, которой пользуются богатые странствующие купцы, — просторное помещение казалось заполненным. Натянутые на деревянные рамы ширмы стояли у стен тут и там; на ткани красовались сценки из племенной мифологии. Там, где стены были открыты, рисунки какого-то древнего художника, выполненные чёрной и красной охрой, превращали гладкий камень в многослойное раздолье — саванны, где бродили прозрачные звери. По каким-то причинам эти изображения оставались ясными и резкими для глаз Геборика, вызывая ощущение движения даже для бокового зрения.

Древние духи скитались в этой яме, навечно пойманные её высокими, отвесными стенами. Геборик ненавидел это место со всеми его призрачными наслоениями катастроф, с его давно вымершими мирами.

Тоблакай сидел на тахте без спинки, втирая масло в лезвие своего деревянного меча, и не потрудился даже взглянуть на Геборика, когда тот достиг основания лестницы. Леоман, раскинувшись, лежал среди подушек у противоположной стены.

— Призрачные Руки, — приветственно сказал воин, — у тебя есть хен’бара? Иди сюда, здесь жаровня и вода…

— Я пью чай лишь перед сном, — ответил Геборик. — Ты хотел поговорить со мной, Леоман?

— Я всегда этого хочу, друг мой. Не называет ли Избранная нас своим священным треугольником? Нас троих, в этой забытой яме? Или, быть может, я перепутал слова и мне следовало сказать «забытый треугольник» в «священной яме»? Проходи, садись. У меня есть травяной чай, прогоняющий сонливость.

Геборик присел на подушку.

— И чего ради мы должны бодрствовать?

Леоман открыто улыбнулся, и это подсказало Геборику, что дурханг смёл обычную сдержанность воина.

— Ах, Призрачные Руки, — пробормотал Леоман, — ради того, что на нас охотятся. Как ни крути, именно газель, клюющая носом, достаётся на ужин льву.

Бывший жрец поднял брови:

— И кто же преследует нас теперь, Леоман?

Откинувшись назад, Леоман ответил:

— Конечно, малазанцы. Кто ж ещё?

— Конечно, тем более мы должны это обсудить, — сказал Геборик с насмешливой серьёзностью. — Я же понятия не имел, что малазанцы собираются вредить нам. Ты уверен в этих сведениях?

— Я говорил тебе, этого старика нужно убить, — сказал Тоблакай Леоману.

Леоман рассмеялся:

— Ах, мой друг, теперь ты единственный из нас троих, кто может хоть что-то донести до Избранной… некоторым образом… Советую тебе оставить этот предмет. Она запретила, и тут уж ничего не поделаешь. В любом случае я не склонен с тобой соглашаться. И с этой старой песней пора заканчивать.

— Тоблакай ненавидит меня, поскольку я слишком ясно вижу то, что не даёт покоя его душе, — сказал Геборик. — И поскольку он дал клятву не разговаривать со мной, его возможности в беседе, к сожалению, ограничены.

— Я восхищаюсь твоим умением сопереживать, Призрачные Руки.

Геборик фыркнул:

— Если у нас и вправду есть тема для разговора, Леоман, — говори. Иначе я уйду обратно к свету.

— Долгий же путь тебя ждёт, — усмехнулся воин. — Ладно. Бидитал опять взялся за старое.

— Бидитал, Высший маг? За какое такое «старое»?

— За старое с детьми, Геборик. С девочками. Это его мерзкое… влечение. Увы, Ша’ик не всеведуща. О, ей известно о старых пристрастиях Бидитала — она, в конце концов, познала их не понаслышке, когда была ещё Ша’ик Старшей. Но сейчас в этом городе около ста тысяч человек. Исчезновение нескольких детей в неделю… легко пройдёт полностью незамеченным. Люди Матока, правда, бдительны от природы…

Геборик нахмурился:

— И что я должен с этим делать?

— Тебе всё равно?

— Конечно, нет. Но я всего лишь, как ты сам сказал, человек, лишённый права голоса. Тогда как Бидитал — один из троих, принесших клятву Ша’ик, один из её сильнейших Высших магов.

Леоман начал заваривать чай.

— Мы — все трое — храним верность, — пробормотал он, — некоему ребёнку.

Он поднял взгляд от котелка с водой на решётке жаровни. Его голубые глаза в упор смотрели на Геборика.

— Ребёнку, который привлёк внимание Бидитала. Но это — не просто сексуальное влечение. Фелисин — избранная наследница Ша’ик, мы все это понимаем, так? Бидитал верит, что она должна стать такой же, как её мать — в те времена, когда была Ша’ик Старшей. Ребёнок должен пройти по пути матери, уверен Бидитал. И, как мать была внутренне искалечена, так и ребёнок тоже должен быть внутренне искалечен.

При словах Леомана Геборика охватил холодный ужас. Он бросил яростный взгляд на Тоблакая:

— Нужно сказать об этом Ша’ик!

— Сказали, — произнёс Леоман. — Но Бидитал ей необходим, хотя бы для того, чтобы уравновесить интриги Фебрила и Л’орика. Эти трое действительно ненавидят друг друга. Её известили, Призрачные Руки, и поэтому она поручает нам троим быть… бдительными.

— И как, во имя Худа, я должен быть бдительным? — рявкнул Геборик. — Проклятие, я почти слепой! Тоблакай! Скажи Ша’ик, чтобы схватила этого морщинистого ублюдка и живьём содрала с него кожу, — и плевать на Фебрила и Л’орика!

Огромный дикарь оскалил зубы, повернувшись к Леоману:

— Я слышу, ящерица шипит из-под камня, Леоман Кистень. Такая бравада быстро уходит в пятки.

— Ох, — ответил Леоман Геборику со вздохом. — Увы, наша проблема — не Бидитал. На самом деле он может оказаться спасителем Ша’ик. Фебрил замыслил предательство, мой друг. Кто его сообщники? Неизвестно. Наверняка не Л’орик — он самый хитрый из всех троих и по крайней мере далеко не дурак. Однако Фебрил нуждается в союзниках из тех, кто обладает могуществом. Заключил ли с этим ублюдком союз Корболо Дом? Мы не знаем. Камист Релой? Его подручные маги — Хэнарас и Файелль? Даже если они все сделали это, Фебрил всё равно нуждается в Бидитале — либо чтобы тот стоял в стороне, либо чтобы присоединился к ним.

— Тем не менее, — прорычал Тоблакай, — Бидитал верен.

— По-своему, — согласился Леоман. — Он знает, что Фебрил планирует предательство, и теперь ждёт приглашения. После чего расскажет об этом Ша’ик.

— И затем все заговорщики умрут, — сказал Тоблакай.

Геборик покачал головой:

— А что, если в числе этих заговорщиков состоит всё её окружение?

Леоман пожал плечами и начал разливать чай.

— У Ша’ик есть Вихрь, мой друг. Командовать войском? У неё есть Маток. И я. Л’орик тоже останется, это наверняка. Побери нас Семеро, Корболо Дом в любом случае — наше слабое место.

Геборик молчал довольно долго. Он не шелохнулся до тех пор, пока Леоман жестом не пригласил его к чаю.

— Итак, ложь раскрыта, — наконец пробормотал он. — Ша’ик ничего не сказала Тоблакаю. Ни ему, ни Матоку, ни тебе, Леоман. Ты пытаешься таким способом вернуться к власти. Подавив заговор и уничтожив тем самым всех своих соперников. И теперь ты просишь меня участвовать в обмане.

— Не такой уж большой обман, — ответил Леоман. — Ша’ик сообщили о том, что Бидитал снова охотится на детей…

— Но не на Фелисин лично.

— Избранная не должна позволить личным привязанностям поставить под угрозу всё восстание. Она может начать действовать слишком поспешно…

— И ты думаешь, меня заботит это проклятое восстание, Леоман?

Воин улыбнулся, откинувшись на подушки:

— Тебя ничто не заботит, Геборик. Даже ты сам. Но это неправда, верно? Тебя заботит Фелисин. Ребёнок.

Геборик поднялся на ноги.

— Мне здесь нечего делать.

— Счастливо, друг. Знай, что тебе тут всегда рады.

Бывший жрец развернулся к лестнице. Дойдя до неё, задержался.

— А я уж начал верить, что змеи исчезли из этой ямы.

Леоман рассмеялся:

— Холодный воздух заставляет их впадать в спячку. Осторожнее на лестнице, Призрачные Руки.

После того как старик ушёл, Тоблакай вложил меч в ножны и встал.

— Он направится прямо к Ша’ик, — произнёс он.

— Правда? — спросил Леоман, пожимая плечами. — Нет, не думаю. Не к Ша’ик…

Из всех храмов исконных культов Семи Городов только один, возведённый во имя особого божества, демонстрировал архитектурный стиль, в котором можно было увидеть отголосок древних руин Храмового Круга. И Геборик подозревал, что Бидитал выбрал это место своим жилищем не случайно. Если бы над фундаментом храма, занятого сейчас Высшим магом, всё еще сохранялись стены и потолок, он смотрелся бы как низкий, странно вытянутый купол, укреплённый полуарками, похожими на рёбра огромного морского создания, или, может быть, на скелетоподобный каркас ладьи. Покрытые парусиной иссушенные и растрескавшиеся остатки крепились к нескольким уцелевшим вертикальным секциям. Вида этих секций и планировки было достаточно, чтобы понять, как здание выглядело изначально; в Семи Священных Городах, как, впрочем, и в других, менее людных поселениях, только один вытянутый храм по своему стилю близко напоминал эти развалины.

И в этих истинах, как подозревал Геборик, крылась тайна. Бидитал не всегда был Высшим магом. Во всяком случае, не в смысле титула. На дхобрийском языке он именовался Рашан’эйс. Верховный жрец культа Рашана, существовавшего задолго до того, как Трон Тени был снова занят. Извращённым людским умам казалось, что нет ничего предосудительного в поклонении пустому престолу. Не более странно, чем преклонять колени перед Вепрем Лета, перед богом войны.

Культ Рашана не слишком хорошо принял восхождение Амманаса — Престола Тени — и Узла в качестве высшей силы на Пути Тени. Хотя сам Геборик знал об этом не много, но, похоже, в культе произошёл раскол. В стенах храма пролилась кровь, и среди верных остались только те, кто признал власть новых богов. Ожесточённые и зализывающие раны, изгои отступили в тень.

Изгои вроде Бидитала.

Хоть и потерпевшие поражение, но, как подозревал Геборик, не окончательное. Потому-то храмы Меанаса в Семи Городах слишком подражают этим руинам своим архитектурным стилем… будто бы они — прямые наследники ранних культов этих земель…

Изгнанный Рашан’эйс нашёл убежище у Вихрь. Ещё одно доказательство веры Геборика в то, что Вихрь — всего лишь фрагмент рассыпавшегося Пути, и этим рассыпавшимся Путём была Тень. И если это так, что за скрытая цель удерживает Бидитала рядом с Ша’ик? Вправду ли он верен Дриджне-Апокалипсису, этому священному пожарищу во имя свободы? Ответы на такие вопросы приходят не скоро, если приходят вообще. Неизвестным игроком, незримым течением под этим восстанием — на самом деле под само́й Малазанской империей — являлся новый правитель Тени, вместе со своим смертоносным спутником. Амманас, Престол Тени, в прошлом — Келланвед, император Малаза и завоеватель Семи Городов. Котильон, в прошлом — Танцор, глава Перстов и самый смертоносный из имперских убийц, более смертоносный, чем сама Стерва. Нижние боги, что-то кроется за этим… И мне теперь интересно — чья же это война?

Встревоженный такими мыслями, беспокоившими его на пути к жилищу Бидитала, Геборик не сразу понял, что кто-то окликает его по имени. Он напряг зрение, чтобы приглядеться и отыскать зовущего, и внезапно оцепенел оттого, что чья-то рука опустилась ему на плечо.

— Извини, если напугал тебя, Призрачные Руки.

— А, Л’орик, — ответил Геборик, наконец узнав высокую фигуру в белой мантии. — Вот уж никак не ожидал здесь твоего появления.

Слегка огорчённая улыбка.

— Печально, что моё присутствие для тебя — явление неожиданное и пугающее… Если только ты не употребил это слово по невнимательности.

— По небрежности, ты хотел сказать. Верно. Я побывал у Леомана и невольно надышался дымом дурханга. Я имел в виду, что редко вижу тебя здесь, вот и всё.

— Потому-то у тебя такое встревоженное лицо, — пробормотал Л’орик.

Из-за встречи с тобой, дурханга или Леомана? Долговязый маг — один из троих чародеев Ша’ик — по своей природе не был склонен ни к общительности, ни к пафосу. Геборик не имел ни малейшего представления, какой Путь этот человек использует для чародейства. Возможно, это знала только Ша’ик.

Спустя мгновение Высший маг продолжил:

— Направление твоих шагов указывает на визит к определённому обитателю Круга. Кроме того, я чувствую в тебе яростную бурю эмоций, по которой можно догадаться о надвигающемся столкновении, явно гневном.

— Хочешь сказать, я могу повздорить с Бидиталом, — проворчал Геборик. — Проклятье, ну да, ещё как могу.

— Я сам только недавно от него, — сказал Л’орик. — Позволь тебя предупредить: он чем-то очень встревожен и оттого вспыльчив.

— Возможно, чем-то из сказанного тобой, — дерзко заметил Геборик.

— Вполне возможно, — неохотно согласился маг. — И коли так, приношу извинения.

— Клыки Фэнера, Л’орик, что ты делаешь в этом проклятом гадючьем войске?

Снова огорчённая улыбка, затем пожатие плеч.

— В племенах Матока есть мужчины и женщины, танцующие со змеями-огнешейками — теми, которых иногда находят в густых травах. Это сложный и, несомненно, опасный танец, посему он и обладает определённым очарованием. В таких упражнениях есть своя прелесть.

— Ты наслаждаешься риском, даже если рискуешь своей жизнью.

— Могу ли в свою очередь спросить, почему ты здесь, Геборик? Ищешь ли возможности вернуться к своему ремеслу историка и тем самым гарантировать, что рассказ о Ша’ик и Вихрь будет поведан? Или ты и вправду попался в сети верности благородному делу борьбы за свободу? Не можешь же ты, в самом деле, сказать, что одновременно делаешь и то и другое, так ведь?

— В самом лучшем случае я был посредственным историком, Л’орик, — пробормотал Геборик, отказываясь уточнять остальные причины — ни одна из которых не была по-настоящему важной, поскольку Ша’ик в любом случае вряд ли его отпустила бы.

— Ты нетерпелив по отношению ко мне. Ладно, не смею тебя задерживать, — Л’орик слегка поклонился и отступил назад.

Геборик ненадолго замешкался, глядя уходящему вслед, затем продолжил свой путь. Бидитал встревожен, вот как? Спором с Л’ориком или чем-то иным — скрытым? Перед ним предстало жилище Высшего мага — выгоревшие на солнце, закопчённые стены и остроконечная крыша шатра фиолетовым пыльным пятном нависли над приземистыми, массивными камнями фундамента. Прямо у полога съёжилась грязная, обгоревшая на солнце фигура, бубнящая что-то на чужеземном языке из-под скрывающих лицо длинных засаленных прядей каштановых волос. У фигуры не было кистей и ступней, на обрубках виднелись старые рубцы, тонкие, но всё ещё сочащиеся молочно-жёлтым гноем. Одной из своих культей человек рисовал в густой пыли широкие узоры, окружая себя изображением цепей — виток за витком, и каждый покрывал те, что были нарисованы прежде.

Этот принадлежит Тоблакаю. Его шедевр… Сульгар? Сильгар, натий. Этот человек был одним из многих искалеченных, больных и обездоленных жителей Храмового Круга. Геборику стало интересно, что привлекло натийца к шатру Бидитала.

Он подошёл ко входу. Полог был откинут на племенной манер: традиционный знак искреннего гостеприимства, сообщение о радушии хозяина. Когда Геборик наклонился, чтобы войти внутрь, Сильгар зашевелился и резко вскинул голову:

— Брат мой! Я видел тебя раньше, да! Калека — мы родичи! — выкрикнул он на путаной смеси натийского, малазанского и эрлинского.

Натий улыбнулся, обнажив ряд гнилых зубов:

— Плоть и дух, да? Мы, ты и я, единственные честные смертные здесь!

— Как скажешь… — пробормотал Геборик и вошёл в Бидиталову обитель, сопровождаемый кудахтаньем Сильгара.

Для того чтобы очистить просторные внутренние покои, не предприняли никаких усилий. На песчаном полу валялись вразброс кирпичи и щебень, растрескавшиеся куски затвердевшего раствора и черепки. Там и тут среди вместительного пространства находилось с полдюжины предметов мебели. Здесь стояло большое, низкое дощатое ложе, покрытое толстыми тюфяками. Перед кроватью выстроились неплотным рядом четыре трёхногих складных стула со спинками, как если бы Бидитал имел привычку выступать перед служителями или учениками во время аудиенций. Дюжина небольших масляных ламп занимала почти всю поверхность стоявшего рядом столика.

Высший маг замер спиной к Геборику в самой длинной комнате. Факел, закреплённый на вертикально установленном копье, конец древка которого удерживала кучка камня и щебня, нетвёрдо держался позади левого плеча Бидитала и отбрасывал тень мага на стену шатра.

Геборика прошиб озноб: казалось, Высший маг разговаривает на языке жестов с собственной тенью. Возможно, он изгой только по названию. Всё ещё жаждет играть с Меанасом. От имени Вихрь или своего собственного?

— Высший маг, — позвал бывший жрец.

Древний, увядший человек медленно повернулся.

— Подойди ко мне, — прохрипел он. — Я хочу поэкспериментировать.

— Не самое обнадёживающее приглашение, Бидитал. — Но тем не менее Геборик приблизился.

Бидитал нетерпеливо махнул рукой:

— Ближе! Я хочу видеть, отбрасывают ли твои призрачные руки тень.

Геборик остановился, шагнул назад и покачал головой.

— Верю, что хочешь, но не подойду.

— Подойди!

— Нет.

Тёмное морщинистое лицо исказилось гримасой, чёрные глаза заблестели.

— Ты слишком яростно стремишься сохранить свои тайны.

— А ты — нет?

— Я служу Вихрю. Всё остальное — неважно…

— За исключением твоих аппетитов.

Высший маг склонил голову и сделал небольшой, почти женоподобный жест рукой:

— Телесные потребности. Даже когда я был Рашан’эйсом, мы не считали необходимым отказываться от плотских наслаждений. Более того, сплетение теней обладает огромной силой.

— И поэтому ты изнасиловал Ша’ик, ещё когда она была ребёнком. Лишил её возможности испытать в будущем те удовольствия, которым сам ныне предаёшься. Я не вижу в этом никакой логики, Бидитал, — только болезнь.

— Мои цели превыше твоего разумения, Призрачные Руки, — заявил Высший маг с самодовольной ухмылкой. — Ты не сможешь задеть меня столь неуклюжими оскорбленьями.

— Мне дали понять, что ты встревожен и расстроен.

— А, Л’орик. Ещё один глупец. Он принял восторг за тревогу, но я не буду об этом говорить. Не с тобой.

— Позволь мне быть столь же кратким, Бидитал, — Геборик подошёл ближе. — Если ты хотя бы одним глазом посмотришь в сторону Фелисин, я тебе своими руками голову оторву.

— Фелисин? Любимое дитя Ша’ик? Ты действительно веришь в то, что она девственница? До того, как вернулась Ша’ик, она была беспризорницей, лагерной сиротой. О ней совершенно никто не заботился…

— Это всё не имеет значения, — сказал Геборик.

Высший маг отвернулся:

— Как скажешь, Призрачные Руки. Видит Худ, тут полно других…

— Сейчас все они — под защитой Ша’ик. Неужели ты думаешь, что она позволит тебе так оскорблять её?

— Ты можешь спросить её об этом лично, — ответил Бидитал. — А сейчас — оставь меня. Ты более не гость здесь.

Геборик колебался, с трудом сопротивляясь желанию убить этого человека прямо сейчас, в это самое мгновение. Сделать ли это ради упреждения? Раз он, считай, признался сам в своих преступлениях? Но здесь нет места малазанскому правосудию, так ведь? Единственный закон здесь — это закон Ша’ик. Сверх того, я буду не одинок в этом деле. Даже Тоблакай поклялся защищать Фелисин. Но что насчёт других детей? Почему Ша’ик вообще это терпит, уж не по причине ли, озвученной Леоманом? Ей нужен Бидитал. Нужен, чтобы тот разоблачил козни Фебрила.

Но что мне до всего этого? Эта… тварь не заслуживает жизни.

— Замышляешь убийство? — пробормотал Бидитал, снова отворачиваясь; его тень сама собой плясала на стене палатки: — Не ты первый и, думаю, не ты последний. Должен предупредить: этот храм освящён заново. Сделай ещё шаг ко мне, Призрачные Руки, и узришь, какова его мощь.

— И ты веришь, будто Ша’ик позволит тебе преклонить колени перед Престолом Тени?

Бидитал обернулся с почерневшим от ярости лицом:

— Престол Тени? Этот… чужеземец? Корни Меанаса — в Старшем Пути! Когда-то им правил… — он оборвал себя, потом улыбнулся, показав тёмные зубы. — Тебя не касается. О нет, не тебя, бывший жрец. У Вихрь есть особое предназначение — тебя здесь терпят, но не более того. Брось мне вызов, Призрачные Руки, и познаешь священный гнев.

Ответная ухмылка Геборика была твёрдой.

— Я знал это раньше, Бидитал. Однако остаюсь. Предназначение? Возможно, моё предназначение — остановить тебя. Советую задуматься над этим.

Снова выйдя наружу, он на мгновение остановился, моргая от яркого солнца. Сильгара нигде не было видно, но натий закончил выводить сложный узор в пыли у мокасин Геборика. Цепи, окружающие фигуру с культями вместо рук… но с целыми ступнями. Бывший жрец нахмурился, раздражённо пнул ногой рисунок и направился прочь.

Сильгар не был художником. Глаза самого Геборика видели плохо. Возможно, он заметил лишь то, что подсказал ему собственный страх — и, в конце концов, это сам Сильгар находился внутри кольца цепей. В любом случае, это было не настолько важно, чтобы заставить Геборика обернуться и посмотреть снова. Да и его собственные шаги, без сомнения, испортили рисунок.

Но всё это не объясняло дрожи, охватившей Геборика под палящим солнцем.

Змеи извивались в яме, и он был среди них.

Старые шрамы на повреждённых связках сделали его лодыжки и запястья похожими на древесную кору. Каждый след от широких зажимов на руках и ногах напоминал о прошедших временах, обо всех оковах, обо всех цепях, что сковывали его. В снах боль, как живая, вздымалась снова, накатывала завораживающими волнами сквозь шум спутанных, безумных картин.

Старый малазанец, безрукий, с блестящей, почти целиком татуированной головой, несмотря на свою слепоту, видел достаточно ясно. Видел вереницу смертей, строй призраков, чьи схожие с завываниями ветра стенания преследовали Тоблакая днём и ночью: достаточно громкие, чтобы заглушить голос Уругала в его сознании, достаточно близкие, чтобы скрыть каменный лик бога под многочисленными покровами смертных лиц, — и каждое из них искажено агонией и страхом, запечатлёнными в момент смерти. Однако старик понимал не всё. Дети среди этих жертв — дети в том смысле, под каким нижеземцы подразумевают недавно рождённых — пали вовсе не от кровного меча Карсы Орлонга. Они были, все и каждый, несостоявшимся потомством, родовой ветвью, отсечённой в заваленной трофеями в пещере теблорской истории.

Тоблакай. Имя прошедшей славы, имя расы воинов, стоявшей наравне со смертными имассами, наравне с хладнокровными яггутами и демоническими форкрул ассейлами. Имя, под которым Карса Орлонг известен теперь, как если бы он один был наследником древних правителей юного, сурового мира. В прежние годы такое имя наполнило бы его сердце жестокой, кровожадной гордостью. Теперь же оно изнуряло, как песчаная чахотка, ослабляло до самых костей. Он видел то, чего не видели остальные, — его новое имя было прозвищем, исполненным блестящей, ослепительной иронии.

Теблоры отпали от теломенов тоблакаев давно. Они стали всего лишь внешним подобием этого народа. Они, как глупцы, преклонили колени перед семью грубыми лицами, вырезанными в скале. Обитали в долинах, где, казалось, можно дотянуться до горизонта. Жертвы грубого невежества — в чём никто, кроме них самих, не был виноват, — опутанные обманом, за который Карса Орлонг ещё потребует ответа.

Он и его народ пострадали. И придёт день, когда воин, ныне шагающий меж пыльных, белых стволов давно мёртвого сада, воздаст за это сполна.

Но у врага так много лиц…

Даже будучи один, как сейчас, он искал одиночества. Но оно отвергало его. Непрестанно грохотали цепи, нескончаемо звучало эхо криков убитых. Даже таинственная, но ощутимая мощь Рараку не даровала передышки — самой Рараку, ибо Тоблакай знал, что Вихрь — словно дитя в присутствии древней священной Пустыни, и это его не трогало. Рараку знала много таких бурь, но выдержала их, как и всё прочее, с нетронутым песчаным покровом и подлинной твёрдостью камня. Рараку сама по себе была тайной, скрытой причиной, удерживавшей воина в этом месте. В Рараку, верил Карса, он обретёт свою собственную правду.

Все эти месяцы он преклонял колени перед Ша’ик Возрождённой. Юной женщиной, говорившей с малазанским акцентом, притащившей своего татуированного безрукого любимчика. Склонялся, но не из-за подчинения, не из-за воскрешённой веры, но из облегчения. Облегчения от того, что ожидание закончилось и он теперь может забрать Леомана из этого места поражения и смерти. Они стали свидетелями убийства Ша’ик Старшей, когда та находилась под их охраной. Провал, задевший Карсу за живое. Но он не обманывал себя верой в то, что новая Избранная — не что иное, кроме как жертва, которую безумная богиня Вихря попросту выдернула из глуши, смертный инструмент, который используют с немилосердной жестокостью. То, что Ша’ик явно и добровольно участвовала в собственном неумолимом уничтожении, выглядело в равной степени жалким в глазах Карсы. Очевидно, истерзанная юная женщина имела собственные мотивы и, похоже, жаждала власти.

Веди нас, предводитель.

Горькая насмешка этих слов звучала в его мыслях, когда он брёл через рощу — почти в лиге к востоку от города, на окраине развалин какого-то другого поселения. Предводителям нужны такого рода силы, выстроившиеся вокруг них для отчаянной защиты самообмана и безудержной целеустремлённости. Избранная была похожа на Тоблакая больше, чем могла себе вообразить, точнее, на юного Тоблакая, теблора, военного предводителя армии из двух воинов, которая несла в мир разрушение и смерть.

Ша’ик Старшая была совершенно иной. Она долго жила со своими пророческими трансами, с видениями Апокалипсиса, что дёргали и тащили её кости всё вперёд и вперёд, словно нити — марионетку. И она видела истину в душе Карсы, она предупредила его о надвигающихся ужасах — не прямо, ибо, как все провидцы, она несла на себе проклятие двусмысленности изречений, — но всё же достаточно, чтобы пробудить в Карсе определённую… осмотрительность.

И похоже, сейчас ему оставалось лишь смотреть. Смотреть, как безумие — суть богини Вихря — растекается, словно яд в крови, отравляя каждого предводителя восстания. Восстание… о, это слово было достаточно точным. Но противником была не Малазанская империя. Сам здравый смысл, душевное здоровье, вот против чего они восставали. Порядок. Благородство. «Правила для простонародья», как называл их Леоман, даже когда его сознание погружалось в мутные испарения дурханга. Да, я хорошо понимал бы такое бегство от действительности, если бы поверил в то, что он хочет всем показать, — текучие слои дыма в его яме, сонный взгляд его глаз, неразборчивая речь… но, Леоман, я никогда не был свидетелем того, как ты, собственно, употребляешь наркотик. Только очевидные последствия, разбросанные повсюду улики и погружение в сон, происходящее в точности тогда, когда ты хочешь прекратить беседу, закончить тот или иной разговор…

Карса подозревал, что, как и он сам, Леоман ждал своего часа.

Рараку выжидала вместе с ними. Возможно, ждала их. Священная Пустыня хранила дар, но такой, который лишь немногие были способны распознать, и ещё меньшее число людей — принять. Дар, что сперва возник незримо, незаметно, слишком древний, чтобы быть выраженным в слове, слишком бесформенный, чтобы схватить его рукой, как эфес меча.

Тоблакай, в прошлом воин с лесистых гор, полюбил эту пустыню. Бесконечные оттенки огня, явленные в цвете песка и камня, растения с острыми колючками и бессчётные существа, что ползали, извивались и семенили или же скользили в ночном воздухе на бесшумных крыльях. Ему нравилась голодная ярость этих существ, их танец жертвы и хищника, вечный цикл которого был начертан на песке и под скалами. И пустыня, в свою очередь, изменила облик Карсы, сделала его кожу тёмной, мышцы — упругими и поджарыми, а глаза — узкими, точно щели.

Леоман много рассказал ему об этом месте, о тайнах, известных только коренному обитателю. Кольцо разрушенных городов, и в каждом — гавани; гряды старых пляжей, природные дюны которых тянулись лига за лигой. Раковины, что стали твёрдыми как камень и могли глухо и печально петь на ветру, — Леоман как-то подарил ему нагрудник из шкур, расшитый такими раковинами, броню, которая стонала от постоянного, всеиссушающего ветра. Здесь были скрытые источники в пустошах, пирамиды и пещеры, где поклонялись древним морским божествам. Удалённые котловины, с которых каждые несколько лет сходил песок, открывая длинные, высоконосые корабли из окаменевшего дерева, сплошь покрытые резьбой, — давно умерший флот, явленный под звёздным небом только затем, чтобы вновь быть погребённым на следующий день. В других местах, часто за валами пляжей, забытые моряки устроили кладбища, использовав пустотелые стволы кедров для своих мёртвых собратьев; всё это теперь превратилось в камень, подчинилось неумолимой силе Рараку.

Слой за бессчётным слоем, тайны раскрывались благодаря ветрам. Кривые наклонные скалы, в которых можно различить окаменевшие скелеты громадных тварей. Пни вырубленных лесов, свидетельствующие о том, что здешние деревья были такими же большими, как и те, которые Карса знал у себя на родине. Колоннообразные сваи доков и пирсов, якорные камни и зияющие каверны оловянных шахт, кремнёвые карьеры и высокие, прямые как стрелы дороги, деревья, целиком растущие под землёй, на лиги протянувшие массу корней, из которых добыли железную древесину для нового меча Карсы — его собственный меч из кровь-дерева давно растрескался.

Рараку познала Апокалипсис из первых рук, тысячелетия тому назад, и Тоблакай не был уверен, рада ли она его возвращению. Богиня Ша’ик рыскала по пустыне, её безрассудный гнев непрестанным ветром ревел вдоль границ Рараку, но Карсе было любопытно: чем, собственно, было проявление Вихря? Холодным, бессвязным гневом или диким, разнузданным спором?

Вела ли богиня войну с пустыней?

А на далёком юге этой вероломной страны малазанская армия готовилась к выступлению.

Дойдя до сердца рощи — где низкий алтарь из плоских камней занимал небольшую прогалину, — он увидел хрупкую длинноволосую фигурку, сидевшую на алтаре так, словно тот был не более чем скамейкой в заброшенном саду. У неё на коленях лежала книга; этот растрескавшийся кожаный переплёт глаза Тоблакая уже видели раньше.

Не оборачиваясь, она заговорила:

— Я увидела здесь твои следы, Тоблакай.

— А я — твои, Избранная.

— Я прихожу сюда, чтобы поразмышлять, — сказала она, когда Карса обошёл алтарь и встал перед ней.

Как и я сам.

— Догадываешься, о чём? — спросила она.

— Нет.

Почти исчезнувшие оспины от укусов кровных слепней становились видны, только когда она улыбалась.

— Дар богини… — улыбка стала натянутой, — предполагает лишь разрушение.

Карса перевёл взгляд на ближайшие деревья.

— Эта роща будет сопротивляться тем же способом, что и сама Рараку, — проворчал он. — Это — камень. И камень держится прочно.

— До поры, — пробормотала она, её улыбка исчезла. — Но остаётся что-то внутри меня, что требует… созидания.

— Заведи ребёнка.

Её смех прозвучал почти как всхлип.

— Ох, ты неуклюжий дурачок, Тоблакай. Мне нужно чаще говорить с тобой.

Тогда почему ты предпочитаешь этого не делать?

Она провела маленькой ладошкой по книге, лежавшей на коленях.

— Дриджна, мягко говоря, был автором со скудным талантом. В этой книге, боюсь, нет ничего, кроме праха. Одержимость убийством, уничтожением порядка. Однако он ничего не предлагает взамен этого. В пепле его видений нет возрождения, и это печалит меня. А тебя, Тоблакай?

Он долго смотрел на неё сверху вниз, затем сказал:

— Пойдём.

Пожав плечами, она отложила книгу на алтарь и встала, расправив простую, поношенную и выцветшую телабу, что свободно свисала на её ладной фигуре.

Карса повёл её среди рядов белых как кость деревьев. Избранная молча следовала за ним.

Через тридцать шагов открылась другая прогалина, плотно окружённая тонкими окаменевшими стволами. Приземистый прямоугольный сундук каменщика стоял в скелетоподобной тени, которую отбрасывали ветви — уцелевшие полностью, вплоть до самых маленьких отростков. Тоблакай отошёл в сторону, глядя ей в лицо, а она в молчании смотрела на его не оконченную пока работу.

Форма стволов двух окружавших прогалину деревьев была изменена при помощи долота и резца. Два воина с незрячими глазами, один слегка пониже, чем Тоблакай, но более крепкий, второй — повыше и потоньше.

Он увидел, как дыхание её участилось и лёгкий румянец окрасил её щёки.

— У тебя есть талант… грубый, но устремлённый, — пробормотала она, не отводя взгляда от изваяний. — Ты собираешься всю поляну окружить столь грозными воинами?

— Нет. Остальные будут… иными.

Она оглянулась на шелест. И быстро шагнула к Карсе.

— Змея.

Он кивнул:

— Их будет больше, сползутся со всех сторон. Заполнят всю поляну, если мы пожелаем здесь остаться.

— Огнешейки?

— И другие. Они, однако, не станут кусать или плеваться. Они никогда этого не делают. Они приползают… смотреть.

Избранная бросила на него внимательный взгляд, затем легонько вздрогнула.

— Чья сила здесь проявляется? Это не Вихрь…

— Нет. И у меня нет этому названия. Возможно, это сама Священная Пустыня.

Она медленно покачала головой в ответ на эти слова:

— Думаю, ты ошибаешься. Думаю, эта сила — твоя.

Он пожал плечами:

— Увидим, когда я закончу ваять их.

— Как много их будет?

— Кроме Байрота и Дэлума Торда? Семь.

Она нахмурилась:

— По одному на каждого из Святых Защитников?

Нет.

— Может быть. Я пока не решил. Эти двое были моими друзьями. Теперь они мертвы. — Он помолчал, потом добавил: — У меня было всего двое друзей. — Эти слова, похоже, слегка её покоробили.

— А как же Леоман? Как же Маток? Как же… я?

— Я не намерен выреза́ть здесь твоё подобие.

— Я имела в виду не это.

Я знаю. Он указал на двух теблорских воинов:

— Созидание, Избранная.

— Когда я была юной, я писала стихи, подражая своей матери. Ты знал об этом?

Он улыбнулся при слове «юной», но ответил совершенно серьёзно:

— Нет, не знал.

— Я… я вернулась к этой привычке.

— Пусть она хорошо послужит тебе.

Верно, она почувствовала некую скрытую остроту в его высказывании, так как её ответ прозвучал напряжённо:

— Но она никогда не была предназначена для этого. Для того, чтобы служить. Или давать удовлетворение — самоудовлетворение, я имею в виду, поскольку остальные его виды лишь приходят откликом, точно волна, отразившаяся от стенки колодца…

— И нарушающая круговой узор.

— Как скажешь. Слишком легко увидеть в тебе только низколобого варвара, Тоблакай. Нет, стремление созидать является чем-то иным, разве не так? У тебя есть ответ на это?

Он пожал плечами:

— Если что-то существует, оно может быть найдено только благодаря поиску. И поиск лежит у сердца созидания, Избранная.

Она вновь взглянула на статуи:

— И чего же ты ищешь? Вместе с этими… старыми друзьями?

— Я не знаю. Пока не знаю.

— Возможно, они скажут тебе — однажды.

Теперь сотни змей окружали их. Оба не обращали на них внимания, а вытянутые тела кишели у стоп, обвивались вокруг лодыжек, поднимали головы вновь и вновь, выбрасывая языки в сторону резных стволов.

— Спасибо тебе, Тоблакай, — пробормотала Ша’ик. — Я смирилась… и возродилась к жизни.

— В твоём городе неспокойно, Избранная.

Она кивнула:

— Знаю.

— И ты — островок спокойствия в сердце бури?

Её губы изогнулись в горькой улыбке, когда Избранная отвернулась.

— Змеи позволят нам уйти?

— Конечно. Только не шагай. Скользи. Медленно. Они дадут тебе дорогу.

— Мне тревожно от всего этого, — сказала она, направляясь в обратный путь.

Но это — наименьшая из твоих тревог, Избранная.

— Если хочешь, я буду сообщать тебе о том, как движется работа.

— Благодарю тебя.

Он смотрел, как она уходит с прогалины. Обеты туго оплетали душу Тоблакая. Медленно сжимали кольца. Рано или поздно что-то сломается. Он не знал, что именно, но если Леоман и научил его чему-то, так это терпению.

Когда она ушла, воин развернулся и подошёл к сундуку.

Пыль на руках, призрачный налёт, слегка окрашенный бледно-розовым из-за неистовой бури, что охватила мир.

Дневная жара была в Рараку всего лишь иллюзией. С наступлением темноты переливчатое, жаркое дыхание солнечного тепла быстро оставило мёртвые кости пустыни. Подул холодный ветер, и в песках, подобно вылупившемуся из трупа червю, закопошилась ползучая, жужжащая жизнь. Ризаны носились в бешеной, дикой погоне за тучами накидочников и песчаных блох над городом шатров, раскинувшимся посреди руин. В отдалении, словно преследуемые призраками, выли пустынные волки.

Геборик жил в скромном шатре, установленном в кольце камней, что когда-то служили фундаментом житницы. Его обиталище удобно располагалось вдали от центра поселения, окружённого юртами одного из пустынных племён Матока. Пол покрывало старое тряпьё. Рядом со сложенным из кирпичей столом стояла жаровня, пригодная если не для обогрева, то хотя бы для готовки. Поблизости находился бочонок с питьевой водой, разбавленной янтарным вином. Полдюжины мерцающих масляных ламп заливали шатёр жёлтым светом.

Геборик сидел один, наслаждаясь разлившимся в остывшем воздухе острым ароматом чая из хен’бары. Звуки племенной жизни, доносившиеся снаружи, создавали уютный фон, — достаточно близкие и достаточно хаотичные, чтобы его мысли оставались рассеянными и случайными. Только позже, когда сон одолеет всех вокруг, придёт неумолимая тревога, головокружительные видения нефритового лика, чья громада не поддаётся пониманию. Мощь чужого и, одновременно, этого мира, как будто порождённая природной силой, всегда неизменная. Однако она всё-таки изменилась, обрела форму про́клятого существа. Гиганта, похороненного в отатарале, удерживаемого неподвижно в вечном заточении.

Гиганта, который теперь касался этого мира призраками двух человеческих рук — рук, сперва принадлежавших богу, но затем оставленных.

Но Фэнер ли оставил меня или это я оставил Фэнера? Кто из нас, интересно, более… беззащитен?

Этот лагерь, эта война — эта пустыня — будто сговорились облегчить ему позор бегства. Но Геборик знал: однажды настанет день, когда он вернётся в ужасающие пустоши своего прошлого, на остров, где ждёт каменный гигант. Вернётся. Но ради чего?

Он всегда верил, что Фэнер забрал его отсечённые руки на хранение, в ожидании сурового возмездия, бывшего законом Клыкастого бога. Судьба, которую Геборик принял настолько, насколько смог. Но похоже, не существовало конца предательствам против бога, в которые оказался вовлечён один-единственный его жрец. Фэнера вырвали из его собственного владения и оставили в ловушке этого мира. Отрубленные руки Геборика нашли нового господина, господина, владевшего такой колоссальной силой, что она могла противостоять самому отатаралу. Однако он не принадлежал сему миру. Нефритовый гигант, как теперь думал Геборик, был незваным гостем, посланным сюда из чуждого мира с некой скрытой целью.

И вместо достижения этой цели он оказался у кого-то в плену.

Геборик отхлебнул чаю, молясь, чтобы наркотик оказался достаточно крепким и обеспечил ему мертвецкий сон. Но тот утратил свою силу, или, скорее, это Геборик приобрёл иммунитет к его действию.

Каменный лик звал.

Каменный лик пытался заговорить.

Кто-то поскрёбся за пологом, затем откинул его.

Вошла Фелисин.

— А, ещё не спишь. Хорошо, так даже будет легче. Моя мать хочет тебя видеть.

— Сейчас?

— Да. Во внешнем мире произошли события. Будут обсуждаться последствия. Матери нужна твоя мудрость.

Геборик бросил горестный взгляд на глиняную чашку исходящего паром чая в своей невидимой руке. В остывшем состоянии тот был немногим лучше разбавленного вина.

— Мне неинтересны события во внешнем мире. Если она ожидает от меня мудрых слов, то будет разочарована.

— Вот и я говорю то же, — сказала Фелисин Младшая, весело сверкая глазами. — Но Ша’ик настаивает.

Она помогла ему накинуть плащ и вывела наружу, поддерживая своей лёгкой, как накидочник, рукой за спину.

Ночной холод горчил и пах пылью. Они молча петляли по закоулкам меж юрт.

Миновали помост, с которого Ша’ик Возрождённая впервые обратилась к толпе, затем столбы разрушенных ворот, ведущих к огромному, многокомнатному шатру, что служил Избранной дворцом. Стража здесь отсутствовала, ибо в холодном воздухе ощущалось давящее присутствие богини.

В первой комнате за пологом шатра было не особо тепло, но с каждой оставленной позади завесой становилось теплее. Дворец был лабиринтом изолированных комнат, в большинстве отсутствовала мебель, что делало их весьма похожими друг на друга. Убийца, который, каким-то образом избежав внимания богини, проник бы сюда, очень скоро заблудился бы. Путь, ведущий в покои Ша’ик, следовал своим томительным, извилистым маршрутом. Её палаты, вопреки ожиданиям, находились не в центре, не в сердце дворца.

Из-за своего слабого зрения и бесконечных поворотов с изгибами Геборик быстро запутался; он ни за что не смог бы определить точное местоположение нужной им комнаты. Это напомнило ему о бегстве с рудников, трудное путешествие к восточному берегу острова — их вёл Бодэн, Бодэн, чьё чувство направления оказалось непогрешимым, почти сверхъестественным. Без него Геборик и Фелисин погибли бы.

Перст, не иначе. Ах, Тавор, ты не ошиблась, доверившись ему. Это Фелисин не желала идти тебе навстречу. Ты могла бы предусмотреть это. Что ж, сестрица, ты, должно быть, предусмотрела многое…

Но не это.

Они вступили в квадратное помещение с низким потолком, которое Избранная — Фелисин Старшая, дитя Дома Паранов — называла своей тронной залой. И вправду, здесь было возвышение, некогда служившее цоколем очага, на котором стояло кресло с подбоем и высокой спинкой из выбеленного солнцем дерева. На собраниях вроде этого Ша’ик неизменно садилась на сей импровизированный трон; не покидала она его и в присутствии своих советников, даже для того, чтобы внимательно рассмотреть пожелтевшие карты, которые командиры обычно расстилали на покрытом шкурами полу. Кроме Фелисин Младшей, Избранная была самой невысокой из всех, находившихся здесь.

Геборику было интересно, страдала ли Ша’ик Старшая такой же неуверенностью. Он сомневался в этом.

Комната была переполнена; из командиров войска и приближённых Ша’ик отсутствовали только Леоман и Тоблакай. Здесь не было других стульев, хотя вдоль подножия трёх из четырёх стен залы лежали подушки, и именно на них расселись командиры. Вместе с Фелисин Геборик направился к отдалённой стенке слева от Ша’ик и занял место невдалеке от помоста. Девушка присела рядом.

Некое постоянно действующее волшебство освещало зал, свет каким-то образом прогревал также и воздух. Каждый занимал отведённое ему место, отметил Геборик. Хотя они были не более чем размытыми пятнами для его глаз, он хорошо знал их всех. У стены напротив трона сидел напанский полукровка, Корболо Дом, наголо выбритый, с сетью шрамов на синеватой коже. Справа от него — Высший маг Камист Релой, худой как скелет, с седыми, коротко остриженными волосами и курчавой серой бородой, подымающейся до высоких скул, над которыми горели глубоко запавшие глаза. Слева от Корболо сидела Хэнарас, ведьма из какого-то пустынного племени, что по неизвестным причинам изгнало её. Колдовство позволяло ей сохранять юный вид, тяжёлая томность её глаз была вызвана разбавленным тральбом, ядом, добываемым из местных змей, который она пила, стремясь привить себе иммунитет на случай покушения. Рядом с ней находилась Файелль, тучная, постоянно встревоженная женщина, — о ней Геборик знал мало.

Вдоль стены напротив бывшего жреца сидели Л’орик, Бидитал и Фебрил; бесформенную тушу последнего скрывала просторная шёлковая телаба с широким капюшоном, похожим на раздутую шею пустынной змеи, маленькие чёрные глаза мага сверкали из-под его тени. Под этими глазами поблескивала пара золотых клыков, насаженных на верхние клыки мага. Поговаривали, что они содержат эмулор, яд, выпариваемый из обычного кактуса, дарующий не смерть, но постоянное помешательство.

Последний из присутствующих командиров сидел слева от Фелисин. Маток. Любимец племён пустыни, высокий чернокожий воин, обладающий врождённым благородством, но такого сорта, что оно, похоже, бесило всех, за исключением разве что Леомана, явно равнодушного к раздражающей личности военного вождя. На самом же деле причин для недовольства было мало, так как Маток всегда вёл себя учтиво, даже дружелюбно, и не скупился на улыбку — возможно, не скупился чересчур, как человек, пренебрегающий всеми, кого не стоит воспринимать серьёзно. За исключением только Избранной, конечно же.

Когда Геборик сел, Ша’ик тихо произнесла:

— С нами ли ты в этот вечер, Призрачные Руки?

— Вполне, — ответил он.

— Лучше тебе быть с нами, старик. Произошли… пугающие события. Отдалённые катастрофы потрясли Малазанскую империю… — в её голосе звучало скрытое напряжение.

— Как давно? — спросил Геборик.

Ша’ик нахмурилась от странного вопроса, но Геборик не стал уточнять.

— Меньше недели назад. Пути встряхнуло, словно землетрясением. Сторонники восстания, что остались в войске Дуджека Однорукого, сообщают нам подробности. — Она указала на Л’орика. — Я не желаю проговорить всю ночь. Разъясни нам эти события, Л’орик, для пользы Корболо Дома, Геборика и остальных, кто ничего не знает о случившемся.

Тот поклонился:

— С удовольствием, Избранная. Те из вас, кто использует Пути, несомненно, почувствовали отдачу от грубых изменений в пантеоне. Но что, строго говоря, произошло? Первый ответ на это прост — узурпация. Фэнер, Вепрь Лета, был во всех смыслах свергнут как верховный бог войны, — Л’орик оказался достаточно милосерден, чтобы не взглянуть на Геборика. — Его место занял бывший Первый герой, Трич. Тигр Лета…

Свергнут. Виноват в этом я, и только я.

Глаза Ша’ик, устремлённые на Геборика, блеснули. Покров тайн, протянутый между ними обоими, треснул, хотя и незаметно для прочих.

Л’орик собрался продолжить, но Корболо Дом перебил Высшего мага:

— Какое это имеет для нас значение? Война не нуждается в богах, только в смертных соперниках, паре врагов и любых причинах, которые они выдумали для того, чтобы оправдать взаимное истребление. — Он сделал паузу, улыбнувшись Л’орику, затем пожал плечами. — И мне этого вполне достаточно.

Эти слова заставили Ша’ик отвести взгляд от Геборика. Подняв брови, она обратилась к напанцу:

— И каковы же, например, твои причины, Корболо Дом?

— Мне нравится убивать людей. Это единственное дело, в котором я хорош.

— Ты говоришь о людях вообще? — спросил его Геборик. — Или подразумеваешь врагов Апокалипсиса?

— Понимай как хочешь, Призрачные Руки.

Возникло всеобщее замешательство, затем Л’орик прочистил горло и сказал:

— Узурпация, Корболо Дом, это всего лишь одна подробность, о которой присутствующие маги, возможно, уже знают. Я хотел бы ненавязчиво подвести нас к менее известным событиям в далёком Генабакисе. Итак, продолжим. Пантеон потрясло ещё раз — когда Звериный Престол внезапно, неожиданно заняли Тогг и Фандерея, пара Старших волков, над которыми, казалось, тяготело проклятие — никогда не найти друг друга после того, как Падение Увечного Бога их разлучило. Настоящие последствия этого пробуждения древней Обители Зверей до сих пор не ясны. Всё, что я могу лично посоветовать одиночникам и д’иверсам в наших рядах, — берегитесь новых хозяев Престола Зверей. Они со временем могут явится к вам, чтобы заставить преклонить пред ними колени. — Он улыбнулся. — Увы всем тем бедным глупцам, что последовали Тропой Ладоней. Высшая награда находилась в совсем, совсем другом месте…

— Мы стали жертвой мошенничества, — пробормотала Файелль. — Устроенного не иначе как прислужниками Престола Тени. И за которое однажды последует расплата.

Бидитал на её слова лишь улыбнулся, но ничего не сказал.

Л’орик пожал плечами с явным безразличием:

— Даже если так, Файелль, мой рассказ далеко не завершён. Позвольте мне, если на то будет ваша воля, пропустить обыденные — хотя и по-своему важные — события. Весьма тревожный союз был заключён в Генабакисе для противостояния угрозе под названием Паннионский Домин. Войско Однорукого пришло к соглашению с Каладаном Брудом и Аномандром Рейком. Экипированные за счёт правящих Даруджистаном богачей, воссоединившиеся армии отправились на войну с Домином. Честно говоря, нам это событие в ближайшей перспективе принесло облегчение, хотя следует признать, что в долговременной такой альянс был потенциально катастрофичен для дела восстания здесь, в Семи Городах. Мир в Генабакисе в конце концов освобождал Дуджека и его войско, оставляя нам вероятность кошмара в виде наступления Тавор с юга вместе с наступлением Дуджека и его десятитысячной армии, высадившейся в Эрлитане, с севера.

— Неприятная картина, — проворчал Корболо Дом. — Тавор в одиночку не причинит нам особых хлопот. Но Первый Кулак и его десять тысяч… это другое дело. Правда, большинство его солдат из Семи Городов, но я не сделаю ставку на то, что они сменят сторону. Они преданы Дуджеку душой и телом…

— За исключением нескольких шпионов, — сказала Ша’ик. Её голос прозвучал до странности буднично.

— Ни один из которых не свяжется с нами, — сказал Л’орик, — так как события развернулись… иначе.

— Погодите, пожалуйста, — вмешалась юная Фелисин. — Я думала, Однорукого с его Войском императрица объявила вне закона.

— Что позволило ему заключить союз с Брудом и Рейком, — объяснил Л’орик. — Удобная и временная уловка, девочка.

— Мы не хотим Дуджека на наших берегах, — сказал Корболо Дом. — «Мостожогов». Скворца, Быстрого Бена, Калама, чёрных морантов с их проклятой взрывчаткой…

— Позволь мне утихомирить твоё колотящееся сердце, командир, — проговорил Л’орик. — Мы не увидим Дуджека. Ни вскоре, ни когда-нибудь. Паннионская война стала… катастрофой. Из десяти тысяч было потеряно почти семь. Чёрные моранты также разбиты. О, в конце концов они победили, но цена была огромной. «Мостожоги»… перебиты. Скворец… мёртв.

Геборик медленно выпрямился. В комнате внезапно похолодало.

— И сам Дуджек теперь, — продолжал Л’орик, — сломленный человек. Эта новость достаточно приятная? Налицо вот что: угрозы т’лан имассов больше не существует. Они упокоились, все как один. Никогда больше этот ужас не посетит невинных жителей Семи Городов. Таким образом, — заключил он, — что осталось у Императрицы? Адъюнкт Тавор. Выдающийся год для империи. Колтейн и Седьмая армия, Арэнский легион, Скворец, «Мостожоги», Войско Однорукого — нам остаётся только довершить своим ударом эту цепь тяжких потерь.

— И мы довершим! — Корболо Дом засмеялся, сжав кулаки с побелевшими костяшками. — Скворец! Мёртв! О, благословен будь Худ в эту ночь! Я принесу жертвы на его алтарь! И Дуджек — о, его дух воистину сломлен. Раздавлен!

— Хватит злорадствовать, — проворчал Геборик с отвращением.

Камист Релой наклонился вперёд.

— Л’орик! — прошипел он. — Что насчёт Быстрого Бена?

— Он жив, увы. Калам не сопровождал армию — никто не знает, куда он пропал. Выжила всего лишь горстка «Мостожогов», и Дуджек распустил их, приписав к потерям…

— Кто выжил? — настаивал Камист.

Л’орик нахмурился:

— Я сказал: горстка. Это важно?

— Да!

— Хорошо, — Л’орик взглянул на Ша’ик: — Избранная, позволишь ли ты мне связаться ещё раз с моим слугой в этой удалённой армии? Это займёт всего несколько мгновений.

Она пожала плечами:

— Действуй.

Затем, когда Л’орик опустил голову, она медленно откинулась в своём кресле.

— Итак. Наши враги потерпели непоправимое поражение. Императрица и её драгоценная Империя наконец истекают кровью. Всё, что нам остаётся, — нанести последний, смертельный удар.

Геборик подозревал, что он единственный из присутствующих уловил пустоту в её словах.

Сестрица Тавор осталась теперь одна.

И она предпочитает быть одна. В одиночестве ей удобней всего. Ах, девочка, ты могла бы изобразить восторг от этих вестей, однако они вызвали в тебе нечто совершенно противоположное, так ведь? Твой страх перед сестрицей Тавор только усилился.

Пригвоздил тебя к месту.

Л’орик заговорил, не поднимая головы:

— Дымка. Пальчик. Молоток. Штырь. Сержант Мураш. Лейтенант Хватка… капитан Паран.

Из кресла с высокой спинкой раздался глухой стук, когда Ша’ик откинула голову назад. Со своим слабым зрением Геборик сумел только подметить, что краска отхлынула с её щёк, но потрясение, он знал это, отразилось на лице Ша’ик. Потрясение, поразившее также его самого, хотя вызвало его лишь понимание, а вовсе не то, что эта весть означала для юной женщины на троне.

Не обратив на случившееся внимания, Л’орик продолжал:

— Быстрого Бена произвели в Высшие маги. Надо думать, выживших «Мостожогов» переправили с помощью Пути в Даруджистан, хотя на самом деле мой шпион не уверен в этом. Скворец и павшие «Мостожоги»… были похоронены… в Семени Луны, которое… Нижние боги! Брошено! Сын Тьмы бросил Семя Луны! — Он сильно вздрогнул и, часто моргая, поднял голову. Глубоко вдохнул и невпопад закончил: — Скворца убил один из командиров Бруда. Похоже, предательство — чума любого союза.

— Конечно же, предательство! — насмешливо фыркнул Корболо Дом.

— Мы должны учитывать Быстрого Бена, — сказал Камист Релой, непрерывно сжимая руки на коленях. — Что, если Тайшренн пошлёт его к Тавор? И как насчёт оставшихся трёх тысяч из войска Однорукого? Даже если Дуджек не командует ими…

— Их дух сломлен, — сказал Л’орик. — Потому-то слабые души среди них меня и отыскали.

— И где Калам Мехар? — прошипел Камист, непроизвольно оглянувшись назад и поглядев затем на свою тень на стене.

— Калам Мехар — ничто без Быстрого Бена, — брюзгливо заявил Корболо Дом. — Он теперь даже ещё ничтожнее, потому что его любимый Скворец мёртв.

Камист обернулся к своему товарищу:

— А если Быстрый Бен вновь объединился с этим проклятым убийцей? Что тогда?

Напанец пожал плечами:

— Скворца убили не мы. Их мысли будут заняты желанием отомстить убийце из Брудова окружения. Не стоит бояться того, что никогда не случится, старина.

— Все, кроме Геборика, вон! Сейчас же! — голос Ша’ик неожиданно громко прозвучал в зале.

Все недоумённо переглянулись, затем встали.

Фелисин Младшая заколебалась:

— Мать?

— Ты тоже, дитя. Вон.

Л’орик промолвил:

— Остался вопрос о появлении нового Дома и всём том, что это означает, Избран…

— Завтра вечером. Тогда и продолжим обсуждение. Вон!

Вскоре Геборик уже сидел вместе с Ша’ик один. Она некоторое время смотрела на него в молчании, затем внезапно встала и сошла с возвышения. Упала на колени перед Гебориком, достаточно близко, чтобы он мог отчётливо видеть её лицо. Оно было мокрым от слёз.

— Мой брат жив, — прорыдала она.

И внезапно оказалась в его объятьях, прижимаясь лицом к плечу, а дрожь била её маленькую, хрупкую фигурку.

Замерев, Геборик молчал.

Она плакала долго, очень долго, и он крепко обнимал её, неподвижный, надёжный настолько, насколько был способен. И всякий раз, когда видение падшего бога вставало перед его внутренним взором, он безжалостно гнал его прочь. Ребёнок у него на руках — ибо она снова стала ребёнком — плакал не иначе, как в муках избавления. Она более не была одинока, один на один со своей ненавистной сестрой, осквернительницей крови рода.

Ради этого — ради нужды, утолённой его присутствием, — собственная скорбь Геборика могла подождать.

Глава восьмая

Из всех необстрелянных новобранцев Четырнадцатой армии более половины были родом с Квон-Тали, континента в самом сердце Империи. Молодые идеалисты ступили на пропитанную кровью землю, вдохновившись жертвами, которые принесли их отцы и матери, деды и бабушки. Великий ужас войны заключается в том, что с каждым новым поколением невинные души повторяют всё тот же кошмар.

Имригин Таллобант. Мятеж Ша’ик, иллюзия победы

Адъюнкт Тавор в одиночестве стояла перед четырьмя тысячами солдат — те толпились, толкались, а офицеры хрипло выкрикивали приказы, но в голосах уже звучала безнадёжность. Пики покачивались и ослепительно сверкали в пыльном воздухе над парадным плацем, словно перепуганная стайка стальных птиц. Солнце лило с неба расплавленный огонь.

В двадцати шагах за ней стоял Кулак Гэмет и — со слезами на глазах — смотрел на Тавор. Злобный ветер швырял пыль прямо в лицо адъюнкта. Иногда она полностью скрывалась в клубах. Но Тавор не шевелилась, продолжала стоять с прямой спиной, вытянув руки в перчатках вдоль тела.

Никто из военачальников не был так одинок, как она сейчас. Одинок — и беспомощен.

Хуже того. Это ведь мой легион. Восьмой. Первый в порядке сбора, храни нас Беру.

Но она приказала Гэмету стоять на месте, быть может, только для того, чтобы избавить его от унижения, которым непременно закончилась бы попытка навести порядок. И приняла всё унижение на себя. И Гэмет плакал, не в силах скрыть свой стыд и горе.

Арэнский плац представлял собой широкую площадку утоптанной, почти белой земли. На нём могли одновременно выстроиться шесть тысяч солдат в полном вооружении, при этом между подразделениями оставалось бы довольно места для того, чтобы офицеры произвели смотр. Четырнадцатая армия должна была предстать пред взыскательным взором адъюнкта в три этапа — по одному легиону за раз. Гэметов Восьмой явился неорганизованной, оборванной толпой ещё два колокола тому. Все уроки сержантов-инструкторов были позабыты, немногочисленные ветераны прежних кампаний и гражданские схватились в неравном бою с тысячеглавым зверем, забывшим своё предназначение.

Гэмет видел, как капитан Кенеб, которого Блистиг великодушно отдал ему для командования Девятой ротой, молотил подчинённых плоской частью клинка, чтобы заставить держать строй, — но тот мгновенно рассыпался за спиной офицера под напором солдат сзади. В первом ряду оказалось несколько старых солдат, которые попытались упереться каблуками в землю, — по красным лицам этих сержантов и капралов рекой струился пот из-под шлемов.

В пятнадцати шагах позади Гэмета ждали своей очереди два других Кулака, а также разведчики-виканцы под командованием Темула. Нихил и Бездна тоже пришли, но, к счастью, не было адмирала Нока — флот уже отплыл.

В смятенных чувствах Гэмет дрожал от желания уйти, убежать — куда угодно — и утащить за собой Тавор. А если не выйдет — нарушить её прямой приказ, выйти вперёд и встать рядом с ней.

Кто-то подошёл к Кулаку. Тяжёлый кожаный мешок грохнулся в пыль, и Гэмет, бросив взгляд назад, увидел коренастого солдата с грубыми чертами лица. Из стандартного обмундирования морпеха на нём была едва ли половина — разрозненные элементы доспехов из вываренной кожи поверх потёртой, грязной формы, некогда пурпурной, а теперь вылинявшей до розовато-лилового цвета. Никаких знаков отличия. Изрезанное шрамами, щербатое лицо было обращено к толпе.

Гэмет повернулся и увидел ещё дюжину оборванных мужчин и женщин на расстоянии вытянутой руки от первого — все в нечиненных разношёрстных доспехах и с самым разнообразным оружием, среди которого почти не было малазанских образцов.

Кулак обратился к предводителю:

— А вы кто такие, Худово семя?

— Виноват, припозднились, — пробурчал солдат. И добавил: — Хотя оно, конечно, я могу и соврать.

— «Припозднились»? Какие взводы? Роты?

Тот пожал плечами:

— Те да другие. Мы в Арэнской тюрьме сидели. За что? За то да другое. Но теперь-то мы здесь, сэр. Хотите — утихомирим этих детишек?

— Если справишься с этим, солдат, я тебе выдам собственное подразделение.

— А вот и нет. Я тут, в Арэне, убил одного аристократа из Унты. По имени Ленестро. Вот этими руками шею ему свернул.

За клубами пыли впереди из толпы выбрался сержант и направился к Тавор. На миг Гэмет испугался, что тот обезумел и сейчас просто зарубит адъюнкта, но солдат бросил короткий меч в ножны и вытянулся перед Тавор. Они обменялись несколькими словами.

Кулак решился:

— Иди за мной, солдат.

— Слушаюсь, сэр.

Он наклонился и подобрал свой вещмешок.

Гэмет повёл его туда, где стояли Тавор и сержант. А потом произошло нечто странное. Когда рыжебородый сержант поднял взгляд и заметил ветерана рядом с Кулаком, тот вдруг тихо крякнул. На лице бородача вдруг вспыхнула широкая улыбка, за ней последовала быстрая череда жестов: он поднял руку, словно держал в ней невидимый камень или шар, ладонь перевернулась, указательный палец описал круг, затем большой палец указал на восток, а потом сержант пожал плечами. В ответ на всё это солдат из тюрьмы слегка встряхнул свой вещмешок.

Голубые глаза сержанта широко распахнулись.

Когда они подошли вплотную, Тавор подняла на Гэмета ровный, ничего не выражавший взгляд.

— Прошу прощения, адъюнкт… — начал Кулак и добавил бы ещё кое-что, но та остановила Гэмета движением руки и хотела сама заговорить.

Однако такой возможности ей не дали.

Солдат из тюрьмы обратился к сержанту:

— Черту нам проведёшь?

— Да запросто.

Сержант развернулся и пошёл обратно к толпе.

Глаза Тавор метнулись к солдату, но адъюнкт промолчала, поскольку тот положил мешок на землю, откинул клапан и принялся рыться внутри.

В пяти шагах от неровных рядов легиона сержант вновь обнажил меч, воткнул закруглённый конец в землю и двинулся в сторону, так что образовалась борозда в песке.

«Черту нам проведёшь?»

Вдруг солдат поднял глаза от своего мешка:

— Вы двое ещё здесь? Идите обратно к виканцам, а потом все вместе отступите ещё шагов на тридцать-сорок. А! И скажите виканцам, пусть с коней слезут и за удила возьмут покрепче. И все чуть разойдитесь в стороны. А потом, когда я дам знак, — заткните уши.

Гэмет вздрогнул, когда солдат принялся один из другим вынимать из мешка глиняные шары. Из мешка… который швырнул рядом со мной на землю всего пятьдесят ударов сердца тому. Худов дух!

— Как тебя зовут, солдат? — проскрежетала Тавор.

— Спрут. А теперь лучше иди отсюда, девочка.

Гэмет тронул её рукой за плечо:

— Адъюнкт, это…

— Я знаю, что́ это, — огрызнулась Тавор. — И этот человек может погубить полсотни моих солдат…

— Пока что, дамочка, — проворчал Спрут, извлекая из недр мешка складную лопату, — солдат у тебя нет вовсе. И уж поверь мне: никакой отатараловый меч на крутом бедре тебе не поможет, если останешься здесь. Отведи их всех назад, а прочее — предоставь нам с сержантом.

— Адъюнкт… — произнёс Гэмет умоляющим тоном.

Тавор бросила на него гневный взор, затем резко повернулась.

— Что ж, этим и займёмся, Кулак.

Гэмет позволил ей уйти вперёд, но через несколько шагов задержался, чтобы оглянуться. Сержант вернулся к Спруту, который умудрился за такое короткое время вырыть небольшую яму.

— О, брусчатка! — кивнул сержат. — Отлично!

— Где-то так я и думал, — отозвался Спрут. — Подгоню «трещотки» и «ругань» на ладонь глубже…

— Отлично. Я бы то же сделал, если б догадался захватить с собой парочку…

— Припасы у тебя есть?

— Есть немного.

— А у меня — только то, что в мешке осталось.

— Это я могу исправить, Спрут.

— За это, Скрип…

— Смычок.

— За это, Смычок, я тебя расцелую.

— Жду не дождусь.

Гэмет поплёлся дальше, покачав головой. Ох уж эти сапёры.

От двойного взрыва содрогнулась земля, брусчатка полетела сквозь завесу взметнувшейся к небу пыли, а затем посыпалась градом каменных осколков. Не меньше трети солдат легиона сбило с ног, упавшие потащили за собой других.

Поразительно, но никто не получил смертельных ран, словно Спрут каким-то образом сумел направить силу взрыва вниз — под брусчатку.

Когда последние осколки упали, Тавор и Гэмет вновь вышли вперёд.

Перед онемевшей толпой стоял Спрут, подняв высоко над головой «шрапнель». Он громогласно заревел новобранцам:

— Если какой солдат сейчас шевельнётся, получит вот эту штуку под ноги! И если кто думает, что я промахнусь, проверяйте — на свой страх и риск! Так, теперь — сержанты и капралы! Спокойно и размеренно. Разыщите свои взводы. Вот прямо тут сержант Смычок нам провёл замечательную ровную черту — кхм, ладно, сейчас она чуток испортилась, так что он чертит наново, — а вы подходите к ней, носки сапог на палец от черты, пятки вместе! Мы сейчас всё сделаем как надо, а иначе будут трупы!

Сержант Смычок уже шагал вдоль переднего ряда, распределял солдат, следил, чтобы строй не нарушался. Офицеры опять подняли крик, хотя уже потише, чем прежде, поскольку новобранцы молчали. Постепенно легион начал обретать форму.

Новобранцы молчали и… внимательно следили, как Гэмет и адъюнкт возвращаются на своё прежнее место — рядом с дымящимся кратером. Следили — за сумасшедшим, который держал над головой «шрапнель». В следующий миг Кулак подошёл и встал рядом со Спрутом.

— Аристократа убил? — тихо спросил он, разглядывая строй.

— Ага, Кулак. Убил.

— Он был в «Собачьей цепи»?

— Да.

— Как и ты, Спрут.

— Пока мне копьём не проткнули плечо. Меня с остальными посадили на «Силанду». Так что последнюю разборку я пропустил. Ленестро… он был на втором месте. Я-то хотел добраться до Пуллика Алара, но он сбежал с Малликом Рэлом. Я до них обоих ещё доберусь, Кулак. Может, они думают, что разговор окончен, но для меня — точно нет.

— Я был бы рад, если бы ты принял моё предложение и взял под командование подразделение, — сказал Гэмет.

— Нет, спасибо, сэр. Меня уже зачислили во взвод. Взвод сержанта Смычка. И это как раз по мне.

— Откуда ты его знаешь?

Спрут отвёл взгляд, прищурился так, что глаза превратились в щёлки.

Безо всякого выражения он ответил:

— Никогда до сего дня его не встречал, сэр. А теперь простите — я его должен расцеловать.

Меньше чем через четверть колокола Восьмой легион Кулака Гэмета уже выстроился стройными, плотными рядами. Тавор разглядывала солдат со своего места рядом с Гэметом, но ещё ни слова не сказала. Спрут и сержант Смычок вернулись к четвёртому взводу Девятой роты.

Похоже, Тавор приняла какое-то решение. Жестом подозвала Кулаков Тина Баральту и Блистига. Миг спустя оба замерли рядом с Гэметом. Невыразительные глаза адъюнкта остановились на Блистиге.

— Ваш легион ждёт на главной улице за плацем?

Краснолицый офицер кивнул:

— Чуть не спеклись на жаре, адъюнкт. Но «ругань» их слегка успокоила.

Она перевела взгляд на командира «Красных клинков»:

— Кулак Баральта?

— Всё спокойно, адъюнкт.

— Когда я отпущу Восьмой и солдаты покинут плац, предлагаю остальных заводить ротами. Каждая займёт своё место, выстроится, и только затем запустим следующую. Так будет дольше, но, по крайней мере, нам не придётся снова наблюдать такой хаос. Кулак Гэмет, вы удовлетворены смотром своих войск?

— Вполне, адъюнкт.

— Я тоже. Теперь можете…

Тавор не закончила, заметив, что всё внимание трёх мужчин перед ней оказалось приковано к чему-то за её плечом. А четыре тысячи солдат на плацу вдруг окутала полная, гробовая тишина — ни скрипа доспехов, ни кашля. Все воины Восьмого одновременно затаили дыхание.

Гэмет пытался удержать ровное выражение лица, когда Тавор посмотрела на него, приподняв бровь. Затем медленно повернулась.

Малыш взялся словно ниоткуда, никто на него и внимания не обратил, пока он не выбрался ровно на то место, где прежде стояла адъюнкт, волоча за собой полу сшитой на вырост телабы, словно королевскую мантию. Дочерна загорелый, светловолосый ребёнок с ангельским, хотя и перепачканным лицом разглядывал строй солдат невозмутимо и оценивающе.

Со стороны солдат послышался сдавленный кашель, затем кто-то вышел вперёд.

Стоило этому человеку шагнуть из строя, малыш мгновенно нашёл его глазами. Протянул скрытые в рукавах ручки. Затем один из рукавов скатился, и все увидели, что крошечная ладошка сжимает кость. Длинную человеческую кость. Человек замер на месте.

Воздух над плацем от единого вздоха четырёх тысяч солдат вдруг зашипел, словно живое существо.

Гэмет с трудом сдержал дрожь, затем обратился к солдату.

— Капитан Кенеб, — громко сказал Кулак, пытаясь преодолеть нарастающий ужас, — думаю, вам лучше забрать отсюда мальца. Сейчас, пока он не разревелся.

Покрасневший Кенеб неуверенно отдал честь, затем шагнул вперёд.

— Неб! — закричал ребёнок, когда капитан взял его на руки.

Тавор резко бросила Гэмету: «За мной!» Затем подошла к странной паре.

— Капитан Кенеб, не так ли?

— Мои извинения, адъюнкт. У него есть нянька, но, похоже, он всерьёз настроен сбегать от неё при всякой возможности… у нас там разрытое кладбище за…

— Он ваш, капитан? — напряжённым тоном потребовала ответа Тавор.

— Можно так сказать, адъюнкт. Это сирота, из «Собачьей цепи». Историк Дукер передал его мне на попечение.

— Имя у него есть?

— Свищ.

— Свищ?

Кенеб пожал плечами, словно оправдываясь:

— Пока что так, адъюнкт. Ему подходит…

— И Восьмому. Да, теперь вижу. Отведите его к няньке, капитан. А завтра увольте её и наймите другую — получше… или трёх. Ребёнок будет сопровождать армию?

— У него больше никого нет, адъюнкт. Среди гражданского сопровождения будут и другие семьи…

— Это мне известно. Вы свободны, капитан Кенеб.

— Я… прошу прощения, адъюнкт…

Но Тавор уже отвернулась, так что лишь Гэмет расслышал, как она вздохнула и пробормотала:

— Для этого уже слишком поздно.

И она была права. Солдаты — даже новобранцы — сразу опознали предзнаменование. Ребёнок на месте женщины, которой предстоит вести в бой эту армию. Поднимает к небу выжженную солнцем берцовую кость.

Ох, нижние боги…

— Худовы яйца на вертеле! — с отвращением прорычал Спрут.

Смычок смотрел, как он положил на пол мешок, а затем спрятал под низкой дощатой койкой. В конюшне, которую превратили в казарму, расположились восемь взводов, а воздух в ней теперь пропитался запахом пота… и острого страха. У нужника под задней стеной кого-то тошнило.

— Давай-ка выйдем, Спрут, — сказал через некоторое время Смычок. — Я позову Геслера и Бордука.

— Я бы лучше пошёл и напился, — проворчал сапёр.

— Потом так и сделаем. Только прежде нужно будет переговорить.

Но Спрут по-прежнему колебался. Сержант поднялся с койки и подошёл ближе:

— Да, это настолько важно.

— Ладно. Веди… Смычок.

Как выяснилось, Ураган присоединился к группе старых солдат, которые протиснулись мимо бледных новобранцев — многие сидели с закрытыми глазами и беззвучно молились — и вышли на двор.

Там никого не было: лейтенант Ранал, который на смотре показал себя командиром совершенно бесполезным, спрятался в главном доме, как только рота вернулась с плаца.

Все смотрели на Смычка. Тот, в свою очередь, разглядывал мрачные лица собравшихся. Никто из них не сомневался в том, что́ значит это знамение, и Смычок был склонен с ними согласиться. Ребёнок ведёт нас на смерть. Костяная нога означает марш — обожжённая проклятьем солнца пустыни. Все мы слишком долго прожили, слишком много видели, чтобы обманываться в одном: новобранцы этой армии уже считают себя покойниками.

Обветренное лицо Урагана под рыжей бородой наконец скривилось так, что горечь уже нельзя было принять за иронию.

— Если ты нам собрался сказать, мол, у Худовых врат мы, глядишь, отобьёмся, то ты совсем рехнулся, Смычок. Нет здесь особенных — простые парни и девицы, все три проклятых легиона…

— Знаю, — перебил Смычок. — Тут среди нас дураков нет. Я только прошу: дайте мне малость поговорить. Мне одному. И не перебивать. Я сам скажу, когда закончу. Договорились?

Бордук отвернулся и сплюнул:

— Ты же растреклятый «мостожог».

— Бывший. Тебе это не нравится?

Сержант шестого взвода ухмыльнулся:

— Я этим хотел сказать, Смычок, что поэтому я тебя послушаю. Как ты просил.

— Мы тоже, — буркнул Геслер, а Ураган кивнул.

Смычок повернулся к Спруту:

— А ты?

— Только потому, что это ты, а не Вал, Скрипач. Виноват. Смычок.

Глаза Бордука широко распахнулись — он явно узнал это имя. И снова сплюнул.

— Спасибо.

— Рано благодарить, — проворчал Спрут, но при этом слегка улыбнулся, чтобы не прозвучало обидно.

— Ладно, для начала расскажу историю. Речь пойдёт о Ноке, адмирале, только он тогда ещё не был адмиралом, командовал всего шестью дромонами. Удивлюсь, если вы эту историю слышали, но если даже так — молчите, хоть и поняли уже наверняка, какой она для нас сейчас имеет смысл. Шесть дромонов. Шли на соединение с Картульским флотом, три пиратских галеры, каждую из которых благословили на острове жрецы Д’рек. Червя Осени. Ну да, вы все и так знаете, как ещё называют Д’рек, это я чтоб подчеркнуть. В общем, флотилия Нока задержалась у Напанских островов, пошла вверх от устья Кулибора с бочками на буксире, чтобы набрать пресной воды. Так все корабли делали, когда направлялись в Картул или вообще за Предел. Шесть судов, все набрали воды, бочки погрузили в трюмы. Через полдня хода прочь от Напанских островов помощник кока на флагмане открыл первый бочонок. И прямо из дырки выползла змея. Паральтовая гадюка.[3] Она скользнула по руке парня. А потом оба ядовитых зуба ему в левый глаз всадила. Он завопил, выбежал на палубу со змеёй — а та разинула пасть, крепко его обвила. Ну, парень целых два шага сделал, а потом помер. И отправился за борт — уже белый, как выжженный солнцем двор. Змею-то убили, но — сами понимаете — было поздно. Нок тогда был молодой, просто отмахнулся от всей этой истории, а когда молва пошла и моряки с морпехами начали помирать от жажды — на кораблях, доверху груженных бочками пресной воды, которые никто не решался откупорить, — он сделал… очевидное. Выкатил новый бочонок. И своими руками вышиб дно.

Смычок помолчал. Он уже понял, что больше никто этой истории не знает. Понял, что привлёк их внимание.

— В растреклятой бочке было полно змей. Они и расползлись по палубе. Чудо просто, что Нока ни одна не ужалила. Понимаете, только-только начинался засушливый сезон. Паральтовым гадюкам пора было выбираться из реки. Их в воде полным-полно, поскольку они плывут к устью и дальше — в море. И в каждом бочонке на шести дромонах были змеи. Флотилия так и не вступила в бой с картульцами. Когда суда дошли обратно в Нап, половина личного состава умерла от жажды. Все шесть кораблей затопили у гавани, нагрузив подношениями Д’рек, Червю Осени. Пришлось Ноку ждать ещё целый год, чтобы разгромить жалкий флот картульцев. И через два месяца остров покорили.

Он помолчал, затем покачал головой:

— Нет, я ещё не закончил. Эта история была про то, как поступать не нужно. Нельзя одолеть предзнаменование, если с ним бороться. Нет, нужно поступать наоборот. Проглотить его целиком.

На лицах слушателей отразилось недоумение. Первым понял Геслер и просветлел — на бронзовом лице расцвела белоснежная улыбка. Смычок медленно кивнул:

— Если обеими руками не ухватимся за это знамение, мы для этих новобранцев только гробовщиками станем. Для всей треклятой армии. Так вот, капитан вроде говорил что-то про соседнее кладбище? Которое разрыто так, что кости наружу. Давайте-ка его найдём. Прямо сейчас. Вот. Я закончил.

— Но это ж была треклятая берцовая кость, — проворчал Ураган.

Геслер пронзил своего капрала гневным взглядом.

— Выступим через два дня.

«Прежде чем ещё что-нибудь случится», — мысленно добавил Гэмет к словам адъюнкта. Он покосился на Нихила и Бездну, которые сидели рядом на скамье у стены. Обоих била дрожь, виканцы сгорбились и побледнели от мощи увиденного предзнаменования.

Мир пронизывали загадки. Гэмету уже доводилось прежде ощущать их холодное дыхание: отзвук силы, которая не принадлежала никому из богов, но всё равно существовала — неумолимая, как законы природы. Истина в костях. По мнению Гэмета, Императрице лучше было бы немедленно распустить Четырнадцатую армию. Тщательно раздробить каждое подразделение, распределить солдат по всей империи и подождать ещё год — до очередной волны новобранцев.

Следующие слова Тавор, обращённые к собравшимся в зале, прозвучали, словно ответ на его мысли.

— Мы не можем себе этого позволить, — сказала адъюнкт, расхаживая туда-сюда, что обычно было ей несвойственно. — Нельзя допустить, чтобы Четырнадцая потерпела поражение, даже не покинув стен Арэна. Мы безвозвратно потеряем весь субконтинент, если это произойдёт. Лучше нам всем погибнуть в Рараку. Тогда мы по крайней мере уменьшим силы Ша’ик. Так что — через два дня. Тем временем Кулаки должны собрать своих офицеров — от лейтенанта и выше. Сообщите, что я лично проинспектирую каждую роту — начну сегодня же вечером. Не давайте никаких указаний на то, куда я направлюсь сначала: пусть все будут начеку. За исключением караульных, всем солдатам запрещается покидать казармы. Особенно присматривайте за ветеранами прежних кампаний. Они захотят напиться и, если получится, не просыхать. Кулак Баральта, свяжитесь с Орто Сэтралом, прикажите ему собрать отряд «Красных клинков». Они должны прошерстить лагерь маркитантов и полностью конфисковать алкоголь и дурханг, а также все прочие вещества, которые местные жители используют, чтобы забыться. Затем — выставить караульных вокруг этого лагеря. Есть вопросы? Хорошо. Все свободны. Гэмет, пошли кого-нибудь за Ян’тарь.

— Да, адъюнкт.

Непривычная небрежность. Ты ведь скрывала свою надушенную любовницу от всех, кроме меня. Они, конечно, знали, но всё равно…

В коридоре Блистиг обменялся кивками с Тином Баральтой, а затем ухватил Гэмета за руку:

— Пройдите с нами, будьте добры.

Нихил и Бездна бросили на них тревожный взгляд и поспешили удалиться.

— Руку убери, — тихонько прорычал Гэмет. — Я и без твоей помощи могу пройти, Блистиг.

Тот разжал пальцы.

Они нашли пустую комнату, в которой прежде хранили какие-то предметы — на крюках, вбитых во все стены на высоте трёх четвертей. В воздухе стоял запах ланолина.

— Время пришло, — без экивоков начал Блистиг. — Мы не сможем выступить через два дня, Гэмет, и ты сам это знаешь. Мы вообще не можем никуда выступать. В худшем случае начнётся бунт, в лучшем — постоянный отток дезертиров. Четырнадцатой армии конец.

Удовлетворённый блеск в глазах Блистига вызвал у Гэмета приступ обжигающей ярости. Некоторое время он боролся, затем всё же сумел сдержать эмоции настолько, чтобы посмотреть Блистигу в глаза и сказать:

— Вы с Кенебом подстроили появление этого ребёнка?

Блистиг отшатнулся, словно его ударили, затем лицо Кулака потемнело.

— Да за кого ты меня принимаешь?..

— Сейчас, — отрезал Гэмет, — уже и сам не знаю.

Бывший командир Арэнского гарнизона потянулся к «мирному узлу» на рукояти меча, но тут звякнули доспехи — между малазанцами шагнул Тин Баральта. Смуглый семигородец был выше и шире в плечах, чем любой из них, он положил ладонь на грудь каждому и медленно оттолкнул спорщиков друг от друга.

— Мы здесь, чтобы договориться, а не поубивать друг друга, — пророкотал Баральта. — К тому же, — добавил он, глядя на Блистига, — подозрения Гэмета и мне приходили в голову.

— Кенеб бы никогда ничего подобного не сделал, — прохрипел Блистиг, — даже если вы оба решили, что я на такое способен.

Достойный ответ.

Гэмет отодвинулся и отошёл к дальней стене, остановился спиной к остальным. Мысли неслись вскачь. Наконец он покачал головой и, не оборачиваясь, сказал:

— Она попросила два дня…

— «Попросила»? Я услышал приказ…

— Значит, ты невнимательно слушал, Блистиг. Адъюнкт — пусть она молода и неопытна — не дура. И видит то же, что и ты — что и все мы. Но она попросила два дня. Когда придёт время выступать… что ж, окончательное решение в любом случае станет очевидным к тому моменту. Поверьте ей. — Гэмет развернулся. — Хотя бы один только раз. Два дня.

После долгого молчания Баральта кивнул:

— Да будет так.

— Ну, хорошо, — согласился Блистиг.

Благослови нас Беру.

Когда Гэмет уже собрался уйти, Тин Баральта тронул его за плечо.

— Кулак, — сказал семигородец, — а что там с этой… этой Ян’тарь? Ты знаешь? Почему адъюнкт такая… скрытная? Ну, взяла себе в любовницы женщину, что с того? Единственное преступление здесь — мужчинам меньше достанется. Всегда так было.

— «Скрытная»? Нет, Тин Баральта. Просто адъюнкт не любит выставлять свою личную жизнь напоказ.

Бывший командир «Красных клинов» не сдавался:

— Что из себя представляет эта Ян’тарь? Она обладает неподобающим влиянием на нашу военачальницу?

— На последний вопрос сразу отвечу: понятия не имею. Что представляет? Прежде, как я понял, она была наложницей в великом храме Королевы Грёз, в Унте. В остальном я с ней говорил только по поручению адъюнкта. И Ян’тарь тоже не слишком разговорчива… — И это ещё неимоверно мягко сказано. Красивая, несомненно, и отчуждённая. Обладает ли она влиянием на Тавор? Хотел бы я сам это знать. — И если уж речь зашла о Ян’тарь, я должен вас покинуть.

У двери Гэмет замер и оглянулся на Блистига:

— Ты дал хороший ответ, Блистиг. Я тебя больше не подозреваю.

В ответ тот просто кивнул.

Лостара Йил положила последнюю деталь свой формы «Красного клинка» в сундук, закрыла крышку и заперла его. Выпрямившись, она отступила на шаг и почувствовала себя ограбленной. Принадлежать к этому жуткому отряду было… очень удобно. То, что «Красных клинков» ненавидели соотечественники и презирали сородичи, удивительным образом давало ей чувство удовлетворения. Потому что сама Лостара ненавидела их в ответ.

Она родилась в семье одного пардийца — дочь, а не долгожданный сын — и провела детство на улицах Эрлитана. До прихода малазанцев с их законами семейной жизни среди многих племён это было обычным делом: выбрасывать нежеланных детей на улицу по достижении пяти лет. Аколиты многочисленных храмов — последователи мистических культов — регулярно собирали брошенных детей. Никто не знал, что с ними происходило после этого. Среди беспризорников из компании Лостары находились оптимисты, которые верили, что в секте можно обрести спасение. Безопасность, еду, обучение — всё, чтобы в конце концов самому стать аколитом. Но большинство детей считали иначе. Они слышали рассказы — или даже видели своими глазами, — как иногда, по ночам, из задних врат храмов выходили закутанные в балахоны фигуры с крытой повозкой и отправлялись к крабовым прудам, расположенным к востоку от города, — и глубины этих прудов не хватало, чтобы скрыть маленькие кости на дне.

Одно было бесспорно: храмы испытывали ненасытный голод.

И эрлитанские беспризорники — равно оптимисты и пессимисты — делали всё, чтобы избежать сетей и арканов охотников. Так кое-как можно было заработать себе на жизнь, выиграть своего рода свободу, хоть и горькую.

На седьмом году жизни Лостара упала на грязную брусчатку и попалась в сеть одного из аколитов. Горожане не вняли её отчаянным крикам, просто расступились, прошли мимо, пока жрец тащил свою добычу в храм. За время пути Лостара не раз и не два встречала равнодушные взгляды сородичей — и этих взглядов она никогда не забудет.

Культ Рашана оказался значительно менее кровожадным, чем остальные секты, охотившиеся за детьми. Лостара — вместе с другими новоприбывшими — выполняла хозяйственные поручения и ухаживала за территорией храма. Казалось, её ждёт жизнь служанки. Каторжный труд закончился, когда ей исполнилось девять: по неведомым самой Лостаре причинам её избрали для обучения Танцу Тени. Она видела иногда прежде танцоров — таинственную группу мужчин и женщин, для которых поклонение Тени обрело форму сложного, изысканного танца. Их зрителями были лишь жрецы и жрицы, да и те смотрели не на самих танцоров, а лишь на их тени.

Ты — ничто, дитя. Не танцовщица. Твоё тело служит Рашану, а Рашан — местное воплощение Тени, перехода от тьмы к свету. Когда ты танцуешь, смотрят не на тебя, а на тень, которую чертит твоё тело. Это тень танцует, Лостара Йил. Не ты.

Годы мучительных упражнений, растяжек, от которых выворачивало все суставы, вытягивания позвоночника, чтобы движения Отбрасывателя текли одним, неразрывным потоком — и всё зря.

За высокими стенами храма мир менялся. События, о которых Лостара ничего не знала, системно разрушали всю их цивилизацию. Вторглись войска Малазанской империи. Пали Города. Чужеземные суда блокировали порт Эрлитана.

Культ Рашана избежал чисток, к которым прибегли новые, суровые хозяева Семи Городов, поскольку входил в список признанных конфессий. Другим храмам не так повезло. Лостара помнила, как увидела дым над Эрлитаном и гадала, что же горит, как просыпалась по ночам от ужасного шума и криков на улицах.

Лостара оказалась посредственной Отбрасывательницей. Её тень будто обладала собственной волей и сопротивлялась, мешала в обучении. Лостара даже не спрашивала себя, счастлива она или нет. Пустой Престол Рашана не стал для неё предметом веры и поклонения, как для других послушников. Она жила, но жизнь эта была безусловной, лишённой вопросов. Жизнь не шла по кругу и не текла по прямой, поскольку в сознании Лостары движения не было вовсе, а изменения отмерялись лишь успехами в упражнениях, которые её заставляли выполнять.

Гибель культа пришла внезапно, неожиданно, изнутри.

Лостара помнила ту ночь, когда всё началось. Большое возбуждение в храме — из другого города приехал с визитом Высший жрец. Чтобы побеседовать с мастером Бидиталом о делах чрезвычайной важности. В честь гостя устроят танцы, для которых Лостара и другие послушники будут задавать ритмический фон для настоящих Танцоров Тени.

Самой Лостаре было наплевать на все торжества, и она отнюдь не была лучшей из послушниц в исполнении их малой роли в этом представлении. Но она запомнила незнакомца.

Он был так непохож на старого, мрачного Бидитала. Высокий, худой, с весёлым, смешливым лицом и длиннопалыми, почти женственными руками — эти руки пробудили в ней новые, неведомые чувства.

Чувства, которые нарушили механический ритм её танца, заставили её тень плясать в контрапункте не только движениям других послушниц, но и самих Танцоров Тени, — будто в главный зал вдруг проскользнула третья тема.

Слишком явственная, чтобы остаться незамеченной.

Лицо Бидитала потемнело, он приподнялся, но незнакомец заговорил раньше.

— Прошу тебя, пусть Танец продолжается, — сказал он и поймал взгляд Лостары. — Никогда прежде «Песнь тростника» не исполняли в такой манере. Это тебе не лёгкий ветерок, а, Бидитал? О нет, это настоящий шквал. Все Танцоры и Танцовщицы девственны, верно ведь? — Он тихо, но полнозвучно рассмеялся. — Однако ничего девственного нет в этом танце, правда? О, какая буря страсти!

И всё это время он не сводил глаз с Лостары. В его взгляде читалось полное понимание того желания, что обуревало её, — и заставляло её тень так дико извиваться и прыгать. Понимание, а также некоторая прохладная… радость. Словно ему это польстило, но в ответ он не предлагал продолжения.

У незнакомца на эту ночь были другие планы — как и на последующие, но это Лостара осознала уже значительно позже. В тот миг лицо её пылало от стыда. Она прервала танец и бросилась бежать прочь из зала.

Разумеется, Делат пришёл не для того, чтобы похитить сердце Танцовщицы. Он явился, чтобы уничтожить культ Рашана.

Делат, который, как оказалось был не только Высшим жрецом, но и «мостожогом». И по каким бы причинам Император ни решил истребить эту секту, рука Делата нанесла смертельный удар.

Впрочем, он был не один. В ночь убийств, по звону третьего колокола — второго после полуночи — после «Песни тростника» явился ещё один чужак, в чёрных одеждах убийцы…

Лостара знала о том, что произошло в ту ночь в эрлитанском храме Рашана, больше, чем кто-либо другой, за вычетом самих заговорщиков, — ибо лишь Лостару убийца пощадил. Так она, во всяком случае, считала долгие годы, прежде чем услышала вновь имя Бидитала — мага в апокалиптическом воинстве Ша’ик.

Меня ведь не просто пощадили той ночью, верно?

Ах, прекрасные, длиннопалые руки Делата…

На следующее утро, когда она вновь ступила на улицы города — после семилетнего отсутствия, Лостара с ужасом поняла, что осталась одна, совсем одна. От этого воскресло и старое воспоминание: когда ей сравнялось пять лет, её разбудили и передали на руки старику, которого специально наняли, чтобы унести её и бросить на улице в неизвестном квартале, на другом конце города. В памяти звенели отчаянные крики ребёнка, который звал свою мать.

Короткий промежуток времени — после ухода из храма, но до того, как она вступила в ряды «Красных клинков» (добровольческий отряд выходцев из Семи Городов, которые дали клятву верности Малазанской империи) — хранил собственные воспоминания. Память о нём Лостара давно уже подавляла. Голод, унижения, презрение и, казалось, необратимый путь вниз. Но её нашли вербовщики, а может, она сама их нашла. «Красные клинки» должны были стать знаком для Императора, свидетельством того, что в Семи Городах начинается новая эра. Воцарится мир. Но всё это мало интересовало Лостару. Её привлёк разошедшийся слух о том, что «Красные клинки» хотят стать орудием малазанского закона, орудием воздаяния.

Она не забыла равнодушные взгляды. Не забыла горожан, которые не слушали её мольбы, просто смотрели, как аколит тащит девочку навстречу неведомой судьбе. Не забыла своих родителей.

На предательство есть один и только один ответ — и капитан Лостара Йил из «Красных клинков» научилась давать его быстро и жестоко.

И что же теперь? Меня саму сделали предательницей?

Лостара отвернулась от сундука. Она больше не принадлежала к «Красным клинкам».

Скоро придёт Жемчуг, и они отправятся по давным-давно остывшему следу невезучей сестры Тавор, Фелисин. И по пути, быть может, подвернётся возможность всадить клинок в сердце Перстов. Но разве Персты — не часть Империи? Детище самого Танцора, его шпионы и убийцы, смертоносное орудие его воли. Что же превратило их в предателей?

Предательство оставалось неразрешимой загадкой для Лостары. Она точно знала лишь одно — предательство наносит самые глубокие раны.

А Лостара Йил давно поклялась, что больше не позволит так себя ранить.

Она сняла с крюка над кроватью перевязь с мечом, обернула толстый кожаный ремень вокруг пояса, затянула.

И замерла.

Маленькую комнату вдруг заполнили пляшущие тени.

И среди них — фигура. Бледное лицо с твёрдыми чертами, симпатичное из-за смешливых морщинок в уголках глаз — и сами глаза, словно бездонные озёра.

Она вдруг почувствовала, что может нырнуть в них. И утонуть навсегда.

Незнакомец слегка склонил голову, затем сказал:

— Лостара Йил. Вероятно, ты усомнишься в моих словах, но я тебя помню…

Она отступила на шаг, прижалась спиной к стене и помотала головой.

— Я тебя не знаю, — прошептала Лостара.

— Верно. Но тогда, той давней ночью, нас было трое в Эрлитане. Я видел твоё… неожиданное выступление. Ты знала, что Делат — точнее, человек, которого я позднее узнал как Делата, — хотел взять тебя? Не просто на одну ночь. Взять с собой, сделать «мостожогом» — к своей вящей радости. Так я полагаю, во всяком случае. Увы, нет способа это проверить, поскольку всё — по тому, как это выглядит, — пошло наперекосяк.

— Я помню, — отозвалась она.

Незнакомец пожал плечами:

— Делат, который принял другое имя для этого задания и к тому же пребывал тогда под опекой моего партнёра, — Делат отпустил Бидитала. Я полагаю, это выглядело как… предательство? Уж точно так расценил его мой партнёр. И по сей день Престол Тени — который в те времена ещё не был Престолом Тени, а просто весьма искусным адептом братского Пути Рашана, Меанаса — так вот, по сей день Престол Тени лелеет вечную жажду мести. Но Делат сумел прекрасно спрятаться… прямо у нас под носом. Как и Калам. Просто ещё один неприметный солдат в рядах «Мостожогов».

— Я не знаю, кто ты.

Незнакомец улыбнулся.

— Ах да, я забегаю вперёд… — проговорил он, глядя на вытянувшиеся перед ним тени, хотя за спиной у него не было источника света, лишь запертая дверь; затем улыбка стала шире, словно он увидел какой-то второй смысл в своих словах. — Я — Котильон, Лостара Йил. В те времена я был Танцором, и — да, ты верно догадываешься о значении этого имени, учитывая, чему тебя учили в храме. Конечно, в Семи Городах некоторые истины культа были забыты, в частности, истинная природа Танца Тени. Он никогда не предназначался для представлений, для публики, Лостара. Танец был искусством в первую и главную очередь боевым. Искусством убийцы.

— Я не поклоняюсь Тени — Рашану или вашему его варианту…

— Подобной верности я от тебя и не стал бы требовать, — ответил Котильон.

Лостара молчала, пыталась собраться с чувствами, с мыслями, облачить их в слова. Котильон оказался… Танцором. А Престол Тени… должно быть, Келланвед, Император! Она нахмурилась:

— Я верна Малазанской империи. Самой Империи…

— Прекрасно, — ответил бог. — Я рад.

— И сейчас попытаешься меня убедить, что императрица Ласиин не должна быть правительницей этой империи…

— Отнюдь. Пусть себе правит. Ну, увы, сейчас у неё возникли некоторые трудности, верно? Ей бы пригодилась… помощь.

— Она ведь, по слухам, пыталась вас убить! — прошипела Лостара. — Обоих — тебя и Келланведа!

Она вас предала.

Котильон просто снова пожал плечами:

— У всех были свои… задания. Лостара, здесь идёт игра куда более масштабная, чем любая империя смертных. Но успех данной империи — твоей империи — критически важен для того, чего хотим добиться мы. И если бы ты представляла себе в полной мере масштаб недавних событий, тебя не пришлось бы убеждать, что трон под Императрицей зашатался.

— Но даже ты предал Импера… Престола Тени. Ты ведь сам только что мне сказал…

— Иногда я вижу дальше своего дорогого друга. Он и вправду одержим желанием узреть страдания Ласиин — у меня иные планы, и хотя он считает их частью собственных, я не считаю нужным насильно избавлять его от этого заблуждения. Но не буду пытаться уверить тебя, будто я всеведущ. Признаю, я совершал чудовищные ошибки, пил яд подозрительности. Быстрый Бен. Калам. Скворец. Чему они верны на самом деле? Что ж, в конце концов я получил ответ, но сам ещё не решил, пугает он меня или радует. Одна опасность особенно страшна для Взошедших — привычка слишком долго выжидать. Прежде чем начать действовать, прежде чем выйти, если угодно, из тени. — Бог вновь улыбнулся. — Я попытаюсь исправить печальные, зачастую катастрофические плоды прежней нерешительности. Поэтому я стою ныне пред тобой, Лостара, и прошу о помощи.

Она нахмурилась ещё сильнее:

— А почему ты думаешь, что я не расскажу Жемчугу об этой… встрече?

— Я и не думаю, впрочем, предпочёл бы, чтобы ты хранила молчание. К встрече с Жемчугом я пока не готов. Для тебя же молчание не станет предательством, ибо, если ты исполнишь мою просьбу, вы пойдёте бок о бок. Никакого конфликта не возникнет, что бы ни случилось, что бы вы ни узнали в своих странствиях.

— А где сейчас… Делат?

Брови бога взлетели, словно этот вопрос застал его врасплох, затем он вздохнул и кивнул:

— Увы, ныне я не имею над ним власти. Почему? Он слишком силён. Слишком хитёр. Слишком загадочен. Слишком умён, Худ его побери. Даже сам Престол Тени занялся другими делами. Я был бы рад устроить примирение и воссоединение, но, боюсь, это не в моих силах. — Он помолчал и добавил: — Иногда нужно просто положиться на судьбу, Лостара. Будущее всегда может обещать одно, лишь одно — неожиданности. Но знай, все мы желаем спасти Малазанскую империю — каждый по-своему. Ты поможешь мне?

— Если соглашусь, ты сделаешь меня Перстом?

Улыбка Котильона стала шире.

— Но, милая моя, Перстов более не существует.

— Да ну, Котильон, ты что же, просишь меня о помощи, а потом держишь за дурочку?

Улыбка поблекла.

— Уверяю тебя, Перстов больше нет. Стерва их уничтожила. Ты знаешь что-то, из чего можно было бы заключить обратное?

Лостара помолчала, затем отвернулась.

— Нет. Я просто… так подумала.

— Понимаю. Так ты мне поможешь?

— Жемчуг идёт сюда, — сказала Лостара, вновь глядя на бога.

— Я могу быть кратким, если нужно.

— Чего же ты от меня хочешь?

Полколокола спустя в дверь тихонько постучали, затем вошёл Жемчуг.

И мгновенно замер на месте.

— Чую колдовство.

Лостара пожала плечами и поднялась с кровати, чтобы взять свою походную сумку.

— Есть в Танце Тени такие последовательности движений, — небрежно сказала она, — которые время от времени вызывают силу Рашана.

— Рашан! Ну да. — Жемчуг подошёл, продолжая осматривать комнату. — Танец Тени. Ты?

— Когда-то. Давным-давно. Я не служу никаким богам, Жемчуг. И никогда не служила. Но Танец, как оказалось, может пригодиться в бою. Позволяет сохранять гибкость, и он нужней всего, когда я нервничаю или несчастлива.

Лостара повесила сумку на плечо и остановилась в ожидании.

Брови Жемчуга поползли вверх.

— Нервничаешь или несчастлива?

В ответ Лостара мрачно посмотрела на него и направилась к двери.

— Ты сказал, что вышел на какой-то след…

Коготь последовал за ней.

— Верно. Но сперва хочу предупредить: эти движения, которые вызывают Рашан, — лучше тебе избегать их в будущем. Такие действия могут привлечь… внимание.

— Хорошо. Теперь — веди.

У ворот усадьбы сгорбился рядом с охапкой соломы одинокий караульный. Взгляд его бледно-голубых глаз следил за Лостарой и Жемчугом, которые перешли улицу и направились ко входу. Форму и доспехи солдата покрывал слой пыли, в ухе красовалась медная серёжка с костью — небольшой фалангой человеческого пальца. Судя по выражению лица, караульный испытывал тошноту. Он глубоко вздохнул, прежде чем сказать:

— Вы из авангарда? Возвращайтесь и скажите ей, что мы ещё не готовы.

Лостара моргнула и покосилась на Жемчуга. Её спутник улыбался.

— Мы что, похожи на вестовых, солдат?

Караульный прищурился:

— А разве не ты плясал на столе в Пагрутовой корчме?

Улыбка Жемчуга стала шире.

— А имя у тебя есть, солдат?

— Может.

— Вот как. И какое же?

— Я же сказал. Может. По буквам продиктовать или что?

— А ты можешь?

— Нет. Проверял просто, ты совсем дурак или притворяешься. Так если вы не из авангарда адъюнкта прибежали нас предупредить про внезапную проверку, то чего ж вам нужно-то?

— Позволь, — нахмурившись, проговорил Жемчуг, — как проверка может быть внезапной, если вас заранее предупреждают?

— Ох, Худовы лапочки, всё-таки совсем дурак. Так отродясь делается…

— Позволь предупредить… — начал Коготь, затем подмигнул Лостаре и добавил: — Похоже, я этим весь день занимаюсь. Итак, послушай, Может, адъюнкт вас не будет предупреждать о своих проверках — и не жди, что это сделают ваши офицеры. У неё — свои правила, и лучше вам всем к этому привыкнуть.

— Ты мне так и не сказал, чего вам нужно.

— Мне нужно поговорить с неким солдатом из пятого взвода Девятой роты, который, как я понимаю, расквартирован здесь, во временной казарме.

— Ну, я-то в шестом, а не в пятом.

— Да… и что?

— Ну, очевидно что, да? Со мной вам говорить не о чем. Идите внутрь, не тратьте зря моё время. И побыстрей, а то меня сейчас вывернет.

Караульный открыл ворота и проследил, как спутники вошли внутрь. Взгляд его надолго задержался на крутых бёдрах Лостары, прежде чем солдат захлопнул окованную железом створку.

Охапка сена рядом с ним вдруг замерцала и превратилась в толстого молодого человека, который сидел на мостовой, скрестив ноги. Может повернул голову и вздохнул:

— Больше так не делай, когда я рядом, Бальгрид. Меня от магии по правде тошнит.

— У меня не было выбора, кроме как поддерживать иллюзию, — ответил Бальгрид, утирая рукавом пот со лба. — Этот ублюдок — Коготь!

— Серьёзно? А я-то готов поклясться, что видел, как он в женских шмотках отплясывал в Пагру…

— Да заткнись ты! Пожалей лучше того несчастного, которого он разыскивает в пятом!

Может внезапно ухмыльнулся:

— Слушай, а ты же сейчас своей иллюзией надурил взаправдашнего Когтя! Ай да молодец!

— Знаешь, уже не только тебя тошнит, — пробормотал Бальгрид.

Лостара и Жемчуг прошли тридцать шагов через двор, направляясь к конюшне.

— Очень забавно, — проговорил Коготь.

— Что именно?

— Ну, смотреть, как они потеют.

— Они? Кто?

— Караульный и сено, разумеется. Ну, вот и пришли.

Когда Лостара потянулась к широкой двери, Жемчуг перехватил её за запястье.

— Одно мгновенье. На самом деле внутри не один человек, которого нам нужно допросить. Пару старых солдат оставь мне. Есть ещё молодой парень, он был стражником на рудниках. Околдуй его своими женскими чарами, пока я буду разговаривать с остальными двумя.

Лостара пронзила его взглядом.

— Женскими чарами, — повторила она предельно ровным тоном.

Жемчуг ухмыльнулся:

— Да. И если он по уши влюбится, что ж, считай это инвестицией на будущее, если он нам ещё когда-нибудь понадобится.

— Ясно.

Лостара открыла дверь и отступила, чтобы пропустить вперёд Жемчуга. В конюшне стояла сильная вонь из смешанных запахов мочи, пота, масла и мокрой соломы. Повсюду были солдаты — лежали или сидели на кроватях или резных стульях и креслах, которые перенесли из хозяйского дома. Говорили мало и тут же умолкли, как только все головы повернулись к двум незнакомцам.

— Благодарю за внимание, — протянул Жемчуг. — Я бы хотел увидеть сержанта Геслера и капрала Урагана…

— Я Геслер, — буркнул крепкий, бронзовокожий солдат со своего места на роскошной тахте. — А тот, что храпит под шёлковым покрывалом, — Ураган. Если вас Облат прислал, передайте ему, что мы расплатимся… рано или поздно.

Жемчуг улыбнулся, жестом приказал Лостаре следовать за собой и подошёл к сержанту.

— Я не собираюсь выбивать из вас долги. Мне бы хотелось побеседовать наедине… о ваших недавних приключениях.

— Вот так так. И кто ж ты такой, во имя Фэнера?

— Это дело имперское, — проговорил Жемчуг, переводя взгляд на Урагана. — Ты сам его разбудишь или мне этим заняться? И ещё: моя спутница желает поговорить с солдатом по имени Пэлла.

Геслер холодно ухмыльнулся:

— Капрала моего хочешь разбудить? Ну давай, попробуй. Что до Пэллы, его тут сейчас нет.

Жемчуг вздохнул и подошёл к койке. Некоторое время он разглядывал груду дорогих шелков, в которые закутался капрал, а затем Коготь наклонился и рывком сдёрнул покрывала.

Ладонь, которая метнулась к правой лодыжке Жемчуга, оказалась такой большой, что почти полностью сомкнулась на ноге. Последовал рывок — такой, что у Лостары отвисла челюсть.

Вверх. Жемчуг заорал. Вверх, и Ураган, приподнявшись на койке, точно медведь, которого вывели из спячки, низко зарычал.

Будь в казарме потолок нормальной высоты, а не просто балки под кровлей конюшни, ни одна из которых, на счастье, не проходила над кроватью Урагана, Жемчуг врезался бы в него головой, когда солдат вздёрнул его одной рукой. Вздёрнул, а затем отшвырнул.

Коготь кувыркнулся, размахивая руками, колени взвились над головой, когда Ураган отпустил его ногу. Жемчуг тяжело приземлился на плечо так, что воздух с шипением вырвался из лёгких. Затем Коготь некоторое время лежал неподвижно, поджав колени и свернувшись клубком.

Капрал уже встал: спутанные волосы, растрёпанная рыжая борода… Сонный морок в глазах исчезал, точно шишки в костре — костре, который быстро разгорался гневом.

— Сказал же, никому меня не будить! — заревел солдат, расставив руки в стороны и сжимая кулаки, точно хотел вцепиться в глотку обидчикам.

Его ярко-голубые глаза внезапно нашли Жемчуга, который уже поднялся на четвереньки и стоял, низко свесив голову.

— Этот ублюдок? — спросил Ураган и шагнул к Когтю.

Лостара встала между ними.

Ураган крякнул и остановился.

— Не трогай их, капрал, — сказал с тахты Геслер. — Щёголь, которого ты только что швырнул, — Коготь. А если внимательней присмотришься к женщине, увидишь, что она из «Красных клинков». Была, по крайней мере, так что вполне может за себя постоять. Не стоит лезть в драку только из-за того, что тебя разбудили.

Жемчуг поднялся на ноги, разминая плечо. Дышал он глубоко и прерывисто.

Положив руку на эфес меча, Лостара пристально посмотрела в глаза Урагану.

— Нам было интересно, — непринуждённо сказала она, — кто из вас двоих лучше травит байки. Мой приятель хочет услышать историю. Разумеется, за такую услугу полагается награда. Быть может, вопрос с вашим долгом этому Облату… удастся уладить, в знак нашего доброго расположения.

Ураган нахмурился и перевёл взгляд на Геслера.

Сержант медленно поднялся с тахты.

— Ну, девочка, капрал лучше травит страшные байки… поскольку так плохо рассказывает, что они уже и не страшные. Раз уж вы решили столь любезно… поправить ситуацию, в которую нас затащил Господин во время игры в кости, так и быть, мы с капралом оба расскажем вам историю, если нужно. В конце концов, нам стыдиться нечего. Ну, с чего бы начать? Родился я…

— Так рано не надо, — перебила Лостара. — Остальное я оставлю Жемчугу… Кстати, лучше бы кто-то принёс ему выпить, чтоб быстрей оправился. Он лучше скажет, с чего начать. Тем временем… где Пэлла?

— На заднем дворе, — ответил Геслер.

— Спасибо.

Пока она шагала к узкой, низкой дверке в задней стене конюшни, рядом возник ещё один сержант.

— Я провожу, — сказал он.

Очередной треклятый ветеран-фаларец. И что это за мода такая на костяные фаланги?

— А что, сержант, я могу заблудиться? — спросила она и распахнула дверцу.

В шести шагах высилась задняя стена поместья. К ней привалили несколько груд высушенного на солнце конского навоза. На одной из них сидел молодой солдат. У основания другой кучи лежали и спали две собаки — одна большая, покрытая страшными шрамами, другая — крохотная, комок шерсти с мокрым носом.

— И такое бывает, — ответил сержант.

Когда Лостара направилась к Пэлле, он коснулся её руки. Она бросила на фаларца вопросительный взгляд.

— Ты в одном из легионов? — спросил он.

— Нет.

— А-а, — протянул он и покосился за плечо, на конюшню. — Значит, тебя приставили гувернанткой к Когтю.

— Гувернанткой?

— Ага. Ему ещё нужно… многому научиться. Ну, похоже, по крайней мере, в твоём лице он сделал правильный выбор.

— Чего ты хочешь, сержант?

— Не важно. Я вас оставлю.

Фаларец вернулся в конюшню, а Лостара смотрела ему вслед. Затем пожала плечами, развернулась и подошла к Пэлле.

При её приближении собаки не проснулись.

По сторонам от солдата лежали два джутовых мешка. Правый был набит так, что чуть не лопался, левый — полон примерно на треть. Молодой человек согнулся, проделывая медным шилом отверстие в костяной фаланге.

Лостара поняла, что мешки наполнены костями.

— Пэлла.

Молодой человек поднял взгляд, моргнул.

— Мы знакомы?

— Нет. Но, возможно, у нас есть общие знакомые.

— Вот как.

Он вновь принялся за работу.

— Ты был охранником на руднике…

— Не совсем, — поправил Пэлла, не поднимая головы. — Я служил в гарнизоне при одном из поселений. В Черепке. Но потом началось восстание. Первую ночь пережили всего пятнадцать человек. И ни одного офицера. Мы держались подальше от дороги и в конце концов добрались до Досин Пали. Четыре ночи шли, и три из них видели, как пылает город. Когда добрались, от него мало что осталось. Примерно одновременно с нами показался малазанский торговый корабль, который и привёз нас сюда, в Арэн.

— В Черепке, — сказала Лостара, — была одна заключённая. Юная девочка…

— Сестра Тавор. Фелисин.

У неё перехватило дыхание.

— Я-то гадал, когда же кто-нибудь разыщет меня по этому поводу. Так что, я арестован?

Юноша поднял глаза.

— Нет. А что? Думаешь, тебя следует арестовать?

Он вернулся к работе.

— Наверное. Всё-таки я им помог сбежать. В ночь, когда началось восстание. Не знаю, правда, сумели они спастись или нет. Я им оставил припасы — какие сумел найти. Они собирались пойти на север, а не на запад… через пустыню. Уверен, я не один им помогал, но так и не смог выяснить, кто ещё.

Лостара медленно присела, пока их глаза не оказались вровень.

— Значит, не только Фелисин. Кто был с ней?

— Бодэн — суровый человек, даже страшный, но почему-то преданный Фелисин… — Он вновь поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Она ведь не из тех, кто ценит верность, если понимаешь, о чём я. Ну, как бы там ни было, Бодэн и Геборик.

— Геборик? Кто это?

— Бывший жрец Фэнера — весь в татуировках Вепря. Рук у него не было — отрубили. В общем, эти трое.

— Через пустыню, — пробормотала Лостара. — Но на западном побережье острова… ничего нет.

— Ну, значит, их там ждало судно, верно? Так было задумано? В любом случае больше мне нечего рассказать. За остальным или к моему сержанту, или к Урагану. Или к Истину.

— Истин? Кто это?

— Тот, кто только что показался в дверях у тебя за спиной… ещё костей принёс.

Пэлла окликнул товарища:

— Не стой в нерешительности, Истин. У этой красивой женщины есть к тебе вопросы.

Ещё один с такой странной кожей. Лостара внимательно осмотрела высокого, неловкого юношу. Тот осторожно приблизился, волоча за собой очередной набитый джутовый мешок, с которого тучей сыпалась пыль. Худ меня побери, а он симпатичный… хотя такая уязвимость рано или поздно начала бы действовать мне на нервы. Она поднялась.

— Я хочу знать, что сталось с Фелисин, — сказала она, подпустив в голос стальные нотки.

Услышав этот тон, Пэлла поднял голову и резко взглянул на неё.

С приходом Истина проснулись обе собаки, но ни одна не поднялась — обе просто лежали и смотрели на юношу.

Истин положил на землю мешок и вдруг весь обратился во внимание. И густо покраснел.

Женские чары. Похоже, не Пэлла навсегда запомнит этот день. И не Пэлла найдёт себе предмет для поклонения.

— Расскажи мне, что произошло на западном побережье Отатаралового острова. Вы встретились, как планировалось?

— Наверное, — протянул Истин после недолгого раздумья. — Но мы же вообще не входили в план — просто оказались в одной лодке с Кальпом, а Кальп и должен был их забрать.

— Кальп? Кадровый маг из Седьмой?

— Точно, он. Его послал Дукер…

— Императорский историк? — О, боги, какой запутанный след! — А ему-то что за дело до спасения Фелисин?

— Кальп сказал, мол, дело в несправедливости, — ответил Истин. — Только вы неправильно поняли, Дукер хотел помочь не Фелисин, а Геборику.

Пэлла заговорил тихо, совсем не таким голосом, какой Лостара слышала от него прежде:

— Если Дукера хотят выставить предателем… знаешь, девочка, лучше подумайте дважды. Это ведь Арэн. Город, который смотрел. И видел, как Дукер привёл беженцев. Говорят, сам он последним вошёл в ворота, — в голосе солдата зазвучала неприкрытая боль. — А Пормкваль его арестовал!

Холодок пробежал по спине Лостары.

— Я знаю, — сказала она. — Блистиг выпустил нас, «Красных клинков», из тюрьмы. Мы уже были на стенах, когда Пормкваль вывел свою армию на равнину. Если Дукер хотел освободить Геборика, собрата-историка, что ж, я ничего не имею против. Мы идём по следу Фелисин.

Истин кивнул:

— Вас Тавор прислала, да? Вас и этого Когтя, который там, внутри, слушает Геслера и Урагана.

Лостара на миг прикрыла глаза:

— Боюсь, мне недостаёт скрытности Жемчуга. Предполагалось, что это задание… секретное.

— Ничего не имею против, — сказал Пэлла. — А ты, Истин?

Долговязый юноша снова кивнул:

— Всё равно это не важно. Фелисин мертва. Все погибли. Геборик. Кальп. Все. Геслер как раз об этом рассказывал.

— Ясно. Тем не менее всё равно никому ничего не говорите, пожалуйста. Мы продолжим поиски, пусть лишь для того, чтобы собрать её кости. Их кости, точнее говоря.

— Это бы хорошо, — вздохнул Истин.

Лостара собралась уйти, но Пэлла жестом привлёк её внимание.

— Вот, — он протянул ей костяную фалангу, в которой провертел дырочку. — Возьми. Носи так, чтобы все видели.

— Зачем?

Пэлла нахмурился:

— Ты только что попросила нас об услуге…

— Хорошо.

Она приняла из его рук мерзкую кость. В дверях возник Жемчуг.

— Лостара! — позвал он. — Ты здесь закончила?

— Да.

— Тогда нам пора.

По выражению лица Когтя она поняла, что ему тоже рассказали о смерти Фелисин. Хотя, наверное, более подробно, чем Истин.

В молчании они проделали обратный путь через конюшню, вышли на двор, затем направились к воротам. Как только они подошли, створка распахнулась и солдат по имени Может взмахом руки пригласил их выйти. Внимание Лостары привлекла охапка соломы, которая дрожала, словно плавилась на солнце, но Жемчуг лишь взмахнул рукой и пошёл дальше.

Когда они отошли на приличное расстояние от усадьбы, Коготь тихонько выругался и добавил:

— Мне нужен целитель.

— Хромаешь ты почти незаметно, — сообщила Лостара.

— Годы тренировок, милая моя. Иначе я бы сейчас орал во всю мочь. В последний раз такую силу против меня применял тот демон семаков, тот божок. Все трое — Истин, Ураган и Геслер… их странность — не только в цвете кожи.

— Есть идеи?

— Они прошли через Путь огня — и каким-то образом выжили, хотя, судя по всему, Фелисин, Бодэн и Геборик погибли. Хотя на самом деле судьба их остаётся неизвестной. Геслер лишь предполагает, что они мертвы. Но если нечто необычное произошло с этими морпехами береговой охраны, почему бы чему-то подобному не случиться с теми, кого смыло за борт?

— Прости? Подробностей мне не сообщили.

— Нам нужно нанести визит на некое конфискованное судно. Я всё объясню по пути. Да, и в следующий раз не предлагай оплатить чьи-то долги… прежде чем выяснишь сумму.

А ты в следующий раз заносчивость оставь у дверей конюшни.

— Хорошо.

— И перестань перехватывать у меня инициативу.

Лостара покосилась на него:

— Ты же сам посоветовал использовать «женские чары», Жемчуг. Не моя вина, что этих чар мне досталось больше, чем тебе.

— В самом деле? Так знай: капралу сильно повезло, что ты встала между нами.

Она чуть не расхохоталась, но смогла сдержаться.

— Ты явно не заметил оружие под кроватью этого солдата.

— Оружие? Да мне…

— Это был двуручный кремнёвый меч. Клинок т’лан имасса, Жемчуг. И весит он, наверное, не меньше меня.

До самой «Силанды» Коготь больше не проронил ни слова.

Причал хорошо охранялся, но разрешение для Жемчуга и Лостары явно выдали заранее, потому что обоих молча провели на истёртую палубу старого дромона, а затем оставили одних на пустом корабле.

Лостара оглядела среднюю часть судна. Следы пламени, грязь. У грот-мачты высилась странная пирамидальная куча, накрытая непромокаемым брезентом. Корабль оснастили новыми парусами, явно снятыми с других судов.

Взгляд Жемчуга упал на укрытую груду, и Коготь тихонько хмыкнул.

— Узнаёшь корабль? — спросил он.

— Знаю, что это — корабль, — ответила Лостара.

— Ясно. Что ж, это квонский дромон — старого, доимперского строя. Но бо́льшая часть древесины и снастей происходят с Плавучего Авали. Слыхала что-нибудь о Плавучем Авали?

— Это легендарный остров у берегов Квон-Тали. Дрейфующий остров, на котором обитают демоны и призраки.

— Не легендарный, и он действительно дрейфует, повторяя довольно размытый круг. А насчёт демонов и призраков… ну… — Коготь подошёл к брезентовой груде. — …вряд ли тут что-то настолько жуткое.

Он отбросил полог.

Отрубленные головы, аккуратно выложенные лицами наружу, моргнули глазами и уставились на Жемчуга с Лостарой. Блеснула свежая кровь.

— Вот уж точно, — прохрипела Лостара, отступая на шаг.

Даже Жемчуг опешил, словно увидел не совсем то, чего ожидал. Через некоторое время он наклонился и тронул пальцем лужицу крови.

— Ещё тёплая…

— Н-но это же невозможно.

— Более невозможно, чем то, что эти треклятые головы по-прежнему в сознании — или, по меньшей мере, живы? — Коготь выпрямился и обернулся к ней, затем широким жестом обвёл судно. — Этот корабль — магнит. Он укрыт многими слоями чар, которые впитались в древесину, в сам его корпус. Давит на тебя, как тысяча плащей разом.

— Да? Я не чувствую.

Жемчуг странно посмотрел на неё, затем вновь повернулся к груде отрубленных голов.

— Ни демонов, ни призраков, как видишь. По большей части — тисте анди. И несколько моряков-квонцев. Идём. Осмотрим каюту капитана — оттуда магия вырывается волнами.

— А какая магия, Жемчуг?

Он уже зашагал к люку. Коготь презрительно отмахнулся.

— Куральд Галейн, Телланн, Куральд Эмурланн, Рашан… — Вдруг Жемчуг замер и резко повернулся. — Рашан. Но ты его не чувствуешь?

Лостара пожала плечами:

— А там ещё… головы… да, Жемчуг? Если так, я бы предпочла…

— Следуй за мной, — рявкнул Коготь.

Внутри их окружило чёрное дерево, воздух был густой, словно исполненный памятью о насилии. Серокожий труп варварского вида сидел, приколотый к капитанскому креслу массивным копьём. Тут и там валялись другие тела, словно кто-то схватил их, сломал и отбросил прочь.

Низенькую, тесную каюту освещало тусклое чародейское свечение. Если не считать нескольких пятен на полу, которые, как показалось Лостаре, усыпала отатараловая пыль.

— Это не тисте анди, — пробормотал Жемчуг. — Это, должно быть, тисте эдур. О да, здесь полно загадок. Геслер мне рассказал о гребцах под палубой — обезглавленных телах. Несчастные тисте анди на палубе. Интересно, кто же убил эдуров…

— А как это помогает нам снова выйти на след Фелисин, Жемчуг?

— Она ведь была здесь, верно? Видела это всё. У капитана на шее висел свисток, при помощи которого можно управлять гребцами. Но он, увы, исчез.

— И без свистка корабль просто стоит тут на приколе.

Жемчуг кивнул:

— Грустно, правда? Представляешь, судно с командой, которой не нужны пища и отдых, командой, которая никогда не взбунтуется.

— Если так нравится, оставь его себе, — бросила Лостара, поворачиваясь обратно к двери. — Ненавижу корабли. Всегда так было. И с этого я сейчас уйду.

— Не вижу причин не пойти с тобой, — заявил Жемчуг. — В конце концов, нас ждёт странствие.

— Правда? Куда же?

— «Силанда» прошла по Путям от того места, где её нашёл Геслер, до того, где она вновь вышла в наш мир. Насколько могу судить, она пересекла материк — перепрыгнула с севера Отатаралового моря в Арэнскую бухту. Если Фелисин, Геборик и Бодэн спрыгнули за борт, они могли оказаться на суше в любой точке этого маршрута.

— И очутились среди мятежников.

— Учитывая их предысторию, этот вариант мог бы прийтись им вполне по душе.

— Только пока их не изловила бы какая-нибудь банда мародёров.

Девятой роте капитана Кенеба приказали построиться тремя группами на парадном плацу. Никто никого заранее не предупредил, просто явился офицер и велел солдатам срочно явиться на смотр.

Сначала пошли первый, второй и третий взводы. Тяжёлая пехота — всего тридцать солдат в пластинчатой броне, кольчужных наручах и рукавицах, с каплевидными щитами, утяжелёнными длинными мечами, короткими копьями за плечами, шлемы с забралами, нащёчниками и накладной бармицей, за поясами — длинные кинжалы и «свиноколы».

За ними следовали морпехи. Четвёртый, пятый и шестой взводы лейтенанта Ранала. А следом шла основная сила роты, средняя пехота — с седьмого по двадцать четвёртый взводы. Солдаты в доспехах, лишь немногим менее полных, чем у тяжёлой пехоты, были к тому же обучены стрельбе из коротких и длинных луков, а также строевому бою с копьями. Каждая рота должна была представлять собой самостоятельное и самодостаточное боевое подразделение, способное при необходимости ко взаимной поддержке.

Стоя перед своим взводом, Смычок разглядывал Девятую роту. Первая группа была вполне автономной силой. Пехотинцы ждали прибытия адъюнкта в практически ровном строю, переговаривались мало, никого без формы или уставного оружия.

Приближался закат, и воздух, к счастью, становился всё прохладнее.

Лейтенант Ранал уже некоторое время расхаживал взад и вперёд перед тремя взводами морпехов. По его гладко выбритому лицу катился пот. Остановился Ранал прямо перед Смычком.

— Итак, сержант, — прошипел. — Это твоя идея, верно?

— Сэр?

— Эти треклятые кости! Они сперва появились в твоём взводе — думали, я этого не замечу? А капитан мне сообщил, что это поветрие разнеслось уже по всем легионам. По всему городу разрывают могилы! И вот что я скажу… — Лейтенант подошёл вплотную и продолжил хриплым шёпотом: — Если после всего, что случилось вчера, адъюнкт спросит, кто в ответе за этот, последний плевок ей в лицо, я без малейших колебаний укажу на тебя.

— «Плевок в лицо»? Лейтенант, ты полный идиот. Вон офицеры уже вышли из главных ворот. Шёл бы ты на своё место. Сэр.

Лицо Ранала потемнело от ярости, но лейтенант развернулся на каблуках и встал перед своими взводами.

Впереди шагала сама адъюнкт, следом её командиры.

Её встретил капитан Кенеб. Смычок его запомнил по первому, ужасному построению. Малазанец. Ходили слухи, что он командовал гарнизоном в глубине материка и повидал виды, когда его роту смели. Потом бежал на юг, вернулся в Арэн. Этого всего было достаточно, чтобы Смычок заподозрил, что офицер выбрал путь труса. Первым бежал, вместо того чтобы умереть со своими солдатами. Именно так многие офицеры и переживали свои взводы. И потому, по мысли сержанта, офицеры мало чего стоили.

Сейчас адъюнкт разговаривала с Кенебом, затем капитан отступил на шаг и отдал честь, приглашая Тавор осмотреть войска. Но та подошла ближе к нему, протянула руку и коснулась чего-то на шее Кенеба.

Смычок удивлённо распахнул глаза. Да это же растреклятая косточка.

Адъюнкт вновь заговорила с капитаном, затем кивнула и направилась к выстроившимся взводам.

Одна, медленным шагом, лицо — непроницаемая маска.

Смычок заметил в её глазах огонёк узнавания, когда женщина окинула взглядом взводы. Он почувствовал её взгляд на себе, затем на Спруте. После долгой паузы, во время которой Тавор не обращала внимания на вытянувшегося в струнку Ранала, она наконец обратилась к офицеру:

— Лейтенант.

— Адъюнкт.

— Я вижу на ваших солдатах множество неуставных знаков отличия. Намного больше, чем на воинах других рот, которые я осмотрела.

— Так точно, адъюнкт. Вопреки моему приказу! И я знаю, кто в ответе за…

— Не сомневаюсь, — ответила она. — Но это меня не интересует. Я бы хотела, чтобы для этих… значков… была избрана единообразная форма ношения. Например, на поясном ремне напротив ножен. Кроме того, поступили жалобы от жителей Арэна. По меньшей мере, разграбленные могилы и склепы необходимо вернуть в первоначальный вид… насколько это возможно, разумеется.

Ранал явно потерялся.

— Конечно, адъюнкт.

— И вы наверняка могли бы заметить, — сухо добавила Тавор, — что лишь вы один сейчас не потрудились надеть… уставную форму Четырнадцатой армии. Я бы хотела, чтобы вы как можно скорее исправили эту ошибку, лейтенант. Сейчас можете развести взводы. По пути передайте мои приказы капитану Кенебу, пусть выводит вперёд среднюю пехоту.

— Т-так точно, адъюнкт. Слушаюсь.

Ранал отдал честь. Смычок смотрел, как Тавор возвращается к своим спутникам.

Ай да девочка. Молодчина!

У Гэмета сжалось сердце, когда он смотрел, как адъюнкт идёт обратно. Эмоции грозили вырваться наружу. Кто бы ни придумал эту штуку, он заслуживал… проклятье, да чтоб его расцеловали, как сказал бы Спрут. Они же перевернули предзнаменование! Вывернули его наизнанку!

Когда Тавор подошла ближе, он увидел, что в её глазах заново вспыхнул огонь.

— Кулак Гэмет.

— Адъюнкт?

— Четырнадцатой армии нужен штандарт.

— Верно, нужен.

— Можно взять на вооружение образ, избранный самими солдатами.

— Вполне, адъюнкт.

— Позаботитесь об этом? Так, чтобы всё было готово к моменту выступления, то есть завтра?

— Конечно.

От ворот примчался вестовой верхом на коне. Гнал что было мочи, натянул поводья, как только увидел адъюнкта.

Гэмет смотрел, как солдат спешивается и подходит ближе. О, боги, только не дурные вести… только не сейчас…

— Докладывай, — приказала Тавор.

— Три корабля, адъюнкт, — выдохнул вестовой. — Только вошли в гавань.

— Продолжай.

— Добровольцы! Воины! Кони и боевые псы! В порту хаос!

— Сколько? — взорвался Гэмет.

— Три сотни, Кулак.

— Да откуда же они, во имя Худа?

Взгляд вестового перескочил с командиров на Нихила и Бездну.

— Виканцы. — Он вновь посмотрел в глаза Тавор. — Адъюнкт! Это Вороний клан. Воро́ны! Сородичи самого Колтейна!

Глава девятая

По ночам приходят духи

По рекам печали,

Чтобы выгребать песок

Человеку из-под ног.

Г’данийская поговорка

Парные длинные ножи в потёртых кожаных ножнах, расшитых вязью пардийских узоров. Они висели на гвозде, вбитом в один из боковых столбов уличной лавки, под отделанным перьями головным убором кхиранского шамана. Широкий прилавок под навесом был усыпан резными обсидиановыми предметами из какой-то разграбленной гробницы, которые наново благословили во имя всех богов, духов и демонов. Слева, рядом с беззубым торговцем, который умостился, скрестив ноги, на высоком табурете, стоял вытянутый шкафчик.

Мускулистый темнокожий покупатель довольно долго разглядывал обсидиановое оружие, затем чуть шевельнул правой рукой, и торговец понял, что товар привлёк его внимание.

— Дыханье демонов! — проскрипел старик, тыча кривым пальцем в каменные клинки, будто наугад. — А эти поцеловал сам Маэль. Видишь, как гладко их отполировала вода? У меня ещё есть…

— А что в шкафчике? — пророкотал посетитель.

— Ах, почтенный, у тебя острый глаз! Ты случайно не Чтец? Чуешь хаос? Там Колоды, о мой умудрённый друг! Колоды! И как же они пробудились! Да, все сразу. Всё пришло в движение…

— Колода Драконов всегда изменяется…

— Но ведь явился новый Дом! Ха, вижу твоё удивление, друг мой! Да, новый Дом. Огромной мощи, как утверждают иные. Дрожь бежит до самых корней мира!

Покупатель нахмурился:

— Новый Дом, говоришь? Верно, какой-нибудь местный культ прикидывается…

Но старик отчаянно замотал головой, взгляд его метнулся за спину одинокому посетителю, впился в толпу на рынке — довольно редкую. Затем старик наклонился поближе:

— Таким я не торгую, друг мой. О, нет, я столь же верен Дриджне, сколь и всякий другой, и пусть никто не посмеет сказать иначе! Но предвзятости Колода не терпит, так ведь? О, нет, тут нужны мудрые, точные глаза и чистый ум. Именно так! И почему же новый Дом есть правдивое явление? Я тебе скажу, почтенный. Во-первых, новая независимая карта указывает, что у Колоды ныне есть Господин. Вершитель судеб, тот, кто рассудит. А следом, будто степной пожар, рассыпается новый Дом. Благословлён ли? Ещё не решено. Но не отвергнут с порога, о, нет, не отвергнут! А Чтецы — о, какие расклады! Дом получит благословение, будет разрешён и принят — в том ни один Чтец не сомневается!

— И как же называется этот Дом? — поинтересовался покупатель. — Какой у него престол? И кто его правитель?

— Дом Цепей, друг мой. На остальные твои вопросы — ответы лишь сбивчивые. Взошедшие соперничают друг с другом. Но скажу тебе вот что: Трон, на котором воссядет Король, — Трон этот, друг мой, потрескался.

— Хочешь сказать, что этот Дом принадлежит Скованному?

— О да. Увечному богу.

— Остальные, верно, нападают на него со всей яростью, — задумчиво пробормотал покупатель.

— Чего и следовало бы ожидать — однако всё не так! Куда там! Это их владения подвергаются нападению! Хочешь взглянуть на новые карты?

— Я позже вернусь, чтобы это сделать, — ответил покупатель. — Но прежде покажи мне те паршивые ножики, что висят на столбе.

— Паршивые?! Ай-ай-ай! Никак нет, вовсе нет!

Старик змеёй извернулся на табурете и схватил клинки. И улыбнулся так, что между алыми дёснами мелькнул пронизанный голубоватыми венами язык.

— Ими прежде владел пардиец — убийца призраков!

Торговец вытянул из ножен один нож. Чернёный клинок украшала серебряная насечка в форме змеи.

— Не пардийский, — проворчал покупатель.

— Я же говорю: владел! А у тебя и вправду острый глаз. Клинки виканские. Трофеи из «Собачьей цепи».

— Покажи мне второй.

Старик обнажил другой нож.

Глаза Калама Мехара невольно распахнулись. Он мгновенно овладел собой, покосился на торговца, но тот всё заметил и уже кивал.

— Да, друг мой, да…

Весь клинок — тоже чернёный — покрывали похожие на перья насечки тронутого янтарём серебра. Нет, это не янтарь… сплав с отатаралом! Вороний клан. Но это оружие не простого воина. Нет, эти ножи принадлежали важному человеку.

Старик вернул в ножны вороний клинок и постучал пальцем по второму.

— В этот вложена магия. Что сравнится с отатаралом? Простой ответ — старшие чары.

— Старшие? Но виканские колдуны не пользуются старшей магией…

— Однако у этого погибшего воина-виканца был особенный друг. Смотри, вот здесь, возьми нож в руку. Видишь клеймо тут, у основания? Хвост змеи вокруг него обвился…

Длинный нож лёг в ладонь Каламу непривычной тяжестью. Хваты под пальцы на рукояти оказались велики, но виканец это подправил, намотав ещё слой кожаной оплётки. Клеймо в обрамлении хвоста змеи оказалось сложным, невероятно сложным, учитывая размер руки, которая, должно быть, его начертала. Фенн. Теломен тоблакай. Вот уж и вправду особенный друг был у этого виканца. Хуже того, это клеймо я знаю. И точно знаю, кто вложил чары в оружие. Нижние боги, в какой же странный круг судеб я вхожу?

Торговаться уже не было смысла. Слишком многое открылось.

— Назови свою цену, — вздохнул Калам.

Старик заулыбался ещё шире:

— Сам понимаешь, эти изысканные клинки — моё самое драгоценное сокровище.

— По меньшей мере, до тех пор, пока сын мёртвого воина из клана Воро́ны не явится к тебе, чтоб вернуть наследство. Однако сомневаюсь, что он расплатится с тобой золотом. Общение с этим мстителем я возьму на себя, поэтому — умерь свою алчность и назови цену.

— Двенадцать сотен.

Убийца положил на прилавок небольшой кошель и смотрел, как торговец развязывает шнурок, чтобы заглянуть внутрь.

— Темноваты эти бриллианты, — проговорил старик.

— Именно эта тень делает их столь драгоценными, как ты сам прекрасно знаешь.

— О да. Половины этого мешочка хватит.

— Ты смотри — честный торговец.

— Великая редкость, да. Однако в такие времена верность стоит дороже.

Калам смотрел, как старик отсчитывает бриллианты.

— Похоже, потеря имперских товаров тяжело ударила по прибылям.

— Очень! А здесь, в Г’данисбане — вдвое против остальных городов, друг мой.

— Почему же?

— Как почему? Потому что все в Б’ридисе, конечно. Осада.

— В Б’ридисе? Это старая горная крепость, да? Кто же там окопался?

— Малазанцы. Отошли туда из Эрлитана, отсюда и с Пан’потсуна — гнали их всю дорогу до самых предгорий. Ничего столь эпичного, как «Собачья цепь», но несколько сотен выжили.

— И до сих пор держатся?

— Ага. Увы, Б’ридис так просто не взять. Но уж немного осталось, бьюсь об заклад. Ну, вот и всё, друг мой. Спрячь этот кошель, и да идут вовеки боги в твоей тени.

Калам с трудом сдержал ухмылку и взял клинки:

— И с тобой, господин.

Так ведь и будет, друг. И боги окажутся куда ближе, чем ты бы сам пожелал.

Убийца прошёлся по рыночной площади, затем остановился, чтобы поправить застёжку перевязи. Прежний владелец был всё-таки посубтильней Калама. Как, впрочем, и большинство людей. Закончив, он надел перевязь и вновь закутался в просторную телабу. Рукоять более тяжёлого ножа оказалась под левой рукой.

Убийца зашагал дальше по безлюдным улицам Г’данисбана. Два длинных ножа, оба виканские? Оба принадлежали одному воину? Неизвестно. Они, конечно, друг другу подходят, но разница в весе стала бы затруднением для всякого, кто попытался бы драться обоими одновременно.

В руке фенна более тяжёлый клинок оказался бы просто крупным кинжалом. Зато узор явно виканский, а значит, вложение чар — это услуга, дар или плата за что-то. Кто же из виканцев мог заслужить такое? Само собой, Колтейн, но тот носил одиночный длинный нож без всяких узоров. Эх, знал бы я побольше об этих теломенах тоблакаях…

Высший маг по имени Беллурдан Сокрушитель Черепов погиб.

Вот уж и вправду круги. Да ещё и этот Дом Цепей. Проклятый Увечный бог…

Ну и дурак же ты, Котильон. Ты ведь присутствовал на последнем Сковывании, верно? Тебе бы воткнуть нож прямо в сердце этому ублюдку — и дело с концом.

Интересно, а Беллурдан там был?

Вот проклятье, забыл спросить, что сталось с этим пардийским охотником за призраками…

Насыпную дорогу, которая вилась на юго-запад, прочь из Г’данисбана, истоптали до самого гравия. Ясно было, что осада так затянулась, что небольшой город, который кормил осаждавших, сам отощал. Осаждённым, наверное, пришлось и того хуже. По старинной традиции окружавших Священную Пустыню оданов, Б’ридис высекли прямо в скальной породе. Никаких привычных подходов к крепости — ни лестниц, ни даже вырезанных в камне опор или перекладин, — а тоннели уходили глубоко в скалу. Внутри них наверняка были родники с пресной водой. Калам видал Б’ридис только снаружи, когда цитадель уже давно покинули обитатели, так что родники эти, скорее всего, давно пересохли. И хотя в подобных крепостях, как правило, устраивали просторные склады, вряд ли малазанцы, которые укрылись там, нашли их полными провизии.

Так что несчастным ублюдкам, наверное, грозила голодная смерть.

В сгущавшихся сумерках Калам продолжал шагать по дороге. Других путников он не видел и решил, что обозы не выедут из Г’данисбана до самой ночи, чтобы избавить измученных тягловых животных от дневной жары. Дорога уже забирала вверх, вилась по склонам холмов.

Коня убийца оставил в мире Тени, у Котильона. Для предстоящего задания скрытность будет важнее скорости. К тому же Рараку всегда была безжалостна к лошадям. Большинство источников наверняка давно отравили, чтобы затруднить продвижение армии адъюнкта. Впрочем, Калам знал несколько секретных родников, которые без необходимости никто не тронет.

Сама эта земля, подумал Калам, оказалась в осаде — и враг ещё не подступил. Ша’ик туго закуталась в Вихрь, и в этом убийца видел немалую толику страха. Если, конечно, Ша’ик не решила осознанно играть против всех ожиданий. Может, она просто хочет заманить Тавор в ловушку, в Рараку, где сила её несравненна, где её воины знают каждый камень, а враги — нет.

Но есть в армии Тавор по меньшей мере один человек, который знает Рараку. И лучше бы ему выйти и сказать об этом, когда настанет время.

Опустилась ночь, над головой замерцали звёзды. Калам ускорил шаг. И хотя воздух резко охладился, он продолжал потеть под весом тяжёлого мешка с провизией и питьевой водой. Взобравшись на очередной холм, убийца заметил под изломанным силуэтом гор отблески огней в осадном лагере. На скальной стене никакого света не было.

Калам продолжил путь.

До лагеря он добрался лишь поутру. Шатры, повозки, обложенные камнями очаги раскинулись неровным полукругом у закопчённой дымом скальной стены крепости. Всюду громоздились кучи мусора, выгребные ямы переполнились так, что в жарком воздухе стояла невыносимая вонь. Спускаясь по крутой тропе, Калам оценивал положение. Осаждавших он насчитал около пяти сотен, притом многие, судя по форме, оказались бывшими малазанскими солдатами местного происхождения. Штурмов уже какое-то время не предпринимали. Наскоро сооружённые осадные башни стояли в стороне и ждали своего часа.

Дозорные заметили Калама, но никто его не окликнул, да и вообще не проявил никакого интереса к человеку, который подошёл к границе лагеря. Просто ещё один боец явился, чтобы убивать малазанцев. Еду принёс с собой, так что для других не станет обузой, а потому — милости просим, заходи.

Как и предполагал торговец из Г’данисбана, терпение нападавших подошло к концу. Они вовсю готовились к последнему штурму, который состоится если не сегодня, то завтра. За лесами давно никто не следил, и верёвки высохли, а дерево потрескалось. Работники начали их чинить, но без особой спешки — неторопливо шевелились в изматывающей жаре. В лагере царил разлад, и даже возбуждение перед боем не могло его скрыть.

Огонь здесь угас. Они готовятся к штурму только затем, чтобы покончить со всем этим и разойтись по домам.

Убийца приметил маленькую группу солдат в центре полукруга, откуда, видимо, исходили приказы. Его внимание привлёк один человек в форме малазанского лейтенанта, который стоял, уперев руки в бока, и распекал полдюжины сапёров.

Работники лениво направились к башням за миг до того, как подошёл Калам.

Лейтенант заметил его. Под кромкой железного шлема сузились тёмные глаза. На самом шлеме осталась кокарда. Ашокский полк.

Они несколько лет стояли в Генабарисе. А потом их перевели обратно… в Эрлитан, кажется. Худ бы побрал этих ублюдков, я бы тоже поверил в их преданность.

— Явился посмотреть, как последним глотки перережут? — с жестокой ухмылкой спростил лейтенант. — Хорошо. Ты, судя по виду, человек собранный и опытный, и — видит Беру — мне таких очень не хватает среди этого сброда. Как зовут?

— Ульфас, — отозвался Калам.

— Звучит по-баргастски.

Убийца пожал плечами и положил на землю мешок.

— Не ты первый так подумал.

— Обращаться ко мне следует «сэр». Если, конечно, хочешь поучаствовать в этом бою.

— Не ты первый так подумал… сэр.

— Я — капитан Ирриз.

Капитан… в форме лейтенанта. Тебя, значит, не ценили в полку, да?

— Когда начнётся штурм, сэр?

— Рвёшься в бой? Хорошо. Завтра на рассвете. Их там осталась всего горстка. Много времени не займёт, как только прорвёмся внутрь через балкон.

Калам поднял глаза на крепость. «Балконом» оказался узкий уступ, за которым открывалась дверь — уже плеч взрослого мужчины.

— Им и горстки хватит… — пробормотал он и добавил: — …сэр.

Ирриз нахмурился:

— Только пришёл и тут же стал записным экспертом?

— Прости, сэр. Просто заметил.

— Что ж, к нам только что присоединилась чародейка. Говорит, будто сможет пробить дыру на месте двери. Большую дыру. А вот, кстати, и она.

К ним подошла молодая женщина — стройная и бледная. Малазанка. В десяти шагах она приостановилась, замерла, впилась в Калама взглядом светлых карих глаз.

— Когда ты рядом со мной — держи этот клинок в ножнах, — процедила чародейка. — Ирриз, прикажи ублюдку отойти от нас подальше.

— Синн? Что с ним не так?

— Не так? Наверное, ничего. Но один из его ножей — отатараловый.

От алчности, которая блеснула во взгляде капитана, у Калама холодок пробежал по коже.

— Вот как. И где же ты его нашёл, Ульфас?

— Забрал у виканца, которого убил. В «Собачьей цепи».

Наступила гробовая тишина. Все повернулись к Каламу, словно впервые его увидели.

На лице Ирриза отразилось сомнение.

— Ты был там?

— Ну да. Что с того?

Всюду руки взметнулись в священных знамениях, многие шептали молитвы. Каламу вдруг стало совсем не по себе. О, боги, они ведь произносят благословения… но не мне. Благословляют «Собачью цепь». Что же там произошло, чтобы так всё изменилось?

— Почему же ты не отправился к Ша’ик? — веско спросил Ирриз. — Почему Корболо позволил тебе уйти?

— Потому, — вклинилась Синн, — что Корболо Дом — идиот, а Камист Релой — ещё хуже. Я лично удивляюсь только, как он не потерял половину своей армии после Гибели. Какой же настоящий солдат снесёт то, что там случилось? Ульфас, верно? Ты дезертировал из Корболовых «Живодёров», да?

Калам просто пожал плечами:

— Я пошёл искать более честный бой.

Женщина визгливо расхохоталась и выписала в пыли шутливый пируэт.

— И пришёл сюда? Ох, дурак! Это же уморительно! Кричать хочется, как смешно!

Сумасшедшая.

— Ничего смешного в убийствах не вижу, — проворчал Калам. — Но вот странно, что ты здесь — рвёшься побивать своих сородичей-малазанцев?

Лицо её потемнело.

— У меня свои причины, Ульфас. Ирриз, я хочу поговорить с тобой наедине. Идём.

Лицо Калама не дрогнуло, когда капитан поморщился от повелительного тона чародейки. Затем Ирриз кивнул:

— Я сейчас приду, Синн. — Он повернулся к убийце. — Ульфас, мы бы хотели большинство взять живыми, — для развлечения. Наказать за упорство. Я особенно хочу заполучить их командира. Зовут его Добряк…

— Ты его знаешь, сэр?

Ирриз ухмыльнулся:

— Я был в третьей роте Ашокского полка. Добряк ведёт вторую. — Изменник указал рукой на крепость. — Точнее, всё, что от неё осталось. Для меня это дело личное, потому я и хочу победить. И потому хочу заполучить ублюдков живыми. Ранеными и безоружными.

Синн нетерпеливо топталась на месте. Теперь она заговорила:

— Кстати, у меня есть мысль. Ульфас со своим отатараловым ножом может лишить их мага.

Ирриз ухмыльнулся:

— Значит, первым пойдёт в пролом. Согласен, Ульфас?

В бой — первые, отступать — последние.

— Не впервой, сэр.

Капитан подошёл к Синн, и оба направились прочь.

Калам смотрел им вслед. Капитан Добряк. Никогда вас не встречал, сэр, но о вас уже долгие годы идёт слава самого строгого и сурового офицера во всей малазанской армии. И судя по всему, самого упрямого.

Отлично. Такой человек мне бы пригодился.

Убийца отыскал пустой шатёр, где сложил свои вещи, — пустой, потому что выгребная яма растеклась и захватила ближнюю часть его запылённой стенки, так что земля под тонким ковром начала пропитываться нечистотами. Калам положил мешок у входного полога, затем вытянулся рядом, отсекая сознание и чувства от зловония.

В следующий миг он уснул.

Проснулся Калам в темноте. Лагерь был тих. Выскользнув из телабы, убийца поднялся на корточки и начал подвязывать ремешками полы одежды. Закончив, он натянул перчатки без пальцев и обмотал голову чёрной полосой ткани, так что неприкрытыми остались только глаза. И выскользнул наружу.

Несколько дымных костров, два шатра рядом, внутри которых ещё мерцали отблески света ламп. Трое дозорных сидели у грубого частокола, обращённого к крепости, — примерно в двадцати шагах от неё.

Калам двинулся вперёд, бесшумно обошёл выгребную яму и подобрался к тонким лесам вокруг осадных башен. Здесь караул не выставили. Ирриз, видать, и лейтенантом-то был паршивым, а капитан из него — ещё хуже. Убийца подкрался ближе.

Мерцание чар у основания одной из башен заставило его замереть. Калам задержал дыхание, подождал и — бесконечное мгновение спустя — заметил вторую вспышку у одной из опорных балок.

Убийца медленно устроился поудобней и принялся наблюдать.

Синн переходила от одной балки к другой. Закончив с ближней башней, переключилась на следующую. Всего башен было три.

Когда чародейка принялась за последнюю балку второй башни, Калам встал и скользнул вперёд. Подобравшись ближе к чародейке, он обнажил отатараловый клинок.

Улыбнулся, услышав тихое проклятье. Затем женщина осознала, что происходит, и резко развернулась.

Калам поднял руку ладонью вперёд, затем медленно показал нож и вложил его в ножны. А после подошёл к ней.

— Знаешь, девочка, — прошептал он по-малазански, — ты решила поиграть в опасном змеином кубле.

Её глаза округлились, заблестели в звёздном свете.

— Я не была в тебе уверена, — тихонько ответила чародейка и обхватила себя тонкими руками за плечи. — И до сих пор не уверена. Кто ты?

— Просто человек, который прокрался к башням… чтобы ослабить крепления. Что ты уже и сделала. Третья — самая крепкая, малазанская. Её нужно оставить целой.

— Значит, мы союзники, — проговорила она, не меняя позы.

Совсем юная.

— Ты показала хорошие актёрские способности сегодня. И неплохо управляешься с магией для такой ю…

— Увы, только простенькие чары. Меня учили.

— Кто был твоим наставником?

— Файелль. Которая сейчас с Корболо Домом. Файелль, которая ножом перерезала горло моему отцу и матери. Которая охотилась и за мной. Но я ускользнула, и даже при помощи чар она не смогла меня найти.

— И так ты собралась отомстить?

Её улыбка обернулась оскалом.

— Я только начала мстить, Ульфас. Я хочу добраться до неё. Но мне нужны солдаты.

— Капитан Добряк и его рота. Ты сказала, что в крепости есть маг. Ты с ним на связи?

Она покачала головой:

— Я не умею.

— Так почему же ты думаешь, что капитан поддержит твой план и поможет?

— Потому что один из его сержантов — мой брат, точнее, сводный брат. Не знаю только, жив он ещё или нет…

Калам положил ей руку на плечо, не обращая внимания на то, как девушка вздрогнула от касания.

— Ладно, девочка. Возьмёмся за это вместе. У тебя есть первый союзник.

— Почему?

Под чёрной тканью расплылась невидимая улыбка.

— Файелль с Корболо Домом, так? Что ж, у меня с ним назначена встреча. И с Камистом Релоем. Так что попробуем вместе убедить капитана Добряка. Идёт?

— Идёт.

В её голосе прозвучало такое облегчение, что убийца на миг ощутил острый укол совести. Слишком долго на этом смертельно опасном пути она была одна. Ей нужна помощь… но не к кому за ней обратиться. Ещё одна сирота в потоке этого Худом проклятого восстания. Калам вспомнил, как несколько месяцев назад впервые увидел тринадцать сотен детей, которых спас, сам того не зная, когда в прошлый раз странствовал по этим землям. В них, в этих лицах, отразился истинный ужас войны. Дети ведь были ещё живы, когда птицы-падальщики прилетели выклёвывать им глаза… Убийца содрогнулся.

— Что случилось? Ты будто ушёл в себя.

— Нет, девочка, пока что я так далеко ещё не заходил.

— Что ж, свою работу на эту ночь я практически закончила. Ирриз и его воины завтра мало чего будут стоить.

— Вот как? А для меня что ты задумала?

— Я ещё не решила. Надеялась, раз ты пойдёшь первым, тебя быстро убьют. Маг капитана Добряка к тебе близко не подойдёт — даст волю солдатам с арбалетами.

— А как же дыра, которую ты обещала пробить в скале?

— Иллюзия. Я уже несколько дней готовлюсь. Думаю, справлюсь.

Отважная и отчаянная.

— Ну, девочка, твои усилия, похоже, перекрыли мои с лихвой. Я-то хотел просто шороху наделать, ничего больше. Говоришь, Ирриз и его люди мало чего будут стоить? Это ты что имела в виду?

— Я отравила воду.

Калам побледнел под маской.

— Отравила? Какой яд?

— Тральб.

Убийца долго молчал. Затем коротко спросил:

— Сколько?

Чародейка пожала плечами:

— Сколько было у целителя. Четыре флакона. Он сказал, им лечат тремор у стариков.

Ага. Только доза в каплю.

— Когда?

— Недавно.

— Значит, вряд ли кто-то успел его выпить.

— Ну, может, только караульный-другой.

— Жди здесь, девочка.

Калам бесшумно скользнул во тьму, остановился, когда завидел у частокола трёх воинов. Прежде они сидели. Теперь нет. Зато на земле что-то шевелилось. Убийца подкрался ближе.

Три фигуры бились в конвульсиях, судорожно дёргали руками и ногами. На губах белела пена, а из выпученных глаз сочилась кровь. Все трое обделались. Рядом лежал мех с водой в пятне мокрого песка, который быстро укрывал ковёр накидочников.

Убийца обнажил «свинокол». Нужно действовать осторожно: если прикоснуться к крови, слюне или иной жидкости, можно разделить их судьбу. Воины будут так мучиться — для них, наверное, целую вечность — до самого рассвета, пока либо сердце не разорвётся, либо не умрут от обезвоживания. Самое ужасное, что тральб куда чаще приводил ко второму, чем к первому.

Калам подобрался к ближайшему воину. Увидел блеск узнавания в мокрых глазах. Поднял нож. Во взгляде мелькнуло облегчение. Убийца вогнал тонкий клинок в левый глаз караульного.

Тело на миг напряглось, затем обмякло с хриплым вздохом.

Калам быстро повторил то же с остальными двумя.

Затем тщательно вытер нож о песок.

С неба, шелестя крыльями, опускались накидочники. Их нагнали охотники-ризаны. Отовсюду послышался хруст хитина.

Калам обернулся в сторону лагеря. Нужно разбить бочки. Эти воины, конечно, враги Империи, но даже они заслуживают более милосердной смерти.

Тихий стук заставил его обернуться.

С каменного «балкона» упала, разматываясь в полёте, верёвка. По ней начали быстро и бесшумно спускаться фигуры.

Значит, у них там стоял дозорный.

Убийца ждал.

Всего трое, из оружия — только кинжалы. Все двинулись вперёд, но один вдруг замер за дюжину шагов до убийцы. Первый из осаждённых оказался рядом с Каламом.

— И кто ж ты такой, Худ тебя дери? — прошипел он так, что во рту блеснули золотые зубы.

— Малазанский солдат, — прошептал в ответ Калам. — Это ваш маг там застрял? Мне нужна его помощь.

— Говорит, он не может…

— Знаю. У меня нож из отатарала. Близко подходить не нужно — нужно только опустошить бочки с водой в лагере.

— Зачем? Тут источник — всего полсотни шагов по тропе. Они просто заново их наполнят.

— У вас тут есть ещё один союзник, — сообщил Калам. — И она отравила воду тральбом. Как думаешь, что случилось с этими несчастными ублюдками?

Второй человек хмыкнул:

— То-то мы удивлялись. Мерзкое дело, ничего не скажешь. Но они меньшего и не заслуживают. Как по мне, пускай всё остаётся как есть.

— Может, пусть капитан Добряк решит? Он тут за главного, верно?

Солдат нахмурился. Заговорил его товарищ:

— Мы не затем спустились. Мы должны тебя забрать с собой. И раз ты говоришь, что есть ещё одна, — и её тоже.

— И что мы там будем делать? — поинтересовался Калам. Он чуть было не добавил: «С голоду помирать? Или от жажды?» Но затем вдруг понял, что солдаты перед ним не выглядят ни истощёнными, ни обезвоженными. — Вы там собираетесь вечно сидеть?

— А хоть бы и так! — взорвался второй солдат. — Мы же в любой момент можем уйти. Есть запасные выходы. Только вот вопрос: а дальше-то что? Куда нам идти? Вся страна хочет попить малазанской крови.

— Вы последние вести какие слышали? — спросил Калам.

— Ни Худа мы вообще не слышали. С тех самых пор, как ушли из Эрлитана. Похоже было на то, что Семь Городов больше не входят в Малазанскую империю и никто не поскачет нас спасать. Иначе уже бы пришли.

Убийца некоторое время смотрел на обоих солдат, затем вздохнул:

— Ясно, нам нужно поговорить. Но не здесь. Давайте я приведу девочку — мы пойдём с вами. При условии, что ваш маг мне окажет услугу, о которой я попросил.

— Маловато будет, — проворчал второй солдат. — Прихвати для нас Ирриза. Нам охота с этим раздутым капралом поговорить по душам.

— Капралом? Вы что, не знаете, что он теперь капитан? Вы его хотите? Ладно. Маг ваш уничтожает воду в бочках. Я пришлю к вам девочку — и помягче с ней. И все возвращайтесь наверх. Мне придётся повозиться.

— На таких условиях — пойдёт.

Калам кивнул и двинулся обратно, туда, где оставил Синн.

Девушка никуда не ушла, но не пряталась, а танцевала под одной из башен, вертелась на песке с раскинутыми руками так, что ладони трепетали, точно крылышки накидочника.

Убийца предупредительно зашипел, когда подобрался ближе. Она замерла, увидела его и поспешила навстречу.

— Тебя так долго не было! Я думала, ты погиб!

И пустилась в пляс?

— Я — нет, а вот трое караульных умерли. Я связался с солдатами в крепости. Они нас пригласили внутрь — условия там, похоже, пристойные. Я согласился.

— А как же завтрашний штурм?

— Он провалится. Слушай, Синн, они могут в любой момент уйти из Б’ридиса — незаметно, мы сможем отправиться в Рараку, как только убедим Добряка. А теперь — за мной, и тихо.

Они вдвоём вернулись туда, где ждали трое малазанцев.

Калам хмуро взглянул на взводного мага, но тот в ответ ухмыльнулся:

— Дело сделано. Всё легко, когда тебя нет рядом.

— Хорошо. Это Синн — она тоже знает толк в магии. А теперь идите.

— Да пребудет с тобой удача Госпожи, — сказал один из солдат.

Убийца ничего не ответил, повернулся и направился обратно в лагерь. Он возвратился к своему шатру, вошёл и присел на корточки рядом с дорожным мешком. Порывшись, вытащил кошель с бриллиантами и вынул один наугад.

Калам поднёс камешек близко к глазам и некоторое время пристально разглядывал. Внутри гранёного алмаза клубились смутные тени. Бойся теней, даже дары приносящих.[4] Убийца потянулся за спину, ухватил один из плоских камней, которыми придавили стенки шатра, и положил бриллиант на его пыльную поверхность.

Костяной свисток, который дал Каламу Котильон, висел на шнурке у шеи. Убийца вытащил его и приложил к губам. «Дунешь сильно, разбудишь всех сразу. Дуй легонько и точно на один из камней, тогда разбудишь только одного». Калам понадеялся, что уж бог-то знал, о чём говорил. Лучше бы, конечно, это не были игрушки Престола Тени… Он наклонился вперёд так, что свисток оказался на расстоянии ладони от бриллианта.

И легонько дунул.

Ни звука. Нахмурившись, Калам отвёл свисток от губ и принялся осматривать. Но его отвлёкло тихое позвякивание.

Бриллиант рассыпался облачком блестящей пыли.

Из которого поднялась тень.

Вот этого я и боялся. Азал. Демон с тех территорий во владениях Тени, что граничили с землями апторов. Видели их редко, и никогда — более, чем одного за раз. Безмолвные создания, похоже, не были способны разговаривать. Как Престол Тени умудрялся ими командовать, оставалось загадкой.

Изогнувшись, демон заполнил собой шатёр, припал на все шесть лап, шипы на массивном хребте царапнули ткань по обе стороны от центральной распорки. Из-под чёрного, покатого лба на Калама взглянули, моргая, синие, слишком человеческие глаза. Пасть была широкой, нижняя губа странно выдавалась вперёд, что придавало лицу демона вечно надутое выражение. Вместо носа темнели два узких отверстия. Грива тонких, иссиня-чёрных волос свисала до земли. И никаких половых признаков. Мощный торс крест-накрест пересекала сложная сбруя из ремней, на которых висело оружие. Впрочем, всё оно казалось на вид довольно бесполезным.

Ступней у азала не было — все конечности были оснащены широкими, плоскими, толстопалыми ладонями. В мире Тени эти демоны обитали в лесах, где устраивали жилища высоко под спутанными кронами деревьев, и спускались вниз лишь по зову.

По зову… только затем, чтобы оказаться в плену, в бриллианте. На его месте я бы сейчас был очень сильно недоволен.

Вдруг демон улыбнулся.

Калам отвёл глаза, размышляя, как сформулировать свою просьбу. Захвати капитана Ирриза. Живого, но так, чтоб не поднял шума. И найди меня у верёвки. Тут многое придётся объяснять, а раз уж этот зверь не умеет говорить…

Азал вдруг повернулся, плоские ноздри задрожали. Широкая, крупная голова качнулась вниз на длинной шее, увитой толстыми мускулами. Демон принюхался к земле у задней стенки шатра.

Которую пропитала моча из выгребной ямы.

Азал тихонько закудахтал, а затем развернулся и поднял одну из задних ног. Из складок кожи в промежности вывалились два пениса.

Две струи хлынули на подмокший ковёр.

Калам отшатнулся от вони, выскочил за полог, в холодный ночной воздух, и упал на четвереньки, пытаясь подавить рвотные позывы.

В следующий миг наружу выскользнул демон. Поднял голову, принюхался, а затем метнулся в тень — и исчез.

В направлении шатра капитана.

Калам с трудом набрал полную грудь чистого воздуха, медленно вернул дыхание в норму.

— Ладно, щеночек, — тихо прохрипел он, — похоже, ты мысли мои читаешь.

Вскоре он присел на корточки, задержал дыхание и сунул руку в шатёр, чтобы вытащить наружу мешок, а затем, пошатываясь, двинулся к скальной стене.

Оглянувшись, убийца заметил, что то ли дым, то ли пар вьётся из-под полога его шатра, а изнутри всё громче раздаётся тихое потрескивание.

О, боги, и кому после этого нужен флакон тральба?

Калам быстро потрусил к верёвке, которая по-прежнему болталась под «балконом».

Сноп искр, затем языки пламени вырвались из его бывшего шатра.

Такое событие вряд ли пройдёт незамеченным. Калам прошипел проклятье и со всех ног помчался к верёвке.

В лагере послышались тревожные возгласы. Затем крики и вопли, каждый из которых заканчивался странным хриплым писком.

Заскользив пятками по земле, убийца остановился под скальной стеной, обеими руками вцепился в верёвку и начал карабкаться вверх. Он уже был на полпути к «балкону», когда известняковая стена вдруг содрогнулась так, что посыпалась пыль. Вниз покатились камешки. И рядом с Каламом возникла могучая тень, которая цеплялась лапами прямо за желобки в камне. Под мышкой у демона висел Ирриз — без сознания и в постельном белье. Азал словно тёк вверх по стене, хватаясь руками за неровные тени, точно они были стальными перекладинами. В следующий миг он оказался уже у кромки «балкона», перебросил себя через край и скрылся из глаз.

И каменный уступ застонал.

Сверху вниз по нему побежали трещины.

Калам задрал голову и увидел, что весь «балкон» просел и вот-вот отвалится от основной стены.

Мокасины убийцы яростно заскользили по камню, когда тот попытался отодвинуться в сторону. И в этот миг увидел, как длинные нечеловеческие руки ухватились за край уступа. Обвал прекратился.

Да к-как же, Худом клянусь…

Убийца вновь начал карабкаться. Через несколько мгновений он добрался до «балкона», подтянулся и перевалился через край.

Азал во весь рост растянулся на уступе. Двумя руками он держал край. Ещё три вцепились в тени на скальной стене над маленьким дверным проёмом. С демона, точно слои кожи, сходили тени — человекодобные фигуры растянулись, удерживая «балкон» от падения… и рвались от неимоверного напряжения. Как только Калам выбрался на плоскость, хруст и треск послышались оттуда, где «балкон» соединялся со скальной стеной, — и просел примерно на ширину ладони.

Убийца метнулся ко входу, заметил во мраке перекошенное ужасом лицо — взводный маг.

— Назад! — прошипел Калам. — Это друг!

Маг протянул руку и ухватил убийцу за предплечье.

«Балкон» ушёл из-под ног, как только Калама втащили в коридор.

Оба человека споткнулись о неподвижное тело Ирриза и упали.

Всё вздрогнуло, и снизу послышался оглушительный грохот. Эхо долго не стихало.

Из-за перемычки двери возникла голова алаза. Демон ухмылялся.

На небольшом расстоянии от них в коридоре сгрудился взвод солдат. Синн повисла на руке одного из них. Видимо, это её сводный брат, решил Калам, неуверенно поднимаясь на ноги.

Один из двух солдат, с которым убийца говорил раньше, протиснулся мимо Калама и — с бо́льшим трудом — алаза, подобрался к выходу. Вскоре он сообщил:

— Там всё тихо, сержант. Только в лагере бардак. Никого не вижу…

Другой знакомый солдат нахмурился:

— Никого, Колокол?

— Да. Будто все разбежались.

Калам промолчал, хотя у него возникли некоторые подозрения.

Было что-то особенное в тех тенях, которыми владел демон…

Взводный маг выбрался из-под Ирриза и сказал убийце:

— Друг у тебя очень уж страшный. И не имперский. Владения Тени?

— Временный союзник, — ответил Калам, пожимая плечами.

— Насколько временный?

Убийца повернулся к сержанту:

— Ирриза я доставил — что вы с ним собираетесь сделать?

— Ещё не решили. Девочка сказала, тебя зовут Ульфас. Это правда? Генабакское баргастское имя? Был ведь, кажется, один военный вождь, которого так звали? Его ещё убили в Чернопёсьем лесу.

— Я не собирался сообщать Ирризу своё настоящее имя, сержант. Я «мостожог». Калам Мехар. В чине капрала.

Воцарилась тишина.

Потом маг вздохнул:

— А вас разве не объявили вне закона?

— Финт, один из хитрых планов Императрицы. Дуджеку нужно было на время развязать руки.

— Ладно, — буркнул сержант. — Не важно, правду ты говоришь или нет. Мы о тебе слыхали. Я — сержант Шнур. Ротный маг — Эброн. А это Колокол и капрал Осколок.

Капрал оказался сводным братом Синн, на его неподвижном лице отражалось потрясение от её внезапного появления.

— Где капитан Добряк?

Шнур поморщился:

— Рота — то, что от неё осталось, — внизу. Мы потеряли капитана и лейтенанта пару дней назад.

— Потеряли? Как?

— Они, хм, упали в колодец. Утонули. Так, во всяком случае, заключил Эброн, когда спустился туда и разобрался в ситуации. Там подземная река — быстрое течение. Несчастных ублюдков просто смыло.

— И как же два человека могут одновременно упасть в колодец, сержант?

Тот оскалил золотые зубы:

— Разведку проводили, наверное. Кстати, капрал, сдаётся мне, я тебя старше по званию. К тому же я тут последний живой сержант. Если уж ты не объявлен вне закона, значит, по-прежнему солдат Империи. И как солдат Империи…

— Ладно, поймал меня, — пробормотал Калам.

— Пока что пойдёшь в мой старый взвод. Ты старше капрала Осколка, так что будешь главным.

— Хорошо, и каков состав взвода?

— Осколок, Колокол и Хромой. Колокола ты уже знаешь. Хромой внизу. Он ногу сломал во время обвала, но она быстро заживает. Всего осталось полсотни и один солдат. Вторая рота Ашокского полка.

— Похоже, осаждающих у вас не осталось, — заметил Калам. — Мир не стоял на месте, пока вы здесь сидели, сержант. Думаю, нужно вам рассказать, что я знаю. Есть альтернативы тому, чтобы просто ждать здесь — как бы это удобно ни было — до самой старости… ну или пока не потонешь внезапно.

— Да, капрал. Потом доложишь. И если мне понадобится совет на предмет, что делать дальше, ты — первый в очереди. А теперь хватит болтать. Пора спускаться вниз — и найди-ка лучше поводок для своего треклятого демона. И прикажи, чтоб больше не лыбился.

— Это тебе самому придётся ему сказать, сержант, — процедил Калам.

Эброн взорвался:

— Малазанской империи не нужны союзники из владений Тени! Избавься от него!

Убийца покосился на мага:

— Как я уже говорил, чародей, в мире произошли изменения. Сержант Шнур, милости прошу попробовать надеть ошейник на этого азала. Но сперва скажу — хоть ты и не просил у меня совета — пусть эти палки и ковырялки у него на ремнях не так уж страшно выглядят, он только что лишил жизни пять сотен мятежников. И сколько у него на это ушло времени? Ну, может, пятьдесят ударов сердца. Делает он то, о чём я попрошу? А вот этот вопрос неплохо бы обдумать как следует, верно?

Шнур долго и внимательно смотрел на Калама:

— Ты что, мне угрожаешь?

— Я уже некоторое время работаю один, сержант, — тихо ответил убийца, — и стал оттого несколько тонкокожим. Я приму твой взвод. Я даже буду исполнять твои приказы, если они не окажутся совсем идиотскими. Если тебе что-то не нравится, обращайся к моему сержанту, когда его в следующий раз увидишь. Зовут его Скворец. Кроме самой Императрицы, он — единственный человек, перед которым я отчитываюсь. Придумал мне применение? Ладно. Мои услуги для тебя доступны… на время.

— У него какое-то секретное задание, — пробормотал Эброн. — Приказ Императрицы, наверное. Думаю, его зачислили обратно в Когти — он ведь там начинал, верно?

Шнур призадумался, затем пожал плечами и отвернулся:

— У меня от этого всего голова трещит. Пошли вниз.

Калам смотрел вслед сержанту, который протиснулся мимо группы солдат и зашагал прочь по коридору. Чую, не очень-то мне здесь понравится.

Синн снова начала пританцовывать.

Над горизонтом навис облачный меч тёмного железа, — массивный, синюшный клинок, в котором проблёскивали молнии, набухал всё больше. Ветер улёгся, и казалось, что остров на пути острия этого меча вовсе не приближается. Резчик подошёл к единственной мачте и начал готовить к шторму обвисший парус.

— Я на какое-то время сяду на вёсла, — сказал юноша. — Примешь руль?

Пожав плечами, Апсалар перебралась на корму.

Шторм по-прежнему лежал позади плавучего острова Авали, над которым застыли вечным покрывалом тяжёлые тучи. Кроме крутого берега, возвышенностей на нём не было видно. Скованные полумраком заросли кедров, елей и пихт казались непроходимыми.

Резчик ещё некоторое время разглядывал остров, затем оценил скорость, с которой приближался шторм. Уселся на банку за мачтой и взялся за вёсла.

— Может, успеем, — сказал он, когда лопасти упали в мутную воду.

— Остров его разобьёт, — ответила Апсалар.

Юноша прищурился, глядя на неё. Впервые за много дней она сказала хоть что-то, что не пришлось из неё вытягивать клещами.

— Ну, может, я и пересёк треклятый океан, но в морях всё равно ничего не понимаю. Как способен остров без единой горы разбить шторм?

— Обычный остров и не способен, — отозвалась девушка.

— Ага, понятно.

Он замолчал. Это знание пришло к ней из воспоминаний Котильона, которые, похоже, добавляли ещё одну каплю в чашу страданий Апсалар. Бог вновь явился к ним, стал третьим, невидимо стоял между ними. Резчик рассказал ей о призрачном видении, о словах Котильона. Горечь — и, похоже, едва сдерживаемую ярость — вызвало у неё то, что бог выбрал в слуги именно Резчика.

Выбор нового имени с самого начала ей не понравился, а то, что он теперь стал, по сути, прислужником бога — Покровителя убийц, глубоко её ранило. Задним умом юноша понимал: наивно было надеяться, что всё это поможет им сблизиться.

Апсалар была несчастлива на своём собственном пути — это понимание глубоко потрясло даруджийца. От своей холодной, жестокой сноровки убийцы ни удовольствия, ни даже удовлетворения она не испытывала. Когда-то Резчику казалось, что умение — само по себе награда, что отточенный навык — сам себе оправдание: они порождают желания, а удовлетворение этих желаний — удовольствие. Человека влечёт к его ремеслу — в Даруджистане ведь он сам стал вором не по необходимости. Не голодал на улицах города, не пострадал от человеческой жестокости. Он воровал исключительно ради удовольствия — и потому что это у него хорошо получалось. Будущее воровского маэстро казалось достойной целью в жизни, а печальная известность ничем не отличалась от уважения.

Но теперь Апсалар пыталась показать ему, что умение само себя не оправдывает. Что нужда выбирает собственные пути, и нет никакой особой чести в том, чтобы оказаться на них.

И оказалось, что он ведёт с Апсалар какую-то скрытную войну, оружием в которой служили недомолвки и молчание.

С кряхтением даруджиец налёг на вёсла. На море уже поднялась зыбь.

— Ну, надеюсь, что ты права, — пробормотал он. — Убежище нам бы пригодилось… хотя, судя по тому, что сказал Узел, у обитателей Плавучего Авали какая-то беда.

— Тисте анди, — сказала Апсалар. — Кровные родичи Аномандра Рейка. Он их здесь поселил, чтобы охранять Престол.

— Не помнишь, Танцор — или Котильон — с ними разговаривал?

Взгляд тёмных глаз на миг встретился с его собственным, затем она покосилась в сторону.

— Лишь кратко. Эти тисте анди слишком много лет провели в полной изоляции. Владыка оставил их здесь и больше не возвращался.

— Ни разу?

— Тут всё… сложно. Как видишь, побережье негостеприимное.

Резчик подтянул вёсла на борт и поёрзал на банке.

Впереди высились утёсы из тёмно-серого песчаника, вылизанные волнами так, что ложились волнистыми гребнями и уступами.

— Ну, причалим-то мы без проблем, но я понимаю, что ты имеешь в виду. Вытащить шлюпку на сушу негде, а если привязывать, так волны её измолотят о скалы. Предложения есть?

Шторм — или сам остров — вздохнул так, что парус натянулся. Каменистый берег быстро приближался.

Небесный рокот тоже звучал уже совсем рядом, и Резчик заметил, как согнулись, задрожали верхушки деревьев, встречая первые порывы яростного ветра, который вытянул тучи над островом длинными, кривыми щупальцами.

— Нет предложений, — наконец ответила Апсалар. — Есть ещё одна опасность — течения.

Это он уже и сам заметил. Остров и вправду дрейфовал по волнам, ничто не привязывало его к морскому дну. Рядом со скалами вихрились водовороты. Вода прокатывалась под островом и выбрасывалась позади, бурлила вдоль всего побережья.

— Храни нас Беру, — пробормотал Резчик, перебираясь на нос. — Нелегко придётся.

Апсалар развернула шлюпку и пошла курсом, параллельным берегу.

— Высматривай плоский выступ у самой воды, — крикнула она. — Может, сумеем на него вытащить лодку.

На это Резчик ничего не сказал. Для такого задания потребовалась бы сила четырёх крепких мужчин, а то и больше… но так мы хоть целыми выберемся на берег. Течение ухватилось за днище лодки, начало бросать её из стороны в сторону. Оглянувшись, юноша увидел, как Апсалар борется с рулём, пытаясь выровнять курс.

На бесчисленных выступах и извивах тёмно-серого песчаника была наглядно записана история постоянно изменчивых уровней моря. Резчик вообще не мог себе представить, как остров может плавать. Если в этом замешаны чары, то мощь их должна быть неимоверной, и всё же — очевидно, даже её не хватало.

— Смотри! — вдруг выкрикнул даруджиец, указывая рукой на широкий выступ на высоте ладони над бурлящей водой.

— Готовься, — приказала Апсалар, привстав на корме.

Резчик с мотком верёвки в левой руке подобрался к борту, чтобы перепрыгнуть на выступ. Когда лодка подошла ближе, юноша заметил, что каменный выступ был очень тонким, вода подмыла его снизу.

Берег стремительно приближался. Резчик прыгнул.

Приземлился, расставив ноги, согнул колени так, что присел на корточки.

Раздался громкий треск, а потом камень ушёл из-под мокасин. Холодная вода прильнула к лодыжкам. Даруджиец потерял равновесие, взвизгнул и повалился спиной вперёд. Позади волна, накрывшая собой обвалившийся уступ, потянула лодку к скалам. Резчик упал в воду, а миг спустя над его головой пронеслось покрытое коркой дно.

Течение резко потащило юношу в ледяную глубину. Левой пяткой он врезался в скалу, но удар слегка смягчил тонкий покров водорослей.

Вниз — его с ужасающей скоростью волокло в глубину.

А потом скала рядом исчезла, и течение унесло Резчика под остров.

Голова разрывалась от рокочущего рёва воды вокруг. Последний глоток воздуха уже почти истаял в лёгких. Что-то сильно ударило его в бок — обломок борта шлюпки, — значит, лодка разбилась. И Апсалар либо оказалась где-то в воде рядом с ним, либо успела выпрыгнуть на скалу. Юноша понадеялся на последнее, так они хоть не утонут оба — поскольку ему-то оставалось только утонуть.

Прости, Котильон. Надеюсь, ты многого от меня и не ожидал…

Резчик снова ударился о камень, течение прокатило его вдоль скальной стены, затем рвануло вверх и вдруг — выплюнуло.

Он замахал руками, пытаясь уцепиться за неподвижную воду. В висках ударами молота грохотал пульс. Паника охватила юношу, точно лесной пожар, он потерял голову, дёрнулся в последний раз.

И вырвался правой рукой в холодный воздух.

А в следующий миг на поверхность вырвалась и голова.

Горьковатый, ледяной воздух полился в лёгкие сладким мёдом. Кромешная темнота — заполошное дыхание тонуло в ней, не возвращаясь эхом.

Резчик позвал Апсалар, но ответа не было.

Тело быстро немело. Выбрав направление наугад, он поплыл.

И скоро уткнулся в каменную стену, покрытую густой, склизкой растительностью. Юноша потянулся вверх, но нащупал лишь отвесную скалу. Он поплыл вдоль неё, чувствуя, как слабеют руки и ноги, как просачивается в мышцы мертвенная усталость. Он продолжал бороться, но знал, что воля его слабеет.

А потом вытянутая ладонь шлёпнулась на плоский выступ. Резчик забросил на него обе руки. Отяжелевшие от холода ноги тянули вниз. Застонав, он попытался выбраться из воды, но сил не хватило. Прорыв пальцами борозды в слизи на камне, он медленно сполз обратно.

Вдруг на плечи Резчику легли руки, сжали мокрую ткань железной хваткой. Кто-то рывком вытащил юношу из воды и положил на уступ.

Всхлипывая, Резчик лежал неподвижно. Его била крупная дрожь.

В конце концов он услышал какое-то потрескивание, которое звучало как будто со всех сторон одновременно. Воздух потеплел, разгорелось слабое свечение.

Даруджиец перевернулся на бок. Он ожидал увидеть Апсалар. Но над ним стоял невероятно высокий бородатый старик с длинными, спутанными волосами. Кожа незнакомца была чёрной как смоль, а глаза — точно глубоко посаженные, янтарные угольки. С потрясением Резчик осознал, что они были единственным источником света в пещере.

Водоросли со всех сторон сохли, скукоживались от волн жара, исходивших от старика.

Уступ шириной всего в несколько шагов оказался единственным плоским отрезком слизистого камня над водой, обрамлённым по сторонам отвесными стенами.

Резчик вновь почувствовал свои ноги, от одежды начал подниматься пар. Юноша неуверенно сел.

— Спасибо, сэр, — проговорил он по-малазански.

— Обломки твоего челна заполонили водоём, — ответил незнакомец. — Полагаю, ты захочешь что-нибудь выловить.

Резчик извернулся так, чтобы взглянуть на воду, но ничего не смог разглядеть.

— Со мной была спутница…

— Ты попал сюда один. Вероятно, спутница твоя утонула. Только одно течение приносит жертв сюда. Остальные ведут лишь к смерти. На самом острове есть только одно место, где можно причалить, и вы его не нашли. В последнее время здесь мало трупов, учитывая, что мы сейчас далеко от обитаемых земель. И прекратили торговлю.

Старик говорил с заминками, словно позабыл, как это — пользоваться словами. Стоял он тоже несколько неуклюже.

Утонула? Скорей уж, выбралась на берег. Жалкая смерть, которой я чудом избежал… нет, это не для Апсалар. Хотя… Она ведь ещё не стала бессмертной и оставалась столь же уязвимой для жестокого равнодушия этого мира, как и все прочие. Эту мысль юноша попытался отодвинуть подальше.

— Ты оправился?

Резчик поднял глаза:

— Как ты меня нашёл?

Старик пожал плечами:

— Таков мой долг. Ныне, если можешь идти, нам пора.

Даруджиец рывком поднялся. Одежда на нём уже почти полностью высохла.

— Ты обладаешь необычными дарованиями, — заметил юноша. — Меня зовут… Резчик.

— Можешь звать меня Даристом. Нам не следует мешкать. Одного лишь присутствия жизни в этом месте может оказаться довольно, чтобы разбудить его.

Древний тисте анди повернулся к скальной стене. По его жесту возникла дверь, за которой вилась вверх лестница.

— Всё, что уцелело после крушения твоего челна, ждёт наверху, Резчик. Идём же.

Даруджиец пошёл следом за стариком.

— Разбудить? Кого разбудить?

Дарист не ответил.

Потянулась практически бесконечная череда истёртых и крутых, покрытых слизью ступеней. Ледяная вода высосала из Резчика все силы, поэтому юноша карабкался по ним всё медленнее. Снова и снова Даристу приходилось останавливаться и ждать юношу, но тисте анди хранил молчание и невозмутимое выражение лица.

В конце концов они вышли в ровный коридор, обрамлённый по сторонам колоннами из грубо обтёсанных кедров. Во влажном и пыльном воздухе разлился острый запах древесины. И ни одной живой души вокруг.

— Дарист, — спросил Резчик, пока они шагали по коридору, — мы всё ещё под землёй?

— Да. Но мы пока что и не будем подниматься на поверхность. На острове враги.

— Как? Кто? И что с Престолом?

Дарист резко остановился, развернулся, глаза его загорелись ярче:

— Вопрос безрассудный и непрошеный. Что привело тебя, человек, на Плавучий Авали?

Резчик помедлил. Отношения между теперешними правителями владений Тени и тисте анди никогда особо тёплыми не были. И Котильон даже не намекал, что придётся иметь дело с Чадами Тьмы. Их ведь поселили здесь именно ради того, чтобы никто не занял истинный Трон Тени.

— Меня прислал один маг — учёный. Исследования заставили его счесть, что остров — и то, что на нём находится, — под угрозой. Он желает узнать природу этой угрозы.

Дарист некоторое время молчал, его морщинистое лицо по-прежнему оставалось невыразительным. Затем тисте анди спросил:

— Как же зовут этого учёного?

— Эм-м, Барук. Знаешь его? Он живёт в Даруджистане…

— Мир за пределами этого острова меня не беспокоит, — отозвался Дарист.

Вот поэтому, старик, вы и попали в беду. Котильон был прав.

— Тисте эдур вернулись, да? Чтобы забрать Трон Тени. Но вас здесь оставил Аномандр Рейк, чтобы…

— Он ещё жив, верно? Если возлюбленный сын Матери Тьмы недоволен тем, как мы справляемся со своим заданием, пусть уж изволит прийти и сказать нам об этом лично. Тебя ведь прислал сюда не какой-то там смертный чародей, да? Ты преклонил колени перед носителем Драгнипура? Что же, он вновь претендует на кровное родство с тисте анди? Отрёкся от своей драконьей крови?

— Откуда мне знать?..

— Выглядит он ныне стариком — куда старше меня? А, вижу, ответ ясно написан на твоём лице. Не отрёкся. Что ж, можешь вернуться к нему и сказать, что…

— Постой! Не служу я Рейку! Да, я его видел, лично и не очень давно, и выглядел он тогда молодо. Но я перед ним не падал на колени — видит Худ, он тогда всё равно был слишком занят! Слишком занят дракой с демоном, чтобы со мной разговаривать! Мы только встретились, и всё. Я не понимаю, о чём ты говоришь, Дарист. Извини. Так что я уж никак не смогу его найти и передать, что бы ты там ни хотел ему сообщить.

Тисте анди ещё некоторое время разглядывал Резчика, затем развернулся и продолжил путь.

Даруджиец зашагал следом. В мыслях его царил полный разброд. Одно дело — принять поручение от бога, но чем дальше он продвигался по этому жуткому пути, тем более незначительным, неважным себя чувствовал. Раздор между Аномандром Рейком и тисте анди с Плавучего Авали… это ведь, в общем-то, не его дело. По плану нужно было незаметно пробраться на остров и никому не показываться. Проверить, правда ли то, что эдур отыскали это место. Хотя кто скажет, как Котильон распорядится таким знанием?

Вот об этом мне стоит подумать, наверное. Проклятье, Резчик! У Крокуса сразу бы возникли вопросы! Видит Маури, он бы куда дольше колебался, прежде чем принять такой договор с богом. Если бы вообще его принял! Да, новая личина давала некоторое чувство порядка — он думал, что так обретёт бо́льшую свободу. Но теперь, похоже, выходило, что по-настоящему свободным был как раз Крокус.

Свобода, впрочем, не приносила счастья. Более того, быть свободным означало жить в отсутствии — ответственности, преданности, давления, порождённого чужими ожиданиями. Эх, невзгоды помутили мой взор. Невзгоды и угроза истинного горя, которая подбирается всё ближе — нет! Наверняка она жива! Где-то там, наверху. На острове, на который напали…

— Дарист, пожалуйста, подожди чуть-чуть.

Высокий тисте анди остановился.

— Я не вижу причин отвечать на твои вопросы.

— Меня беспокоит… моя спутница. Если она жива, она оказалась где-то над нами, на поверхности. Ты сказал, что на острове враги. Я боюсь за неё…

— Мы чувствуем присутствие чужаков, Резчик. Над нами тисте эдур. Но никого более. Она утонула, эта твоя спутница. Не стоит держаться за надежду.

Даруджиец вдруг сел на пол. Его замутило, сердце сбилось с ритма от боли. И отчаяния.

— Смерть — не самая жестокая участь, — проговорил сверху Дарист. — Если она была тебе другом, ты будешь тосковать по её обществу, и в том — истинная причина твоего горя. Ты жалеешь себя самого. Мои слова могут тебе не понравиться, но они рождены опытом. Я пережил смерть многих своих сородичей и скорблю о пустоте в жизни, которую они прежде заполняли. Однако эти потери лишь помогают смириться со своей собственной неизбежной гибелью.

Резчик уставился на тисте анди:

— Извини, Дарист. Ты, может, и стар, но ещё и глуп. И я начинаю понимать, почему Рейк тебя здесь оставил, а потом позабыл. А теперь — заткнись, будь добр.

Юноша рывком поднялся. Он чувствовал себя опустошённым, но решил ни за что не поддаваться отчаянию, которое грозило захлестнуть даруджийца с головой. Потому что именно это и сделал он, тисте анди, — сдался.

— Твой гнев меня не ранит, — произнёс Дарист, затем повернулся и указал на двойные двери прямо перед ними. — Там ты сможешь отдохнуть. Там же лежат спасённые вещи.

— И ты мне ничего не расскажешь о битве наверху?

— Что тебе сказать, Резчик? Мы проиграли.

— Проиграли?! Сколько вас осталось?

— Здесь, в Обители, где стоит Трон, — только я. Теперь же — отдохни. Скоро у нас будут гости.

Яростный вой отозвался в костях Онрака, но неупокоенный воин знал, что спутник ничего не слышит. Ибо это выли два духа, заключённых в огромных звериных статуях, что высились на равнине перед ними.

Над головой туча раскололась надвое и быстро таяла, рассыпаясь на тонкие волокна. По небу плыли три луны — и два солнца. Свет тёк бесчисленными оттенками, пока луны карабкались вверх по невидимым нитям. Странный, тревожный мир, подумал Онрак.

Буря улеглась. В укрытии под маленьким холмом спутники переждали её, слушая, как ярится шквал у громадных статуй, завывает на усыпанных камнями улицах разрушенного города на равнине за ними. Теперь же воздух наполнился влагой.

— Что ты видишь, т’лан имасс? — спросил Трулл, который сидел, сгорбившись, спиной к сооружениям.

Пожав плечами, Онрак отвернулся от статуй, которые уже довольно долго рассматривал.

— Здесь скрыты загадки… о которых, думаю, ты знаешь больше моего.

Тисте эдур поднял глаза и криво усмехнулся:

— Вряд ли. Что ты знаешь о Псах Тени?

— Немного. Логросы лишь однажды столкнулись с ними. Давным-давно, во времена Первой империи. Всего их семь. Служат они неведомому хозяину, однако склонны чинить разрушения.

Трулл вновь ухмыльнулся и уточнил:

— Человеческой Первой империи или вашей?

— Я мало знаю о человеческой империи с таким названием. Лишь единожды, Трулл Сэнгар, призвали нас в самое её сердце, чтобы положить конец хаосу, порождённому одиночниками и д’иверсами. Во время той бойни мы Псов не видели.

Онрак оглянулся на огромного каменного пса.

— Заклинатели костей считают, — медленно проговорил т’лан имасс, — что создать подобие духа или бога значит уловить часть его существа, запереть её в этом подобии. Даже уложив камень на камень, ты сотворишь темницу. Как хижина отмечает границы власти смертного, так же и боги с духами запечатаны в избранных чертогах земли, камня или дерева… или предмета. Так сковывается могущество, и так с ним можно управляться. Скажи, тисте эдур согласны с подобным ходом мыслей?

Трулл Сэнгар поднялся на ноги:

— Думаешь, эти гигантские статуи возвели мы, Онрак? А ваши заклинатели считают, что могущество рождается как нечто лишённое формы и потому неуправляемое? И что вырезая подобие, идола — или выкладывая круг из камней, — и вправду порядком можно ограничить эту силу?

Онрак вскинул голову и некоторое время молчал.

— Тогда получится, что мы сами создаём своих богов и духов. Что вере необходима форма, и сотворение формы порождает жизнь. Но разве тисте эдур не были созданы Матерью Тьмой? Разве ваша богиня вас не сотворила?

Ухмылка Трулла стала ещё шире:

— Я говорил об этих статуях, Онрак. Но отвечаю тебе: я не знаю, вырезали ли эти монументы руки тисте эдур. Что до Матери Тьмы, то, быть может, создавая нас, она лишь отделила то, что было прежде неразделённым.

— Так вы тогда — тени тисте анди? Оторванные и отпущенные на волю по милости своей матери-богини?

— Но позволь, Онрак, мы ведь все оторваны и отпущены на волю.

— Двое Псов здесь, Трулл Сэнгар. Их души уловлены и заключены в камень. И есть ещё кое-что — эти подобия не отбрасывают тени.

— Как и сами Псы.

— Если они — лишь отражения, то должны ведь существовать и Псы Тьмы, от которых оторвались тени, — настойчиво продолжал Онрак. — Но никто никогда не слышал о таких…

Т’лан имасс вдруг замолчал. Трулл расхохотался:

— Похоже, ты больше знаешь о человеческой Первой империи, чем хочешь показать. Как там звали этого тирана-императора? А, не важно. Нам нужно идти дальше, в вратам…

— Дессимбелакис, — прошептал Онрак. — Основатель Первой империи людей, который исчез задолго до того, как они провели Обряд Зверя. Считалось, что он… превратился.

— Как д’иверс?

— Да.

— И зверей было?..

— Семь.

Трулл уставился на статуи, затем взмахнул рукой:

— Это не мы высекли. Нет, я не уверен, но в сердце своём не чувствую… родства. Эти статуи кажутся мне зловещими и жестокими, т’лан имасс. Псы Тени недостойны поклонения. Воистину, они неудержимы, дики и смертоносны. Чтобы повелевать ими, нужно воссесть на Трон Тени — как правитель, господин этих владений. Но более того — сперва придётся собрать все разрозненные осколки. Восстановить целостность Куральд Эмурланна.

— Этого и хотят добиться твои сородичи, — пророкотал Онрак. — Такая возможность меня тревожит.

Тисте эдур пристально посмотрел на т’лан имасса, затем пожал плечами:

— Я не разделял твоей тревоги по этому поводу — поначалу. Более того, останься эта цель… чистой, я бы по-прежнему стоял рядом со своими братьями. Но под покровом тайны во всём этом предприятии действует иная сила — не знаю какая, но очень хочу разорвать оный покров.

— Почему?

Трулла ошеломил этот вопрос, затем он поёжился:

— Потому что из моего народа она сотворила чудовище, Онрак.

Т’лан имасс направился к промежутку между двумя ближайшими статуями. Вскоре за ним двинулся и Трулл Сэнгар.

— Думаю, ты не знаешь, каково это — видеть, как сородичи движутся к неминуемому краху, видеть, как дух целого народа развращается, разлагается; биться, бороться, чтобы открыть им глаза — хотя бы так, как открылись твои собственные, когда судьба подарила на то шанс.

— Верно, — ответил Онрак, гулко топая по мокрой земле.

— И это не просто наивность, — продолжал тисте эдур, хромая следом за т’лан имассом. — То, что мы всё отрицаем, не сознаёмся в содеянном, — решение сознательное, усвоенное нами равнодушие прекрасно служит самым низменным, самым подлым нашим желаниям. Мы — долгоживущий народ, который ныне преклонил колени перед краткосрочными интересами…

— Если это кажется тебе необычным, — пробормотал т’лан имасс, — значит, тот, кто укрылся за завесой, нуждается в вас лишь ненадолго — если и вправду эта скрытая сила манипулирует тисте эдур.

— Любопытная мысль. Вероятно, ты прав. Тогда встаёт вопрос: когда эта краткосрочная цель будет достигнута, что станется с моим народом?

— Вещи, которые стали бесполезны, выбрасывают, — отозвался Онрак.

— Оставляют. Да…

— Если, конечно, — продолжил т’лан имасс, — они потом не будут представлять угрозы для того, кто их использовал. В противном случае ответ: уничтожить, когда они уже не нужны.

— В твоих словах звенит неприятная истина, Онрак.

— Я вообще не самый приятный собеседник, Трулл Сэнгар.

— Это я уже начал понимать. Ты говоришь, души двух Псов заключены в этих… в которых именно, кстати?

— Сейчас мы идём точно между ними.

— Что же они тут делают, интересно?

— Камень высекли так, чтобы заключить их внутри, Трулл Сэнгар. Сотворяя подобие, никто не спрашивает духа или бога, желают ли те такой ловушки. Да и зачем им? Нужда сотворять кумиров — это потребность смертных. Возможность увидеть своими глазами то, чему поклоняешься, в худшем случае даёт иллюзию контроля, а в лучшем — ложную уверенность в том, что можно договориться, сторговаться о своей собственной доле.

— А ты эти чувства, разумеется, считаешь жалкими, Онрак?

— Я большинство чувств считаю жалкими, Трулл Сэнгар.

— Думаешь, этих зверей здесь заключили навечно? Или они попадают сюда, когда гибнут?

Онрак пожал плечами:

— Терпеть не могу такие игры. У тебя есть свои подозрения и знания, но ты о них молчишь. И желаешь выпытать, что знаю, что чувствую об этих скованных духах я. Мне нет дела до судьбы этих Псов Тени. Скорей, я жалею — если и вправду их убили в каком-то ином мире и потом они оказались здесь, — что осталось лишь пятеро, ведь так меньше шансов, что мне самому представится возможность убить такого Пса. Думаю, я бы с радостью убил Гончую Тени.

Тисте эдур хрипло рассмеялся:

— Что ж, не буду спорить: уверенность в себе много значит. Но даже так, Онрак из Логросовых т’лан имассов, не думаю, что ты бы ушёл целым и невредимым из боя с Псом.

Неупокоенный воин замер и развернулся к Труллу Сэнгару:

— Есть камень и камень.

— Боюсь, я тебя не совсем понимаю…

В ответ Онрак обнажил свой обсидиановый меч. Подошёл к ближней из двух статуй. Передняя лапа изваяния была выше т’лан имасса. Он обеими руками поднял клинок, а затем с размаху ударил по тёмному, гладкому камню.

Воздух разорвал пронзительный треск.

Онрак пошатнулся, вскинул голову, глядя, как по громадной статуе побежали трещины.

Она задрожала, затем взорвалась облаком мелкой пыли.

Трулл Сэнгар завопил и отскочил назад, попытался убежать, но пыль накрыла его.

Туча шипела вокруг Онрака. Воин выпрямился, затем принял боевую стойку, когда увидел в сероватом мареве тёмный силуэт.

Снова грохот — на этот раз позади т’лан имасса. Взорвалась вторая статуя. Двойная туча затмила небо так, что опустилась внезапная тьма. Разглядеть что-то было можно лишь на дюжину шагов.

Зверь, который возник перед Онраком, был в холке того же роста, что и Трулл Сэнгар. Бесцветная шкура, глаза горят чёрным. Широкая, плоская голова, маленькие уши…

Сквозь сероватый морок пробились лучи двух солнц и слабый, отражённый свет лун — и Пёс отбросил два десятка теней.

Зверь оскалил клыки, которые могли размером соперничать с бивнями, беззвучно зарычал, приподняв губы так, что показались кроваво-красные дёсны.

И бросился.

Полуночным вихрем клинок Онрака устремился вперёд, чтобы запечатлеть поцелуй на толстой, мускулистой шее — но рассёк лишь пыльный воздух. Т’лан имасс ощутил, как на его груди смыкаются гигантские челюсти. Неодолимая сила вздёрнула его в воздух. Хрустнули кости. Воина тряхнуло так, что меч вылетел из рук и скрылся в пыльном сумраке…

Но не упал, потому что его поймала в полёте вторая пара челюстей.

Кости левой руки имасса разлетелись на два десятка кусочков под тугим покровом задубевшей кожи, а затем руку вовсе оторвали от тела.

Зверь с хрустом тряхнул его ещё раз, а затем бросил в воздух. И Онрак повалился разбитой грудой на землю, перекатился и больше не шевелился.

В голове Онрака рокотал гром. Он подумал, что можно ведь рассыпаться в пыль, но впервые не ощутил ни желания, ни, похоже, сил, чтобы сделать это.

Он лишился силы — Клятва разорвана, мощь Обряда вырвана из неупокоенного тела. Воин понял, что стал теперь таким же, как его павшие сородичи, получившие такие физические повреждения, что перестали быть единым целым со всеми остальными т’лан имассами.

Лёжа неподвижно, Онрак почувствовал тяжкую поступь одного из Псов, который подошёл и остановился над воином. Покрытый пылью и осколками нос ткнулся в него, толкнул изломанные рёбра в груди. И отодвинулся. Онрак слышал дыхание зверя — точно волны катятся с приливом в пещеру — чувствовал его присутствие как тяжесть во влажном воздухе.

Долгое время спустя Онрак понял, что Пёс уже не нависает над ним. И тяжёлые шаги уже не отдавались в мокрой земле. Будто оба зверя просто исчезли.

Затем рядом послышался скрип сапог, чьи-то руки оттащили его в сторону и перевернули. Сверху на воина уставился Трулл Сэнгар:

— Не знаю, слышишь ли ты меня ещё, — пробормотал он. — Но если тебя это хоть немного утешит, Онрак из Логросовых т’лан имассов, это были не Псы Тени. Наверняка не они. Эти были настоящие Псы Тьмы, друг мой. Боюсь даже представить себе, что́ ты выпустил здесь на волю…

Онрак сумел ответить сухим шёпотом:

— И как же меня отблагодарили.

Трулл Сэнгар оттащил разбитого т’лан имасса к низкой стене у края города и прислонил спиной к камню так, чтобы воин сидел.

— Хотел бы я знать, чем ещё я могу тебе помочь, — проговорил он, отступая на шаг.

— Если бы здесь были мои сородичи, — отозвался Онрак, — они бы провели все необходимые ритуалы. Отрезали бы мне голову от тела и нашли бы для неё подходящее место, откуда я мог бы взирать на вечность. Обезглавленный труп они бы расчленили и разбросали конечности. И забрали бы меч, чтобы вернуть его к месту моего рождения.

— Ого.

— Ты, разумеется, не можешь всё это сделать. Потому я вынужден продолжать, несмотря на текущее состояние.

С этими словами Онрак медленно поднялся на ноги, сломанные кости хрустели и трещали, на землю упали осколки.

Трулл хмыкнул:

— Мог бы подняться и раньше, до того, как я тебя сюда притащил.

— Более всего меня печалит потеря руки, — проговорил т’лан имасс, разглядывая изодранные мышцы на левом плече. — Мой меч предназначен для двуручного боя.

Пошатываясь, он подошёл туда, где валялся в грязи обсидиановый клинок. Когда неупокоенный воин наклонился, чтобы подобрать оружие, часть грудины просто отвалилась. Разогнувшись, т’лан имасс повернулся к Труллу Сэнгару.

— Я больше не чувствую присутствия врат.

— Думаю, мы их ни с чем не спутаем, — ответил тисте эдур. — Я бы сказал, найдём их ближе к центру города. А мы с тобой — та ещё парочка, а?

— Любопытно, почему Псы тебя не убили.

— Они явно хотели побыстрей убраться отсюда, — предположил Трулл и зашагал по улице напротив, а т’лан имасс последовал за ним. — Не уверен даже, заметили они меня или нет, — туча пыли была очень густая. Скажи, Онрак. Если бы здесь были другие т’лан имассы, они бы сделали с тобой всё это? Несмотря на то, что ты ещё… способен двигаться?

— Как и ты, Трулл Сэнгар, я ныне изгнан. Отсечён от Обряда. От своего народа. Моё существование теперь лишено смысла. Передо мной стоит последняя задача — найти других охотников, чтобы они свершили должное.

Улицу покрывал толстый слой влажного ила. Невысокие строения с обеих сторон — разрушенные почти до основания — были укрыты той же слизью, которая сглаживала все углы, поэтому казалось, будто город тает, плавится. Никаких шедевров архитектуры вокруг — улицы были завалены в основном лишь обожжённым кирпичом. И никаких признаков жизни.

Мучительно медленно они продолжали путь. Улица постепенно стала шире, превратилась в проспект, по сторонам которого возвышались пьедесталы, некогда украшенные статуями. Всюду виднелись кусты и вырванные с корнем деревья, равномерно серые, они начали приобретать какой-то неземной оттенок, поскольку в небе воцарилось теперь голубое солнце, окрасившее своими лучами бо́льшую луну в пурпурный цвет.

На дальнем конце проспекта находился мост через илистую канаву, бывшую прежде рекой. С одной стороны мост подпирала спутанная груда мусора и обломков, которая частично на него заползала. Среди щебня лежала небольшая коробка.

Когда они подошли к мосту, Трулл повернул к ней и присел на корточки рядом.

— Похоже, на совесть запечатана, — проговорил он, отодвинул запор и откинул крышку. — Вот это странно. Похоже на глиняные горшочки. Только очень маленькие…

Онрак подошёл к тисте эдур.

— Это морантская взрывчатка, Трулл Сэнгар.

Тот поднял глаза:

— Ничего о таких вещах не знаю.

— Это оружие. Взрывается, когда разбивается глиняная скорлупа. Обычно их бросают. Как можно дальше. Слыхал про Малазанскую империю?

— Нет.

— Люди. Из моего родного мира. Такая взрывчатка используется в этой империи.

— Вот это уже тревожно — откуда же она взялась здесь?

— Не знаю.

Трулл Сэнгар закрыл крышку и поднял коробку.

— Я бы, конечно, предпочёл меч, но сгодится и это. Неприятно было так долго оставаться безоружным.

— На той стороне арка.

Выпрямившись, тисте эдур кивнул:

— Да. Это то, что мы ищем.

Спутники двинулись дальше.

Арка стояла на двух пьедесталах посреди вымощенной камнем площади. Поток донёс ил до её подножия, и тот засох странными, изломанными гребнями. Подойдя ближе, путники убедились, что ил стал твёрдым, как камень. И хотя врата никак иначе не проявляли своего присутствия, из арки катились одна за другой волны жара.

Никакой резьбы на колоннах не было. Онрак изучил конструкцию.

— Что ты чувствуешь? — спросил т’лан имасс некоторое время спустя.

Трулл Сэнгар покачал головой, затем подошёл ближе. Остановился на расстоянии вытянутой руки от порога врат.

— Не думаю, что мы сможем здесь пройти — жар обжигающий.

— Возможно, это защитные чары, — предположил Онрак.

— Да. И у нас нет способа их разбить.

— Неверно.

Тисте эдур оглянулся на Онрака, затем посмотрел на коробку у себя под мышкой.

— Не понимаю, как обыкновенная взрывчатка может разрушить чародейскую защиту.

— Колдовство полагается на узор, рисунок. Разрушь его, и магия тоже угаснет.

— Ладно, давай попробуем.

Оба отошли на двадцать шагов от врат. Трулл открыл коробку и осторожно выудил один из глиняных шаров. Пристально посмотрел на врата, а затем швырнул гранату.

Взрыв вызвал ослепительную вспышку в портале. Бело-золотое пламя яростно взвилось под аркой, но затем гнев его улёгся, и осталась лишь мерцающая золотая стена.

— А вот это уже сам Путь, — сказал Онрак. — Защитные чары разбиты. Но сам Путь я всё равно не узнаю.

— Я тоже, — пробормотал Трулл, закрывая коробку с морантской взрывчаткой; затем он резко вскинул голову. — Кто-то приближается.

— Да, — согласился Онрак, помолчал, а затем вдруг поднял меч. — Беги, Трулл Сэнгар! Обратно за мост. Беги!

Тисте эдур развернулся и помчался прочь.

Онрак отступал медленно — шаг за шагом. Он чувствовал силу созданий по ту сторону врат, мощь жестокую и чуждую. Разрушение защитных чар не прошло незамеченным, и на эту сторону просачивалось чувство возмущения и праведного гнева.

Быстрый взгляд через плечо показал, что Трулл Сэнгар пересёк мост и скрылся из виду. Ещё три шага — и сам Онрак тоже окажется на мосту. А там — приготовится к бою. Скорее всего, он будет уничтожен, но выиграет время для своего спутника.

Врата ослепительно вспыхнули, и наружу вылетели карьером четыре всадника на белых, длинноногих конях с длинной гривой цвета ржавчины. Облачённые в изысканно украшенные, эмалированные доспехи, воины были под стать своим скакунам — светлокожие, высокие, лица укрыты забралами и нащёчниками. Руки в перчатках сжимали изогнутые скимитары, будто вырезанные из слоновой кости. Из-под шлемов вились длинные серебристые волосы.

Всадники поскакали прямо на Онрака. Из карьера — в галоп. Из галопа — в атаку.

Измочаленный т’лан имасс расставил ноги пошире, поднял одной рукой обсидиановый меч и приготовился встретить их.

На узком мосту всадники могли нападать лишь по двое, но и так было понятно, что они собираются просто затоптать Онрака конями. Но этот т’лан имасс сражался на службе Малазанской империи — в Фаларе и в Семи Городах — во многих битвах он сталкивался с конными воинами. За миг до того, как первый всадник достиг его, Онрак прыгнул вперёд. И оказался между двумя конями. Не обращая внимания на меч слева, т’лан имасс рубанул своим клинком в живот другому противнику.

Белоснежные клинки ударили одновременно — левый перебил ключицу и, глубоко врезавшись в лопатку, вырвался с градом костяных обломков. Правый скимитар разрубил лицо, сорвал кожу от виска до основания челюсти.

Онрак почувствовал, как его клинок впился в броню противника. И раздробил эмаль. Затем оба нападавших пронеслись мимо, и прибыли остальные двое.

Т’лан имасс присел на корточки, а меч поднял горизонтально над головой. Два белых клинка обрушились на него с силой молотов, так что мощь ударов отдалась во всём истерзанном теле Онрака.

Теперь все всадники оказались позади, вылетели на проспект, чтобы развернуть коней, укрытые забралами лица повернулись к одинокому воину, который каким-то чудом пережил их атаку.

Копыта тяжело стучали по укрытой илом мостовой. Четверо всадников натянули поводья, опуская оружие. Тот, чей доспех разбил клинок Онрака, накренился вперёд, прижимая одну руку к животу. На боку его коня виднелись пятна крови.

Онрак встряхнулся, и на землю посыпались обломки костей. Затем он упёр меч в камень моста и принялся ждать, пока один из всадников пустил коня шагом к т’лан имассу.

Рука в латной перчатке подняла забрало, открыв лицо, поразительно похожее чертами на Трулла Сэнгара, если не считать белой, почти светящейся кожи. Холодные серебряные глаза с отвращением разглядывали т’лан имасса.

— Ты умеешь говорить, Безжизненный? Понимаешь ли Чистую Речь?

— Как по мне, она не чище прочих, — отозвался Онрак.

Воин нахмурился:

— Мы не прощаем невежества. Ты — слуга Смерти. Лишь одно следует сделать с созданием, подобным тебе, — уничтожить. Готовься.

— Я никому не служу, — сказал Онрак, вновь поднимая меч. — Начнём же.

Но раненый поднял руку:

— Постой, Эниас. Этот мир — не наш, и этот неупокоенный дикарь — не из тех нарушителей, которых мы ищем. Как ты и сам наверняка чувствуешь, их вовсе нет здесь. Этим порталом никто не пользовался тысячи лет. Нам следует исполнить свой долг не здесь. Но прежде — мне нужно исцеление.

Воин осторожно спешился, продолжая прижимать руку к животу.

— Оренас, ко мне.

— Позволь мне прежде уничтожить это создание, сенешаль…

— Нет. Мы стерпим его существование. Быть может, оно даст нам ответы, которые направят наши дальнейшие шаги. В противном случае уничтожим его позже.

Воин, которого назвали Оренасом, спрыгнул с коня и подошёл к своему сенешалю.

Эниас подъехал ближе к т’лан имассу, будто по-прежнему хотел завязать бой. И оскалил зубы.

— Не так уж много от тебя осталось, Безжизненный. Это что, следы клыков? Грудь твою пожевал какой-то зверь, как мне кажется. Он же похитил руку? Какими чарами ты цепляешься за существование?

— В тебе течёт кровь тисте, — заметил Онрак.

Лицо Оренаса скривилось в презрительной усмешке.

— Кровь тисте? Лишь среди лиосанов кровь тисте сохранила чистоту. Ты, значит, уже сталкивался с нашими испорченными сородичами. Они немногим лучше крыс. Ты не ответил на мои вопросы.

— Я знаю о тисте анди, хотя ещё никогда с ними не встречался. Рождённые от Тьмы, они были первыми…

— Первыми? О да! И потому — трагически несовершенными. Лишёнными очистительной крови Отца-Света. Они суть созданья чрезвычайно омерзительные. Мы терпим эдуров, ибо в них сохранилось кое-что от Отца, но анди… смерть от нашей руки — вот единственная милость, которой они заслуживают. Однако твоя грубость меня утомила, Безжизненный. Я задал тебе вопросы, и ни на один ты не ответил.

— Да.

— Да? Что это значит?

— Я согласен с тем, что не ответил. И не чувствую желания отвечать. Мой народ много раз сталкивался с высокомерными созданиями. Впрочем, это опыт особый: в ответ на их гордыню мы провозгласили вечную войну, пока не истребим их всех. Я всегда считал, что т’лан имассам следует найти себе нового врага. В конце концов, заметного недостатка в высокомерных созданиях нет и не было. Быть может, вас, тисте лиосанов, довольно в вашем мире, чтобы на время развлечь нас.

Воин уставился на Онрака так, словно онемел от потрясения. Позади рассмеялся один из его спутников:

— Не много чести говорить с низшими существами, Эниас. Они будут стремиться опутать тебя ложью, сбить с праведного пути.

— Ныне, — отозвался Эниас, — я своими глазами вижу тот яд, о котором ты давно предупреждал меня, Малахар.

— И его ещё прибудет на той дороге, по которой мы должны пройти, мой юный брат.

Второй воин подошёл к Онраку.

— Ты себя называешь т’лан имассом, так?

— Я — Онрак из Логросовых т’лан имассов.

— Есть ли тебе подобные в этом разрушенном мире, Онрак?

— Если я не ответил на вопросы твоего брата, зачем воображать, будто я отвечу на твои?

Лицо Малахара потемнело:

— В такие игры можешь играть с юным Эниасом, но не со мной…

— Я с вами закончил, лиосаны.

Онрак вложил меч в ножны и отвернулся.

— Закончил?! Сенешаль Йорруд! Если Оренас уже завершил свои старания, нижайше прошу вашего внимания. Безжизненный пытается сбежать.

— Я тебя слышу, Малахар, — пророкотал сенешаль, выходя вперёд. — Стой, Безжизненный! Мы тебя ещё не отпустили. Ты расскажешь нам то, что мы хотим знать, или будешь уничтожен на месте.

Онрак вновь повернулся к лиосанам:

— Если это была угроза, то ваше жалкое невежество меня веселит. Однако я уже устал от него — и от вас.

Четыре скимитара из слоновой кости угрожающе взметнулись.

Онрак вновь обнажил меч.

И вдруг замешкался, глядя на что-то у них за спиной. Почуяв чьё-то присутствие позади, воины обернулись.

В пятнадцати шагах от них стоял Трулл Сэнгар, у ног его лежала коробка со взрывчаткой. В улыбке эдура чувствовалось нечто странное.

— Это неравный бой. Друг Онрак, тебе нужна помощь? Нет, не отвечай, потому что помощь пришла. И за это — прости.

Вокруг эдура взвилась пыль. В следующий миг на грязной брусчатке уже стояли четыре т’лан имасса. Трое держали оружие наготове. Четвёртая фигура остановилась чуть позади, справа от Трулла. Массивные кости, непропорционально длинные руки. На плечах — чёрная шкура, которая начинала отливать серебром на голове заклинателя костей, которую укрывала изодранным капюшоном.

Онрак вновь упёр остриё меча в камень. Поскольку рождённая Обрядом связь была ныне разорвана, он мог общаться с этими т’лан имассами лишь вслух.

— Я, Онрак, приветствую тебя, заклинатель, и признаю за воина Логроса, каким прежде был и я. Ты — Монок Охем. Один из многих, избранных для охоты за отступниками, что пошли по их следу, как и моя группа, и попали в этот мир. Из неё, увы, в потопе выжил лишь я. — Онрак перевёл взгляд на трёх воинов. Предводитель — воин в доспехе из внешней шкуры дхэнраби, с зазубренным серым кремнёвым мечом в руках — Ибра Голан. Остальные двое, вооружённые двулезвийными халцедоновыми секирами с костяными рукоятями, были из клана Ибры Голана, но имён их Онрак не знал. — Тебя я приветствую также, Ибра Голан, и перехожу к тебе в подчинение.

Заклинатель Монок Охем тяжёлой, неуверенной походкой вышел вперёд.

— Ты не оправдал силу, данную Обрядом, Онрак, — заявил он в своей обычной прямолинейной манере, — и потому — должен быть уничтожен.

— За это право вам придётся побороться, — ответил Онрак. — Эти воины — тисте лиосаны, и они полагают меня своим пленником.

Ибра Голан жестом подозвал своих воинов, и все трое направились к лиосанам.

Заговорил сенешаль:

— Мы отпускаем своего пленника, т’лан имассы. Он ваш. Наша распря с вами закончена, и потому мы уходим.

Т’лан имассы замерли, и Онрак ощутил их разочарование. Командир лиосанов некоторое время разглядывал Трулла, затем сказал:

— Эдур, ты пожелаешь отправиться с нами? Нам нужен слуга. Простого поклона будет довольно, чтобы почтить наше предложение.

Трулл Сэнгар покачал головой:

— Вот так-так, это со мной впервые. Увы, я пойду с т’лан имассами. Однако я понимаю, какое неудобство это вам причинит, поэтому предлагаю, чтобы вы сами послужили другим. Я сторонник уроков унижения, тисте лиосан, и чувствую, что вы крайне в них нуждаетесь.

Сенешаль холодно улыбнулся:

— Я запомню тебя, эдур.

Он резко развернулся.

— По коням, братья. Ныне мы покинем этот мир.

Заговорил Монок Охем:

— Это может для вас оказаться труднее, чем ожидаете.

— Никогда прежде нас не тревожили подобные переходы, — ответил сенешаль. — Здесь выставлены тайные барьеры?

— Этот Путь — осколок разбитого Куральд Эмурланна, — сказал заклинатель костей. — Похоже, ваш род слишком много времени провёл в изоляции. Вы ничего не знаете об иных мирах, ничего — о Раненых Вратах. Ничего — о Взошедших и их войнах…

— Мы служим лишь одному Взошедшему! — рявкнул сенешаль. — Сыну Отца-Света. Господу нашему Осрику.

Монок Охем поднял голову:

— И когда же Осрик в последний раз вживе ходил среди вас?

Все четверо лиосанов вздрогнули.

Ровным тоном заклинатель костей продолжил:

— Ваш господь, Осрик, Сын Отца-Света, числится соискателем в других мирах. Он не вернулся к вам, лиосаны, ибо не может этого сделать. Впрочем, он почти ничего не может сделать в данный момент.

Сенешаль шагнул вперёд:

— Что же стряслось с нашим господом?

Монок Охем пожал плечами:

— Его постигла вполне типичная судьба — он пропал.

— Пропал?

— Предлагаю нам вместе сплести ритуал, чтобы сотворить врата, — проговорил заклинатель костей. — Для этого нам понадобится Телланн, твой Путь, лиосан, и кровь этого тисте эдур. Онрак, тебя мы уничтожим, когда вернёмся в свой мир.

— Это разумно, — ответил Онрак.

Глаза Трулла округлились. Он уставился на заклинателя костей:

— Моя кровь?

— Не вся, эдур… если всё пройдёт, как задумано.

Глава десятая

Всё, что сломалось,

да будет отброшено,

хоть и рокочет

раскатами веры

всё тише и тише

эхо.

Рыбак.

Аномандарис (Прелюдия)

День, когда пробудились Лики в Скале, удостоился среди теблоров особой песни. Но теперь Карса Орлонг уже знал, что воспоминания о прошлом его народа искажались. Подвергались забвению, если были неприятными, раздувались ненасытным пламенем славы, если оказывались героическими. Поражение превращалось в победу в хитросплетениях каждого сказания.

Хотел бы он, чтобы Байрот был ещё жив, чтобы его проницательный спутник не только являлся Карсе во снах или в образе, высеченном в окаменевшей древесине, образе, которому случайное движение резца придало выражение ироничное, почти издевательское.

Байрот мог рассказать Карсе многое из того, что ему нужно было сейчас знать. Хотя Карса наведывался в священную рощу часто и знал её лучше, чем Байрот или Дэлум Торд, и потому сумел передать подобие Семи Ликов довольно точно, чего-то важного не хватало в этих изваяниях. Возможно, подвёл недостаток природного дарования, однако не помешал же он придать сходство статуям Байрота и Дэлума? Энергия жизни будто текла из этих подобий, будто слилась с воспоминаниями самой окаменевшей древесины. Словно они разделили чувство всего леса, который будто ждал прихода весны, возрождения под звёздным колесом, — и два воина тоже ожидали прихода новой поры.

Однако Рараку не знала смены сезонов. Сама Рараку была вечной в своём величии, в вечном ожидании возрождения. Терпение, воплощённое в камне, в беспокойном, бесконечном шёпоте песков.

Карсе Священная пустыня казалась идеальным местом для Семи богов теблоров. Возможно, думал он, медленно шагая вдоль ряда высеченных в стволах ликов, какая-то часть этого сардонического чувства ядом проникла в руки. И если так, изъян он своими глазами увидеть не сможет. Мало что в ликах богов позволяло передать выражение или настроение — Карса вспоминал кожу, туго натянутую на широкий, крепкий костяк, выступающие, мощные надбровные дуги, которые погружали глазницы в глубокую тень. Широкие, плоские скулы, тяжёлые, скошенные челюсти… животный облик, столь не схожий с чертами самих теблоров…

Карса нахмурился, остановившись перед Уругалом, лик которого, как и остальных богов, он вырезал вровень с собственными глазами. Змеи скользили по его пыльным босым ногам — лишь они явились, чтобы составить теблору компанию в роще. Солнце уже начало опускаться, но жара пока не ослабевала.

После долгого раздумья Карса вдруг сказал вслух:

— Байрот Гилд, взгляни со мною на нашего бога. Скажи, что не так. Где я ошибся? В этом ведь заключался твой самый великий талант, верно? Ясно видеть всякий мой ложный шаг. Ты можешь спросить: чего я хотел добиться этими изваяниями? Так ты бы спросил, ибо это единственный вопрос, который стоит ответа. Но его у меня нет — ах, да, слышу, как ты смеёшься над моими жалкими словами. — У меня нет ответа. — Видно, я вообразил, что тебе захочется, чтоб они составили вам компанию, Байрот. Великие теблорские боги, что некогда пробудились.

В виденьях шаманов. Пробудились в снах. Там и только там. Но теперь, когда я познал вкус этих снов, я понимаю, что в том нет ничего общего с песней. Совсем ничего.

Карса нашёл эту поляну, когда искал одиночества, и одиночество стало вдохновеньем для его художественных творений. Но теперь, закончив, теблор уже не чувствовал себя здесь в одиночестве. Он принёс сюда собственную жизнь, наследие своих деяний. И поляна перестала быть убежищем, а потребность вновь и вновь возвращаться сюда порождала приманка его собственных трудов. И он приходил, чтобы вновь ходить среди змей, которые неизменно выползали поприветствовать теблора, приходил, чтобы слушать шёпот песков под стон пустынного ветра — песков, которые летели на эту поляну и ласкали деревья и лики в камне своим бескровным касанием.

Рараку дарила иллюзию того, что время остановилось, словно вся вселенная задержала дыхание. Тонкий обман. За яростной стеной Вихря вновь и вновь переворачивались песочные часы. Армии собрались и выступили в поход, топот сапог, звон доспехов и снаряжения — смертоносный грохот и рёв. А на далёком континенте — теблоры в осаде.

Карса продолжал неотрывно смотреть на каменный лик Уругала. Ты — не теблор. Но утверждаешь, что ты — наш бог. Ты пробудился в Скале — давным-давно. Но что было прежде? Где был ты тогда, Уругал? Ты и шесть твоих жутких спутников?

Карса обернулся на сухой смешок, который послышался с другого конца поляны.

— И это — один из твоих бесчисленный секретов, друг мой?

— Леоман, — пророкотал Карса, — давно же ты не выбирался из своей ямы.

Шагнув вперёд, пустынный воин взглянул на змей.

— Изголодался по живому общению. В отличие от тебя, как видно. — Он указал рукой на резные стволы. — Твоя работа? Вижу двух тоблакаев — стоят в деревьях, точно живые и вот-вот выйдут вперёд. Мне даже тревожно, ибо приходится вспоминать, что ты такой не один. Но кто эти остальные?

— Мои боги, — ответил Карса и, заметив ошеломлённое лицо Леомана, объяснил: — Лики в Скале. На моей родине они украшают собой склон на поляне, которая мало чем отличается от этой.

— Тоблакай…

— Они по-прежнему зовут меня, — продолжал Карса, повернувшись спиной к воину, чтобы вновь разглядывать звериное обличье Уругала. — Когда сплю. Как и сказал Призрачные Руки — меня преследуют.

— Кто, друг мой? Чего твои… боги… требуют от тебя?

Карса бросил взгляд на Леомана, затем пожал плечами:

— Зачем ты искал меня?

Леоман хотел было сказать одно, но передумал и произнёс другое:

— Потому что терпение моё на исходе. Пришли вести о малазанцах. Далёкие поражения. Ша’ик и её немногие приближённые в восторге… но ничего не делают. Здесь мы ждём адъюнктовы легионы. В одном Корболо Дом прав — марш этих легионов должен встречать сопротивление. Но не такое, как он сам того желает. Никакой полномасштабной битвы. Ничего столь драматичного или отчаянного. В любом случае, Тоблакай, Маток дал мне позволение уехать отсюда с отрядом воинов — и Ша’ик согласилась выпустить нас за стену Вихря.

Карса улыбнулся:

— Вот как. И тебе дозволено теребить малазанцев? А-а, так я и думал. Тебе приказали провести разведку, но не дальше холмов за Вихрем. Она не разрешала тебе скакать на юг. Но так ты хоть что-то будешь делать, и оттого я рад за тебя, Леоман.

Голубоглазый воин шагнул ближе.

— Как только я окажусь за стеной Вихря, Тоблакай…

— Она всё равно узнает, — заметил Карса.

— И тем я навлеку на себя её неудовольствие, — презрительно ухмыльнулся Леоман. — Тоже мне новость. А как ты, друг мой? Она тебя называет своим телохранителем, но… когда она в последний раз допускала тебя к себе? В этот треклятый шатёр? Воистину она возродилась, но не той, кем была прежде…

— Она малазанка, — сказал Тоблакай.

— Что?

— Прежде, чем стать Ша’ик. Ты это знаешь не хуже меня…

— Она переродилась! Стала волей богини, Тоблакай. Всё, чем она была прежде, не имеет значения…

— Так говорят, — пророкотал Карса. — Но память её сохранилась. Этими воспоминаниями она скована, точно цепями. Скована страхом, и этот страх рождён секретом, который она не желает раскрывать. И лишь один человек здесь знает этот секрет — Призрачные Руки.

Леоман долго и пристально смотрел на Карсу, затем медленно присел на корточки. Обоих окружали змеи, шелест чешуи по песку звучал тихим фоном. Опустив руку, Леоман смотрел, как вьётся, заползает вверх по ней огнешейка.

— Твои слова, Тоблакай, шепчут о поражении.

Пожав плечами, Карса направился туда, где у подножия каменного дерева лежали его инструменты.

— Эти годы сослужили мне хорошую службу. Твоё общество, Леоман. И Ша’ик Старшей. Когда-то я поклялся, назвав малазанцев своими врагами. Но судя по тому, что я увидел с того часа, они ничуть не более жестоки, чем прочие нижеземцы. Более того, лишь они одни, похоже, исповедуют принцип справедливости. Люди Семи Городов, что так их презирают и хотят прогнать, — они взыскуют лишь власти, которую малазанцы отняли. Власти, которую они использовали, чтобы мучить и запугивать собственный народ. Леоман, ты и тебе подобные ведёте войну против справедливости, и это — не моя война.

— Справедливости? — Леоман оскалился. — Ждёшь, что я начну спорить, Тоблакай? Не буду. Ша’ик Возрождённая говорит, будто в моём сердце нет верности. Быть может, она права. Я слишком много видел. Но остаюсь здесь — ты не задумывался, почему?

Карса извлёк деревянный молоток и зубило.

— Свет уходит, тени становятся глубже. Теперь я понял, дело в свете. Вот что не так с ними.

— Апокалипсис, Тоблакай. Распад. Уничтожение. Всего. Всякого человека… нижеземца. Со всеми нашими ужасами — со всем, что мы делаем друг с другом. Извращениями, жестокостями. На каждое проявление доброты и милосердия приходится десять тысяч зверств. Верность? Да, нет во мне верности. Уж точно — не к своему народу, и чем быстрее мы себя истребим, тем лучше будет этот мир.

— Свет, — произнёс Карса, — делает их почти похожими на людей.

Тоблакай был настолько занят своими мыслями, что не заметил, как сузились глаза Леомана, как воин с трудом смолчал.

Ибо нельзя становиться между человеком и его богами.

Голова змеи поднялась перед лицом Леомана, покачиваясь, сверкая быстрым язычком.

— Дом Цепей, — пробормотал Геборик с чрезвычайно кислой миной.

Бидитал вздрогнул, хотя трудно было понять — от страха или от удовольствия.

— Грабитель. Супруга. Развязанные… Вот это интересно, да? По всему миру, словно разбитые…

— Откуда взялись эти изображения? — веско спросил Геборик.

После каждого взгляда на деревянные карты с лакированными картинками — пусть и размытыми для его глаз — во рту бывшего жреца появлялся вкус желчи. Я чувствую… изъяны. В каждой из них. И это не случайность, не слабость руки, которая их написала.

— В их подлинности, — ответил Л’орик, — сомнений нет. Сила, которая от них исходит, пахнет чародейством. Никогда прежде я не видел настолько бурного рождения в Колоде. Даже Дом Тени не…

— Дом Тени! — взорвался Бидитал. — Эти обманщики и близко не подошли к тому, чтобы открыть истинную силу этого Владения! Нет, в этом новом доме его тема чиста. Несовершенство торжествует, хаос и роковая случайность венчают всё и вся…

— Тихо! — прошипела Ша’ик, крепко обхватив себя руками. — Нам нужно об этом подумать. Всем молчать. Дайте подумать!

Геборик некоторое время пристально смотрел на неё, пытаясь заставить свои глаза дать чёткую картинку. Карты из нового Дома явились в тот же день, что и вести о потерях малазанцев в Генабакисе. И с того времени полководцы Ша’ик лишь ссорились и спорили — столь часто, что этого хватило, чтобы приглушить радость от того, что её брат, Ганос Паран, жив, а теперь привело её в непривычно раздражённое состояние.

Дом Цепей вплетён в их судьбы. Коварное вторжение, инфекция, против которой у них не было возможности защититься. Но станет ли Дом врагом или потенциальным источником обновлённой силы? Похоже, Бидитал изо всех сил пытался убедить себя в последнем, явно не без примеси растущего разочарования в Ша’ик Возрождённой. С другой стороны, Л’орик был склонен разделить мрачные предчувствия Геборика; а вот Фебрил — единственный из всех — ничего не сказал по этому поводу.

Воздух в шатре был спёртый, пропитанный человеческим потом. Геборик больше всего хотел уйти, сбежать, но чувствовал, что Ша’ик держится за него, и это духовное касание было куда более отчаянным, чем всё, что он чувствовал прежде.

— Покажи ещё раз новую Независимую карту.

Да. В тысячный раз.

Нахмурившись, Бидитал покопался в Колоде, затем вытащил карту и положил в центре коврика из козлиной шерсти.

— Если и есть повод сомневаться в какой-то из новых карт, — то в этой, — буркнул старик. — Господин Колоды? Абсурд! Как можно управлять неуправляемым?

Воцарилась тишина.

Неуправляемым? Таким, как сама Вихрь?

Ша’ик явно даже не заметила этого намёка.

— Призрачные Руки, я хочу, чтобы ты взял эту карту, прочувствовал её, постарался ощутить всё, что сможешь.

— Ты снова и снова просишь об этом, Избранная, — вздохнул Геборик. — Но я тебе отвечу: нет никакой связи между моими руками и Колодой Драконов. Я тебе ничем не помогу…

— Тогда слушай внимательно, я опишу её. Забудь о своих руках — теперь я обращаюсь к тебе как к бывшему жрецу, как к учёному мужу. Слушай. Лицо скрыто, но можно заключить…

— Скрыто оно потому, — вклинился с презрением Бидитал, — что эта карта — лишь воплощение чьих-то несбыточных мечтаний.

— Если перебьёшь меня ещё хоть раз, пожалеешь, Бидитал, — вспылила Ша’ик. — Я уже довольно тебя слушала по этому поводу. Откроешь рот ещё раз — я вырву тебе язык. Так вот, Призрачные Руки: фигура ростом чуть выше среднего. Алый мазок — шрам или кровь? — рассекает лицо. Рана? Он — да, уверена, что это мужчина, а не женщина — стоит на мосту. Каменном, изрезанном трещинами. Горизонт заполонило пламя. Похоже, сам он и мост — окружены, как будто последователями или слугами…

— Или стражами, — добавил Л’орик. — Прошу прощения, Избранная.

— Стражи? Да, это тоже хороший вариант. Они ведь похожи на солдат, верно?

— На чём, — спросил Геборик, — стоят эти стражи? Видишь землю, на которой они стоят?

— Кости — тут много мелких деталей, Призрачные Руки. Как ты узнал?

— Опиши эти кости, пожалуйста.

— Нечеловеческие. Очень большие. Видна часть черепа — вытянутый, с ужасными клыками. На нём сохранились остатки своеобразного шлема…

— Шлем? На черепе?

— Да.

Геборик умолк. Он начал раскачиваться взад-вперёд, но едва сознавал это движение. В голове его нарастал тяжёлый, погребальный плач, вопль боли и горя.

— Господин, — продолжала Ша’ик дрожащим голосом, — стоит странно. Руки вытянуты, согнуты в локтях, так что ладони свисают по сторонам — очень странная поза…

— А ступни у него сдвинуты?

— Вполне возможно.

Словно остриё. Ровно и бесчувственно Геборик спросил:

— И во что он одет?

— В тесные шелка, судя по блеску. Чёрные.

— Ещё что-то?

— Цепь. Протянулась поперёк груди, с левого плеча до правого бедра. Крепкая цепь чёрного кованого железа. На плечах у него деревянные диски — точно эполеты, только большие — в ладонь каждая…

— Сколько их?

— Четыре. Ты уже что-то понял, Призрачные Руки. Объясняй!

— Да, — пробормотал Л’орик, — у тебя уже есть соображения по этому поводу…

— Врёт он, — прорычал Бидитал. — Все его забыли — даже его собственный бог — и вот он теперь хочет придать себе значительности.

Хриплым, издевательским тоном заговорил Фебрил:

— Бидитал, глупый ты человек, он касается того, что мы не можем почувствовать, и видит то, к чему мы слепы. Говори, Призрачные Руки. Почему Господин стоит в такой позе?

— Потому, — ответил Геборик, — что он — меч.

Но не просто меч. Он меч превыше всех иных — и режет холодно и верно. И меч подобен природе самого этого человека. Он себе прорубает путь. Никто не поведёт его за собой. И вот он стоит передо мной. Я его вижу. Вижу его лицо. О, Ша’ик…

— Господин Колоды, — проговорил Л’орик, затем вздохнул. — Магнит для порядка… в противоположность Дому Цепей — но он стоит один, со стражами или без, а слуг у нового Дома множество.

Геборик улыбнулся:

— Один? Но он всегда был одинок.

— Так почему же ты улыбаешься так, словно сердце твоё разбито, Призрачные Руки?

Я скорблю о человеческом. Эта семья — о, как она враждует сама с собою.

— На это, Л’орик, я не отвечу.

— Ныне я должна поговорить с Призрачными Руками наедине, — объявила Ша’ик.

Но Геборик покачал головой:

— Я уже всё сказал, — даже тебе, Избранная. Добавлю лишь одно и ни словом больше: положитесь на Господина Колоды. Он даст ответ Дому Цепей. Даст ответ.

Чувствуя себя не по годам дряхлым и разбитым, Геборик поднялся на ноги. У него за спиной что-то шевельнулось, затем ладонь юной Фелисин легла ему на запястье. И старик позволил ей вывести себя из зала.

Снаружи уже опустились сумерки, они ознаменовались блеяньем коз, которых вели с пастбищ в загоны. На южной окраине города грохотали конские копыта. Камист Релой и Корболо Дом не явились на собрание, поскольку давали смотр войскам. Обучение велось по малазанскому образцу, и лишь здесь, даже Геборик вынужден был это признать, напанец-полукровка весьма преуспел. Впервые в истории малазанская армия столкнётся с войском, равным ей по выучке, снаряжению — всему, кроме морантской взрывчатки. Тактика и расположение сил будут идентичными, а потому победу принесёт лишь численное превосходство. На взрывчатку ответят чародейством, ибо Армия Вихря могла похвастаться полным отрядом Высших магов, а у Тавор, если верить вестям, не было ни одного. Шпионы в Арэне отметили присутствие двух виканских детей — Нихила и Бездны, — однако утверждали, что оба совершенно сломлены гибелью Колтейна.

Но зачем бы ей понадобились маги? Она ведь несёт отатараловый меч. Впрочем, его защитную мощь невозможно раскинуть над всей армией. О, милая Ша’ик, ты ведь и вправду можешь всё-таки победить свою сестрицу.

— Куда ты хочешь пойти, Призрачные Руки? — спросила Фелисин.

— Домой, девочка.

— Я не об этом.

Он вскинул голову:

— Я не знаю…

— Если и вправду не знаешь, то я твой путь разглядела прежде тебя самого, и в это мне трудно поверить. Ты должен уйти отсюда, Призрачные Руки. Вернуться по собственным следам, иначе то, что преследует тебя, тебя и погубит…

— Разве это важно? Девочка…

— Да подумай хоть на миг о чём-то кроме себя, старик! Что-то в тебе сокрыто. Поймано в твоей смертной плоти. Что случится, когда эта плоть умрёт?

Он долго молчал, затем спросил:

— Почему ты в этом уверена? Смерть моя может лишь означать, что эта сила не сбежит, — моя гибель может замкнуть портал так крепко, как он был заперт прежде…

— Потому что пути назад нет. Она здесь — сила, стоящая за твоими призрачными руками, — и это не отатарал, который слабеет, всё больше слабеет…

— Слабеет?!

— Да, слабеет! Разве твои сны и видения не стали хуже? Ты не понял почему? Да, мать мне рассказала — про Отатараловый остров, пустыню… про статую. Геборик, кто-то сотворил целый остров отатарала, чтобы сковать эту статую, пленить её. Но ты дал ей возможность бежать — через свои руки. Ты должен вернуться!

— Довольно! — зарычал бывший жрец и отбросил её руку в сторону. — А о себе в этом странствии она тебе рассказала?

— Лишь о том, что чем бы она ни была прежде, это уже не имеет значения…

— Ещё как имеет, девочка! Огромное!

— О чём ты?

Искушение было невыносимым. Потому что она — малазанка! Потому что Тавор — её сестра! Потому что эта война уже не принадлежит Вихрь — её похитили, извратили в нечто куда более могущественное узы крови, которые сковали всех нас самыми жестокими, самыми крепкими цепями! Разве выстоит против такого яростная богиня?

Но Геборик промолчал.

— Ты должен отправиться в путь, — тихо повторила Фелисин. — Но я знаю, что ты не справишься один. Я пойду с тобой…

При этих словах он неуклюже отшатнулся, замотал головой. Ужасная, чудовищная мысль. Но мучительно совершенная — кошмарная в своей идеальности.

— Послушай! Мы же не обязаны идти одни. Я найду кого-нибудь. Воина, верного защитника…

— Довольно! Ни слова больше!

Но так я уведу её прочь — прочь от Бидитала с его жуткими пристрастиями. Уведу прочь… от надвигающейся бури.

— С кем ещё ты об этом говорила? — резко спросил он.

— Ни с кем, но я думала про… Леомана. Он мог бы подобрать для нас кого-то из людей Матока…

— Ни слова, девочка. Не сейчас. Ещё не сейчас.

Её рука снова ухватилась за его предплечье.

— Нельзя слишком долго медлить, Призрачные Руки.

— Не сейчас, Фелисин. А теперь — отведи меня домой, пожалуйста.

— Пойдёшь со мной, Тоблакай?

Карса оторвал взгляд от каменного лика Уругала. Солнце, как обычно, село очень быстро, в небе ярко засверкали звёзды. Змеи начали расползаться, ускользнули в жутковатый, безмолвный лес в поисках еды.

— Хочешь, чтоб я бежал рядом с тобой и твоей крохотной лошадкой, Леоман? Нет в этих землях теблорских коней. Нет скакунов, подходящих мне по размеру…

— Теблорских коней? Вот в этом ты ошибаешься, друг мой. Ну, то есть не здесь, в этом ты прав. Но к западу, в Ягг-одане, водятся дикие кони, которые тебе под стать. Теперь дикие, во всяком случае. Это яггские кони, которых когда-то давным-давно разводили яггуты. Вполне вероятно, что ваши теблорские скакуны — той же породы. Ведь в Генабакисе были яггуты.

— Почему ты мне этого раньше не сказал?

Леоман опустил правую руку на землю, посмотрел, как огнешейка сползает вниз по запястью.

— Откровенно говоря, только что ты впервые упомянул, что вы, теблоры, разводите коней. Тоблакай, я почти ничего не знаю о твоём прошлом. И никто здесь не знает. Ты не самый разговорчивый человек. А мы с тобой всегда путешествовали пешком, не так ли?

— Ягг-одан. Это за пределами Рараку.

— Да. Пройди через Вихрь и двигайся на запад, доберёшься до скальных утёсов, изломанного побережья древнего моря, что прежде заполняло эту пустыню. Иди дальше, пока не достигнешь городка Лато-Ревая. На запад от него лежит оконечность Таласских гор. Обходи их с юга, продолжая двигаться на запад, пока не увидишь реку Угарат. У югу от И’Гхатана есть брод. Оттуда шагай на запад-юго-запад ещё не меньше двух недель и окажешься в Ягг-одане. О, какая ирония: там ведь когда-то жили кочевые яггуты. Потому и название такое. Но эти яггуты пали. На них так долго охотились, что они превратились, по сути, в дикарей.

— И они по-прежнему там?

— Нет. Логросовы т’лан имассы их перебили. Не так давно.

Карса оскалил зубы:

— Т’лан имассы. Это слово из прошлого теблоров.

— Куда ближе, — пробормотал Леоман, затем выпрямился. — Попроси у Ша’ик разрешения отправиться в Ягг-одан. На яггском коне ты будешь внушительно смотреться на поле боя. Твои сородичи и сражаются верхом или только скачут на битву?

В темноте Карса улыбнулся:

— Я так и сделаю, Леоман. Но странствие займёт много времени — не жди меня. Если ты со своими разведчиками будешь по-прежнему за пределами Вихря, когда я вернусь, поскачу тебя искать.

— Договорились.

— А как же Фелисин?

Леоман помолчал, затем ответил:

— Призрачные Руки уже знает об… угрозе.

Карса презрительно скривился:

— И что с того? Мне нужно просто убить Бидитала, и дело с концом.

— Тоблакай, не только ты вызываешь у Призрачных Рук тревогу. Не думаю, что он надолго задержится в лагере. И уходя, он заберёт девочку с собой.

— И чем это будет лучше? Она ему станет просто нянькой.

— На время. Я, разумеется, пошлю с ними надёжного человека. Если бы ты не был нужен Ша’ик — или, по крайней мере, она не считала бы, что нужен, — я попросил бы тебя.

— Это безумие, Леоман. Я уже однажды путешествовал с Призрачными Руками. И повторять не намерен.

— У него есть истины, предназначенные для тебя, Тоблакай. Однажды тебе придётся его отыскать. И, быть может, — даже просить о помощи.

— Помощи? Не нужна мне ничья помощь. Ты говоришь неприятные слова. Я их больше не буду слушать.

В сумраке ухмылка Леомана была хорошо заметна.

— Ты верен себе, друг мой. Когда ты отправишься в Ягг-одан?

— Завтра.

— Тогда лучше мне сообщить об этом Ша’ик. Кто знает, может, она даже снизойдёт до личной встречи со мной, и мне удастся убедить её оставить эту одержимость Домом Цепей…

— Это ещё что?

Леоман отмахнулся:

— Дом Цепей. Новая сила в Колоде Драконов. Только о ней все сейчас и говорят.

— Цепи, — пробормотал Карса. Он обернулся и уставился на Уругала. — Я так не люблю цепи.

— Увидимся утром, Тоблакай? До того, как ты отправишься в путь?

— Да.

Карса услышал, как человек зашагал прочь. Мысли теблора неслись вскачь. Цепи. Они его преследовали, виделись всюду с того дня, как они с Байротом и Дэлумом покинули деревню. А может — и того раньше. Племена ведь ковали себе собственные цепи. Как и родство, товарищество, сказания со своими уроками чести и жертвенности. И цепи между теблорами и их Семью богами. Между мной и моими богами. И вновь цепи — в моём видении: убитые мной мертвецы, души, которые, как сказал Призрачные Руки, я волочу за собой. Я сам — всё, что я есть, — создано такими цепями.

Этот новый Дом — не мой ли?

Воздух на поляне вдруг стал холодным — ледяным. Последний змеиный хвост скрылся за деревьями. Карса моргнул и вдруг увидел, как каменный лик Уругала… пробуждается.

Он ощутил некое присутствие в тёмных глазницах.

Карса услышал, как поднимается в его сознании воющий ветер. Стоны тысячи душ, оглушительный грохот цепей. Зарычав, теблор собрался с духом, чтобы противостоять давлению, и посмотрел прямо в глаза ожившему лику.

— Карса Орлонг. Долго мы этого ждали. Три года ушло на создание этого священного места. Ты столько времени потратил даром на этих двух чужаков — своих павших друзей, тех, кто потерпел неудачу там, где ты — восторжествовал. Этот храм не должно освящать сентиментальностью. Их присутствие оскорбляет нас. Сегодня же ночью уничтожь их.

Уже пробудились и остальные шесть ликов, и Карса почувствовал на себе тяжесть их взглядов, смертельное давление, за которым крылось нечто… алчное, тёмное и злорадное.

— Своей рукою, — ответил Уругалу Карса, — я привёл вас в это место. Своей рукою освободил из темницы в скале на землях теблоров. Да, я не такой глупец, каким вы меня полагали. Вы вели меня, а ныне — явились. И первые ваши слова — упрёки? Осторожней, Уругал. Всякое изваяние здесь я могу разбить — своей рукою, — если того пожелаю.

Теблор почувствовал, как обрушился на него их гнев, пытается сломить, подавить его, но он выстоял — неподвижный и недвижимый. Воин-теблор, что задрожит перед своими богами, — больше не воин и не теблор.

— Ты привёл нас близко, — в конце концов проскрипел Уругал. — Так близко, что мы уже точно почувствовали, где находится то, чего мы хотим. Туда ты и должен ныне отправиться, Карса Орлонг. Ты так долго откладывал это странствие — свой путь к нам, и дальше — по дороге, которую мы для тебя избрали. Слишком долго ты скрывался под крылом этого мелкого духа, который только и может, что плеваться песком.

— Этот путь, эта дорога — куда они ведут? Чего вы хотите?

— Как и ты, воин, мы хотим обрести свободу.

Карса молчал. Алчете. Затем он сказал:

— Я собираюсь отправиться на запад. В Ягг-одан.

Он ощутил их потрясение, восторг, а затем волна подозрений вскипела и хлынула во все стороны от Семи богов.

— На запад! О да, Карса Орлонг. Но как ты узнал?

Ибо стал наконец сыном своего отца.

— Я уйду на рассвете, Уругал. И найду то, чего вы алчете.

Карса ощутил, как слабеет присутствие богов, и догадался, ощутил, что они отнюдь не столь свободны, как хотели показать. И вовсе не столь могущественны.

Уругал назвал эту поляну храмом, но за власть над ним шла борьба, и теперь, когда Семеро отступили, исчезли, Карса отвернулся от ликов богов и взглянул на тех, кому на самом деле посвятил это место. Своей рукою. Во имя тех цепей, которые смертный может носить с гордостью.

— Моя верность и преданность, — тихо проговорил теблор, — были отданы не тому, чему следовало. Я служил одной лишь славе. Словам, друзья мои. А слова могут нести ложную честь. Маскировать уродливые истины. Словам прошлого, что рядили теблоров в одеянья героев, — вот чему я служил. Хотя истинная слава была передо мною. Рядом со мной. Ты, Дэлум Торд. И ты, Байрот Гилд.

Из каменной статуи Байрота послышался далёкий, усталый голос:

— Веди нас, предводитель.

Карса вздрогнул и отшатнулся. Неужели я сплю? Затем расправил плечи.

— Я призвал ваши духи сюда. Пришли ли вы следом за Семерыми?

— Мы прошли по пустынным землям, — ответил Байрот Гилд. — Пустынным, но мы там были не одни. Чужаки ждут всех нас, Карса Орлонг. Эту истину они хотят скрыть от тебя. Мы призваны. И мы явились.

— Никому, — послышался голос Дэлума Торда из другой статуи, — не по силам одолеть тебя в этом пути. Ты водишь врагов по кругу, разрушаешь всякий расчёт и тем заостряешь клинок своей воли. Мы хотели следовать за тобой, но не смогли.

— Кто же, — спросил Байрот, чуть более громким голосом, — кто ныне наш враг, предводитель?

Карса выпрямился, замер перед двумя воинам-уридами.

— Вы узрите мой ответ, друзья. Узрите.

Дэлум заговорил:

— Мы подвели тебя, Карса Орлонг. Но ты вновь приглашаешь нас идти за тобой.

Карса сдержал в груди крик — яростный боевой клич, — будто он мог отбросить подступившую тьму. Он уже сам не понимал своих порывов, бурных эмоций, которые грозили вырваться наружу. Карса неотрывно смотрел на резное лицо своего высокого друга. Видел сознание в белоснежных чертах — Дэлума Торда, такого, каким тот был до встречи с форкассал — форкрул ассейл по имени Тишь, — которая мимоходом погубила его на далёком континенте.

Байрот Гилд сказал:

— Мы подвели тебя. И ты ныне зовёшь нас с собой?

— Дэлум Торд. Байрот Гилд, — хрипло проговорил Карса. — Это я вас подвёл. Но я готов вновь стать вашим предводителем, если вы мне то позволите.

Долгое молчание, затем Байрот ответил:

— Ну наконец-то, теперь есть чего ждать с радостью.

Карса чуть не грохнулся на колени. Горе наконец вырвалось, затопило его. Его одиночество завершилось. Покаянное служение окончено. Путь начинается вновь.

И ты узришь, любезный Уругал. О, что́ ты узришь!

В очаге едва тлели последние угольки. После того как ушла Фелисин Младшая, Геборик неподвижно сидел во мраке. Прошло некоторое время, прежде чем он взял пригоршню кизяков и заново развёл огонь. Ночь проморозила его до костей — даже невидимые руки замёрзли, стали тяжёлыми, точно ледышки на культях.

Единственный путь перед ним был короток, и пройти его следовало в одиночку. Геборик был слеп, но в этом — ничуть не более слеп, чем все остальные. Порог Смерти — замечен ли он издалека или обнаружен уже после того, как ты перешагнул, — всегда является неожиданно. Обетование внезапного исчезновения всех вопросов — однако по ту сторону врат не было ни одного ответа. Исчезновения будет довольно. И так — для всякого смертного. Хоть мы и жаждем ответов. Или — ещё большее безумие! — искупления.

Теперь, столько лет спустя, он наконец осознал, что всякий путь рано или поздно неизбежно превращается в одну-единственную цепочку следов. Которая ведёт туда, к самому краю. И… исчезает. Поэтому Геборика ждало то же, что и всех прочих смертных. Одиночество смерти. И последний дар небытия — безразличие.

Пусть боги сколько им заблагорассудится дерутся за его душу, грызутся и рычат над жалкой трапезой. А если другие смертные и будут о нём скорбеть, то лишь потому, что собственной смертью он разрушал иллюзию единства, столь утешительную на жизненном пути. На котором одним путником стало меньше.

Кто-то поскрёбся у полога шатра, затем откинул кожаный покров и вошёл.

— Хочешь собственный дом превратить в погребальный костёр, Призрачные Руки?

Голос Л’орика.

При этих словах Геборик внезапно осознал, что пот ручьём течёт по лицу и капает в ярящееся пламя очага. Задумавшись, он бросал в огонь кизяки — один за другим.

— Я увидел зарево — его трудно не заметить, старик. Лучше остановись. Дай ему прогореть.

— Чего ты хочешь, Л’орик?

— Я уважаю твоё нежелание говорить о том, что ты знаешь. В конце концов, никакого проку нет в том, чтобы выдавать Бидиталу или Фебрилу такие сведения. И потому я не буду требовать, чтобы ты объяснил, что именно почувствовал о Господине Колоды. Но я предложу обмен. И всё, что мы скажем, останется между нами. И только между нами.

— С чего бы мне тебе доверять? Ты сам скрываешься — даже от Ша’ик. Не говоришь, почему ты здесь — в её отряде Высших магов, на этой войне.

— И уже это одно могло бы тебе подсказать, что я — не чета прочим, — ответил Л’орик.

Геборик криво усмехнулся:

— Это делает тебе меньше чести, чем ты думаешь. Не выйдет никакого обмена, ибо ты не можешь мне сказать ничего такого, что я хотел бы услышать. Планы Фебрила? Он глупец. Извращения Бидитала? Когда-нибудь та или другая девочка всадит ему нож под ребро. Корболо Дом и Камист Релой? Они ведут войну против Империи, которая ещё далеко не мертва. И никаких почестей им не видать, когда они оба наконец окажутся перед Императрицей. Нет, они — преступники, и потому души их вечно будут гореть в преисподней. Вихрь? Эту богиню я презираю, и презрение моё лишь растёт. Так что же ценного можешь ты мне сообщить Л’орик?

— Лишь то единственное, что тебя заинтересует, Геборик Лёгкая Рука. Так же, как меня интересует этот Господин Колоды. Я не буду пытаться обмануть тебя. Нет, я сам поведаю тебе всё, что знаю о Нефритовой Длани, которая высится в отатараловых песках, — Длани, которой ты коснулся и которая теперь вошла в твои сны.

— Откуда ты знаешь?..

Старик умолк. Пот у него на лбу стал холодным.

— А как, — парировал Л’орик, — ты сумел понять столь многое по простому описанию карты Господина Колоды? Давай не будем вдаваться в такие подробности, иначе разговор наш переживёт саму пустыню Рараку. Итак, Геборик, я начну?

— Нет. Не сейчас. Я слишком устал. Завтра, Л’орик…

— Задержка может оказаться… катастрофической, — проговорил Высший маг, подождал, затем вздохнул. — Но ладно. Я вижу, насколько ты измотан. Позволь мне, по меньшей мере, заварить тебе чаю.

Такой любезности Геборик не ожидал и опустил голову.

— Л’орик, обещай мне — когда придёт последний день, ты скроешься как можно дальше отсюда.

— Тяжело такое обещать. Позволь мне обдумать это. Итак, где хен’бара?

— В сумке, что висит над котелком.

— Ах да, конечно.

Геборик слышал, как маг принялся готовить чай, шелест цветочных лепестков в сумке, плеск воды, которую Л’орик налил в котелок.

— А ты знал, — пробормотал между делом Высший маг, — что древнейшие трактаты о природе Путей говорят о триумвирате. Рашан, Тир и Меанас. Будто все три тесно связаны друг с другом родством. И ещё в них пытаются вывести соответствия со Старшими Путями.

Геборик хмыкнул, затем кивнул:

— Все они — различные формы одного и того же? Я согласен. Пути тисте. Куральд То да Куральд Сё. Человеческие их подобия вынужденно пересекаются, смешиваются. Я не эксперт, Л’орик, и ты, похоже, знаешь об этом больше моего.

— Что ж, безусловно, есть взаимопереплетение тем между Тьмой и Тенью, а также, предположительно, Светом. Смешение между ними. Ведь право владения Троном Тени заявил не кто иной, как Аномандр Рейк…

Запах чая отвлёк Геборика.

— В самом деле? — пробормотал он, не испытывая, впрочем, особого интереса.

— В некотором роде. Поставил своих сородичей охранять его — предположительно от тисте эдур. Нам, смертным, тяжело разобраться в истории народов тисте, ибо они так долго живут. Как ты знаешь, в человеческой истории хватает особых личностей, которых некий дар — благой или ужасный — заставляет разрушать текущее положение вещей. К счастью для нас, подобные мужчины и женщины редки и рождаются не так уж часто, и все они рано или поздно умирают или исчезают. Но среди тисте… эти личности никогда не уходят, судя по всему. Они действуют — вновь и вновь. Постоянно. Выбери из запасников своего знания человеческой истории наихудшего тирана, Геборик, а затем вообрази, что он практически бессмертен. Вообрази, что он возвращается вновь и вновь. Какой бы показалась тебе тогда наша история?

— Куда более кровавой, чем история тисте, Л’орик. Люди — не тисте. К тому же я никогда не слыхал о тиранах среди тисте…

— Быть может, я выбрал неудачное слово. Я имел в виду лишь — в человеческом контексте — личность огромного могущества или потенциала. Взгляни на Малазанскую империю, которая родилась в мыслях одного человека — Келланведа. Что, если бы он был вечен?

Что-то в словах Л’орика заставило старика стряхнуть сон.

— Вечен? — резко расхохотался бывший жрец. — Похоже, так и стало. Подумай вот о чём — и это момент более важный, чем всё, что говорилось здесь прежде. Тисте уже не одиноки в своих интригах. В их игры вошли люди — люди, у которых нет терпения тисте, нет их легендарной отстранённости. Пути Куральд Галейн и Куральд Эмурланн более не избавлены от пятна человеческого присутствия. Меанас или Рашан? Быть может, оба они являются дверьми, что ведут во Тьму и Тень. Возможно, всё ещё сложнее — ведь немыслимо отделить темы Тьмы и Света от Тени. Они, как и говорится в этих трактатах, взаимозависимый триумвират. Мать, отец и ребёнок — семья в вечной ссоре… в которую уже ввязались двоюродные родственники и внуки.

Он подождал ответа от Л’орика. Любопытно было, как маг воспринял его замечание. Но тот молчал. Бывший жрец поднял глаза, сощурился, чтобы разглядеть Высшего мага…

…который сидел неподвижно, сжав в одной руке чашку, а в другой — ручку заварника. И ошеломлённо взирал на Геборика.

— Л’орик? Прости, я не могу разглядеть выражения твоего лица…

— Да уж, не можешь, — прохрипел Высший маг. — Я-то хотел предупредить тебя об угрозе того, что тисте вмешаются в дела людей… но ты в ответ указал мне на обратную опасность. Будто не мы должны тревожиться, а сами тисте.

Геборик ничего не сказал. Странное, смутное подозрение на миг промелькнуло в его мыслях, вызванное, похоже, тоном Л’орика. Но бывший жрец вскоре отбросил его. Слишком дико, слишком невероятно.

Л’орик налил чаю в чашку. Геборик вздохнул:

— Похоже, не судьба мне хоть раз вкусить целебной силы этого отвара. Что ж, поведай мне о Нефритовом гиганте.

— Ага! И в обмен ты расскажешь мне о Господине Колоды?

— О некоторых вещах я говорить не волен…

— Ибо они касаются личных секретов прошлого Ша’ик?

— Ох, Фэнеровы клыки! Л’орик! Ты хоть понимаешь, кто может подслушивать нас в этом крысином гнезде? Безумие — так говорить…

— Никто не подслушивает, Геборик. Я об этом позаботился. К тайнам я отношусь весьма ответственно. Я с самого начала многое узнал о твоей биографии…

— Но как?

— Мы ведь договорились, что не будем обсуждать источники. Я хочу сказать вот что: никто больше не знает, что ты — малазанец или что ты сбежал с отатараловых рудников. Кроме самой Ша’ик, разумеется. Поскольку она бежала вместе с тобой. Посему я очень серьёзно отношусь к своим секретам — знаниям, мыслям — и всегда начеку. О, разумеется, меня пытались раскусить — магическими чарами; жители этого лагеря подняли целый лес заклятий, чтобы следить за своими соперниками. И поднимают — каждую ночь.

— Тогда они заметят твоё отсутствие…

— Я сладко сплю в своём шатре, Геборик, — именно это покажут чары. А ты — в своём. Оба — наедине. Не опасные.

— Выходит, ты им более чем ровня в чародейском мастерстве. Могущественней любого из них.

Он полуувидел-полууслышал, как Л’орик пожимает плечами. Помолчав, бывший жрец вздохнул:

— Если хочешь узнать подробности о Ша’ик и новом Господине Колоды, нам придётся поговорить втроём. А чтобы это произошло, ты будешь вынужден открыться перед Избранной больше, чем того желаешь.

— Скажи мне по крайней мере вот что: этот новый Господин — он был создан после трагедии, которая постигла малазанцев в Генабакисе. Будешь ты это отрицать? Мост, на котором он стоит, означает, что Господин как-то связан или даже сам служил в «Мостожогах». А призрачные стражи — всё, что осталось от «Мостожогов», ибо они все погибли в Паннионском Домине.

— В этом я не могу быть уверен, — ответил Геборик, — но похоже на то.

— Значит, влияние малазанцев продолжает расти — не только в подлунном мире, но и на Путях, а теперь ещё и в Колоде Драконов.

— Ты совершаешь ошибку, типичную для многих врагов Империи, Л’орик. Считаешь, что все малазанцы априори едины в целях и задачах. Всё куда сложней, чем ты себе воображаешь. Не думаю, что этот Господин Колоды — верный слуга Императрицы. Он ни перед кем не встанет на колени.

— Тогда почему же «Мостожоги» — его стражи?

Геборик почувствовал подвох в этом вопросе, но решил подыграть:

— Есть верность превыше самого Худа…

— Ага, стало быть, он был солдатом в этой прославленной роте. Что ж, многое проясняется.

— Правда?

— Скажи, тебе доводилось слышать о духовидце по имени Кимлок?

— Имя, кажется, знакомое. Но не местное. Откуда он? Из Каракаранга? Или Руту-Джелбы?

— Ныне он живёт в Эрлитане. Его история сейчас нам не важна, но недавно он каким-то образом повстречался с кем-то из «Мостожогов». Нет другого объяснения тому, что́ он сделал. Он подарил им песню, Геборик. Таннойскую песнь, которая таинственным образом начинается здесь, в Рараку. А Рараку, друг мой, — место рождения «Мостожогов». Ты понимаешь, какое огромное значение имеет такая песнь?

Геборик отвернулся к сухому жару очага и промолчал.

— Разумеется, — продолжил после паузы Л’орик, — её значение теперь немного уменьшилось, поскольку «Мостожогов» больше нет. Не может быть освящения…

— Да, видимо, не может, — пробормотал Геборик.

— Чтобы песнь была освящена, кто-то из «Мостожогов» должен вернуться в Рараку, к месту рождения этой роты. А ведь это маловероятно, не так ли?

— А почему «мостожог» должен обязательно вернуться в Рараку?

— Таннойское чародейство — это… круговорот. Песнь должна уподобиться змею, пожирающему собственный хвост. Песнь Кимлока о «Мостожогах» пока не имеет конца. Но её спели, и поэтому она жива… — Л’орик пожал плечами. — Точно заклятье, что ждёт своего разрешения.

— Расскажи мне о нефритовом гиганте.

Высший маг кивнул. Он налил чаю и поставил чашку перед Гебориком.

— Первого нашли глубоко в отатараловых шахтах…

— Первого?!

— О да. И встреча закончилась — для тех рудокопов, что подобрались слишком близко, — фатально. Точнее, они исчезли. Бесследно. Обнаружили также части ещё двух великанов. Все три ствола засыпали. Эти гиганты… вторглись в наш мир. Из другого.

— Прибыли сюда, — пробормотал Геборик, — лишь для того, чтобы оказаться закованными в цепи из отатарала.

— Так ты уже кое-что знаешь и сам! Верно. Похоже, их появление всякий раз предвидели. Кто-то или что-то заботится о том, чтобы подавить угрозу, которую представляют собой эти гиганты…

Но Геборик покачал головой и сказал:

— Нет. Думаю, ты ошибаешься, Л’орик. Сам их приход — портал, через который являются эти гиганты, — создаёт отатарал.

— Ты в этом уверен?

— Конечно, нет. Слишком много загадок связано с природой отатарала, чтобы быть уверенным хоть в чём-то. Была одна книжница… забыл её имя. Так вот, она предположила, что отатарал возникает там, где уничтожается всё, что нужно для работы магии. Этот процесс она называла «абсолютным энергетическим осушением». Истреблением энергии, которая по праву существует во всём — одушевлённом и неодушевлённом.

— А была у неё гипотеза о том, как это может произойти?

— Возможно, мощь использованной магии… заклятье, которое пожирает всю энергию, которой питается.

— Но даже богам такие чары не по силам…

— Верно, но я думаю, такое можно совершить… при помощи ритуала, вроде тех, что проводят особые магические отряды — или армии — смертных чародеев.

— Подобно Обряду Телланна, — кивнул Л’орик. — Понимаю.

— Или, — тихонько добавил Геборик, потянувшись за чашкой, — вроде того, что призвал Увечного бога…

Л’орик сидел неподвижно, вновь неотрывно глядя на покрытого татуировками бывшего жреца. Долгое время он молчал, а Геборик потягивал отвар хен’бары. Наконец маг заговорил:

— Ладно, я скажу тебе ещё одну вещь: теперь я понимаю, почему это нужно, совершенно необходимо, хотя и придётся… многое открыть о себе.

Геборик сидел и слушал. И чем больше говорил Л’орик, тем больше блекли, терялись в тенях стенки его тесного шатра, жар очага отступал, и вскоре единственным ощущением остались призрачные руки. Которые налились вдруг всей тяжестью мира.

Восходящее солнце выбелило небо на востоке. Карса в последний раз проверил припасы — пищу и мехи с водой, — а также прочее снаряжение, необходимое для выживания в засушливой, жаркой пустыне. Набор, совершенно не похожий на тот, с которым теблор ходил всю жизнь. Даже меч другой — из железного дерева, более тяжёлого, чем кровь-дерево, — клинок более грубый, но — почти — такой же твёрдый. Он не рассекал воздух с лёгкостью смазанного кровного меча. Но служил верно. Карса поднял глаза к небу: рассветная синь уже практически полностью уступила место белёсому мареву мелкого песка.

Здесь, в сердце Рараку, богиня Вихря похитила цвет даже у самого пламени солнца, так что всё вокруг стало бледным и мертвенным. Бесцветным, Карса Орлонг? Призрачный голос Байрота Гилда окрасила сухая усмешка. О нет. Серебристым, друг мой. А серебристый — цвет небытия. Хаоса. Серебрится клинок, когда с него смыли последнюю кровь…

— Довольно слов, — прорычал Карса.

Рядом заговорил Леоман:

— Я ведь только что пришёл, Тоблакай, и ещё ни одного не сказал. Ты не хочешь услышать от меня слова прощания?

Карса медленно разогнулся, забросил мешок за плечи.

— Иногда, друг, слова не нужно произносить, чтоб они пришлись не к месту. Но я отвечал собственным мыслям. Я рад тому, что ты пришёл. Когда я отправлялся в свой первый поход, никто не осмелился прийти и узреть.

— Я приглашал Ша’ик, — отозвался Леоман со своего места в десяти шагах от теблора, у самого пролома в полуразваленной стене (теневую сторону глиняных кирпичей облепили ризаны — цеплялись, поджав крылья, а пятнистая шкурка делала их практически неразличимыми на фоне охряных кирпичей). — Но она сказала, что не пойдёт со мной сюда. Странно, ибо она уже знала о твоих намерениях и ждала меня.

Пожав плечами, Карса обернулся к Леоману:

— Довольно, чтобы узрел кто-то один. Можем сейчас произнести прощальные слова. Не прячься слишком долго в своей яме, друг мой. А когда поскачешь с воинами, исполняй приказ Избранной — слишком много ударов маленького ножа могут разбудить медведя, как бы глубоко он ни спал.

— Этот медведь молод и слаб, Тоблакай.

Карса покачал головой:

— Я научился уважать малазанцев и боюсь, что ты разбудишь в них их самих.

— Я обдумаю твои слова, — ответил Леоман. — А тебя попрошу принять мои. Берегись своих богов, друг. Если хочешь преклонить колени перед некой силой, прежде взгляни на неё широко открытыми глазами. Скажи, что твои сородичи говорят в таких случаях? Чего желают?

— «Да сумеешь ты сразить тысячу детей».

Леоман побледнел:

— Доброй дороги, Тоблакай.

— Благодарю.

Карса знал: Леоман не видит и не чувствует, что в начале тропы у стены теблор не один. Слева от него стоял Дэлум Торд, справа — Байрот Гилд. Воины-уриды — кровь-масло багряное, — этот цвет не смогла приглушить даже сама Вихрь, — шагнули следом, когда он повернул на запад.

Веди нас. Веди своих мертвецов, предводитель.

Издевательский смех Байрота трещал и скрипел, точно черепки под мокасинами Карсы Орлонга. Теблор поморщился. Похоже, за эту честь придётся заплатить высокую цену.

Но всё равно, понял он несколько мгновений спустя, если уж есть на свете призраки, то лучше вести их, чем бежать от них.

Если так тебе больше нравится, Карса Орлонг.

Вдалеке вздымалась бешеная стена Вихря. Хорошо будет, подумал теблор, вновь, после стольких месяцев в пустыне, увидеть внешний мир. В свете нарождавшегося дня Карса зашагал на запад.

— Он ушёл, — сказал Камист Релой, усаживаясь на подушки.

Корболо Дом долго разглядывал мага. Его лицо ничем не выражало презрения, которое военачальник испытывал к этому человеку. Чародеям не место на войне. Эту истину он доказал, когда разгромил «Собачью цепь». Впрочем, некоторые проблемы следовало обдумать, и Релой был из них наименьшей.

— Значит, остался только Леоман, — пророкотал он со своего ложа.

— Который уведёт своих крыс прочь через несколько дней.

— Так что, Фебрил теперь ускорит свой план?

Маг пожал плечами:

— Трудно сказать, но в его глазах нынче утром я заметил жадное оживление.

Жадность. Вот уж точно. Ещё один Высший маг, ещё один безумец, который дерзает играть с силами, которых лучше не касаться.

— Остался единственный из тех, кто, возможно, представляет для нас наибольшую угрозу. Призрачные Руки.

Камист Релой презрительно усмехнулся:

— Слепой, слабоумный кретин. Он хоть понимает, что именно отвар хен’бары растворяет ткань между этим миром и всем тем, от чего он пытается бежать? Скоро его разум окончательно потонет в кошмарах, и нам не придётся больше о нём беспокоиться.

— У неё есть секреты, — пробормотал Корболо Дом, наклоняясь вперёд, чтобы пододвинуть блюдо с инжиром. — Кроме тех, что открыла ей Вихрь. Фебрил несётся вскачь, сам не понимая своего невежества. Когда наконец начнётся битва с армией адъюнкта, победу или поражение принесут «Живодёры» — моя армия. Отатарал Тавор придушит Вихрь — в этом я уверен. От тебя, Фебрила и Бидитала я прошу только одного — не мешайте мне командовать войсками и определить ход этой битвы.

— Мы оба знаем, — прорычал Камист, — что эта война касается отнюдь не только Вихря.

— Верно. И отнюдь не только Семи Городов, маг. Не теряй из виду нашу конечную цель — трон, который однажды будет принадлежать нам.

Камист Релой пожал плечами:

— Это наш секрет, старый друг. Нужно лишь действовать осторожно, и всякое сопротивление пропадёт само собой. Фебрил убивает Ша’ик, Тавор убивает Фебрила, а мы уничтожаем Тавор и её армию.

— А потом становимся спасителями Ласиин — жестоко подавляем восстание. Клянусь всеми богами, я ничего живого в этой стране не оставлю, если потребуется. А потом — триумфальное возвращение в Унту, аудиенция у Императрицы и верный нож. И кто нас остановит? Персты готовы истребить Когтей. Скворца и «Мостожогов» больше нет, а Дуджек вообще на другом континенте. Как там дела у жреца-джистала?

— Маллик без труда продолжает путь на юг. Он умный человек, мудрый человек, — сыграет свою роль без изъянов.

Корболо Дом хотел было ответить. Он глубоко презирал Маллика Рэла, но не мог отрицать пользы, которую приносил жрец. И всё равно доверять ему не стоило…

Это мог бы лично подтвердить Первый Кулак Пормкваль, если бы старый дурак был ещё жив.

— Пошли за Файелль. Я стосковался по женской компании. Оставь меня, Камист Релой.

Высший маг замешкался, и Корболо нахмурился.

— Ведь ещё, — прошептал Камист, — есть Л’орик…

— Так разберись с ним! — рявкнул Корболо. — Пошёл вон!

Склонив голову, Высший маг попятился и выскользнул из шатра.

Чародеи. Если бы напанец отыскал способ раз и навсегда уничтожить магию, он не колебался бы ни мгновения. Истребление сил, которые способны в один миг погубить тысячу солдат, вернуло бы судьбы смертных в руки смертных, а это уж точно хорошая перспектива. Умрут Пути, исчезнут боги со своими бесконечными интригами, увянет магия… и тогда мир будет принадлежать таким людям, как сам Корболо. И он сотворит империю, в которой не останется места двойственности, двусмысленности.

Если никто не будет противостоять его воле, напанец сумеет — раз и навсегда — положить конец диссонансу, какофонии, которые так мучат и мучили всю историю несчастное человечество.

Я принесу им порядок. И в полном единстве мы очистим мир от всех прочих рас, всех прочих народов, сокрушим и растопчем всякое несогласное ви́дение, ибо в конце концов должен остаться лишь один путь, один образ жизни, одна форма правления. И этот путь — мой.

Хороший солдат прекрасно знал, что успех зиждется на тщательном планировании, пошаговых, отлаженных действиях.

И противники уходили с дороги сами собой. Ты теперь у ног Худа, Скворец. Там-то тебе самое место. Тебе и твоей треклятой роте — кормить червей в какой-то далёкой стране. Не осталось никого, кто смог бы теперь меня остановить…

Глава одиннадцатая

Сей путь был ей не по душе.

Турсабаал. Восстание Ша’ик

В холодном утреннем воздухе дыхание вырывалось из ноздрей коней облачками пара. Только что рассвело, и погода ничем не намекала на жару, которую принесёт день. Закутавшись в шкуру бхедерина, ёжась от липкого, точно касанье мертвеца, пота под шлемом, Кулак Гэмет неподвижно сидел на своём виканском скакуне, не сводя глаз с адъюнкта.

Холм к югу от Эругимона, где погиб Колтейн, стали называть Паденьем. Бесчисленные бугорки на вершине и склонах указывали места, где похоронили тела. Засеянная железом земля уже укрылась плащом трав и цветов.

Похоже, муравьи захватили весь этот холм. На земле они просто кишели, красно-чёрные тельца покрывала пыль, но они всё равно поблёскивали, направляясь по своим дневным делам.

Гэмет, адъюнкт и Тин Баральта выехали из города до рассвета. У западных ворот армия зашевелилась. Сегодня начнётся поход на север — в Рараку, против Ша’ик и Вихря. Странствие за отмщеньем.

Наверное, к Паденью Тавор привлекли слухи, но Гэмет уже пожалел, что она взяла его с собой. Ничего из того, что здесь было, он видеть не хотел. Да и сама адъюнкт, как ему показалось, была не слишком довольна тем, что обнаружила.

Косы, запятнанные красным, сплетённые в цепи, увили всю вершину, свернулись вокруг двух обломков креста, который прежде стоял здесь. Собачьи черепа, покрытые невразумительными письменами, глядели с гребня пустыми глазницами. Вороньи перья покачивались на воткнутых в землю сломанных древках стрел. К земле прибили изодранные знамёна, на которых красовались разнообразные изображения сломанного виканского длинного ножа. Фетиши, кумиры, груда мусора — всё в ознаменование смерти одного-единственного человека.

И всюду кишели муравьи. Словно неразумные хранители священного холма.

Трое всадников молча сидели в сёдлах.

В конце концов Тавор заговорила:

— Тин Баральта.

Никакого выражения в голосе.

— Да, адъюнкт?

— Кто… кто в ответе за… всё это? Малазанцы из Арэна? Ваши «Красные клинки»?

Тин Баральта ответил не сразу. Он спешился и вышел вперёд, вглядываясь в землю. Рядом с одним из собачьих черепов он остановился и присел на корточки.

— Адъюнкт, руны на этих черепах — хундрильские. — Он указал пальцем на деревянные обломки креста. — Плетёные цепи — это кхиран-дхобри. — Взмахнул рукой в сторону склона. — Знамёна… не знаю, наверное, бхиларды. Вороньи перья? Бисер на них нанизали семаки.

— Семаки? — ахнул Гэмет, не в силах сдержать недоверие. — С того берега реки Ватар? Тин, ты, должно быть, ошибся…

Могучий воин пожал плечами. Затем выпрямился и указал на покатые холмы к северу от всадников.

— Паломники приходят лишь по ночам — незаметно, так они сами решили. Даже сейчас они прячутся там. Ждут ночи.

Тавор откашлялась:

— Семаки, бхиларды… эти племена дрались против него. А теперь поклоняются ему. Как же так? Объясните, будьте добры, Тин Баральта.

— Не могу, адъюнкт. — Он посмотрел на неё и добавил: — Но, насколько я понял, эти подношения… скромные. По сравнению с теми, что украшают Арэнский тракт.

Все опять замолчали, но Гэмету не нужны были слова, чтобы прочесть мысли Тавор.

Но ведь… мы сейчас пойдём по этому тракту. Пройдём, шаг за шагом, его наследие. Мы? Нет. Тавор. Одна. «Это уже не война Колтейна!» — сказала она Темулу. Но, похоже, была не права. И только теперь она поняла — в глубине души, — что ей предстоит идти в тени этого человека… до самой пустыни Рараку.

— Прошу вас обоих меня сейчас покинуть, — сказала адъюнкт. — Я присоединюсь к вам на Арэнском тракте.

Гэмет замешкался, затем сказал:

— Адъюнкт, Вороний клан по-прежнему требует права ехать впереди всех. И они не признают Темула своим командиром.

— Я займусь этим вопросом, — ответила Тавор. — А теперь — уезжайте.

Кулак смотрел, как Тин Баральта легко запрыгнул в седло. Они обменялись взглядами, затем одновременно развернули коней и поскакали карьером по дороге, что вела к западным воротам города.

Гэмет разглядывал каменистую землю, которая летела под копыта его коня. Здесь историк Дукер гнал беженцев к городу — по этой самой пустоши. А у ворот этот старик натянул наконец поводья своей усталой верной кобылы — кобылы, на которой скакал нынче Темул, — и сидел, пока последний из его подопечных не вошёл внутрь.

И только тогда, говорят, он наконец въехал в город.

Гэмет гадал, что же думал тогда этот человек. Зная, что Колтейн и остатки Седьмой армии позади ведут свой отчаянный арьергардный бой. Зная, что они сумели совершить невозможное.

Дукер привёл беженцев в Арэн.

Только для того, чтобы его распяли на дереве. Гэмет понял, что просто не в состоянии осмыслить глубину такого предательства.

Тело так и не нашли. Даже кости нельзя похоронить.

— Столько всего… — пророкотал Тин Баральта.

— Чего всего?

— Того, на что следует дать ответ, Гэмет. Столько, что слова застревают в горле, но молчание, которое тогда возникает, это молчание кричит.

Признание Тина смутило Гэмета, и Кулак ничего не сказал.

— Напомни мне, пожалуйста, — продолжал командир «Красных клинков», — что Тавор это дело по плечу.

Да возможно ли это вообще?

— Вполне.

Она должна справиться. Иначе всем нам конец.

— Когда-нибудь, Гэмет, тебе придётся рассказать мне, что́ она сделала, чтобы заслужить такую преданность.

О, боги, что же на это ответить? Будь ты проклят, Тин, неужели не видишь истину у себя под носом? Она… ничего не сделала. Умоляю тебя. Оставь старику его слепую веру.

— Что ни говори, — проворчал Геслер, — а вера — для дураков.

Смычок откашлялся и сплюнул в пыль на обочине. Двигались мучительно медленно, три взвода топали следом за повозкой со своими припасами.

— Это ты к чему? — спросил он у другого сержанта. — Солдат знает только одну правду: без веры ты считай что труп. Верь в солдата рядом с тобой. Но ещё важней — и даже не важно, насколько это бред на деле, — верь в то, что тебя невозможно убить. Только на этих двух ногах и держится всякая армия.

Янтарнокожий сержант хмыкнул и указал рукой на деревья, высаженные вдоль Арэнского тракта.

— Глянь и скажи, что ты там видишь, — нет, не Худовы фетиши, а то, что там ещё видно под мусором. Дыры от гвоздей, тёмные потёки крови и желчи. Спроси дух солдата, который висел на этом дереве, — его спроси про веру.

— Преданная вера не уничтожает само понятие веры, — парировал Смычок. — На деле даже совсем наоборот…

— Может, для тебя и так, но есть такие вещи, которые не объедешь на красивых словах и высоких идеалах, Скрип. И сводится всё к той, кто скачет где-то там, в авангарде. К адъюнкту. Которая только что слила спор со сворой седых виканцев. Тебе-то повезло — у вас был Скворец. И Дуджек. Знаешь, кто был моим последним командиром? Прежде чем меня забросили в береговую охрану? Корболо Дом. Готов поклясться, что у него в шатре был маленький алтарь Скворца — только не того Скворца, которого ты знал. Корболо его совсем иначе видел. Нереализованный потенциал — вот что он видел.

Смычок покосился на Геслера. Ураган и Битум шли на шаг позади двух сержантов: достаточно близко, чтобы всё слышать, но ни один не рискнул высказаться.

— Нереализованный потенциал? Да о чём ты говоришь, во имя Беру?

— Не я. Корболо Дом. «Если бы только этот ублюдок проявил достаточную твёрдость, — говаривал он, и не раз, — он был получил треклятый престол. Должен был!» Дом считает, что Скворец его предал, всех нас предал — а такого этот изменник-напанец не прощает.

— Ему же хуже, — прорычал Смычок, — поскольку очень даже вероятно, что Императрица отправит всю Генабакскую армию сюда. Как раз поспеют к последней битве. И Дом сможет пожаловаться Скворцу лично.

— Вот на это бы я хотел посмотреть, — расхохотался Геслер. — Но я о другом: у тебя были командиры, достойные слепой веры. Большинству остальных, нам — такая роскошь не досталась. Потому мы иначе к этому всему относимся. Вот и всё. Только это я и хотел сказать.

С обеих сторон от них тянулся Арэнский тракт, превращённый в огромный храм под открытым небом. Все деревья усеивали фетиши, сплетённые в цепи кусками ткани, на коре были грубо нарисованы фигуры солдат, которых распяли здесь воины Корболо Дома. Большинство солдат перед Смычком и позади него шли в молчании. Несмотря на бесконечность голубого неба над головой, на дороге царило тяжёлое, давящее чувство.

Были разговоры, мол, надо эти деревья просто срубить, но одним из первых своих приказов адъюнкт запретила их трогать. Смычок задумался, не пожалела ли она сегодня об этом решении.

Его взгляд наткнулся на один из новых штандартов Четырнадцатой, который едва можно было разглядеть в туче пыли впереди. Она правильно поняла всю авантюру с костяными пальцами, поняла, как можно вывернуть предзнаменование наизнанку. И новый штандарт стал тому свидетельством. Грязная, тонкорукая фигура, которая держала над головой кость. Выписана серовато-коричневой краской, едва различимой на жёлтом, охряном поле, а по краю — плетёная лента: имперский пурпур и тёмно-серая тесьма. Непокорная фигура бросает вызов песчаной буре. Любопытное совпадение — такой штандарт отлично подошёл бы и апокалиптической армии Ша’ик. Будто Тавор и Ша’ик — две армии, две противоборствующие силы — стали отражением друг друга.

Многовато таких странных… совпадений. Они зудели, шевелились под кожей Смычка, точно личинки овода. Его и вправду весь день лихорадило. В голове то и дело возникали обрывки какой-то едва слышной песни. Жутковатой песни, от которой у него по коже шли мурашки. Да к тому же — совершенно незнакомой.

Отражения. Может, дело не только в Тавор и Ша’ик. Тавор и Колтейн? Вот мы шагаем по пропитанной кровью дороге — в обратную сторону. В этом путешествии Колтейн показал себя всем, кого вёл. Будет ли то же с нами? Какой покажется нам Тавор в день, когда мы встанем против Вихря? А как же моё собственное возвращение? В Рараку, пустыню, где я был уничтожен, только чтобы восстать вновь, обновлённым — старик, но я не выгляжу и не чувствую себя старым[5]. Для всех нас, «Мостожогов», так. Будто Рараку похитила нашу смертность, заменила её… чем-то иным.

Смычок оглянулся на свой взвод. Никто не отставал — хороший знак. Сержант сомневался, что хоть кто-то из них находится в подходящей форме для такого марша. Первые дни будут самыми трудными, а потом привычка идти в полном вооружении станет второй натурой — впрочем, эта натура, конечно, никогда не станет удобной. Эта земля убийственно жаркая и засушливая, так что горстка низших целителей в каждой роте будет потом вспоминать марш как бесконечный кошмар, в котором им приходилось всё время бороться с тепловыми ударами и обезвоживанием.

Пока что никак нельзя было оценить его взвод. Корик, разумеется, по виду и своей природе должен был стать железным кулаком, который нужен всякому взводу. А упрямые складки на глуповатом лице Битума подсказывали, что у парня — стальная воля, с которой придётся считаться. В девице, Улыбке, было что-то, слишком напоминавшее Смычку Жаль, — беспощадный холод её глаз принадлежал убийце, и сержант гадал, какие тайны скрывает её прошлое. Флакон — типичный молодой маг — скрывал неуверенность в себе под похвальбой, а на деле, скорее всего, едва владел пригоршней заклятий какого-нибудь малого Пути. В последнем солдате своего взвода, впрочем, Смычок не сомневался. Он всю жизнь знал людей вроде Спрута. Тот был почти точной копией Вала, только покрепче и ещё более унылый. То, что рядом был Спрут, вызывало такое чувство… будто вернулся домой.

Придёт время испытания в деле, и эта проверка, скорее всего, будет жестокой, но она закалит тех, кто выживет.

Они уже покидали Арэнский тракт, когда Геслер указал на последнее дерево слева.

— Здесь мы его и нашли, — тихо сказал он.

— Кого?

— Дукера. Не сказали никому, потому что паренёк наш, Истин, так надеялся… Только когда мы в следующий раз выбрались сюда, тело историка пропало. Кто-то его украл. Ты сам видел рынки в Арэне — высушенные куски плоти, которые, по словам торговцев, принадлежали Колтейну, или Бальту, или Дукеру. Сломанные длинные ножи, обрывки плаща из перьев…

Некоторое время Смычок раздумывал, затем вздохнул:

— Я Дукера видел всего один раз, да и то издалека. Просто солдат, которого, как решил Император, стоит обучить грамоте.

— Настоящий солдат. Стоял в первом ряду, вместе со всеми. Жёсткий старый ублюдок с коротким мечом и щитом.

— Явно что-то в нём бросилось в глаза Колтейну. В конце концов, Колтейн выбрал именно Дукера, чтобы возглавить колонну беженцев.

— Думаю, не солдатская выучка Дукера помогла Колтейну решиться, Смычок. А то, что он был Императорским историком. Колтейн хотел, чтобы историю рассказали — и рассказали правильно.

— Что ж, вышло так, что Колтейн сам поведал свою историю — и ему не понадобился историк, а?

Геслер пожал плечами:

— Как скажешь. Мы с ними недолго пробыли: ровно столько, сколько потребовалось, чтобы раненых погрузить на борт. Я малость поговорил с Дукером и капитаном Сном. А потом Колтейн руку сломал, когда двинул мне в нос…

— Что?! — расхохотался Смычок. — Уж не сомневаюсь, ты это заслужил…

Ураган заговорил у них за спинами:

— Руку-то он сломал, Геслер. Только и нос тебе тоже.

— Нос у меня столько раз ломался, что сам уже это делает — инстинктивно! — парировал сержант. — Так себе был ударчик.

Ураган фыркнул:

— Ага! То-то ты повалился на землю, как мешок с брюквой! Такой удар мог бы отвесить сам Урко, когда он…

— И близко нет, — процедил Геслер. — Я раз видел, как Урко молотил кулаками кирпичную стену дома. Удара три понадобилось, ну, не больше четырёх точно, чтобы вся треклятая халабуда развалилась. Этот напанский стервец уж что умел — так это врезать.

— И это тебе важно? — удивился Смычок.

Геслер кивнул совершенно серьёзно:

— Только так командир может заслужить моё уважение, Скрип.

— Собираешься проверить удар адъюнкта?

— Может быть. Сделаю скидку, конечно, что она благородных кровей и всё такое.

За воротами Арэнского тракта и безлюдной деревенькой солдаты наконец увидели разъезды сэтийцев и виканцев на флангах. Это слегка успокоило Смычка. Налёты и быстрые вылазки врага могли начаться в любой момент, с тех самых пор, как армия вышла из ворот Арэна. Если слухи были верны, большинство данных племён напрочь позабыло условия мирных договоров, которые заключало с Малазанской империей. Старый обычай недолго дремал в таких людях.

Со всех сторон раскинулась голая, выжженная солнцем равнина. Тут даже дикие козы отощали бы. На горизонте виднелись покатые холмы с плоскими вершинами — останки давно погибших городов. Склоны холмов и оврагов прорезали остатки древних насыпных дорог.

Смычок утёр пот со лба.

— Поскольку армия у нас зелёная, самое время бы ей объявить…

По всей массивной колонне завыли горны. Движение остановилось, и крики водовозов прорезали пыльный воздух: работники полезли в телеги за бочками. Смычок обернулся и внимательно осмотрел свой взвод — солдаты уже все были на земле, сидели и лежали, распластавшись. Нижние рубахи с длинными рукавами потемнели от пота.

Во взводах Геслера и Бордука реакция на привал была такой же. Маг Бордука, Бальгрид — полный и явно не привыкший к своему доспеху, — был бледен и дрожал. Взводный целитель, тихий, низенький человечек по имени Мазок, уже направился к нему.

— Сэтийское лето, — пробормотал Корик и плотоядно ухмыльнулся Смычку. — Когда стада втаптывают все травы в пыль, когда земля под ногой хрустит, как сломанный металл.

— Худ бы тебя побрал! — взорвалась Улыбка. — Не зря здесь полно мертвечины.

— Да-а, — протянул сэтиец-полукровка, — выживают лишь сильнейшие. Тут полно племён — они по себе оставили много следов.

— А ты их увидел? — поинтересовался Смычок. — Хорошо. Отныне ты — взводный следопыт.

Белозубая ухмылка Корика стала шире.

— Как пожелаешь, сержант.

— Но только при свете дня, — добавил Смычок. — Ночью — разведчиком будет Улыбка. И Флакон, если у него Путь подходящий.

Флакон нахмурился, затем кивнул:

— Вполне, сержант.

— А Спрут чем должен заниматься? — проворчала Улыбка. — Валяться, как морская свинья на лёжке?

«Морская свинья на лёжке»? А ты у моря выросла, да, девочка? Смычок покосился на опытного солдата. Тот уже спал. Я сам так делал. В те времена, когда от меня никто ничего не ожидал, когда я никому не был треклятым командиром. Эх, доброе было времечко.

— Задача Спрута, — ответил Смычок, — жизнь вам спасать, когда меня нет рядом.

— Так почему не сделать его капралом? — не сдавалась Улыбка, на её личике застыло воинственное выражение.

— Потому, что он — сапёр, а ты уж точно не хочешь, чтоб твоим капралом был сапёр, девочка.

Я, правда, сам сапёр. Но об этом лучше пока помолчать…

Подошли три ротных пехотинца с мехами с водой.

— Пейте медленно, — приказал Смычок.

Геслер перехватил его взгляд со своего места у соседнего фургона, и Смычок направился к нему. Следом поспешил Бордук.

— Смотри, как любопытно, — пробормотал Геслер. — Хилый чародей Бордука, его Путь — Меанас. А мой маг, Тавос Понд, — у него то же. Скажи, Смычок, этот твой паренёк, Флакон…

— Ещё не уверен.

— Он тоже Меанас, — пробурчал Бордук и привычно подёргал себя за бороду — Смычок уже понял, что этот жест скоро начнёт его раздражать. — Бальгрид подтвердил. Все они тут от Меанаса.

— Вот я и говорю, — вздохнул Геслер. — Любопытно.

— Можно обернуть это нам на пользу, — заметил Смычок. — Пускай все трое разучат какие-нибудь ритуалы. Иллюзии — крайне полезная штука, если с умом их применять. Быстрый Бен в этом дока. Тут главное — детали. Нужно их свести вместе сегодня вечером…

— Ага, — послышался голос из-за фургона, и следом за ним показался сам лейтенант Ранал, — все мои сержанты в одном месте. Очень удобно.

— Явился пыль глотать вместе с нами? — поинтересовался Геслер. — Вот это великая щедрость и широта души.

— Не думай, что я о тебе ничего не знаю, — презрительно ухмыльнулся Ранал. — Будь выбор за мной, ты бы мехи с водой разносил, Геслер…

— Ты от жажды бы помер, если б я этим занялся, — отозвался сержант.

Лицо Ранала потемнело.

— Капитан Кенеб желает знать, есть ли в ваших взводах маги. Адъюнкт хочет получить отчёт по доступным силам.

— Ни одного…

— Трое, — вклинился Смычок, не обращая внимания на яростный взгляд Геслера. — Все слабенькие, как и следовало ожидать. Скажи капитану, что мы хорошо подойдём для скрытных операций.

— Мнение своё держи при себе, Смычок. Трое. Очень хорошо.

Он развернулся и гордо зашагал прочь.

Геслер накинулся на Смычка:

— Да у нас же их отобрать могут…

— Не отберут. А ты не налегай так на лейтенанта, Геслер. Пока что, по крайней мере. Парень вообще ничего не знает о том, как быть офицером в полевых условиях. Представляешь, сержантам своим приказал мнение при себе держать. Если Опонны дадут чуток удачи, Кенеб ему рано или поздно разъяснит азы.

— Если только Кенеб его чем-то лучше, — проворчал Бордук и расчесал пятернёй бороду. — Говорят, только он один из своей роты и выжил. Сами знаете, что это скорее всего значит.

— Подождём — увидим, — отозвался Смычок. — Рановато пока ножи точить…

— «Ножи точить», — повторил Геслер. — Вот теперь ты говоришь на моём языке. Я готов подождать и посмотреть, как ты предлагаешь, Скрип. Пока что. Ладно, давайте сегодня вечером соберём магов, и если они умудрятся не перебить друг дружку, вырвемся на шаг-другой вперёд.

Горн возвестил конец привала. Солдаты со стонами и проклятьями начали подниматься на ноги.

Первый день пути завершился, и по меркам Гэмета армия отошла всего на плевок от ворот Арэна. Того и следовало ожидать, разумеется. Четырнадцатая ещё только-только вставала на ноги.

Как и я сам. Седло натёрло мозоли, от жары кружилась голова. Кулак остановился на небольшом пригорке у дороги и смотрел, как перед ним постепенно вырастает лагерь. Смотрел на пятачки порядка в подвижном море хаоса. Сэтийские и виканские всадники продолжали объезд за линией кордонов, но их было слишком мало, чтобы чувствовать себя в полной безопасности. А виканцы — деды и бабки, все до одного. Видит Худ, я, может, клинки скрещивал с кем-то из этих старых воинов. Никогда им не нравилась мысль принадлежать к Империи. И сюда они явились по совсем иной причине. Ради памяти Колтейна. А дети — что ж, их накормили тем горьким ядом, которым старики всегда пропитывают свои рассказы о прежней славе. И вот — те, кто никогда не знал ужасов войны, и те, кто его позабыл. Жутковатое сочетание…

Кулак потянулся, чтобы размять ноющую спину, затем заставил себя двигаться. Спустился с пригорка, прошёл вдоль засыпанной мусором канавы к штабному шатру адъюнкта — из чистейшей, новенькой парусины. У входа стояли в карауле виканцы Темула.

Самого Темула нигде не было видно. Гэмет искренне жалел паренька. Он уже бился в полудюжине боёв, в которых не обнажали клинков, — и проигрывал. И никто из нас ничем ему не может помочь.

Кулак подошёл ко входу в шатёр, поскрёбся в полог и стал ждать.

— Заходи, Гэмет, — послышался изнутри голос Тавор.

Она стояла на коленях в передней комнате шатра, склонившись над вытянутым каменным ящиком и как раз опустила крышку, когда Кулак вошёл. За миг до того, как крышка легла на место, он успел заметить внутри отатараловый меч.

— Размягчённый воск — вон там, в горшке над жаровней. Подай его мне, Гэмет.

Он подчинился — и принялся смотреть, как она проходится кистью по щели между крышкой и стенками, герметично запечатывая ящик. Затем Тавор поднялась и смахнула пыль с колен.

— Меня уже до смерти утомил этот зловредный песок, — пробормотала она.

Некоторое время адъюнкт разглядывала Кулака, затем сказала:

— У тебя за спиной разбавленное вино, Гэмет. Налей себе.

— А что, вид у меня такой, будто это необходимо, адъюнкт?

— Да. Ах, я знаю, что ты искал тихой жизни, когда поступал к нам на службу. А я взяла и вытащила тебя снова на войну.

Он почувствовал, что вскипает, и расправил плечи:

— Она мне по силам, адъюнкт.

— Верю. Тем не менее налей себе вина. Мы ждём новостей.

Гэмет обернулся, нашёл глиняный кувшин, поднял его и подошёл к ней.

— Новостей, адъюнкт?

Тавор кивнула, и он заметил тревогу в неприметных чертах её лица. Отвернулся от этого открытия, чтобы налить вино в чашу. Не открывайся передо мной, девочка. Мне нужно держаться за свою уверенность в тебе.

— Иди сюда, встань рядом, — приказала Тавор внезапно строгим голосом.

Гэмет приблизился. Оба смотрели на пустое пространство в центре передней комнаты.

Где вдруг расцвёл портал, распустился в стороны, словно пятно воды по марле, — мутно-серый, пахнущий застойным, мертвящим воздухом. Из перехода явилась высокая фигура в зелёном одеянии. Странные угловатые черты лица, кожа цвета чернёного стекла; широкий рот словно застыл навеки в полуулыбке, но сейчас человек не улыбался.

Он задержался, чтоб отряхнуть серую пыль с плаща и штанин, затем поднял голову и встретил взгляд Тавор.

— Адъюнкт, Императрица приветствует вас. И я сам, разумеется.

— Шик. Чувствую, ваше задание здесь — не из приятных. Кулак Гэмет, налейте нашему гостю вина, будьте добры.

— Конечно.

Нижние боги! Это же сам растреклятый Глава Когтей. Гэмет покосился на чашу в своей руке и протянул её Шику.

— Я ещё не успел приложиться. Прошу вас.

Высокий убийца чуть склонил голову в знак благодарности и принял чашу.

Гэмет вновь направился к кувшину с вином.

— Вы прямо от Императрицы? — спросила Тавор.

— Да, а прежде пересёк океан… по пути из Генабакиса, где провёл чрезвычайно унылый вечер в компании Высшего мага Тайшренна. Вас поразит тот факт, что мы с ним оба напились в ту ночь?

На эти слова Гэмет невольно обернулся. Подобная картина представлялась настолько невероятной, что и вправду потрясла его.

Адъюнкт казалась ничуть не менее огорошенной, но быстро взяла себя в руки.

— Какие вести вы мне принесли?

Шик сделал большой глоток и поморщился:

— Водой разводите… Ну, что ж. Потери, адъюнкт. В Генабакисе. Ужасные потери…

Лёжа в заросшей травой лощинке на расстоянии тридцати шагов от взводного костра, Флакон закрыл глаза. Он слышал, как его звали по имени. Смычку — которого Геслер почему-то называл Скрипом — что-то понадобилось, но маг был ещё не готов. Ещё нет. Ему нужно было послушать один разговор, и сделать это — так, чтоб его не заметили, — было нелегко.

Его бабушка в городе Малазе гордилась бы внуком. «Да наплюй ты на все эти треклятые Пути, деточка, древняя магия глубже лежит. Запомни: ищи корни и ростки, ростки и корни. Тропки в земле, невидимую паутину, что тянется от одной твари к другой. Ведь все твари — на земле, в земле, в воздухе и воде — связаны друг с другом. И тебе по силам, если ты пробуждённый, а уж ты-то, деточка, ещё какой пробуждённый! По силам оседлать эти ростки…»

И он оседлал, хотя и не отказался от собственного восхищения Путями, в особенности — Меанасом. Иллюзии… возможность играть с этими ростками, с корнями всего сущего, сплетать их в хитроумные узлы, чтоб обмануть зрение, осязание — всякое чувство… в такую игру стоило поиграть!

Но сейчас он взялся за ворожбу по древнему обычаю, которую невозможно заметить — если ворожить осторожно, конечно. Оседлал жизненные искры накидочников, ризанов, сверчков, блох-клещей и кровных слепней. Бездумных тварей, что плясали на стенках шатров, слышали, не понимая, звуки слов по другую сторону брезента.

Понимать — это уже дело Флакона. И он слушал. А пришелец всё говорил, но ни адъюнкт, ни Кулак Гэмет ни разу не перебили его.

Слушал и понимал.

Смычок возмущённо уставился на двух сидевших перед ним магов.

— Не можете его почувствовать? — переспросил он.

Бальгрид робко пожал плечами:

— Он где-то там, прячется в темноте.

— И он что-то задумал, — добавил Тавос Понд. — Но мы не различаем, что именно.

— Это странно, — пробормотал Бальгрид.

Смычок фыркнул и пошёл обратно к Геслеру и Бордуку. Остальные солдаты взвода заваривали чай на небольшом костре, который развели в стороне от тропы. Из соседней палатки доносился заливистый храп Спрута.

— Растворился, подлец, — сообщил Смычок.

Геслер хмыкнул:

— Может, в дезертиры подался. Если так, виканцы его отловят и вернутся с его головой на копье. Не будет такого, чтобы…

— Он здесь!

Все обернулись и увидели, как Флакон садится у огня. Громко топая, Смычок устремился к нему.

— Где и за каким Худом тебя носило? — рявкнул сержант.

Флакон поднял глаза, его брови слегка приподнялись.

— Неужели больше никто не почувствовал? — Чародей покосился на Бальгрида и Тавоса Понда. — Портал? Который открылся в шатре адъюнкта?

Флакон нахмурился, заметив недоумение других магов, а затем спросил с каменным лицом:

— Вы двое хоть камешки прятать научились? А монетки из уха доставать?

Смычок присел напротив Флакона.

— А что там с порталом?

— Дурные вести, сержант, — ответил молодой чародей. — Дело плохо обернулось в Генабакисе. «Мостожоги» перебиты. Скворец мёртв…

— Мёртв?!

— Худ бы нас всех побрал!

— Скворец? Ох, нижние боги!

Послышались всё более витиеватые проклятия, кто-то отказывался верить, но Смычок уже никого больше не слышал. Всё в его душе онемело, словно внутри вдруг пронёсся безжалостный лесной пожар и выжег её дотла. Он почувствовал, как на плечо легла тяжёлая ладонь, услышал, как Геслер что-то прошептал, но затем стряхнул руку, поднялся и пошёл прочь — во тьму за лагерем.

Он сам не знал, как долго и как далеко шёл. Каждый шаг казался бессмысленным, внешний мир будто растворился, не мог коснуться выжженной пустоши его души. Только когда внезапная слабость подкосила ноги, он тяжело осел на жёсткую, бесцветную траву.

Всхлипы. Откуда-то спереди. В плаче звучало такое отчаяние, что он пробился сквозь туман и будто ударил его в грудь. Смычок прислушался к хриплым всхлипам, поморщился от того, что они вырывались из зажатого горла, точно крепкую дамбу прорвал настоящий потоп горя.

Сержант встряхнулся, вновь ощутил внешний мир. Почувствовал коленями, что твёрдая земля под тонким покровом трав ещё тёплая. Во тьме жужжали насекомые. Лишь звёзды освещали раскинувшуюся во все стороны пустошь. От военного лагеря он ушёл не меньше чем на тысячу шагов.

Смычок глубоко вздохнул, затем поднялся. Медленно пошёл туда, откуда слышал плач.

Паренёк, худой — да нет, по-цыплячьему щуплый — сидел, обхватив руками колени и низко свесив голову. С кожаной налобной повязки свисало одинокое воронье перо. В нескольких шагах от него стояла кобыла под виканским седлом, с луки свисал изодранный свиток пергамента. Лошадь безмятежно щипала траву.

Смычок узнал юношу, хоть и не смог сейчас припомнить его имени. Но Тавор поставила его командовать виканцами.

Долгий миг спустя сержант двинулся вперёд, совершенно не пытаясь скрыть звуки своего приближения, и уселся на валун в полудюжине шагов от парня.

Виканец вскинул голову. Размытая слезами боевая раскраска спутанными ручейками растеклась по его лицу. В глазах вспыхнул яд, юноша зашипел и, неуклюже вскочив, обнажил длинный нож.

— Расслабься, — пробормотал Смычок. — Я сам нынче ночью оказался в объятьях горя, хотя, наверное, совсем по другой причине. Ни ты, ни я компании не ждали, но вот — оба очутились здесь.

Виканец некоторое время колебался, затем рывком бросил оружие в ножны и собрался уйти.

— Погоди, всадник. Незачем бежать.

Юноша резко обернулся, оскалился.

— Побудь со мной. Я стану твоим свидетелем сегодня ночью, и лишь мы оба будем об этом знать. Дай слово своему горю, виканец, а я выслушаю. Видит Худ, сегодня мне это нужно.

— Я ни от кого не бегу, — прохрипел воин.

— Я знаю. Просто хотел привлечь твоё внимание.

— Кто ты?

— Никто. И никем останусь, с твоего позволения. И твоего имени не спрошу…

— Я — Темул.

— Ну ладно. Твоя отвага меня поставила на место. Меня зовут Скрипач.

— Скажи, — голос Темула вдруг стал жёстким, юноша со злостью утёр лицо, — ты принял моё горе за благородное чувство? Решил, что я плачу по Колтейну? По своим павшим сородичам? Но нет. Я жалел лишь себя! А теперь можешь уходить. Опозорь меня — я больше не буду командовать, ибо не могу командовать даже самим собой…

— Полегче, я не собираюсь никого позорить, Темул. Но причины твои, кажется, понимаю. Это всё старые воро́ны-виканцы, угадал? Они — и те раненые, которых привёз на корабле Геслер. Не хотят признавать тебя своим предводителем, так? И потому, как дети, поступают тебе наперекор при всякой возможности. Обманывают, в лицо выражают внимание, а потом шепчутся за спиной. И что же тебе остаётся? Ты ведь не можешь всех их вызвать на бой…

— А может, и могу! И вызову!

— Ну, это их очень порадует. Их так много, что не поможет даже твоё воинское мастерство. Поэтому ты умрёшь, рано или поздно, и они победят.

— Это всё я и сам знаю, Скрипач.

— Понятно. Просто напоминаю, что у тебя довольно причин, чтобы жаловаться на несправедливость, на глупость тех, кем призван командовать. Когда-то, Темул, у меня был один командир, который столкнулся ровно с таким же отношением. Оказался предводителем шайки детей. И детей непослушных.

— Что же он сделал?

— Не много. В итоге закончил жизнь с ножом в спине.

На мгновение воцарилась тишина, затем Темул рассмеялся. Скрипач кивнул:

— Ага, я не силён в поучительных историях с моралью, Темул. Моя душа предпочитает более практичный выбор.

— Какой же?

— Ну, например, я думаю, что адъюнкт испытывает похожие чувства. Она хочет, чтобы ты командовал, и готова помочь, но так, чтобы ты не потерял лицо. Она ведь умна. Так вот: главное здесь — отражение. Скажи, где сейчас их кони?

Темул нахмурился:

— Кони?

— Да. Думаю, сэтийские разъезды смогут денёк обойтись без Вороньего клана, верно? Уверен, адъюнкт бы согласилась — эти сэтийцы по большей части молоды и не закалены в бою. Им нужно место, чтоб найти самих себя. Так что с военной точки зрения есть хорошая причина для того, чтобы оставить виканцев завтра без коней. Пусть пешком идут, вместе с остальными. Кроме твоих верных спутников, конечно. И, кто знает, может, дня не хватит. Может, три понадобится. Или четыре.

Темул заговорил тихо, задумчиво:

— Чтобы добраться до коней, нам нужно действовать тихо, скрытно…

— Вот и первое ответственное задание для сэтийцев — так бы, думаю, и сказала адъюнкт. Если уж твои сородичи решили вести себя как дети, забери у них любимые игрушки — их коней. Трудно сохранять высокомерное и властное выражение, если топаешь пешком и глотаешь пыль за фургонами. В любом случае лучше поторопись, чтобы не разбудить адъюнкта…

— Она, наверное, уже спит…

— Нет, Темул. В этом я уверен. А теперь, пока не ушёл, ответь мне на один вопрос, пожалуйста. У тебя на седле висит свиток. Почему? Что на нём написано?

— Эта кобыла принадлежала Дукеру, — ответил Темул, повернувшись к лошади. — Он умел читать и писать. Я ехал с ним, Скрипач. — Юноша резко обернулся и пронзил сержанта взглядом. — Я ехал с ним!

— А свиток?

Молодой виканец отмахнулся:

— Такие люди, как Дукер, возят с собой подобные вещи! И я знаю, что этот свиток принадлежал ему, что он держал его в руках.

— А перо ты носишь, чтобы… почтить Колтейна?

— Да. Но лишь потому, что таков мой долг. Колтейн сделал то, что должен был сделать. Не сделал ничего, что было бы для него непосильным. Я почитаю его, да, но Дукер… Дукер был другим. — Юноша нахмурился и помотал головой. — Он был старый, намного старше тебя. Но дрался. Когда не был обязан драться. Я знаю, что это так, потому что знал Колтейна и Бальта, слышал, как они говорили об историке. Я был там, когда Колтейн собрал всех остальных, всех, кроме Дукера. Сна, Бальта, Ченнеда, Глазка. И все говорили искренне и уверенно. Дукер поведёт беженцев. Колтейн даже отдал ему камень, который привезли торговцы…

— Камень? Какой камень?

— Чтобы носить на шее, «камень-спасенье», так его Нихил назвал. Ловушка для душ, которую привезли из дальних стран. Дукер её носил, хоть ему это было и не по нраву, потому что ловушка предназначалась для Колтейна, чтобы он не исчез бесследно. Конечно, мы, виканцы, знали, что он не исчезнет. Знали, что воро́ны прилетят за его душой. Старики, которые явились сюда, те, что травят меня, говорят о ребёнке, который родился в племени. Ребёнке некогда пустом, но наполнившемся, когда прилетели воро́ны. А они прилетели.

— Колтейн переродился?

— Переродился.

— А тело Дукера исчезло, — пробормотал Смычок. — С дерева.

— Да! И потому я берегу его кобылу, чтобы вернуть, когда он возвратится. Я ехал с ним, Скрипач!

— И он выбрал тебя и ещё горстку воинов охранять беженцев. Тебя, Темул, а не только Нихила и Бездну.

Взгляд тёмных глаз Темула затвердел, виканец ещё раз посмотрел на Смычка, затем кивнул:

— Я сейчас же пойду к адъюнкту.

— Да ведёт тебя Госпожа, командир.

Темул замешкался, затем сказал:

— Сегодня ночью… ты видел…

— Я ничего не видел, — ответил Смычок.

Юноша резко кивнул, затем вскочил в седло, ухватил поводья длиннопалой, покрытой сеткой шрамов рукой.

Смычок смотрел ему вслед, когда виканец ускакал во тьму. Ещё некоторое время сержант неподвижно сидел на валуне, а затем медленно опустил лицо в ладони.

Все трое уже сидели. Свет ламп заливал комнату в шатре. Рассказ Шика завершился, и, казалось, оставил после себя лишь тишину. Гэмет посмотрел в свою чашу, заметил, что она опустела, и потянулся за кувшином. Но обнаружил, что и тот пуст.

Усталость одолевала его, но Гэмет знал, что не может сейчас уйти. Тавор только что рассказали сперва о героизме брата, а затем — о его смерти. Ни одного «мостожога» не осталось в живых. Сам Тайшренн осматривал тела, был свидетелем захоронения в Лунном Семени. Но, девочка, Ганос искупил свою вину — очистил родовое имя. По крайней мере, он сделал это. Однако именно здесь и крылась самая глубокая рана. Она ведь пошла на чудовищные жертвы, чтобы восстановить честь семьи. Но Ганос никогда и не был предателем; и он не нёс ответственности за смерть Лорн. Как Дуджека, как Скворца, его объявили вне закона лишь обманно. Не было никакого бесчестья. А значит, жертвовать юной Фелисин, в конце концов, было… не нужно.

И хуже того. Жуткие откровения. Шик сказал, что Императрица надеялась высадить Войско Однорукого на северном побережье, чтобы нанести двойной удар по Воинству Апокалипсиса. Более того, ожидалось, что командование примет на себя Дуджек. Гэмет понимал ход мыслей Ласиин — доверить судьбу Империи в Семи Городах новоназначенной, молодой и непроверенной адъюнкту… для этого пришлось бы слепо в неё поверить.

Но Тавор-то считала, что Императрица поверила. А теперь узнала, что степень доверия была куда меньше… о, боги, что за Худова ночка выдалась.

Дуджек Однорукий всё равно приплывёт — с жалкими тремя тысячами, которые только и остались от его Войска. Но он опоздает, и — по безжалостной оценке Шика и Тайшренна — дух его сломлен. Смертью его старейшего друга. Гэмет мог только гадать, что же ещё произошло там — в далёкой и ужасной империи под названием Паннион.

Стоило ли оно того, Императрица? Стоило ли таких чудовищных жертв?

Гэмет решил, что Шик слишком много сказал. Детали планов Ласиин следовало передавать через более осторожного, менее эмоционально раненного человека. Если уже правда была настолько важна, её следовало открыть адъюнкту задолго до этой ночи — когда это вообще имело значение. Сказать Тавор, что Императрица не слишком ей доверяла, а закончить оглушительным ударом: адъюнкт теперь — единственная надежда Империи в Семи Городах… мало кто из живых людей не упал бы на колени от такого.

Лицо адъюнкта ничего не выражало. Она откашлялась:

— Хорошо, Шик. Ещё что-то?

На миг странные глаза Главы Когтей чуть расширились, затем он покачал головой и поднялся.

— Нет. Желаете передать слово Императрице?

Тавор нахмурилась:

— Слово? Нет, никакого слова. Мы выступили в поход в Священную пустыню. Ничего более не нужно говорить.

Гэмет заметил, что Шик колеблется, затем Глава Когтей сказал:

— Ещё кое-что, адъюнкт. Скорее всего, в вашей армии есть поклонники Фэнера. Не думаю, что истину о… падении… этого бога можно скрыть. Похоже, повелитель войны отныне — Тигр Лета. Армии вредно скорбеть; да что там, горе — погибель для любой армии, как мы все отлично знаем. Вероятно, какое-то время перестройка будет трудной — стоит приготовиться к дезертирству…

— Дезертиров не будет, — веско перебила его Тавор. — Портал слабеет, Глава Когтей. Даже базальтовый ящик не в состоянии полностью блокировать воздействие моего меча. Если вы хотите покинуть нас сегодня ночью, рекомендую поторопиться.

Шик воззрился на неё сверху вниз:

— Мы тяжко ранены, адъюнкт. И боль сильна. Императрица надеется, что вы проявите должную осторожность и не станете предпринимать рискованных действий. Не отвлекайтесь ни на что по дороге в Рараку. Наверняка враг попытается сбить вас с пути, измотать мелкими стычками и налётами…

— Вы — Глава Когтей, — сказала Тавор, в голосе её вдруг зазвенело железо. — К совету Дуджека я прислушаюсь, ибо он — солдат, военачальник. До его прибытия я буду полагаться на свою интуицию. Если Императрица недовольна, она вольна меня заменить. Это всё. До свидания, Шик.

Поморщившись, Глава Когтей повернулся и безо всяких церемоний шагнул на Имперский Путь. Врата рассыпались за ним, оставив после себя лишь сухой запах пыли.

Гэмет тяжело вздохнул, опасливо поднялся с шаткого походного стула.

— Адъюнкт, примите мои соболезнования по поводу потери вашего брата.

— Спасибо, Гэмет. Теперь иди поспи. И зайди по дороге…

— В шатёр Ян’тарь. Да, адъюнкт.

Она вздёрнула бровь:

— Что это? Осуждение?

— Да. Не только мне нужно спать. Худ бы нас побрал, мы ведь даже ничего не ели сегодня вечером!

— До завтра, Кулак.

Он кивнул:

— Да. Доброй ночи, адъюнкт.

Когда Смычок вернулся, у затухающего костра сидела только одна фигура.

— Чего это ты не спишь, Спрут?

— Выспался уже. А ты завтра будешь ноги волочить, сержант.

— Не думаю, что сегодня ночью смогу уснуть, — пробормотал Смычок и уселся, скрестив ноги, напротив дородного сапёра.

— Это всё дела дальние, — пророкотал Спрут, бросая в огонь последний кизяк.

— Но чувство такое, будто совсем рядом.

— Ну, по крайней мере ты не топаешь след в след за своими павшими товарищами, Скрипач. Но всё одно, это дела дальние.

— Ну, не совсем понимаю, о чём ты, но поверю на слово.

— Спасибо за бомбы, кстати.

Смычок крякнул:

— Вот в этом самая закавыка, Спрут. Мы же всё время их находим, и предназначены они для того, чтобы взрываться, но мы их копим, никому не говорим, что ещё остались, — на случай, если они нам прикажут их использовать…

— Ублюдки.

— Ага, именно. Ублюдки.

— Я использую те, что ты мне дал, — поклялся Спрут. — Как только проползу под ноги Корболо Дому. Я даже не против вместе с ними отправиться к Худу.

— Что-то мне подсказывает, так и поступил Вал в последний свой миг. Всегда он их бросал слишком близко к себе — в нём столько глиняных осколков было, что на ряд больших горшков хватило бы. — Смычок медленно покачал головой, не сводя глаз с умиравшего кострища. — Хотел бы я там быть. Вот и всё. Скворец, Тротц, Молоток, Хватка, Быстрый Бен…

— Бен живой, — сказал Спрут. — Там ещё кое-что рассказывали после того, как ты ушёл. Я из палатки своей слышал. Тайшренн вашего чародея сделал Высшим магом.

— Ну, это меня не слишком удивляет, честно говоря. Что он как-то выжил. Интересно, Паран по-прежнему был капитаном роты?..

— Ага. Погиб вместе со всеми.

— Брат нашего адъюнкта. Она, небось, скорбит сегодня.

— Авось да небось недорого стоят, Скрипач. У нас есть парни и девицы, о которых нужно позаботиться. Здесь и сейчас. Вояки Корболо Дома драться умеют. Я б сказал, нас выпорют да отправят восвояси с поджатыми хвостами — и будет новая «цепь», когда мы потащимся обратно в Арэн, только на этот раз мы и близко к нему не подойдём.

— Весёлые у тебя предсказания, Спрут, ничего не скажешь.

— А это неважно. Если я смогу убить этого предателя-напанца — и его мага, если получится.

— А вдруг не сумеешь подобраться так близко?

— Тогда заберу с собой столько ублюдков, сколько смогу. Я назад не пойду, Скрип. Снова — не пойду.

— Я это запомню — на случай, если придётся. Но ты что-то говорил про наших новобранцев, Спрут?

— Ну, это ж прогулочка, так? Марш. Мы их доставим на битву: хотя бы так, если сможем. А потом увидим, из какого они железа.

— Из какого железа, — улыбнулся Смычок. — Давно я этого присловья не слышал. Раз уж мы хотим отомстить, ты, я так думаю, предпочтёшь погорячее?

— Неправильно думаешь. Глянь только на Тавор — от неё жара не дождёшься. В этом она точно как Колтейн. Это же очевидно, Скрипач. Железо должно быть холодным. Холодным. И если мы его хорошо остудим, кто знает, может, и сделаем себе имя.

Смычок потянулся над огнём и постучал по костяному пальцу, который висел на поясе у Спрута.

— Думаю, начало мы положили.

— Может, и так, сержант. Костяшки и штандарты. Это начало. Она себя знает, в том будь уверен. Она себя знает.

— А наша задача сделать так, чтоб все её узнали.

— Точно, Скрип. Именно. А теперь уходи. Эти часы я провожу в одиночестве.

Кивнув, сержант поднялся на ноги.

— Похоже, всё-таки смогу заснуть.

— Это тебя мой искромётный юмор притомил.

— Верно.

Когда Смычок шёл к своей палатке, он припомнил слова Спрута. Железо. Холодное железо. Да, это она о себе знает. И мне теперь лучше искать, смотреть во все глаза, чтобы… найти его в себе.

Книга третья

Что-то кроется

Искусство Рашана обретается в напряжении, что пронизывает игры света, однако свойство его — разделение, создание тени и тьмы, причём в данном случае тьма — не столь абсолютна, как в проявлениях древнего Пути Куральд Галейн. Нет, тьма эта — особенная, ибо она существует не в отсутствии света, но в силу того, что её видят.

Антерал Лато-Ревайский.

Тайны Рашана (рассуждения безумца)

Глава двенадцатая

Свет, тень и тьма —

Вот война бесконечная.

Рыбак

На крестообразной стойке поблёскивал серебром доспех. С потрёпанных кольчужных хвостов на уровне колен капало масло, которое уже собралось в лужицу не каменном полу. Рукава были такими узкими, что прилегали бы плотно к коже. Было видно, что доспех не раз бывал в деле, и там, где звенья чинили, они казались более тёмными, словно из воронёного железа.

Рядом, на железной раме с горизонтально расположенными крюками ждал хозяина двуручный меч, ножны расположились чуть ниже, на второй паре крюков. Клинок с длинным коническим остриём и двумя канавками был неимоверно узким и обоюдоострым. Его поверхность покрывали странные пятна — маслянисто-синие, пурпурные и серебристые. Обвитая жилой рукоять оказалась не плоской, а круглой, навершие — одна большая продолговатая сфера из отполированного гематита. Ножны из чёрного дерева украшали лишь обитые серебром устье и наконечник. От них тянулась тонкая, почти хрупкая перевязь из чёрных металлических колец.

На деревянной полке позади доспеха лежали кольчужные рукавицы. Рядом тускло поблёскивал железный шлем — по сути лишь каска с забралом из склёпанных прутьев, которые вытянулись от тульи кривыми пальцами, чтобы прикрыть переносицу, щёки и скулы. С чуть загнутой задней кромки свисала длинная кольчужная бармица.

Остановившись у входа в скромную комнатку с низким сводом, Резчик смотрел, как Дарист начал готовиться к тому, чтобы облачиться в боевое снаряжение. Юному даруджийцу было трудно поверить, что такие красивые доспехи и оружие, которые, очевидно, использовались десятки, если не сотни лет, принадлежат этому сребровласому старику, ведущему себя как рассеянный книжник, старику, в чьих блестящих янтарных глазах застыло вечно отсутствующее выражение. Старику, что двигался так медленно, будто берёг хрупкие кости…

Но я ведь на себе испытал силу этого тисте анди. И во всяком его движении сквозит сосредоточенность, которой я не могу не замечать, ибо видел подобную у другого тисте анди — там, за океаном. Неужели это общая черта их расы? Возможно. Но в этих движениях слышен шёпот угрозы, от которого меня пробирает дрожью до мозга костей.

Дарист замер, глядя на свой доспех, словно его поразила какая-то неожиданная, ошеломительная мысль, словно он позабыл, как надевать этот наряд.

— А сколько их, Дарист, этих тисте эдур? — спросил Резчик.

— Хочешь спросить, переживём ли мы их нападение? Мой ответ — вряд ли. Не меньше пяти кораблей выдержали бурю. Команды двух добрались до наших берегов и сумели высадиться. Их было бы больше, но других отвлёк малазанский флот — они встретились случайно. Мы видели сражение с Пуральских утёсов… — Тисте анди медленно поднял глаза на Резчика. — Твои сородичи люди бились отважно — куда лучше, чем могли ожидать эдур.

— Морское сражение между малазанцами и тисте эдур? Когда?

— Около недели тому. У малазанцев было всего три боевых дромона, но каждый ушёл на дно не один. Среди людей оказался искусный маг — обмен чародейскими ударами был внушительный…

— А ты и твои сородичи просто смотрели? Почему же вы не помогли им? Вы ведь знали, что эдур ищут этот остров!

Дарист шагнул к доспеху и безо всякого усилия поднял его со стойки.

— Мы более не покидаем остров. Уже много десятилетий придерживаемся своего решения — оставаться в изоляции.

— Но почему?

Тисте анди не ответил. Он набросил кольчужную рубаху на плечи. Та потекла вниз с таким звуком, словно состояла из жидкости. Затем старик потянулся к мечу.

— Выглядит так, будто сломается от первого же удара более тяжёлого оружия.

— О нет. У этого меча много имён. — Дарист снял клинок с крюков. — Создатель нарёк его Отмщеньем. «Т’ан Арос» на нашем языке. Но я зову его К’орладис.

— Это переводится?..

— Как Скорбь.

Холодок пробежал по спине Резчика.

— А кто его создал?

— Мой брат, — ответил Дарист, вложил меч в ножны, продел руки в кольчужную перевязь, затем потянулся за рукавицами. — Прежде чем он нашёл другой клинок… более подходящий его натуре. — Дарист повернулся, смерил Резчика с головы до ног внимательным взглядом. — Ты хорошо владеешь ножами, которые прячешь под одеждой?

— Прилично, хотя проливать кровь не слишком люблю.

— А для чего они ещё нужны? — поинтересовался тисте анди, надевая шлем.

Резчик дёрнул плечами и пожалел, что у него нет ответа на этот вопрос.

— Ты собираешься драться с эдур?

— Да. Поскольку они ищут трон. — Дарист медленно вскинул голову. — Но это не твоя битва. Почему ты решил вступить в это противостояние?

— В Генабакисе — у меня на родине — Аномандр Рейк и его последователи решили выступить против Малазанской империи. Это была не их битва, но они сделали её своей.

Резчик с удивлением заметил, как под железными пальцами забрала морщинистое лицо тисте анди прорезала кривая усмешка.

— Любопытно. Что ж, Резчик, иди со мной. Но должен предупредить — этот бой станет для тебя последним.

— Надеюсь, что нет.

Дарист вновь вывел его из комнаты в широкий коридор, скрылся под узкой аркой, обитой чёрным деревом. Проход за ней казался тоннелем, вырезанным в едином куске древесины, — словно кто-то выдолбил сердцевину громадного ствола. Коридор тонул в полумраке, уходя наверх и вперёд.

Резчик шагал следом за тисте анди, перезвон кольчуги которого звучал тихо, будто шелест дождя на берегу моря. Тоннель завершился резким поворотом вверх, потолок исчез, уступив место вертикальной шахте. Грубая лестница из древесных корней карабкалась к маленькому, бледному световому диску.

Дарист поднимался медленно и размеренно. Резчик нетерпеливо висел на перекладинах под тисте анди, но потом юноша вдруг осознал, что может скоро погибнуть. В мускулы тут же влилась глухая слабость, так что ему пришлось напрягаться, чтобы угнаться за стариком.

В конце концов оба выбрались на каменные плиты, густо усыпанные листвой. Сквозь узкие окна и трещины в кровле вонзались в пыльный воздух копья солнечного света — похоже, шторм вовсе не коснулся этого места. Одна из стен почти совсем обвалилась, к ней и направился Дарист. Резчик пошёл следом.

— Починили бы хоть немного, и укрепления могли бы помочь в защите, — проворчал он.

— Эти строения на поверхности возвели не анди, а эдур, и когда мы впервые явились сюда, уже были руинами.

— Эдур близко?

— Рассыпались по лесу, продвигаются от моря. Осторожно. Знают, что не одни.

— Скольких ты чувствуешь?

— В этом, первом отряде — около двух десятков. Мы встретим их во дворе, чтобы и хватило места для фехтования, и была стена, к которой мы прижмёмся спинами в последние мгновения.

— Худов дух! Если мы их отобьём, Дарист, ты, небось, умрёшь от потрясения.

Тисте анди покосился на даруджийца, затем взмахнул рукой:

— Следуй за мной.

Прежде чем они вышли на двор, спутники миновали ещё полдюжины подобных развалин. Увитые плющом, зубчатые стены высотой в два человеческих роста были когда-то покрыты фресками, от которых теперь под слоем растительности почти ничего не осталось. Напротив внутреннего прохода, через который они вошли, находилась арка ворот. За нею уходила в тень деревьев-гигантов тропа, усыпанная хвоей, извилистыми корнями и мшистыми валунами.

Резчик окинул взглядом двор — двадцать шагов в ширину, двадцать пять — в длину.

— Места слишком много, Дарист, — сказал он. — Нас обойдут и…

— Я займу центр. Ты держись позади: на случай, если кто-то и вправду пробьётся мне за спину.

Резчик вспомнил, как Аномандр Рейк бился с демоном на улицах Даруджистана. Боевой стиль, который использовал Сын Тьмы, и вправду требовал много пространства: похоже, Дарист собирается драться в той же манере. Только клинок меча, на взгляд Резчика, был слишком тонким для таких могучих, широких ударов.

— А в твой меч вложены чары? — поинтересовался даруджиец.

— В нём нет колдовских вложений — в обычном смысле, — отозвался тисте анди, обнажая меч и сжимая обе ладони на рукояти: одну высоко под перекрестьем, другую — сразу за навершием. — Мощь Скорби лежит в сосредоточенной цели его сотворения. Этот меч требует от своего владельца нерушимой воли. С нею — его невозможно одолеть.

— А у тебя есть такая нерушимая воля?

Дарист медленно опустил остриё к земле.

— Будь она у меня, человек, этот день не стал бы для тебя последним по эту сторону врат Худа. Теперь же советую обнажить клинки. Эдур нашли тропу и быстро приближаются.

Выхватив ножи, Резчик заметил, что руки у него дрожат. Ещё четыре клинка — по два под каждой рукой — лежали пока в кожаных ножнах, перевязанных «мирными узлами».[6] Теперь даруджиец их распутал. Эти ножи были сбалансированы для метания. Затем Резчик получше сжал рукояти боевых клинков, но ему пришлось вытереть мокрые ладони и повторить попытку.

Тихий шёпот заставил даруджийца поднять глаза: Дарист встал в боевую стойку, но остриё меча по-прежнему касалось каменных плит двора.

И Резчик заметил кое-что ещё. Листва и мусор на земле пришли в движение, поползли, будто их толкал неощутимый ветер, к дальнему концу двора, сбивались в кучи у боковых стен.

— Прищурься, — тихо приказал Дарист.

Прищуриться?

В сумраке за воротами что-то шевельнулось, затем под аркой показались три фигуры.

Они были ростом с Дариста, но кожа — сумеречно-бледная. Длинные каштановые волосы перевязаны узлами, усыпаны фетишами. Ожерелья из звериных клыков и зубов подчёркивали варварский вид их доспехов из грубо выдубленной кожи, перехваченной бронзовыми полосками. Бронзовые же шлемы напоминали по форме черепа медведей и волков.

В этих тисте не было и тени естественного величия, явного в фигуре Дариста — или Аномандра Рейка. Эдуры были созданиями куда более грубой отливки. В руках они сжимали утяжелённые к острию скимитары с чёрными клинками, а на предплечьях несли обтянутые тюленьей кожей круглые щиты.

Эдуры на миг замерли перед Даристом, затем тот, что стоял посередине, прорычал фразу на неизвестном Резчику языке.

Сребровласый тисте анди не ответил — лишь пожал плечами.

Эдур выкрикнул что-то — явно какое-то требование. Затем они подняли клинки, перебросили щиты вперёд.

Резчик увидел, что на тропе за воротами появились другие диковатые воины.

Трое выступили из-под арки, разошлись, чтобы образовать что-то вроде клешни — центральный эдур двигался на шаг впереди своих соратников.

— Они не знают, что ты будешь делать, — пробормотал Резчик. — Они никогда не дрались с…

Боковые воины в унисон шагнули вперёд.

Меч Дариста взметнулся вверх, и с этим движением двор рассёк яростный порыв ветра, а воздух вокруг трёх эдуров наполнился листвой и пылью.

Резчик видел, как бросился в атаку тисте анди. Клинок лёг в горизонтальную плоскость так, что остриё оказалось направлено на эдура справа, но истинный удар — навершием — пришёлся по воину слева. Молниеносный шаг к врагу, и навершие, врезавшись в наспех поднятый щит, раскололо его пополам. Левая рука Дариста соскользнула с рукояти, ладонью отбила в сторону меч воина, а сам тисте анди уже присел, разворачивая лезвие Скорби к груди противника.

Казалось, клинок даже не коснулся эдура, но кровь хлынула из раны, которая начиналась над левой ключицей и ровной линией шла до паха.

Из приседа Дарист одним движением отпрыгнул, приземлился в двух шагах позади, меч свистнул, чтобы отогнать двух остальных воинов. Оба в испуге отскочили.

Раненый эдур повалился в лужу собственной крови, и Резчик увидел, что Скорбь рассекла ключицу и все рёбра с левой стороны.

Воины за аркой разразились боевыми кличами и хлынули в иссечённый ветрами двор.

Единственный шанс для них заключался в том, чтобы войти с Даристом в ближний бой, помешать размахивать свистящим клинком, и отваги эдурам было не занимать.

Резчик увидел, как рухнул ещё один, затем третий получил удар навершием в боковую часть шлема — и бронза глубоко прогнулась. Когда воин повалился на камни, его руки и ноги ещё некоторое время судорожно подёргивались.

Оба боевых ножа даруджиец сжал в левой руке, а правой потянулся за метательным. Замахнувшись из-за левого плеча, он послал клинок в полёт — и увидел, как тот по рукоять вошёл в глаз одному из эдуров, и понял, что остриё обломилось о внутреннюю стенку черепа. Швырнул ещё один и выругался, когда нож вонзился в быстро поднятый щит.

В бурном вихре листвы меч Дариста казался вездесущим, отбивал удар за ударом, но затем один эдур бросился вперёд и сумел обхватить ноги тисте анди обеими руками.

Сверкнул скимитар. Кровь брызнула из правого плеча Дариста. Навершие прогнуло шлем воина у ног тисте анди, и тот безвольно повалился. Ещё один удар рассёк бедро старика, клинок отскочил от кости. Дарист зашатался.

Резчик ринулся вперёд — навстречу оставшимся эдурам. Через вихрь листвы — в спокойный воздух в центре. Даруджиец уже давно понял, что прямое столкновение — не лучшая тактика для ножевого боя. Он выбрал одного эдура, который полностью сосредоточился на Даристе и потому слегка отвернулся, — но краем глаза заметил Резчика и быстро отреагировал.

Обратный взмах скимитаром, затем удар щитом.

Резчик перехватил саблю левым ножом на расстоянии трети клинка от острия. Одновременно вторым ножом остановил удар посередине предплечья — обоюдоострый клинок пробил кожаный наруч эдура и вошёл между костями. А затем эфес этого ножа столкнулся со скимитаром — и выбил оружие из ослабевшей руки.

Эдур громко заревел и выругался, но Резчик, дёрнув нож, уже скользнул мимо него. Клинок не пожелал выходить и потащил за собой пробитую руку. Ноги воина запутались, он упал на одно колено.

Эдур поднял щит, но клинок Резчика метнулся поверх него и пробил горло.

Кромка щита тяжело врезалась в запястье вытянутой руки даруджийца, так что тот чуть не выронил оружие.

Ещё рывок — и второй клинок выскользнул из раны на предплечье эдура.

Щит слева с такой силой ударил Резчика в корпус, что мокасины его оторвались от земли. Даруджиец извернулся, широким взмахом попытался достать нападавшего, но промахнулся. От столкновения со щитом вся левая часть тела налилась болью. Резчик упал на каменные плиты и свернулся клубком.

Что-то гулко стукнулось о землю, покатилось следом за ним, и когда даруджиец вскочил на ноги, отрубленная голова эдура ударилась о его правую лодыжку.

Мучительная боль от этого — как ни абсурдно — пересилила всё остальное. Резчик завопил, выругался и отпрыгнул назад на одной ноге.

На даруджийца бросился другой эдур.

С губ Резчика сорвалось словцо покрепче. Он метнул нож левой рукой. Навстречу клинку взметнулся щит, а воин пригнулся и скрылся из виду.

Скривившись, Резчик ринулся следом за ножом — пока эдур ничего не видел — и нанёс удар сверху, над щитом. Клинок вошёл в тело за левой ключицей, а когда даруджиец выдернул оружие, следом взметнулся гейзер крови.

Двор наполнился криками — вдруг оказалось, что бой кипит повсюду. Резчик отступил на шаг и увидел, что подоспели другие тисте анди, а среди них — Апсалар.

Позади неё на земле уже извивались в крови и желчи трое эдуров.

Оставшиеся — те, кого не убили Апсалар, Резчик и Дарист, — отступали обратно за арку.

Апсалар и её спутники, тисте анди, преследовали врагов лишь до ворот.

Вихрь медленно улёгся, истрёпанная листва осыпалась на землю, точно пепел.

Резчик бросил взгляд через плечо, увидел, что Дарист по-прежнему стоит, хотя и прислонился к боковой стене. Его худое, вытянутое тело было покрыто кровью, шлем пропал, спутанные, мокрые волосы упали на лицо. Меч по имени Скорбь старик по-прежнему сжимал обеими руками, но остриё вновь упёрлось в каменные плиты двора.

Одна из новоприбывших тисте анди подошла к шумно умиравшим эдурам и без особых церемоний перерезала им глотки. Закончив, она подняла глаза на Апсалар и смерила девушку долгим, изучающим взглядом.

Резчик заметил, что все родичи Дариста беловолосы, хотя никто не был так стар, — более того, все они казались очень юными, по виду — не старше самого даруджийца. Доспехи и вооружение у них были разношёрстные, и ни один не держал своё оружие с заметной уверенностью или привычкой. Тисте анди бросали быстрые, тревожные взгляды на ворота, а затем — на Дариста.

Вложив в ножны свои ножи-кеттры, Апсалар шагнула к Резчику:

— Прости, что мы запоздали.

Юноша моргнул, затем пожал плечами:

— Я думал, ты утонула.

— Нет, я довольно легко выбралась на берег, — но всё остальное пошло под воду вместе с тобой. Потом кто-то начал чародейский поиск, от которого я уклонилась. — Девушка кивнула в сторону молодых тисте анди. — Нашла их на приличном расстоянии в глубине острова. Они там… прятались.

— Прятались. Но Дарист сказал…

— Ага, так это и есть Дарист. Андарист, если точнее. — Она обратила на старого тисте анди задумчивый взгляд. — Прятались по его приказу. Он не хотел, чтобы они оказались здесь… ибо, как мне кажется, считал, что здесь они наверняка погибнут.

— Так и будет, — проворчал Дарист, поднимая голову, чтобы встретить её взгляд. — Ты обрекла на смерть всех их, ибо теперь эдуры будут на них охотиться всерьёз — прежняя ненависть вспыхнула вновь.

Эти слова её не тронули.

— Трон необходимо защитить.

Дарист обнажил тронутые кровью зубы, глаза его сверкнули в полутени.

— Если он так уж хочет защитить престол, то мог бы сам явиться и заняться этим.

Апсалар нахмурилась:

— Кто?

Ответил Резчик:

— Его брат, разумеется. Аномандр Рейк.

Это была догадка, но выражение лица Дариста полностью её подтвердило. Младший брат Аномандра Рейка. В его жилах нет ни капли драконьей крови — в отличие от Сына Тьмы. И в руках он держит меч, который его создатель счёл слишком слабым в сравнении с Драгнипуром. Но само это знание прозвучало лишь тихим шёпотом — извилистая, тёмная буря, что бушевала между братьями, стала бы великим эпосом, который, впрочем, вряд ли кто-нибудь когда-нибудь произнесёт вслух. Так, во всяком случае, подозревал Резчик.[7]

Паутина горьких обид оказалась даже сложнее, чем изначально воображал даруджиец, ибо вскоре выяснилось, что все молодые тисте анди — близкие родичи Аномандра, его внуки. Их родители, все до одного, поддались пороку своего прародителя — острому желанию странствовать, исчезать во мгле, создавать личные миры в забытых, удалённых местах. «В поисках верности и чести», — с насмешкой проговорил Дарист, пока Фэйд — девушка, которая оказала последнюю милость жертвам Апсалар, — перевязывала его раны.

Занятие это было не быстрое. Дарист — Андарист — получил по меньшей мере дюжину ран, и каждый раз тяжёлый скимитар рассекал кольчугу, а затем тело — до кости. То, что старик продолжал стоять на ногах, да ещё и драться, казалось ярким свидетельством ложности его собственных слов о том, что его воля недостаточно чиста для меча по имени Скорбь. Однако теперь, когда стычка прервалась, сила, которая наполняла старика, растворилась. Правой рукой он уже не мог пользоваться; рана на бедре заставила его опуститься на камни — и старик не смог встать без посторонней помощи.

На земле лежали девять мёртвых тисте эдур. Отступление было вызвано скорее желанием перегруппироваться, чем необходимостью.

Хуже того, это ведь был лишь передовой отряд. Два корабля у берега были огромны: на каждом легко могли разместиться две сотни воинов. Так, во всяком случае, рассудила Апсалар, пробравшаяся в узкую бухту, где эти суда бросили якорь.

— В воде полно обломков, — добавила девушка, — и оба эдурских корабля, похоже, побывали в бою…

— С тремя малазанскими боевыми дромонами, — сказал Резчик. — Случайная встреча. Дарист говорит, что малазанцы хорошо себя показали.

Они сидели на упавших камнях в дюжине шагов от тисте анди, которые смотрели, как девушка возится с Даристом. Левый бок Резчика ныл, и ему не нужно было заглядывать под одежду, чтобы понять, что под кожей уже расплываются синяки. Юноша пытался не обращать внимания и продолжал смотреть на тисте анди.

— Они вовсе не такие, как я ожидал, — тихо проговорил он. — Даже искусству войны не обучены…

— Верно. Желание Дариста защитить, оградить их оказалось на поверку роковой ошибкой.

— Теперь, когда эдуры узнали об их существовании. Дарист этого не планировал.

Апсалар пожала плечами:

— У них есть задача.

Юноша замолчал, обдумывая это бестактное заявление. Он-то всегда считал, что исключительная способность нести смерть порождает определённую мудрость, даёт осознание хрупкости духа, его смертности, как это было в случае с Ралликом Номом, с которым Резчик лично общался в Даруджистане. Но Апсалар не выказывала подобной мудрости; её суждения всегда звучали категорично, часто — попросту презрительно. Она избрала себе цель и сделала её оружием… возможно, для самозащиты.

Она не собиралась дарить своим жертвам-эдурам быструю смерть. Но, похоже, не получала от этого никакого удовольствия, как это делал бы обычный садист. Скорее всё выглядит так, будто её просто так научили… обучили на пыточных дел мастера. Но Котильон — Танцор — не был мучителем. Он был профессиональным убийцей. Так откуда же эта нотка жестокости? Неужели — часть её собственной натуры? Неприятная, тревожная мысль.

Он осторожно приподнял левую руку и поморщился. Следующая схватка, скорее всего, не затянется, даже при учёте того, что на их стороне будет Апсалар.

— Драться ты не сможешь, — заметила она.

— Дарист тоже, — парировал Резчик.

— Его понесёт меч. А ты станешь слабым звеном. Я не хочу отвлекаться на то, чтобы тебя защищать.

— И что предлагаешь? Покончить с собой, чтобы не путаться у тебя под ногами?

Девушка покачала головой — словно это предложение по сути было вполне рациональным, просто она задумала другое — и тихо сказала:

— На острове есть другие. Они хорошо прячутся, но не настолько хорошо, чтобы я не заметила. Я хочу, чтобы ты пошёл к ним. И заставил нам помочь.

— А кто они?

— Ты же их сам опознал, Резчик. Малазанцы. Выжившая команда тех трёх дромонов, следует полагать. И среди них есть один, обладающий большой силой.

Резчик бросил быстрый взгляд на Дариста. Молодые тисте анди перенесли старика — тот сидел теперь, привалившись спиной к стене у дверного проёма напротив ворот. Старик уронил голову на грудь, и только по едва заметному движению груди можно было понять, что он ещё жив.

— Ладно. Где их искать?

Лес был усыпан развалинами: древними, укрытыми мхом, часто — просто заросшими буграми. Шагая по узкой, едва заметной тропе, которую указала Апсалар, Резчик понял, что лес поднялся в самом сердце мёртвого города — огромного города, который мог похвастаться высокими, массивными строениями. Тут и там валялись обломки разбитых статуй, гигантские фигуры, сработанные из секций, скреплённых какой-то стеклянистой субстанцией, которую даруджиец не опознал. Хотя изваяния по большей части укрывал ковёр мха, он подозревал, что фигуры принадлежали эдурам.

Всё под покровом леса окутывал угнетающий сумрак. На некоторых деревьях виднелись места, где чёрная кора оторвалась, открыв гладкую, влажную древесину цвета крови. Рухнувшие стволы подсказывали, что в смерти она тоже чернела. Раненые, но выстоявшие деревья напомнили Резчику Дариста — чёрную кожу тисте анди и тёмно-красные раны на ней.

Влажный воздух заставил даруджийца дрожать на бегу. Левая рука окончательно вышла из строя, и хотя он забрал свои ножи — в том числе тот, на котором отломился кончик лезвия, — Резчик сомневался, что сумеет драться, если возникнет такая необходимость.

Он уже видел впереди свою цель. Курган из развалин, очень большой, напоминавший по форме пирамиду. Такой высокий, что вершина купалась в солнечных лучах. На склонах росли деревья, но по большей части мёртвые — в удушающих объятьях лиан. В ближнем склоне зияло отверстие, залитое непроглядной тьмой.

Резчик замедлил шаг, а в двадцати шагах от пещеры и вовсе остановился. То, что он собирался сделать, было юноше положительно не по нутру.

— Малазанцы! — закричал он, а затем сам поморщился от того, как громко получилось.

Но эдуры сходятся к Трону — никого нет рядом, никто меня не услышит. Наверное.

— Я знаю, что вы внутри! Я хочу поговорить!

У входа в пещеру возникли фигуры — по две с каждой стороны — и направили на Резчика взведённые арбалеты. Затем появились ещё три — две женщины и мужчина. Женщина слева поманила его и сказала:

— Иди сюда, руки вытяни в стороны.

Резчик замешкался, затем выставил правую руку.

— Левая не поднимается, извините.

— Подходи.

Он приблизился.

Женщина была высокой, мускулистой. Длинные рыжеватые волосы спадали на доспех из дублёной кожи. Длинный меч в ножнах у бедра. Кожа отливала бронзой. Резчик решил, что она лет на десять, а то и больше старше его, и почувствовал, как по телу пробежала дрожь, когда встретил взгляд раскосых, золотистых глаз.

Другая женщина — постарше — была безоружна. Всю правую часть тела — голову, лицо, торс и ногу — покрывал ужасный сплошной ожог: плоть сплавилась с обрывками одежды, вспучилась и почернела в жестоком пламени чародейской атаки. Удивительно, что она не то что стояла на ногах — вообще выжила.

В шаге от этих двоих держался мужчина. Резчик подумал, что, судя по смуглой коже и коротко остриженным, курчавым, чёрным с проседью волосам, он, наверное, далхонец. Глаза, правда, у него были почему-то тёмно-синие. Лицо с правильными чертами, но расчерчено шрамами. На мужчине позвякивал видавший виды хауберк, на поясе висел простой длинный меч, а выражение лица было настолько угрюмым, будто тот приходился старшим братом Апсалар.

По сторонам от них замерли морпехи в полном боевом облачении и шлемах с опущенными забралами.

— Только вы выжили? — спросил Резчик.

Первая женщина нахмурилась.

— У меня мало времени, — продолжил даруджиец. — Нам нужна ваша помощь. Эдуры атакуют…

— Эдуры?

Резчик моргнул, затем кивнул.

— Мореходы, с которыми вы сражались. Тисте эдур. Они ищут что-то на этом острове, источник великого могущества — и мы бы не хотели, чтобы он попал к ним в руки. Почему вы должны нам помогать? Потому что если они завладеют этим предметом, Малазанской империи, верней всего, наступит конец. Как, впрочем, и всему остальному человечеству…

Обожжённая женщина хихикнула, сорвалась в приступ кашля, от которого на губах у неё запузырилась алая пена. Оправилась она не сразу.

— Ох, молодость-молодость! Говоришь, всё человечество? А почему ж не весь мир?

— Трон Тени здесь, на этом острове, — сказал Резчик.

При этих словах далхонец чуть вздрогнул.

Обожжённая женщина часто закивала:

— Да-да-да, истинные слова. И является понимание — потопом! Тисте эдур, тисте эдур, вышел флот на поиски, флот издалека, и вот нашли. Амманаса и Котильона вот-вот поставят на колени, но что с того? Трон Тени — мы бились с эдурами из-за него? Ах, какая потеря — наши корабли, морпехи — сама моя жизнь: за Трон Тени?

Она вновь забилась в приступе кашля.

— Это не наша битва, — прорычала вторая женщина. — Мы и не хотели сражаться, но эти глупцы даже не думали вести переговоры, обменяться послами, — видит Худ, это не наш остров, он не принадлежит Малазанской империи. Ищи помощи у других…

— Нет, — пророкотал далхонец.

Женщина удивлённо обернулась:

— Мы же ясно высказали свою благодарность за то, что ты спас нам жизнь, Путник. Но это никак не даёт тебе права приказывать…

— Нельзя отдавать Трон эдурам, — заявил человек по имени Путник. — Я не хочу претендовать на ваши права, капитан, но парень не преувеличивает, когда описывает риски… для Империи и всего человечества. Нравится вам это или нет, но Путь Тени ныне аспектирован людьми… — добавил далхонец и криво усмехнулся. — И нашей природе он вполне созвучен. — Усмешка исчезла. — Эта битва — наша, вступим ли мы в неё сейчас или потом.

— Ты утверждаешь, что эта битва идёт во имя Малазанской империи? — спросила капитан.

— Куда больше, чем можно вообразить, — отозвался Путник.

Капитан взмахом руки подозвала одного из своих морпехов.

— Гентур, выводи сюда остальных, но Вруна оставь с ранеными. Взводам — пересчитать стрелы. Хочу знать, что у нас осталось.

Морпех по имени Гентур ослабил тетиву и скрылся в пещере. Вскоре появились новые солдаты — всего шестнадцать человек, если считать тех, что уже были снаружи.

Резчик подошёл к капитану.

— Среди вас есть носитель великой силы, — прошептал он, бросив взгляд на обожжённую женщину — та как раз склонилась и сплёвывала мутную кровь. — Она чародейка?

Капитан проследила за его взглядом и нахмурилась.

— Да, но она умирает. Сила, о которой…

По воздуху разнёсся далёкий грохот. Резчик волчком крутанулся на месте.

— Снова напали! На этот раз с магией! За мной!

Не оборачиваясь, даруджиец припустил назад по тропе. Позади он услышал тихую ругань, а потом капитан принялась выкрикивать приказы.

Тропа вела прямо на двор, и по следовавшим один за другим чародейским взрывам Резчик заключил, что малазанский отряд без особого труда найдёт место битвы — ждать их он не станет. Там Апсалар. И Дарист. И ещё горстка необученных, юных тисте анди — у них нет защиты от чародейства.

А у Резчика — есть.

Он опрометью мчался в сумраке под деревьями, стараясь правой рукой удерживать на месте левую, но всё равно каждый шаг болью пронзал плечо и грудь.

Впереди показалась ближняя стена двора. В воздухе плясали разноцветные вспышки, врезались в стволы со всех сторон — багровые и пурпурные. Череда взрывов возросла — доносились они из двора.

У арки эдуров не было — дурной знак.

Резчик устремился внутрь. Движение справа привлекло его внимание, и даруджиец увидел ещё один отряд эдуров, который поднимался по береговой тропе, — в шести десятках шагов от него. С этими придётся разбираться малазанцам… и храни их Королева Грёз. Оказавшись в воротах, юноша впервые увидел, что происходит внутри.

Четверо эдуров стояли спиной к нему в центре двора. Справа и слева от них ждали ещё две дюжины воинов со скимитарами наготове. Волны чародейства катились от четверых, пульсировали, становились всё сильнее — и каждая мчалась рокочущей грозовой тучей над каменными плитами, чтобы врезаться в Дариста.

Который стоял в одиночестве, а у ног его лежала мёртвая или бесчувственная Апсалар. За ним же — россыпью бездыханные тела, внуки Аномандра Рейка. Каким-то чудом Дарист всё ещё держал меч прямо — хотя в чудовищной ране на его груди виднелись окровавленные кости. Он стоял под рокочущими волнами, но не делал ни шага назад, хотя чары буквально рвали его на куски. Меч по имени Скорбь раскалился добела, металл пел, тянул ужасную, воющую ноту, которая становилась всё громче, всё пронзительнее с каждым мгновением.

— Бельмо! — прошипел Резчик. — Ты мне нужна! Сейчас же!

Тени взметнулись вокруг даруджийца, затем на камни двора приземлились четыре тяжёлые лапы, и внезапно он почувствовал рядом огромную Гончую.

Один из эдуров резко развернулся. Нечеловеческие глаза округлились, когда увидели Бельмо, затем чародей приказал что-то резким тоном.

Бельмо уже было рванулась вперёд, но вдруг затормозила, заскрежетала когтями по камням.

И Гончая вдруг съёжилась.

— Храни нас Беру! — вскрикнул Резчик и потянулся за ножом…

Внезапно двор заполонили тени, воздух разорвал странный щёлкающий звук…

И среди четырёх эдуров возникла пятая фигура: мужчина в сером, в перчатках, лицо скрыто глубоким капюшоном. В его руках змеилась, точно живая, длинная узловатая верёвка. Резчик увидел, как она ужалила одного из чародеев точно в глаз, а когда верёвка отдёрнулась, следом хлестнула кровь с кусочками мозгов. Магия чародея погасла, и эдур повалился на землю.

Верёвка металась так быстро, что невозможно было за ней уследить. Мужчина в сером плавно двигался среди оставшихся трёх магов, но под её свист голова покатилась с плеч, внутренности посыпались из вспоротого живота, а последнего чародея коснулась так, что никаких видимых ран не осталось, но всё равно эдур умер прежде, чем упал на каменные плиты.

Воины закричали, бросились со всех сторон. И тогда послышались крики. В правой руке Котильона металась и жалила верёвка, в левой возник длинный нож, который лишь лизал и поглаживал всех, с кем рядом оказывался бог, но результаты оставлял губительные. Воздух вокруг Покровителя убийц заполнился кровавой мглой, и прежде чем Резчик вздохнул в четвёртый раз с начала битвы, она закончилась, и вокруг Котильона остались одни трупы.

Последним щелчком верёвка стряхнула кровь на стену, затем бог откинул свой капюшон и повернулся к Бельму. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вновь закрыл. Раздражённый жест, и тени встали, окутали дрожащую Гончую. Когда они рассеялись миг спустя, Бельма уже не было.

Где-то за пределами двора слышались звуки боя. Резчик повернулся.

— Малазанцам нужна помощь! — крикнул он Котильону.

— Нет. Не нужна, — прорычал бог.

Оба обернулись на громкий звон, увидели, что Дарист неподвижно лежит рядом с Апсалар, а рядом валяется меч — раскалённый настолько, что листья, на которые он приземлился, тлели и вспыхивали.

Лицо Котильона осунулось, точно от внезапной, глубокой скорби.

— Когда он там закончит, — сказал бог Резчику, — приведи его к этому мечу. И назови имена клинка.

— Его?

В следующий миг, оглядев ещё раз бойню, которую сам учинил, Котильон исчез.

Резчик бросился к Апсалар. Упал на колени рядом с ней.

Одежда девушки обуглилась, тонкие струйки дыма поднимались от неё в неподвижном теперь воздухе. Огонь опалил волосы Апсалар, но лишь по краю, — осталось ещё довольно много; лицо не пострадало, но длинный вздувшийся ожог протянулся по диагонали через шею. Руки и ноги девушки легонько подёргивались — последствия чародейского удара. Однако она была жива.

Резчик попытался привести Апсалар в чувство, только ничего не вышло. В следующий миг он поднял голову, прислушался. Звуки боя стихли. Теперь ко двору медленно приближалась, поскрипывая землёй, одна пара сапог.

Резчик медленно поднялся и повернулся к арке.

В ворота шагнул Путник. В одной руке он сжимал меч с отломленным на четверть длины клинком. Хотя далхонца покрывала кровь, сам он, казалось, не был ранен. Мужчина остановился, чтобы осмотреть картину боя во дворе.

Резчик без слов понял, что в живых остался только он один. Но всё равно подошёл и выглянул из-под арки. Все малазанцы лежали неподвижно. Вокруг них валялось полсотни, а то и больше тисте эдур. Ещё несколько густо утыканных арбалетными стрелами тел виднелись на тропе, ведущей к прогалине.

Я позвал этих малазанцев на смерть. Капитан… У неё были такие красивые глаза… Резчик вернулся во двор, где Путник расхаживал среди павших тисте анди. Вопрос вырвался из сжавшегося горла:

— Ты сказал правду, Путник?

Далхонец поднял глаза.

— Эта битва, — пояснил Резчик, — правда была малазанской?

Путник пожал плечами так, что даруджиец похолодел.

— Некоторые из этих ещё живы, — заметил далхонец, указывая на тисте анди.

— А в пещере остались раненые, — добавил Резчик.

Путник подошёл туда, где лежали на каменных плитах Апсалар и Дарист.

— Она — друг, — сказал Резчик.

Путник хмыкнул, затем отбросил сломанный меч и перешагнул через Дариста. Наклонился за мечом.

— Осторожно…

Но тот уже сомкнул руку в перчатке на рукояти и поднял оружие.

Резчик вздохнул, надолго закрыл глаза, а когда вновь открыл, сказал:

— Имя этого клинка Отмщенье… или Скорбь. Выбирай сам, какое тебе больше подходит.

Путник перехватил взгляд Резчика.

— Себе ты его забрать не хочешь?

Даруджиец покачал головой:

— Он требует, чтобы его хозяин обладал нерушимой волей. Я не гожусь для этого меча и, наверное, никогда не сгожусь.

Путник разглядывал клинок в своей руке.

— Отмщенье, — прошептал он, затем кивнул и присел на корточки, чтобы снять ножны с тела Дариста. — Этот старик… кем он был?

Резчик пожал плечами:

— Хранителем. Стражем. Его звали Андарист. И вот его не стало, и Трон теперь без защитника…

Путник выпрямился.

— Я тут задержусь на некоторое время. Ты сам сказал, нужно помочь раненым… и похоронить мёртвых.

— Я помогу…

— Нет нужды. Бог, который являлся здесь, уже заглянул на корабли эдуров — на них есть шлюпки и припасы. Забирай свою женщину и увози с этого острова. Если сюда снова нагрянут эдуры, твоё присутствие будет мне только мешать.

— И сколько времени ты собираешься провести здесь, исполняя роль Андариста?

— Довольно, чтобы почтить его память.

Апсалар застонала, и Резчик кинулся к ней. Девушка начала биться, словно в лихорадке.

— Уноси её отсюда, — сказал Путник. — Чары здесь ещё не полностью развеялись.

Юноша поднял взгляд, заглянул ему в глаза — и увидел в них скорбь, первое чувство, которое проявил этот скрытный человек.

— Я помогу тебе похоронить…

— Мне не нужна помощь. Не в первый раз мне придётся хоронить спутников. Иди. И забирай её отсюда.

Даруджиец поднял девушку на руки. Подёргивания прекратились, и она вздохнула, точно погружаясь в глубокий, мирный сон. Потом Резчик ещё некоторое время разглядывал Путника.

Тот отвернулся.

— Передай своему богу благодарность, смертный, — проворчал он, по-прежнему стоя спиной к даруджийцу, — за этот меч…

Вытянутый каменный настил обрушился в чёрную, быструю воду подземной реки. Поперёк провала уложили охапку копий, которую обвязали верёвкой, доходившей до самой воды, так что она всё время дрожала под напором течения. Воздух внутри вырубленного в скале зала был влажным и холодным.

Калам присел на корточки у дыры в полу и долго разглядывал бурлившую внизу воду.

— Это колодец, — сообщил сержант Шнур.

Убийца хмыкнул, затем спросил:

— А какого Худа капитан и лейтенант вообще решили туда спускаться?

— Если тут все факелы потушить и присмотреться, увидишь мерцание. Что-то там на дне лежит — на глубине, наверное, в два человеческих роста.

— Что-то?

— Вроде похож на человека… весь в доспехах. Лежит, руки раскинув.

— Так потуши факелы. Хочу на него посмотреть.

— Ты что-то сказал, капрал? Твой дружок-демон исчез, ты не забыл? Пропал.

Калам вздохнул:

— Так уж у демонов заведено. И в данном случае тебе бы этому радоваться. Сейчас, сержант, я думаю, что вы все слишком долго проторчали внутри этой горы. Думаю, может, вы все свихнулись. К тому же я поразмыслил над твоими словами о моём месте в твоей роте и принял следующее решение. — Убийца повернул голову и уставился прямо в глаза Шнуру. — Я не в твоей роте, Шнур. Я «мостожог». А вы — Ашокский полк. Но если тебе этого мало, то я, пожалуй, воскрешу свой прежний чин… Когтя, предводителя пятерни. В этом качестве в полевых условиях старше меня по званию только Глава Когтей, Шик, а также адъюнкт и сама Императрица. А теперь унеси отсюда эти треклятые факелы!

Шнур вдруг улыбнулся:

— Хочешь покомандовать этой ротой? Хорошо, забирай. Только с Ирризом мы разберёмся по-свойски.

Сержант потянулся к первому из чадящих на стене факелов.

Внезапная смена манер Шнура огорошила Калама, а потом вызвала волну подозрений. Значит, это всё только пока я не засну. Ох, нижние боги, насколько же мне было легче одному. Да и куда запропастился этот треклятый демон?

— А когда закончишь, сержант, возвращайся к остальным, и начинайте готовиться — мы уходим отсюда.

— А как же капитан и лейтенант?

— А что? Они либо утонули, либо поток их выбросил в какой-нибудь колодец снаружи. Так и сяк, с нами их нет, и сомневаюсь, что они вернутся…

— Ты этого не знаешь…

— Слишком долго их не было, Шнур. Если они не утонули, то выбрались на поверхность где-то рядом. Дыхание задерживать можно не настолько долго. Так, хватит об этом спорить — шевелись.

— Да… сэр.

Сжимая в руках по факелу, Шнур направился вверх по ступеням.

Зал быстро залила тьма.

Калам ждал, пока глаза привыкнут, и слушал, как шаги сержанта становятся всё тише.

И вот наконец далеко внизу проступила мерцающая фигура — нечёткая, дрожащая под массой бегущей воды.

Убийца выбрал верёвку, свернул её бухтой и положил рядом. Размотали около двадцати саженей, но на охапке копий оставалось куда больше. Затем он выломал большой булыжник из края настила и обвязал его ледяным, мокрым концом верёвки.

Если Опонны подсобят, камень настолько тяжёлый, что опускаться будет более-менее по прямой. Убийца ещё раз проверил узлы, а затем столкнул камень в пролом.

Булыжник потащил за собой верёвку из бухты. Копья щёлкнули, и Калам взглянул вниз. Камень болтался на конце полностью размотанной верёвки. Такой длины, какой, по мнению Калама и наверняка капитана с лейтенантом, точно должно хватить, чтобы добраться до мерцающей фигуры. Но не хватило, хотя камень оказался совсем рядом. А значит, это здоровенный ублюдок. Ладно… давай-ка поглядим, насколько здоровенный. Калам ухватился за охапку копий и начал проворачивать так, чтобы выпустить ещё больше верёвки.

Прервался, чтобы поглядеть, как глубоко ушёл вниз камень. А затем провернул охапку ещё несколько раз.

Булыжник наконец достиг фигуры, судя по тому, как выгнулась под напором течения верёвка, как только появилась слабина. Калам ещё раз взглянул вниз.

— Худов дух!

Камень лежал на груди фигуры… и на таком расстоянии казался маленьким.

Великан в доспехах по меньшей мере в три человеческих роста. Такой масштаб сбил с толку капитана и лейтенанта. И наверное, ошибка стоила им жизни.

Убийца прищурился, глядя вниз, на странное свечение, а затем взялся за верёвку, чтобы вытащить камень…

А внизу огромная ладонь ловко схватила его — и дёрнула.

Калам заорал и рухнул в колодец. Оказавшись в ледяной воде, он потянулся вверх, попытался ухватиться за охапку копий.

Мощный рывок, и копья переломились с оглушительным треском.

Убийца продолжал держаться за верёвку, хотя поток и сносил его в сторону. Калам почувствовал, что его утягивают в глубину.

От холода немело всё тело. Уши заложило.

А потом его подтащили к себе два массивных кулака в кольчужных рукавицах — ещё ближе, лицом к лицу с широкой решёткой забрала на гигантском шлеме. В тёмном водовороте за ним блеснул прогнивший, звериный лик. Остатки кожи и плоти дрожали в потоке тонкими полосками. Зубы, лишённые губ…

И создание заговорило в голове Калама:

— Те двое ускользнули от меня… но тебя — не упущу. Я так голоден…

— Голоден? — ответил Калам. — Угощайся.

И вогнал оба длинных ножа в грудь мертвецу.

Громогласный рёв, кулаки взмыли вверх, отбрасывая Калама — сильней и быстрей, чем убийца вообще считал возможным. Только чудом ему удалось удержать рукояти ножей, не оставить их в глубине. Течение не успело захватить его, и Калам стрелой вылетел обратно через дыру в настиле — вместе с целым гейзером воды. Зацепился ногой за край, так что сорвало сапог. Убийца ударился о каменный потолок, остатки воздуха вышибло из лёгких, он упал.

Приземлился на самый край колодца, так что его чуть не смыло обратно в реку, но сумел распластаться, вцепился руками в пол и отполз от пролома. А потом лежал неподвижно, оглушённый, рядом со своим сапогом, пока не смог набрать в грудь холодного воздуха.

Калам услышал шаги на лестнице, затем в зал вломился Шнур и с трудом остановился прямо над убийцей. В одной руке сержант держал меч, а в другой факел. Солдат требовательно уставился на Калама.

— Что это был за шум? Что случилось? Где эти треклятые копья?..

Калам перевернулся на бок, заглянул за край пролома.

Бурный поток стал совершенно непрозрачным — от крови.

— Не сто́ит, — прохрипел убийца.

— Что не сто́ит? Глянь только на воду! Что не сто́ит?

— Не сто́ит… больше… отсюда пить…

Лишь долгое время спустя дрожь покинула его тело, уступив место бесчисленным болезненным последствиям столкновения с каменным потолком. Шнур ушёл, затем вернулся с другими солдатами Ашокского полка и Синн. Они принесли одеяла и ещё несколько факелов.

С некоторым трудом они вынули длинные ножи из рук Калама. Оказалось, что рукояти каким-то образом обожгли убийце ладони и подушечки пальцев.

— Холод, — пробормотал Эброн, — вот в чём причина. Это ледовый ожог. Как, говоришь, выглядела эта тварь?

Сгорбившийся под грудой одеял Калам поднял голову.

— Как тварь, которая давным-давно должна была умереть, маг. Скажи, как много ты знаешь про эту крепость — Б’ридис?

— Да, наверное, даже меньше твоего, — ответил Эброн. — Я ведь родом из Каракаранга. Здесь раньше был монастырь, да?

— Ага. Один из старейших культов, его давно уже не существует. — Взводный целитель присел на корточки рядом с убийцей и принялся накладывать ему на ладони обезболивающую мазь. Калам прислонился затылком к стене и вздохнул. — Слыхал о Безымянных?

Эброн фыркнул:

— Я же сказал, что я из Каракаранга! Таннойский культ вроде бы происходит по прямой линии от культа Безымянных. Духовидцы утверждают, что их силы, песни и всё такое развились из первичных структур, которые Безымянные использовали в своих обрядах. И этими структурами якобы расчерчен весь наш субконтинент, а сила их жива и поныне. Значит, ты думаешь, что этот монастырь принадлежал Безымянным? Ну да, как же иначе. Но они ведь не были демонами, правда?..

— Не были, но имели привычку демонов сковывать. Тот, что лежит в реке, наверное, очень недоволен последней встречей, но не настолько, как ты мог бы вообразить.

Эброн нахмурился, затем побледнел.

— Кровь… Если кто-то выпьет воду, в которой она растворилась…

Калам кивнул:

— Демон захватит душу такого человека… и разменяется с ним. Обретёт свободу.

— И не только человека! — прошипел Эброн. — Животные, птицы, даже насекомые! Что угодно сгодится!

— Нет, думаю, что потребуется носитель покрупнее, чем птичка или жучок. И когда демон вырвется…

— Он отправится искать тебя, — прошептал маг и резко обернулся к Шнуру. — Нужно убираться отсюда. Сейчас же! А ещё лучше…

— Ага, — прорычал Калам, — убраться от меня как можно дальше. Слушайте — Императрица прислала своего нового адъюнкта с армией. Будет битва, в Рараку. В этой армии почитай одни только новобранцы. Ей пригодится ваша рота, хоть она и потрёпанная…

— Выйдут из Арэна?

Калам кивнул:

— И скорее всего, уже выступили. Так что остаётся у вас где-то месяц… пока точно будете живы и не попадёте в передрягу.

— Управимся, — проскрежетал Шнур.

Калам покосился на Синн:

— Будь осторожна, девочка.

— Обещаю. И я буду по тебе скучать, Калам.

Убийца обратился к Шнуру:

— Оставьте мне мои припасы. Я здесь ещё немного передохну. Чтобы мы не встретились, я буду идти отсюда на запад, вдоль северного края Вихря… какое-то время. Рано или поздно попробую пробить Стену и выбраться в саму Рараку.

— Да ниспошлёт тебе Госпожа удачу, — откликнулся Шнур, затем взмахнул рукой. — Все остальные — выдвигаемся.

У самой лестницы сержант оглянулся на убийцу:

— Этот демон… как думаешь, он поймал капитана и лейтенанта?

— Нет. Он сам так сказал.

— Он с тобой говорил?

— Мысленно, да. Но разговор вышел короткий.

Шнур ухмыльнулся:

— Что-то мне подсказывает, у тебя со всеми разговор короткий.

В следующий миг Калам остался один. Его по-прежнему била крупная дрожь. К счастью, солдаты оставили пару факелов. Жалко, что демон-азал пропал. Нет, правда, жалко.

На закате убийца выскользнул наружу через узкую щель в скале — запасной выход из монастыря. И очень вовремя. Демон, может, уже освободился и начал на него охоту — в том облике, какой ему уготовила судьба. Так что ночка предстояла не особенно мирная.

В пыли на земле у щели можно было разглядеть следы поспешного бегства солдат. Калам заметил, что они направились на юг, опережая его не меньше чем на четыре колокола. Удовлетворённо кивнув, убийца забросил мешок за плечи и, обойдя уступ, в котором таилась крепость, зашагал на запад.

Некоторое время, пока ночь вступала в свои права, его сопровождали дикие бхок’аралы, оглашая окрестности своими печальными причитаниями. За мутной плёнкой пыли в небе проступили звёзды, приглушили естественное серебристое сияние пустыни до оттенка грязного железа. Калам двигался медленно, избегая возвышенностей, на которых его силуэт станет заметным на фоне неба. Убийца замер на месте, услышав с севера далёкий крик. Энкар’ал. Редкое создание, но отнюдь не сверхъестественное. Если только треклятый зверь не приземлился недавно, чтобы попить кровавой водицы. Бхок’аралы бросились врассыпную и скрылись из виду.

Ветра Калам не чувствовал, но знал, что в такие ночи звук разносится далеко, и хуже того — огромные крылатые рептилии различают мельчайшее движение с большой высоты… а из убийцы может получиться прекрасная трапеза.

Мысленно выругавшись, Калам повернулся на юг, где ярилась песчаная стена Вихря — до неё оставалось три с половиной, может, даже четыре тысячи шагов. Калам подтянул ремни на походном мешке, затем осторожно потрогал ножи. Действие мази слабело, так что в ладонях пробудилась пульсирующая боль. Убийца натянул свои обрезанные перчатки и поверх — латные рукавицы, рискуя получить заражение, но даже эти ухищрения почти не ослабили боль, когда он сжал кулаки на рукоятях и обнажил клинки.

Затем Калам начал спускаться вниз по склону — так быстро, как только решался. Через сотню ударов сердца он уже оказался на плоской сковороде бассейна Рараку. Вихрь глухо выл впереди, равномерно тянул к себе поток прохладного воздуха. Калам вперил взор в эту далёкую, размытую стену, а затем побежал трусцой.

Пятьсот шагов. Ремни мешка почти протёрли телабу на плечах, заскользили по лёгкой кольчуге под ней. Тяжёлые припасы замедляли бег, но без них, Калам это очень хорошо знал, в Рараку ему не выжить. Убийца заметил, что его дыхание стало хриплым.

Тысяча шагов. На ладонях вскрылись волдыри, намочили изнутри перчатки, так что хватка на рукоятях ножей стала неуверенной. Он жадно глотал ночной воздух, в бёдрах и лодыжках возникло жжение.

Оставалось, насколько Калам мог судить, всего две тысячи шагов. Рёв стал оглушительным, по спине его хлестали жёсткие волны песка. В самом воздухе чувствовалась вечная ярость богини.

Полторы тысячи…

Внезапная тишина — словно вбежал в пещеру, — а затем он уже кувыркался в воздухе, из раскроенного мешка на спине градом посыпались припасы.

В ушах эхом отдавался звук — громовой удар, — которого он даже не услышал. Затем Калам упал на землю и покатился, выронив ножи. Спина и плечи были мокрыми от тёплой крови, кольчугу изодрали когти энкар’ала.

Несмотря на такие повреждения — это был игривый удар. Такому созданию куда проще было бы просто оторвать ему голову.

И тут в черепе зазвучал знакомый голос:

— Да, я мог бы тебя убить на месте, но так мне больше нравится. Беги, смертный, беги к спасительной стене песка.

— Я тебя освободил, — прорычал Калам, сплёвывая кровь и песок. — И так ты меня благодаришь?

— Ты причинил боль. Неприемлемо. Мне не пристало испытывать боль. Лишь причинять.

— Что ж, — прохрипел убийца и медленно встал на четвереньки, — в последние мгновения мне приятно знать, что ты недолго протянешь в этом мире с такими взглядами. Буду ждать тебя по ту сторону Худовых врат, демон.

Калам схватили громадные когти, прошили кольчугу — один на пояснице, ещё три на животе — и оторвали его от земли.

Убийца вновь закувыркался в воздухе. На этот раз он упал с высоты по меньшей мере трёх своих ростов, и от удара его окутала тьма.

Когда сознание вернулось, Калам обнаружил, что лежит на потрескавшейся земле, мокрой от его собственной крови. Звёзды над головой бешено вертелись, и он не мог пошевелиться. Гулкое эхо, вздымаясь от позвоночника, отдавалось в затылке. — Ага, очнулся. Хорошо. Продолжим игру?

— Как пожелаешь, демон. Увы, игрушка из меня уже плохая. Ты мне сломал хребет.

— Не стоило падать головой вперёд, смертный.

— Мои извинения.

Однако онемение проходило, Калам уже чувствовал покалывание в руках и ногах.

— Спускайся, демон, и покончим с этим.

Убийца почувствовал, как земля содрогнулась, когда энкар’ал приземлился где-то слева от него. Тяжёлые глухие шаги приблизились.

— Скажи, как тебя зовут, смертный. Я хотя бы узнаю имя своей жертвы, первой за столько тысяч лет.

— Калам Мехар.

— И что ты за создание? Ты похож на имасса…

— Ага, так тебя пленили даже до прихода Безымянных.

— Я ничего не знаю о Безымянных, Калам Мехар.

Убийца уже чувствовал энкар’ала рядом — массивное, громадное существо, — но глаз не открывал. Затем ощутил на себе зловонное дыхание хищника и понял, что зверь широко раскрыл пасть.

Калам перекатился и вогнал правый кулак в глотку энкар’алу.

Разжал и выпустил пригоршню окровавленного песка, гравия и камешков, которые держал в ладони.

И вонзил кинжал, который сжимал другой рукой, глубоко между грудными костями.

Огромная голова отдёрнулась, и убийца перекатился в противоположном направлении, затем вскочил на ноги. Движение вновь привело к тому, что он перестал ощущать свои ноги, и Калам повалился на землю — но пока стоял, успел увидеть один из своих длинных ножей на земле всего в пятнадцати шагах.

Энкар’ал бился рядом, хрипел и в бездумной панике вспахивал выжженную солнцем землю когтями.

Когда чувствительность вернулась к его ногам, Калам пополз по высушенной почве. К длинному ножу. Кажется, змеиный клинок. В самый раз.

Земля вздрогнула, и убийца, обернувшись, увидел, что тварь подпрыгнула и приземлилась позади него — там, где Калам был всего миг назад. Кровь капала из холодных глаз, которые блеснули пониманием — прежде чем их вновь заполонила паника. Сквозь зазубренные клыки брызнули кровь и пена, смешанные с песком. Калам вновь пополз вперёд, сумел подтянуть ноги и начал отталкиваться коленями.

И вот нож оказался в его правой руке. Калам медленно развернулся. Перед глазами всё плыло, но он на четвереньках пополз обратно.

— У меня для тебя есть кое-что, — прохрипел он. — Старый друг пришёл поздороваться.

Энкар’ал накренился и тяжело повалился набок, сломав при этом кости одного из крыльев. Хвост бешено стегал всё вокруг, ноги дёргались, когти сжимались и разжимались, голова раз за разом гулко ударялась о твёрдую землю.

— Запомни моё имя, демон, — продолжил Калам, подбираясь к голове зверя.

Подтянул колени, занёс нож обеими руками. Остриё покачивалось над извивающейся шеей, поднималось и опускалось, пока вошло в тот же ритм.

— Калам Мехар… тот, кто застрял у тебя в глотке.

И он резко ударил ножом, так что клинок пробил толстую чешуйчатую шкуру и кровь брызнула из рассечённой ярёмной вены.

Калам едва успел отклониться от смертоносного фонтана, упал и вновь перекатился трижды, и вновь распластался на спине. Тело снова охватил паралич.

Убийца смотрел на вертящиеся в небе звёзды… пока тьма не поглотила его.

В древней крепости, которая когда-то служила монастырём для Безымянных, но и в те времена была уже столь древней, что даже строителей её уже давным-давно позабыли, — царила лишь тьма. На нижнем уровне цитадели скрывался небольшой зал, пол которого проходил над подземной рекой.

В студёной глубине, прикованный Старшими чарами к скале, лежал огромный воин в доспехах. Теломен тоблакай, чистокровный, познавший проклятье одержания, ярмо демона, который пожрал даже само чувство самости — и благородный воин исчез, растворился в небытии давно, очень давно.

Но теперь тело билось в своих магических цепях. Демон ушёл, сбежал из-за пролившейся крови — крови, которая даже не должна была существовать, так разложилось тело, но всё же существовала, — и река унесла его на свободу. К далёкому озерцу, из которого как раз собрался пить зрелый самец-энкар’ал — в полной своей силе.

Энкар’ал уже давно был один — даже следов сородичей нигде рядом было не найти. И хотя зверь не чувствовал течения времени, десятилетия прошли с тех пор, как он в последний раз встречался с подобными себе. Даже при обычном ходе событий ему уже не суждено было спариться. С его смертью окончательно завершилось бы вымирание энкар’алов на всех землях к востоку от Ягг-одана.

Но теперь его душа ярилась в странном, холодном теле — бескрылом, с небьющимся сердцем, не чующем запах добычи в воздухе ночной пустыни. Что-то его удерживало, и оковы быстро привели зверя в яростное безумие.

Сверху крепость казалась тихой и тёмной. Воздух вновь застыл, не считая едва заметных вздохов сквозняка из внешних чертогов.

Ярость и страх. И не было на них иного ответа, кроме обетования вечности.

Так и было бы.

Если бы Звериный трон оставался пуст.

Если бы заново пробуждённым богам-волкам не был срочно необходим… герой.

Их присутствие коснулось души зверя, успокоило её видениями мира, где в сумрачном небе парили энкар’алы, где самцы сцеплялись челюстями в яростном жаре брачного сезона, а самки кружили в небе над ними. Эти видения принесли мир скованной душе — но с ними пришло и великое горе, ибо тело, в которое она ныне была облачена, оказалось… неправильным.

И тогда — служенье, на краткий срок. Награда — воссоединение с родичами в небесах иного мира.

Зверям не чужда надежда, им известно понятие награды.

К тому же поборник богов вкусит кровь… и скоро.

Однако сейчас нужно было распутать клубок чародейских пут…

Руки и ноги одеревенели, точно мёртвые. Но сердце продолжало биться.

Калам очнулся, когда тень скользнула по его лицу. Он открыл глаза.

Сморщенное лицо старика нависало над ним, размытое в волнах жара. Далхонец, лысый, растопыренные уши, нахмуренные брови.

— Я тебя искал! — обвиняющим тоном заявил он по-малазански. — Где тебя носило? Чего это ты тут разлёгся? Ты что, не знаешь, как тут жарко?

Калам снова закрыл глаза.

— Искал меня? — проговорил убийца и покачал головой. — Никто меня не ищет, — продолжил он, несмотря на яростное сияние, отражавшееся от земли вокруг них. — Точнее, уже не ищет…

— Кретин. Одурел от жары. Идиот… хотя, может, мне стоит посюсюкать? Даже поддерживать? Он на это купится? Скорее всего, да. Что ж, меняем тактику. Эй! Это ты убил энкар’ала? Вот так так! Чудо из чудес! Но он воняет. Нет ничего хуже гниющего энкар’ала, кроме того факта, что ты сам обгадился. Но тебе повезло, что твой дружок-зассанец меня нашёл и привёл сюда. Да, и энкар’ала он тоже пометил — какая вонь! Горелая шкура! В общем, он тебя отсюда унесёт. Да, назад в моё мрачное пристанище…

— Да кто ты такой, побери тебя Худ? — перебил Калам, пытаясь встать. Паралич отступил, но убийца был покрыт коркой крови, колотые раны горели углями, а кости казались хрупкими, как стекло.

— Я? Ты не знаешь? Не узнаёшь саму славнозвестность, кою я излучаю? Славнозвестность? Должно же быть такое слово. Я ведь его использовал! Значит, всем известно, как славен. Разумеется. Самый преданный слуга Тени! Верховнейший жрец Искарал Прыщ! Господь бог бхок’аралов, погибель пауков, великий обманщик всех одиночников и д’иверсов этого мира! А ныне — твой спаситель! Если, конечно, у тебя есть для меня кое-что, посылочка. Костяной свисточек? Или, например, мешочек? Который тебе дал в тенистом краю ещё более тенистый бог? Ну, идиот! Кошель, набитый сумеречными бриллиантами?

— Так это ты, выходит? — простонал Калам. — Помогите нам боги. Да, бриллианты у меня…

Он попытался сесть, потянулся к кошелю за поясом, — и краем глаза увидел демона-азала, который скользил в тенях за спиной у жреца, — а затем убийца опять провалился в беспамятство.

Очнувшись снова, Калам обнаружил, что лежит на возвышении, подозрительно похожем на алтарь. На выступах в стенах мигали масляные лампы. Комнатка была крошечная, воздух в ней — едкий.

Похоже, его раны обработали целебными мазями — а также чародейством, — так что убийца чувствовал себя освежённым, хотя суставы гнулись плохо, словно он долгое время не шевелился. С него сняли одежду и укрыли тонким одеялом, жёстким от засохшей грязи. От ужасной жажды болело горло.

Калам медленно сел, увидел пурпурные рубцы там, где в тело вонзились когти энкар’ала, а потом чуть не подпрыгнул, услышав топоток по полу — бхок’арал бросил на него один-единственный, неимоверно виноватый взгляд через костистое плечо и метнулся прочь за дверь.

На тростниковой циновке на полу стояли пыльный кувшин с водой и глиняная чашка. Отбросив в сторону одеяло, Калам направился к ним.

Наливая воду в чашку, он заметил сгустившиеся тени в углу, так что не удивился, обнаружив там, когда сумрак рассеялся, Искарала Прыща.

Жрец ссутулился, нервно взглянул на дверной проём, затем на цыпочках подобрался у убийце.

— Уже лучше, да?

— А что, надо шептать? — спросил Калам.

Жрец отшатнулся:

— Тихо! Моя жена!

— Она спит?

Сморщенное личико Искарала Прыща было так похоже на бхок’алье, что убийца невольно задумался о его родословной — нет-нет, Калам, это же просто смехотворно!

— Спит? — брызнул слюной жрец. — Она никогда не спит! Нет, идиот, она охотится!

— Охотится? На какую дичь?

— Не дичь. За мной она охотится, конечно, — ответил Искарал, сверкнув глазами на Калама. — Но нашла ли она меня? О нет! Мы друг друга не видели много месяцев! Хи-хи! — Жрец заговорщицки склонил голову. — Идеальный брак. Я никогда не был так счастлив. Тебе тоже стоит попробовать.

Калам налил себе ещё чашку воды.

— Мне нужно поесть…

Но Искарал Прыщ исчез.

Убийца ошеломлённо огляделся.

По коридору к двери приблизился топот сандалий, затем в дверь влетела старуха с растрёпанными волосами. Далхонка — неудивительно. С ног до головы её покрывала паутина. Женщина гневно осмотрелась по сторонам.

— Где он? Он ведь был здесь, да? Я его чую! Этот мерзавец был здесь!

Калам пожал плечами:

— Слушай, я голоден…

— А я что, аппетитно выгляжу? — огрызнулась старуха и окинула Калама быстрым оценивающим взглядом. — И руки-то смотри не распускай!

Она принялась обыскивать комнатку, обнюхивать углы, присела даже, чтобы заглянуть в кувшин.

— Я изучила каждую каморку, каждое укрытие, — пробормотала далхонка, качая головой. — Как же иначе? Обернувшись, я всюду побывала…

— Ты одиночница? Ах, да, пауки…

— Ах ты умник и красавец!

— Так обернись снова. Тогда сможешь обыскать…

— Если обернусь, на меня начнётся охота! О нет, старая Могора не такая дура, она на такое не купится! Я его найду! Вот увидишь!

И старуха выбежала из комнатки.

Калам вздохнул. Если повезёт, оставаться с этой парочкой не придётся долго.

Рядом с ухом послышался шёпот Искарала Прыща:

— Уф! Чуть не попался!

Скула и надбровье были раздроблены, обломки держались на полосках старых сухожилий и мускулов. Если бы глаз не усох давным-давно в горошину, белоснежный скимитар лиосана рассёк бы и его.

Конечно, зрение Онрака не пострадало, ибо все его чувства существовали лишь в призрачном огне Обряда Телланна, невидимой аурой обволакивавшего изувеченное тело, пылая памятью о полноте, о жизненной силе. Потому исчезновение левой руки породило странное, тошнотворное чувство противоречия, будто рана кровоточила одновременно в призрачном пространстве Обряда и физическом мире. Через неё вытекала сила, самость, так что мысли воина начали путаться, его одолевало ощущение эфемерной… истончённости.

Онрак стоял неподвижно, глядя, как его сородичи готовятся к обряду. Теперь он оказался вне их круга и не был больше способен соединить свой дух с их душами. От этого мучительного факта в сознании воина произошла странная смена перспективы. Теперь он видел лишь физическое — духовные образы стали незримы для его глаз.

Иссушенные трупы. Жуткие. Лишённые величия, насмешка над всем, что было некогда благородным. Долг и отвага обрели одушевлённое воплощенье. Им и были т’лан имассы вот уже сотни тысяч лет. Но лишённые всякого выбора, эти добродетели — отвага и долг — превратились в пустые, бессмысленные слова. Зависли, утратив сколько-нибудь значимую нравственную силу, невидимым мечом над головой, смысл, каким бы ни была его природа, был потерян — какой бы порыв ни стоял за действием. Любым действием.

Онрак подумал, что теперь-то наконец, глядя на своих прежних сородичей, видит то, что видят все не-т’лан имассы: ужасных неупокоенных воинов.

Давнее, устаревшее прошлое, которое отказывается обращаться в пыль. Жестокое напоминание о строгости нравов, о непримиримости и обете, доведённых до безумия.

Таким видели и меня самого. И, наверное, видят до сих пор. Трулл Сэнгар. Эти тисте лиосаны. Таким. Что же я чувствую? Что должен чувствовать? И когда в последний раз мои чувства имели хоть какое-то значение?

Рядом заговорил Трулл Сэнгар:

— Будь ты кем угодно другим, я бы решил, что ты задумался, Онрак.

Эдур сидел на низкой стене, положив у ног ящик с морантской взрывчаткой.

Тисте лиосаны разбили лагерь неподалёку. Выставили часовых, насыпали между всеми одноместными палатками небольшие валы из обломков, поставили коней в импровизированный загон из верёвок — во всём проявляли точность и тщательность, граничившие с одержимостью.

— Или наоборот, — продолжил миг спустя Трулл, глядя на лиосанов, — быть может, твой народ и состоит из великих мыслителей. Разгадавших все великие тайны бытия. Умеющих дать правильные ответы… если бы только я мог задать правильные вопросы. Хоть я и благодарен тебе за товарищество, Онрак, должен признаться, ты просто невыносим.

— Невыносим. Да. Мы все такие.

— А твои друзья собираются расчленить то, что от тебя осталось, когда мы вернёмся в свой родной мир. Будь я на твоём месте, я бы уже до самого горизонта добежал.

— Бежать? — проговорил Онрак, обдумал эту возможность и кивнул. — Да, именно это и делают отступники — те, за кем мы охотимся, точнее, охотились. И да, теперь я их понимаю.

— Они не просто сбежали, — сказал Трулл. — Они нашли кого-то или что-то, чему теперь служат, чему поклялись в верности… хотя для тебя — по крайней мере, сейчас — этот выход недоступен. Если, конечно, ты не выберешь этих лиосанов.

— Или тебя.

Трулл бросил на него ошеломлённый взгляд, затем улыбнулся:

— Забавно.

— Разумеется, — добавил Онрак, — Монок Охем оценит такое деяние как преступное, столь же предосудительное, сколь и то, что совершили отступники.

Т’лан имассы уже почти завершили приготовления. Заклинатель костей начертил заострённым ребром бхедерина в засохшей грязи круг диаметром в двадцать шагов, а затем рассыпал внутри него семена и дымные облака спор. Ибра Голан со своими двумя воинами поставили некое подобие меточного камня — вытянутый обломок сложенной из обожжённых кирпичей стены — в дюжине шагов за пределами круга и по указке Монока Охема постоянно его поправляли в запутанной игре света от двух солнц.

— Дело нелёгкое, — заметил Трулл, глядя, как т’лан имассы опять передвигают камень, — так что, похоже, кровь моя ещё некоторое время пребудет в безопасности.

Онрак медленно повернул изуродованную голову, чтобы получше рассмотреть тисте эдур.

— Это тебе нужно бежать, Трулл Сэнгар.

— Твой заклинатель сказал, что ему понадобится лишь капля-другая.

Он уже… не мой заклинатель.

— Верно. Если всё пойдёт как задумано.

— А что, не должно?

— Тисте лиосаны. Куральд Тирллан — так они называют свой Путь. Сенешаль Йорруд — не чародей. Он жрец и воин.

Трулл нахмурился:

— У тисте эдур, моего народа, всё точно так же, Онрак…

— И в этом качестве сенешаль должен преклонить колени перед своей силой. Там, где чародей силой повелевает. Ваш подход опасен, Трулл Сэнгар. Вы считаете, будто эту силу дарует вам некий благой дух. Если духа этого сместят или подчинят, вы об этом можете даже не догадываться. И тогда — становитесь жертвами, инструментами, поставленными на службу неведомым целям.

Онрак замолчал и посмотрел на тисте эдур… увидел, как смертельная бледность выпила жизнь из глаз Трулла, как на его лице застыло выражение чудовищного открытия. И вот я даю ответ на вопрос, который ты ещё не задавал. Увы, всеведущим меня это не делает.

— Дух, который дарует силу этому сенешалю, быть может, совращён. И мы этого никак не узнаем… пока означенная сила не вырвется на волю. И даже тогда… злонамеренные духи отлично умеют прятаться. Тот, кого называли Оссериком… пропал. Люди знают его как Осрика. Нет, мне неведомо, откуда знает это Монок Охем. А значит, рука, дающая силу сенешалю, вероятнее всего принадлежит не Оссерику, а какой-то иной сущности, которая приняла облик и имя Оссерика. Однако эти лиосаны продолжают действовать, не ведая о том.

Было ясно, что сейчас Трулл Сэнгар просто не в состоянии что-то ответить или задать вопрос, поэтому Онрак продолжил, гадая, куда же подевалась его обычная немногословность:

— Сенешаль говорил о том, что они сами охотятся — за нарушителями, которые пересекли огненный Путь. Но эти нарушители — не те отступники, за которыми охотимся мы. Куральд Тирллан — не запечатанный Путь. Более того, он лежит рядом с нашим, Телланном, ибо из него Телланн проистекает. Огонь есть жизнь, а жизнь — огонь. Огонь ведёт войну с холодом, истребляет лёд. Он — наше спасенье. Заклинатели костей использовали Куральд Тирллан. Вероятно, как и другие. То, что подобные вторжения могут вызвать вражду лиосанов, никому не приходило в голову. Ибо нам казалось, что нет никаких тисте лиосанов. Теперь Монок Охем знает. И должен это учитывать. Откуда взялись эти лиосаны? Как далеко — или близко — лежит их дом? Отчего они ныне пробудились для обид и вражды? Чего хочет тот, кто скрывается под видом Оссерика? Где…

— Хватит! Пожалуйста, Онрак, хватит! Мне нужно подумать… нужно…

Трулл вдруг вскочил, отмахнулся от т’лан имасса и пошёл прочь.

— Думаю, — тихо проговорил Онрак себе под нос, глядя на взвинченного эдура, — пора мне вернуться к немногословности.

Небольшой обломок кирпичной стены установили в центре круга; заклинатель костей нанёс на его верхнюю часть надрезы и черты, и Онрак осознал, что Монок Охем уже распознал небесные пути двух солнц и многочисленных лун этого мира.

Всё вокруг тонуло в постоянной игре цветов, окрашенных, впрочем, оттенком крови, который иногда передавливала синь, очерчивая всё холодным, металлическим блеском. В данный момент доминирующим оттенком был пурпур, пламенеющий отблеск далёкого пожарища. Но воздух оставался недвижным и влажным, вечно печальным.

Весь мир купался в тенях. У Псов, которых Онрак невольно освободил из каменной темницы, были десятки теней. Изломанный воин задумался, куда же ушли эти звери. Он был уверен, что они покинули этот мир, известный как Зарождение.

Тень и дух воссоединились… в этих зверях было нечто… необычное. Будто оба были сотворены двумя различными силами, двумя аспектами, скованными вместе. Онрак выпустил этих Псов, но, если хорошо подумать, пожалуй, не освободил их. Не освободил Тень от Тьмы. То, что отбрасывает… — от того, что отбрасывается. Воин опустил взгляд, чтобы рассмотреть множество собственных теней. Было ли между Онраком и ними некое напряжение? Явно существовала некая связь, узы. Но он был хозяином, а они — рабами.

На первый взгляд… Безмолвные мои сородичи. Вы идёте впереди меня, вы — следуете за мною. Шагаете по сторонам. Сгибаетесь подо мной. Ваш мир обретает форму от моих костей и плоти. Однако ваши длина и ширина принадлежат Свету. Вы — мост между мирами, но по вам нельзя пройти. Ибо они не существенны. Лишь видимы.

— Онрак, ты закрыт для нас.

Он поднял взгляд. Рядом стоял Монок Охем.

— Да, заклинатель. Я закрыт для вас. Ты сомневаешься во мне?

— Хочу узнать твои мысли.

— Они… не существенны.

Монок Охем вскинул голову:

— Тем не менее.

Онрак долго молчал.

— Заклинатель, я по-прежнему связан узами с вашим долгом.

— Но узы рассечены.

— Отступников должно найти. Они наши… тени. Я ныне стою между вами и ими и потому могу вести вас. Теперь я знаю, где искать, какие знаки высматривать. Уничтожьте меня — и потеряете преимущество в этой охоте.

— Ты выторговываешь… продолжение существования?

— Да, заклинатель.

— Тогда скажи, каким путём ушли отступники.

— Скажу… когда это будет важно.

— Сейчас.

— Нет.

Монок Охем гневно воззрился на воина, затем отвернулся и возвратился в круг.

Теперь это место захватил Телланн. Из грязи проросли цветы тундры, явились мхи и лишайники. На высоте лодыжки жужжали чёрные мухи. В дюжине шагов от них стояли тисте лиосаны, их эмалевая броня пылала странным пурпурным светом.

В пятнадцати шагах слева от Онрака замер Трулл Сэнгар. Эдур обхватил себя руками, на лице его застыло тревожное выражение.

Монок Охем подошёл к сенешалю.

— Мы готовы, лиосан.

Йорруд кивнул:

— Тогда я начну свою молитву, о Неупокоенный Жрец. И явлю доказательство того, что наш Повелитель, Осрик, отнюдь не пропал для нас. Ты узнаешь его силу.

Заклинатель костей промолчал.

— А мне, — спросил Трулл, — когда начать всё кропить кровью? И кто из вас заслужил удовольствие меня ранить?

— Выбор за тобой, — ответил Монок Охем.

— Хорошо. Я выбираю Онрака — только ему я готов довериться. Уж извините остальные, если вас это задело.

— Это следует сделать мне, — заявил сенешаль Йорруд. — Кровь лежит в основе силы Осрика…

Только Онрак заметил, как ошарашили заклинателя эти слова, и воин кивнул в ответ собственным мыслям. Многое открылось в них.

— …и более того, — продолжал Йорруд, — я ведь пролью и свою.

Но Трулл Сэнгар покачал головой:

— Нет. Онрак… или никто.

Затем эдур развёл руки, показав зажатые в кулаках глиняные шары.

Йорруд фыркнул, и лиосан по имени Эниас прорычал:

— Прошу дозволения убить его, сенешаль. И тем обеспечить избыток эдурской крови.

— Попробуй, и я обещаю, что в лиосанской крови тоже недостатка не будет, — отозвался Трулл. — Заклинатель, ты узнаёшь эти снаряды?

— Малазанцы называют их «ругань», — ответил Ибра Голан, предводитель клана. — Хватит и одной, учитывая, насколько мы все близко.

Трулл ухмыльнулся воину:

— Даже шкура дхенраби у тебя на плечах не выдержит, верно?

— Верно, — откликнулся Ибра Голан. — Доспехи не совсем бесполезны, однако и толку от них не много.

Монок Охем повернулся к сенешалю.

— Прими это условие, — сказал он. — И начинай молиться, лиосан.

— Не тебе отдавать мне такие приказы, — возмутился Йорруд и пришпилил Трулла яростным взглядом. — Тебе, эдур, многому ещё предстоит научиться. Мы сотворим врата, а затем настанет время расплаты.

Трулл Сэнгар пожал плечами:

— Как пожелаете.

Поправив свой испачканный кровью плащ, сенешаль шагнул в центр круга. Затем опустился на колени, уткнулся подбородком в грудь, закрыл мерцающие, серебристые глаза.

Жужжащей тучей его окружили чёрные мухи.

Какая бы связь ни соединяла Йорруда с его божеством, работала она хорошо и быстро. Золотое пламя начало вспыхивать тут и там за пределами круга. Оставшиеся трое лиосанов вернулись в свой лагерь и принялись собирать вещи.

Монок Охем вошёл в круг, следом за ним — двое воинов, Харан Эпал и Олар Шайн. Предводитель клана повернулся к Онраку и сказал:

— Хорошо охраняй своего товарища, если хочешь, чтоб он выжил. Лишь об этом думай, Онрак. Что бы ты ни увидел.

— Так и сделаю, — ответил Онрак.

Во многих важнейших вещах, как он понял, соединение душ и сознаний не было нужно, чтобы… понять мысли сородичей. Он подошёл к Труллу Сэнгару.

— Следуй за мной, — приказал воин. — Нам пора войти в круг.

Тисте эдур нахмурился, затем кивнул:

— Возьми коробку. У меня руки заняты.

Трулл приделал к ящику ремни. Онрак поднял его и повёл спутника в круг.

Лиосаны уже закончили сворачивать лагерь и теперь седлали своих белых коней.

Огонь продолжал вспыхивать вдоль границы круга, но языки его не были столь велики, чтобы представлять угрозу. Однако Онрак чувствовал приближение бога лиосанов. Или, по крайней мере, внешних слоёв его обманного образа. Осторожный, недоверчивый — не по отношению к сенешалю, разумеется, — но для этого деяния скрытому духу придётся подобраться к самой границе этого мира.

И когда Йорруд пожертвует собственную кровь, мост силы между ним и его божеством будет завершён.

Топот конских копыт сообщил о приближении остальных трёх лиосанов, которые вели четырёх лошадей в поводу.

Онрак вытащил из-под гнилой шкуры маленький обсидиановый нож в форме полумесяца, заточенный по внутренней стороне, и протянул его Труллу.

— Когда я прикажу, Трулл Сэнгар, порежь себя. Хватит нескольких капель.

Тисте эдур нахмурился:

— Я думал, ты…

— В тот миг, когда мы перейдём, я не хочу отвлекаться на что бы то ни было.

— Отвлекаться?

— Молчи. И занимайся собой.

Трулл нахмурился ещё сильнее, присел, чтобы вернуть обе «ругани» в ящик, снова плотно закрыл крышку и забросил ремни на плечо. Затем выпрямился и принял каменный нож.

Пламя набирало силу, неразрывным барьером встало по границе круга. Плетение Куральд Тирллана — однако Взошедший, который направил этот Путь, оставался невидим. Онраку было бы интересно понять его природу. Если судить по этим лиосанам, он любил чистоту, как будто такое вообще было возможно. Непримиримость. Простоту.

Простоту крови. Эта деталь говорила о древности, об изначальном, первобытном происхождении. Дух, которому поклонялись прежде немногочисленные дикари. Когда-то на земле было много подобных сущностей, рождённых первичным актом придания смысла предмету, смысла, заключённого в символы и знаки, царапины на скалах и стенах глубоких пещер.

Множество… но племена вымирали, распылялись, их пожирали более сильные соседи. Тайный язык царапин, пещеры с рисунками, которые оживали под рокот барабанов эти таинственные соборы грома… всё утрачено, позабыто. И с уходом этих секретов истаяли и сами духи, ушли в небытие.

То, что некоторые из них задержались, не удивляло Онрака. Как и то, что один из них пошёл на захват другого племени для себя. Новым для воина чувством, от которого будто свело иссушенное мёртвое горло… стал трагизм.

Во имя чистоты поклоняются лиосаны своему богу. Во имя… ностальгии этот бог поклоняется тому, что было, но чего никогда более не будет.

Пролить кровь — самая смертоносная из игр.

Как мы все скоро увидим.

Сенешаль хрипло вскрикнул, и пламя взревело в полную силу, взметнулось стеной со всех сторон. Йорруд рассёк себе левую ладонь. Внутри круга поднялся вихрь, который принёс запах таянья — весны, что пришла в северный край.

Онрак повернулся к Труллу.

— Сейчас.

Тисте эдур провёл обсидиановым ножом по краю левой ладони, затем недоумённо уставился на чистый разрез — плоть аккуратно разошлась по краям пугающе глубокой раны.

В следующий миг хлынула кровь, алые корни вились и ветвились на его серокожем предплечье.

Врата разорвались сами собой, охватили всех, стоявших в круге. Наружу от них потянулись спиральные тоннели, каждый из которых будто уходил в бесконечность. По сторонам взревел хаос, миазматический серый огонь в пространстве между порталами. Онрак подхватил зашатавшегося Трулла Сэнгара. Кровь хлестала из его левой руки, будто всё тело эдура сжимала, выдавливала какая-то невидимая, неумолимая сила.

Онрак поднял взгляд — и увидел, что Монок Охем стоит один, запрокинув голову, а ветра Теланна треплют посеребрённый мех его капюшона. Позади заклинателя мелькнули Ибра Голан, Олар Шайн и Харан Эпал — и исчезли в огненном тоннеле.

Спутники сенешаля бросились к неподвижному телу своего предводителя.

Порадовавшись, что другие сейчас заняты — или, по крайней мере, не обращают на него внимания, Онрак подтащил Трулла ближе к себе, так что их тела соприкоснулись, обнял эдура единственной рукой.

— Держись за меня, — проскрежетал воин. — Трулл Сэнгар, держись за меня — но освободи свою левую руку.

В изодранный плащ Онрака вцепились пальцы, потянули его вниз. Т’лан имасс разжал объятья и стиснул левую руку Трулла. Кровь кислотой обожгла плоть, которая уже позабыла, что такое боль. От муки Онрак чуть не разжал хватку, но сдержался и наклонился ближе к тисте эдур.

— Слушай! Я, Онрак, некогда из Логросовых т’лан имассов, но ныне чуждый Обряду, клянусь служить Труллу Сэнгару из тисте эдур. Я обещаю защищать твою жизнь. И этот обет — не разбить. А теперь — веди нас прочь отсюда!

Их ладони сплелись, соединённые на миг током крови, Онрак развернул Трулла так, что оба оказались лицом к одному из спиральных тоннелей. А затем бросились в него.

Онрак успел заметить, как оглянулся на них заклинатель костей. Но расстояние было слишком велико, а обряд уже начал терять свою силу.

И тогда Монок Охем обернулся, принял свой облик одиночника. И вот следом за беглецами бросился массивный, громадный зверь.

Онрак попытался отпустить руку Трулла, чтобы взяться за меч, заслонить дорогу одиночнику и дать Труллу уйти, но эдур повернулся, увидел всё и не выпустил т’лан имасса. Наоборот — потянул его на себя. И Онрак неуклюже отступил.

По земле стучали костяшки — примат, в которого обратился Монок Охем, несмотря на худобу смерти, был огромен. Пятнистая чёрно-серая кожа, пучки посеребрённых волос на широких плечах, запавшие глаза, иссохшее лицо, мощные челюсти с крепкими клыками… Раздался глубокий, хриплый рёв.

А потом Монок Охем попросту исчез. Пропал в волне хаоса.

Онрак споткнулся, упал на жёсткую землю, так что во все стороны покатился гравий. Рядом стоял на коленях Трулл Сэнгар.

В падении их руки расцепились, и теперь тисте эдур неотрывно смотрел на свою левую ладонь — где остался лишь тонкий, белый шрам.

В небе пылало единственное солнце, и Онрак понял, что они вернулись в его родной мир.

Т’лан имасс медленно поднялся на ноги.

— Нужно уходить отсюда, Трулл Сэнгар. Мои сородичи отправятся в погоню. Даже если остался лишь Монок Охем, он не отступится.

Трулл поднял голову:

— «Остался»? Это ты о чём? Куда подевались остальные?

Онрак посмотрел на тисте эдур:

— Лиосаны поняли слишком поздно. Поворот Телланна успешно лишил чувств сенешаля. Они были совершенно не готовы. Ибра Голан, Олар Шайн и Харан Эпал вошли на Путь Куральд Тирллан.

— Куда? Зачем?

Онрак сумел улыбнуться целой половиной лица.

— Они пошли убивать бога лиосанов, Трулл Сэнгар.

От армии остались лишь кости и обломки доспехов, которые утопали в густом сером пепле на крутых склонах котлована. Невозможно было понять, стояли солдаты лицом наружу, охраняя какой-то вход под землю, или внутрь, пытаясь удержать то, что там покоилось.

Лостара Йил стояла по щиколотку в пепле. Смотрела, как Жемчуг осторожно расхаживает среди костей, время от времени нагибаясь, чтобы подобрать и рассмотреть поближе тот или иной предмет. В горле у неё пересохло, и ненависть к Имперскому Пути росла с каждым мгновением.

— Пейзаж неизменен, — заметил Жемчуг, — но всегда разный. Я уже ходил по этой тропе — именно по этой. Тогда здесь не было развалин. И никаких костей и ям в земле.

И здесь не было ветра, который мог бы потревожить пепел.

Тем не менее кости и более крупные объекты каким-то образом поднимались на поверхность. Так случалось в песках, так почему бы и не в пепле? Но всё равно некоторые развалины были огромны. Просторные мощёные площади, идеально чистые, без единой пылинки. Высокие накренившиеся башни, словно прогнившие клыки. Мост, ведущий из ниоткуда в никуда, камни уложены так точно, что даже лезвие ножа между ними не вгонишь.

Стряхнув пепел с перчаток, Жемчуг подошёл к Лостаре.

— Очень любопытно.

Лостара закашлялась, сплюнула серую мокроту.

— Просто найди врата и выведи нас отсюда, — прохрипела она.

— Ну, что до этого, дорогая моя, боги нам улыбнулись. Я нашёл врата, притом вполне живые.

Лостара нахмурилась, понимая, что он пытается выжать из неё закономерный вопрос, но задавать его не было никакого настроения.

— Увы, я понимаю, о чём ты думаешь, — продолжил Жемчуг с кривой усмешкой и указал на котлован. — Именно там… к сожалению. Таким образом, перед нами стоит тяжёлый выбор. Продолжить искать более доступные врата (и рисковать тем, что ты себе все лёгкие выкашляешь) или спускаться вниз.

— И этот выбор ты оставляешь мне?

— Почему бы и нет? Итак, я жду. Что выбираешь?

Лостара снова прикрыла лицо и нос шарфом, затянула ремешки на вещевом мешке и решительно зашагала… к котловану. Жемчуг пристроился следом.

— Отвага или слабоумие. Иногда их почти не различить…

— Только задним умом, — буркнула Лостара, пинком сбросила с ноги рёберную клетку, из-за которой чуть не упала, и выругалась, поскольку костяк поднял в воздух тучу пепла. — Что это за солдаты? Ты знаешь?

— Хоть я и могу похвастаться несравненной наблюдательностью и безграничным искусством делать выводы, девочка, я всё же не могу ничего прочесть там, где читать нечего. Трупы. Человеческие, насколько я могу судить. Добавлю лишь, что бой они приняли по колено в пепле, а это означает…

— Что этот мир к тому моменту уже выгорел дотла, — вклинилась Лостара. — Так что либо они пережили пожар, либо были просто странниками… как мы.

— И вероятней всего, вышли именно из тех врат, к которым ныне подходим мы.

— Чтобы сразиться с кем?

Жемчуг пожал плечами:

— Понятия не имею. Но у меня есть несколько гипотез.

— Ну, разумеется, — огрызнулась она. — Все мужчины такие: не можете просто сказать «не знаю», и всё тут. Вы же знаете ответы на все вопросы, а если не знаете, то выдумываете.

— Возмутительное обвинение, дорогая моя. Тут дело не в «выдумывании» ответов, скорее речь об умозаключении гипотетического характера. Есть небольшое отличие…

— Это всё ты говоришь, только я не обязана слушать. Бесконечная болтовня. Всё время. Есть ли на свете мужчина, который может поверить, что слов бывает слишком много?

— Не знаю, — ответил Жемчуг.

Через некоторое время Лостара прожгла его взглядом, но Коготь уже рассматривал что-то впереди.

Они добрались до края котлована и остановились, глядя вниз.

Спускаться будет нелегко — полузасыпанные кости, изъеденные временем мечи, неизвестной толщины слой пепла и пыли. Отверстие на дне зияло чёрным провалом около десяти шагов в поперечнике.

— В пустыне, — пробормотала Лостара, — есть пауки, которые строят такие ловушки.

— Но наверняка не столь большие.

Она наклонилась и подобрала берцовую кость, на миг удивилась её весу, а затем швырнула вниз по склону.

Глухой стук.

А потом слежавшийся пепел у них под ногами исчез.

И оба покатились в клубах пыли, пепла и обломках костей — вниз. Шипящий рывок, и вот они — ослепшие, задыхающиеся — уже падали вниз в струях сухого дождя. И тяжело приземлились на следующий склон, который тоже подался, понёс вниз, точно ревущая лавина. Они падали — вместе с костяными осколками и железным хламом, — и казалось, что падение длится бесконечно.

Лостаре нечем было дышать — они тонули в густой пыли, погружались в сыпучие, густые волны, затем вновь вырывались наружу. И падали вниз, вниз, в абсолютную тьму. Внезапный болезненный удар — кажется, о дерево, — затем изношенный, покоробленный паркет — и снова вниз.

Опять удар и паденье.

Затем Лостара покатилась по плитам под напором пепла и мусора, пока наконец не остановилась, с хрустом ударившись спиной о камень. Слева вверх поднимался холодный воздух — она протянула руку, пощупала — и ладонь провалилась в пустоту там, где должен был быть пол. Пустоту. Лостара лежала на каком-то выступе, и что-то ей подсказывало, что упади она с него, то приземлилась бы уже прямо в объятья Худа.

Чуть выше и справа послышался кашель. Толчок — сверху посыпались пепел и кости.

Ещё один такой толчок, и она свалится с края. Лостара повернула голову налево и сплюнула, затем попыталась заговорить. Слово вырвалось наружу с хрипом и присвистом:

— Не…

Снова кашель, затем:

— Что «не»?

— Шевелись.

— Ого. Звучит нехорошо. Всё плохо, да?

— Плохо. Опять уступ. Опять провал… И тут, думаю, можно падать вечно.

— Благоразумное применение моего Пути в текущей ситуации кажется осмысленным, ты не находишь?

— Да.

— Одно мгновенье…

В воздухе над ними возникла тусклая сфера света, еле пробивавшего клубы пыли.

Она приблизилась… выросла. Стала ярче.

Осветив всё наверху.

Лостара молчала. Грудь ей свело судорогой так, что было не вздохнуть. Сердце бешено колотилось. Балки. Над ними высился деревянный крест высотой с четырёхэтажное здание. Поблёскивали громадные, изъязвлённые штыри.

Которыми к кресту прибили…

…дракона.

Крылья широко расправлены, приколоты к балкам. Задние лапы пробиты насквозь. Шею захлестнули цепи, удерживавшие массивную клиновидную голову так, словно зверь смотрел в небо…

…на море звёзд, отмеченное тут и там мерцающими туманностями.

— Он не здесь… — прошептал Жемчуг.

— Что? Да ведь он же прямо…

— Нет. То есть да. Но… присмотрись. Его окружает сфера. Это карманный Путь, мирок сам в себе…

— Или вход, — предположила Лостара. — Запечатанные…

— Врата. Ох, Королева Грёз! Думаю, ты права. Но всё равно его сила до нас не доходит… хвала всем духам, богам, демонам и взошедшим, и…

— Почему, Жемчуг?

— Потому, девочка, что эта драконица — аспектирована.

— Я думала, все они такие.

— Верно. Ты меня постоянно перебиваешь, Лостара Йил. Аспектирована, повторяю. Но не на какой-то Путь. О боги! Поверить не могу…

— Да будь ты проклят, Жемчуг!

— Отатарал.

— Что?

— Отатарал. Её аспект — отатарал, женщина! Это Отатараловая драконица!

Некоторое время оба молчали. Лостара начала постепенно отползать от края, перенося вес очень медленно, замирая всякий раз, когда пыль начинала струиться из-под неё.

Повернув голову, она разглядела Жемчуга. Тот раскрыл свой Путь так, что завис в воздухе над пеплом. И не сводил глаз с распятой драконицы.

— Мне бы тут пригодилась помощь… — проворчала Лостара.

Он вздрогнул от неожиданности, затем посмотрел на неё.

— Да. Прими мои глубочайшие извинения. Сейчас, я разверну Путь…

Она почувствовала, как поднимается в воздух.

— Не сопротивляйся, девочка. Расслабься, сейчас ты подлетишь ко мне и перевернёшься в вертикальное положение.

Лостара заставила себя замереть, но в итоге только напряглась и застыла неподвижно.

Жемчуг усмехнулся:

— Не слишком грациозно, но и так сойдёт.

Полдюжины ударов сердца спустя она зависла в воздухе рядом с ним.

— Попробуй снова расслабиться, Лостара.

Она пронзила Когтя раздражённым взглядом, но тот уже снова смотрел вверх. Она тоже неохотно подняла глаза.

— Она ведь ещё жива, представляешь? — прошептал Жемчуг.

— Кто же мог такое сделать?

— Кто бы это ни был, нам стоило бы от души поблагодарить его, её… или их. Это создание пожирает магию. Поглощает Пути.

— Все древние легенды начинаются с того, что драконы — сама сущность магии. Как же такое создание вообще может существовать?

— Природа всегда стремится к равновесию. Силы ищут симметрию. Эта драконица — ответ на существование всех других драконов, что жили прежде или будут жить в будущем.

Лостара закашлялась и вновь сплюнула, затем поёжилась.

— Имперский Путь, Жемчуг… чем он был до того, как… обратился в пепел?

Коготь покосился на неё, прищурился. Он пожал плечами и начал отряхивать пыль с одежды.

— Не вижу смысла задерживаться в этом жутком месте…

— Ты сказал, что здесь были врата — но не эти, как я понимаю…

— Да. Там, за выступом. Думаю, в последний раз ими воспользовался тот, кто прибил дракона к кресту. И почему-то не запечатал врата за собой.

— Какая беспечность.

— Скорей уж, невероятная самоуверенность, я бы сказал. Только на сей раз спускаться будем чуть более организованно, хорошо? Тебе не нужно шевелиться, предоставь это мне.

— Такая перспектива приводит меня в ярость, Жемчуг, но ещё хуже то, что другого выбора я не вижу.

— Тебе ещё не надоели голые кости, девочка? Можно было бы просто мило улыбнуться в ответ.

Лостара пригвоздила его стальным взглядом. Жемчуг вздохнул:

— Уже неплохо выходит, девочка. Но надо ещё поработать.

Когда они пролетели над выступом, Лостара в последний раз подняла взгляд, только не на драконицу, а на звёзды над ней.

— А что скажешь об этом ночном небе, Жемчуг? Я не узнаю созвездий… и никогда прежде не видела такого странного свечения.

Коготь хмыкнул:

— Это чужое небо — совершенно чуждое. Дыра, ведущая в чуждые владения, бессчётные миры, в которых живут невероятные твари…

— Ты на самом деле не знаешь, да?

— Конечно, не знаю! — огрызнулся Жемчуг.

— Так почему бы так и не сказать?

— Потому что веселее творчески домыслить, разумеется. Да и как мужчине привлечь внимание женщины, если он будет всё время признаваться в собственном невежестве?

— А ты хочешь привлечь моё внимание? Что ж ты сразу не сказал? Теперь-то я буду каждое слово ловить! В глаза тоже нужно восхищённо заглядывать?

Коготь бросил на неё мрачный взгляд:

— Не оставляешь мужчинам ни единого шанса, да?

— Думать иначе — типичное мужское чванство, Жемчуг.

Они мягко опускались во тьме. Чародейский световой шар летел следом, но на некотором расстоянии, так что пыль в воздухе делала его очертания смазанными и призрачными.

Лостара посмотрела вниз, а затем вскинула голову и зажмурилась, пытаясь одолеть головокружение. И процедила сквозь стиснутые зубы:

— Сколько нам ещё спускаться, как думаешь?

— Не знаю.

— Мог бы и получше ответить!

Коготь промолчал, и Лостара приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на него. Жемчуг выглядел совершенно подавленным.

— Ну? — прошипела она.

— Если это глубины отчаяния, девочка, то мы уже почти достигли дна.

Лостара насчитала ещё сотню ударов сердца, прежде чем они опустились до засыпанного пылью пола. Следом подоспела и колдовская сфера, осветила всё вокруг.

Пол представлял собой цельную скальную породу, неровную, засыпанную костями. Стен свет не достиг.

Магия, которая удерживала их в воздухе, рассеялась. Жемчуг сделал пару шагов, затем взмахнул рукой, словно отбросил в сторону невидимый поток, и перед спутниками возник мерцающий силуэт врат. Коготь хмыкнул.

— Что теперь? — спросила Лостара.

— Тир. Точнее, Старший Путь, от которого проистекает Тир. Не помню, как он называется. Куральд Что-то там. Тисте. Не эдуры и не анди, а другие. И… — добавил он тихонько, — последние его посетители оставили следы.

Лостара уставилась на порог. Немного размазанные следы, но всё равно видно. Драконы.

— Я различаю по меньшей мере три пары, — сказала она некоторое время спустя.

— Скорей уж шесть или даже больше. Эти два следа, — он указал пальцем, — принадлежали тем, кто ушел последним. Здоровенные ублюдки. Что ж, зато вот и ответ на вопрос, кто сумел одолеть Отатараловую драконицу. Другие драконы, разумеется. И всё равно дело им выпало нелёгкое.

— Ты сказал, Тир. А мы сможем его использовать?

— О, думаю, да.

— Так чего же мы ждём?

Жемчуг пожал плечами:

— Следуй за мной.

Лостара пошла за ним, стараясь держаться поближе.

Оба вошли во врата.

И очутились в мире золотого пламени.

Яростные бури на горизонте, дикое, ослепительное небо.

Спутники стояли на выжженной полосе блестящих кристаллов. Бушевавший здесь прежде жар окрасил острогранные камни в мириады цветов. Тут и там виднелись другие подобные полосы.

Прямо перед спутниками высилась колонна, которой придали форму вытянутой пирамиды, иссушенная и запечённая, но лишь обращённую к людям часть обтесали до ровной плоскости. На ней были вырезаны слова неведомого языка.

Воздух обжигал лёгкие, и Лостара уже промокла от пота.

Но — пока что — терпеть было можно.

Жемчуг подошёл к колонне.

— Нужно отсюда выбираться! — прокричала Лостара.

Огненные бури ревели оглушительно, но всё равно она была уверена, что Коготь её услышал и просто решил проигнорировать.

Такого Лостара стерпеть не могла. Она подошла к Жемчугу.

— Слушай меня!

— Имена! — воскликнул он, обернувшись. — Имена! Тех, кто пленил Отатараловую драконицу! Все они — здесь!

Её внимание привлёк растущий рёв, Лостара обернулась направо — и увидела, что на них катится стена огня.

— Жемчуг!

Тот оглянулся, побелел как полотно. Отступил на шаг — и нога выскользнула вперёд, так что Коготь плюхнулся на зад. Растерянный, он опустил руку, а когда поднял — на перчатке блеснула кровь.

— Ты что?..

— Нет!

Жемчуг вскочил — и теперь уже они оба заметили кровавый след, который протянулся наискось через полосу и пропадал в пламени на другой стороне.

— У кого-то проблемы! — сообщил Жемчуг.

— У нас — если не пошевелимся!

Огненная буря заполонила уже половину неба — жар…

Жемчуг схватил её за руку, оба нырнули за колонну…

…и очутились в блестящей пещере. Где кровь хлестала рекой, так что окрасила стены и потолок, а на полу валялись разбитые куски иссохшего воина.

Т’лан имасса.

Лостара уставилась на него. Прогнившая волчья шкура цвета пустыни, сломанный топор на костяной рукояти, парные лезвия из красновато-бурого кремня почти утонули в луже крови. Кого бы он ни ударил, раненый ответил. Грудина неупокоенного воина провалилась внутрь. Обе руки вырвали из плечевых суставов. И этого т’лан имасса обезглавили. В следующий миг они нашли в стороне и саму голову.

— Жемчуг… давай убираться отсюда.

Коготь кивнул. Затем замешкался.

— Что ещё?

— Твой любимый вопрос, — пробормотал он, а затем подобрал отрубленную голову, ещё раз всмотрелся в лицо. — Ладно. Идём.

Странная пещера замерцала, затем исчезла.

А спутники стояли на выжженной солнцем покатой скале над каменистым бассейном, в котором в незапамятные времена протекал ручей.

Жемчуг ухмыльнулся Лостаре:

— Мы дома.

Он поднял перед собой жуткую голову и обратился к ней:

— Я знаю, что ты меня слышишь, т’лан имасс. Я найду тебе место в развилке дерева для последнего упокоения, если получу ответы на свои вопросы.

Ответ воина прозвучал странным эхом, голос был хриплый и запинающийся.

— Что ты хочешь знать?

Жемчуг улыбнулся:

— Так-то лучше. Прежде всего — твоё имя.

— Олар Шайн, из Логросовых т’лан имассов. Из клана Ибры Голана. Рождённый в год Двуглавой Змеи…

— Олар Шайн, какого Худа ты вообще делал на том Пути? Кого пытался убить?

— Мы не пытались, мы преуспели. Раны смертельны. Тварь умрёт, и мои сородичи погнались за ней, чтобы это засвидетельствовать.

— Тварь? Какая именно?

— Ложный бог. Большего я не знаю. Мне приказали убить её. А теперь найди для меня подходящее место упокоения, смертный.

— Хорошо. Как только найду дерево.

Лостара утёрла пот со лба, затем присела на валун.

— Ему не нужно дерево, Жемчуг, — вздохнула она. — Этот выступ вполне подойдёт.

Коготь развернул отрубленную голову так, чтобы она видела бассейн и пейзаж за ним.

— Это тебя устроит, Олар Шайн?

— Вполне. Скажи мне своё имя и заслужишь мою вечную благодарность.

— Вечную? Это, похоже, не преувеличение, да? Что ж, меня зовут Жемчуг, а моя грозная спутница — Лостара Йил. А теперь давай найдём для тебя надёжное место, хм?

— Твоя доброта неожиданна, Жемчуг.

— Всегда так было, всегда так будет, — отозвался он, разглядывая выступ.

Лостара глядела на своего спутника и удивлялась тому, как точно озвучил её собственные мысли т’лан имасс.

— Жемчуг, ты хоть знаешь, где мы?

Он пожал плечами:

— Давай всё по порядку, девочка. Я был бы благодарен, если бы ты позволила мне насладиться мигом милосердия. Ага! Вот сюда, Олар Шайн!

Лостара прикрыла глаза. Из пепла — в пески. Ну, по крайней мере, дома. Теперь оставалось только найти след малазанки, которая исчезла много месяцев назад.

— Ничего сложного, — прошептала она.

— Ты что-то сказала, девочка?

Она открыла глаза и внимательно посмотрела на него. Коготь присел на корточки и подпирал камнями отрубленную голову воина.

— Ты не знаешь, где мы, да?

Жемчуг улыбнулся:

— А на этот раз, как думаешь, может, стоит прибегнуть к творческому домысливанию?

Мысль об убийстве вновь посетила её. И уже не в первый раз.

Глава тринадцатая

Ничего нового нет в том, чтобы рассматривать Пути Меанас и Рашан как чрезвычайно близкие, родственные. Но разве игры иллюзий и тени — не игры света? На определённом этапе поиск различий между этими двумя Путями теряет смысл. Меанас, Рашан и Тир. Лишь законченные фанатики среди сторонников оных Путей будут это оспаривать. Общим аспектом для всех трёх является двойственность; их игры — игры двусмысленности. Всё — обман, всё — притворство. На этих Путях всё — абсолютно всё — не так, как кажется.

Конораландас.

Предварительный анализ Путей

Пятнадцать сотен воинов пустыни собрались близ южной окраины разрушенного города: белые лошади, похожие на призраков в облаках янтарной пыли, матовый блеск кольчуг и чешуйчатых хауберков под золотистыми телабами. Пять сотен сменных лошадей сопровождали всадников.

Корболо Дом стоял рядом с Ша’ик и Гебориком на обветренном возвышении, что когда-то служило основанием храма или какого-то общественного здания, откуда открывался ясный вид на собравшихся воинов.

Напанский изменник бесстрастно смотрел, как Леоман Кистень подъезжает, чтобы в последний раз переговорить с Избранной. Сам он не намеревался давать никаких лицемерных напутствий, поскольку предпочёл бы, чтобы Леоман вообще не вернулся. А если бы и вернулся, то уж никак не победителем. И хотя покрытое шрамами лицо напанца не выражало ничего, он хорошо знал, что Леоман не тешит себя иллюзиями насчёт чувств, которые Корболо к нему испытывает.

Они были союзниками лишь постольку, поскольку оба служили Ша’ик. Но даже здесь всё было отнюдь не так просто, как могло показаться. Напанец не верил также, что Избранная обманывалась насчёт неприязни и вражды, существовавшей между её полководцами. Её неведение касалось исключительно тех планов, что медленно, постепенно приближали её собственную гибель. В этом Корболо был уверен.

Иначе она начала бы действовать намного раньше.

Леоман осадил коня перед платформой.

— Избранная! Мы выступаем сейчас в поход, и когда вернёмся, принесём тебе известия о малазанской армии. О её расположении. О скорости продвижения…

— Но не об их боевой сноровке, — строго перебила Ша’ик. — Никаких боёв, Леоман. Первая кровь её армии прольётся здесь. От моей руки.

Плотно сжав губы, Леоман кивнул, затем произнёс:

— Племена всё равно будут нападать на них, Избранная. Скорее всего, сразу же в лиге от стен Арэна. Так что кровь уже прольётся, как бы ты ни…

— Я не думаю, что такие мелкие стычки что-то изменят, — ответила Ша’ик. — Эти племена присылают сюда своих воинов — те прибывают ежедневно. Твои силы будут наибольшими, с которыми она может столкнуться, — и мне бы не хотелось этого. Не оспаривай мой приказ снова, Леоман, иначе я запрещу тебе покидать Рараку.

— Как повелишь, Избранная, — процедил Леоман. Взгляд его ярко-голубых глаз остановился на Геборике. — Если тебе что-либо понадобится, старик, разыщи Матока.

Брови Корболо взлетели вверх.

— Ты говоришь странные вещи, — заметила Ша’ик. — Всё-таки Призрачные Руки находится под моей защитой.

— Речь лишь о мелких надобностях, — сказал Леоман, — которые могут тебя отвлечь, Избранная. Тебе нужно готовить своё войско…

— Эту задачу, — вмешался Корболо, — Избранная доверила мне, Леоман.

Воин пустыни только улыбнулся. Затем подобрал поводья.

— Да хранит тебя Вихрь, Избранная.

— И тебя, Леоман.

Вождь поскакал обратно к ожидавшим его всадникам.

Да станут твои кости белыми и легкими как перья, Леоман Кистень.

Корболо повернулся к Ша’ик:

— Он нарушит твой приказ, Избранная.

— Конечно, нарушит.

Напанец моргнул, затем глаза его сузились:

— В таком случае открывать ему стену песка было бы безумием.

Ша’ик обернула, пронзила напанца испытующим взглядом:

— Так, значит, ты боишься армии адъюнкта? Не ты ли снова и снова твердил, насколько превосходными сделал наши силы? По выучке, по свирепости? Не с Войском Однорукого тебе предстоит встретиться, а с толпой трясущихся новобранцев. И даже если они знают, как выстоять в мелких стычках, каковы их шансы против твоих «Живодёров»? Что касается самого адъюнкта… оставь это мне. Таким образом, что бы Леоман и его пятнадцать сотен волков ни сделали, это на самом деле не имеет значения. Или ты теперь пересмотрел свои взгляды, Корболо Дом?

— Конечно же нет, Избранная. Но волкам вроде Леомана место — на привязи.

— На привязи?! Ты, наверное, хотел сказать «на том свете». И не «волкам», а «бешеным псам». Что ж, тот свет его пока не дождётся, и если Леоман и впрямь бешеный пёс, то не лучше ли послать его против адъюнкта?

— В этом ты мудрее меня, Избранная.

Призрачные Руки фыркнул при этих словах, и даже Ша’ик улыбнулась. Кровь внезапно прилила к лицу Корболо.

— Фебрил ждёт в твоём шатре, — сказала Ша’ик. — И уже злится на твоё опоздание, Корболо Дом. У тебя нет нужды больше здесь задерживаться.

Из огня да в полымя. У него отнялся голос, и когда Избранная отпустила напанца взмахом руки, он чуть не отшатнулся. Спустя мгновение Корболо вновь взял себя в руки:

— В таком случае, мне лучше выяснить, чего хочет Фебрил.

— Несомненно, он считает это важным, — пробормотала Ша’ик. — Думаю, таков распространённый недостаток стареющих мужчин — уязвимое чувство собственной важности. Советую тебе успокоить его, Корболо Дом, и тем самым умерить стук его взволнованного сердца.

— Дельный совет, Избранная, — отдав честь, Корболо шагнул к лестнице, ведущей вниз с платформы.

Когда шаги напанца за спиной стихли, Геборик вздохнул:

— Несчастный ублюдок вконец ошеломлён. Ты что, хочешь вызвать у них панику и тем заставить действовать? Теперь, когда ушёл Леоман? И Тоблакай? Кому из оставшихся можно доверять, девочка?

— Доверять? Думаешь, я доверяю хоть кому-то, кроме себя самой, Геборик? О, возможно, Ша’ик Старшая питала доверие… к Леоману и Тоблакаю. Но когда они глядят на меня, они видят самозванку, — я чувствую это очень ясно, так что не пытайся убедить меня в обратном.

— А как же я? — спросил Геборик.

— А, Призрачные Руки, вот мы и добрались до сути, верно? Хорошо, я скажу прямо. Не уходи. Не покидай меня, Геборик. Только не теперь. То, что преследует тебя, может подождать до завершения предстоящей битвы. Когда она закончится, я распространю власть Вихрь до самого берега Отатаралового острова. Через этот Путь твоё путешествие пройдёт практически без усилий. В противном случае, несговорчивый старик, я боюсь, что ты не переживёшь это долгое, очень долгое странствие.

Геборик вгляделся в неё, хотя вопреки всем усилиям фигура в белой телабе не перестала быть размытым пятном для его глаз.

— Есть ли хоть что-то, чего ты не знаешь, девочка?

— Увы, подозреваю, что очень многого. К примеру, Л’орик. Вот настоящая тайна. Он, похоже, способен отразить даже Старшую магию Вихрь, ускользает от всех моих усилий распознать его душу. Но при этом, думаю, он многое открыл тебе.

— Это не моя тайна, Избранная. Извини. Л’орик тебе не враг — это всё, что я могу сказать.

— Что ж, это значит для меня больше, чем ты, возможно, догадываешься. Л’орик мне не враг. Значит ли это, что он мой союзник?

Геборик не ответил.

Через мгновение Ша’ик вздохнула:

— Хорошо. Значит, он остаётся тайной, по большей части. Что ты мне можешь сказать о Бидиталовых исследованиях его старого Пути? Рашана?

Старик вскинул голову:

— Что ж, ответ на это, Избранная, частично зависит от твоего собственного знания. О Пути богини — твоём Старшем Пути, фрагментом которого является Вихрь.

— Куральд Эмурланн.

Геборик кивнул:

— Верно. Что ты знаешь о событиях, из-за которых он распался на части?

— Немногое, за исключением того, что его подлинные хозяева прекратили существовать, сделав его таким образом уязвимым. Так или иначе, вот важный факт: Вихрь — самый большой из всех фрагментов в этом мире. И его сила растёт. Бидитал видит себя его первым — даже не Высшим — Верховным жрецом. Чего он не в состоянии понять, так это того, что пост этот занят. Это я — Верховная жрица. Я — Избранная. Я — единственное смертное воплощение богини Вихря. Бидитал же хотел бы завернуть Рашан в Вихрь или, наоборот, использовать Вихрь, чтобы очистить Владения Тени от самозваных правителей. — Она сделала паузу и, как ощутил Геборик, поёжилась. — Эти правители когда-то повелевали Малазанской империей. Так вот. Мы все здесь готовимся к уникальному противоборству. Однако личные ожидания каждого из нас, связанные с этой битвой, не в ладу друг с другом. И значит, до́лжно принудить все эти разрозненные мотивы слиться в едином, взаимном и триумфальном в итоге действии.

— Это, — выдохнул Геборик, — нелёгкая задача, девочка.

— И потому ты мне нужен, Призрачные Руки. Мне нужны тайны, которыми ты владеешь…

— О Л’орике я ничего сказать не могу…

— Не эта тайна, старик, нет. Тайна, которая мне нужна, касается твоих рук.

Он встрепенулся:

— Моих рук?

— Нефритовый гигант, которого ты коснулся, — он превозмогает отатарал. Разрушает его. Мне нужно понять как. Мне нужно средство против отатарала, Геборик.

— Но, Ша’ик, Путь Куральд Эмурланн — Старший. Меч адъюнкта…

— Уничтожит преимущество, которое мне дают мои Высшие маги. Подумай! Она знает, что неспособна свести на нет Богиню с помощью своего меча… так что не станет и пытаться! Нет, вместо этого она обратится против моих Высших магов. Устранит их с поля. Чтобы оставить меня в одиночестве…

— Но если она не может победить Вихрь, какое это имеет значение?

— Потому что Вихрь, в свою очередь, не может победить её!

Геборик молчал. Он не слышал о таком раньше, но после краткого размышления всё встало на свои места. Куральд Эмурланн, хоть и Старший Путь, но при этом разделён на части. Ослабленный, пронизанный насквозь Рашаном, этот Путь и вправду уязвим для действия отатарала. Сила меча адъюнкта и сила богини Вихря могли фактически нейтрализовать друг друга.

И оставить исход битвы в руках армий. А вот здесь отатарал мог пробиться сквозь чары Высших магов. Оставив, в свою очередь, всё Корболо Дому. И Корболо знает об этом, и у него есть собственные амбиции. Боги, ну и дела, девочка.

— Увы, Избранная, — пробормотал он, — я не могу тебе помочь, ибо не знаю, почему отатарал во мне не действует. Но с другой стороны, хочу предупредить. Сила нефритового гиганта не из тех, которыми удастся манипулировать. Ни мне, ни тебе. Если Богиня стремится захватить её, она не просто пострадает от этой попытки, — с большой вероятностью она будет уничтожена.

— Значит, мы должны стяжать это знание, не ожидая благоприятного случая.

— И как, во имя Худа, ты предлагаешь это сделать?

— Я думала, ты мне скажешь, Геборик.

Я?

— Тогда мы пропали. У меня нет власти над этой чужеродной силой. Я вообще её не понимаю!

— Возможно, пока не понимаешь, — ответила она с леденящей уверенностью в голосе, — но приближаешься к пониманию, Геборик. Каждый раз, когда пьёшь чай из хен’бары.

Чай? Тот, что ты дала мне, чтобы я смог бежать от своих ночных кошмаров? Сказала, мол, выудила это из познаний Ша’ик Старшей о пустыне. Дар сострадания, как я подумал. Дар… Он почувствовал, как что-то рушится внутри. Крепость в пустыне моего сердца, я должен был знать, что крепость эта — из песка.

Он отвернулся, утратил всякое чувство под покровами слепоты. Оглох для внешнего мира, для всего, что говорила сейчас Ша’ик, для жестокого жара солнца над головой.

Остаться?

Он чувствовал, что уже не способен уйти.

Цепи. Она создала для меня дом цепей…

Фелисин Младшая подошла к краю ямы и заглянула вниз. Солнце уже не достигало дна, так что внизу оставалась лишь тьма. Там не мерцал свет очага, значит, никто не решился поселиться в жилище Леомана.

Скребущийся звук поблизости заставил её обернуться. Бывший работорговец вполз в поле её зрения из-за основания стены. Его обожжённую солнцем кожу покрывала корка пыли и экскрементов, обрубки на концах рук и ног сочились жёлтой матовой жидкостью. Первые признаки проказы изуродовали локтевые и коленные суставы. Взгляд воспалённых глаз остановился на Фелисин, и калека мрачно улыбнулся:

— Ах, дитя. Узри своего покорного слугу. Воин Матока…

— Что ты знаешь об этом? — настойчиво спросила она.

Улыбка стала шире:

— Я принёс весть. Узри своего покорного слугу. Покорного слугу для всех. Я потерял имя, ты знала об этом? Я раньше знал, но он сбежал от меня. Мой разум. Но я делаю, что велят. Я принёс весть. Воин Матока. Он не сможет встретить тебя здесь. Хочет, чтобы его не видели. Понимаешь? Там, за площадью, в подземных руинах. Он ждёт.

Ладно, подумала она, в секретности есть смысл. Бегство из лагеря требовало её, хотя если за кем-то и следили, то уж скорее за Гебориком Призрачными Руками. И он скрылся в своём шатре несколько дней назад, отказался принимать посетителей. Но всё равно она оценила предосторожность Матоки.

Хоть и не знала, что Тоблакаев работорговец принимал участие в их тайном сговоре.

— В подземном храме?

— Да, там. Узри своего покорного слугу. Иди. Он ждёт.

Она двинулась через выложенную камнем площадь. Сотни лагерных обездоленных осели здесь, под пальмовыми навесами, не стремясь поддерживать чистоту, — пространство кругом провоняло мочой и калом, потоки нечистот беспорядочно струились по камням. Сухой кашель, невнятные мольбы и благословения следовали за девушкой, пока она шла к развалинам.

Остатки стен храма поднимались до высоты бедра, внутри крутые каменные ступени уводили вниз на подземный этаж. Солнце уже опустилось так, что нижнее помещение скрывала тьма.

Фелисин остановилась на верхней ступеньке и всмотрелась вниз, пытаясь разглядеть то, что скрывал мрак.

— Ты здесь? — позвала она.

Слабый звук с дальнего конца лестницы. Неясное движение.

Она спустилась.

Песчаный пол был всё ещё тёплым. Ступая на ощупь, она медленно двинулась вперёд.

Оставив стену в десяти шагах позади, она наконец смогла его различить. Воин сидел, прислонившись спиной к камню. Тускло блестел шлем, чешуйчатый панцирь закрывал грудь.

— Нам бы дождаться ночи, — сказала Фелисин, приближаясь. — Затем пробраться к шатру Призрачных Рук. Время пришло — он не может больше прятаться. Как твоё имя?

Ответа не было.

Что-то чёрное, удушающее взметнулось и зажало ей рот, вздёрнуло Фелисин в воздух. Чернота, словно змея, обтекала её, связывая руки и опутывая колотящиеся ноги. Мгновением позже она повисла без движения на небольшой высоте над песчаным полом.

Кончик узловатого пальца легонько коснулся её щеки, и глаза девушки расширились, когда голос зашептал ей в ухо:

— Сладчайшее дитя. Увы, свирепый воин Матока не так давно испытал ласку Рашана. Теперь же здесь только я. Только смиренный Бидитал остался, чтобы приветствовать тебя. Чтобы испить все удовольствия из твоего драгоценного тела, не оставив ничего, кроме горечи, кроме внутреннего омертвения. Так надо, понимаешь? — Его морщинистые руки поглаживали, тискали, щипали, обшаривали её. — Я не получаю сомнительного удовольствия от того, что должен сделать. Дочерей Вихря нужно выхолостить, дитя, чтобы сделать их совершенным отражением самой богини, — о, ты не знала об этом, верно? Богиня не может творить. Лишь разрушать. В этом, несомненно, источник её ярости. То же должно случиться с её детьми. Это мой долг. Моё бремя. Тебе остаётся лишь покориться.

Покориться. Много времени прошло с той поры, как она в последний раз покорялась, поддавалась, теряя всё то, что было в ней. С той поры, как она позволяла тьме поглотить всё, чем была. В те годы она не осознавала значения лишений, ибо не было ничего, что могло бы составить контраст нищете, голоду и унижениям.

Но всё изменилось. Под крылом Ша’ик она открыла для себя понятие неприкосновенности.

И именно это понятие Бидитал стремился сейчас уничтожить.

Лёжа на верхней площадке лестницы, существо, бывшее некогда работорговцем в Генабакисе, улыбалось словам Бидитала. Затем его улыбка стала шире от приглушённых криков снизу.

Любимое дитя Карсы Орлонга попало в руки старому извращенцу. И всё, что он с ней сделает, уже никак не поправишь.

Старый извращенец был любезен, предлагая свои дары.

Не просто возвратить ему руки и ноги, но и отомстить теблору. Он вновь сможет обрести своё имя. Знал, что сможет. Когда это случится, сумятица в голове исчезнет, часы слепого ужаса уйдут в прошлое, и побои от рук тех, других, на площади, прекратятся. Так будет, ибо он сам станет их господином.

Они поплатятся за то, что сделали. Все поплатятся. Сразу же, как только он вновь найдёт своё имя.

Теперь снизу доносился плач. Смех самого отчаяния — прерывистые взвизги.

Эта девчонка не посмотрит больше на него с отвращением. Как она сможет? Она теперь такая же, как он сам. Хороший урок. Преподанный с жестокостью — даже работорговец способен был понять это, способен в конце концов представить и содрогнуться от картин, вызванных собственным воображением. Но всё равно урок был хорош.

Пора уходить — снизу приближались шаги. Он скользнул обратно на дневной свет, и звук потревоженных им гравия, черепков и песка странным образом напоминал шорох цепей. Цепей, которые волочились за ним.

Хотя никто этого и не видел, странное свечение залило шатёр Л’орика вскоре после полудня. Всего мгновение, потом же всё снова стало по-прежнему.

И теперь, когда наступили сумерки, вторая вспышка света коротко расцвела и погасла, вновь никем не замеченная.

Шатаясь, Высший маг вошёл через наскоро сотворённые врата Пути. Он весь вымок в крови. Проковылял со своей ношей по покрытому шкурами полу, затем рухнул на колени, обняв изуродованного зверя, погладил покрасневшей от крови свободной рукой густую спутанную шерсть.

Создание уже перестало скулить от боли. И хорошо, поскольку каждый его негромкий стон вновь и вновь разрывал Л’орику сердце.

Высший маг медленно опустил голову, наконец дав волю скорби, которую вынужденно сдерживал во время отчаянных, бесплодных попыток спасти древнего демона. Он был преисполнен отвращения к самому себе и проклинал свою беспечность. Слишком долго они пробыли в разлуке, слишком долго жили так, словно другие миры не таили для них опасности.

И теперь его фамильяр был мёртв, а такая же мертвенность внутри мага казалась безбрежной. И всё росла, пожирая его душу, как болезнь — здоровую плоть. Он обессилел, ибо его гнев иссяк.

Л’орик погладил зверя по покрытой запёкшейся кровью морде, снова удивляясь тому, как её безобразие — теперь столь спокойное и утратившее выражение боли — всё-таки может открывать в нём бездонный источник любви.

— Ах, друг мой, мы были более близки, чем каждый из нас понимал. Нет… ты понимал, правда? И потому в твоих глазах стояла вечная печаль, которую я видел, но предпочитал не замечать всякий раз, когда посещал тебя. Я был так уверен в нашем обмане, понимаешь? Так убеждён, что мы можем продолжать жить, незамеченные, сохраняя иллюзию, будто наш отец всё ещё с нами. Я…

Он поник, не в силах говорить дальше.

Виноват был он, и только он. Это он застрял здесь, ввязавшись в ничтожные игры, когда мог бы прикрыть спину своему фамильяру — так же, как тот защищал хозяина век за веком.

О, даже так всё висело на волоске: одним т’лан имассом меньше, и всё могло сложиться иначе… нет, Л’орик, теперь ты лжешь самому себе. Первый же удар топора всё решил, нанёс смертельную рану. О, не было в тебе слабости, любовь моя, и владелец этого каменного топора дорого заплатил за засаду. Знай же, мой друг, что останки второго я разбросал средь огней. Только предводитель клана сумел сбежать от меня. Но я выслежу его. Клянусь.

Только не сейчас. Он заставил себя мыслить ясно, пока вес фамильяра, лежавшего у него на коленях, медленно уменьшался, — угасала сама сущность зверя. Куральд Тирллан сейчас был незащищён. Каким образом т’лан имассы умудрились проникнуть на Путь, оставалось тайной, но они сделали это и исполнили задуманное со своей легендарной жестокостью.

Ощутят ли его смерть лиосаны? Наверное, сначала лишь сенешали. Расскажут ли они другим? Нет, если хотя бы на мгновение остановятся и подумают об этом. Конечно, они всё время были жертвами обмана. Осрик скрылся — их бог исчез, — и Куральд Тирллан оказался открыт для захватчиков. В конце концов сенешали догадались бы, что если бы за силой, которая отвечает на их молитвы, на самом деле стоял Осрик, то троих т’лан имассов не хватило бы — и близко не хватило бы. Отца моего можно описать многими словами, но слабым не назовёшь.

Увядшее до размеров птицы существо, бывшее его фамильяром, соскользнуло на пол шатра. Л’орик посмотрел на него, затем обхватил себя руками. Мне нужна… мне нужна помощь. От соратников отца. Кто бы… Аномандр Рейк? Нет. Он соратник, да, при случае, но никоим образом не друг Осрика. Госпожа Зависть? Боги, нет! Каладан Бруд… но он несёт теперь собственное бремя. Значит, остаётся только она…

Л’орик закрыл глаза и воззвал к Королеве Грёз:

— Твоим истинным именем, Т’рисс, я желаю говорить с тобой. Во имя отца моего, Осрика, услышь молитву мою…

Картина медленно возникла в его разуме — место ему незнакомое. Парк с высокими стенами и круглым бассейном в центре. Под сенью буйной растительности стояли мраморные скамьи. Плиты вокруг бассейна покрывал тонким слоем мелкий белый песок.

Он оказался около бассейна, глядя вниз на зеркальную гладь.

Где в чернильной тьме плавали звёзды.

— А ведь похож.

Он обернулся на журчащий голос и увидел женщину, сидевшую на краю бассейна. На вид ей было не больше двадцати. Золотисто-рыжие длинные волосы, бледное треугольное лицо, светло-серые глаза. Она не смотрела на него; вместо этого её томный взгляд скользил по чистой поверхности воды.

— Хотя, — добавила она со слабой улыбкой, — ты хорошо постарался, чтобы скрыть свой облик лиосана.

— Мы искусны в таких вещах, Королева Грёз.

Женщина кивнула, по-прежнему избегая встречаться с ним глазами:

— Как и все тисте. Аномандр как-то провёл два века в личине королевского телохранителя… человека. Так же, как и ты.

— Госпожа, — сказал Л’орик, — мой отец…

— Спит. Мы все давно сделали свой выбор, Л’орик. За спинами у нас далеко протянулись исхоженные тропы. Горький трагизм кроется в том, чтобы попытаться пройти по ним вновь. Но тем из нас, кто по-прежнему… бодрствует, похоже, не остаётся ничего другого. Бесконечно проходить путь заново, но каждый шаг, сделанный нами, направлен вперёд, ибо путь сам по себе замкнулся в кольцо. Однако — и вот истинный трагизм — знание об этом не замедляет наших шагов.

— «Дурни лупоглазые», как говорят малазанцы…

— Грубовато, но достаточно точно, — отвечала она, опуская длиннопалую руку в воду.

Л’орик смотрел, как её ладонь погружается в бассейн, но заволновался, похоже, пейзаж вокруг: слабое завихрение, намёк на рябь.

— Королева, Куральд Тирллан утратил своего защитника.

— Да. Телланн и Тир всегда были близко, а теперь оказались ближе, чем всегда.

Странная реплика… но её можно обдумать позже.

— Я не смогу защитить его в одиночку…

— Да, не сможешь. Твоя собственная дорога скоро станет опасной, Л’орик. И вот ты явился ко мне в надежде, что я найду подходящего… защитника.

— Да.

— Отчаяние принуждает тебя доверять там… где доверие не было заслужено…

— Ты была моему отцу другом!

— Другом? Л’орик, мы были слишком могущественны, чтобы знать, что такое дружба. Наши дела — слишком жестоки. Мы воевали с самим хаосом и — подчас — друг с другом. Мы сражались за то, чтобы придать форму всему, что возникнет после. И некоторые из нас проиграли эту битву. Не пойми неправильно, я не питала глубокой вражды к твоему отцу. Скорее, он был непостижим, как и все мы, — потрясение, вот что объединяло нас; похоже, это единственная вещь, которую мы с ним разделяли.

— Значит, ты не поможешь?

— Я так не сказала.

Он ждал.

Женщина продолжала держать ладонь под безмятежной поверхностью бассейна, но подняла голову и встретила взгляд Л’орика.

— Потребуется некоторое время, — пробормотала она. — Нынешняя… уязвимость… будет существовать в течение этого срока. У меня есть некий замысел, но до воплощения его ещё далеко. К тому же не думаю, что мой выбор тебя порадует. Тем временем…

— Да?

Она пожала плечами:

— Будем надеяться, что всех, кого эта слабость могла бы заинтересовать, вовремя отвлекут другие дела.

Он увидел, как внезапно переменилось выражение её лица, и когда Королева Грёз заговорила вновь, её голос звучал резко:

— Вернись в свой мир, Л’орик! Ещё один круг замкнулся — и замкнулся ужасно.

Она вынула ладонь из бассейна.

Л’орик тихо ахнул.

Ладонь покрывала кровь.

Его глаза резко раскрылись. Он снова стоял на коленях в своём шатре. Наступила ночь, и снаружи доносились приглушенные, мирные звуки; город приступил к вечерней трапезе. Однако Высший маг знал, что случилось нечто ужасное. Он замер неподвижно, прощупывая чарами окрестности. Его чары — столь ослабевшие, столь неверные…

— Нижние боги!

Водоворот насилия, закрученный в самом себе, распространяющий волны агонии… Фигура, маленькая, свернувшаяся, в разрезанной, пропитанной кровью одежде, ползёт сквозь темноту.

Л’орик вскочил на ноги, замотал головой от муки.

Затем вылетел наружу и внезапно сорвался на бег.

Он нашёл её след, окровавленную тропу в песке и пыли, ведущую прочь от развалин, в окаменевший лес. Прямо — он интуитивно это понял — к священной поляне, которую устроил там Тоблакай.

Но там она не найдёт помощи. Лишь очередное обиталище ложных богов. Да и сам Тоблакай ушёл, чтобы скрестить клинки со своей собственной судьбой.

Но она не способна мыслить ясно. Лишь боль ведёт её; жгучий инстинкт бегства гонит её прочь… Ползёт, как всякое умирающее создание.

Он увидел её на краю поляны, маленькую, перепачканную, мучительно ползущую вперёд.

Л’орик нагнал её, положил руку на затылок, на спутанные от пота волосы. Девушка вздрогнула и пронзительно завизжала, её ногти вцепились ему в руку.

— Фелисин! Он ушёл! Это Л’орик. Ты со мной, в безопасности. Теперь в безопасности…

Но она всё пыталась уползти.

— Я позову Ша’ик…

— Нет! — закричала она, сворачиваясь клубком на песке. — Нет! Он нужен ей! Он всё ещё нужен ей!

Её слова звучали смазанно из-за прокушенных губ, но всё же оставались понятными.

Л’орик отшатнулся, поражённый тихим ужасом. Значит, она — не просто раненое существо. Её разум достаточно ясен, чтобы взвешивать, просчитывать, отказаться от себя…

— Она узнает, девочка, — не может не узнать.

— Нет! Не узнает, если ты мне поможешь. Помоги мне, Л’орик. Именно ты — даже не Геборик. Он попытается убить Бидитала, а это не должно случиться.

— Геборик? Это я хочу убить Бидитала!

— Ты не должен. Не сможешь. У него есть сила…

Он заметил, как дрожь пробежала по её телу при этих словах.

Л’орик заколебался, затем сказал:

— У меня есть лечебные мази, эликсиры… но тебе нужно будет скрыться на время.

— Здесь, в храме Тоблакая. Здесь, Л’орик.

— Я принесу воды. И палатку.

— Да!

Гнев, горевший в нём, сжался в раскалённое добела ядро. Л’орик боролся, чтобы обуздать этот гнев, его решимость время от времени ослабевала из-за сомнений в том, что он поступает правильно. Это было… чудовищно. За это полагалась расплата. Обязательно полагалась расплата.

Что ещё более чудовищно, понял он с ужасом, все знали, что такое возможно. Мы знали, что он желает её. И всё равно ничего не сделали.

Геборик неподвижно лежал в темноте. Он слабо ощущал голод и жажду, но даже эти чувства оставались отстранёнными. Чай из хен’бары в достаточных дозах заглушал телесные потребности. Точнее, приглушал, как обнаружил Геборик.

Разум его плавал, словно в волнах моря, и казалось, это будет продолжаться вечно. Он ждал, всё ещё ждал. Ша’ик взыскивала истин. Она получит их. И тогда он покончит, покончит с ней.

А также, возможно, покончит с жизнью.

Да будет так. Он стал старше, чем даже сам ожидал, и эти дополнительные недели и месяцы не дали ему ничего, что было бы достойно усилий. Он обрёк своего бога на смерть, и теперь Фэнер не явится поприветствовать его, когда Геборик наконец освободится от плоти и крови. Да и Худ тоже — если уж об этом зашла речь.

Не похоже, что он вообще проснётся, — Геборик выпил гораздо больше чаю, чем обычно пил раньше, и выпил его свежезаваренным, когда тот был особенно действенным. И теперь старик плавал в тёмном море, незримая жидкость согревала кожу, слегка поддерживала его, текла через грудь, руки и ноги, омывала лицо.

Нефритовый гигант был рад принять его самого, его душу и всё, что осталось от смертных дней Геборика. Старые дары сверхъестественных видений давно исчезли, видения тайн, скрытых от многих глаз, — тайн древности, тайн истории — давно ушли. Он был стар. Он был слеп.

Вода плеснула ему в лицо.

И он ощутил, как соскальзывает вниз, — посреди моря звёзд в черноте, которая была неожиданно прозрачной и ясной. В том, что казалось большим пространством, плавали менее яркие сферы, собираясь вокруг пламенеющих звёзд, и понимание ударило его, будто молотом. Звёзды, они как солнце. Каждая звезда. И эти сферы — суть миры, владения, все разные, но при этом подобные.

Бездна оказалась совсем не такой пустой, как он привык верить. Но… где живут боги? Эти миры — Пути? Или Пути — попросту проходы, что их соединяют?

Новый объект возник перед его глазами, проплыв вблизи. Мерцающий тусклым зелёным светом, обездвиженный и при этом странно искривлённый: торс изогнут, словно пойман в движении поворота. Нагое тело вращалось вокруг своей оси; свет звёзд играл на его нефритовой поверхности, точно капельки дождя.

И за ним другой, сломанный — нога и рука отбиты начисто, но при этом следуют за остальным телом в его безмолвном, почти мирном плавании сквозь пустоту.

За ним ещё один.

Первый гигант колесом прокатился неподалёку от Геборика, и тот почувствовал, что мог бы просто протянуть руку и коснуться поверхности, когда гигант проплывал мимо; но Геборик знал, что на самом деле гигант слишком далеко, чтобы его можно было потрогать. Лицо гиганта появилось в поле зрения. Слишком совершенное для человека, глаза открыты, их выражение чересчур двусмысленное, чтобы его можно было прочесть, хотя Геборику казалось, он уловил в них смирение.

Теперь их было множество, все появлялись из какой-то одинокой точки в чернильных глубинах. Каждый в неповторимой позе; некоторые столь разбиты, что казались лишь роем фрагментов и осколков, другие же — совершенно целые. Плыли из темноты. Целое воинство.

Но безоружное. Нагое и, по виду, бесполое. Присущее им совершенство — их пропорции, безупречная внешность — подсказали бывшему жрецу, что гиганты никогда не были живыми. Они были изваяниями, статуями, хотя среди них и не было ни одного, схожего с другим позой или выражением лица.

Потрясённый, Геборик глядел, как они, вращаясь, проплывают мимо. Ему пришла в голову мысль повернуться и посмотреть, не стекаются ли они к какой-то другой точке далеко позади, как если бы он лежал около вечной реки из зелёного камня.

Чтобы двинуться самому, ему почти не пришлось прилагать усилий.

Повернувшись, он увидел…

…и закричал.

Крик вышел беззвучным.

Огромная — невозможно огромная — рдеющая рана прореза́ла черноту, пламя, как гной, текло вдоль её рваных краёв. Серые спирали вихрей хаоса вырывались из неё острыми завитками.

И гиганты падали в её зев. Один за другим. Чтобы исчезнуть. Это откровение переполнило его разум.

Вот так Увечного бога занесло в наш мир. Через этот… этот ужасный порез. И гиганты… последовали за ним. Как войско за командиром.

Или как войско преследователей.

Неужели все нефритовые гиганты появляются в его собственном мире? Это казалось невозможным. В таком случае они присутствовали бы в бесчисленных местах. Присутствовали бы неизбежно и зримо. Нет, рана была громадна, гиганты уменьшались до размеров пятнышка, прежде чем достигали её голодного провала. Раны, подобные этой, способны поглотить тысячи миров. Десятки, сотни тысяч.

Возможно, всё, чему он стал свидетелем, было просто галлюцинацией, порождением горячки, вызванной хен’барой.

Но ясность была почти болезненной, видение столь жестоко… странным… что Геборик верил в его подлинность или, по крайней мере, считал порождением собственного разума, образами, которые мог понять, — статуи и раны, вихри и кровотечение, вечное море звёзд и миров…

Сосредоточившись на миг, он снова обернулся. Лицом к этому бесконечному движению.

И поплыл к ближайшему гиганту.

Тот состоял только из торса и головы, его отсечённые конечности вращались позади.

Громада скоро воздвиглась перед ним, слишком быстрая, слишком огромная. Геборика охватила внезапная паника. Он мог заглянуть внутрь этого тела, как если бы мир внутри нефрита был соразмерен его собственному миру.

Фигуры. Тела, такие же, как у него. Люди, тысячи тысяч, все пойманы внутри статуи. Пойманы… и кричат. Лица перекошены от ужаса.

Всё множество этих лиц внезапно обратилось к нему. Рты распахнулись в немом крике — предостережения ли, голода, страха — сказать было невозможно. Если они и кричали, звук не долетал до него.

Геборик ответил им собственным беззвучным криком и отчаянно бросился в сторону, прочь с пути статуи. Ибо теперь ему казалось, что он понимает: все они были пленниками, пойманными в ловушку каменной плоти, охваченными некой неведомой мукой.

Затем он оказался позади, взвихрённый след полёта сломанной статуи увлёк его. Вертясь в пустоте, Геборик уловил ещё одну нефритовую вспышку, прямо перед собой.

Рука.

Палец обрушился вниз, словно нанося удар.

Старик заорал, когда удар настиг его.

Но не почувствовал прикосновения: чернота попросту исчезла, и море стало изумрудно-зелёным, холодным, как сама смерть.

Геборик очутился посреди толпы корчащихся, воющих фигур.

Звук был оглушающим. Пошевелиться было невозможно — его руки и ноги оказались зажаты телами соседей. Он был не в состоянии вздохнуть.

Пленник.

Голоса ревели в его черепе. Слишком многочисленные, они кричали на языках, которые он не мог не то что понять, но и просто распознать. Словно штормовые волны, бьющиеся о берег, звук молотом колотился в нём, вздымаясь и опадая, ритм ускорялся, а слабое зелёное свечение начинали пронизывать красные пятна. Геборик не мог обернуться, но ему это было не нужно, чтобы понять: остаются мгновения до того, как рана поглотит их всех.

Затем сквозь грохот протянулась нить слов, близкая, как если бы шёпот звучал в его ухе, и он понял их.

— Ты пришёл оттуда. Что мы найдём там, Безрукий? Что лежит за разрезом?

Заговорил другой голос, громче и повелительнее:

— Какой бог сейчас владеет твоими руками, старик? Скажи мне! Даже их призраков нет здесь, — кто тебя за них держит? Скажи!

— Здесь нет богов, — вмешался третий голос, на сей раз женский.

— Это ты так говоришь! — донёсся другой, наполненный злобой. — В твоём пустом, бесплодном, жалком мире!

— Боги суть порождение веры, а вера мертва. Мы убили её своим могучим интеллектом. Вы же были слишком примитивны…

— Убивать богов нетрудно. Это легчайшее из всех убийств. Однако это не мера интеллекта. И даже не мера цивилизации. Воистину, безразличие, с которым наносятся такие смертельные удары, сама по себе есть форма невежества.

— Скорее беспамятства. В конце концов, боги не так и важны; превзойти себя, выйти за пределы себя самого — вот что придаёт смертному достоинство…

— Склонить колени перед Порядком? Ты слепая дура…

— Порядок? Я говорю о сострадании…

— Отлично, продолжай! Выйди за пределы, Леандрис! Или нет, даже лучше, — просто выйди вон.

— Лишь новоприбывший способен на это, Касса. И ему лучше поторопиться.

Изогнувшись, Геборик сумел взглянуть вниз и мельком увидел своё левое предплечье, запястье, кисть, — которой не было. Бог. Бог забрал их. Я был слеп, не видя этого, — меня ослепили призрачные руки нефрита…

Он вскинул голову, когда крики и вопли внезапно достигли пика, оглушающие, умопомрачительные. Мир стал красным, кроваво-алым…

Что-то потянуло его за руки. Сильно. Раз. Другой.

Темнота.

Геборик открыл глаза. Увидел над собой бесцветную парусину шатра. Вдохнул холодный воздух.

Почти нечеловеческий звук вырвался у него из горла, и Геборик перевернулся на бок под одеялами, свернувшись в клубок. Дрожь пробежала по его телу.

Бог. Бог нашёл меня.

Но какой бог?

Стояла ночь. До рассвета, наверное, оставался всего один колокол. Лагерь снаружи безмолвствовал, если не считать отдалённого, печального воя пустынных волков.

Немного погодя Геборик зашевелился вновь. Огонь кизяков погас. Ни одна лампа не горела. Он откинул одеяла, медленно сел.

И уставился на свои руки, отказываясь верить глазам.

Они остались призрачными, но отатарал исчез. Сила нефрита осталась, глухо пульсируя. Но теперь рубцы черноты пронизывали её. Точно языки жидкого огня, полосы охватывали тыльную часть его кистей и тянулись вверх, изгибаясь там, где карабкались по предплечьям.

Форма его татуировок изменилась.

И в этой глубочайшей темноте он видел. Нечеловечески остро, каждую мелкую деталь, словно на дворе стоял день.

Он повернул голову на звук и движение, но то был просто ризан, который лёгко, словно лист, сел на крышу шатра.

Ризан? На крыше шатра?

Желудок Геборика заурчал от внезапного голода.

Старик снова взглянул на свои татуировки. Я обрёл нового бога. Хоть и не искал его. И я даже знаю кого. И чего.

Горечь наполнила его.

— Тебе нужен был Дестриант, Трич? И ты просто взял… первого попавшегося. Вырвал из его собственной жизни. Признаю, той жизни оставалось немного, но она принадлежала мне. Это так-то ты набираешь последователей? Слуг? Во имя Бездны, Трич, тебе ещё нужно многое узнать о смертных.

Гнев исчез. В конце концов, это был дар. Нечто вроде обмена. Он больше не был слеп. Даже более того, он слышал звуки, которые издавали спящие люди в соседних шатрах и юртах.

И ещё, в почти неподвижном воздухе, слабо… пахло… насилием. Но отдалённо. Кровь пролилась в ночи, некоторое время тому. Какая-то бытовая ссора, наверное. Нужно было научиться отсеивать многое из того, что приносят возродившиеся чувства.

Геборик тихонько заворчал и нахмурился:

— Ладно, Трич. Похоже, нам обоим есть чему поучиться. Но сначала… чего-то поесть. И выпить.

Когда он встал с лежанки, движение получилось странно текучим; и лишь через некоторое время Геборик всё же заметил отсутствие боли, колик и тупой пульсации в суставах.

Он был слишком занят, набивая желудок.

Забыв о тайнах нефритовых гигантов, о заключённых в них бесчисленных душах, о рваной ране в Бездне.

Забыв также о слабо пахнущей кровью дрожи отдалённого насилия.

Расцвет одних чувств волей-неволей отдалил его от прочих. Так что Геборик оставался в блаженном неведении даже о собственной новообретённой сосредоточенности на чём-то одном. Две известные ему истины уже некоторое время не беспокоили его.

Нет даров безоплатных.

И природа всегда стремится к равновесию. Но равновесие — это не просто понятие. Выравнивание нельзя обрести в физическом мире. Намного более мрачное уравновешивание происходит… между прошлым и настоящим.

Веки Фелисин Младшей дрогнули и открылись. Она спала, но после пробуждения обнаружила, что боль никуда не делась, и ужас от того, что он с ней сделал, также остался, хотя и сделался странно холодным в её сознании.

В её ограниченном близостью песка поле зрения, прямо напротив лица, скользнула змея. Затем девушка догадалась, что́ её разбудило, — змеи ползали по её телу. Множество змей.

Поляна Тоблакая. Теперь она вспомнила. Она приползла сюда. И Л’орик нашёл её — только затем, чтобы снова уйти. За лекарствами, водой, постелью и палаткой. Он ещё не вернулся.

Если не считать шороха змей, на поляне было тихо. Ветви деревьев не шевелились в этом лесу. У него не было листьев, которые могли бы шелестеть на слабом холодном ветру. Засохшая в складках кожи кровь обожгла огнём, когда девушка медленно села. Острая боль полыхала внизу живота, и свежая рана там, где он срезал плоть — между ног, — отчаянно горела.

«Я установлю сей ритуал среди нашего народа, дитя, — установлю, когда сделаюсь Верховным жрецом Вихря. Все девочки познают его в моём, созданном заново мире. Боль пройдёт. Всякое ощущение пройдёт. Ты перестанешь ощущать, ибо удовольствие не подобает миру смертных. Удовольствие есть темнейший путь, ибо оно ведёт к утрате выдержки. И мы не должны допускать этого. Не должны позволять этого нашим женщинам. Теперь ты присоединишься к остальным, тем, кого я уже исправил…»

Затем появились две девушки, которые принесли режущие инструменты. Они бормотали ей слова ободрения и приветствия. Вновь и вновь, с ханжескими интонациями, говорили о добродетелях, что происходят от обрезания. Пристойность. Верность. Отказ от похоти, увядание вожделения. Всё это хорошо, говорили они. Страсти суть всемирное проклятье. Воистину, разве не страсть увлекла её собственную мать прочь, разве не страсть виновна в том, что её бросили? Соблазн удовольствий украл у Фелисин мать… оторвал от материнского долга…

Фелисин наклонилась и сплюнула в песок. Но вкус этих слов не исчез. Неудивительно, что мужчины могут думать о таком, делать такое. Но то, что женщины также на это способны… с этой горестной мыслью было тяжело смириться.

Но они ошибались. Шли по ложному пути. Да, мать бросила меня, но не ради объятий какого-то любовника. Это Худ обнял её.

Бидитал вознамерился стать Верховным жрецом, вот как? Глупец. Ша’ик найдёт ему место в своём храме, — во всяком случае, место для его черепа. Надо полагать, в виде костяного горшка, чтобы в него мочиться. И это время наступит довольно скоро.

Однако… ещё не сейчас. Девочки попадают в руки Бидитала каждую ночь. Он создаёт войско обрезанных, войско лишённых. И они захотят поделиться утратой наслаждения с другими. Они — люди, в конце концов, а людям свойственно превращать потери в добродетель. Раз с этим можно жить, значит — можно оправдать.

Мерцание тусклого света отвлекло её, и Фелисин посмотрела вверх. Лица, вырезанные на деревьях вокруг неё, светились. Источали серый, колдовской свет. За каждым из них присутствовало… нечто.

Боги Тоблакая.

— Привет тебе, сломанная.

Звук голоса напоминал грохот разбивающихся друг о друга известняковых глыб.

— Моё имя — Бер’ок. Жажда мщения клубится вокруг тебя, и сила такого рода пробуждает нас. Нам по нраву такие призывы, дитя.

— Ты — бог Тоблакая, — проворчала она. — Тебе нечего со мной делать. Как и мне с тобой. Уходи, Бер’ок. Ты и остальные — уходите.

— Мы можем облегчить твою боль. Я сделаю тебя своей особой… подопечной. Ищешь мести? Ты получишь её. Тот, кто нанёс тебе ущерб, стремится заполучить силу пустынной богини для себя лично. Он желает захватить весь осколок Пути и исказить его сообразно собственным кошмарам. О, дитя, хоть ты и можешь считать иначе — теперь, — обрезание не столь важно. Опасность заключается в амбициях Бидитала. Его сердце должен пронзить нож. Порадует ли тебя, если этим ножом станешь ты?

Она молчала. Невозможно было различить, какое из резных лиц принадлежит Бер’оку, так что она могла лишь переводить взгляд от одного к другому. Посмотрев на двух вырезанных в полный рост воинов-тоблакаев, Фелисин заметила, что они не светятся, оставаясь серыми и безжизненными в предрассветной тьме.

— Служи нам, — произнёс Бер’ок, — и мы взамен послужим тебе. Решайся с ответом быстрее — кто-то идёт.

Она заметила колеблющийся свет фонаря на тропе. Л’орик.

— Как? — спросила она богов. — Как вы послужите мне?

— Мы сделаем так, что способ смерти Бидитала будет соответствовать его преступлениям, и это произойдёт… своевременно.

— И как же я стану ножом?

— Дитя, — ответил бог спокойно, — ты уже им стала.

Глава четырнадцатая

Теблоры давно уже заслужили репутацию убийц детей, палачей беспомощных, демонов в смертной плоти, что карали натиев, точно ничем не заслуженное проклятье. Чем скорей теблоры будут истреблены в своих горных укрытиях, тем скорей начнёт наконец истираться сама память о них. И пока теблоры не станут лишь злодеями из сказок, которыми пугают детей, мы видим своё предназначенье ясно и чётко.

Айед Курбурн. Поход 1147 года

Волки бежали в почти светящемся тумане, и звериные глаза сверкали, стоило им повернуть голову в сторону теблора. Словно он был маралом в глубоком снегу, могучие хищники держались вровень с добычей по обе стороны — призрачные, неумолимые воплощения звериного терпения.

Хотя сомнительно, чтобы эти горные охотники когда-либо прежде выбирали жертвой теблорского воина. Карса не ожидал найти здесь снег, в частности потому, что путь его пролегал вдоль северного плеча зазубренной гряды — повезло, что не придётся преодолевать перевалы. Справа, на расстоянии не больше двух лиг, виднелись охряные пески пустыни, и он прекрасно знал, что там, внизу, солнце поливает землю потоками жара — то же самое солнце, что смотрело теперь на него с неба размытым шаром холодного пламени.

Снег — глубиной по щиколотку — замедлял его ровный бег. Волки умудрялись каким-то образом скользить по спрессованному ветрами насту, лишь изредка проваливаясь. Туман, окруживший охотников и жертву, состоял на деле из мельчайших снежинок, сверкавших ярким, ослепительным светом.

Карсе сказали, что где-то на западе горный кряж закончится. Справа будет море, слева — узкая, взъерошенная гряда холмов. За холмами, на юге, будет город. Лато-Ревай. Теблор не собирался туда заходить, но придётся обойти его по краю. Чем раньше Карса покинет цивилизованные земли, тем лучше. Но до того придётся ещё переправиться через две реки, а это — несколько недель похода.

И хотя теблор бежал по склону в одиночестве, он чувствовал присутствие двух товарищей. В лучшем случае — духов, призраков, а возможно — лишь расколотых обломков его собственного сознания. Скептичный Байрот Гилд. Флегматичный Дэлум Торд. Грани его собственной души, которые позволяли постоянно вести диалог, сомневаться в себе. И если так — не более, чем прихоть.

Карса убедил бы себя в этом, если бы не бесчисленные острые шипы в замечаниях Байрота Гилда. Иногда Карсе казалось, что он снова стал рабом, сгорбился под бессчётными ударами плети. Невозможно было поверить, чтобы он сам сотворил такое с собой.

— Не так уж невозможно, предводитель. Стоит лишь задуматься на миг и проследить за собственными мыслями.

— Не сейчас, Байрот Гилд, — отозвался Карса. — Я и так уже запыхался.

— Это высота, Карса Орлонг, — проговорил голос Дэлума Торда. — Хоть ты того и не чувствуешь, но с каждым шагом по пути на запад ты спускаешься всё ниже. Скоро снег останется позади. Рараку была некогда внутренним морем, но море это плескалось у подножия высоких гор. Всё твоё странствие, предводитель, было до сих пор спуском.

В ответ на эту мысль Карса лишь хмыкнул. Сам он никакого спуска не ощутил, но горизонт в этих землях играл с ним в странные игры. Пустыня и горы всегда лгут, это он обнаружил уже давно.

— И когда снег исчезнет, — прошептал Байрот Гилд, — волки нападут.

— Знаю. Теперь тише — я вижу впереди голый камень.

Увидели его и охотники. Всего волков было не меньше дюжины: выше в холке, чем собратья с родины Карсы, крупные, в жёлто-бурых, серых и пятнисто-белых шкурах. Теблор заметил, как четверо зверей метнулись вперёд — по два с каждой стороны — к бесснежной скале.

Зарычав, Карса выхватил свой деревянный меч. В холодном воздухе руки слегка занемели. Будь в западной части Священной пустыни хоть какие-то другие источники воды, ему бы не пришлось взбираться на эти высоты, но теперь уже поздно было жалеть о принятых решениях.

Тяжёлое дыхание волков звучало с обеих сторон и за спиной.

— Им нужна надёжная опора под ногами, предводитель. Впрочем, тебе тоже. Берегись тех трёх, что следуют сзади, — они нападут первыми, скорее всего, за шаг или два до того, как ты доберёшься до скалы.

В ответ на непрошеный совет Байрота Карса оскалил зубы. Он и сам прекрасно понимал, что и когда сделают звери.

Внезапно лапы ударили в наст так, что в воздух взвились комки снега, и все волки разом обогнали ошеломлённого Карсу. Когти скрипнули на голом камне, брызнула талая вода, и хищники, развернувшись, встали полукругом перед теблором.

Он замедлил шаг, поудобней перехватил оружие. На этот раз смолчал даже Байрот Гилд: он явно был столь же неуверен, как и сам Карса.

В голове зазвучало тяжёлое дыхание, затем — хриплый голос:

— Нам понравилось, тоблакай. Ты бежал без передышки три ночи и почти четыре дня. Мы поражены и восхищены, иначе не скажешь. Такого мы никогда прежде не видели. Видишь, как ходят у нас бока? Ты нас вымотал. И взгляни на себя — ты глубоко дышишь, веки покраснели, но стоишь крепко, ноги не дрожат, как и странный меч у тебя в руках. Ты что же, хочешь причинить нам вред, воин?

Карса покачал головой. Ответил на том же языке — малазанском.

— А ты, видно, что-то вроде одиночника. Но не один, вас много. Стало быть… д’иверс? Я убивал одиночников — шкура у меня на плечах тому свидетель, если усомнишься в словах. Нападай, если хочешь, и когда я всех вас перебью, скрою себе такой плащ, что сами боги позавидуют.

— Мы больше не хотим убивать тебя, воин. Более того, ныне мы заговорили с тобой, чтобы предупредить.

— О чём?

— Ты идёшь по следу.

Карса пожал плечами:

— Двое мужчин, оба тяжёлые, один повыше. Идут плечом к плечу.

— Плечом к плечу, да. И что это тебе говорит?

— Ни один не ведёт, ни один не следует за другим.

— Опасность скачет у тебя за плечами, тоблакай. Угроза исходит от тебя — ещё одна причина, по которой мы не будем сражаться с тобой. Великие силы жаждут заполучить твою душу. Слишком многие. Слишком смертоносные. Но внемли нашему предостережению: если повздоришь с одним из этих путников… мир пожалеет об этом. Весь мир, воин.

Карса второй раз пожал плечами:

— Сейчас я ни с кем не хочу сражаться, д’иверс. А если кто решит повздорить со мной, то уж не моя вина, что мир пожалеет. А теперь — довольно слов. Уйдите с дороги, а то я всех вас перебью.

Волки явно колебались.

— Скажи им, что Рилландарас пытался тебя отговорить. Прежде чем совершишь в жизни последний поступок, который приведёт к гибели мира.

Теблор увидел, как волки развернулись и побежали прочь, вниз по склону.

Хохот Байрота Гилда далёким громом раскатился в голове. Карса кивнул.

— Никто бы не принял вину за то, чего ещё не случилось, — пророкотал он. — И само это уже — могучее предостережение.

— А ты и вправду растёшь и делаешься соразмерен сам себе, Карса Орлонг. Что будешь делать?

Карса оскалил зубы, цепляя меч на ремни за плечом.

— Делать, Байрот Гилд? Как что? Пойду познакомлюсь с этими ужасными путниками, разумеется.

На этот раз Байрот Гилд не смеялся.

Талая вода бежала по ломкому камню под мокасинами Карсы. Впереди открылся лабиринт столовых гор из песчаника, плоские вершины поблёскивали снегом и льдом. Несмотря на яркое, послеполуденное солнце в чистом небе, узкие, извилистые каналы между горами утопали в глубокой тени.

Но снег под ногами исчез, и Карса уже чувствовал тепло в воздухе. Он видел лишь один путь вниз, и тот был уже не столько тропой, сколько потоком. Поскольку никаких других следов не было видно, теблор решил, что двое путников выбрали ту же дорогу.

Теперь урид двигался медленней, ноги отяжелели от усталости. Он бы ни за что не показал волкам-д’иверсам, насколько измотан, но эта угроза уже осталась позади. Карса чуть не падал с ног — не самое подходящее состояние, чтобы скрестить клинки с демоном, способным разрушить мир.

Но всё равно ноги несли его вперёд, будто по собственной воле. Словно так было суждено.

— А у судьбы, Карса Орлонг, своя движущая сила.

— Снова вернулся, чтоб травить меня, Байрот Гилд? Лучше бы дал совет. Этот Рилландарас, д’иверс, произнёс зловещие слова, верно?

— До нелепости зловещие, предводитель. Нет сил в этом мире — или в любом другом, — которые могли бы представлять собой такую немыслимую угрозу. И слова были сказаны в безумном потоке страха. Скорее всего, личного по природе — тот, кто идёт впереди, видно, уже сталкивался с этим Рилландарасом, и от этой встречи пострадал д’иверс.

— Здесь ты, скорее всего, прав, Байрот Гилд. Дэлум Торд, ты уже давно молчишь. Что думаешь?

— Я встревожен, предводитель. Ведь д’иверс — могучий демон. Принимает столько обличий, но остаётся един. Говорит у тебя в голове, как пристало бы богу…

Карса поморщился:

— Богу… или паре призраков. Он — не демон, Дэлум Торд. Мы, теблоры, небрежно используем это слово. Называем так форкрул ассейлов. Одиночников. Д’иверсов. Никто из них на деле не демон, ибо никого из них не призывали в наш мир, все они — порожденья этого мира, и никакого другого. И, по правде сказать, ничем не отличаются от нас, теблоров, или нижеземцев. Ничем — от ризанов и накидочников, от псов и коней. Все они — из этого мира, Дэлум Торд.

— Как скажешь, предводитель. Но мы, теблоры, никогда не используем это слово просто так. «Демон» описывает также и поведение, и в этом — всякая тварь может быть демонической. Тот, кто назвался Рилландарасом, охотился за нами, и если бы ты не измотал его, напал бы, что бы ты ни говорил.

Карса подумал, затем кивнул:

— Это верно, Дэлум Торд. Ты советуешь проявить осторожность. Всегда ты был таким, потому я не удивлён. Но тем не менее я не оставлю без внимания твой совет.

— Конечно, оставишь, Карса Орлонг.

Теблор пересёк последнюю полосу света и вошёл в тень. Поток плескался у его лодыжек, проход сузился, а земля под ногой стала неверной. Изо рта вновь начали вырываться облачка пара.

Слева на небольшой высоте тянулся широкий уступ — на солнце и сухой, как кость. Карса свернул и принялся карабкаться по выветренному склону балки, пока не выбрался на него. Выпрямился. Нет, это был не природный уступ. Дорога. Идёт вдоль ущёлья, огибая ближайшую гору слева. Склон самой горы когда-то, давным-давно, похоже, выровняли до высоты в два роста Карсы. На скале виднелись полустёртые пиктограммы, изъязвлённые ветром, утратившие в веках всякий цвет. Процессия фигур, по размеру — нижеземцев, с непокрытыми головами, в одних набедренных повязках. Все высоко вытянули руки над головой, словно цеплялись пальцами за пустоту.

Саму дорогу покрывала паутина трещин, выбитых постоянными камнепадами со склонов горы. Но всё равно казалось, что дорога высечена из единого куска камня, хотя это, разумеется, было невозможно. Неровная, бугристая, она вилась вдоль склона, а затем сворачивала на размытую вдали насыпь, которая, видимо, вела вниз, на равнину. Прямо перед Карсой и чуть правее горизонт рассекали каменные башни, но теблор знал, что за ними раскинулись воды моря Луншань.

Усталость заставила урида медленно опуститься на дорогу. Он сбросил с плеч мешок и сел, прислонившись к скальной стене. Дорога была долгой, но Карса знал, что впереди путь ещё длиннее. И похоже, всю дорогу ему предстоит проделать в одиночестве. Ибо призраки остаются призраками. А возможно — лишь порождениями моего собственного ума. Неприятная мысль.

Карса опёрся затылком о нагретый солнцем камень.

На миг закрыл глаза и вновь открыл — в темноте.

— Проснулся, предводитель? Мы уж думали, ты будешь спать вечно. Впереди раздаются звуки — слышишь? Издалека, конечно, но такова уж природа этой земли, верно? И всё равно… думаю, кто-то перекладывает камни. Швыряет. Слишком редко, слишком ритмично для камнепада. Видно, те два путника.

Карса неторопливо поднялся, потянулся, чтобы дать волю промёрзшим, ноющим мышцам. Он слышал ритмичные удары камня о камень, но Байрот Гилд был прав — издалека. Воин присел на корточки рядом со своим мешком, достал еду и бычий пузырь с талой водой.

Скоро рассветёт. Кто бы ни принялся за работу впереди, он встал пораньше. Карса неспешно позавтракал, а когда закончил и приготовился продолжить путь, небо на востоке уже порозовело. В последний раз осмотрев меч и проверив состояние доспехов, он вновь зашагал вперёд.

Всю первую половину утра грохот камней не прекращался. Дорога огибала гору бо́льшим отрезком, чем Карсе показалось сначала. Насыпь впереди оказалась огромным сооружением с отвесными стенами. Равнина лежала внизу — на глубине в треть лиги или даже больше. Там, где дорога отходила от склона, открывался широкий выступ, на котором в скальной стене показался лик города. Половину его засыпали обвалы, и поверх главного завала расползались вторичные.

У одного из этих, меньших завалов стояла пара палаток.

В трёх сотнях шагов от них Карса остановился.

У вторичного завала виднелась фигура, которая отбрасывала камни в ровном, почти навязчивом ритме, швыряя огромные куски песчаника на площадь рядом. Рядом на валуне примостилась другая фигура, и если первый путник отличался высоким ростом — намного выше любого нижеземца, — второй был неимоверно широк в плечах и темнокож. Голову его окутывала тяжёлая грива волос. Рядом лежал большой кожаный мешок. Незнакомец грыз почерневшую от дыма заднюю ногу — остальная часть туши небольшого горного козла по-прежнему жарилась на мощном вертеле над очагом перед палатками.

Некоторое время Карса разглядывал эту картину, затем пожал плечами и направился к двум путникам.

Теблор был ещё в двадцати шагах от них, когда могучий, диковатый незнакомец на валуне повернул голову.

И подозвал урида взмахом руки, в которой сжимал козлиную ногу.

— Угощайся. Треклятая тварь чуть мозги мне не вышибла, когда грохнулась со скалы, так что я считаю себя обязанным её съесть. Забавно. Всегда-то на них смотришь, когда они скачут да прыгают там, наверху, и подумать не можешь, что такой зверь тоже может оступиться. Что ж, ещё одно заблуждение развеялось.

Путник говорил на пустынном диалекте, на языке нижеземцев, но сам нижеземцем не был. Крупные, толстые клыки, волосы на плечах — точно щетина вепря, костистое лицо — широкое и плоское. И глаза того же цвета, что и утёсы из песчаника вокруг.

При этих словах его спутник прекратил швырять камни, выпрямился и принялся с любопытством разглядывать Карсу.

Ответный взгляд теблора был столь же искренним. Незнакомец оказался почти столь же высоким, как и сам Карса, но более стройным. Серая, чуть зеленоватая кожа. Нижние клыки крупные, словно бивни. Неподалёку лежали длинный лук с колчаном и кожаная перевязь с мечом в ножнах. Первое оружие, которое заметил Карса. Другой путник, похоже, был совершенно безоружен, если не считать широкого охотничьего ножа у пояса.

Ещё некоторое время они молча разглядывали друг друга, затем клыкастый воин вновь принялся разбрасывать камни и скрылся из виду в углублении, которое расчистил в завале.

Карса покосился на другого незнакомца.

Тот снова взмахнул козлиной ногой.

Теблор приблизился. Положил свой заплечный мешок у очага и вытащил нож, затем отрезал кусок мяса и вернулся туда, где сидел путник.

— Ты говоришь на языке племён, — заметил Карса, — но я никогда прежде не видел подобных тебе. И подобных твоему спутнику тоже.

— Ты и сам — редкое зрелище, теломен тоблакай. Меня зовут Маппо, я из народа треллей, родом из западного Ягг-одана. Мой целеустремлённый спутник — Икарий, ягг…

— Икарий? Это распространённое имя, Маппо? В легендах моего племени есть персонаж, которого так зовут.

Охряные глаза трелля мгновенно сузились.

— Распространённое? Не в том смысле, о котором ты спрашиваешь. Оно распространено в сказаниях и легендах бессчётных народов.

Карса нахмурился в ответ на такое педантство, если, конечно, правильно его распознал. Затем присел на корточки напротив Маппо и оторвал зубами кусок нежного мяса.

— Мне вдруг показалось, — проговорил Маппо, и по его звериным чертам скользнула усмешка, — что эта случайная встреча уникальна… слишком во многом, чтобы даже перечислять. Трелль, ягг и теломен тоблакай… и каждый из нас, скорее всего, единственный из своего народа во всех Семи Городах. И того удивительней, что, думаю, я тебя знаю — понаслышке, разумеется. У Ша’ик был телохранитель… теломен тоблакай в доспехе из окаменевших раковин и с деревянным мечом…

Карса кивнул, проглотил мясо и ответил:

— Да, я служу Ша’ик. Это делает тебя моим врагом?

— Нет, если только сам того не пожелаешь, — откликнулся Маппо, — и я бы не советовал.

— Все так говорят, — проворчал Карса, возвращаясь к трапезе.

— А, так ты не настолько ничего не знаешь о нас, как сказал вначале.

— Два десятка волков со мной говорили, — объяснил Карса. — Мало что прояснили, только предостерегли. Не знаю, что вас двоих делает такими опасными, да и знать не хочу. Встанете у меня на пути, убью вас. Вот так. Всё просто.

Маппо неторопливо кивнул:

— А есть у нас причина, чтоб становиться у тебя на пути?

— Нет, если сами того не пожелаете, — отозвался Карса.

Трелль улыбнулся:

— Ну, тогда, видно, лучше нам ничего друг о друге и не знать.

— Да, так будет лучше.

— Увы, — вздохнул Маппо, — Икарий уже знает всё, что ему нужно, о тебе, и что он собирается сделать, ведомо лишь ему одному.

— Если он думает, что знает меня, — прорычал Карса, — то обманывается.

— Что ж, давай всё обдумаем. На плечах у тебя — шкура одиночника. Которого мы оба знали — ты убил опасного зверя. К счастью, другом нам он не был, но твою боевую сноровку мы оценили. Дальше: тебя преследуют призраки — не только два сородича, что и сейчас парят у тебя за спиной, но духи тех, кого ты убил за свою короткую, но явно жуткую жизнь. Их до ужаса много, и они ненавидят тебя так, что это физически ощутимо. Но кто же будет тащить за собой своих мертвецов таким образом? Думаю, только про́клятый. И по долгому опыту знаю: проклятья — ужасная штука. Скажи, Ша’ик говорила с тобой о схождениях?

— Нет.

— Это… когда проклятья сталкиваются, так можно сказать. Изъяны и доблести, бесчисленные лики судьбоносных наваждений, навеки избранных целей. Силы и воли притягиваются друг к другу, словно по самой природе своей ищут погибели друг в друге. Потому вы с Икарием ныне оказались здесь, мгновения остались до ужасного схождения, и моя судьба — стать ему свидетелем. Беспомощным до безумия и отчаяния. К счастью для меня, это чувство я уже прежде испытывал.

Пока Маппо говорил, Карса продолжал есть. Теперь же оглядел кость в руке и отбросил её в сторону, вытер ладони о свой плащ из шкуры белого медведя, поднялся.

— Что ещё вы с Икарием узнали обо мне, Маппо?

— Кое-что. Рилландарас тебя оценил и решил, что вовсе не желает добавлять свои шкуры в твою коллекцию. Он мудр, старый Рилландарас. Говоришь, два десятка волков? Значит, сила его возросла: загадка тревожная и любопытная, учитывая, какой хаос царит в его сердце. Что ещё? Ну, остального я не стану говорить.

Карса хмыкнул. Развязал медвежий плащ, позволил ему упасть на землю, высвободил меч и повернулся лицом к завалу.

Из углубления вылетел валун — такого размера и веса, что даже Байроту Гилду пришлось бы с ним повозиться. Земля вздрогнула, когда камень упал и покатился в пыли, прежде чем остановиться.

— Он что, заставит меня ждать? — прорычал Карса.

Словно в ответ из пещеры возник Икарий, смахивая пыль с длиннопалых ладоней.

— Ты не фенн, — произнёс он. — Я полагаю, ты — теблор, сын павших племён Лейдерона. Далеко же ты забрался, воин, чтоб встретить свой конец.

— Если так рвёшься в бой, — прорычал Карса, — хватит болтать.

На лице ягга возникло обеспокоенное выражение.

— «Рвусь»? Нет. Я никуда не рвусь. Это трагическое мгновение, я полагаю. Впервые чувствую подобное, что странно.

Икарий повернулся к своему спутнику:

— Мы уже знавали такие мгновения в прошлом, Маппо Коротышка?

— Да, друг мой. Знавали.

— Ну, что ж, тогда бремя воспоминаний лежит лишь на твоих плечах.

— Как всегда, Икарий.

— Я скорблю по тебе, друг.

Маппо кивнул:

— Я знаю. Теперь лучше обнажи меч, Икарий. Этот теблор выказывает раздражение и нетерпение.

Ягг направился к своему оружию.

— Что выйдёт из этого, Маппо?

Трелль покачал головой:

— Не знаю, но меня одолевает ужас.

— В таком случае я постараюсь действовать практично, чтобы ты не так долго ощущал неудобство.

— Это вряд ли, — пробурчал Карса. — Вы же так любите болтать. — Он поднял меч. — Давайте уже, мне ещё нужно найти себе коня.

Брови Икария чуть приподнялись, затем он обнажил меч. Необычное оружие — древний клинок с односторонней заточкой. Ягг приблизился.

Удар оказался молниеносным, куда быстрее любого, какой только Карса видел прежде, но меч теблора метнулся вперёд, чтобы его встретить.

Клинки столкнулись.

Послышался своеобразный хруст, и в руках Карсы осталась одна лишь рукоять.

Ярость вспыхнула в душе теблора, он шагнул вперёд, и его огромный кулак кузнечным молотом врезался в лицо Икария. Ягг отлетел назад так, что его клинок закувыркался в воздухе, а затем с лязгом упал на камни завала. Икарий рухнул наземь с тяжёлым стуком и больше не шевелился.

— Вот ублюдок — меч мне сломал… — начал Карса, поворачиваясь к Маппо.

Ослепительный белый свет вспыхнул у него в черепе.

И теблор потерял сознание.

Маппо посмотрел на неподвижного тоблакая, заметил, что грудь великана медленно поднимается и опускается. Взвесив в руке свою дубину, он покосился на лежавшего рядом Икария, увидел, как с земли приподнялась рука, дёрнулась, затем снова упала на камень.

Трелль вздохнул:

— Ну, наверное, даже лучше, чем я мог надеяться.

Он вернул оружие в свой большой кожаный мешок и принялся сворачивать лагерь.

Пульсирующая боль в голове, рёв в ушах, точно быстрая река мчится по узкому руслу. Карса застонал.

Лишь через некоторое время он заставил себя встать на четвереньки.

Рассвет… опять.

— Молчи, Байрот Гилд, — пробормотал он. — И ты, Дэлум Торд. Я и сам догадался, что произошло. Этот ублюдочный трелль ударил меня сзади. Да, он меня не убил, но однажды он об этом пожалеет.

Теблор неторопливо, осторожно осмотрелся. Убедился в том, что остался один. Сломанный меч положили рядом — рукоять и клинок, а поверх них — небольшой букетик пустынных цветов.

От удара по голове Карсу мутило. Поднявшись на ноги, он заметил, что дрожит. Теблор снял свой помятый шлем и отбросил в сторону. Волосы слиплись от засохшей крови, которая покрывала также и шею.

— По крайней мере, ты хорошо отдохнул, Карса Орлонг.

— Что-то тебе не так весело, как хочешь показать, Байрот Гилд. Этот Икарий. О нём ведь говорят наши сказания, верно?

— И лишь ты один из всех живущих теблоров скрестил с ним клинки.

— Он мне меч сломал.

Ответа на эти слова не последовало. Карса приготовился снова пуститься в путь: опять надел медвежий плащ, забросил за плечи вещевой мешок. Обломки деревянного меча и букетик не тронул и собрался пойти дальше по дороге. Но задержался, обратив внимание на углубление, которое Икарий расчистил в завале.

Усилия ягга частично открыли статую, изломанную, покрытую трещинами, но всё равно узнаваемую. Гротескное изваяние, ростом с Карсу, из чёрного, зернистого камня.

Семиглавый пёс.

Завал полностью укрыл статую, так что никак нельзя было догадаться, что она скрывается под валунами. Но Икарий её нашёл, хотя всё равно невозможно было понять, зачем ему понадобилось открывать это чудище.

— Слишком долго он прожил, наверное, — пробормотал Карса.

Теблор вышел из углубления и свернул на дорогу.

Шесть дней спустя, оставив далеко позади город Лато-Ревай, теблор лежал в тени дерева гульдиндхи на краю рощи и следил, как двое пастухов гонят стадо коз в пыльный загон. За ним виднелась небольшая деревенька: низкие домики, крытые пальмовыми листьями. Небо над ней подёрнулось мороком дыма и пыли.

Солнце скоро зайдёт, и тогда теблор сможет продолжить путь. День он переждал в укрытии. Земли между Лато-Реваем и рекой Мерсин были густо заселены по сравнению со всеми, что он видел до сих пор. Впрочем, после высадки в Эрлитане все его странствия проходили преимущественно по дикой глуши. Пан’потсун-одан — да и сама Священная пустыня — были практически оставлены цивилизацией.

Но здесь… Равнину расчертили ирригационные каналы. Теснились колодцы, рощи и деревни. Здесь было куда больше дорог, чем он видел даже в землях натиев. В большинстве своём это были пыльные, извилистые грунтовки вровень с землёй, чаще всего ограниченные по сторонам парой канав. До сих пор исключениями служили только имперские тракты — насыпные, прямые, как стрела, и настолько широкие, что два фургона могли проехать навстречу и ещё остался бы запас. За последний год малазанские дороги пострадали: несмотря на их очевидную ценность, местные выкопали валуны из основания, вырвали лиговые столбы. Но канавы по сторонам трактов оставались широкими и глубокими, так что Карса прятался в них от лишних взглядов, продолжая упорно двигаться на юго-запад.

Деревня примостилась на перекрёстке малазанских трактов, в центре над низкими крышами высилась квадратная башня. Известняковые стены её почернели от копоти, полосами тянувшейся от окон и бойниц. Когда солнце наконец скрылось за горизонтом, свет в башне не зажёгся.

Хотя в деревне, учитывая её стратегическое расположение на перекрёстке, скорее всего, расположились восставшие солдаты Апокалипсиса, Карса не собирался с ними связываться. Его путешествие было делом личным, хотя бы потому, что он сам так решил. В любом случае восстание, похоже, вспыхнуло здесь не так уж ярко — либо жажда крови уже давно отступила. Не было видно ни серьёзных разрушений на фермах и полях, ни следов резни на улицах городов и деревень. Карса подумал, что здесь, далеко на западе, наверное, и не было так много малазанских торговцев и землевладельцев, или все гарнизоны отозвали в крупные города, такие как Кайхум, Сарпачия и Угарат, а с ними ушли и гражданские. Впрочем, это им вряд ли помогло.

Теблору не нравилось чувствовать себя безоружным — не считать же оружием малазанский короткий меч, который он использовал в качестве ножа и носил на поясе. Но подходящей древесины в этих землях попросту не было. По слухам, железное дерево можно было найти в Ягг-одане. Придётся подождать.

Ночь опустилась быстро. Урид шевельнулся, подобрал свой мешок, затем двинулся по краю гульдиндховой рощи. Один из имперских трактов вёл в нужном ему направлении. Скорее всего, это была одна из главных транспортных артерий, соединявшая Лато-Ревай и Святой град Угарат. Если хоть один мост через реку Мерсин пережил восстание, то — малазанский, на этой дороге.

Теблор обогнул деревню с севера. Шагал по полю, где злаки доходили ему до колена, а земля была ещё мягкой после полива прошлой ночью. Карса предположил, что воду брали из реки впереди, хотя и не мог понять, как регулировали поток. Сама мысль о том, что можно провести всю жизнь, ковыряясь в земле, вызывала у теблорского воина отторжение. Все блага уходили богатым землевладельцам, а сами труженики едва сводили концы с концами, рано старели и болели от чёрной работы. А уж различие между высоким и низким происхождением родилось от самого земледелия — так, во всяком случае, считал Карса. Богатство измерялось властью над другими людьми, и ослаблять эту хватку было нельзя. Странно, что восстание ничуть не озаботилось подобным неравенством, а превратилось, по сути, лишь в драку за то, кто именно будет править простолюдинами.

Но и здесь львиная доля страданий выпала простонародью. Какая разница, какого цвета у тебя ошейник, если цепи на них всех — одинаковые?

Теблору казалось, что лучше уж бороться с беспомощностью. Весь этот кровавый Апокалипсис был бессмысленной, бесцельной вспышкой ярости. Когда она угаснет, мир останется прежним. Урид перепрыгнул канаву, пробрался через разросшийся кустарник и оказался на краю неглубокой ямы. В двадцать шагов длиной и не меньше тридцати шириной. Здесь сваливали мусор, но ещё не до конца преуспели в том, чтобы прикрыть груду тел нижеземцев.

Значит, вот где малазанцы. Такие же смиренные и сломленные, как и сама земля. Изобилие плоти бросили обратно в землю. Карса ни на миг не усомнился в том, что громче всех призывали к их смерти те, кто претендовал на их статус.

— И снова, Карса Орлонг, мы постигаем истины нижеземцев, — проговорил с нескрываемой горечью Байрот Гилд. — На всякую добродетель, которую они провозглашают, приходится тысяча себялюбивых пороков, что пятнают их благочестие. Познавай их, предводитель, ибо однажды они станут твоими врагами.

— Я не глупец, Байрот Гилд. И я не слеп.

Дэлум Торд сказал:

— Проклятое место лежит впереди, Карса Орлонг. Древнее, как наша собственная кровь. Живущие здесь избегают туда ходить — и всегда избегали.

— Не совсем так, — вмешался Байрот. — Иногда их приводил страх. Место это пострадало. Но Старшая сила ещё держится в нём. Путь манит, предводитель, — пойдёшь по нему?

Карса обогнул яму. Он уже видел впереди что-то — какие-то насыпные сооружения, что нарушали плоское однообразие равнины. Вытянутые курганы. Кое-где проглядывали каменные плиты, но по большей части их укрывал колючий кустарник и пучки жёлтой травы. Курганы расположились неровным кольцом вокруг более крупного, округлого холма с плоской вершиной, которая слегка накренилась, словно просела со временем. На вершине тянулись к небу стоячие камни — десятка два или даже больше.

На этом некогда священном месте, между курганов крестьяне теперь сваливали камни с полей, засыпали ими и прочим мусором подножие центрального холма: можно было разглядеть иссохшийся остов воловьего ярма, прогнившие пальмовые листья с крыш, груды черепков и кости забитых на мясо домашних животных.

Карса проскользнул между двумя курганами и начал карабкаться на центральный холм. Ближайший стоячий камень доходил ему едва ли до пояса. Менгир покрывали чёрные письмена — уголь и слюна казались свежими. Теблор опознал многие знаки, которые использовались местными в качестве тайного языка во время малазанской оккупации.

— Не так уж и боялись, — пробормотал он.

Больше половины камней разбили или повалили, по ним Карса определил, что изначально менгиры были выше его ростом, но очень глубоко вросли в искусственный холм. Вершина была неровной, изъязвлённой провалами.

— О, это знаки боязни, Карса Орлонг, в том не сомневайся. Осквернение. Будь это место лишённым силы, ответом стало бы безразличие.

Карса хмыкнул, осторожно ступая по неверной земле, подобрался к центру каменного кольца. Здесь сгрудились четыре меньших плиты, жёсткая трава отступила от них со всех сторон на шаг, так что осталась лишь голая земля, усыпанная кусочками угля.

И костей, как заметил Карса, присаживаясь на корточки. Теблор поднял одну и рассмотрел в свете звёзд. Часть черепа, по размеру — нижеземского, только с более мощными надбровными дугами. Крепкого… как у моих богов…

— Байрот Гилд. Дэлум Торд. Вы чувствуете здесь присутствие духа или бога?

— Нет, — откликнулся Дэлум Торд.

Байрот сказал:

— Здесь похоронили шамана, предводитель. Голову отрубили и установили на стыке четырёх плит, ориентированных по сторонам света. Кто бы ни разбил её, сделал это намного позднее. Века. Быть может, тысячелетия. Чтобы он больше не видел. Больше не смотрел.

— Так чем же это место ценно для меня?

— Тем, что позволяет срезать путь, предводитель.

— Как срезать, Байрот Гилд?

— Можно пройти на запад, в Ягг-одан. По тропе в мире снов. И дорога, что заняла бы месяцы, потребует считаных дней, если решишься по ней пойти. Она по-прежнему жива, ибо недавно ею воспользовалась… армия.

— И как мне пройти по этой тропе?

Дэлум Торд ответил:

— Мы можем повести тебя, Карса Орлонг. Ибо, как и тот, что был здесь погребён, мы — ни живы, ни мертвы. Владыка Худ не может найти наши души, ибо они — с тобой. И наше присутствие лишь распаляет ненависть к тебе бога смерти, предводитель.

— Ненависть?

— За то, что ты отнял и не отдаёшь ему. Хочешь сам стать Хранителем Душ? Этого он, видно, боится. Когда прежде был у Худа соперник?

Карса нахмурился и сплюнул на землю:

— Нет у меня желания быть ему соперником. Я разобью эти цепи. И освобожу — даже тебя с Байротом Гилдом.

— Мы бы этого не хотели, предводитель.

— В этом вы с Байротом Гилдом, наверное, одиноки, Дэлум Торд.

— И что с того? — огрызнулся Байрот.

Карса промолчал, ибо начал понимать, какой выбор встанет перед ним в будущем. Чтобы отбросить прочь своих врагов… я должен буду отбросить и друзей. Потому Худ следует за мной и ждёт. Дня, который неизбежно настанет.

— Ты теперь скрываешь свои мысли, Карса Орлонг. Этот твой новый дар нас не радует.

— Я — предводитель, — прорычал Карса. — Задача моя не в том, чтоб вас радовать. Жалеете теперь, что пошли за мной?

— Нет, Карса Орлонг. Ещё нет.

— Отведи меня на эту тропу в мире снов, Дэлум Торд.

Воздух вдруг стал холодней, запах напомнил Карсе, как весна приходит на прогалины на склонах высоких гор, запах ожившего, мягкого мха и лишайника. И там, где миг тому назад теблор видел поля, теперь раскинулась тундра под затянутым тучами небом.

Широкий след протянулся перед ним, уходя через нетронутую пустошь дорогой из растоптанного лишайника и содранного мха. Как и сказал Байрот Гилд, здесь прошла армия, хотя след казался очень свежим, — Карса почти удивился, не заметив на горизонте хвоста этой мрачной колонны. Но впереди раскинулась лишь безлесая, пустая равнина.

Теблор пошёл следом за армией.

Казалось, время в этом мире остановилось, небо не менялось. Временами вдалеке появлялись стада — слишком далеко, чтобы как следует разглядеть животных, — катились по склонам холмов и исчезали в долинах. Над головой пролетали клин за клином странные длинношеие птицы, все мчались строго в ту сторону, откуда пришёл Карса. Если не считать гудения насекомых вокруг теблора, землю сковала странная, невозможная тишь.

Значит, это мир снов, в который захаживали старейшины его племени в поисках знамений и предвестий. Чем-то похожий на картину, которую Карса увидел, когда в бреду говорил со своим богом, Уругалом.

Урид продолжал идти вперёд.

В какой-то момент похолодало, на мхах и лишайниках по обе стороны широкого следа заблестела изморозь. В нос Карсе ударил запах тающего льда. Ещё через тысячу шагов он наткнулся на первый грязноватый снег, засыпавший небольшую долину справа. Затем появились разбитые куски льда, которые ушли в землю так, будто упали с неба. Многие из них — больше нижеземного фургона. Сама земля здесь была изломана, плавные подъёмы и спуски уступили место крутым проточным оврагам и балкам, вспученные склоны холмов открыли слои песчаника под замёрзшим, густым покровом торфа. Трещины в камне сверкали зеленоватым льдом.

Байрот Гилд сказал:

— Сейчас мы на границе нового Пути, предводитель. Пути, враждебного армии, что прошла здесь. Потому случилась война.

— Как далеко я зашёл, Байрот Гилд? В своём мире я приближаюсь к Угарату? Сарпачии?

Призрачный смех прокатился валуном по гравию.

— Они остались позади, Карса Орлонг. Ты приблизился к землям, которые называют Ягг-одан.

В этом мире снов дорога заняла не больше половины дневного перехода.

Следы прошедшей армии стали менее заметны, земля под ногами промёрзла так, что сделалась твёрдой, как скала, да и состояла теперь по большей части из округлых камней. Впереди лежала равнина, усыпанная плоскими плитами чёрных скал.

В следующий миг Карса уже шагал между ними.

Под камнями он увидел тела. Придавленные.

— Освободишь их, Карса Орлонг?

— Нет, Дэлум Торд. Я пройду по этой земле и ничего не трону.

— Однако здесь лежат не форкрул ассейлы. Многие мертвы, ибо у них не осталось той силы, которой некогда владел их народ. Иные же ещё живы и долго ещё не умрут. Сотни, быть может, тысячи лет. Карса Орлонг, ты более не веришь в милосердие?

— Во что я верю — моё дело, Дэлум Торд. Я не стану разрушать то, чего не понимаю. Вот и всё.

Теблор продолжил путь и вскоре оставил жуткую равнину позади.

Теперь перед ним раскинулось изрезанное трещинами ледовое поле, на котором серебристое небо отражалось в небольших озерцах талой воды. На льду валялись кости — сотни, а то и тысячи тел. Подобные скелеты он уже видел прежде. Некоторые по-прежнему несли на себе иссушенную кожу и мускулы. Среди костей виднелись обломки каменного оружия, обрывки мехов, рогатые шлемы и изодранные, гниющие шкуры.

Павшие воины лежали огромным полукругом у невысокой квадратной башни. Её каменные стены изукрасили потёки растаявшего льда. Дверь нараспашку, внутри — темнота.

Карса шагал по полю, под мокасинами похрустывали снег и лёд.

Дверной проём в башне был так высок, что теблор смог войти не пригибаясь. Каменный пол единственной комнаты усыпали обломки мебели и останки павших воинов. В центре высилась винтовая лестница, сделанная целиком из железа.

Насколько можно было судить по сохранившимся кускам, мебель по размеру подошла бы скорее теблору, чем нижеземцу.

Карса начал взбираться по обледеневшим ступеням.

На втором этаже тоже располагалась единственная комната с высоким потолком. Все четыре стены её когда-то занимали деревянные полки. Изорванные свитки, растерзанные книги, растоптанные флаконы и глиняные кувшинчики с какими-то пахучими смесями, большой стол расколот напополам и отброшен к одной из стен, а на расчищенном полу…

Карса шагнул с верхней площадки лестницы и посмотрел вниз.

— Теломен тоблакай, добро пожаловать в моё скромное пристанище.

Карса нахмурился:

— Я недавно скрестил клинки с воином, похожим на тебя. Его звали Икарий. Похож, впрочем, не слишком.

— Потому что он — полукровка, разумеется. А я — нет. Яггут, а не ягг.

Она лежала, раскинувшись в кругу камней величиной в кулак. Камень побольше лежал у неё на груди, от него поднимались вверх волны жара. Воздух в комнате заполняли пар и холодная изморось.

— Тебя заключили в колдовскую ловушку. Воины искали тебя, но не убили.

— Точнее, не смогли убить. Во всяком случае, сразу. Но рано или поздно этот обряд Телланна уничтожит ядро Омтоз Феллака, что, в свою очередь, приведёт к гибели Ягг-одана: уже сейчас северный лес выползает на равнину, а с юга пустыня отбирает всё больше земли у одана, который был мне домом.

— И убежищем.

Женщина обнажила клыки в подобии улыбки:

— Для яггутов теперь это одно и то же, теломен тоблакай.

Карса огляделся, рассмотрел обломки. Оружия он не увидел; доспехов на женщине тоже не было.

— А когда умрёт это ядро Омтоз Феллака, погибнешь и ты, да? Но ты говорила лишь о Ягг-одане. Словно твоя собственная смерть менее важна, чем эта земля.

— Так и есть. На равнинах Ягг-одана прошлое по-прежнему живо. Не только мои павшие родичи, ягги, — те немногие, что смогли укрыться от Логросовых т’лан имассов. Живы древние звери, что бродят по безлесым землям за стенами льда. Звери, которые вымерли уже всюду — преимущественно под ударами копий т’лан имассов. Но имассов никогда не было в Ягг-одане. Как ты и сказал — это убежище, рефугиум.[8]

— Звери. А яггские кони?

Карса заметил, как сузились её странные глаза. Зрачки — вертикальные, радужки — сероватые, с перламутровым блеском.

— Этих коней некогда разводили для верховой езды. О да, в одане они одичали. Их осталось мало, ибо трелли приходят с запада, чтобы охотиться на них. Каждый год. Сгоняют их с отвесных утёсов. Как и многих других зверей.

— Почему ты не попыталась их остановить?

— Потому, милый воин, что скрывалась.

— И не смогла скрыться.

— Разведчики т’лан имассов меня нашли. Я большинство из них уничтожила, но один сумел сбежать. С того мига я знала, что рано или поздно вернётся армия. Не спорю, они не слишком спешили, но чего у них вдосталь, так это времени.

— Разведчики? И скольких ты уничтожила?

— Семерых.

— А их останки есть среди тех, что окружают башню?

Женщина вновь улыбнулась:

— Не думаю, теломен тоблакай. Для т’лан имассов уничтожение — это провал, поражение. И за такой провал положена кара. Способы у них… изысканные.

— А как же те воины, что лежат внизу, и другие — вокруг башни?

— Пали, но не потерпели поражение. Ведь я же лежу здесь.

— Врагов нужно убивать, — прорычал теблор, — а не заключать в темницы.

— С этим я спорить не стану, — ответила женщина.

— Никакого зла в тебе я не чувствую.

— Давным-давно я не слышала этого слова. В войнах с т’лан имассами этому слову нет места.

— Я должен пресечь несправедливость, — пророкотал теблор.

— Как пожелаешь.

— Нужда превосходит всякую осторожность. Дэлум Торд улыбнётся.

— Кто такой Дэлум Торд?

Не отвечая, Карса сбросил мешок и медвежий плащ на пол, а затем шагнул к кольцу камней.

— Не подходи, воин! — прошипела яггутка. — Это Высший Телланн…

— А я — Карса Орлонг из народа теблоров! — проревел урид и пнул ногой ближайшие камни.

Языки пламени взметнулись, чтобы окутать Карсу. Тот зарычал и рванулся через них, опустил руки, ухватился за каменную плиту, с кряхтеньем поднял её с груди женщины. Пламя ярилось вокруг него, стремилось оторвать плоть от костей, но теблор лишь зарычал глубже. Развернулся и отшвырнул плиту прочь. В стену. О которую та ударилась и раскололась.

Огонь угас.

Карса встряхнулся, затем вновь посмотрел вниз.

Кольцо было разорвано. Глаза яггутки округлились, но она уже пыталась пошевелить руками и ногами.

— Никогда прежде… — выдохнула она, затем ошеломлённо покачала головой. — Неведенье, превращённое в оружие. Просто неимоверно, теломен тоблакай.

Карса присел на корточки рядом со своим мешком:

— Есть хочешь? Пить?

Женщина медленно села. Т’лан имассы раздели её, оставили голой, но лютый холод в комнате, похоже, её не касался. И хотя яггутка казалась юной, Карса подозревал, что она весьма стара. Теблор чувствовал на себе её взгляд, пока готовил еду.

— Ты скрестил клинки с Икарием. Прежде такие зловещие происшествия всегда заканчивались одинаково: но то, что ты здесь, доказывает, что тебе удалось каким-то образом этого избежать.

Карса пожал плечами:

— Наверняка мы продолжим распрю, как только встретимся вновь.

— Как ты сюда попал, Карса Орлонг?

— Я ищу себе коня, яггутка. Путь был долог, а мне сказали, что этот мир снов его сократит.

— А! Воины-призраки, что парят у тебя за плечами. Но даже так ты сильно рискуешь, странствуя по Пути Телланн. Я обязана тебе жизнью, Карса Орлонг. — Яггутка осторожно поднялась на ноги. — Как я могу тебе отплатить?

Карса выпрямился, обернулся к ней и с удивлением — и радостью — заметил, что женщина почти не уступала ему ростом. Её длинные тёмно-каштановые волосы были собраны в хвост за спиной. Теблор некоторое время разглядывал яггутку, затем сказал:

— Найди мне коня.

Её тонкие брови чуть приподнялись:

— И это всё, Карса Орлонг?

— И, может, ещё кое-что… как твоё имя?

— Это твоя просьба?

— Нет.

— Арамала.

Карса кивнул и вновь принялся за готовку.

— Я хочу узнать всё, что только ты сможешь рассказать мне, Арамала, о тех семерых, что впервые нашли тебя.

— Хорошо. Если позволишь, теперь моя очередь задать вопрос. По дороге сюда ты миновал место, где ягги… оказались в заключении. Я, разумеется, освобожу тех, что выжили.

— Конечно.

— Они полукровки.

— Да, так мне сказали.

— А тебе не было интересно, откуда пришла вторая половина их крови?

Карса поднял глаза, затем медленно нахмурился. Арамала улыбнулась:

— Видно, многое мне придётся тебе рассказать.

Некоторое время спустя Карса Орлонг вышел из башни. И двинулся дальше по следу армии, прочь из промёрзшей земли Омтоз Феллака.

Когда теблор наконец вышел с Пути на жар послеполуденного солнца в своём родном мире, он очутился на краю гряды старых холмов. Задержавшись, оглянулся и увидел, на самом краю горизонта, город — наверное, Сарпачию, — и блеск широкой реки.

Впереди холмы образовали некое подобие хребта — достопримечательность, которая, как подозревал Карса, появлялась лишь на местных картах. В низинах у его подножия не было видно крестьянских хозяйств, отары не пятнали разбитые склоны.

Т’лан имассы вышли здесь же и ушли вперёд, в холмы, но следов не осталось, ибо в этом мире с тех пор миновали годы. Теблор стоял на краю Ягг-одана.

К тому времени, как урид добрался к подножию и начал карабкаться по выветренному склону, сгустились сумерки. Камень здесь казался нездоровым, точно его поразила какая-то неестественная хворь. Большие куски отламывались и катились вниз из-под ног.

Вершину — по сути, гребень, менее трёх шагов шириной, — покрывали изношенный камень и мёртвые травы. Впереди земля резко опускалась, так что образовалась просторная долина, окаймлённая столовыми горами. На противоположном конце долины, в пяти с лишним тысячах шагов, высилась отвесная скала рыжевато-ржавого цвета.

Карса не мог себе представить природную силу, которая породила бы подобный ландшафт. Плосковерхие горы сотворила эрозия, будто по всей долине нёс свои воды мощный потоп, или ветра, ревущие в узких ущельях, — куда медленней, не говоря уж о том, что заняло бы куда больше времени. Или вся долина прежде стояла вровень с холмами, но появилась в результате какого-то подземного оседания. Болезненные выходы породы на поверхность свидетельствовали о том, что весь район пострадал от вымывания.

Теблор начал спускаться по крутому склону.

И вскоре обнаружил, что весь он изъязвлён пещерами и углублениями. Судя по калькрицитовым обломкам у входов — шахты. Но добывали тут не олово или медь. Кремень. Широкие жилы этого стеклянисто-коричневого материала открытыми ранами пятнали склоны холмов.

Карса прищурился, глядя на столовые горы впереди. Полосы песчаника резко вздымались вверх, не все — под одним углом. Вершины ничем не напоминали плоские плато, какие следовало бы ожидать; напротив — венцы казались зазубренными и разбитыми. Ложе долины — насколько можно было рассмотреть между приземистыми горами — усыпал острый гравий. Осколки кремня из каменоломен.

В одной этой долине целая армия могла бы изготовить себе каменное вооружение…

И запасы кремня в этих местах ещё далеко не иссякли.

В голове теблора зарокотал голос Байрота Гилда:

— Карса Орлонг, ты кружишь вокруг истины, точно одинокий волк вокруг марала.

В ответ Карса лишь хмыкнул. На другой стороне утёса он уже приметил другие пещеры — высеченные в крутом утёсе. Оказавшись в тени на дне долины, теблор направился к ним. Густой слой гравия под ногами коварно проседал, острые грани впивались в подошвы мокасин. В воздухе стоял запах известняковой пыли.

Урид приблизился ко входу в большую пещеру, расположенную в нижней трети утёса. К ней вёла широкая осыпь, которая, впрочем, тревожно подавалась под тяжёлыми шагами теблора. И вот он наконец выбрался на неровный пол пещеры.

Скальная стена утёса была обращена на северо-восток, и поскольку солнце уже опустилось к горизонту, естественного света в пещере не было. Теблор положил на камень свой мешок и вытащил небольшой фонарь.

Стены из обожжённого известняка потемнели от бесконечных слоёв копоти, высокий потолок изгибался в неровный купол. В десяти шагах от входа проход сужался там, где встречались стены и полоток. На корточках Карса протиснулся в узкий лаз.

За ним открылась просторная каверна. В стене напротив угадывался цельный выступ крепкого, чистого кремня, доходивший почти до самого потолка. В боковых стенах проглядывали глубокие ниши. Расселина в центре грубо вытесанного чертога сочилась сероватым светом сумерек снаружи. Прямо под ней лежала куча песка, из которой росло узловатое, перекрученное дерево — гульдиндха, — доходившее Карсе едва ли до колена. Листва его приобрела более глубокий зелёный оттенок, чем обычно.

То, что дневной свет проникал вглубь на две трети утёса, уже само по себе было чудом… но это дерево…

Карса подошёл к одной из ниш и сунул в неё фонарь. Ещё одна пещера. Заполненная кремнёвым оружием. По большей части — сломанным, но изредка — целым. Мечи, двусторонние топоры с костяными рукоятями, сотнями укрывали пол каменным ковром. Так же и в соседней нише. И в следующей. Всего двадцать две боковые комнаты. Оружие мёртвых. Оружие проигравших. Карса не сомневался, что то же самое найдёт в любой другой пещере этого утёса.

Однако другие не были для него важны. Теблор установил фонарь под кремнёвой колонной и выпрямился.

— Уругал Сплетённый. Берок Тихий Глас, Кальб Бесшумный Охотник, Тэник Разбитый, ’Сибалль Ненайденная, Халад Великан, Имрот Жестокая. Лики в Скале, боги теблоров! Я, Карса Орлонг из теблорского племени уридов, доставил вас в это место. Вы были сломаны. Отрезаны. Безоружны. Я исполнил ваш приказ. Привёл вас сюда.

В ответ послышался хриплый, надтреснутый голос Уругала:

— Ты нашёл то, что было у нас отнято, Карса Орлонг. Ты освободил своих богов.

Теблор смотрел, как перед ним медленно сгущается призрачный образ Уругала. Приземистый, массивный воин, пониже нижеземца, но куда шире в плечах. Кости его рук и ног были расколоты — это Карса разглядел между туго затянутыми кожаными ремешками, которые их связывали — удерживали вместе. Грудь бога теблоров тоже пересекали крест-накрест ремни.

— Карса Орлонг, ты нашёл наше оружие.

Воин пожал плечами:

— Если оно и вправду в одной из тысячи местных пещер.

— Оно здесь! Оно нас не предало!

— Но предал Обряд.

Уругал вскинул голову. Рядом с ним уже сгустились тени шести сородичей.

— Значит, ты понимаешь.

— Да.

— Приближаются наши физические тела, Карса Орлонг. Они далеко зашли, лишённые духа, под напором одной лишь нашей воли…

— Вашей — и того, кому вы теперь служите, — прорычал теблор.

— Да. Того, кому мы теперь служим. Мы ведь взамен направляли твои шаги, предводитель. И ныне ты обретёшь награду за то, что дал нам.

Заговорила ’Сибалль Ненайденная:

— Мы собрали армию, Карса Орлонг. Всех детей, принесённых Ликам в Скале. Они живы, предводитель. Мы готовили их. Для тебя. Войско. Народ твой осаждён. Нижеземцев следует отогнать, армии их — истребить. Ты обрушишься со своими легионами на их земли и принесёшь разрушение и смерть нижеземцам.

— О да.

— Семь богов теблоров, — проговорил Уругал, — должны ныне стать Восемью.

Тот, кого называли Халадом, — самый большой из семи, неуклюжий, звероподобный — шагнул вперёд.

— Ты должен изготовить меч, Карса Орлонг. Из камня. Каменоломни снаружи ждут тебя — мы поделимся с тобой познаниями…

— В том нет нужды, — заявил Карса. — Я сам постиг многочисленные сердца камня. Познания — мои, и моим будет меч. Те, что вы делаете, годятся для вашего рода. Но я — теблор. Я — теломен тоблакай.

С этими словами Карса повернулся и пошёл к кремнёвой колонне.

— Этот монолит одолеет тебя, — проговорил за спиной теблора Халад. — Чтобы отколоть полосу для длинного меча, бить нужно сверху. Рассмотри эту жилу и увидишь, что хоть она и чиста, течение камня немилосердно. Никто из нашего народа не сумел отбить от неё осколок длиннее собственного роста. С этой колонной уже нельзя работать, потому её и покинули. Ударь — и она расколется. И этот провал запятнает все твои последующие усилия, ослабит чары изготовления.

Карса остановился перед бурой, почти чёрной колонной кремня.

— Ты должен развести огонь у основания, — говорил Халад. — И этот костёр должен гореть непрерывно в течение нескольких дней и ночей. В долине мало дерева, но в Ягг-одане во множестве ходили бхедерины. Огонь, Карса Орлонг, затем холодная вода…

— Нет. Так теряется всякий контроль, т’лан имасс. Ваш народ — не единственный постиг истины камня. Это задача моя — и только моя. Теперь же — хватит болтать.

— Имя, которым ты нас назвал, — проскрипел Уругал, — откуда ты вызнал его?

Карса обернулся, лицо его скривилось в жестокой усмешке:

— Глупые теблоры. Так вы считали. Падшие теломены тоблакаи, но павший может снова восстать, Уругал. Оттого некогда вы были т’лан имассами. Ныне же стали Развязанными. — Ухмылка сменилась оскалом. — От кочевья в обитель. Из обители — в дом.

Воин взобрался на кремнёвую колонну. Устроившись на верхушке, он вытащил малазанский короткий меч. Краткий миг изучал поверхность камня, затем перегнулся, чтобы рассмотреть почти вертикальный ход безупречного кремня до самого пола. Обернув меч остриём вниз, Карса начал царапать верхушку колонны — на расстоянии ладони от острого края. Теблор заметил следы старых ударов — вопреки словам Халада т’лан имассы пробовали, но потерпели поражение.

Карса продолжал царапать кремень там, где решил нанести удар. И мысленно говорил:

— Байрот Гилд. Дэлум Торд. Услышьте меня, когда больше никто не услышит. Однажды я разобью свои цепи, освобожу души, что преследуют меня, точно псы. Вы не хотите оказаться среди них, так вы сказали. Я тоже не желаю отдавать вас в объятья Худа. Я обдумал ваше желание. И нашёл другой выход…

— Предводитель! Мы с Дэлумом Тордом поняли твоё намерение. Твой гений не устаёт меня поражать, Карса Орлонг. Лишь с нашего согласия ты преуспеешь. И вот ты даёшь нам слова — и узри, иного выхода у нас уже нет. Объятья Худа… или то, чего хочешь ты.

Карса покачал головой.

— Не только я, Байрот Гилд. Но и вы сами. Будете отрицать?

— Нет, предводитель. Не будем. И потому — принимаем то, что ты предлагаешь.

Карса знал, что только он сам может сейчас увидеть призраки своих друзей. Увидеть, как они растворились, превратились в чистую волю, которая затем потекла в кремень. Чтобы найти в нём форму, сотворить цельность…

И ждать…

Карса смахнул пыль и крошево с расцарапанной поверхности, затем сомкнул обе ладони на короткой рукояти. Высоко занёс клинок, впившись взглядом в иссечённую верхушку колонны, и резко опустил меч.

Странный треск…

А потом Карса Орлонг прыгнул вперёд, отбросив в сторону короткий меч, переворачиваясь в полёте. Колени подогнулись, чтобы смягчить падение, но в тот же миг урид поднял руки, чтобы подхватить осколок кремня.

Осколок длиной почти в рост самого теблора.

От колонны отвалился плоский кусок — и упал в его ладони. Лизнул кожу, и вдруг кровь заструилась по предплечьям. Карса быстро отступил, укладывая клинок на землю. Отняв руки, он заметил, что тот рассёк ладони до кости.

Хитёр, Байрот Гилд. Хорошая мысль — выпить моей крови, чтобы скрепить договор.

— Ты… превзошёл нас, — прошептал Халад.

Карса подошёл к своему мешку, извлёк моток походных бинтов и нитку с иголкой. Заражения не будет, конечно, так что он скоро исцелится. Но всё равно, прежде чем приняться за работу над осколком, чтобы вырезать что-то вроде рукояти, нужно зашить порезы.

— Мы вложим чары в это оружие, — объявил Уругал, — чтобы оно никогда не сломалось.

Карса кивнул.

— Мы сделаем тебя Восьмым богом теблоров.

— Нет, — ответил Карса, принимаясь зашивать левую руку. — Я не такой, как вы, Уругал. Я не Развязан. Вы сами заковали меня в цепи. Своими руками сделали так, что души тех, кого я сразил, вечно преследуют меня. Вы сами сотворили мне муку, Уругал. Под таким проклятьем я никогда не смогу стать развязанным.

— Но всё равно для тебя найдётся место, — провозгласил Уругал, — в Доме Цепей.

— О да. Рыцарь Цепей, поборник Увечного бога.

— Ты многое узнал, Карса Орлонг.

Теблор смотрел на свои окровавленные ладони.

— Да, т’лан имасс. И это вы скоро узрите.

Глава пятнадцатая

Сколько же раз, дорогой путник, ты будешь идти той же самой тропой?

Кайессан

К северу лесистые холмы над Ватаром скрыла поднятая имперской армией пыль. Солнце недавно было в зените, настала самая жаркая пора дня, когда ветер утих, а скалы стали горячими, точно плоские камни в очаге. Сержант Смычок лежал наподвижно, укрывшись охряным плащом, и смотрел на юго-запад. Пот градом катился по его лицу и скрывался в седеющей рыжей бороде.

Смычок долго разглядывал группу конных воинов, которые явились следом за ними из пыли одана, а затем поднял руку и дал знак.

Остальные члены его взвода выбрались из своих укрытий и двинулись прочь от гребня. Сержант следил за солдатами, пока те вновь не спрятались, а затем последовал их примеру сам.

Последние недели ознаменовались начавшимися сразу за Дожалом бесконечными стычками с налётчиками и более жестокими столкновениями с кхиран-дхобри у Татимона и Санимона… но ничего, подобного армии, которая теперь следовала за малазанцами, они ещё не видели. По крайней мере три тысячи воинов из какого-то неведомого племени. Над воинством покачивались бесчисленные варварские штандарты — высокие копья с изодранными лентами, оленьими и бычьими рогами и черепами. Под чёрными телабами и мехами угадывался блеск бронзовых чешуйчатых доспехов, а также — в большем количестве — странной сероватой брони, такой гибкой, что она могла быть только кожаной. Насколько Смычок смог разглядеть издали, кожаные и бронзовые шлемы воинов были богато украшены, многие — вороньими крыльями.

Смычок соскользнул в ложбинку, где ждал остальной взвод. Новобранцам ещё только предстояло поучаствовать в настоящей рукопашной схватке, а весь их боевой опыт до сего дня ограничивался необходимостью выстрелить раз-другой из арбалета да удержать строй. Ну, пока что… всё хорошо. Сержант обратился к Улыбке:

— Ладно, решено — прыгай на эту несчастную клячу там, внизу, и скачи к лейтенанту, девочка. Похоже, нас ждёт драка.

Ручейки пота промыли дорожки в корке пыли на её лице. Улыбка кивнула и двинулась прочь.

— Флакон, иди на позицию Геслера, пусть передаст Бордуку. Нужно встретиться. Быстро, прежде чем их разведчики доберутся сюда.

— Так точно, сержант.

Вскоре Смычок вытащил мех с водой и передал капралу Битуму, а затем хлопнул Спрута по плечу — и оба начали карабкаться обратно вверх по склону.

Сапёры устроились рядом и снова принялись рассматривать конную армию.

— Эти нас могут крепко измочалить, — пробормотал сержант. — Только скачут они таким плотным строем, что и не скажешь…

Спрут хмыкнул и сощурился — аж глаза превратились в щёлки:

— Что-то тут мне костяшки подгрызает, Скрип. Знают ведь: мы рядом, — но в боевой порядок не построились. Им бы до ночи поотстать, а потом ударить по всей длине колонны. И кстати, где их разведчики?

— Так вон же разъезды…

— Слишком близко. Местные племена знали бы, что…

Внезапно посыпались камешки, Смычок и Спрут обернулись — и увидели двух всадников, которые выскочили на гребень по обе стороны от них, и других — те карьером скакали на их взвод.

— Худ нас побери! Откуда же?..

Конники издали ликующие боевые кличи, взмахнули оружием в воздухе, но затем натянули поводья и встали в стременах, окружив взвод.

Нахмурившись, Смычок поднялся на ноги. Оглянулся на армию внизу, заметил, что вверх по склону карьером мчится передовой отряд. Сержант перехватил взгляд Спрута и пожал плечами.

Сапёр в ответ скривился.

В сопровождении всадников оба солдата направились туда, где стояли Битум и Корик. У обоих в руках были взведённые арбалеты, впрочем, новобранцы уже не направляли их на всадников, которые гарцевали вокруг них. Вдали на гребне появился Геслер со своим взводом и Флаконом — тоже в компании конников.

— Спрут, — пробормотал сержант, — вы с такими нигде севернее Ватара не сталкивались?

— Нет. Но, думаю, я знаю, кто это.

Бронзовой брони ни на одном из разведчиков не было. Сероватая кожа доспехов под плащами цвета пустыни казалась до странности рептильной. На предплечьях воинов топорщились, точно чёрные плавники, вороньи крылья. Лица — бледные по местным меркам — вопреки традиции украшали бороды и длинные усы. По обветренным щекам сбегали чёрные татуированные слёзы.

Кроме сулиц, за плечами воинов висели обтянутые мехом деревянные ножны с тяжёлыми тулварами. Из-под шлемов у всех свисали серьги из сухих вороньих лап.

Авангард племени достиг гребня над ними и остановился, когда с противоположной стороны возник отряд виканцев, сэтийцев и малазанских офицеров.

Храни нас Беру, с ними же сама адъюнкт. Да ещё Кулак Гэмет, Нихил, Бездна и Темул, а также капитан Кенеб и лейтенант Ранал.

Обе группы всадников смотрели друг на друга через неглубокую лощинку, и Смычок заметил, как Темул вздрогнул, а затем наклонился в седле и что-то сказал адъюнкту.

В следующий миг Тавор, Гэмет и Темул выехали вперёд.

Со стороны племени по склону начал спускаться одинокий всадник. Видимо, вождь. Огромный воин. На ремнях, которые крест-накрест пересекали его грудь, висели два тулвара. Один был сломан у самого эфеса. Чёрные слёзы на щеках выглядели так, словно въелись в плоть. Он подъехал довольно близко к тому месту, где стояли Смычок и Спрут, и остановился рядом с сапёрами.

Воин кивнул в сторону приближавшейся группы и спросил по-малазански с сильным акцентом:

— Там Некрасивая Женщина, которая вас ведёт?

Смычок поморщился, затем кивнул:

— Адъюнкт Тавор, да.

— Мы встретили кхиран-дхобри, — сообщил вождь и улыбнулся. — Они вас больше не будут тревожить, малазанец.

Подъехали Тавор и офицеры, остановились в пяти шагах. Адъюнкт заговорила:

— Привет тебе, военный вождь хундрилов. Я — адъюнкт Тавор, командующий Четырнадцатой армии Малазанской империи.

— Я — Голл, и мы — «Выжженные слёзы» хундрилов.

— «Выжженные слёзы»?

Воин совершил ритуальный жест скорби.

— Чёрное Крыло, предводитель виканцев. Я говорил с ним. Мои воины хотели состязаться, чтобы узнать, кто лучшие воители в оданах. Мы дрались отважно, но были посрамлены. Чёрное Крыло мёртв, клан его — уничтожен, а «Живодёры» Корболо Дома пляшут на его имени. За это полагается расплата, и вот мы пришли. Три тысячи — все, что дрались за Чёрное Крыло в первый раз. Мы изменились, адъюнкт. Стали другими, чем были прежде. Мы скорбим о том, что потеряли себя, и потому останемся потерянными навсегда.

— Твои слова печалят меня, Голл, — ответила Тавор немного нетвёрдым голосом.

Теперь поосторожней, девочка…

— Мы присоединимся к вам, — прохрипел вождь хундрилов, — ибо больше нам некуда идти. Стены наших юрт кажутся нам незнакомыми. Лица жён, мужей и детей — всех, кого мы прежде любили и кто любил нас, — чужими. Как и сам Чёрное Крыло, мы — точно призраки в этом мире, на этой земле, бывшей нам прежде домом.

— Присоединитесь к нам — и будете драться под моим командованием, Голл?

— Да.

— Чтобы отомстить Корболо Дому.

Вождь покачал головой:

— Мы отомстим, да. Но мы хотим искупить вину.

Тавор нахмурилась:

— Вину? Темул сказал, что вы дрались храбро и достойно. Если бы вы не вмешались, «Собачья цепь» погибла бы под Санимоном. Беженцев перебили бы…

— Но затем мы ускакали прочь — в свои земли, адъюнкт. А «Цепь» пошла дальше. К новым битвам. К своему последнему бою. — Теперь он вправду плакал, и странный скорбный вой послышался со стороны других конных воинов. — Мы должны были пойти с ними. Быть там. Вот и всё.

Долгое время адъюнкт молчала.

Смычок снял шлем и утёр пот со лба. Взглянул на склон, увидел на гребне плотный ряд хундрилов. Безмолвных в ожидании.

Тавор откашлялась:

— Голл, вождь «Выжженных слёз»… Четырнадцатая армия с радостью принимает вас.

От ответного рёва задрожала земля под ногами. Смычок повернулся и перехватил взгляд Спрута. Три тысячи опытных воинов этой треклятой пустыни! Ох, Королева Грёз, у нас есть шанс. Наконец-то у нас есть шанс. Слова были не нужны, Спрут и так его понял — и неторопливо кивнул.

Но Голл ещё не закончил. Понимал ли он в полной мере значение своего следующего жеста… Нет, впоследствии Смычок решил, что не понимал, не мог понимать. Но всё же… Вождь подобрал поводья и поехал вперёд, мимо адъюнкт. Остановил коня перед Темулом и спешился.

Три шага вперёд. И на глазах трёх сотен виканцев и пяти сотен сэтийцев мускулистый хундрил замер, не сводя глаз с Темула. Затем выхватил сломанный тулвар и протянул юному виканцу. Темул побледнел, когда протянул руку, чтобы принять его.

Голл отступил и медленно опустился на одно колено.

— Мы — не виканцы, — проговорил вождь, — но я клянусь — мы постараемся ими стать.

И склонил голову.

Темул сидел в седле неподвижно, явно пытался справиться с валом эмоций, и Смычок вдруг понял: паренёк не знает, что на это ответить, не знает, что сделать.

Сержант сделал шаг, затем поднял шлем, словно чтобы снова надеть. Темул заметил блеск и это движение, когда уже собирался спешиться, и замер, поймав взгляд Смычка.

Тот легко покачал головой. Оставайся в седле, Темул! Сержант коснулся пальцами губ. Говори. Отвечай словами, парень!

Юноша вновь медленно умостился в седле, затем выпрямился.

— Голл из «Выжженных слёз», — сказал он, и молодой голос почти не дрожал, — Чёрное Крыло видит глазами всех виканцев. Видит — и отвечает. Встань. Во имя Чёрного Крыла я, Темул из Вороньего клана, принимаю вас… «Выжженные слёзы»… из Вороньего клана виканцев.

Затем он перехватил кожаную петлю, на которой висел сломанный тулвар, и забросил её себе на плечо.

Точно волна накатилась на берег длиной в лигу, по всему гребню воины обнажили оружие, отсалютовали голосом железа.

По телу Смычка пробежала дрожь.

— Худов дух, — пробормотал себе под нос Спрут. — Это пострашней их боевых кличей будет.

О да, жутко, как Худова улыбочка. Смычок взглянул на Темула и заметил, что виканец смотрит на него. Сержант снова надел шлем, затем ухмыльнулся и кивнул. Молодец, парень. Я бы и сам не сказал лучше.

Теперь Темул уже не был один на один с ворчливыми старыми волками, которые не желали ему подчиняться. Теперь за его словом стояли Голл и три тысячи опытных воинов. И дело с концом. Эх, Голл, был бы человеком религиозным, сжёг бы сегодня во имя твоё воронье крыло. А, побери меня Худ, может, всё равно сожгу.

— Голл из «Выжженных слёз», — объявила адъюнкт. — Прошу вас присоединиться к нам в походном штабе. Мы могли бы обсудить расположение ваших сил за трапезой — скромной, увы, но…

Хундрил наконец выпрямился. И обернулся к Тавор:

— Скромной? Нет! Мы привезли с собой пищу, и сегодня будет пир — ни один солдат не уйдёт, не отведав мяса вепря или бхедерина! — Он развернулся и оглядел своих спутников, пока не высмотрел того, кого искал.

— Имрал! А ну живо гони к повозкам и выводи их вперёд! И разыщи двести поваров, проверь, чтоб протрезвели! А если не протрезвели, я им головы отрублю!

Воин по имени Имрал, щуплый старик, который явно плавился под своей старинной бронзовой бронёй, ответил широкой, беззубой ухмылкой, а затем развернул коня и погнал карьером вверх по склону.

Голл повернулся и воздел руки к небу, так что распахнулись прикреплённые к запястьям вороньи крылья.

— Пусть дрожат «Живодёры»! — проревел он. — «Выжженные слёзы» начинают охоту!

Спрут наклонился поближе к Смычку:

— Ну, одной проблемой меньше: парень-виканец наконец стоит на твёрдой земле. Одну рану заштопали, так другая открылась.

— Другая?

Ох. Да, верно. Призрак Кулака-виканца снова и снова встаёт на дыбы. Бедная девочка.

— Будто она и так не сидит на цепи из деяний Колтейна… уж прости за каламбур, — продолжил сапёр. — Но она храбрится…

Выбора-то нет. Смычок обратился к своему взводу:

— Собирайте снаряжение, солдаты. Надо частокол поставить… перед пиром. — Услышав стоны, он нахмурился. — И считайте, что вам повезло, — то, что мы проглядели их разъезды, не лучшим образом о нас говорит, верно?

Сержант смотрел, как солдаты пакуют снаряжение. Геслер и Бордук уже подходили со своими взводами. Спрут хмыкнул:

— Если ты вдруг забыл, Скрип, — тихо проговорил он, — мы с тобой тоже проглядели этих ублюдков.

— Ты прав, — ответил Смычок, — напрочь вылетело из головы. Ой! Вот опять! Как корова языком.

Спрут поскрёб щетину на мощном подбородке.

— Странно. О чём же мы говорили?

— О бхедеринах и вепрях. О свежем мясе.

— Точно! У меня уже слюнки текут.

Гэмет задержался у выхода из штабного шатра. Гулянье шло полным ходом, по лагерю бродили хундрилы и ревели свои варварские песни. Откупорили кувшины с кумысом, и Кулак был вполне уверен, что не один желудок уже досрочно избавился от полупрожаренного-полусырого мяса во тьме за костром… или избавится до рассвета.

Завтра по приказу адъюнкта марш урезали вдвое, но даже пяти колоколов хода хватит, чтобы большинство солдат пожалели о сегодняшней несдержанности.

Или нет.

Гэмет заметил морпеха из своего легиона: тот ковылял прочь, а верхом на нём сидела женщина-хундрилка, обвила ногами за талию, обхватила руками за шею. Одежды на ней не было никакой, морпех тоже остался почти в чём мать родила. Пошатываясь, парочка скрылась во мраке.

Гэмет вздохнул, потуже запахнулся в плащ, затем повернулся и подошёл к двум виканцам, которые стояли в карауле у шатра адъюнкта.

Оба из Вороньего клана, седые и явно недовольные. Узнав Кулака, они отступили в стороны от входа. Он прошёл внутрь, пригнувшись под пологом.

Все остальные офицеры уже ушли, остались только сама адъюнкт и Голл, который развалился в массивном, старинном по виду деревянном кресле, которое тоже привезли на своих повозках хундрилы. Вождь снял шлем, так что показалась грива вьющихся волос — длинных, чёрных, блестящих от жира. Наверное, красится, заподозрил Гэмет, ему ведь никак не меньше пятидесяти. Кончики усов вождя покоились на груди, казалось, он почти спит, сжимая громадной рукой глиняный кувшин. Адъюнкт стояла рядом, глядя на угли в жаровне, словно пребывала в глубокой задумчивости.

Будь я художником, обязательно написал бы такую картину. Вот ровно этот миг — и пусть себе зритель теряется в догадках. Кулак подошёл к столу с картами, на котором ждал ещё один кувшин с вином.

— Наша армия перепилась, адъюнкт, — проговорил он, наливая себе полную чашу.

— Как и мы сами, — пророкотал Голл. — Армия ваша — пропала.

Гэмет взглянул на Тавор, но никакой реакции не заметил. Он вздохнул и повернулся к хундрилу:

— Нам ещё только предстоит поучаствовать в большом сражении, вождь. Потому мы пока не знаем сами себя. Вот и всё. Мы не пропали…

— Ещё просто не нашлись, — закончил за него Голл, оскалив зубы, и смачно отхлебнул из кувшина.

— Жалеешь о своём решении присоединиться к нам? — спросил Гэмет.

— Вовсе нет, Кулак. Мои шаманы читали по пескам. Многое узнали о вашем будущем. Четырнадцатую армию ждёт долгая жизнь — но беспокойная. Вы обречены искать, судьбой призваны охотиться… сами не зная за чем, да и не узнаете никогда, наверное. Как сами пески, что текут себе всю вечность напролёт.

Гэмет нахмурился:

— Не хочу тебя обидеть, вождь, но я мало верю в гадания. Ни один смертный — ни один бог — не может сказать, что мы обречены или судьбой призваны. Будущее неведомо, его нам не вскрыть, не разобрать по косточкам.

Хундрил хмыкнул:

— Разбирать по косточкам закономерности — вот истинное призвание шаманов. Но ведь не только шаманов, а? Колода Драконов — её же используют для гаданий?

Гэмет пожал плечами:

— Есть люди, которые придают Колоде большое значение. Я к их числу не принадлежу.

— Не видишь раскладов и закономерностей в истории, Кулак? Не узнаёшь циклов, через которые все мы проходим? Взгляни на пустыню, на пустошь, по которой вы идёте. Ваша империя не первая объявила её своей. А что же племена? Прежде хундрилов, прежде кхиран-дхобри и трегинов здесь жили саниды и оруты, а до них — иные, чьи имена утрачены. Взгляни на разрушенные города, старые дороги. Прошлое — это узор, расклад, и этот расклад лежит у нас под ногами, а звёзды в небе плетут собственный узор, ибо звёзды, которые мы видим каждую ночь, — лишь видения из прошлого. — Вождь поднял кувшин и некоторое время разглядывал его. — Поэтому прошлое лежит под и над настоящим, Кулак. Эту истину постигли мои шаманы: прошлое — кость, к которой, точно мышцы, крепится будущее.

Адъюнкт неспешно повернулась, чтобы посмотреть на вождя:

— Завтра мы достигнем Ватарского брода, Голл. Что мы там найдём?

Глаза хундрила блеснули.

— Это уже тебе решать, Тавор Паран. Это место смерти, и оно тебе скажет слова — слова, которых остальным не услышать.

— Вы побывали там? — спросила она.

Вождь лишь кивнул, но ничего не добавил.

Гэмет отхлебнул вина. Было что-то странное в этой ночи, в этом мгновении в шатре адъюнкта. Настолько странное, что морозом продирало по коже. Он себя чувствовал не в своей тарелке, точно простак, что забрёл в круг учёных мужей. Буйство в лагере уже стихало, и на рассвете, он знал, воцарится тишина. Пьяное забытьё всякий раз становилось маленькой, временной смертью. Худ входил туда, где прежде царила личность, а когда уходил, оставлял смертную плоть в болезни и тошноте.

Гэмет поставил чашу на стол для карт.

— С вашего позволения, — пробормотал он, — здесь несколько… душновато.

Оба промолчали, когда Кулак пошёл обратно к пологу.

Снаружи, оставив позади неподвижных стражей-виканцев, Гэмет остановился и поднял глаза. Значит, это древний свет? Если так, выходит узор, который я сейчас вижу, умер давным-давно. Нет, не стоит об этом думать. Эта истина — из тех, что ценности не имеют, потому что порождают лишь путаницу.

И для того холодного огня ему не нужен был хворост. Гэмет оказался слишком стар для этой войны. Видит Худ, мне и в первый-то раз не особо понравилось. Отмщение — награда молодости, как ни крути. Для времени, когда эмоции пылают жарче всего, когда жизнь так остра, что можно порезаться, так яростна, что можно обжечь душу.

Он вздрогнул, когда мимо прошёл большой пёс. Голова низко опущена, мускулы перекатываются под чубарой, буквально испещрённой шрамами кожей. Зверь бесшумно трусил по переходу между рядами шатров. В следующий миг он растворился во мраке.

— Я решил идти за ним, — сообщил голос за спиной.

Гэмер повернулся:

— Капитан Кенеб. Удивлён, что ты ещё не спишь.

Солдат пожал плечами:

— Свинина пришлась не совсем по нраву моему желудку, сэр.

— Скорей уж это хундрилское перебродившее молоко — как там оно называется?

— Уртатан. Но нет, с этим-то варевом я знаком, так что решил к нему не притрагиваться. Подозреваю, к утру три четверти армии постигнут ту же мудрость.

— А оставшаяся четверть?

— Помрёт.

Капитан улыбнулся, заметив выражение лица Гэмета:

— Виноват, сэр, это я не всерьёз.

Кулак жестом приказал капитану следовать за собой. Они вместе зашагали по лагерю.

— Почему ты решил идти за псом, Кенеб?

— Потому что знаю его историю, сэр. Он выжил в «Собачьей цепи». От хиссара до самого Паденья у врат Арэна. Я видел, как он пал у самых ног Колтейна. Его проткнули копьями. Не должен был зверь такое пережить.

— Так как же выжил?

— Геслер.

Гэмет нахмурился:

— Сержант-морпех из нашего легиона?

— Так точно, сэр. Он его нашёл — и другую собаку тоже. Что было дальше, понятия не имею. Но оба зверя оправились от, казалось бы, смертельных ран.

— Может, целитель…

Кенеб кивнул:

— Возможно, но этим не занимался ни один чародей из гарнизона Блистига — я специально выяснял. Нет, здесь загадка, которую ещё только предстоит разгадать. И не одни собаки, но и сам Геслер со своим капралом, Ураганом, и ещё третьим солдатом — вы заметили, какой странный цвет у их кожи? Они ведь фаларцы, но фаларцы обычно бледнокожие, а пустынный загар иначе выглядит. Ещё любопытно, что именно Геслер привёл «Силанду».

— Думаешь, они заключили договор с каким-то богом, капитан? Такие культы запрещены в имперской армии.

— Не могу знать, сэр. И доказательств у меня маловато, чтобы предъявить им такое обвинение. До сих пор я держал взвод Геслера и ещё парочку в арьергарде.

Кулак хмыкнул:

— Тревожные вести, капитан. Ты не доверяешь собственным солдатам. И мне об этом сказал только сейчас. Не думал прямо поговорить с этим сержантом?

Они вышли на край лагеря. Впереди протянулась изломанная гряда холмов; справа темнела громада Ватарского леса.

В ответ на вопрос Гэмета Кенеб вздохнул и кивнул:

— Они мне тоже не доверяют, Кулак. В моей роте ходит слух… будто я бросил своих солдат во время восстания.

А ты бросил, Кенеб? Но Гэмет промолчал.

Однако капитан, видимо, услышал даже незаданный вопрос.

— Нет, не бросил, хотя не буду отрицать, что некоторые решения, которые я тогда принял, могли бы поставить под сомнение мою верность Империи.

— Вот здесь лучше объяснись, — тихо проговорил Гэмет.

— Со мной была семья. Я пытался спасти жену и детей, всё остальное было не важно. Сэр, целые роты перешли на сторону мятежников. Неизвестно было, кому можно доверять. И как выяснилось, мой командир…

— Больше ни слова, капитан. Я передумал. Ничего не хочу знать. А как семья? Смог спасти?

— Так точно, сэр. Благодаря своевременной помощи одного «мостожога»…

— Что?! И кого же, Худова плешь?

— Капрала Калама, сэр.

— Он здесь? В Семи Городах?

— Был здесь. И направлялся, я думаю, к Императрице. Насколько я понял, он хотел… хм, обсудить… с ней ряд вопросов. Лично.

— Кто ещё это всё знает?

— Никто, сэр. Мне говорили, что «Мостожоги» уничтожены. Но могу вам сказать, что Калама среди них не было. Он был здесь, сэр. А где он сейчас, знает, наверное, лишь сама Императрица.

Что-то шевельнулось в траве на расстоянии двадцати шагов от них. Ещё пёс этот. Худ его знает, что он там собрался делать.

— Ладно, капитан. Пока что держи Геслера в арьергарде. Но в какой-то момент — перед битвой — мы должны его проверить. Я должен знать, можно ли на него полагаться.

— Так точно, сэр.

— Зверь твой вон там бродит.

— Знаю. И так — каждую ночь. Будто ищет что-то. Я думаю… Колтейна. Ищет Колтейна. И от этого у меня сердце разрывается, сэр.

— Ну, капитан, если пёс и вправду ищет Колтейна, то я сильно удивлюсь.

— Почему, сэр?

— Потому что этот ублюдок здесь. Нужно быть слепым, глухим и напрочь безмозглым, чтоб его не заметить, капитан. Доброй тебе ночи.

Кулак повернулся и зашагал прочь. Ему хотелось сплюнуть, но Гэмет знал: горечь во рту так просто не уйдёт.

Костёр давно прогорел. Закутавшись в плащ, Смычок сидел перед ним, смотрел и не видел слоистых брусков пепла, в которые превратились кизяки. Рядом с сержантом лежал щуплый хэнский пёсик, которого, по словам Истина, звали Тараканом. Зверёк грыз кость крупнее его самого, и будь у кости зубы и настроение, она сама в два счёта управилась бы с этой собачкой.

Подходящая компания, чтобы скоротать унылую ночь. Со всех сторон лежали, завернувшись в одеяла, солдаты его взвода. Они слишком устали, чтобы напиться: сперва возводили частокол, а потом отстояли первое держурство, так что набитые желудки быстро всех усыпили. «Вот и хорошо, — думал сержант, — окажутся среди тех немногих, кого через несколько колоколов не будет мучит похмелье». Даже Спрут ещё не проснулся, хотя вставал обычно рано, — а может, просто лежал с открытыми глазами спиной к костру.

Неважно. Одиночество Смычка в компании не развеялось бы, во всяком случае, в такой компании, какую здесь можно найти. Да и делиться своими мыслями он сейчас был совершенно не расположен.

Взвод глотал пыль, почитай, с самого начала похода. Неподходящее место для морпехов, если только хвосту колонны не грозило нападение солидного отряда врагов. Но нет. Кенеб их наказывал, и Смычок понятия не имел, за что. Даже лейтенант, который умудрялся практически не являться лично, чтобы командовать взводами, сомневался в мотивах капитана. Но не слишком-то и огорчался, конечно. С другой стороны, как же Ранал надеется сделать звёздную карьеру, если его солдаты откашливают пыль всей Четырнадцатой армии?

А с другой стороны, мне-то, наверное, уже и всё равно?

В ночном воздухе стоял зловонный запах желчи, точно сама Полиэль бродила по лагерю. Внезапное появление трёх тысяч опытных воинов заметно подняло боевой дух армии — Смычок только надеялся, что дурного предзнаменования в похмелье не будет.

Ладно, давай-ка всё обдумаем. У этой армии появился шанс. Ей уже не нужны ублюдки вроде меня. Да и зачем мне тащиться обратно в Рараку? Мне там и в первый раз не понравилось. Я уже не тот болтливый, юный дурень — не тот, кем был прежде. Неужто я вообразил, будто смогу что-то вернуть, отнять у этой священной пустыни? Что именно? Ушедшие годы? Разгон и запал, что принадлежат молодым? Таким солдатам, как Улыбка и Корик, Флакон и Битум. Я-то пришёл, чтобы отомстить, но как-то это не радует брюхо, как бывало раньше, — видит Худ, ничто уже не радует. Ни месть. Ни верность. Ни даже дружба. Будь ты проклят, Калам, ты меня должен был от этого отговорить. Вот прямо в Малазе. Назвал бы меня дурнем прямо в лицо.

Рядом возник крупный пёс Геслера.

Таракан зарычал, и более крупный зверь замер, принюхался, а затем улёгся в нескольких шагах. Малыш снова принялся грызть кость.

— Подходи уже, Геслер, — пробормотал Смычок.

Сержант тут же появился — с кувшином в руке. Уселся напротив Смычка, некоторое время разглядывал свой кувшин, а затем с отвращением фыркнул и отшвырнул его в сторону.

— Не выходит напиться, — заявил он. — Не только у меня, Ураган с Истином тоже не могут. Мы прокляты.

— Бывают проклятья и погорше, — пробормотал Смычок.

— Так-то оно так, но всё равно. Хуже, что я уснуть не могу. Все мы не можем. Мы ведь были на Ватарской переправе — мы туда «Силанду» пригнали, чтобы дождаться «Собачью цепь». Тут мне в нос двинули — от души. Вот я удивился. Но всё равно не лежит душа снова на Ватар смотреть. После всего, что там случилось.

— Ну, если мост не смыло… — отозвался Смычок.

Геслер хмыкнул.

Некоторое время оба молчали, затем:

— Сбежать задумал, да, Скрип?

Тот нахмурился. Геслер неторопливо кивнул:

— Тяжело их терять. Друзей, в смысле. Начинаешь гадать, зачем вообще шевелится этот мешок костей и мускулов. Вот и бежишь. А потом что? Да ничего. Ты уже не тут, но где бы ни оказался, ты всё одно там.

Смычок скривился:

— Ты хоть сам-то себя понял? Послушай, дело ведь не только в том, что случилось с «Мостожогами». Дело в том, чтобы быть солдатом. Чтобы заново совершать всё то же самое. Я понял, что мне и в первый-то раз не понравилось. Приходит такой момент, Геслер, когда уже неправильно тут быть, неправильно это делать.

— Может, и так, только ко мне не приходил ещё. Вся суть в том, что́ ты хорошо умеешь. А ничего больше, Скрип. Ты уже не хочешь быть солдатом. Ладно, а чем заниматься-то будешь?

— Я когда-то был подмастерьем каменщика…

— Только подмастерьям лет по десять обычно, Скрип. Они — не ворчливые деды вроде тебя. Слушай, для солдата есть только одно дело — служить. Хочешь прекратить? Ну, вот будет битва. Полно возможностей. Можешь на меч броситься — и всё, конец. — Геслер помолчал, а затем ткнул пальцем в Смычка. — Но не в этом беда, верно? Всё из-за того, что у тебя теперь есть взвод, ты за них отвечаешь. Вот что тебе не нравится, вот почему ты надумал сбежать.

Смычок поднялся:

— Иди собачку свою приласкай, Геслер.

И он отправился прочь, в темноту.

По мокрой от росы траве сержант добрался до линии частокола. Караульные глухо выкрикнули свои предупреждения, он ответил и вскоре вышел за пределы лагеря. Небо начало светлеть, звёзды померкли. Накидочники тучами летели к лесистым холмам над Ватаром. Иногда их прореживал ризан, и тогда тучи взрывались, только чтобы вновь сгуститься, как только опасность минует.

На гребне в трёх сотнях шагов от Смычка стояли шесть пустынных волков. Они уже повыли всласть сегодня ночью, а теперь задержались из любопытства, а может, просто ждали, пока уйдёт армия, чтобы спуститься в долину и растащить кости.

Смычок замер, когда услышал слабое пение — тихое и печальное, — звучавшее, похоже, из лощины по эту сторону гребня. Он его и в прошлые ночи слышал, всегда за пределами лагеря, но не испытывал желания идти и выяснять, кто там поёт. Не было ничего привлекательного в этой высокой, атональной музыке.

Но теперь песня позвала его. Знакомыми голосами. Сердце тревожно заныло, когда сержант подошёл ближе.

Лощина заросла густой, пожелтевшей травой, но в центре вытоптали плоский круг. Там сидели лицом друг к другу дети-виканцы — Нихил и Бездна. Между ними стояла большая бронзовая миска.

Жидкость в ней привлекала бабочек — сейчас всего пару десятков, но уже подлетали новые.

Смычок замешкался, затем собрался уйти.

— Подойди ближе, — окликнул его своим тонким голоском Нихил. — Быстрей! Солнце вот-вот взойдёт!

Нахмурившись, сержант приблизился. Оказавшись на краю лощины, он замер от внезапной тревоги. Вокруг него вились бабочки, всё вокруг заполонил бледно-жёлтый хаос — ветерок от крохотных крылышек касался кожи, точно тысяча дыханий. Сержант развернулся на месте, но ничего не видел за порхающим маревом.

— Ближе! Он хочет, чтобы ты был здесь! — снова прозвучал высокий, ломающийся голос Нихила.

Но Смычок уже не мог сделать ни шагу. Его окутал желтоватый саван, а в нём ощущалось… присутствие.

И голос:

— «Мостожог», Рараку ждёт тебя. Не отступай сейчас.

— Кто ты? — резко спросил Смычок. — Кто это говорит?

— Я теперь принадлежу этой земле. Чем я был прежде, уже не важно. Я пробудился. Мы пробудились. Иди к своей родне. В Рараку — там он тебя найдёт. Вместе вы должны убить богиню. Освободить Рараку от того, что пятнает её.

— Своей родне? Кого я там найду?

— Песнь блуждает, «мостожог». Ищет себе дом. Не отступай.

Внезапно ощущение чужого присутствия исчезло. Бабочки взмыли в небо, завертелись в солнечном свете. Всё выше и выше…

Маленькие ручки вцепились в него, и Смычок посмотрел вниз. Во взгляде Бездны читалась паника. В двух шагах за ней стоял Нихил, обхватив себя руками. В глазах юноши стояли слёзы.

Бездна закричала:

— Но почему ты? Мы звали и звали! Почему ты?!

Покачав головой, Смычок оттолкнул её:

— Я… я не знаю!

— Что он сказал? Отвечай! Он что-то нам передал? Что он сказал?

— Вам? Ничего, девочка… Да кто это был по-вашему, Худа ради?

— Сормо И’нат!

— Колдун? Но ведь он… — Смычок сделал ещё один неуверенный шаг. — Да прекратите же петь!

Виканцы ошеломлённо на него уставились.

И тут Смычок осознал, что они не пели — да и не могли петь, — поскольку пение звучало у него в голове.

Бездна спросила:

— Что петь, солдат?

Он снова помотал головой, затем развернулся и пошёл к лагерю. Сормо нечего было им сказать. И Смычку тоже. И видеть их лица он не хотел — беспомощное отчаяние, мольба к призраку, который ушёл — ушёл навсегда. Это был уже не Сормо И’нат, а что-то совсем иное — Худ знает что. «Мы пробудились». Это ещё что значит? И кто ждёт меня в Рараку? Моя родня? Да нет у меня никакой родни, кроме «Мостожогов»… ох, нижние боги! Быстрый Бен? Калам? Один — или оба? Ему хотелось кричать, хотя бы только для того, чтобы заглушить песню в голове, ужасную, болезненно-незавершённую музыку, которая грозила довести его до безумия.

Похоже, Рараку с ним ещё не закончила. Смычок беззвучно выругался. Да пропади оно всё пропадом!

На севере за дымным венцом лагеря с мохнатых холмов над Ватаром разлился золотой свет. На гребне за спиной Смычка завыли волки.

Гэмет поёрзал в седле, когда его конь начал спускаться к реке. Прошло слишком мало времени, и земля не успела полностью поглотить жертв бойни. В песчаной грязи у берега поблёскивали белёсые кости. Обрывки одежды, куски кожи и железа. И сам брод едва можно было узнать. Выше по течению сгрудились обломки понтонного моста, и на этот барьер нанесло ещё больше мусора. Пропитавшиеся водой, плотно скреплённые илом фургоны, деревья, трава и камыши — вся эта бесформенная масса сама превратилась в своего рода мост. И Кулаку казалось, что громада эта вот-вот развалится.

Разведчики перешли ещё пешком. Гэмет видел на другой стороне измазанных илом сэтийцев — они как раз карабкались по крутому склону.

Лес на обоих берегах реки оделся цветами, на ветвях трепыхались заплетённые в косички полоски ткани с нарисованными человеческими костями.

Меш’арн то’леданн. День Чистой крови. Выше по течению на обоих берегах насколько хватало глаз в ил воткнули под разными углами длинные шесты так, чтобы они нависали над бегущей водой. На шестах висели туши овец и коз. Одни ещё сочились кровью, другие уже как следует прогнили, так что в мясе кишели мухи, накидочники и птицы-падальщики. Белые крупинки сыпались вниз с жертвенных животных, и вода под ними бурлила от рыбы. Гэмет не сразу понял, что это за крупинки, — в реку валились опарыши.

Капитан Кенеб подъехал к Гэмету, и они вместе продолжили спуск к берегу.

— Не грязь ведь скрепила эту груду, да? Есть, конечно, и песок, и ил, но по большей части…

— Кровь, — тихо закончил Гэмет.

Офицеры ехали следом за адъюнктом, по обе стороны от неё скакали Нихил и Бездна. Все трое остановили коней у воды. За спинами Гэмета и Кенеба на склон вышли передовые роты десятого легиона, увидели реку и жуткий мост.

— Как думаешь, Кулак, эти жертвы оставлены как знак для нас? Не могу себе представить, чтобы такую бойню устраивали постоянно, — стада просто сойдут на нет.

— Некоторые здесь уже давненько, — заметил Гэмет. — Но ты, скорее всего, прав, капитан.

— Значит, переправляться будем через реку крови. Если эти треклятые дикари считают, что это благородный жест, значит, Королева покарала их безумием. Всегда меня с толку сбивает эта привычка — смотреть на мир метафорически. Местные жители всё видят не так, как мы. Для них сама земля — живая, не в смысле духов, а иначе, сложнее.

Гэмет покосился на Кенеба:

— Стоит эти верования изучать, капитан?

Тот вздрогнул, затем криво усмехнулся и уныло пожал плечами:

— Этот конкретный диалог говорил о восстании и только о восстании — за многие месяцы до того, как оно наконец вспыхнуло. Если бы мы озаботились и прочли эти знаки, Кулак, то оказались бы лучше подготовлены.

Оба натянули поводья позади адъюнкта и двух виканцев. Услышав слова Кенеба, Тавор развернула коня к капитану.

— Иногда, — проговорила она, — знать недостаточно.

— Виноват, адъюнкт.

Тавор перевела бесчувственный взгляд на Гэмета:

— Выводите вперёд морпехов, Кулак. Нам понадобятся сапёры и взрывчатка. Нам нужен брод, а не мост из мусора, который склеился от крови.

— Так точно, адъюнкт. Капитан, прошу за мной…

Оба развернули коней и поехали обратно вверх по склону. Оглянувшись на Кенеба, Гэмет заметил, что тот ухмыляется.

— Что тебя так развеселило, капитан?

— Взрывчатка, сэр. Сапёры будут рыдать.

— Если они не разнесут к демонам весь брод, я готов в виде утешения их обнять.

— Лучше бы им не слышать таких обещаний, сэр.

— Да, пожалуй, ты прав.

Как только офицеры оказались у передних рядов Десятого легиона, Гэмет жестом подозвал вестовую. Когда всадница поскакала к Кулаку, её нагнал Тин Баральта, так что подъехали они вместе.

— Сапёры? — спросил командир «Красных клинков».

Гэмет кивнул:

— Ага.

Тин Баральта кивнул в ответ и приказал вестовой:

— Передай лейтенантам морпехов. Адъюнкт требует взрывчатку. Немедленно.

— Так точно, сэр, — ответила она и развернула коня.

Офицеры проследили, как она скачет вдоль строя, а затем «красный клинок» обратился к Гэмету:

— Они сочтут это за оскорбление. Этот мост крови задуман как благословение.

— Она знает, Тин Баральта, — ответил Гэмет. — Но там же ногу толком поставить некуда. Это должно быть очевидно даже скрытым наблюдателям.

Крепкий воин пожал плечами так, что звякнули доспехи.

— Может, шепнуть пару слов этому хундрилу, Голл. Пусть пошлёт верхового, чтобы отыскал этих «наблюдателей». И сделает так, чтобы не возникло недоразумений.

— Хорошая идея, — отозвался Гэмет.

— Я этим займусь.

«Красный клинок» поскакал прочь.

— Прошу прощения за прямоту, Кулак, — пробормотал Кенеб, — но то, что сейчас произошло, как мне кажется, категорически не понравится адъюнкту.

— Думаешь, она не одобрит проявления инициативы среди своих офицеров, капитан?

— Я бы не сказал…

— Только что сказал.

— Кхм, да, понимаю. Виноват, Кулак.

— Никогда не извиняйся, когда ты прав, Кенеб. Жди здесь, пока не подойдут взводы.

Он поскакал туда, где адъюнкт по-прежнему сидела в седле над берегом.

Нихил и Бездна спешились и, склонив головы, стояли на коленях в мутной воде.

Оказавшись рядом, Гэмет заметил, что Тавор сдерживает гнев. О да, они всё ещё цепляются за свои цепи, и похоже, что не отпустят… по своей воле. Ну, я же сам говорил об инициативе.

— Вижу, детишки играют в грязи, адъюнкт.

Она резко повернула голову, прищурилась. Гэмет продолжил:

— Я бы предложил приставить к ним няньку, чтоб не поранились ненароком. В конце концов, адъюнкт, я сомневаюсь, что Императрица вам поручила с ними нянчиться, верно?

— М-да, — протянула Тавор. — Они должны были стать моими магами.

— Вот я и подумал, может, вы им поручили поговорить с призраками? Они хотят умилостивить духов реки?

— Нет, Кулак. Честно говоря, я понятия не имею, чем они заняты.

— У меня сложилось впечатление, что дети у вас разбалованы, адъюнкт.

— Не могу спорить. И поэтому позволяю вам действовать от моего имени, Кулак.

Нихил и Бездна наверняка слышали весь разговор, но позы не изменили. Громко вздохнув, Гэмет спешился и подошёл к кромке воды.

Протянул руки, ухватил обоих за шиворот кожаных рубах. И рывком поставил на ноги.

Громкий визг, затем яростное шипение — Кулак хорошенько встряхнул обоих, прежде чем развернуть лицом к адъюнкту.

— Так бы поступила виканская бабушка. Знаю, это пожёстче, чем принято у родителей-малазанцев. Но ведь и эти детишки — не малазанцы, верно?

Гэмет поставил обоих на землю.

— Возможно, уже слишком поздно, Кулак, — заметила Тавор, — но всё же напомню вам, что эти двое — колдуны.

— Что-то я не заметил, адъюнкт. Но если хотят меня проклясть — милости прошу.

Сейчас, впрочем, виканцы явно не собирались этого делать. Гнев миновал, и дети, похоже, скуксились.

Тавор откашлялась:

— Нихил, Бездна, я полагаю, нашей армии потребуются представители, которые разыскали бы местные племена в лесу и убедили их, что мы понимаем всё значение их жеста, однако же — должны обеспечить безопасную переправу для армии.

— Адъюнкт, Кулак Тин Баральта уже предложил нечто подобное, но с участием хундрилов.

— Пожалуй, нужны представители обеих сторон, — согласился Тавор и добавила, обращаясь к виканцам: — Отправляйтесь к Кулаку Тину Баральте.

Гэмет заметил, как они переглянулись, затем Нихил сказал:

— Как пожелаешь.

Бездна бросила на Гэмета прощальный ядовитый взгляд, и виканцы пошли прочь.

— Надеюсь, тебе не придётся об этом жалеть, — заметила Тавор, когда колдуны уже не могли их услышать.

Гэмет пожал плечами.

— И в следующий раз сделай так, чтобы Тин Баральта приходил со своими предложениями ко мне лично.

— Да, адъюнкт.

Спрут и Смычок выбрались обратно на берег. Хоть они промокли до нитки и измазались с ног до головы окровавленным илом, на лицах сапёров застыли довольные ухмылки. Радость удвоилась от того, что взрывчатка, которая пошла в дело, была из запасов Четырнадцатой армии, а не из их собственных. Двенадцать «трещоток», чтобы направить взрыв в горизонтальной плоскости, три «ругани» в мусоре, чтобы ослабить плотину.

И всего несколько ударов сердца, прежде чем всё взлетит на воздух.

Остальная армия отступила выше по склону; разведчики-сэтийцы на другом берегу пропали. Остались только два сапёра…

…которые помчались прочь как угорелые.

Оглушительный грохот, обоих подбросило в воздух. Песок, ил, вода, а следом — град обломков.

Долгое время оба лежали, прикрыв головы руками. Единственный звук, который до них доносился, — плеск воды, устремившейся вниз по течению через расчищенный брод. Затем Смычок покосился на Спрута и увидел, что и тот смотрит на него.

Наверное, двух «руганей» хватило бы.

Они обменялись кивками, затем поднялись на ноги.

Брод и вправду расчистился. Вода несла плавучий мусор в Криводожальское море.

Смычок вытер грязь с лица:

— Как думаешь, мы там воронок не понаделали, Спрут?

— Таких, чтоб кто-то потонул, — точно нет. Хорошо, что ты не сбежал, — тихонько добавил Спрут, когда всадники начали спускаться по склону позади них.

Смычок бросил на него острый взгляд:

— А чего ты не слышишь?

— Ну, этого-то я сказать никак не могу, а, Скрип?

Подъехал первый всадник — другой сапёр, Может, из шестого взвода.

— Чисто-гладко, — сообщил он. — Только вы слишком коротко поставили. Что толку устраивать большой взрыв, если сам потом лежишь мордой в грязи?

— Ещё есть ценные замечания, Может? — прорычал Спрут, отряхиваясь (впрочем, никакого сколько-нибудь заметного успеха он не достиг). — Если нет, то будь паинькой, езжай туда да проверь на предмет воронок.

— Медленно, — добавил Смычок. — Пусть конь сам выберет темп.

Брови сапёра поползли вверх:

— Что, правда?

Затем он направил своего коня в реку. Смычок проводил его взглядом.

— Терпеть не могу вот таких сатириков.

— Виканцы с него шкуру заживо сдерут, есть переломает ноги коню.

— Похоже, намечается вражда.

Спрут на миг прекратил безуспешные попытки очистить одежду и нахмурился:

— Что?

— Да нет, ничего.

Подъехали Ранал и Кенеб.

— Отличная работа, — сказал капитан. — Наверное.

— Должно сгодиться, — ответил Смычок. — Если только в нас стрелять не начнут.

— Об этом уже позаботились, сержант. Что ж, вашему взводу выпала привилегия переправиться первыми.

— Есть, сэр.

Должно было бы прийти удовлетворение от хорошо выполненной работы, но Смычок не чувствовал ничего, кроме первичного возбуждения, которое пришло после взрыва. Сломанная песня звучала у него в голове, погребальный плач за каждой мыслью.

— Дорога вроде как свободна, — пробормотал Спрут.

Ага. Только не значит, что мне это обязательно понравится.

Северный берег реки Ватар круто забирал вверх, безлесый холм нависал над дорогой, ведущей на запад. Армия продолжала переправляться, а Гэмет и адъюнкт взбирались по козьей тропе на вершину. Это был второй день, когда они находились у брода, солнце стояло низко в небе, и пламенные потоки света превратили реку в расплавленный поток, хотя с этой стороны скального выступа уже воцарилась глубокая тень.

Жидкая грязь, которая облепила кожаные сапоги Гэмета, высохла в испещрённую трещинками корку и осыпалась мелкой пылью. Кулак шагал вслед за Тавор и с натугой дышал, нижняя рубаха насквозь промокла от пота.

Они выбрались на вершину, снова вышли на солнечный свет. Порывистый горячий ветер овевал голую скалу. С подветренной стороны на выступе виднелся круг камней. Здесь когда-то соорудили очаг или сторожевой костёр, — возможно, во время «Собачьей цепи».

Адъюнкт вытерла пыль с перчаток, затем шагнула к северному краю. В следующий миг Гэмет последовал за ней.

Отсюда уже был виден город Убарид — серовато-коричневый, окутанный дымом, — на северо-востоке. За ним поблёскивало Криводожальское море. В городской гавани теснилось множество кораблей.

— Адмирал Нок, — сказала адъюнкт.

— Выходит, он занял Убарид.

— И пополнит там припасы, да, — согласилась Тавор, а затем указала на север. — Вон где, видишь, Гэмет?

Он прищурился, гадая, что именно должен увидеть на просторе пустоши, которая называлась Убарид-оданом. А потом резко выдохнул сквозь стиснутые зубы.

Огненно-красная стена на горизонте, словно второй закат.

— Вихрь, — произнесла Тавор.

Ветер вдруг стал заметно холоднее, навалился на Гэмета с утроенной силой.

— А за ним, — продолжала адъюнкт, — ждёт нас враг. Скажи, как думаешь, Ша’ик попытается задержать наше продвижение?

— Глупо было бы не попробовать, — ответил Кулак.

— Уверен? Разве ей не лучше встретиться в бою с не нюхавшими крови новобранцами?

— Это рискованная ставка, адъюнкт. Сам поход уже закалит Четырнадцатую. На месте Ша’ик я бы предпочёл встретиться с уставшим от боёв, измочаленным врагом. Врагом, отягощённым ранеными, недостатком стрел, коней и прочего. И к моменту этой последней встречи я бы уже кое-то узнал о вас, адъюнкт. Вашу тактику. А так Ша’ик вовсе не может к вам присмотреться.

— Да. Любопытно, не так ли? Либо она ко мне равнодушна, либо считает, будто уже узнала обо мне всё, что нужно, — а это, разумеется, невозможно. Даже если принять за допущение, что у неё есть шпионы в нашей армии, до сих пор я разве что организовала походный строй.

Шпионы? Нижние боги, я об этом даже не подумал!

Некоторое время оба молчали, размышляя каждый о своём и продолжая смотреть на север.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом слева от них.

Но Вихрь горел собственным огнём.

Глава шестнадцатая

У Силы есть голос, и голос этот — песнь таннойского духовидца.

Кимлок

Его разбудили слабые и влажные тычки в бок. Он медленно открыл глаза и повернул голову. К животу приткнулся детёныш бхок’арала, испятнанный какой-то кожной болезнью.

Калам сел, сдержав порыв схватить зверька за шкирку и швырнуть в стену. Разумеется, дело было не в жалости. В этом подземном храме жили сотни, если не тысячи бхок’аралов, которые отличались сложным социальным устройством: причини вред детёнышу, и Калама может погрести под собой целая стая взрослых самцов. Твари вроде и некрупные, но их клыки могут посоперничать с медвежьими. И всё равно он с трудом сдержал отвращение и осторожно отпихнул детёныша подальше.

Тот жалобно мявкнул и посмотрел на Калама снизу вверх огромными влажными глазами.

— Даже не пытайся, — пробормотал убийца, отбрасывая шкуры и вставая. Кусочки отшелушившейся кожи покрывали живот, тонкая шерстяная рубашка была влажной от мокрого носа детёныша. Калам стянул и швырнул её в угол каморки.

Он уже неделю не видел Искарала Прыща. Если не считать редких покалываний в кончиках пальцев рук и ног, убийца более-менее оправился от нападения демона-энкар’ала. Алмазы были доставлены, и теперь Каламу не терпелось уйти.

Из коридора донеслось неразборчивое пение. Убийца покачал головой. Может, когда-нибудь Могора и споёт правильно, но пока… нижние боги, какой скрежет! Он подошёл к своему потёртому дорожному мешку и принялся рыться в нём, пока не отыскал запасную рубашку.

Внезапно снаружи послышался топот. Калам обернулся как раз в тот момент, когда дверь распахнулась. На пороге стояла Могора, в одной руке деревянное ведро, в другой — швабра.

— Он был здесь? Прямо сейчас? Он был здесь? Отвечай!

— Я уже несколько дней его не видел, — произнёс Калам.

— Он должен вымыть кухню!

— Могора, и это всё, чем ты занята? Гоняешься за тенью Искарала Прыща?

— «Всё»! — взвизгнула женщина и бросилась к нему, выставив швабру, как оружие. — Только я пользуюсь кухней?! Нет!

Калам отступил, стирая с лица брызги слюны, но далхонка придвинулась ближе.

— А ты?! Думаешь, твой ужин сам готовится? Думаешь, боги Тени выколдовывают его из воздуха? Я тебя сюда приглашала? Думаешь, ты мой гость? А я — твоя служанка?

— Да упасите боги…

— Молчи! Я говорю, не ты!

Она сунула Каламу в руки ведро и швабру и тут заметила детёныша бхок’арала, свернувшегося в клубок на постели. Женщина сгорбилась в хищной стойке и двинулась к кровати, скрючив пальцы.

— Вот ты где, — бормотала она. — Разбрасываешь повсюду перхоть, да? Нет уж, хватит.

Калам заступил ей дорогу.

— Могора, хватит. Уходи отсюда.

— Только с моим любимцем.

— Любимцем? Ты собираешься свернуть ему шею.

— И что?

Он поставил ведро и швабру. «Поверить не могу. Я защищаю паршивого бхок’арала от ведьмы-оборотня».

В дверях что-то шевельнулось. Калам ткнул рукой в ту сторону.

— Могора, обернись. Тронешь детёныша, и тебе придется иметь дело с ними.

Она резко обернулась и прошипела:

— Мразь! Искараловы отродья — вечно шпионят! Вот как он прячется — с их помощью!

Могора с улюлюканьем бросилась к дверям. Столпившиеся там бхок’аралы завизжали в ответ и рассеялись, но один метнулся между ног женщины и запрыгнул на кровать. Он подхватил детёныша и понёсся в коридор.

Завывания Могоры затихли вдали.

— Хе-хе.

Калам обернулся.

Из теней в дальнем углу вышел Искарал Прыщ. Он был покрыт пылью, с костлявого плеча свисал мешок.

Убийца нахмурился:

— Жрец, я уже достаточно пробыл в этой богадельне.

— Пожалуй, — ответил Искарал и склонил голову, теребя одну из немногих оставшихся на макушке прядей. — Я всё сделал, и он может идти, да? Мне следует быть добрым, открытым, рассыпать золотую пыль, отмечая его путь наружу, в ждущий мир. Он ничего не заподозрит. Он поверит, что уходит по собственной воле. Именно так, как и должно быть.

Искарал Прыщ внезапно улыбнулся и протянул Каламу мешок:

— Возьми, вот твои алмазы. Трать их там и здесь — в общем, трать везде. Но помни, ты должен пробиться сквозь Вихрь — в сердце Рараку, да?

— Таково моё намерение, — ответил Калам, принимая мешок и засовывая его в собственный. — В наших с тобой целях мы не противоречим друг другу, жрец, хотя ты бы, конечно, хотел иного, с твоим-то извращённым умом. И всё же… пробить завесу Вихря… и остаться незамеченным. Как мне с этим справиться?

— С помощью смертного, избранного Престолом Тени. Искарала Прыща, Высшего жреца и Мастера Рашана, Меанаса и Тира! Вихрь — богиня, и её взгляду не уследить за всем. Теперь быстро собирай вещи. Пора уходить! Она возвращается, а я вновь устроил беспорядок на кухне! Торопись!

Они вышли из теней Пути в дневной свет у подножия скалы, всего в сотне шагов от бушующей стены Вихря. Сделав три шага, Калам схватил жреца за руку и развернул лицом к себе.

— Что это за пение? Во имя Худа, Искарал, откуда оно? Я слышал его в монастыре и думал, что это Могора…

— Могора не умеет петь, дурак! Я ничего не слышу, кроме рёва ветра и шёпота песков! Ты безумен! Он безумен? Да, возможно. Нет, вероятно. Солнце запекло его мозги в толстом черепе. Постепенный распад — но, конечно, нет, конечно, нет. Это таннойская песнь, вот что это. Тем не менее он, наверное, всё-таки безумен. Два совершенно отдельных вопроса. Песня. И его безумие. Ясные, несвязанные, и оба равно разрушают все планы моих хозяев. Или могут разрушить. Вероятно. Определённости не существует, её нет в этой проклятой земле, особенно в ней. Неугомонная Рараку. Неугомонная!

Зарычав, Калам оттолкнул жреца и пошёл дальше. Миг спустя Искарал Прыщ последовал за ним.

— Теперь скажи, как мы это сделаем?

— Всё просто, правда. Она узнает о прорыве. Это как удар ножом. Тут ничего не поделаешь. Значит, введём её в заблуждение! И никто не справится с этой задачей лучше Искарала Прыща!

Они остановились в двадцати шагах от кипящей стены песка. Вокруг клубились пылевые вихри. Искарал Прыщ шагнул вперёд и ухмыльнулся присыпанными песком губами.

— Держись, Калам Мехар! — произнёс он и исчез.

Над убийцей нависло огромное тело, а в следующую секунду его обхватило множество рук.

Азал.

Демон побежал, помчался быстрее любой лошади вдоль границы Вихря. Потом задвинул Калама под свой торс и метнулся сквозь песчаную бурю.

Уши забивал громовой рёв, по коже струился песок. Убийца плотно зажмурил глаза.

Несколько глухих ударов, и азал побежал по слежавшемуся песку. Впереди расстилались развалины города.

Под демоном вспыхнуло пламя, дорожки беснующегося огня.

Перед ними вырос высокий тель мертвого города. Азал с той же скоростью принялся карабкаться на выкрошенную стену. Впереди показалась трещина — недостаточно широкая для демона, но вполне подходящая для Калама.

Убийца полетел в расщелину, азал промчался над ней. Калам рухнул в груду обломков и черепков. В глубокую тень.

Над головой внезапно громыхнуло так, что вздрогнули камни. Потом ещё раз, и ещё. Казалось, гром прокладывает путь назад, к стене песка. Затем грохот умолк, остался только рёв Вихря.

Похоже, он умудрился вернуться. Быстрый ублюдок.

Убийца некоторое время лежал недвижно, думая, удалась ли хитрость. В любом случае он не станет высовываться раньше ночи.

Он больше не слышал песни. Хоть за это спасибо.

Одна стена расщелины состояла из множества слоёв глиняных черепков, с другой стороны виднелся кусок просевшей и вспучившейся мощёной улицы, а остальное место занимал край внутренней стены дома с отколотой и потрескавшейся штукатуркой. Слой щебёнки под убийцей был рыхлым и глубоким.

Калам проверил оружие и стал ждать.

Резчик вышел из врат, держа Апсалар на руках. Вес женщины посылал волны боли в повреждённое плечо, и Резчик сомневался, что сможет долго нести её.

В тридцати шагах впереди, на краю поляны, где сходились две тропки, лежали десятки трупов. А среди них стоял Котильон.

Резчик направился к богу Тени. Тисте эдур лежали грудами вокруг чистого пятачка слева, но внимание Котильона было приковано к одному телу у его ног. Пока даруджиец шёл к нему, бог медленно опустился на корточки и откинул волосы с лица трупа.

Резчик узнал старую обожжённую ведьму. Та, которую я считал источником силы малазанского отряда. Но им оказалась не она, а Путник. Не дойдя нескольких шагов, Резчик замер, остановленный выражением лица Котильона, его опустошённым взглядом, разом состарившим бога лет на двадцать. Рука в перчатке, откинувшая волосы, сейчас гладила обожжённое лицо мёртвой женщины.

— Ты знал её? — спросил Резчик.

— Холь, — мгновение спустя ответил бог. — Я думал, Стерва убила их всех. Никто из верхушки Перстов не уцелел. Я думал, она мертва.

— Так и есть.

Резчик прикусил язык. Надо же так скверно ляпнуть…

— Я научил их хорошо прятаться, — продолжил Котильон, не отрывая взгляда от женщины, лежавшей в истоптанной, окровавленной траве. — И похоже, научил так хорошо, что они смогли скрыться даже от меня.

— Что, по-твоему, она здесь делала?

Котильон чуть вздрогнул:

— Это неправильный вопрос, Резчик. Вопрос в другом — почему она была с Путником? Что замышляют Персты? И Путник… боги, знал ли он, кто она? Конечно, знал… да, она постарела и плохо выглядела, но даже так…

— Ты можешь просто спросить его, — пробормотал Резчик, с кряхтеньем перехватывая тело Апсалар. — В конце концов, он во дворе позади нас.

Котильон потянулся к шее женщины и поднял какой-то предмет на ремешке. Что-то вроде птичьего когтя, покрытого жёлтыми пятнами. Он высвободил подвеску, секунду смотрел на неё, потом закрутил и бросил в Резчика.

Предмет ударился о грудь юноши и упал на колено Апсалар.

Даруджиец на мгновение уставился на подвеску, потом поднял взгляд на бога.

— Отправляйся на судно эдур, Резчик. Я посылаю вас двоих к другому… нашему агенту.

— Зачем?

— Чтобы ждать. На случай, если вы понадобитесь.

— Для чего?

— Помочь остальным справиться с Главой Перстов.

— Тебе известно, где он или она?

Котильон поднял Холь на руки и выпрямился:

— У меня есть подозрение. Наконец-то — хоть какое-то подозрение о сути происходящего.

Он повернулся, легко держа на руках хрупкое тело, и взглянул на Резчика. Потом тускло улыбнулся.

— Только посмотри на нас двоих, — проговорил он, отвернулся и пошёл к лесной тропке.

Резчик уставился ему в спину.

Потом крикнул:

— Это не то же самое! Нет! Мы не…

Бога поглотила лесная тень.

Резчик выдохнул проклятие и повернулся к тропе, ведущей к берегу.

Бог Котильон следовал по тропе, пока рядом с ней не открылась небольшая поляна. Котильон вынес свою ношу в центр поляны и бережно опустил на землю.

На краю поляны завихрились тени, из которых неторопливо сложились смутные, иллюзорные очертания Престола Тени. Против обыкновения, бог долго молчал.

Котильон опустился на колени рядом с телом Холь.

— Амманас, Путник здесь. В руинах эдур.

Амманас тихо хмыкнул, потом пожал плечами:

— Вряд ли он захочет ответить на наши вопросы. Его это никогда не интересовало. Упрямый, как все далхонцы.

— Ты сам далхонец, — заметил Котильон.

— Точно.

Амманас беззвучно скользнул вперёд и остановился рядом с телом.

— Это она, верно?

— Да.

— Скольким ещё нашим приверженцам придётся умереть, Котильон? — спросил бог и вздохнул. — Хотя, с другой стороны, она давно перестала причислять себя к ним.

— Амманас, она думала, мы ушли. Император и Танцор. Ушли. Умерли.

— И в некотором смысле она была права.

— Да, в некотором. Но не в самом важном.

— А именно?

Котильон поднял взгляд и скривился:

— Она была другом.

— А, вот что самое важное.

Амманас помолчал, потом спросил:

— Ты займёшься этим?

— У меня мало выбора. Персты к чему-то готовятся. Нам нужно остановить…

— Нет, друг. Нам нужно убедиться, что их постигнет неудача. Ты отыскал… след?

— И даже больше. Я понял, кто за всем этим стоит.

Укрытая капюшоном голова Престола Тени слегка склонилась.

— И именно туда сейчас отправятся Резчик и Апсалар?

— Да.

— Их хватит?

Котильон покачал головой:

— У меня есть и другие доступные агенты. Но я бы предпочёл держать Апсалар поближе — на случай, если что-то пойдёт не так.

Амманас кивнул:

— Итак, где?

— Рараку.

Хотя Котильон не видел лица своего собеседника, он знал, что в эту минуту Амманас расплылся в широкой улыбке.

— Ага, дорогой Узел, пожалуй, пришло время рассказать тебе о моих собственных усилиях.

— Алмазы, которые я дал Каламу? Мне и самому было интересно.

Амманас указал на тело Холь:

— Давай заберём её домой — в наш дом. А потом нам нужно поговорить… как следует.

Котильон кивнул.

— К тому же, — заметил Престол Тени, пока Котильон поднимался, — Путник слишком близко, и от этого я начинаю нервничать.

В следующее мгновение поляна опустела, осталось лишь несколько бесцельно колыхавшихся теней, но вскоре рассеялись и они.

Резчик вышел на берег. На плоской зернистой полке из песчаника лежали четыре быстроходные шлюпки. Позади них, в бухте, стояли на якоре два дромона, оба сильно потрёпанные.

Рядом со шлюпками валялись снасти, здесь же лежали два больших срубленных дерева — вероятно, ими собирались заменить сломанные мачты. Бочки с солёной рыбой были вскрыты, рядом стоял ряд бочонков с пресной водой.

Резчик опустил Апсалар на землю и подошёл к одной из шлюпок. Все они были одинаковыми — примерно пятнадцать шагов от носа до кормы, широкий корпус, съёмная мачта и приделанное сбоку рулевое весло. По каждому борту — две уключины. Планшир обильно изукрашен резьбой.

Апсалар неожиданно зашлась в приступе кашля, и Резчик резко обернулся.

Женщина поднялась, сплюнула, чтобы прочистить горло, и обхватила себя руками. Все её тело сотрясала дрожь.

Резчик быстро подошёл к ней.

— Д-Дарист?

— Мёртв. Как и все эдур. Среди малазанцев был один…

— Владеющий силой. Я почувствовала его. Такая… ярость!

Резчик направился к ближайшему бочонку с водой и отыскал ковшик. Наполнив его, он вернулся к Апсалар.

— Он называл себя Путником.

— Я его знаю, — прошептала она и вздрогнула. — Это не мои воспоминания. Танцора. Танцор знал его. Хорошо знал. Их было… трое. Их никогда не было только двое — ты знал об этом? Не просто Танцор и Келланвед. Нет, он тоже был там. Почти с самого начала. До Тайшренна, до Дуджека, даже до Стервы.

— Что ж, сейчас это уже неважно, Апсалар, — сказал Резчик. — Сейчас нам нужно убраться с этого проклятого острова. Пусть его забирает Путник, если уж на то пошло. Ты уже достаточно пришла в себя, чтобы помочь мне спихнуть одну из этих шлюпок на воду? Тут и припасов хватает…

— Куда мы направляемся?

Он замешкался.

Её взгляд потерял живость.

— Котильон.

— Новое задание для нас, да.

— Крокус, не иди этим путём.

Он нахмурился:

— Я думал, ты будешь рада компании.

Резчик протянул ей ковшик. Апсалар несколько секунд пристально смотрела на юношу, потом медленно приняла воду.

— Холмы Пан’потсун.

— Знаю, — протянула Лостара.

Жемчуг улыбнулся:

— Конечно, знаешь. И сейчас ты наконец-то узнаешь причину, по которой я просил тебя…

— Погоди-ка. Ты не мог знать, куда приведёт этот след…

— Справедливо, но я уже давно верую в слепую склонность природы к повторяюшимся циклам. В любом случае есть ли поблизости какой-нибудь разрушенный город?

— Поблизости? Ты имеешь в виду кроме того, на котором мы стоим? — Её изрядно обрадовала оторопь мужчины. — А ты, Коготь, за что принял все эти холмы с плоской вершиной?

Он распустил завязки плаща.

— Ну что ж, это место отлично подойдёт.

— Для чего?

Жемчуг язвительно взглянул на неё:

— Ну как же, дорогая, для ритуала. Нам нужно найти след, колдовской след, притом старый. Неужели думаешь, что мы просто будем бродить взад-вперёд по этой пустоши, надеясь что-нибудь отыскать?

— Странно, мне казалось, что последние несколько дней именно этим мы и занимались.

— Нам нужно было просто отойти подальше от этой проклятой головы имасса, — ответил Жемчуг, подошёл к плоскому камню и принялся ногой очищать его от щебня. — Я ощущал на нас его нечеловеческий взгляд всё время, пока мы шли через долину.

— Его и стервятников, да. — Она запрокинула голову, изучая безоблачное небо. — На самом деле они всё ещё с нами. Эти проклятые птицы. Неудивительно. У нас почти закончилась вода, а еды и того меньше. Через пару дней у нас будут серьёзные неприятности.

— Лостара, я оставлю тебе подобные мирские заботы.

— Хочешь сказать, если всё пойдёт прахом, ты сможешь убить меня и съесть, верно? А если я решу убить тебя первой? Будучи одержимой мирскими заботами?

Коготь уселся и скрестил ноги.

— Здесь становится заметно холоднее, тебе не кажется? Подозреваю, какой-то местный феномен. Хотя я полагаю, что удачно проведённый ритуал, которым я собираюсь заняться, немного согреет это место.

— Не согреемся, так хоть развлечёмся, — пробормотала Лостара.

Она подошла к краю теля и посмотрела на юго-запад, где в пустыню дугой врезалась красная стена Вихря. Сзади до неё доносились приглушенные слова на незнакомом языке. Наверное, просто какая-то тарабарщина. Я повидала достаточно магов за работой и знаю, что слова им не нужны… если только они не устраивают представление. Вероятно, Жемчуг занимался именно этим. Он не мог отказаться от эффектных поз, даже если притворялся безразличным перед единственным зрителем. Человек, который хочет вписать своё имя в исторические труды. Решающая роль, от которой зависит судьба империи.

Она обернулась, услышав, как он отряхивает руки. Жемчуг встал, его слишком симпатичное лицо беспокойно хмурилось.

— Ты быстро справился, — заметила она.

— Да. — Он и сам выглядел удивлённым. — Я был на редкость удачлив. Местный дух земли был убит… неподалёку. Волею прискорбного жребия, несчастной случайности. И его призрак остался тут, как ребёнок, потерявший родителей, готовый говорить с любым чужаком, которому случилось оказаться поблизости, если этот чужак сможет услышать.

Лостара хмыкнула.

— Ладно, и о чём же он рассказывает?

— Об ужасном происшествии — ну, то есть ужасном происшествии, которое убило духа, — подробности которого заставляют меня заключить, что существует некая связь…

— Хорошо, — оборвала она Жемчуга. — Веди, мы теряем время.

Он замолчал, одарив её обиженным взглядом, возможно, вполне искренним. Я сама задала вопрос, мне нужно было хотя бы дать ему ответить.

Он махнул рукой и начал спускаться по крутому склону теля. Лостара вскинула на плечо мешок и последовала за ним.

Спустившись к подножию, Коготь повёл её вокруг теля и прямо на юг, через каменистую равнину. Блёклая поверхность сияла под солнцем ослепительным, яростным светом. Кроме нескольких муравьёв, суетящихся под ногами, на этом высохшем пространстве не было ни единого признака жизни. Здесь и там лежали длинными кучками мелкие камни, будто обрисовывая берега высохшего озера — озера, которое постепенно превращалось в небольшие лужицы, а потом исчезло, оставив только корку соли.

Они шли весь день, пока на юго-западе не показались гребни холмов, а слева не выросла ещё одна массивная столовая гора. Равнина начала образовывать заметное углубление, уходящее меж двух формаций. Спустя несколько мгновений после наступления сумерек путники добрались до самого низа этого спуска; гора высилась слева, изломанные холмы впереди и справа.

Посредине ровной площадки лежали обломки торгового фургона. Земля вокруг была выжжена, белый пепел собирался маленькими вихрями, неспособными сдвинуться с места.

Жемчуг, а следом за ним Лостара, направились в этот странный выжженный круг. Среди пепла виднелось множество мелких косточек, добела обожжённых каким-то сильным жаром; они похрустывали под ногами. Озадаченная Лостара присела, чтобы разглядеть их.

— Птицы? — спросила она вслух.

Взгляд Жемчуга не отрывался от фургона или, возможно, чего-то за ним. Услышав её вопрос, он покачал головой.

— Нет, девочка. Крысы.

Лостара заметила под ногами крошечный череп, подтверждавший его слова.

— В скалистых землях бывают крысы, ничего особенного…

Жемчуг взглянул на неё:

— Эти — д’иверс. Точнее, были д’иверсом. Исключительно неприятной личностью, именуемой Грилленом.

— Его убили здесь?

— Не думаю. Возможно, тяжело ранили.

Жемчуг приблизился к большой куче пепла и присел на корточки, чтобы разгрести её.

Лостара подошла к нему.

Коготь откопал тело — одни кости, ничего более. И эти кости были сильно обгрызены.

— Не повезло ублюдку.

Жемчуг промолчал. Он засунул руку в кости скелета и выудил кусочек металла.

— Расплавлен, — спустя секунду пробормотал он, — но я бы сказал, что это малазанский сигиль. Кадровый маг.

Неподалёку виднелись ещё четыре похожие кучи. Лостара подошла к ближайшей и принялась разбрасывать пепел ногой.

— Этот целый! — прошипела она, увидев обугленную плоть.

Жемчуг встал рядом. Вместе они очистили труп от головы до бёдер. Почти вся одежда сгорела, и кожа была сильно обожжена, но этот огонь, казалось, был способен на большее, нежели просто опалить поверхность.

Когда Коготь стряхнул остатки пепла с мёртвого лица, глаза трупа открылись.

Лостара выругалась и отпрыгнула назад, вырывая из ножен меч.

— Не волнуйся, девочка, — заметил Жемчуг, — эта штука никуда не собирается.

За сморщенными, ввалившимися веками трупа виднелись только пустые глазницы. Высохшие губы съёжились в жуткой почерневшей усмешке.

— Что осталось? — спросил у трупа Жемчуг. — Ты ещё способен говорить?

Изо рта донеслись слабые хриплые звуки, заставившие мужчину наклониться ближе.

— Что он сказал? — резко спросила Лостара.

Коготь обернулся к ней.

— Он сказал, — прозвучал ответ, — «Я звался Клещом, и я умер ужасной смертью».

— С этим не поспоришь…

— А потом он стал неупокоенным носильщиком.

— У Гриллена?

— Да.

Она вложила талвар в ножны.

— Похоже, исключительно неприятная профессия после смерти.

Жемчуг вскинул брови, затем улыбнулся:

— Увы, от старины Клеща мы больше ничего не узнаем. Равно как и от остальных. Волшебство, которое удерживало их, тает. А значит, Гриллен либо мёртв, либо очень далеко отсюда. В любом случае не забывай про Путь огня — его высвободили здесь каким-то странным образом. И тем самым оставили для нас след.

— Жемчуг, уже слишком темно. Нам нужно разбить лагерь.

— Прямо здесь?

Она задумалась над вопросом, затем нахмурилась:

— Может, и нет, но я всё равно устала, а если мы ищем следы, нам нужен дневной свет.

Жемчуг вышел из круга пепла. Один жест, и над его головой вспыхнул шар света.

— Полагаю, след не уведёт нас слишком далеко. Ещё один рывок, Лостара, последний. А потом мы отыщем место для лагеря.

— Ох, ладно. Веди, Жемчуг.

Каким бы знакам он ни следовал, Лостара их не замечала. И что ещё удивительнее, след дрожал, колебался из стороны в сторону. Коготь нахмурился, он шагал все осторожнее, с опаской. Вскоре он почти перестал двигаться, едва переставляя ноги. И Лостара увидела, как на его лице выступили бисеринки пота.

Она прикусила язык, но вновь медленно обнажила меч.

И тут они наткнулись на ещё один труп.

Жемчуг со свистом выдохнул и опустился на колени перед крупным обгоревшим телом.

Лостара дождалась, пока мужчина не успокоит дыхание, потом откашлялась:

— Жемчуг, что тут случилось?

— Здесь был Худ, — прошептал он.

— Да, я и сама вижу…

— Ты не понимаешь.

Он отодвинулся от тела, сжал кулак над широкой грудью, затем ударил.

Труп оказался пустой оболочкой. От удара она рассыпалась в пыль.

Жемчуг обернулся к женщине:

— Здесь был Худ. Бог собственной персоной, Лостара. Он приходил, чтобы забрать этого человека — не только душу, но и плоть. Всё, что было заражено силой Пути огня, точнее — Пути света. Боги, чего бы я сейчас только не сделал ради Колоды Драконов. Кое-что изменилось в… доме Худа.

— А чем всё это важно? — спросила она. — Я думала, мы разыскиваем Фелисин.

— Девочка, ты просто не думаешь. Вспомни историю Урагана. И Истина. Фелисин, Геборик, Кальп и Бодэн. Мы нашли то, что осталось от Кальпа, за фургоном Гриллена. А это, — резкий взмах рукой, — Бодэн. Проклятый Перст, хотя доказательство не висит на его шее, увы. Помнишь их странную кожу? Геслера, Урагана, Истина? То же случилось здесь и с Бодэном.

— Ты назвал это заражением.

— Ну, я не знаю, что это. Сила этого Пути изменила их. И нельзя сказать, каким образом.

— Итак, нам остались Фелисин и Геборик Легкая Рука.

Он кивнул.

— Тогда, кажется, мне нужно кое-что тебе рассказать, — продолжила Лостара. — Возможно, это не относится к делу…

— Продолжай, девочка.

Она повернулась к холмам на юго-западе.

— Когда мы выслеживали агента Ша’ик, в тех холмах…

— Калама Мехара.

— Да. Когда мы устроили засаду на Ша’ик в старом храме на вершине — на тропе, ведущей в Рараку…

— Как ты уже говорила.

Лостара не обращала внимания на нетерпеливые реплики мужчины.

— Мы бы это увидели. А значит, всё, с чем мы столкнулись здесь, случилось уже после нашей засады.

— Да, вероятно.

Она вздохнула и скрестила на груди руки:

— Жемчуг, Фелисин и Геборик с Воинством Апокалипсиса. В Рараку.

— Откуда такая уверенность?

Она пожала плечами:

— А где им ещё быть? Подумай, мужчина. Фелисин с головой захватила ненависть к Малазанской империи. Геборик тоже не слишком любит Империю, которая арестовала и осудила его. Они впали в отчаяние после нападения Гриллена. После гибели Бодэна и Кальпа.

Жемчуг медленно кивнул и поднялся на ноги.

— Лостара, ты так и не объяснила мне, почему ваша засада провалилась.

— Она не провалилась. Мы убили Ша’ик, я могу поклясться в этом. Стрела в лоб. Мы не смогли забрать тело из-за её телохранителей. С ними наш отряд не смог справиться. Но мы убили её, Жемчуг.

— Тогда кто, во имя Худа, командует Апокалипсисом?

— Не знаю.

— Ты можешь показать мне место той засады?

— Да, утром. Приведу тебя прямо туда.

Он молча смотрел на нее. Шар света над его головой начал подрагивать и, наконец, с лёгким вздохом исчез.

Его воспоминания пробудились. Всё, что скрывалось внутри т’лан имасса, все слои, уплотнённые бессчётными веками, стали землями, по которым вновь мог ходить Онрак. И вот — всё, что он видел теперь перед собой… ушло вместе со столовыми горами на горизонте, источенными ветром башнями песчаника, песчаными вихрями и белыми лентами земляных кораллов. Ушли узкие, вытянутые и мёртвые русла рек, засаженные поля и оросительные каналы. Даже город на севере, у самого горизонта, подобный опухоли на широкой извилистой реке, стал иллюзорным и эфемерным.

А то, что он сейчас увидел, было здесь… очень, очень давно.

Пенные волны внутреннего моря, накатывающиеся, будто обещание вечности, на север, вдоль черты прибрежной гальки, ровной вплоть до самых гор, которые потом назовут Талас, и на юг, охватывая лоскуток, ныне именуемый Клатарским морем. Неподалёку от берега, не дальше шестой части лиги, видны колючие спины коралловых рифов, а над ними кружат чайки и давно вымершие длинноклювые птицы.

Там были и люди, идущие вдоль берега. Клан Рениг Обар явился торговать китовой костью и маслом дхэнраби, добытыми в родных землях, и, похоже, принёс с собой холодный ветер. А может, неподобающая для этих мест холодная погода говорила о чём-то более опасном. О яггуте, скрывшемся в каком-то убежище, чтобы помешивать котел силы Омтоз Феллака. Её станет больше, намного больше, и рифы погибнут, а следом умрут и все связанные с ними существа.

Онрака, который был плотью и кровью, коснулось дуновение тревоги. Но он отошёл в сторону. Он больше не заклинатель костей своего клана — в конце концов, Абсин Толай намного способнее в тайных искусствах и более честолюбив, а это — свойства, необходимые тем, кто следует Путём Телланн. Разум же Онрака слишком часто обращался к другим темам.

К грубой красоте, такой, какую он видел сейчас перед собой. Он не подходил для сражений, для обрядов разрушения. Он всегда с неохотой танцевал в глубоких впадинах пещер, где грохочут барабаны и эхо катится по плоти и костям, будто человек лежит на пути стада обезумевших ранагов. Такого же стада, как то, что Онрак выдул на стены пещеры. Во рту были горечь, слюна, древесный уголь и охра, тыльные стороны ладоней в разводах краски там, где он подставлял руки, чтобы превратить брызги изо рта в очертания на камне. Искусство творилось в одиночестве, рисунки обретали форму без света, на невидимых стенах, пока весь клан спал во внешних пещерах. Но истина проста — искусность Онрака в волшебстве росписи выросла из желания отделиться от всех, остаться одному.

И это среди народа, у которого лишь тонкая грань отделяет одиночество от преступления. У которого разделиться означает ослабеть. И даже членение зрения на составные части — от «смотреть» к «наблюдать», от воскрешения воспоминания к приданию ему новой формы вне разума, на каменной стене, — требует рискованной, а потенциально — смертельно опасной склонности.

Бедный заклинатель костей. Онрак, ты никогда не был тем, кем должно. И когда ты нарушил неписаное правило и создал правдивую картину смертной, когда ты поймал во времени образ этой прекрасной смуглой женщины, в пещере, где никто не должен был найти этот рисунок… ах, тогда на тебя обрушился гнев родичей. Самого Логроса и Первого Меча.

Но он помнил выражение лица юного Оноса Т’лэнна, когда тот впервые увидел изображение своей сестры. Удивление и восхищение, а ещё — возрождение непреходящей любви. Онрак не сомневался, что увиденное им на лице Первого Меча чувствуют и остальные, хотя, разумеется, никто не скажет об этом вслух. Закон нарушен, и к последствиям следует отнестись со всей серьёзностью.

Он так и не узнал, видела ли своё изображение сама Килава; не узнал, разозлилась ли она или же смогла почувствовать кровь его сердца, текущую сквозь рисунок.

Но сейчас я остановлюсь на этом воспоминании.

— От твоего молчания, т’лан имасс, — пробормотал Трулл Сэнгар, — у меня всегда мурашки по коже.

— Ночь перед Обрядом, — ответил Онрак. — Неподалёку от того места, где мы сейчас стоим. Меня должны были изгнать из племени. Я совершил преступление, за которое наказывали только так. Но другие события отвлекли кланы. Четверо яггутских тиранов восстали и заключили соглашение. Они желали уничтожить эту землю и преуспели.

Тисте эдур промолчал, должно быть, задумавшись, что же именно было уничтожено. Вдоль реки бежали оросительные каналы, полоски сочной зелени посевов дожидались жатвы. Дороги и фермы, случайный храм… картину портили разве что зубцы голых утёсов на юго-западе, у горизонта.

— Я был в пещере, на месте своего преступления, — мгновение спустя продолжил Онрак. — Разумеется, во тьме. Последняя ночь, так я думал, вместе с моим народом. Хотя на самом деле я уже был один, выведен из лагеря к месту последнего одиночества. И тогда явился некто. Прикосновение. Тело, тепло. Невероятная нежность… Нет, не моя жена. Она одной из первых отказалась от меня за то, что я сделал, за предательство, которое означали мои поступки. Нет, незнакомая женщина во тьме…

Была ли это она? Я никогда не узнаю. Она ушла утром, ушла от всех нас, пока провозглашался Обряд и собирались кланы. Она пренебрегла зовом, нет, ещё ужаснее — она убила всю свою родню, кроме Оноса. Он сумел отогнать её — вот истинная мера его непревзойдённых боевых навыков.

Была ли это она? Была ли на её руках невидимая во тьме кровь? Мелкий сухой порошок, оставшийся на моей коже, — я думал, он из перевёрнутой чашки с краской. Сбежавшая от Оноса… ко мне, в мою пещеру позора.

И кого я слышал у входа? Кто пришёл, когда мы занимались любовью, и увидел то, чего не мог видеть я?

— Онрак, тебе нет нужды говорить больше, — тихо заметил Трулл.

Верно. Будь я в смертной плоти, ты бы увидел, как я плачу, и произнёс бы то, что сказал сейчас. Значит, моё горе не ускользнуло от твоего взгляда, Трулл Сэнгар. И всё же ты спрашиваешь, почему я дал свой зарок…

— След изменников… свеж, — проговорил Онрак.

Трулл слегка улыбнулся:

— И тебе нравится убивать.

— Искусство находит новые формы, эдур. Его не заставишь молчать. — Т’лан имасс медленно обернулся к собеседнику. — Конечно, к нам пришли перемены. Я больше не свободен продолжать эту охоту… если только ты не пожелаешь того же.

Трулл, разглядывая земли на юго-западе, скривился:

— Ну, не скрою, эта возможность уже не кажется столь соблазнительной, как раньше. Но, Онрак, эти изменники способствовали предательству моего народа, и я намерен раскрыть их роль в этом деле настолько, насколько смогу. И потому мы должны найти их.

— И поговорить с ними.

— Сначала поговорить с ними, да, а потом ты можешь убить их.

— Я больше не считаю, что способен на это, Трулл Сэнгар. Я слишком сильно повреждён. Тем не менее нас преследуют Монок Охем и Ибра Голан. Их будет достаточно.

При этих словах тисте эдур обернулся:

— Их только двое? Ты уверен?

— Мои силы ослабли, но да, я уверен.

— Насколько они близко?

— Это неважно. Они сдержат своё желание отомстить мне… и я смогу привести их к тем, на кого они охотились с самого начала.

— Они подозревают, что ты присоединишься к отступникам, верно?

— Сломанным родичам. Да, верно.

— А ты присоединишься?

Онрак мгновение смотрел на тисте эдур.

— Только если так решишь ты, Трулл Сэнгар.

Они шли по самому краю возделанных земель и потому относительно легко избегали местных жителей. Одинокая дорога, которую они пересекли, была пуста в обоих направлениях, насколько хватало глаз. За орошаемыми полями вновь прорезалась суровая местная природа. Пучки травы, россыпи обкатанных водой камешков, отмечавших высохшие овраги и балки, редкие деревья гульдиндха.

У холмов впереди были зубчатые вершины, а внешний край впивался когтями в ближайшие утесы.

В этих холмах т’лан имассы разбили ледяные стены; они стали первым местом сопротивления. Чтобы защитить святые места, тайные пещеры, кремнёвые каменоломни. И в этих холмах сейчас лежало оружие павших.

Оружие, которое попытаются вернуть предатели. В эти каменные лезвия не вложено чародейство, по крайней мере, чары Телланна. Однако они будут питать тех, кто их держит, если эти существа — родичи создателей клинков, или если их и вправду возьмут в руки сами создатели. Стало быть — имассы, поскольку это искусство давно утеряно смертными народами. И кроме того, если предатели овладеют этим оружием, они получат окончательную свободу, вырвут силу Телланна из своих тел.

— Ты говорил, что предал свой клан, — сказал Трулл Сэнгар, когда они подошли к холмам. — Похоже, Онрак, это очень древние воспоминания.

— Возможно, Трулл Сэнгар, мы обречены повторять собственные преступления. Воспоминания возвращаются ко мне — все, которые я считал утраченными. Не знаю почему.

— Из-за разрушения Обряда?

— Возможно.

— В чём заключалось твоё преступление?

— Я поймал женщину в ловушку времени. Или так казалось. Я нарисовал её подобие в священной пещере. И сейчас я убеждён, что тем самым я ответственен за последовавшие ужасные убийства, за её уход из клана. Она не могла участвовать в Обряде, который сделал нас бессмертными, ибо уже получила бессмертие из моих рук. Знала ли она об этом? Потому ли она выступила против Логроса и Первого Меча? Ответов нет. Что за безумие похитило её разум, почему она убила своих ближайших родичей, почему стремилась убить самого Первого Меча, своего брата?

— Так, значит, эта женщина не была твоей?

— Нет. Она была заклинательницей костей. Одиночницей.

— Однако ты любил её?

Онрак дернул плечом:

— Одержимость — яд, Трулл Сэнгар.

Вдаль вела узкая козья тропа, крутая и извилистая. Спутники начали карабкаться по ней.

— Я бы, — произнёс тисте эдур, — возразил твоему замечанию об обречённости повторять свои ошибки, Онрак. Разве уроки ничему не учат? Разве опыт не ведёт к мудрости?

— Трулл Сэнгар. Я только что предал Монока Охема и Ибру Голана. Я предал т’лан имассов, отказавшись принять свою судьбу. То же преступление, в котором я был обвинён давным-давно. Я всегда жаждал уединиться, отделиться от своего народа. В мире Зарождения мне было хорошо. Так же, как и в священных пещерах, что лежат впереди.

— Хорошо? А прямо сейчас?

Онрак какое-то время молчал.

— Когда воспоминания вернулись, Трулл Сэнгар, одиночество стало иллюзией, ибо каждый миг тишины заполняют крикливые поиски смысла.

— Твои слова, друг, с каждым днём все более походят на речь… смертного.

— Ты хотел сказать, неполноценного.

Тисте эдур хмыкнул:

— Пусть так. Но посмотри, что ты сейчас делаешь, Онрак.

— О чём ты?

Трулл Сэнгар приостановился и с печальной улыбкой взглянул на т’лан имасса:

— Ты возвращаешься домой.

Неподалёку разбили лагерь тисте лиосаны. Потрёпанные, но живые. А это, думал Малахар, уже кое-что.

Над головой мерцали странные звёзды, их свет трепетал, будто подрагивал на слезинках. Местность внизу казалась безжизненной пустошью, сплошь выветренные камни и песок.

Костёр, который они разожгли с подветренной стороны горбатой горы с плоской вершиной, привлекал незнакомых мотыльков размером с мелкую птицу и прочих летучих созданий, даже крылатых ящериц. Совсем недавно на них обрушился рой злобных кусачих мух, которые исчезли так же быстро, как и появились. А теперь укусы чесались, будто мухи оставили что-то после себя.

Малахар не мог отделаться от мысли, что сам воздух в этом мире неприветлив. Он почесал укус на руке и зашипел, почувствовав под горячей кожей какое-то шевеление. Потом обернулся к огню и посмотрел на своего сенешаля.

Йорруд стоял на коленях у костра, низко опустив голову. Он уже давно не менял позу, и Малахар встревожился сильнее. Эниас сидел на корточках рядом с сенешалем, готовый действовать, если хозяина одолеет новый приступ мучительного горя, но эти приступы приходили всё реже. Оренас остался сторожить лошадей, и Малахар знал, что тот стоит сейчас в темноте за костром и держит в руке меч.

Однажды, он знал это, они сочтутся с этими т’лан имассами. Тисте лиосаны приступили к ритуалу с честными намерениями. Они были слишком открыты. Никогда не доверяй трупу. Малахар не знал, можно ли отыскать такое предостережение в священных текстах «Видений Озрика». Если нет, он позаботится, чтобы эти слова были добавлены к собранной мудрости тисте лиосанов. Когда мы вернёмся. Если вернёмся.

Йорруд медленно выпрямился. Его лицо было искажено горем.

— Страж мёртв, — объявил он. — На наш мир напали, но наших братьев и сестёр предупредили, и сейчас они скачут к воротам. Тисте лиосаны выстоят. Мы должны держаться до возвращения Озрика.

Он медленно оборачивался, вглядываясь в лицо каждому, даже Оренасу, который бесшумно появился из темноты.

— У нас есть другая задача. Та, которую нам назначили завершить. Где-то в этом мире мы найдём преступников. Воров Огня. Я разыскивал, и они никогда ещё не были так близко. Они в этом мире, и мы их найдём.

Малахар ждал, зная, что это ещё не всё.

Йорруд улыбнулся:

— Братья мои. Мы ничего не знаем об этом месте. Но это неудобство долго не продлится. Я чувствую здесь присутствие старого друга тисте лиосан. Недалеко. Мы должны разыскать его — это первая задача — и просить познакомить нас со здешними суровыми землями.

— Сенешаль, а кто этот старый друг? — спросил Эниас.

— Создатель Времени, брат Эниас.

Малахар медленно кивнул. И впрямь друг тисте лиосанов. Убийца Десяти Тысяч. Икарий.

— Оренас, — приказал Йорруд, — готовь лошадей.

Глава семнадцатая

Семь Ликов в Скале.

Шесть глядят на теблоров.

Одно остаётся

Ненайденной Матерью

племени призраков —

детям теблорским.

Нам было сказано

отвернуться.

Материнская молитва дарования у теблоров

Карса Орлонг знал толк в работе с камнем. Самородная медь, выбранная из обнажения пласта, олово и их скрещение, дающее бронзу… У этих материалов есть своё место в мире. Но дерево и камень суть слова рук, священное воплощение воли.

Параллельные чешуйки, длинные и тонкие, полупрозрачными полосками скалывались с клинка, оставляя бегущие поперёк, от края к волнистому хребту посередине, выемки. Чешуйки поменьше он снимал с двустороннего лезвия сначала с одной стороны, и так — по всей длине, переворачивая клинок туда-сюда между ударами.

Чтобы сражаться таким оружием, Карсе придётся изменить стиль, к которому он привык. Дерево гнётся и легко проскальзывает над краем щита, без особых усилий проходит вдоль выброшенного вперёд меча. А зазубренные края этого кремнёвого меча поведут себя иначе, и Карсе придётся приспосабливаться, особенно с учётом непомерной длины и веса оружия.

С рукоятью пришлось возиться больше всего. Кремень не любит округлостей, и чем глаже становилась рукоять, тем труднее — обработка. Навершию Карса придал форму крупного гранёного ромба. Сколы почти под прямым углом считались опасным изъяном, они создавали очаг разрушающей энергии, но боги обещали сделать оружие несокрушимым, и потому Карса подавил свои опасения. А вот с крестовиной придётся подождать, пока не найдётся подходящий материал.

Он не представлял, сколько прошло времени, пока он трудился над мечом. Все прочие заботы исчезли — он не чувствовал ни голода, ни жажды, не замечал, как на стенах пещеры собирается влага, как становится теплее, пока оба они — человек и камень — не покрылись потом. Равно же он не замечал огня, который горел в выложенном камнями очаге, а пламя его, неутомимое, не требующее дров, мерцало странными цветами.

Меч повелевал всем. Кончиками пальцев он ощущал в клинке присутствие друзей-призраков, это чувство отдавалось в каждой кости и мышце Карсы. Казалось, в оружие каким-то неведомым образом проникла и резкая ирония Байрота Гилда, и нерушимая верность Дэлума Торда — нежданные дары, таинственное искажение тем и аспектов, вдохнувшее в меч личность.

Среди теблорских сказаний были песни, восхвалявшие заветное оружие и владевших им героев. Карса всегда считал оружие, обладающее собственной волей, лишь выдумкой поэтов. А те герои, которые были преданы собственными клинками и встретили трагический конец… Ну, Карсе не составило бы труда подобрать из каждого сказания цитаты, свидетельствующие о более очевидных промахах героев и отлично объясняющие их гибель.

Теблоры никогда не передавали оружие наследникам — всё имущество сопровождало умершего, ибо чего стоит призрак, которого лишили приобретённого в земной жизни добра?

И потому кремнёвый меч, обретший форму в руках Карсы, был не похож на всё виденное или слышанное им ранее. Меч улёгся на земле у ног теблора, странно обнажённый, несмотря на обмотанную кожей рукоять. Ни перекрестья, ни ножен. Массивный, жестокий, но притом красивый в своей симметрии, пусть и с потёками крови, оставленными его израненными руками.

Карса наконец ощутил жар в пещере и медленно поднял голову.

Семеро богов стояли перед ним неглубоким полукругом, за их иссохшими, изломленными телами трепетало пламя очага. Они держали оружие, похожее на то, что лежало у ног Карсы, хотя и меньших размеров — впору приземистым фигурам т’лан имассов.

— Вы пришли во плоти, — заметил Карса.

Тот, кого называли Уругалом, ответил:

— Да. Ныне мы свободны от оков Обряда. Цепи, Карса Орлонг, разорваны.

Другой заговорил тихим хриплым голосом:

— Путь Телланн нашёл твой меч, Карса Орлонг.

Шея бога была искромсана, сломана, его голова лежала на плече, едва держалась на мышцах и сухожилиях.

— Он никогда не сломается.

— В дальних пещерах полно сломанного оружия, — хмыкнул Карса.

— Старшее колдовство, — ответил Уругал. — Враждебные Пути. Наш народ сражался во многих войнах.

— Это правда, т’лан имассы, — произнёс теблорский воин. — Я шёл по ступеням, сработанным из тел ваших сородичей. Я видел тела ваших павших, их было не счесть.

Он оглядел семерых существ, стоявших перед ним:

— Какая битва сразила вас?

— Это не имеет значения, Карса Орлонг, — пожал плечами Уругал. — Давние труды, враг, что ныне обратился в пыль, и неудача, которую лучше забыть. Мы знали бессчётные войны, и что они принесли? Яггуты и так были обречены на вымирание, мы лишь ускорили неизбежное. Другие враги заявляли о себе и вставали на нашем пути. Мы были безразличны к их мотивам, ибо ни один из них не стоил того, чтобы мы отступили в сторону. И потому мы убивали их. Снова и снова. Войны без смысла, войны, которые ничего не меняли. Жизнь есть страдание. Существование — даже такое, как наше, — есть сопротивление.

— Только это и стоит знать, Карса Орлонг, — произнесла женщина, известная как ’Сибалль. — В этом вся суть. Камень, море, лес, город — и всякое живое существо — разделяют одну и ту же борьбу. Бытие сопротивляется небытию. Порядок воюет против хаоса, распада, беспорядка. Это, Карса Орлонг, единственная стоящая истина, величайшая из всех истин. Чему поклоняются сами боги, если не совершенству? Недостижимой победе над природой, над её неопределённостью. Для этой борьбы есть много названий. Порядок против хаоса, структура против распада, свет против тьмы, жизнь против смерти. Но все они значат одно и то же.

Т’лан имасс со сломанной шеей заговорил шёпотом, выговаривая слова гудящим речитативом:

— Ранаг захромал. Отбился от стада. Но всё же идёт следом за ним. Ищет защиты стада. Время вылечит. Или ослабит. Две возможности. Но хромому ранагу ведома лишь упрямая надежда. Такова его природа. Айи замечают его и подбираются ближе. Добыча ещё сильна. Но одинока. Айи чувствуют слабость. Будто запах в холодном ветре. Они бегут за спотыкающимся ранагом. И отгоняют его от стада. Однако ранаг по-прежнему упрямо надеется. Он встаёт. Голова опущена, рога готовы сокрушать ребра, отбрасывать врага. Но айи хитры. Покружить и напасть, затем отпрыгнуть. Раз за разом, снова и снова. Голод сражается с упрямой надеждой. Ранаг слабеет. Истекает кровью. Шатается. И тут нападают все айи. Шея. Ноги. Горло. Пока ранаг не падает. И упрямая надежда уступает, Карса Орлонг. Уступает, как и всегда, безгласной неизбежности.

Теблор оскалился:

— Однако ваш новый хозяин укрыл бы этого охромевшего ранага. Он предложил бы ему убежище.

— Мы ещё не построили мост, Карса Орлонг, а ты уже переходишь по нему, — произнёс Уругал. — Похоже, Байрот Гилд научил тебя, как думать, прежде чем потерпел неудачу и умер. Ты и вправду достоин называться предводителем.

— Совершенство — иллюзия, — сказала ’Сибалль. — Поэтому и смертный, и бессмертный стремятся к тому, чего невозможно достичь. Наш новый хозяин хочет изменить правила, Карса Орлонг. Стать третьей силой и навсегда переосмыслить вечную войну порядка и распада.

— Хозяин, который требует преклониться перед несовершенством, — прорычал Карса.

Шея ’Сибалль скрипнула в кивке.

— Да.

Карса осознал, что хочет пить, подошёл к своему мешку и достал бурдюк с водой. Он как следует напился, затем вернулся к мечу. Теблор положил обе руки на рукоять и вскинул меч, рассматривая его волнистый клинок.

— Выдающееся творение, — заметил Уругал. — Будь у оружия имассов бог…

Карса улыбнулся т’лан имассу, перед которым стоял на коленях на далёкой поляне, в пору юности — когда видел мир простым… и совершенным.

— Вы не боги.

— Боги, — ответил Уругал. — Быть богом означает обладать паствой.

— Направлять её, — добавила ’Сибалль.

— Вы оба неправы, — сказал Карса. — Быть богом означает знать бремя верующих. Вы защищаете? Нет. Вы предлагаете утешение, успокоение? Есть ли у вас сострадание? Хотя бы жалость? Для теблоров, т’лан имасс, вы были рабовладельцами, нетерпеливыми и голодными, вы требовали многого и ожидали жестоких жертв. И всё это только для того, чтобы насытить свою жажду. Вы были незримыми оковами теблоров.

Его взгляд остановился на ’Сибалль.

— А ты, женщина, ’Сибалль Ненайденная, ты забирала детей.

— Несовершенных детей, Карса Орлонг, которые всё равно бы умерли. И они не сожалеют о моих дарах.

— Да, я тоже так думаю. Сожаления остаются матерям и отцам, отказавшимся от них. Как бы ни была коротка жизнь ребёнка, родительская любовь — сила, которую нельзя отрицать. И знай, ’Сибалль, эта любовь не замечает несовершенства.

Карса слышал, каким хриплым стал его голос, как слова рвутся из перехваченного горла.

— Поклонение несовершенству, так ты сказала. Метафора, которую ты обратила в реальность, требуя в жертву этих детей. И всё же ты не замечала — и не замечаешь — самый важный дар, исходящий от поклонения. Ты не понимаешь, что такое облегчить бремя твоей паствы. Но даже не это твоё наихудшее преступление. Нет. Ты возложила на нас своё собственное бремя.

Он перевёл взгляд:

— Скажи, Уругал, чем теблоры заслужили это?

— Твой народ забыл…

— Ответь мне.

Уругал пожал плечами:

— Вы потерпели неудачу.

Карса уставился на изломанного бога, не в силах вымолвить хоть слово. Меч дрожал в его руках. Всё это время он держал меч на весу, и наконец теперь тяжесть оружия потянула руки вниз. Карса упёрся взглядом в меч и медленно опустил его, утвердив кончик лезвия на земле.

— Мы тоже некогда, давным-давно, потерпели неудачу, — произнесла ’Сибалль. — И это нельзя отменить. Ты можешь сдаться и страдать всю оставшуюся вечность. Или сделать другой выбор и освободиться от своего бремени. Карса Орлонг, наш ответ тебе прост: неудача вскрывает изъян. Прими это откровение, не отворачивайся от него, не давай пустых клятв не повторять собственные ошибки. Что сделано, то сделано. Воздай ему должное! Таков наш ответ, и этот ответ открыл нам Увечный бог.

Карса расслабил плечи. Сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул.

— Хорошо. Вам и Увечному богу ныне я дам свой ответ.

Зазубренная каменная кромка мчалась по воздуху не в тишине. Она ревела, как хвоя, сгорающая в пламени. Вверх, над головой Карсы, воспаряя скользящей дугой, потом под углом вниз.

Клинок ударил ’Сибалль между левым плечом и шеей. Хрустнули кости. Тяжёлое лезвие прошло по диагонали через грудную клетку, разрубая позвоночник и ребра, и вышло над правым бедром.

Женщина вскинула собственный меч, пытаясь перехватить удар, но её клинок разлетелся на части, и Карса даже не почувствовал сопротивления.

Он вывел свой меч из удара по восходящей дуге и застыл, подняв клинок над головой.

Разломанное тело — то, что было’Сибалль, — со стуком рухнуло на каменный пол. Разрубленная пополам.

Оставшиеся шестеро подняли оружие, но не пытались атаковать.

— Ну, давайте, подходите, — рявкнул Карса.

— Ты собираешься уничтожить всех нас? — спросил Уругал.

— Её армия найдёнышей последует за мной, — зарычал Карса, усмехнувшись останкам ’Сибалль, потом вновь поднял взгляд. — Вы оставите мой народ, покинете поляну. Ваши дела с нами закончены, т’лан имасс. Здесь я избавляюсь от вас. Я освободил вас. Если вы когда-нибудь появитесь у меня на пути, я вас уничтожу. Войдите в сны старейшин, и я начну охоту на вас. И я никогда не отступлю. Я, Карса Орлонг из племени уридов, теблор — теломен тоблакай, — в том клянусь.

Он шагнул вперёд, и шестеро т’лан имассов вздрогнули.

— Вы использовали нас. Вы использовали меня. И какую награду вы сейчас предложили?

— Мы хотели…

— Вы предложили новые оковы. А теперь уходите отсюда. Вы получили всё, чего хотели. Убирайтесь.

Шесть т’лан имассов пошли к выходу из пещеры. На мгновение солнечный свет померк, а потом они исчезли.

Карса опустил меч и посмотрел на ’Сибалль.

— Неожиданно, — заметила она.

Воин хмыкнул:

— Я слышал, что т’лан имассов трудно убить.

— Невозможно, Карса Орлонг. Мы… упорствуем. Ты оставишь меня здесь?

— Так для вас не существует небытия?

— Когда-то, очень давно, эти холмы окружало море. Такое море подарило бы мне небытие, о котором ты говоришь. Ты вернул меня судьбе — и каре, — от которых я пыталась избавиться тысячи лет. Полагаю, это вполне уместно.

— А что твой новый хозяин, этот Увечный бог?

— Он оставил меня. Похоже, существуют допустимые уровни несовершенства… и недопустимые. Я перестала быть полезной.

— Ещё один бог, который не понимает, что значит быть богом, — проворчал Карса и пошёл к своему мешку.

— Что ты теперь будешь делать, Карса Орлонг?

— Пойду искать себе коня.

— А, яггского коня. Да, их можно найти на юго-западе отсюда, в одане. Но поиск твой грозит затянуться.

Теблор пожал плечами. Он распустил ремешки, вернулся к останкам ’Сибалль и поднял ту часть, что состояла из головы, правого плеча и руки.

— Что ты делаешь?

— Тебе нужно остальное?

— Нет. Что…

Карса засунул её голову, плечо и руку в мешок и снова затянул ремни. Ему понадобятся обмотка для рукояти и ножны, но с этим придётся подождать. Теблор набросил на плечи лямки, выпрямился и пристроил меч за правым плечом.

Огляделся в последний раз.

В очаге всё ещё пылал колдовской огонь, но сейчас пламя начало мигать, будто невидимое топливо подходило к концу. Карса задумался, не закидать ли огонь щебнем, потом пожал плечами и повернулся к выходу из пещеры.

Когда теблор уже был на пороге, перед ним внезапно выросли два силуэта, закрыв собой свет.

Меч Карсы взметнулся и хлестнул плоской частью по обеим фигурам, снёс их с уступа.

— С дороги, — проворчал воин и шагнул на солнечный свет.

Не тратя на незваных гостей даже взгляда, Карса направился по тропе, которая сворачивала на юго-запад.

Трулл Сэнгар застонал, потом открыл глаза. Он поднял голову, морщась от бесчисленных острых уколов в спине. Кремнёвый меч отшвырнул его на каменную осыпь… правда, основной удар принял на себя злополучный Онрак. Тем не менее грудь болела, а рёбра наверняка превратились в один сплошной синяк, если не треснули.

Шагах в десяти неуклюже поднимался на ноги т’лан имасс.

Трулл сплюнул и произнёс:

— Знал бы, что вход воспрещён, я бы хоть постучал. Это же был треклятый теломен тоблакай.

Тисте эдур увидел, как Онрак резко обернулся ко входу в пещеру.

— В чём дело? — резко спросил Трулл. — Он спускается, чтобы прикончить нас?

— Нет, — ответил т’лан имасс. — В этой пещере… задержалась сила Пути Телланн.

— И что с того?

Онрак принялся карабкаться по склону ко входу в пещеру.

Раздражённо зашипев, Трулл медленно последовал за ним, хотя ему приходилось каждые два-три шага останавливаться и переводить дыхание.

Когда эдур вошёл в пещеру, он тревожно ахнул. Онрак стоял в огне, радужное пламя захлёстывало его. И в правой руке т’лан имасс держал останки своего сородича.

Трулл шагнул вперёд, нога подвернулась, и он рухнул на россыпь острых осколков кремня. В рёбра ударила боль, так что он не сразу смог вздохнуть. Выругавшись, эдур осторожно перекатился на бок, потом неторопливо поднялся. Воздух был горячий, как в кузне.

И тут в пещере внезапно потемнело — странный огонь угас.

На плечи Трулла легли две руки.

— Отступники бежали, — произнёс Онрак. — Но они близко. Пойдём.

— Ладно, друг. Веди.

За мгновение до того, как они вышли на солнце, до Трулла Сэнгара вдруг дошло.

Две руки.

Карса обогнул край долины, шагая по еле видной тропке. Бесчисленные обвалы сильно повредили её, и через каждые десять шагов Карсе приходилось карабкаться по неустойчивым, скользящим осыпям, поднимая тучи пыли.

Чуть подумав, он сообразил, что одним из незнакомцев, встретивших его на выходе из пещеры, был т’лан имасс. Неудивительно, раз уж вся долина, с её карьерами, шахтами и гробницами, была для них святым местом… если для нежити вообще может быть что-то святое. А другой — вообще не человек. Однако в нём было что-то знакомое. А, вроде тех на корабле. Серокожих, которых я убил.

Возможно, ему стоит вернуться. В конце концов, меч ещё не напился настоящей крови. Не считая его собственной.

Тропа впереди резко забирала вверх, уходя из долины. Мысль о том, что придётся заново проделать этот опасный и пыльный путь, взяла своё. Он прибережёт меч для крови более достойных врагов. Он пойдёт наверх.

Было очевидно, что шестеро т’лан имассов не пошли этой дорогой. К счастью для них. Карса уже потерял терпение, выслушивая бесконечные речи, особенно когда дела их говорили намного громче, так громко, чтобы заглушить все жалкие оправдания. Он достиг гребня и выбрался на ровную поверхность. Земли на юго-западе выглядели такими же дикими, как и любое другое место, виденное Карсой в Семи Городах. Ни единого признака цивилизации, ни одного следа того, что на этих землях когда-либо жили. Высокие степные травы колыхались под жарким ветром, укрывая низкие покатые холмы, которые тянулись до самого горизонта. Между ними виднелись рощицы невысоких раскидистых деревьев, мелькавших то серо-зелёным, то серым, когда листья теребил ветер.

Ягг-одан. Карса вдруг понял, что первобытная красота этих земель пленит его сердце. Эти просторы неким трудновыразимым образом подходили ему. Теломены тоблакаи знали эти места, ходили здесь до меня. Истина, хотя он не смог бы объяснить, откуда это знает.

Он поднял меч.

— Байрот Дэлум — так я нарекаю тебя. Узри. Ягг-одан. Такой непохожий на наши горные твердыни. Сему ветру я отдаю твоё имя — смотри, как он мчится, колышет траву, как перекатывается по холмам и деревьям. Я дарую сей земле твоё имя, Байрот Дэлум.

Тёплый ветер обдувал волнистое лезвие меча и пел жалобную песню. В траве, примерно в тысяче шагов, что-то мелькнуло. Волки со шкурой медового цвета, с длинными лапами. Карса никогда ещё не видел таких высоких волков. Он улыбнулся.

И отправился дальше.

Трава доходила ему почти до груди, землю под ногами покрывали узловатые корни. Шуршали мелкие зверьки, разбегаясь с его пути, а один раз Карса наткнулся на оленя — какой-то карликовой породы, теблору по колено. Олень со свистом, как стрела, мчался между стеблей. Но был недостаточно быстр, чтоб увернуться от клинка, и тем вечером Карса хорошо поел. Так у истоков первой крови, выпитой его мечом, стояла необходимость, а не ярость битвы. Карса задумался, не вызвало ли такое низкое начало недовольство призраков. Войдя в камень, они лишились способности разговаривать с ним, но стоило Карсе задуматься, как его воображение без труда подбирало язвительные замечания Байрота. Со сдержанной мудростью Дэлума было намного сложнее, но и стоила она гораздо больше.

Пока Карса шёл, солнце описало дугу в безоблачном небе. В сумерках он увидел на западе стада бхедеринов, а впереди, примерно в двух тысячах шагов, с гребня холма за ним следило стадо полосатых антилоп. Потом они разом повернулись и исчезли из виду.

Когда Карса добрался до гребня, где стояли антилопы, горизонт на западе пылал исполинским пожаром.

И здесь его ждала фигура.

Трава была примята небольшим кругом. Посредине стояла жаровня на треноге, в ней светились оранжевым куски не дающего дыма бхедериньего навоза. По ту сторону жаровни сидел яггут. Сгорбленный, худой до истощения, одетый в рваную кожу и шкуры, с длинными седыми волосами, пряди которых свисали на пятнистый морщинистый лоб. Глаза мужчины были цвета степной травы.

Когда Карса подошёл ближе, яггут поднял взгляд и одарил теблора то ли гримасой, то ли улыбкой, в которой сверкнули пожелтевшие клыки.

— Ты испортил оленью шкуру, тоблакай. Но я всё же возьму её, в обмен на место у огня.

— Согласен, — ответил Карса и сбросил тушку рядом с жаровней.

— Арамала говорила со мной, и я пришёл встретить тебя. Ты сослужил ей благородную службу, тоблакай.

Карса сбросил сумку и уселся на корточки перед жаровней.

— Я не храню верность т’лан имассам.

Яггут потянулся и подобрал тушку оленя. В руке сверкнул маленький нож, и старик начал надрезать шкуру над копытцами.

— Такова их благодарность: она ведь сражалась бок о бок с ними против Тиранов. Как и я, хотя мне посчастливилось сбежать — всего-то со сломанным позвоночником.

Карса хмыкнул:

— Я ищу яггского коня, а не знакомства с твоими друзьями.

— Резкие слова, — хихикнул старый яггут. — Истинный теломен тоблакай. А я и забыл — и утратил способность оценивать по достоинству. Что ж, та, к кому я отведу тебя, призовёт диких лошадей — и они придут.

— Необычное умение.

— Да, и только она им владеет, ибо, по большому счету, её рука и воля произвели их на свет.

— А, так она скотовод.

— В некотором роде, — дружелюбно кивнул яггут и принялся сдирать с оленя шкуру. — Те немногие из моих павших родичей, кто ещё жив, будут весьма рады этой шкуре, хоть она и попорчена твоим ужасным каменным мечом. Олени ара быстрые и хитрые. Они никогда не ходят дважды по одному следу. Ха, они вообще не оставляют следов! И потому их невозможно подстеречь. И ловушки бесполезны. А если за ними погнаться, куда они направятся? Прямо в стадо бедеринов, вот куда, прямо им под брюхо. Хитрые, верно говорю. Очень хитрые.

— Я Карса Орлонг из уридов…

— Да-да, я знаю. Из далёкого Генабакиса. Мало отличаешься от моих падших родичей, яггов. Не ведаешь своей великой и благородной истории…

— Нынче я не так невежественен, как прежде.

— Хорошо. Меня зовут Киннигиг, и теперь твоё невежество отступило ещё на шаг.

— Это имя ничего не говорит мне, — пожал плечами Карса.

— Конечно, ведь оно моё. Ходила ли обо мне дурная слава? Нет, хотя когда-то я хотел её заслужить. Ну, миг-другой, не больше. Но потом передумал. Ты, Карса Орлонг, обречён на дурную славу. Возможно, ты уже заслужил её, там, в своих родных землях.

— Не думаю. Меня наверняка считают мёртвым, и ни одно из моих деяний неизвестно семье или племени.

Киннигиг отрезал заднюю ногу оленя и бросил её в огонь. Из шипящего, плюющегося пламени выросло облако дыма.

— Ты можешь так думать, но я бы всё равно поставил на обратное. Слова странствуют, не замечая границ. В день, когда ты вернёшься, сам увидишь.

— Меня не волнует слава, — сказал Карса. — Когда-то волновала…

— А потом?

— Я передумал.

Киннигиг вновь рассмеялся, на этот раз громче:

— Мой юный друг, я принёс вино. Вон в том сундуке, да, вон там.

Карса встал и подошёл к указанному месту. Сундук был массивным, из толстых досок, окованных железом; серьёзное испытание даже для Карсы, пожелай он его поднять.

— К этой штуковине должны прилагаться колёса и упряжка быков, — пробормотал теблор, присев на корточки. — Как тебе удалось притащить его сюда?

— Я его не тащил. Это он притащил меня.

Игры со словами. Карса нахмурился и поднял крышку.

Посредине стоял одинокий хрустальный графин, рядом с ним — пара надколотых глиняных чаш. Темно-красное вино светилось сквозь прозрачный хрусталь, придавая внутренней поверхности сундука оттенок тёплого заката. Карса уставился внутрь и хмыкнул.

— Да, теперь вижу. Ты вполне поместишься здесь, если свернёшься в клубок. Ты, вино и жаровня…

— Жаровня! Вот это было бы горячее путешествие!

Теблор сильнее нахмурился:

— Погашенная, конечно.

— А, ну да, конечно. Тогда перестань таращиться и налей нам вина. Мне нужно перевернуть мясо.

Карса полез внутрь, но тут же отдёрнул руку.

— Там же холодно!

— Я предпочитаю вино охлаждённым, даже красное. По правде говоря, я предпочитаю охлаждённым вообще всё.

Теблор скривился, но достал графин и чаши.

— Должно быть, кто-то привёз тебя сюда.

— Только если поверишь всему, что я говорю. И всему, что ты видишь, Карса Орлонг. Армия т’лан имассов прошла здесь, и не так уж давно. Нашли они меня? Нет. Почему? Я спрятался в своём сундуке, конечно. Нашли они сундук? Нет, потому что он был камнем. Заметили ли они камень? Возможно. Но ведь это был просто камень. Сейчас я знаю, о чём ты думаешь, и это безупречно верные мысли. Колдовство, о котором я говорю, — это не Омтоз Феллак. Но с чего бы мне использовать Омтоз Феллак, если за этим самым запахом и охотятся т’лан имассы. Ну уж нет. А разве есть какой-то космический закон, запрещающий яггутам пользоваться иными чарами? Я читал сотни тысяч ночных небес и видел написанное там — о, множество других законов, но ничего похожего на этот, ни буквой, ни духом. И это избавляет нас от нужды искать кровавого правосудия форкрул ассейлов — а, уж поверь мне, их приговор всегда кровав. Редко кто-то остаётся доволен. А ещё реже кто-то остаётся в живых. Есть ли тут справедливость, я тебя спрашиваю? О да, пожалуй, наичистейшая справедливость. В любой день обиженный и обидчик могут поменяться ролями и влезть в чужую шкуру. И речь не идёт о правом и неправом, честно говоря, вопрос только в том, кто меньше неправ. Улавливаешь?..

— Я улавливаю, — оборвал его Карса, — запах горелого мяса.

— Ах, да. Редки мгновения моей словоохотливости…

— Вот бы не сказал.

— …чего нельзя сказать о мясе. Конечно, не сказал бы, мы ведь только что познакомились. Но уверяю тебя, у меня мало возможностей поговорить…

— В сундуке-то.

Киннигиг ухмыльнулся:

— Именно. Ты ухватил самую суть. Именно. Истинный теломен тоблакай.

Карса протянул яггуту чашу с вином:

— Увы, оно немного согрелось у меня в руке.

— Я стерплю сей недостаток, благодарю тебя. Вот, займись-ка оленем. Уголь полезен для тебя, ты знал об этом? Очищает желудок и кишки, сбивает с толку червей, красит твои экскременты в чёрный цвет. Чёрный, как у лесного медведя. Рекомендовано, если тебя преследуют, поскольку обманет большинство, исключая тех, кто занимается исследованием экскрементов, разумеется.

— А бывают такие люди?

— Понятия не имею. Я редко вылезаю наружу. Гордые империи, рождённые, чтобы пасть, — там, за Ягг-оданом? Напыщенность, перхающая пылью, нескончаемый круговорот этих короткоживущих созданий. Я не скорблю о собственном невежестве. Да и с чего бы? Не знать, что я пропустил, означает, что я не пропустил того, о чем не знаю. Как бы я мог? Понимаешь? Арамала вечно стремится к подобному бессмысленному знанию — и посмотри, куда это её привело. То же и с Фирлис, с которой ты завтра познакомишься. Она не может выглянуть за листья, что находятся перед её лицом, однако вечно стремится это сделать, будто обширный вид даёт нечто большее, чем просто ползущий жучок времени. Империи, престолы, тираны и освободители, сотни тысяч томов, заполненных версиями одних и тех же вопросов, задаваемых снова и снова. Дают ли ответы обещанное утешение? Думаю, нет. Держи, Карса Орлонг, поджарь ещё мяса и налей мне ещё вина — ты же видишь, графин никогда не пустеет. Хитро, правда? Эй, на чём я остановился?

— Ты редко вылезаешь наружу.

— Именно. Гордые империи, рождённые, чтобы пасть, — там, за Ягг-оданом? Напыщенность, перхающая…

Карса прищурился на Ягг-одан, потом потянулся за вином.

На вершине холма, примыкавшего к другому холму, побольше, стояло одинокое дерево. Укрытое от ветров, дерево выросло огромным, с тонкой и потрескавшейся корой, напоминавшей кожу, которая не в силах сдержать могучую мускулатуру. Из массивного узловатого ствола торчали ветви толщиной с бедро Карсы. Верхняя треть была густо покрыта листьями, образуя широкий плотный навес пыльно-зелёного цвета.

— Выглядит старым, верно? — заметил Киннигиг, пока они карабкались к дереву; скрюченный яггут двигался в основном боком. — Ты даже не подозреваешь, насколько оно старое, мой юный друг. Даже не подозреваешь. Я не смею открыть тебе правду о его древности. Видел ли ты раньше ему подобное? Думаю, нет. Возможно, напоминает гульдиндху, какие можно встретить в оданах. Ну да, напоминает, как ранаг — козла. И дело здесь отнюдь не в высоте. Нет, на самом деле речь о древности. Это дерево — старейшина вида. Было ростком, когда внутреннее море высвистывало свои солёные вздохи над этими землями. Десятки тысяч лет, думаешь ты? Нет. Сотни тысяч. Некогда, Карса Орлонг, такие деревья преобладали в большей части мира. Но все создания знают своё время, и когда оно выходит, они исчезают…

— Однако это не исчезло.

— Поразительное наблюдение, острый ум. А почему, спросишь ты?

— Не стану утруждаться, поскольку ты в любом случае мне расскажешь.

— Ну, разумеется, расскажу, поскольку я от природы склонен приносить пользу. Причина, мой юный друг, скоро станет очевидной.

Они вскарабкались по последнему склону и вылезли на ровную площадку. Трава в тени дерева не росла, и земля была голой. Дерево и все его ветви, как разглядел сейчас Карса, укутывала паутина, которая выглядела полупрозрачной; даже в тех местах, где была гуще всего, её выдавали только слабые мерцающие отблески. А из-под этого блестящего покрова на Карсу смотрело лицо яггутки.

— Фирлис, — сказал Киннигиг, — это тот парень, о котором говорила Арамала, тот, что ищет достойного коня.

Фрагменты тела яггутской женщины выступали из ствола, а значит, дерево и впрямь выросло вокруг неё. Тем не менее одна ветвь выходила прямо за её правой ключицей и соединялась со стволом у головы женщины.

— Должен ли я поведать ему твою историю, Фирлис? Ну конечно, должен, хотя бы ради её примечательности.

Её голос не исходил изо рта, но звучал, плавно и мягко, прямо в голове Карсы.

— Ну конечно, должен, Киннигиг. Твоя природа не позволяет оставить слово невысказанным.

Карса улыбнулся: нежность, с которой говорила женщина, сглаживала все острые грани её слов.

— Мой друг, теломен тоблакай, это самая необычная история, истинное толкование которой лежит вне наших способностей, — начал Киннигиг, усевшись на каменистую землю и скрестив ноги. — Дорогая Фирлис была ребенком — даже младенцем, всё ещё сосущим материнскую грудь, — когда на них напала банда т’лан имассов. Её мать убили, а с Фирлис поступили по их обычаю — насадили на копьё, а копьё воткнули в землю. Никто не мог предсказать то, что последует, ни яггуты, ни т’лан имассы, — ибо было это беспримерно. Копьё, вырезанное из местного дерева, вобрало в себя из жизненных сил Фирлис всё, что могло, — и так возродилось. Корни ухватились за землю, вновь выросли ветки и листья, а взамен дерево поделилось с Фирлис своими жизненными силами. И так, вместе, они выросли, избегнув погибели. Фирлис обновляет дерево, дерево обновляет Фирлис.

Карса воткнул меч в землю и опёрся о него.

— И при этом она создатель яггских коней.

— Ничтожная роль, Карса Орлонг. От моей крови проистекает их долговечность. Яггские лошади нечасто приносят потомство, слишком редко, чтобы расплодиться или хотя бы поддержать свой род, не живи они так долго.

— Я знаю. Теблоры — мой народ, что живёт в горах северного Генабакиса, — разводят стада коней той же породы.

— Если так, я рада. В Ягг-одане на них охотятся, и они вымирают.

— Охотятся? Кто?

— Твои дальние родичи, теломен тоблакай. Трелли.

Карса на мгновение умолк, затем нахмурился:

— Такие, как некий Маппо?

— Да, именно. Маппо Коротышка, который путешествует с Икарием. Икарием, который носит стрелы, сделанные из моих ветвей. Который, всякий раз приходя ко мне, ничего не помнит о предыдущих встречах. Который раз за разом просит мою сердцевину, чтобы он мог изготовить из неё механизм для измерения времени, поскольку только моя сердцевина и может пережить все прочие его сооружения.

— И ты оказала ему услугу? — спросил Карса.

— Нет, это убило бы меня. Взамен я торгуюсь. Сильный стержень для лука. Ветви для стрел.

— Значит, ты не способна защитить себя?

— Карса Орлонг, никто не способен защититься от Икария.

Теблорский воин хмыкнул:

— Я уже повздорил с Икарием, и ни один из нас не победил.

Он хлопнул по каменному мечу.

— Тогда моё оружие было деревянным, но теперь я ношу это. В следующий раз, когда мы встретимся, Икария не спасёт даже коварство Маппо Коротышки.

Оба яггута надолго замолчали, и Карса, увидев, как на лице Фирлис отразилась тревога, понял, что яггутка разговаривает с Киннигигом. Взгляд охряных глаз метнулся к теблору, затем вновь ушёл в сторону.

Наконец Киннигиг испустил долгий вздох и сказал:

— Карса Орлонг, сейчас она призывает ближайший табун — единственный известный ей табун, который достаточно близко и откликнется на первый же зов. Она надеялась на большее — вот доказательство того, как мало осталось яггских коней.

— Сколько голов в этом табуне?

— Не могу сказать, Карса Орлонг. Как правило, их не больше десятка. Те, что сейчас идут к нам, возможно, последние лошади в Ягг-одане.

Карса резко поднял взгляд: вдали послышался стук копыт, от которого подрагивала земля.

— Думаю, их больше десятка, — пробормотал он.

Киннигиг, морщась от усилий, выпрямился.

Какое-то движение внизу. Карса обернулся.

Земля содрогнулась, громовой рёв доносился сейчас со всех сторон. Дерево за спиной Карсы тряслось, будто от налетевшей бури. Разумом теблор услышал, как вскрикнула Фирлис.

Коней были сотни. Серые, словно железо, много крупнее тех, что выращивало племя Карсы. Быстрые, встряхивающие чёрными гривами. Жеребцы вскидывают головы и брыкаются, чтобы расчистить себе место. Кобылы с широкими спинами, рядом бегут жеребята.

Их не сотни — тысячи.

В воздухе стояла пыль, ветер поднимал её и закручивал спиралями, будто собираясь бросить вызов самому Вихрю.

Масса диких лошадей покрыла холм, и гром внезапно стих. Все животные замерли, собравшись в широкий железный круг и обратившись головами к центру. Наступила тишина, и только пылевое облако кружилось, уносимое ветром.

Карса вновь обернулся к дереву.

— Похоже, Фирлис, тебе не стоит беспокоиться, что они исчезнут. Я никогда ещё не видел стольких жеребят и однолетков. Не говоря уж о табуне таких размеров. Должно быть, тут десять или пятнадцать тысяч голов — мы даже не можем разглядеть всех.

Похоже, Фирлис была не в силах ответить. Ветви всё ещё тряслись, подрагивали в горячем воздухе.

— Ты говоришь правду, Карса Орлонг, — прохрипел Киннигиг, с пугающей напряжённостью глядя на теломена тоблакая. — Табуны собрались вместе — и некоторые пришли издалёка, отвечая на зов. Но не на зов Фирлис. Нет, не в ответ на её зов. А в ответ на твой, Карса Орлонг. И на это ответа у нас нет. Но теперь ты должен выбрать.

Карса кивнул и принялся разглядывать коней.

— Карса Орлонг, ты упоминал о деревянном оружии. Из какого оно было дерева?

— Железное дерево, единственный оставшийся мне выбор. В моей стране мы пользуемся кровь-деревом.

— И кровь-маслом?

— Да.

— Втёртое в дерево. Кровь-масло, впитавшееся в твои руки. Они чувствуют его запах, Карса Орлонг…

— Но у меня его нет.

— Не у тебя. В тебе. Оно течёт в твоих жилах, Карса Орлонг. Кровь-дерево не растёт в Ягг-одане уже десятки тысяч лет. Но эти лошади помнят. А теперь ты должен выбрать.

— Кровь-дерево и кровь-масло, — произнёс Киннигиг. — Фирлис, этого объяснения недостаточно.

— Да, верно. Но иного у меня нет.

Карса оставил их спорить и, воткнув меч в землю, спустился к ждущим лошадям. При его приближении жеребцы начали трясти головами, и теблор улыбнулся — осторожно, не показывая зубы, зная, что кони считают его хищником, а себя — добычей. Хотя они могут легко убить меня. Против стольких у меня не будет ни единого шанса. Он заметил одного жеребца, явно доминирующего, судя по занятому им обширному пространству и вызывающим ударам копытами, и прошёл мимо, пробормотав:

— Не ты, гордец. Ты нужен стаду больше, чем мне.

Карса приметил другого жеребца, только вошедшего в зрелый возраст, и двинулся к нему. Он шёл неторопливо и под таким углом, чтобы конь его видел.

У этого жеребца грива и хвост были белыми, а не чёрными. Длинные ноги, по гладкой шкуре пробегала рябь, когда сокращались мышцы. Серые глаза.

Карса остановился в шаге от него. Медленно вытянул правую руку, пока кончики пальцев не легли на подрагивающую переносицу коня. Потом начал усиливать давление. Жеребец противился, отступил на шаг. Карса надавил сильнее, испытывая гибкость шеи. Ещё сильнее, шея гнулась, пока подбородок коня едва не улёгся на грудь.

Потом Карса перестал давить, но не убрал руку, ожидая, чтобы жеребец медленно выпрямил шею.

— Я нарекаю тебя Погромом, — прошептал он.

Карса медленно вёл рукой по морде жеребца, пока ладонь не оказалась под его подбородком, а потом неторопливо пошёл вперёд, выводя коня из стада.

Доминирующий жеребец заржал, и стадо мгновенно пришло в движение. Они помчались наружу, рассыпаясь на маленькие группы, с грохотом проносясь по высокой траве. Огибая двойной холм, с запада и юга, вновь исчезая в сердце Ягг-одана.

Погром перестал вздрагивать. Конь примерился к шагу Карсы, и оба они двинулись по склону холма.

Когда Карса добрался до вершины, сзади заговорил Киннигиг:

— Даже яггут не смог бы так успокоить яггского коня, как это сделал ты, Карса Орлонг. Да, вы, теблоры, воистину теломены тоблакаи, но ты — особый среди своих сородичей. Теломены тоблакаи — конные воины. Я и не думал, что такое возможно. Карса Орлонг, почему теблоры не покорили весь Генабакис?

Карса обернулся к яггуту:

— Однажды, Киннигиг, мы его покорим.

— И именно ты поведёшь их?

— Да.

— Тогда мы узрели рождение дурной славы.

Карса встал рядом с Погромом и пробежал рукой по его гибкой шее. Узрели? Да, вы узрели. Однако вы и представить не можете, что́ сотворю я, Карса Орлонг.

Никто не может.

Киннигиг сидел в тени дерева, содержащего Фирлис, и тихонько напевал. Близились сумерки. Теломен тоблакай ушёл вместе со своим новым конём. Он запрыгнул жеребцу на спину и ускакал, не нуждаясь ни в седле, ни даже в поводьях. Стада исчезли, и степные просторы вновь опустели.

Сгорбленный яггут достал завёрнутый кусок мяса оленя ара, зажаренного прошлым вечером, и принялся нарезать его мелкими кусками.

— Подарок для тебя, дорогая сестра.

— Вижу, — ответила она. — Убитый тем каменным мечом?

— Да.

— Тогда это щедрый дар, чтобы напитать мой дух.

Киннигиг кивнул и небрежно махнул ножом:

— Ты хорошо сделала, сокрыв руины.

— Фундаменты уцелели, разумеется. Стены Дома. Опорные камни по углам двора — всё скрыто под моим покровом из почвы.

— Глупый, невнимательный т’лан имасс. Воткнуть копьё в землю Дома Азатов.

— Киннигиг, что они знают о Домах? Существа из пещер и юрт. Кроме того, он уже умирал, и не первый год. Смертельно раненный. Ох, Икарий стоял на коленях, когда наконец нанёс смертельный удар, неистовствуя в безумии. И не воспользуйся его спутник-тоблакай возможностью, чтобы ударить и оглушить его…

— Он бы освободил своего отца, — кивнул Киннигиг с набитым ртом.

Затем встал и подошёл к дереву.

— Вот, сестра, — сказал он, протягивая ей кусочек.

— Подгорел.

— Сомневаюсь, что ты управилась бы лучше.

— Верно. Давай, протолкни его глубже, я не кусаюсь.

— Моя дорогая, ты не можешь кусаться. Кстати, я оценил иронию — отец Икария не имел ни малейшего желания спасаться. И так Дом умер, ослабляя ткань…

— Достаточно, чтобы Путь разорвался. Ещё, пожалуйста, — ты ешь больше, чем я.

— Жадная сучка. Итак, Карса Орлонг… удивил нас.

— Сомневаюсь, брат, что мы первыми недооценили этого молодого воина.

— Вероятно. Равно как и то, что не мы будем последними.

— Киннигиг, ты чувствуешь дух шестерых т’лан имассов? Они болтаются там, за скрытыми стенами двора.

— О да. Они теперь слуги Увечного бога, бедняги. Они что-то ему да расскажут, так я думаю…

— Кому? Увечному богу?

— Нет. Карсе Орлонгу. Они владеют знаниями, посредством которых желают управлять теломеном тоблакаем — но не смеют приблизиться. Подозреваю, их страшит присутствие Дома.

— Нет, он мёртв — всё, оставшееся от его жизненной силы, ушло в копьё. Не Дом, брат, но сам Карса Орлонг — вот кого они страшатся.

— Ага, — улыбнулся Киннигиг и протолкнул ещё один кусочек мяса в деревянный рот Фирлис, где он исчез, провалился в полость; там он сгниёт и снабдит дерево питательными веществами. — Выходит, эти имассы не так уж и глупы.

Книга четвёртая

Дом цепей

Ты запер двери,

Забрал решётками окна

Во внешний мир,

Каждый портал запечатал

И теперь видишь то,

Чего ты страшился, —

Пришли убийцы,

И они уже в Доме.

Таланбал. Дом

Глава восемнадцатая

По наковальне Святой Рараку пламенем билась ярость богини Вихря.

Шли легионы в пепле крови, выжженной солнечным оком, войска холодного железа.

Там, в высохшей гавани мёртвого города, где армии собирались на битву, Худ шёл по обречённой земле, по которой ступал уже столько раз.

Рыбак. Разделённое сердце

Она ползком пробиралась вдоль аккуратно уложенных обтёсанных камней, к самому краю котлована — зная, в какой ярости будет мать, когда увидит испорченную одежду, — и наконец добралась до места, откуда могла видеть сестру.

Тавор забрала игрушечных солдатиков брата, вырезанных из рога и кости, и устроила среди обломков разрушенной стены поместья, которую чинили работники, миниатюрное сражение.

Только много позже Фелисин узнала, что её девятилетняя сестра воссоздавала конкретную битву, извлечённую из исторических трудов, — столкновение вековой давности между Унтанской армией и восставшим Домом К’азз Д’Аворов. Битва, которая закончилась уничтожением сил изменнической благородной семьи и покорением Д’Аворов. И что, взяв на себя роль герцога Кенуссена Д’Авора, сестра перебирает все возможные тактические решения, ведущие к победе его армии. Застрявшей волею стечения неудачных обстоятельств в долине с крутыми склонами, безнадежно уступающей противнику числом. Военные историки единодушно соглашались, что такая победа невозможна.

Фелисин так и не узнала, преуспела ли её сестра там, где Кенуссен Д’Авор — общепризнанный военный гений — потерпел неудачу. Её слежка стала привычкой, увлечение холодной, равнодушной Тавор — одержимостью. Фелисин казалось, что её сестра никогда не была ребёнком, никогда не умела просто играть. Она шагнула в тень брата и стремилась лишь остаться там, а когда Ганоса отправили учиться, Тавор чуть заметно преобразилась. Казалось, будто выйдя из тени Ганоса, она сама превратилась в его тень, отрезанную и неприкаянную.

Но в те давние годы такие мысли не посещали Фелисин. Её одержимость Тавор существовала, но источник этой одержимости оставался неопределённым, как это свойственно детям.

Клеймо смысла всегда приходит потом, подобно взмахам кисти, сметающей пыль с резного камня.

У самого края разрушенного города, на южной стороне, земля резко спускалась туда, где некогда были ступени илистой глины, расходящиеся веером по старому ложу гавани. Столетия палящего солнца отвердили эти изгибы, превратив их в широкие твёрдые скаты.

Ша’ик стояла у внешней части самого большого из этих древних вееров, тысячелетия назад рождённых умирающим морем, и пыталась увидеть в лежавшей перед ней плоской чаше поле битвы. Напротив, в четырёх тысячах шагов от неё, вздымались зазубренные остатки кораллового острова, а над ними ревел Вихрь. Колдовская буря срезала с островов внушительную мантию песка, некогда их укрывавшую. Оставшийся хребет мало способствовал тому, чтобы собрать и выстроить легионы. Встать толком негде, строй не удержать. Острова широкой дугой прикрывали подступы с юга. На востоке был крутой откос, разлом, где земля резко спускалась на восемьдесят с лишним саженей к соляной равнине — бывшему ложу глубочайшего из внутренних морей. Разлом расширялся к юго-западу, на другой стороне островов-рифов, образуя бесконечный на вид бассейн южной части Рараку. К западу лежали дюны, глубокий и мягкий песок, вылепленный ветром и изобилующий зыбунами.

Она соберёт свои силы на этом краю и выстроит, чтобы удерживать семь основных подъёмов. Конные лучники Матока на флангах, тяжёлая пехота Корболо Дома — элитное ядро «Живодёров» — на внешней стороне каждого подъёма. Конные копейщики и кавалерия останутся сзади в качестве заслонов до минуты, когда малазанцы откатятся по крутым склонам и прозвучит приказ наступать.

Так, во всяком случае, объяснял Корболо Дом — она немного сомневалась в правильной последовательности. Но похоже, несмотря на численное преимущество, напанец искал хорошую оборонительную позицию. Он стремился испытать свою тяжёлую пехоту и ударные отряды, выставив их против аналогичных малазанских подразделений. Поскольку Тавор движется им навстречу, целесообразно выбрать поле боя как можно ближе к этим скатам. И преимущество будет полностью на стороне Воинства Апокалипсиса.

Тавор вновь оказалась герцогом Кенуссеном Д’Авором в Ибиларском ущелье.

Несмотря на жару, Ша’ик вдруг стало зябко, и она запахнула овечий плащ. Она посмотрела туда, где ждали Маток и десяток телохранителей, осмотрительно державшихся поодаль, но на таком расстоянии, чтобы за пару ударов сердца оказаться рядом. Ша’ик не представляла, почему неразговорчивый военачальник так боится, что её могут убить, — однако не возражала. После того как ушёл Тоблакай, а Леоман отправился куда-то на юг, Маток взял на себя роль её защитника. Что ж, неплохо, хотя Ша’ик не думала, что Тавор попытается подослать к ней убийц, — невозможно нарушить Вихрь богини и остаться незамеченным. Даже пятерня Когтей не способна скрытно пройти сквозь многослойные барьеры — и неважно, каким Путём они воспользуются.

Потому что сам барьер определяет Путь. Путь, который незримой кожей лежит на Священной пустыне. И этот отхваченный обрывок уже не кусок целого, он сам стал целым. И сила его растёт. Пока в один прекрасный день, совсем скоро, он не потребует собственного места в Колоде Драконов. Как Дом Цепей. Новый Дом, Дом Вихря.

Вскормленный пролитой кровью армии, что будет уничтожена.

А когда она преклонит передо мной колени… что тогда? Дорогая сестрица, сломленная и склонённая, покрытая пылью и куда более тёмными потёками, а её легионы лежат разбитыми, стали пищей для накидочников и стервятников, — следует ли мне тогда снять шлем? Показать ей в ту самую минуту своё лицо?

Мы забрали себе эту войну. Отняли у повстанцев, у Императрицы и Малазанской империи. Даже у самой богини Вихря. Тавор, мы заменили собой, ты и я, Дриджну и Книгу Апокалипсиса — заменили нашим собственным, личным апокалипсисом. Кровь семьи — и ничего больше. И тогда мир, Тавор, — едва я сниму шлем и увижу, что ты узнала меня, — мир, твой мир, качнётся у тебя под ногами.

И в этот миг, дорогая сестрица, ты поймёшь. Поймёшь, что случилось. Что я сделала. И почему я это сделала.

А дальше? Она не знала. Обычная казнь — слишком просто, это жульничество. В конце концов, наказание — для живых. Приговор должен быть иным: выжить, шатаясь под грузом цепей знания. Приговор не просто жить, а жить с этим; таков единственный ответ на… всё.

Она услышала за спиной хруст щебня под сапогами и обернулась. Без дружелюбной улыбки, сейчас она ни к чему.

— Л’орик. Я счастлива, что ты соблаговолил услышать мою просьбу. Кажется, что ты вырос из этой былой привычки.

Ох, как он прячется от меня, нынче его преследуют тайны, смотрите, как он избегает моего взгляда, — я вижу, как в нём происходит борьба. Он хотел бы мне рассказать. Но ничего не скажет. Мне подвластна вся сила богини, и всё же я не могу поймать этого неуловимого мага, не могу выдавить из него правду. И это само по себе предупреждение — он не тот, кем кажется. Не обычный смертный…

— Я был нездоров, Избранная. Даже короткая прогулка от лагеря вымотала меня.

— Я скорблю о твоей жертве, Л’орик. И потому без задержек перейду к делу. Геборик заперся у себя — он не появляется, не принимает гостей, и это длится уже недели.

Его передёрнуло — и вполне искренне.

— Заперся ото всех, госпожа.

Она вскинула голову:

— Однако ты был последним, кто говорил с ним. Вы долго пробыли в его шатре.

— Я? И это был последний раз?

Не та реакция, которой она ждала. Хорошо, значит, его тайна не связана с Призрачными Руками.

— Да. Был ли он расстроен вашей беседой?

— Госпожа, Геборик давным-давно расстроен.

— Чем?

Их взгляды на мгновение встретились, глаза чародея были шире обычного. Потом он вновь отвёл взгляд.

— Он… скорбит о твоей жертве, Избранная.

Она моргнула:

— Л’орик, я и не подозревала, что мой сарказм так ранит тебя.

— В отличие от тебя, — серьёзно ответил он, — я не шучу. Он скорбит…

— О моей жертве. Что ж, это довольно странно, поскольку он не слишком высоко меня ставил до моего… перерождения. И какую конкретную утрату он отметил?

— Я не знаю. Боюсь, тебе придётся спросить у него самого.

— Значит, ваша дружба не дошла до взаимных исповедей.

На это он не ответил. Ну, он и не мог. Это было бы подтверждением, что ему есть в чём признаться.

Она отвела от него взгляд и вновь принялась рассматривать будущее поле боя. Я могу представить себе построенные армии, да. Но что дальше? Как они станут двигаться? Что возможно, а что нет? Богиня, у тебя нет ответов на такие вопросы. Они ниже тебя. Твоя сила в твоей воле, и только в ней. Но, дорогая богиня, иногда этого недостаточно.

— Корболо Дом доволен этой будущей… ареной.

— Я не удивлён, госпожа.

Она снова посмотрела на него:

— Почему?

Л’орик пожал плечами. Она смотрела, как он подыскивает альтернативу тому, что едва не сказал.

— Корболо Дом хотел бы добиться, чтобы Тавор делала в точности то, что ему нужно. Расположила свои силы здесь или там, но нигде более. Подошла именно отсюда. Сразилась с ним там, где он хочет сражения. В его глазах малазанская армия марширует к месту своей гибели, как будто одним только своим желанием он в силах сделать Тавор безрассудной или глупой. — Л’орик кивнул на огромный котлован. — Он хочет сразиться с ней здесь. Ждёт её здесь. Но зачем ей это?

Озноб усилился, и Ша’ик вздрогнула под плащом. Да, зачем ей это? Уверенность Корболо… а вдруг это лишь бахвальство? Неужели он объявляет нечто простым только потому, что ему так нужно? Но если так, возражал ли ему кто-то из остальных? Камист Релой и его комнатные собачки, Файелль и Хэнарас? Фебрил и Бидитал? Леоман… который сидел с раздражающей полуулыбкой всё время, пока Корболо расписывал предстоящую битву? Как будто он что-то знал… будто он один отличался от остальных. Но его полуулыбка… в конце концов, дурханг тянет этого глупца на дно. Мне нечего от него ждать, а уж тем более — военного гения. Зато Корболо Дому есть что доказывать…

— Опасно, — пробормотал Л’орик, — доверять командующему, который воюет ради того, чтобы устроить резню.

— А ради чего ещё?

Он чуть приподнял брови:

— Разумеется, ради победы.

— Л’орик, разве перебить врагов — не путь к победе?

— В этом, Избранная, и заключается изъян мышления Корболо Дома. Как несколько месяцев назад отметил Леоман, этот изъян касается последовательности. Победа предшествует резне, госпожа. Не наоборот.

Ша’ик уставилась на него:

— Тогда почему ни ты, ни Леоман не возражали, когда мы обсуждали тактику Корболо?

— Обсуждали? — улыбнулся Л’орик. — Избранная, никакого обсуждения не было. Корболо Дом не тот человек, который приветствует обсуждения.

— Как и Тавор, — резко бросила она.

— Это не относится к делу, — ответил Л’орик.

— В каком смысле?

— Малазанская военная доктрина — то, что хорошо понимал Колтейн, но равно и то, что явно упускал из виду Первый Кулак Пормкваль. Тактика нуждается в согласовании. Оригинальная доктрина Дассема Ультора, когда он наконец стал Первым Мечом Малазанской империи. «Стратегия — прерогатива военачальника, но тактика — первое поле битвы, и битва эта происходит в штабном шатре». Собственные слова Дассема. Конечно, такая система основывалась на способных офицерах. Некомпетентные офицеры — такие, как те, что впоследствии просочились в состав…

— Ты об аристократах?

— Если говорить прямо, да. Покупка чинов — Дассем никогда бы не допустил такого — и, насколько я могу судить, Императрица тоже не допускает. Уже нет, во всяком случае. После Отбраковки…

— Да, Л’орик, я знаю. Выходит, по-твоему, личность Тавор не имеет значения…

— Не совсем, госпожа. Связь есть, поскольку тактика — дитя стратегии. И истинная суть личности Тавор придаст форму этой стратегии. Опытные солдаты говорят о «холодном железе» и «горячем железе». Колтейн был холодным железом. Дуджек Однорукий тоже, хотя и не всегда, — он был редкой личностью, способной при необходимости меняться. Но Тавор? Это неизвестно.

— Объясни, что это за «холодное железо», Л’орик.

— Госпожа, эта тема — не моя область знаний…

— Ты определённо дурачишь меня. Объясняй. Сейчас же.

— Ну хорошо, насколько я это понимаю…

— Хватить вилять.

Он откашлялся, затем обернулся и крикнул:

— Маток. Будь добр, подойди к нам, пожалуйста.

Бесцеремонность приглашения заставила Ша’ик нахмуриться, но в следующее мгновение она смягчилась. В конце концов, это важно. Я чувствую. В этом суть всего, что будет дальше.

— Подойди к нам, Маток, — сказала она.

Вождь спешился и приблизился к ним.

— Военачальник, — обратился к нему Л’орик, — меня попросили объяснить, что такое «холодное железо», и мне требуется помощь.

Пустынный воин оскалился:

— «Холодное железо». Колтейн. Дассем Ультор, если легенды не врут. Дуджек Однорукий. Адмирал Нок. К’азз Д’Авор из Багровой гвардии. Иниш Гарн, который некогда возглавлял гралов. «Холодное железо», Избранная. Твёрдое. Острое. Его держат перед тобой, чтоб ты потянулся.

Он скрестил руки на груди.

— Да, тянешься, — кивнул Л’орик. — Верно. Тянешься и попадаешься.

— «Холодное железо», — проворчал Маток. — Душа вождя либо ярится огнём жизни, либо пронизана холодом смерти. Избранная, Корболо Дом — «горячее железо», как и я сам. Как и ты. Мы подобны сиянию солнца, жару пустыни или дыханию самой богини Вихря.

— Воинство Апокалипсиса — горячее железо.

— Да, Избранная. И потому мы должны молиться, чтобы кузня сердца Тавор пылала местью.

— Чтобы она тоже была «горячим железом»? Почему?

— Тогда мы не проиграем.

Колени Ша’ик внезапно ослабли, и она чуть не пошатнулась. Встревоженный Л’орик придвинулся ближе, чтобы поддержать её.

— Госпожа?

— Я… всё хорошо. Сейчас, сейчас…

Она вновь уставилась на Матока, заметила его короткий оценивающий взгляд, который тут же скрыла привычная бесстрастность.

— Военачальник, а что, если Тавор — «холодное железо»?

— Жесточайшая схватка, Избранная. Кто сломается первым?

— Военная история, госпожа, — заметил Л’орик, — свидетельствует, что «холодное железо» намного чаще побеждает «горячее», чем наоборот. Три или четыре к одному.

— А Колтейн? Разве он не проиграл Корболо Дому?

Ша’ик заметила, как взгляды Матока и Л’орика на мгновение встретились.

— В чём дело? — спросила она.

— Избранная, — пророкотал Маток. — Корболо Дом и Колтейн сражались в девяти крупных схватках — в девяти битвах «Собачьей цепи». Из них Корболо вышел победителем в одной, и только в одной. У Паденья. Под стенами Арэна. И для этого ему потребовались Камист Релой и сила Маэля, идущая через жреца-джистала, Маллика Рэла.

У Ша’ик закружилась голова. Приступ паники был так силён, что она знала: Л’орик почувствовал её дрожь.

— Ша’ик, — прошептал он у самого её уха, — ты ведь знаешь Тавор? Ты знаешь её, и она — «холодное железо», верно?

Ша’ик молча кивнула. Она не понимала, откуда это знает, ведь ни Маток, ни Л’орик не смогли дать внятного определения, наводя на мысль, что идея выведена из каких-то базовых, инстинктивных представлений. Но она знала.

Л’орик поднял голову:

— Маток.

— Высший маг?

— Кто из нас «холодное железо»? Есть хоть кто-нибудь?

— Есть двое, Высший маг. И один из них способней. Тоблакай.

— А другой?

— Леоман Кистень.

Корабб Бхилан Тэну’алас лежал под тонким покрывалом песка. Пот, просачивающийся сквозь его телабу, стекал вниз, в выдавленную телом форму, и остывал, и теперь человек непрерывно дрожал. Шестой сын свергнутого вождя пардийцев, большую часть своей взрослой жизни он скитался по пустошам. Странник, торговец, а то и кое-что похуже. Когда его нашёл Леоман, три гральских воина тащили Корабба за своими лошадьми почти целое утро.

Цена была до смешного малой, поскольку вся его кожа была содрана горячими песками до сырого мяса, окровавленной плоти. Но Леоман отвёз его к лекарке, старухе из какого-то племени, о котором он не слышал ни до, ни после, а старуха уложила Корабба в пруд под водопадом, где он лежал в лихорадочном бреду, не замечая хода времени, пока она занималась целительными обрядами и вызывала древних духов воды. И он исцелился.

Корабб так и не выяснил причину милосердия Леомана, а сейчас, хорошо узнав его — как и любой, поклявшийся в верности этому человеку, — предпочитал не спрашивать. Это было одно из проявлений противоречивой натуры Леомана, его непостижимых качеств, которые порой вырываются наружу лишь раз за всю жизнь. Но одно Корабб знал точно: сам он готов отдать жизнь за Леомана Кистеня.

Они лежали бок о бок, молча и неподвижно, пока тянулся день, и вот сейчас, во второй его половине, увидели, как вдали показались первые всадники, осторожно выдвигавшиеся на сковородку засохшей соли и потрескавшейся глины.

Корабб наконец пошевелился.

— Виканцы, — прошипел он.

— И сэтийцы, — буркнул Леоман.

— Те, в серой броне, выглядят… другими.

Воин рядом хмыкнул, потом выругался.

— Хундрилы, с юга реки Ватар. Я надеялся… Однако эта волшебная броня выглядит тяжёлой. Только Семеро знают, какие древние гробницы они ограбили. Хундрилы поздно стали ездить верхом, и неудивительно — в таких-то доспехах.

Корабб покосился на огромную тучу пыли за всадниками.

— Авангард идёт сразу за разъездами.

— Да. Нам нужно что-то с этим сделать.

Воины без лишних слов сползли с гребня за пределы видимости всадников, задержавшись только для того, чтобы заровнять отпечатки своих тел, а потом направились к вымоине, где оставили коней.

— Сегодня ночью, — произнёс Леоман, подбирая поводья своего скакуна и взлетая в седло.

Корабб тоже запрыгнул в седло и кивнул. Ша’ик, конечно, узнает, что её приказ нарушен. Ведь богиня Вихря приглядывает за всеми своими детьми. Но это их земля, верно? И нельзя позволить чужеземным захватчикам невозбранно идти по ней. Нет, пески напьются их кровью, во исполнение тёмного обетования Жнеца-в-Клобуке.

Л’орик стоял у тропы, ведущей к поляне Тоблакая. Небрежный взгляд по сторонам, потом незаметный жест, осторожно выпускающий на волю магию — мгновение она была здесь, потом исчезла. Удовлетворившись, он зашагал по тропе.

Сама она, возможно, рассеянна, но её богиня — нет. Всё чаще Л’орик чувствовал на себе вопрошающее внимание, колдовские щупальца, которые тянулись, пытаясь найти его или выследить. И с тех пор, как они начали появляться из разных источников, ускользать становилось всё сложнее.

Фебрил нервничал всё сильнее, как и Камист Релой. А уж паранойя Бидитала не нуждалась в подпитке — и её не следует питать. Всех этих признаков растущего возбуждения и так достаточно, чтобы убедить Л’орика — какие бы планы ни существовали, развязка уже близка. Не одна, так другая.

Он не ожидал, что Ша’ик настолько… не готова. Правда, она тонко, еле заметно намекнула на свою сверхъестественную осведомлённость о событиях в лагере, а заодно — на способность проникать сквозь заклятия Л’орика, маскирующие его передвижения. Тем не менее существовало знание, которое — владей она им или хотя бы заподозри — давно вызвало бы смертоносный отклик. Некоторые места должны остаться для неё закрытыми. Сегодня я ждал от неё намного более опасных вопросов. Где Фелисин? Впрочем, возможно, она не спрашивала, потому что и так знала. Тревожная мысль, говорящая не только о широте её осведомлённости, но, в большей степени, о самой Ша’ик. Если так, она знает, что Бидитал сделал с Фелисин… и её это не беспокоит.

Сумерки всегда с готовностью обнимали лес каменных деревьев. Следы, которые Л’орик оставлял на пыльной тропе, свидетельствовали, к его облегчению, что за последние дни здесь не ходил никто, кроме него.

Нет, богиня не нуждается в тропах. Но в поляне Тоблакая была какая-то странность, намёк на чародейское вложение, будто эта прогалина пережила некое освящение. И если это действительно так, она может остаться слепым пятном для взгляда богини Вихря.

Однако ничто из этого не объясняло, почему Ша’ик не спрашивала о Фелисин. Ах, Л’орик, ты слеп. Ша’ик одержима Тавор. И с каждым уходящим днём, сближающим две армии, её одержимость возрастает. Равно как и её сомнения — и, возможно, страх. В конце концов, она малазанка — и тут я прав. А в этой тайне кроется другая, зарытая глубже всех. Она знакома с Тавор.

И это знание руководит каждым её действием после Возрождения. Она отозвала Воинство Апокалипсиса от самых стен Священного Города. Отступление в сердце Рараку… боги, не было ли это всё паническим бегством?

Невыносимо даже думать об этом.

Перед ним открылась поляна, кольцо деревьев, чьи холодные нечеловеческие глаза смотрели вниз, на маленькую потрёпанную палатку и свернувшуюся в нескольких шагах от неё, перед выложенным камнями очагом, молодую женщину.

Когда маг подошёл, она даже не подняла взгляд.

— Интересно, Л’орик, как отличить культ убийц Бидитала от культа убийц Корболо Дома? Лагерь сейчас переполнен — я рада, что прячусь здесь, и, в свою очередь, замечаю, что жалею тебя. Сегодня хоть ты поговорил с ней?

Чародей со вздохом уселся напротив неё, снял наплечный мешок и достал оттуда еду.

— Поговорил.

— И?

— Её одолевает беспокойство… о надвигающемся сражении…

— Моя мать не спрашивала обо мне, — с лёгкой улыбкой оборвала его Фелисин.

Л’орик отвёл взгляд.

— Нет, — шёпотом признал он.

— Значит, она знает. И рассуждает так же, как я, — Бидитал близок к разоблачению заговорщиков. В конце концов, им нужно, чтобы он либо присоединился к ним, либо согласился остаться в стороне. Вот правда, которая не меняется. И ночь, ночь предательства, близка. Поэтому матери нужно, чтобы он сыграл свою роль.

— Фелисин, я в этом не уверен… — начал Л’орик, но умолк.

Вот только она поняла — и её ужасная улыбка стала шире.

— А значит, богиня Вихря похитила любовь из её сердца. Что ж, она долго была в осаде. В любом случае она не истинная мать мне — это присвоенный титул, который забавлял её…

— Неправда, Фелисин. Ша’ик видела твоё бедственное положение…

— Я была первой, кто увидел её, когда она вернулась после Возрождения. Случайно, в тот день я должна была собирать хен’бару. Ша’ик никогда не замечала меня — да и с чего? В конце концов, я была одной из тысячи детей-сирот. Но потом она… возродилась.

— Вернулась к жизни, а ещё, возможно…

Фелисин рассмеялась:

— Ох, Л’орик, ты никогда не сдаёшься, да? Я знала, как и ты должен сейчас знать, — Ша’ик Возрождённая не та женщина, которой была Ша’ик Старшая.

— Девочка, это не слишком важно. Богиня Вихря выбрала её…

— Потому что Ша’ик Старшая умерла или была убита. Ты не видел правду, которую видела я, в лицах Леомана и Тоблакая. Я видела их неуверенность — они не знали, удастся ли хитрость. И она удалось, более или менее, настолько же для меня, насколько и для любого из них. Богиня Вихря выбрала её из необходимости, Л’орик.

— Я уже сказал, Фелисин, это неважно.

— Для тебя — возможно. Нет, ты не понимаешь. Я видела Ша’ик Старшую вблизи, однажды. Её взгляд скользнул по мне, и взгляд этот не видел никого, и в это мгновение я, пусть и ребёнок, поняла правду о ней. О ней и её богине.

Л’орик вслед за едой достал кувшин, откупорил его и поднял, чтобы смочить внезапно пересохшее горло.

— И в чём же была эта правда? — прошептал он и, боясь встретиться взглядом с Фелисин, глотнул неразбавленного вина.

— О, в том, что все мы, все и каждый, просто рабы. Инструменты, которыми она пользуется для достижения своих целей. А кроме этого, наши жизни для богини — ничто. Но в Ша’ик Возрождённой я увидела… думаю, нечто другое.

Краем глаза он заметил, как Фелисин пожала плечами.

— Однако, — продолжила девушка, — богиня слишком сильна. Её воля абсолютна. Яд, имя которому «безразличие»… и я хорошо знаю его вкус, Л’орик. Спроси любого сироту, сколько бы ему ни было сейчас лет, и он ответит то же самое. Мы все сосали тот же горький сосок.

Л’орик знал, что плачет, что по щекам текут слёзы, и он был не в силах сдержать их.

— И сейчас, Л’орик, — произнесла она спустя мгновение, — все мы раскрыты, рассекречены. Все мы здесь. Все мы — сироты. Подумай об этом. Бидитал, который лишился своего храма и всего своего культа. Геборик. Корболо Дом, который некогда стоял вровень с величайшими солдатами — со Скворцом и Колтейном. Фебрил — ты знал, что он убил собственных родителей? Тоблакай, который потерял свой народ. И все остальные, Л’орик, — мы были когда-то детьми Малазанской империи. И что мы сделали? Мы отвергли Императрицу ради безумной богини, которая мечтает лишь о разрушении, которая жаждет наполнить кровью море…

— А я, — тихо спросил он, — тоже сирота?

Ей не требовалось отвечать, они оба слышали правду в этих выстраданных словах.

Осрик…

— Остаётся только… Леоман Кистень.

Фелисин забрала из его рук вино.

— Ах, Леоман. Наш алмаз с изъяном. Интересно, сможет ли он спасти нас? Будет ли у него шанс? Из всех нас только он остался… нескованным. Несомненно, богиня претендует на него, но впустую — и ты это знаешь, верно?

Л’орик кивнул и вытер глаза.

— Я надеюсь, что смог подвести к этой мысли Ша’ик.

— Значит, теперь она знает, что Леоман — наша последняя надежда?

Он прерывисто вздохнул:

— Думаю, да.

Оба умолкли. Пришла ночь, от костра остались лишь угли, и на поляну лился только звёздный свет.

Казалось, глаза камня медленно оживают и весь полукруг пристально смотрит на двоих людей. С алчным вниманием, голодным блеском. Л’орик вскинул голову. Он посмотрел на призрачные лица, затем на две фигуры тоблакаев и, дрожа, заново устроился на земле.

Фелисин тихо рассмеялась:

— Да, жутковато, верно?

Л’орик хмыкнул:

— Есть тайна в творениях Тоблакая. Эти лица — они т’лан имассы. Однако…

— Он думал, что они — его боги, да. Так сказал мне однажды Леоман, из облака дыма дурханга. Потом приказал ничего не говорить Тоблакаю.

Она снова рассмеялась, теперь громче:

— Как будто я бы сказала. Редкая глупость — встать между Тоблакаем и его богами.

— В этом простом воине нет ничего простого, — пробормотал Л’орик.

— Как и ты не просто Высший маг, — сказала она. — Знаешь, скоро тебе придётся действовать. Придётся выбирать. Промедли, и выбор будет сделан за тебя, к твоему сожалению.

— Я могу сказать то же и о тебе.

— Раз так, похоже, нам ещё многое предстоит обсудить этой ночью. Но сначала давай поедим — пока мы не опьянели от вина.

Ша’ик вздрогнула, отпрянула на шаг. Выдохнула сквозь зубы, встревоженно и болезненно. Вокруг жилища Геборика кружила туча защитных заклятий, взволнованно мерцавших от столкновения с ней.

Она чуть умерила свою ярость и низким голосом произнесла:

— Ты знаешь, кто пришёл к тебе, Геборик. Дай мне войти. Пренебреги мной, и я высвобожу гнев богини — здесь и сейчас.

Краткое молчание, затем:

— Входи.

Она шагнула вперёд. На мгновение почувствовала сопротивление, споткнулась и резко остановилась у полуразрушенного фундамента стены. Внезапное… отсутствие. Ужасное, разрывающее, будто ярчайший свет там, где мгновением раньше был непроницаемый мрак. Обездоленная… но свободная. Боги, свободная — свет…

— Призрачные Руки! — выдохнула она. — Что ты сделал?

— Богиня в тебе, Ша’ик, — донеслись слова Геборика, — нежеланна в моём храме.

Храме? Внутри неё рос ревущий хаос, обширные части её души, занятые прежде богиней Вихря, внезапно опустели и заполнялись чем-то тёмным, поспешным… тем, чем я была. Воспоминания осаждали её с демоническим бешенством, и горькая ярость росла, как лесной пожар. Бенет. Мерзавец. Ты обхватил руками ребёнка, но вылепил женщину. Игрушку. Рабыню, твою и твоего искорёженного жестокого мира.

Я привыкла следить за ножом в твоих руках, за мерцающей игрой клинка, которая была твоей праздной привычкой. Этому ты и научил меня, верно? Резать ради удовольствия и крови. И да, как я резала… Бодэн. Кальп. Геборик…

Присутствие за спиной, ощущение твёрдых рук — нефритово-зелёных, в чёрную полоску, — фигура, приземистая и широкоплечая, которая, кажется, затенена листвой — нет, татуировками. Геборик…

— Входи, девочка. Я сделал тебя… обездоленной. Непредвиденное последствие того, что я заставил богиню уйти из твоей души. Входи.

И он провёл её в шатёр. Сырой и холодный воздух, одинокая масляная лампа сражается с темнотой — пламя, которое внезапно сместилось, когда он поднял лампу и поднёс к жаровне, чтобы горящее масло запалило навозные лепёшки. И занимаясь этим, он говорил:

— Не нужно много света… течение времени… пока не занялся этим самодельным храмом… да и что я знаю о Триче?

Она сидела на подушках, держа озябшие руки у растущего пламени жаровни и завернувшись в меха. Когда прозвучало имя Трич, она подняла взгляд.

И увидела, как Геборик присаживается перед ней на корточки. Как он сидел в тот день, давний день, в Круге Правосудия. Когда к нему пришли посланцы Худа… предвещая низвержение Фэнера. Мухи не касались его татуировок. Я это помню. Во всех остальных местах они роились как безумные. А сейчас эти татуировки преобразились.

— Трич.

Геборик прищурился — теперь у него кошачьи глаза — он видит!

— Взошёл к божественности, Ша’ик…

— Не называй меня так. Я Фелисин Паран из Дома Паранов.

Она вдруг обхватила себя руками:

— Ша’ик ждёт меня… снаружи, за пределами твоего шатра — за твоими заклятьями.

— И ты вернёшься в её объятия, девочка?

Глядя в пламя жаровни, она прошептала:

— Выбора нет, Геборик.

— Да, полагаю, что так.

Её молнией поразило потрясение:

— Фелисин!

— Что?

— Фелисин Младшая! Я не… не видела её! Сколько — дни? Недели? Что… где она?

Геборик двигался как кот, когда выпрямился — гибко, текуче.

— Девочка, богиня должна знать…

— Если и знает, она мне не сказала!

— Но с чего бы…

Она внезапно разглядела знание в его глазах и почувствовала укол страха.

— Геборик, что ты…

Но он уже вёл её к пологу палатки, подталкивал шаг за шагом, и всё это время говорил:

— Мы поговорили, ты и я, и теперь всё хорошо. Тебе не о чем беспокоиться. Адъюнкт и её легионы приближаются, и ещё многое нужно сделать. Кроме того, нужно присматривать за тайными планами Фебрила, и тут тебе необходимо положиться на Бидитала…

— Геборик!

Она сопротивлялась, но он был твёрд. Они добрались до полога, и он вытолкнул её наружу.

— Что ты…

Сильный толчок, и она, споткнувшись, вышла.

Сквозь вспышку заклятий.

Ша’ик медленно выпрямилась. Должно быть, она оступилась. Ах да, разговор с Призрачными Руками. Всё хорошо. От этого я избавилась, и теперь можно подумать о более важных делах. Например, о гнезде предателей. Сегодня вечером нужно снова перемолвиться с Бидиталом. Да…

Она отвернулась от палатки бывшего жреца и направилась ко дворцу.

Над головой, в небе пустыни, мерцали звёзды, как часто бывало, когда богиня подходила близко… Ша’ик задумалась, что же привлекло богиню в этот раз. Возможно, она лишь приглядывала за своей Избранной.

Ша’ик — как и её богиня — не обратила внимания на едва заметный силуэт, который выскользнул из палатки Геборика и растёкшимся пятном исчез в ближайших тенях. Не заметила и запах, за которым сейчас следовал этот полосатый силуэт.

На запад, к окраине города, потом по тропе, бегущей между каменных деревьев к далёкой поляне.

Бидитал сидел в бурлящих тенях, снова один, хотя на его сморщенном лице держалась улыбка.

Фебрил играет в свои игры, но в такие же некогда играл и Высший жрец культа Тени. В конце концов, даже предателей может предать внезапный поворот ножа в руке.

И пески улягутся в новый узор, как всегда, когда дует сильный ветер, туда, сюда, назад, вперёд, перемешивая и двигая песчинки, будто набегающие на пляж волны, укладывая один слой на другой тонкими мазками цвета. Нет предела числу слоёв, и Фебрил со своими собратьями-заговорщиками скоро узнает это, себе на горе.

Они добиваются Пути для себя. У Бидитала ушло много времени, чтобы выяснить эту правду, глубоко укрытое побуждение, ибо оно таилось в тиши между всеми произнесёнными словами. Это была не обычная, мирская борьба за власть. Нет. Это была узурпация. Отчуждение — обстоятельство, которое само шептало о других, скрытых ещё глубже тайнах. Они хотели Путь… но зачем? Вопрос, на который ещё предстоит ответить, однако он найдёт ответ, и скоро.

В этом, он знал, Избранная полагается на него, и Бидитал её не подведёт. В том, чего она от меня ждёт, — да, я справлюсь. Конечно, есть и другие проблемы, которые куда больше, чем Ша’ик, эта богиня и Путь Вихря, которым она правит. На кону состав самого пантеона… моя давно отсроченная месть этим чужеземным претендентам на Трон Тени.

Даже сейчас, если прислушаться очень, очень внимательно, он их слышал. И они надвигались. Всё ближе и ближе.

От страха он вздрогнул, и тени мгновенно отхлынули от него. Они вернулись, только когда он снова успокоился. Рашан… и Меанас. Меанас и Тир. Тир и Рашан. Трое чад Старших Путей. Галейна, Эмурланна и Тирллана. Стоит ли удивляться, что они опять сражаются? Разве не наследуем мы вражду своих отцов и матерей?

Но призрак прежнего страха остался. В конце концов, он не призывал их. Не понимал сути того, что кроется под Путём Вихря, причин, по которым Путь держался только в этом единственном месте и нигде больше. Не осознавал, что старые сражения не умерли, они только спят, и каждую кость в песке будоражат воспоминания.

Бидитал вскинул руки, и армия теней, собравшихся в его храме, придвинулась ближе.

— Дети мои, — прошептал он, начиная Замыкающую Песнь.

— Отец.

— Вы помните?

— Мы помним.

— Вы помните тьму?

— Мы помним тьму. Отец…

— Спросите и замкните это мгновение, дети.

— Ты помнишь тьму?

Улыбка жреца стала шире. Простой вопрос, тот, на который может ответить кто угодно, вообще все. И возможно, они бы поняли. Или нет. Однако я понимаю его.

— Ты помнишь тьму?

— Я помню.

Тени, вздохнув, рассеялись, а Бидитал вновь застыл, подавшись навстречу этому едва слышному зову. Опять задрожал. Они действительно приближались.

И жрец задумался, что они станут делать, когда наконец придут.

Их было одиннадцать. Его избранных.

Корболо Дом откинулся на подушки и, прикрыв глаза, рассматривал молчаливый ряд укутанных фигур, стоявших перед ним. Напанец поднял резной хрустальный кубок, в котором кружилось редкое вино из Гризианской долины, что в Квон-Тали. Женщина, развлекавшая Корболо этим вечером, спала, положив голову на его правое бедро. Он угостил её достаточной дозой дурханга, чтобы она забылась на десяток колоколов, хотя эти меры были вызваны скорее соображениями безопасности, нежели недостатком желания с его стороны.

Избранные из его «Живодёров», эти одиннадцать убийц, были невероятно искусны. Пятеро — личные убийцы Святых фалах’дов ещё до Империи, обретшие дары алхимии и колдовства, чтобы поддерживать юношескую внешность и энергию.

Из оставшихся шести трое были малазанцами — давними ставленниками самого Корболо Дома, ещё с тех времён, когда он осознал, что у него есть причины беспокоиться о Когтях. Причины… сейчас такое упрощение кажется даже забавным из-за своей скромности. Множество осознаний, неожиданных открытий, знаний, которые я никогда не думал обрести, — о вещах, которые я считал давно мёртвыми и ушедшими. Некогда таких телохранителей было десять. И доказательство их необходимости стояло сейчас перед ним. Ещё трое других, результат жестокой отбраковки, оставившей только людей с величайшими умениями, людей, одарённых счастливым союзом с удачей Опоннов — качествами, питавшими друг друга.

Трое этих последних убийц происходили из разных племён, каждый доказал свою ценность во время «Собачьей цепи». Стрела одного с семидесяти шагов поразила Сормо И’ната в день Чистой крови. Там были и другие стрелы, но именно эта — стрела убийцы — прошла сквозь горло колдуна, наполнив лёгкие юноши кровью, лишив его дыхания, так что он не мог больше вызывать своих проклятых духов для лечения…

Корболо отпил вина и неторопливо облизал губы.

— Камист Релой выбрал некоторых из вас, — пророкотал он мгновение спустя, — для особого задания, которое приведёт в движение все последующие события. И я доволен его выбором. Но не думайте, что это унижает остальных. В эту ночь будут и другие, важнейшие задачи. Здесь, в самом лагере. И заверяю, в эту ночь вам не придётся спать, так что готовьтесь. Кроме того, двое из вас останутся со мной, поскольку я точно знаю, что смерть будет искать меня ещё до нынешнего судьбоносного рассвета.

И вы должны умереть вместо меня, разумеется. Это вы клялись сделать, если потребуется.

— Теперь оставьте меня, — сказал он, взмахнув свободной рукой.

Одиннадцать убийц разом поклонились и молча вышли из шатра.

Корболо, ухватив женщину за волосы, снял её голову со своего бедра — отметив, что такое грубое обращение оставило её безучастной, — и встал с подушек. Он задержался, чтобы глотнуть вина, затем сошёл со скромного возвышения и направился к боковому помещению, отделённому шёлковыми занавесями.

В комнатке расхаживал Камист Релой. Руки заломлены, плечи расправлены, шея напряжена.

Корболо прислонился к стойке шатра, губы скривились в лёгкой усмешке при виде терзаний Высшего мага.

— Камист, какой из страхов досаждает тебе? О, не отвечай. Признаюсь, меня они уже не заботят.

— Это — дурацкое самодовольство с твоей стороны, — отрезал Высший маг. — Или ты считаешь нас единственными умными людьми?

— В мире? Нет. Здесь, в Рараку, — о, это совсем другое дело. Кого мы должны бояться, Камист Релой? Ша’ик? Богиня пожирает её проницательность — изо дня в день девочка всё меньше и меньше осознаёт, что происходит вокруг неё. И эта богиня едва замечает нас — о, возможно, что-то подозревает, но не более того. Далее — кто ещё? Л’орик? Я знаю много людей вроде него — творящих вокруг себя покров тайны, — и нахожу, что обычно под ним прячется пустой сосуд. Он — сплошное притворство, и ничего более.

— Боюсь, в этом ты ошибаешься, но нет, я не беспокоюсь о Л’орике.

— Кто ещё? Призрачные Руки? Этот человек провалился в болото хен’бары. Леоман? Он не здесь, и я позаботился о том, чтобы принять некоторые меры, когда он вернётся. Тоблакай? Я думаю, мы видели его в последний раз. Кто же остался? О, только Бидитал. Но Фебрил клянётся, что он уже практически с нами, остался простой вопрос — выяснить истинные желания этого ублюдка. Наверняка что-нибудь убогое и мерзкое. Он раб своих пороков, этот Бидитал. Предложи ему десять тысяч девочек-сирот, и улыбка никогда не покинет его рожи.

Камист Релой, продолжая расхаживать, обхватил себя руками:

— Источник моих тревог, Корболо Дом, не те из нас, о ком мы знаем, а те, о ком не знаем.

Напанец нахмурился:

— А как насчёт сотен лазутчиков, которые есть у нас в лагере? А сама богиня Вихря — можешь ли ты представить, что она допустит в лагерь чужаков?

— Твой недостаток, Корболо Дом, в склонности к прямолинейным мыслям. Задай этот вопрос ещё раз, но учти подозрения, которые питает к нам богиня.

Высший маг был слишком увлечён, чтобы заметить, как напанец шагнул вперёд и замахнулся. Однако рука Корболо Дома замерла, едва до него дошёл смысл слов Камиста Релоя. Глаза военачальника медленно расширились. Потом он покачал головой:

— Нет, это было бы слишком рискованно. Впустить Когтей в лагерь, значит поставить под угрозу всех. Их цели предсказать невозможно…

— А нужно ли?

— О чём ты?

— Корболо Дом, мы — «Живодёры». Убийцы Колтейна, Седьмой и легионов у Арэна. Более того, у нас — кадровые маги для Воинства Апокалипсиса. И наконец, кто будет командовать этой армией в день сражения? Сколько причин у Когтей ударить по нам — причём именно по нам? Каковы шансы Ша’ик, если все мы будем мертвы? Зачем убивать саму Ша’ик? Мы можем сражаться в этой войне без неё и её проклятой богини — мы уже это делали. И мы собираемся…

— Хватит, Камист Релой. Я понял твою точку зрения. Ты опасаешься, что богиня позволит Когтям пройти… чтобы разобраться с нами. С тобой, Фебрилом и со мной. Возможность интересная, но я всё равно считаю её сомнительной. Богиня слишком властна, слишком увлечена своими эмоциями, чтобы строить такие изощрённо коварные планы.

— Ей не требуется начинать эту интригу, Корболо Дом. Ей достаточно осмыслить предложение, а затем решить: соглашаться или нет. Дело в коварстве не Богини, а Когтей Ласиин. А разве ты сомневаешься в одарённости Шика?

Корболо Дом, что-то прорычав себе под нос, на мгновение отвёл взгляд.

— Нет, — наконец признал он. — Но я определённо исхожу из того, что богиня не в том расположении духа, чтобы принимать сообщения от Императрицы, Шика или любого, кто отказывается преклонить колени перед её волей. Ты надумал себе кошмар, Камист Релой, и теперь приглашаешь меня погрузиться в него. Я отказываюсь от этого приглашения, Высший маг. Мы хорошо защищены и слишком далеко зашли в своих усилиях, чтобы об этом тревожиться.

— Корболо Дом, я жив до сих пор благодаря своему таланту предсказывать, что собираются предпринять мои враги. Солдаты говорят, будто ни один план битвы не выдерживает столкновения с врагом. Но игра интриг — нечто совершенно противоположное. Планы вытекают из постоянного соприкосновения с противником. И поэтому продолжай на своих условиях, а я продолжу на своих.

— Как пожелаешь. А теперь оставь меня. Уже поздно, и я бы хотел поспать.

Высший маг на мгновение упёрся в напанца странным взглядом, затем повернулся и вышел из помещения.

Корболо ждал, пока внешний полог шатра не хлопнул, открываясь, после закрылся. Он продолжал прислушиваться и успокоился, только когда услышал, как стоявший у выхода телохранитель затягивает завязки полога.

Допив остатки вина — безумно дорогое, а на вкус не отличить от портового пойла, которым я давился на Острове, — он отшвырнул кубок и подошёл к куче подушек в дальнем конце комнатки. Кровати в каждой комнате. Интересно, что это обо мне говорит? Правда, все остальные не для сна, да. Только эта…

В передней комнате, по другую сторону шёлковых перегородок, на куче подушек, где её оставил Корболо, неподвижно лежала женщина.

Непрерывное употребление огромных доз дурханга — как и любого другого дурмана — приводит к ослаблению его действия. До тех пор, пока слой бесчувственного онемения держится, — полезный барьер на случай, когда тебя поднимают за волосы, а потом бросают, — за ним остаётся холодная бдительность.

Это полезно, как и обряды, проведённые над ней её господином, ритуалы, разрушающие слабость удовольствия. Теперь невозможно потерять себя, уже нет: разум больше не воюет с чувствами, поскольку у неё больше нет чувств. Невелика потеря, к своей радости обнаружила она, в её жизни до инициации было мало событий, способных посеять тёплые воспоминания детства.

Вот почему она хорошо подходила для этой задачи. Издавала правильные звуки удовольствия, скрывая своё безразличие к своеобразным предпочтениям Корболо Дома. И лежала неподвижно, даже не обращая внимания на то, как горло забивается мокротой почти жидкого дыма дурханга, — столько времени, сколько потребуется, прежде чем незаметные, безвкусные капли, которые она добавила в его вино, подействовали.

Когда она услышала его глубокое, медленное дыхание и поняла, что теперь его будет нелегко разбудить, женщина перевалилась на бок и зашлась в приступе кашля. Потом подождала, проверяя, по-прежнему ли крепко спит напанец. Удовлетворившись, она поднялась на ноги и, пошатываясь, двинулась к выходу из шатра.

Она дёргала завязки, пока грубый голос снаружи не спросил:

— Что, Скиллара, опять в нужник?

Другой голос тихо рассмеялся и добавил:

— Её тошнит ночь за ночью. Удивительно, как на ней только мясо осталось.

— Это всё ржавый лист и горькие ягоды, толчённые с дурхангом, — ответил первый, распуская завязки и открывая полог.

Скиллара выбралась наружу, столкнувшись с обоими охранниками.

Руки, которые поддержали её, как обычно, задержались в самых неожиданных местах, поглаживая и сжимая.

Иногда ей это даже нравилось — раздражающие, на грани оскорбления прикосновения, от которых, однако, было щекотно внутри. Но сейчас это была просто грубая похоть, которую нужно перетерпеть.

Как и всё остальное в этом мире, что нужно перетерпеть, пока она ждёт последней награды — блаженного нового мира после смерти. «Левая рука жизни — та, которая хранит все страдания. И правая рука — да, милая, — та, с сияющим лезвием, — правая рука смерти, что хранит награду, которую ты предлагаешь другим, а потом берёшь себе. В выбранный тобой момент».

Слова её господина имели смысл, как и всегда. В конце концов, равновесие — суть всех вещей. И жизнь — время боли и горя — всего лишь одна сторона. «Чем тяжелее, несчастнее, болезненнее и отвратительнее твоя жизнь, дитя, тем выше награда после смерти». И всё это, насколько она знала, имело смысл.

А значит, нет нужды бороться. Смириться — вот единственный способ жить.

Но только не сейчас. Она лавировала между рядами палаток. Лагерь «Живодёров» был строгим и упорядоченным, в малазанской манере — она хорошо знала это ещё с детства, когда её мать следовала за Ашокским полком. Прежде чем этот полк отправился за море, оставив сотни бедняков — любовниц и их детей, слуг и попрошаек. Её мать тогда заболела и умерла. Разумеется, у неё был и отец, один из солдат. Возможно, он был жив, возможно — мёртв, но, так или иначе, он остался абсолютно равнодушным к брошенному ребёнку.

Равновесие.

Нелегко его удержать с головой, затуманенной дурхангом, даже имея приобретённую привычку к этому зелью. Но женщина шла дальше — вниз по склону, по настилам из брёвен, огибающим рвы-нужники. Тлели дымари, смягчали смрад и отгоняли мух. Рядом с дырявыми сиденьями стояли ковши, наполненные пучками травы. Большие открытые бочки с водой возвышались над траншеями, прижимая своим весом настил.

Держась обеими руками, Скиллара осторожно двигалась по одному из узких мостков.

Траншеи долговременного лагеря вроде этого были наполнены не только человеческими нечистотами. Солдаты и прочие регулярно выбрасывали в них мусор — или то, что считали мусором. Но для сирот этого жалкого города такой «мусор» зачастую являлся сокровищем. Которое можно отмыть, починить и продать.

И потому в темноте под ней толклись люди. Она перебралась на другую сторону, голые ноги тонули в грязи от брызг, попавших на край.

— Я помню тьму! — пропела она хрипловатым от многих лет курения дурханга голосом.

В темноте что-то завозилось, и маленькая девочка, покрытая дерьмом, вылезла ей под ноги, блеснув белыми зубами.

— Я тоже, сестра.

Скиллара вытащила из кошеля маленький свёрток с монетами. Их господин не одобрял такие поступки, они и впрямь противоречили его учению, но она ничего не могла с собой поделать.

— На еду.

— Сестра, он будет недоволен…

— И из нас двоих я одна испытаю мучения. Да будет так. А теперь слушай, у меня есть слова этой ночи, которые нужно передать нашему господину…

Он всегда двигался раскачивающейся походкой, пригибаясь к земле и заслужив тем самым множество нелестных прозвищ. Жаба, Крабьи Ноги… имена, которые дети часто дают друг другу; некоторые из них остаются и во взрослой жизни. Но Геборик упорно трудился в юности — задолго до своего первого, судьбоносного посещения храма Фэнера, — чтобы изгнать эти имена, чтобы со временем стать Лёгкой Рукой, заработать это прозвище некими умениями, обретёнными на улицах. И вот сейчас его обычная походка бочком претерпела изменения, уступив инстинктивному желанию пригнуться ещё ниже, даже, возможно, опереться на руки.

Задуймайся он — и заключил бы с горечью, что своими движениями больше напоминает не кота, а обезьяну, вроде тех, из джунглей Дал-Хона. Внешне довольно неприятно, да, зато эффективно.

Он умерил шаг, когда достиг поляны Тоблакая. Слабый запах дыма, тусклые отблески умирающего огня, бормочущие голоса.

Геборик скользнул вбок, меж каменных деревьев, потом присел так, чтобы видеть сидевших у костра.

Слишком долгая одержимость собой, эти бесконечные попытки создать свой храм — сейчас они поразили его болезненной сутью, как попытка укрыться в гнезде. Он слишком долго не замечал внешний мир.

Полученным физическим дарам сопутствовало — с волной горькой ярости осознал он — множество тончайших изменений личности.

Он утратил внимательность.

И это, понял он, рассматривая две фигуры на поляне, позволило случиться страшному преступлению.

Она поправилась… хорошо, но недостаточно, чтобы скрыть правду о случившемся. Следует ли мне раскрыться? Нет. Ни один из них не предпринял ровным счётом ничего, чтобы изобличить Бидитала, иначе бы они здесь не прятались. А значит, они попытаются отговорить меня от того, что должно быть сделано.

Но я предупредил Бидитала. Я предупредил его, а он… поразвлёкся. Что ж, думаю, его веселье близится к концу.

Он медленно попятился.

Там, уже в глубокой тени, Геборик замешкался. Его инстинкты, прежние и новые, были в этом вопросе заодно. И те, и эти требовали крови. И нынешней же ночью. Немедленно. Но что-то от прежнего Геборика возвращалось. Он ещё не освоился с ролью Дестрианта. Более того, сам Трич был новым богом. И хотя Геборик не верил, что Бидитал удержал во владениях Тени какие-то позиции — уже нет, — его храм кому-то посвящён.

Нападение вовлечёт источники силы их обоих, и невозможно сказать, насколько быстро и неуправляемо будет развиваться стычка.

Лучше бы я остался прежним Гебориком. С руками, увитыми отатаралом, и непомерной силой неизвестного существа… Тогда я мог бы просто порвать его на куски.

Он понял, что на самом деле ничего не может сделать. Во всяком случае, не в эту ночь. Ему придётся ждать, искать возможность, момент растерянности. Но чтобы добиться этого, ему следует остаться скрытым, невидимым — Бидитал не должен узнать о его внезапном возвышении. Не должен узнать, что он стал Дестриантом Трича, нового бога войны.

Внезапно вернулся гнев, и Геборик с трудом сдержал его.

Мгновение спустя он вновь стал дышать медленно. Развернулся и направился назад по тропинке. Это потребует многих размышлений. Взвешенных мыслей. Будь ты проклят, Трич. Тебе был знаком облик тигра. Одари меня каким-нибудь из твоих коварных путей, путей охотника, убийцы…

Он добрался до начала тропинки и остановился, услышав слабый звук. Пение. Приглушённый детский голос, откуда-то из развалин одного из скромных домов. Безучастный к темноте, его взгляд поймал движение и уцепился за эту точку, пока зрение не различило очертания фигуры.

Девочка в лохмотьях, с палкой, которую она держала в обеих руках. С её пояса свешивался десяток мёртвых ризанов, привязанных за хвосты. Пока Геборик смотрел, девочка прыгнула и взмахнула палкой. Кого-то сбила и бросилась следом, подскочив, чтобы ухватить маленькое существо, корчившееся на земле. Мгновение спустя она подняла ризана. Резким движением свернула ему шею и привязала ещё одно тельце к поясу. Потом наклонилась и подобрала свою палку. И снова запела.

Геборик замешкался. Ему будет трудно незаметно пробраться мимо неё. Трудно, но возможно.

Вероятно, излишняя осторожность. Но всё же. Он держался теней, двигался, только когда она поворачивалась к нему спиной, и ни на миг не отрывал от неё взгляда.

Вскоре он миновал её.

Приближался рассвет, лагерь уже был готов проснуться. Геборик заторопился и, добравшись до своего шатра, скользнул внутрь.

Когда девочка рассудила, что старик наконец-то ушёл, она медленно обернулась. И перестала петь. Просто вглядывалась в сумрак.

— Смешной человек, — прошептала она наконец, — ты помнишь тьму?

До рассвета оставалась едва ли шестая часть колокола, когда Леоман и две сотни его пустынных воинов ударили по малазанскому лагерю. Пехотинцы на сторожевых заставах уже ждали смены, собираясь усталыми группами перед появлением солнца — изъян в дисциплине, который превратил их в лёгкую цель для лучников, подобравшихся пешими на тридцать шагов. Шёпот стрел, выпущенных разом, — и малазанские солдаты начали падать.

По меньшей мере половина из тридцати с лишним солдат не умерла сразу, и тишину ночи разорвали крики боли и страха. Лучники уже сменили оружие и, выхватив свои ножи-кеттры, бросились вперёд, чтобы добить часовых. Но не успели пробежать и десяток шагов, как мимо с грохотом промчались Леоман и его конные воины, спеша нанести удар в брешь.

Корабб Бхилан Тэну’алас скакал рядом с командиром, сжимая в правой руке полумеч-полутопор на длинном древке. Леоман был центром изогнутой линии атаки, прикрывая особую группу конников, от которой всё громче доносилось отчётливое жужжание. Корабб знал, что это за звук: его командир придумал собственный ответ на боеприпасы морантов — пары глиняных шаров, заполненных маслом и соединённых тонкой цепочкой. Их зажигали, как лампы, потом раскручивали и бросали на манер боло.

Пустынные воины были уже среди огромных фургонов с припасами, и Корабб услышал, как полетел первый из этих боло, раздался звук, за которым последовал свистящий рёв огня. Тьму стёрло красное зарево.

И тут Корабб заметил человека, убегавшего с пути его коня. Воин взмахнул топором. Удар, который пришёлся в заднюю часть малазанского шлема, едва не вывихнул Кораббу плечо. Предплечье покрыли брызги крови. Он попытался высвободить внезапно потяжелевшее оружие, глянул вниз и понял, что лезвие, едва ли не наполовину вонзившись в шлем, прихватило его с собой. Из бронзовой чаши капали мозги вперемешку с кусочками кости.

Ругаясь, Корабб осадил коня и встряхнул топором. Сейчас повсюду шёл бой, бушующее пламя захлёстывало не меньше десятка фургонов и отрядных палаток. Из которых появлялось всё больше солдат. Он услышал лай приказов на малазанском, и в сторону конников полетели арбалетные стрелы.

Прозвучал голос рога, высокий и дрожащий. Проклиная всё на свете, Корабб развернул коня. Он уже потерял Леомана, хотя ещё видел нескольких своих товарищей. Все мчались назад, услышав приказ отступать. Как следовало поступить и ему.

Топор, по-прежнему с проклятым шлемом, Корабб закинул на саднящее плечо. И погнал коня по широкой дороге между палатками солдатской столовой. Дым клубился, закрывая обзор впереди, жёг глаза и резал лёгкие.

Внезапная острая боль мазнула щёку, резко развернув голову. Шагах в пятнадцати впереди и справа в землю воткнулась стрела. Корабб пригнулся в седле, лихорадочно пытаясь разглядеть, откуда она прилетела.

И увидел отряд малазанцев с арбалетами, все, кроме одного, — взведены и нацелены на него, сержант орёт на солдата, который выстрелил слишком рано. Чтобы увидеть и оценить всё это, потребовалась пауза меж двумя ударами сердца. До ублюдков оставалось меньше десяти шагов.

Корабб отшвырнул топор. С криком он рванул коня в сторону, прямо в стенку одной из больших палаток. Верёвки натягивались и лопались, стойки трещали. Среди этого хаоса воин услышал щелчки арбалетов — но его конь уже падал на бок, а Корабб — выпрыгивал из седла, ноги в мокасинах выскользнули из стремян, когда он нырнул.

Прямо в ослабленную стенку палатки, за мгновение до того, как его конь, перекатившись, последовал за ним.

Сопротивление вощёной ткани внезапно исчезло, и Корабб покатился кувырком, раз, другой, потом вскочил на ноги, резко развернулся…

…как раз вовремя, чтобы увидеть, как встаёт на ноги его конь.

Корабб ухватился за коня, вскочил в седло — и они исчезли.

И в оцепеневшем разуме пустынного воина было только неверие.

На противоположной стороне дороги семеро малазанских морпехов, стоящих или присевших над разряженными арбалетами, таращились на всадника, уносившегося в дым.

— Вы это видели? — спросил один.

Следующую затянувшуюся паузу прервал солдат по имени Мазок, с отвращением отбросив арбалет.

— А ну-ка подбери его, — зарычал сержант Бордук.

— Если бы Может не выстрелил раньше времени…

— Я не был уверен! — возмутился Может.

— Заряжайте, идиоты, — вдруг ещё кто-то остался.

— Эй, сержант, может, та лошадь убила повара.

Бордук сплюнул:

— Хабб, улыбаются ли боги нам этой ночью?

— Ну…

— Верно. Значит, остаётся одно. Нам придётся убить его самим. Пока он не убил нас. Но сейчас не время об этом думать. Пошли…

Солнце как раз начало всходить, когда Леоман натянул поводья и остановил своих налётчиков. Корабб подъехал поздно — одним из последних — и заслужил довольный кивок своего командира. Как будто тот предположил, что Корабб взял на себя долг прикрывать отход. Леоман не заметил, что его заместитель лишился своего основного оружия.

Позади виднелись столбы дыма, поднимавшиеся в залитое солнцем небо, доносились далёкие крики, а вскоре раздался громовой стук копыт.

Леоман осклабился:

— А вот и настоящая цель нашей атаки. Пока мы хорошо потрудились, мои воины. Слышите этих коней? Сэтийцы, виканцы и хундрилы, именно в таком порядке. Хундрилы, которых мы должны остерегаться, обременены доспехами. Виканцы будут держаться настороже. Но сэтийцы, едва нас увидят, помчатся вперёд.

Он поднял руку с кистенём, и все увидели на шипастом шаре кровавые клоки волос.

— И куда мы должны их привести?

— К смерти! — проревели они в ответ.

Рассветное солнце превратило далёкую стену крутящегося, взвихряющегося песка в золото — цвет, приятный старым, водянистым глазам Фебрила. Он сидел лицом к востоку, скрестив ноги, на вершине некогда надвратной башни, а сейчас — бесформенной кучи обломков, сглаженных песком.

Возрождённый город остался у него за спиной, пробуждался он медленно по причинам, о которых знала лишь скудная горстка людей, и Фебрил был одним из них. Богиня пожирала. Поглощала жизненные силы, вытягивала из своих несчастных, заблудших смертных слуг свирепой волей — чтобы выжить самой.

Результат сказывался не сразу, однако умерщвлял день за днём, мгновение за мгновением. Если, конечно, человек не был осведомлён об этом голоде. И не был способен предусмотрительно принять меры, чтобы избежать её беспрестанных требований.

Давным-давно Ша’ик Возрождённая заявляла, что знает его, проникла в каждую его тайну, разглядела все оттенки его души. И вправду, она демонстрировала тревожную способность разговаривать с Фебрилом в его разуме — как будто всё время была там, но говорила только по случаю, напоминая ему об этой ужасной правде. Однако такие моменты случались всё реже — возможно, благодаря его новым попыткам укрыться — пока Фебрил не уверился, что Ша’ик больше не в силах пробить его защиту.

Возможно, однако, что правда не так лестна. Возможно, влияние богини соблазнило Ша’ик Возрождённую… равнодушием. Да, возможно, я уже мёртв, просто пока не знаю об этом. И всё, что я планировал, известно и женщине, и богине. Разве только у меня есть лазутчики? Нет. Корболо намекнул о своих агентах, и, по правде, ничто, к чему я стремлюсь, не свершится без помощи тайных убийц напанца.

Такова, подумал он с горьким юмором, природа каждого участника этой игры: скрывать как можно больше от всех остальных — как врагов, так и союзников, — поскольку эти именования имели привычку без предупреждения обращаться своей противоположностью.

Тем не менее Фебрил доверял Камисту Релою. У Высшего мага были все причины оставаться верным основному плану — плану, который был самым чудовищным предательством, — поскольку только так Релой мог выжить в последующих событиях. А что до мелких подробностей, относящихся к самому Фебрилу, ну, они не касаются Камиста Релоя. Ведь так?

Даже если их осуществление должно привести к фатальным последствиям… для всех, кроме меня.

Все они считали себя слишком умными — недостаток, который просто приглашал воспользоваться собой.

А что же я? А, дорогой Фебрил? Ты считаешь себя умным? Он улыбнулся далёкой стене песка. Ум не так важен, если не усложнять дела. Сложность приманивает ошибки, как шлюха — солдата в увольнении. Соблазн умозрительных выгод, которые никогда не оказываются настолько просты, насколько представлялось в начале. Но я избегну этой ловушки. Я не допущу смертельно опасных оплошностей вроде той, что стряслась с Бидиталом, поскольку они ведут к сложностям — хотя его ошибки отправят его в мои руки, так что, полагаю, мне не следует так уж жаловаться.

— Солнечный свет перехлёстывает через темноту.

Он вздрогнул, резко обернулся.

— Избранная!

— Глубокие вдохи и выдохи, старик, успокоят твоё трепещущее сердце. Я могу немного подождать, ибо я терпелива.

Она стояла почти рядом с ним — конечно, он не видел тени, ведь солнце было спереди. Но когда она подошла в такой тишине? Сколько она уже стоит здесь?

— Избранная, ты пришла ко мне, чтобы вместе встретить рассвет?

— Так вот что ты делаешь, когда наведываешься сюда в начале каждого дня? Мне было интересно.

— Госпожа, я человек простых привычек.

— О да. Прямота, влияющая на качество простоты. Как будто придерживаясь простых привычек плоти и костей, ты вынуждаешь свой разум стремиться к тому же совершенству.

Он молчал, хотя его сердце ничуть не желало колотиться медленнее.

Ша’ик вздохнула:

— Я сказала «совершенство»? Тогда, возможно, мне следует сказать кое-что ещё, чтобы помочь твоим поискам.

— Пожалуйста, — тихо выдохнул он.

— Стена Вихря практически непрозрачна, за исключением рассеянного солнечного света. И потому, Фебрил, боюсь, я должна тебя поправить. Ты смотришь на северо-восток, увы.

Она протянула руку:

— На самом деле солнце там, Высший маг. Не переживай так — ты, по крайней мере, был последователен. О, есть ещё один вопрос, который, я считаю, нужно прояснить. Мало кто будет спорить, что моя богиня поглощена гневом, и потому она, в свой черёд, поглощает других. Но то, что ты видишь как потери многих ради насыщения голода одной, в действительности достойно совершенно иной аналогии.

— Да?

— Да. Она не столько питается энергией своих последователей, сколько придаёт ей определённую направленность. На самом деле это не слишком отличается от того, что творит Стена Вихря, которая там, где, казалось бы, рассеивает солнечный свет, на самом деле улавливает его. Ты когда-нибудь пытался пройти сквозь эту стену, Фебрил? Например, в сумерках, когда жар дня полностью поглощён? Она сожжёт тебя до костей, Высший маг, — в одно мгновение. Видишь, как нечто, кажущееся одним, на самом деле является полностью противоположным? Сожжённая корка — ужасный образ, не правда ли? Нужно родиться в пустыне или обладать могучим волшебством, чтобы бросить ему вызов. Или — самыми глубокими тенями…

«Жить просто», с опозданием понял Фебрил, не должно быть синонимом «видеть просто», поскольку первое благородно и похвально, тогда как последнее — смертельный недостаток. Безответственная ошибка, и он, увы, её совершил.

А сейчас, заключил он, уже слишком поздно.

И менять планы, ох, тоже поздно.

Наступающий день почему-то утратил всё своё очарование.

Глава девятнадцатая

Говорят, что приёмный сын капитана — известный в то время под неблагозвучным именем Свищ — отказывался ехать в фургоне. Он, дескать, весь путь преодолел пешком, даже первую неделю, в самую жаркую пору года, когда здоровые и крепкие солдаты часто не выдерживали и падали.

История эта, вероятней всего, — выдумка, ведь по всем источникам ребёнку было в то время никак не больше пяти лет. Да и сам капитан, в чьих дневниках и поход, и завершившая его битва освещены весьма подробно, почти ничего не пишет о Свище и куда более озабочен проблемами командования. Поэтому о будущем Первом Мече позднего периода Империи известно крайне мало; по большей части все сведения почерпнуты из легенд и, вероятно, фантастических сказаний.

Морагалль. Жизнеописания трёх

Жужжание мух и ос слилось в рокочущий гул в горячем воздухе ущёлья, а зловоние стало уже непереносимым. Кулак Гэмет ослабил пряжку и снял помятый железный шлем. Войлочный подшлемник насквозь пропитался потом, так что кожа на голове зудела, но его снимать старый солдат не стал — вокруг роились мухи.

Он продолжал наблюдать с небольшого пригорка, как адъюнкт шагом едет среди последствий бойни.

Погибли три сотни сэтийцев и сотня коней. Преимущественно от стрел, посланных с крутых склонов ущелья, в которое их заманили. Всё это заняло не много времени, даже учитывая то, что выживших коней собрали и угнали. Меньше колокола разделяло передовой отряд сэтийцев и хундрилов, и если бы Темул не приказал виканцам остаться и прикрывать основную колонну… что ж, мы бы потеряли и их.

А так виканцы предотвратили ещё один налёт на фургоны снабжения. Одного их присутствия хватило, чтобы враг внезапно отступил — не пролив и капли крови. Предводитель пустынных всадников был слишком осторожен, чтобы позволить своим силам ввязаться в открытый бой.

Куда лучше полагаться на… ошибочные решения. Сэтийцы, кроме тех, что прикрывали авангард, нарушили приказ — и в результате погибли. А проклятому ублюдку от нас только этого и надо — ещё несколько глупых ошибок.

Было что-то в этой картине, от чего у него волоски вставали дыбом на шее. Адъюнкт в одиночестве ехала среди мёртвых тел, с прямой спиной, не обращая внимания на пугливую поступь коня.

Не от мух беда — от ос. Ужалит одна, и этот породистый скакун обезумеет. Встанет на дыбы, может сбросить её, шею ей сломать. Или прыгнет вперёд, в ущелье, а потом попробует взобраться по отвесному склону… некоторые сэтийские кони так и поступили…

Но конь адъюнкт просто осторожно ступал среди трупов, и тучи ос лишь взлетали прочь с его пути, а затем, когда конь и всадница отдалялись, — возвращались к трапезе.

Старый солдат рядом с Кулаком кашлянул и сплюнул. Гэмет покосился на него и услышал невнятные извинения.

— Не стоит… капитан. Вид тот ещё, а мы слишком близко…

— Да не в том дело, сэр. Просто… — Он помолчал, затем медленно покачал головой. — Неважно, сэр. Просто старые воспоминания, вот и всё.

Гэмет кивнул:

— У меня самого есть такие. Значит, Кулак Тин Баральта желает знать, высылать ли сюда целителей. Ответ, который ему нужно дать, лежит перед тобой.

— Так точно, сэр.

Гэмет смотрел, как седой солдат отвёл лошадь в сторону, затем развернул и поскакал прочь. Потом Кулак вновь перевёл взгляд на адъюнкта.

Она уже добралась до дальнего края, где лежало больше всего тел, привалившихся к запятнанным кровью скальным стенам, и долго разглядывала эту картину со всех сторон, а затем подобрала поводья и двинулась обратно.

Гэмет снова надел шлем на голову и щёлкнул застёжкой.

Тавор поднялась по склону и остановила коня рядом с ним.

Никогда прежде он не видел у неё такого жёсткого выражения на лице. «Женщина, напрочь лишённая женских чар». Так о ней говорят, будто жалеют.

— Адъюнкт.

— Он оставил многих ранеными, — произнесла Тавор. — Видимо, ожидал, что мы доберёмся до них вовремя. В конце концов, раненые малазанцы лучше мёртвых.

— Если этот предводитель хочет нас задержать, то да.

— Хочет. Даже с учётом линий снабжения хундрилов, нам едва хватает припасов. Все ощутят потерю фургонов, которые сгорели прошлой ночью.

— Так почему Ша’ик не послала против нас этого вождя, как только мы переправились через Ватар? Нам осталась всего неделя пути до Стены Вихря, может, и меньше. Она могла бы выиграть ещё месяц или больше, а мы добрались бы до цели в куда худшем состоянии.

— Вы правы, Кулак. И на этот вопрос у меня нет ответа. Темул полагает, что всего в этом отряде около двух тысяч воинов. Он вполне убеждён, что фланговая атака в полдень показала нам все вражеские силы, поскольку заметил грузовых лошадей, а также тех, что они захватили у сэтийцев. Так что это довольно крупный отряд.

Гэмет некоторое время обдумывал услышанное, затем хмыкнул:

— Будто мы столкнулись с запутавшимся врагом, который сам с собой не в ладу.

— Та же мысль пришла и мне в голову. Тем не менее пока что нам следует озаботиться этим вождём, иначе он обескровит нас до смерти.

Гэмет развернул коня.

— Значит, нужно опять переговорить с Голлом, — сказал он, поморщившись. — Если мы сумеем их заставить выбраться из прадедушкиных доспехов, они даже смогут въехать на холм, не уморив лошадей.

— Сегодня ночью на дежурство нужно выставить морпехов, Кулак.

Его глаза сузились.

— Морпехов, адъюнкт? Пеших? Хотите усилить охранение?

Тавор глубоко вздохнула.

— В 1147 году Дассем Ультор попал в похожую ситуацию, когда располагал куда меньшими силами, а три кочевых народа терзали его практически каждую ночь.

Через мгновение Гэмет кивнул:

— Помню этот сценарий, адъюнкт, — и его решение тоже. Сегодня ночью вышлем морпехов.

— Сделайте так, чтобы они понимали, что именно от них требуется, Кулак Гэмет.

— Среди них есть ветераны прошлых кампаний, — ответил тот. — В любом случае я собираюсь сам командовать операцией.

— Это не…

— Да, адъюнкт. Мои извинения. Но да.

— Хорошо, пусть будет так.

Одно дело сомневаться в его способностях командира и совсем другое — просто в его способностях.

В оданах водились три вида скорпионов, которые терпеть не могли друг друга. В начале второй недели Смычок отвёл в сторонку двух других сержантов, чтобы рассказать свой план. Геслер с Бордуком его поддержали, особенно когда выяснилось, что прибыль предполагается разделить поровну на троих. Первым цветной камешек вытянул Бордук — и тут же выбрал «красного ублюдка», по виду самого злобного из всех видов скорпионов. Затем Геслер решил взять себе янтарного «выворотня», которого так прозвали за полупрозрачный панцирь — сквозь него при желании можно было рассмотреть, как текут в тельце ядовитые соки.

Потом оба сержанта сочувственно посмотрели на своего незадачливого компаньона. Видно, Господин послал человеку, который всё это придумал, такую удачу, что ему достался скорпион-«помёт» — мелкий, плоский и чёрный, точно птичьи испражнения. Конечно, когда дело дойдёт до раздела прибылей, это уже не важно. Только в личных-то закладах между тремя сержантами Смычку придётся несладко.

Но старый сапёр лишь чуть-чуть огорчился тому, что ему достался «помёт»: просто пожал плечами и собрал камешки, которые они использовали для жеребьёвки. Но ни Геслер, ни Бордук не заметили, как Смычок слегка усмехнулся, отворачиваясь, а потом вроде бы невзначай взглянул на сидевшего в тени соседнего валуна Спрута, а тот ответил легчайшим кивком.

Затем взводам поставили задачу: выловить на марше бойцов своего вида, а когда ничего не вышло, — на закате, когда маленькие твари выбирались из своих укрытий, чтобы убить кого-нибудь.

Молва разошлась молниеносно, и скоро рекой полились ставки. Букмекером выбрали солдата из взвода Бордука, Можета, потому что он обладал фантастической памятью на факты. Затем из каждого взвода определили Держателя, который в свою очередь назвал Тренера.

Вечером, после налёта и истребления сэтийцев, Смычок замедлил шаг на марше, пока не оказался рядом с Флаконом и Битумом. Несмотря на небрежное выражение лица, сержант чувствовал, как у него желчь сворачивается в желудке. Четырнадцатая армия нашла своего собственного скорпиона в окружающих пустошах, и тот только что впервые ужалил. Настроение у солдат было паршивое, неизвестность лишала их уверенности. Ясное дело, никто не ожидал, что первая кровь, которую попробует армия, окажется её собственной. Нужно их сбить с этих мыслей.

— Ну как наш маленький Союз, Флакон?

Маг пожал плечами:

— Голодный и злобный, как обычно, сержант.

Смычок кивнул:

— А как идёт обучение, капрал?

Под кромкой шлема Битум насупился:

— Да нормально, по-моему. Как только соображу, чему его учить надо, сразу и займусь.

— Отлично! Ситуация идеальная. Расскажите всем. Первый бой сегодня, через колокол после того, как разобьём лагерь.

Оба солдата резко повернули головы к Смычку.

— Сегодня? — переспросил Флакон. — Но мы же только…

— Вы меня слышали. Геслер и Бордук тоже своих красавцев холят, как и мы. И мы готовы, парни.

— Толпа соберётся знатная, — заметил капрал Битум. — Лейтенант обязательно заинтересуется…

— Да и не только лейтенант, я так думаю, — отозвался Смычок. — Но толпы не будет. Используем старую добрую словесную цепочку. По всему лагерю пойдёт комментарий.

— Союза просто расквасят, — пробормотал Флакон, погрустнев. — А я его кормил каждую ночь. Большими сочными накидочниками… а он как набросится, как начнёт уминать, пока ничего не останется, только крылышки да пожёванный панцирь. А потом сидит полночи, клешни чистит, губки облизывает…

— «Губки»? — переспросила Улыбка из-за спин троих солдат. — Какие губки? У скорпионов губ нет…

— Тебе-то откуда знать? — огрызнулся Флакон. — Ты же и близко не подходила…

— Когда я к скорпиону подхожу близко — убиваю. Как и всякий другой человек в своём уме.

— В своём уме? — не сдавался маг. — Да ты их поднимаешь и по кусочку разбирашь! Отрываешь хвостик, клешни, лапки — я такой жестокости в жизни своей не видел!

— Так, может, это достаточно близко, чтоб разглядеть, что губок у них нет?

— И как в него столько влезает? — пробормотал Битум.

Флакон кивнул:

— Да, просто чудо! Он ведь такой махонький…

— А вот это — наш секрет, — тихо сказал Смычок.

— Что секрет?

— Причина, по которой я выбрал скорпиона-«помёта», солдаты.

— Но ты же не выбирал…

Последовало подозрительное молчание, но Смычок только улыбнулся. Затем пожал плечами:

— Охота — дело простое. Нехитрое. «Помётам» не надо особо… выкручиваться, чтобы убить подраненного накидочника. Другое дело, когда надо драться. Защищать территорию или молодняк. Вот тогда и случается сюрприз. Думаешь, Союз сегодня проиграет, Флакон? Думаешь, сердце твоё разобьётся? Расслабься, парень, старина Смычок с самого начала учитывал твои нежные чувства…

— Может, хватит уже «Смычка», сержант? — сказал, помолчав, Флакон. — Мы же все знаем, кто ты. Знаем, как тебя зовут на самом деле.

— Ну, это очень печально. Если вдруг такая новость дойдёт до командования…

— Не дойдёт, Скрипач.

— Может, и не специально, но в пылу битвы?

— Да кто будет прислушиваться, что мы там в панике орём, сержант?

Скрипач бросил на молодого человека оценивающий взгляд, затем ухмыльнулся:

— Аргумент. Но всё равно будьте осторожны с тем, что и когда говорите.

— Есть, сержант. А теперь можешь объяснить, про какой сюрприз идёт речь?

— Нет. Подождёте — сами увидите.

Затем Смычок замолчал, заметив небольшой отряд всадников, который приближался к ним вдоль колонны.

— А ну-ка подтянулись, солдаты. Офицеры едут.

Сержант отметил, что Кулак Гэмет казался постаревшим, вымотанным. Всегда плохо, когда человека снова выдёргивают на войну из отставки, потому что первое, что старый солдат теряет, — это выдержку, а её очень тяжело, если вообще возможно, вернуть. Впрочем, вот так уходить в сторону — не лучший способ подать в отставку, такого осторожный солдат попытался бы избежать. Бросить образ жизни — одно дело, но терять смертоносную хватку — совсем другое. Разглядывая подъезжавшего Кулака, Скрипач почувствовал тревогу.

Сопровождали Гэмета капитан Кенеб и лейтенант, последний скорчил такую мрачную рожу, что выглядел почти забавно. Это у него такая «маска офицера». Натягивает её, пытаясь казаться старше, и потому — профессиональней. А в конечном счёте выглядит так, будто у него запор. Нужно, чтоб кто-то сказал ему об этом…

Все трое натянули поводья и поехали шагом рядом со взводом Скрипача — это сержанта слегка раздражало, но он кивнул офицерам. Кенеб почему-то не сводил глаз со Спрута.

Но первым заговорил Ранал:

— Сержант Смычок.

— Да, сэр?

— Ты и Спрут, прошу отойти в сторону для разговора с глазу на глаз.

Затем он повысил голос, крикнул солдатам, которые шли впереди:

— Сержант Геслер и капрал Ураган, быстро сюда к нам.

— Четверых-то хватит, — пробормотал Кулак, — чтобы правильно передать приказы остальным взводам.

— Так точно, сэр, — отозвался Ранал, который уже собрался было вызвать и Бордука.

Когда четверо морпехов собрались, Кулак Гэмет откашлялся, затем начал:

— Ясно, что все вы — ветераны прежних кампаний. А капитан Кенеб мне сказал, что вы уже проходили по этим землям — нет, других подробностей мне не нужно. Однако я собираюсь положиться именно на этот опыт. Адъюнкт хочет, чтобы сегодня ночью против пустынных налётчиков вышли морпехи.

Затом он замолчал.

Некоторое время никто не говорил, пока смысл слов Кулака укладывался в головах четырёх морпехов.

Наконец капитан Кенеб произнёс:

— Да, как у Дассема много лет назад. Удачно, что вы решили сегодня вечером воспользоваться словесной цепью. Когда закончится трёхсторонний бой, её уже легко будет поддерживать.

Он чуть наклонился в седле и добавил, обращаясь к Скрипачу:

— У тебя «помёт», сержант? Какие на него сейчас ставки?

— Где-то один к сорока, как говорит Может, — ответил Скрипач, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Даже лучше, чем я надеялся, — отозвался Кенеб. — Должен добавить, сержант, что я и Кулака убедил поставить на вашего «помёта».

— Десять джакат, — сообщил Гэмет. — И тут я полагаюсь на… опыт капитана. И твой, сержант… Смычок.

— Кхм! Постараемся оправдать доверие, сэр.

Геслер повернулся к Урагану:

— Чуешь, чем пахнет, капрал?

Дюжий фаларец с кремнёвым мечом за спиной нахмурился:

— Да не водятся же скорпионы на побережье, будь оно неладно. Да, сержант, чую, и преотлично.

— Привыкай, — посоветовал Спрут.

Ранал, похоже, был сбит с толку, но промолчал… пока что.

— Используйте словесную цепь, — продолжил инструктировать Кенеб, — и сделайте так, чтобы врагу улыбнулись самые крепкие взводы.

— Есть, капитан, — ответил Скрипач и задумался, не стоит ли изменить мнение о Кенебе.

— И последнее, — добавил тот. — Ночной операцией будет командовать Кулак Гэмет. Поэтому я хочу, чтобы ваши два взвода, как и солдаты Бордука, удвоили наряды на сегодня.

Ох, Худовы яички на галечке!

— Вас понял, капитан.

Когда солдаты установили шатры и развели костры для готовки, вся Четырнадцатая армия растянулась по лагерю странным образом: с высоты птичьего полёта узор напоминал бы огромную узловатую верёвку. А после еды всякая деятельность прекратилась, если не считать неохотно выходившие на заставы караулы.

В одном месте, впрочем, вокруг морпехов девятой роты Восьмого легиона сформировалось иное построение — маленькое кольцо солдат по сторонам от круга кинжалов, воткнутых в землю заточкой внутрь, на ширине двух пальцев друг от друга. Пока что этот внутренний круг был пуст, песок внутри него разровняли и выбросили все камешки.

Последним к солдатам, которые у скромной арены переминались от нетерпения с ноги на ногу, подошёл Может. Он ничего не сказал, только беззвучно шевелил губами, повторяя список имён и чисел. Поймав на себе взгляды остальных, он коротко кивнул.

Скрипач повернулся к Флакону:

— Выноси Счастливый Союз, парень.

Бордук и Геслер отдали такие же приказы своим Держателям. «Красный ублюдок» Бордукова взвода получил имя Онагр, а «янтарный выворотень» Геслера и компании оказался Коготком.

Когда вынесли три коробки, Скрипач сказал двум другим сержантам:

— Ладно! Здесь и сейчас мы осмотрим всех красавцев и поклянёмся в том, что никаких изменений в них нет — ни алхимических, ни магических, ни прочих. Что они такие же, какими мы их подобрали в первый день. Неизменные. Каждый из нас осмотрит всех трёх скорпионов — так пристально, как пожелает. Можно даже привлечь мага для проверки. А потом каждый громко поклянётся теми богами, какими обычно клянётся, в том, что увидел, так точно, как только возможно. Я начну.

По его знаку все три коробки установили рядом с кругом кинжалов. Первым открыли деревянный ящик Бордука, и Скрипач наклонился поближе. Он долго молчал, затем кивнул:

— Я, сержант Смычок из четвёртого взвода девятой роты Восьмого легиона, клянусь призраками Мёртвого дома и всеми кошмарами, которые меня преследуют, что создание передо мной — природный, не изменённый скорпион «красный ублюдок».

Затем сержант перешёл к бойцу Геслера и после долгого осмотра вздохнул, кивнул и повторил клятву по поводу «янтарного выворотня», который суетился в маленькой коробке.

Закончил он собственным скорпионом по имени Счастливый Союз.

Геслер повторил процедуру, но спросил мнения у Тавоса Понда и Песка, когда осматривал Счастливый Союз, а Скрипач спокойно стоял с лёгкой улыбочкой и терпеливо ждал, пока Геслер с рычанием не поклялся:

— Я, сержант Геслер из пятого взвода девятой роты Восьмого легиона, клянусь двумя Владыками Лета, Фэнером и Тричем, что создание передо мной — природный, неизменённый скорпион-«помёт»… хоть я и знаю, что чего-то не заметил и сейчас продую все сбережения на сержантских ставках.

Улыбка Скрипача на миг стала шире.

Бордук подобрался к Счастливому Союзу так близко, как только мог, чтобы скорпион его не ужалил, — чуть голову не засунул в коробку. Поскольку тень тут же укрыла неподвижную тварь, он выругался и чуть отклонился.

— Мне бы всё знать о скорпионах, да? Но я их просто давлю сапогами — как любой человек в своём уме. Я, правда, знавал одну шлюху, которая носила скорпиона на верёвочке на шее — золотистого, как её груди — сосочки мягонькие, она даже не любила, чтобы их…

— Да кончай уже! — рявкнул Геслер.

— Не торопи меня. Не люблю, когда меня торопят.

— Ладно, торопить не будут. Просто поклянись, чтоб тебя разорвало, прежде чем у меня сердце в штаны не вывалится.

— Я, Бордук из шестого взвода девятой роты Восьмого легиона, клянусь нежным пузиком Королевы Грёз, что создание передо мной — природный, неизменённый скорпион-«помёт», и пускай призрак моего папаши остаётся в могилке, потому как наследство всё одно моё, проиграл и проиграл. Верно? Ведь мёртвым же всё равно, так? Если нет, то папаня мне будет остаток жизни являться.

— Хуже некуда, — пробормотал Мазок.

— Ещё хоть слово скажешь, солдат, — прорычал Бордук, отступая в круг, — я тебя так приложу, что вечером только ты один улыбаться будешь.

— Кстати, — заметил Бальгрид, — это ещё не худшее. Вот когда мамаша является с того света — тут беда. Сколько ж человек может терпеть, когда его за семилетнего шкета держат?

— Да заткнитесь вы оба! — взревел Бордук, вскинув огромные кулаки так, будто сжимал их на невидимых глотках.

— Мы готовы? — тихо спросил Скрипач.

— Он просто спрячется, да? — спросил Геслер. — Выждет, пока остальные двое друг друга покромсают, а потом прыгнет на израненного победителя! Вот в чём подвох, да? У неё жидкие мозги почище, чем у двух других, почище да посмекалистей, так?

Скрипач пожал плечами:

— Почему-то не думаю, Геслер. Ты закончил?

Бронзовокожий морпех отступил, играя желваками.

— Как там словесная цепь, Спрут?

— Каждое слово повторяют с того момента, как мы её наладили, Скрип, — ответил сапёр.

— И так родились легенды, — с шутливой помпезностью объявил Корик.

— Ну, на арену! — приказал Скрипач.

Коробки осторожно подняли над ареной.

— На равном расстоянии друг от друга? Хорошо. Наклоняй, парни.

Первым приземлился Онагр, выгнул хвост и выставил клешни, подбежал к ограде из клинков, замер на расстоянии волоса от кинжалов и отступил, панцирь окрасился алым — верный признак безумной ярости. Вторым оказался Коготок, спрыгнул в полной готовности к войне, под янтарным панцирем забурлили жидкие токи.

Последним спрыгнул Счастливый Союз — медленно и размеренно, прижался к песку так, будто распластался. Подобрал клешни, свернул хвост. Он был вдвое меньше своих противников, его чёрный панцирь — матовый, но с редкими проблесками. Коротенькие ножки вынесли Союз немного вперёд, затем он замер.

Геслер присвистнул:

— Если он выдернет из круга пару клинков и пошматует других, я тебя просто убью, Скрип.

— Не потребуется, — ответил Скрипач.

Его внимание было разделено между происходившим на арене и словами Ибба, который вызвался быть комментатором. Голос солдата дрожал от напряжения, пока он расписывал в ярчайших красках то, что толком и описывать-то было пока нечего.

Но ситуация резко изменилась, когда три события произошли практически одновременно. Счастливый Союз неспешно выбрался в центр арены. Онагр одновременно вскинул всё отпущенное природой оружие и начал отступать, панцирь при этом побагровел. Коготок крутанулся на месте и метнулся прямо к стене клинков, замер лишь за миг до столкновения и бешено замахал клешнями.

— Похоже, он хочет к мамочке, Хабб, — сухо заметил Корик.

Держатель Коготка только тихо всхлипнул в ответ.

Один-единый миг все трое скорпионов стояли неподвижно, а затем Счастливый Союз наконец поднял хвост.

А потом все, кроме Скрипача, вытаращили глаза, потому что Счастливый Союз… развалился. По горизонтали. На двух одинаковых скорпионов, только потоньше и поплоще. Которые затем бросились — один на Онагра, другой на Коготка. Будто деревенская дворняга на быка-бхедерина — настолько не совпадали они по размерам.

«Красный ублюдок» и «выворотень» делали всё, что могли, но им было не сравниться с врагом ни в скорости, ни в ярости. Крошечные клешни с явственным хрустом рассекали ножки, хвост, суставы клешней, а затем, когда более крупная тварь оказывалась совершенно беспомощной, — деловито, почти нежно дёргался жалящий хвост.

Сквозь полупрозрачный панцирь «выворотня» было видно, как растекается по телу ярко-зелёный яд — что и описывал во всех подробностях Ибб: отрава расходилась во все стороны от ранки, пока прекрасный янтарный оттенок полностью не сменился болезненно-зелёным, который прямо на глазах сгустился в мутно-чёрный.

— Помер, как кизяк, — простонал Хабб. — Эх, Коготок…

Та же судьба постигла и Онагра.

Одолев врагов, два «помёта» снова бросились в объятья друг другу и в мгновение ока превратились в одного скорпиона.

— Жульничество! — заревел Ураган. Он вскочил и попытался выхватить свой кремнёвый меч.

Геслер взвился и вместе с Истином кое-как удержал своего разбушевавшегося товарища.

— Мы же его осмотрели, Ураган! — вопил Геслер. — Со всех сторон! А потом поклялись! Я поклялся! Фэнером и Тричем, будь ты неладен! Откуда же мы могли знать, что Счастливый Союз — это не просто странное имечко?

Подняв глаза, Скрипач встретил твёрдый взгляд Спрута. Одними губами сапёр произнёс: «Мы богаты, ублюдок!»

В последний раз покосившись на Геслера с Истином, которые волокли куда-то остервеневшего Урагана, сержант присел рядом с Иббом.

— Ладно, парень. То, что я дальше скажу, — только для ушей морпехов, особенно сержантов. Мы сегодня ночью должны сами превратиться в Счастливый Союз для большого злобного Онагра. Я объясню, что приказала сделать адъюнкт, — повторяй, Ибб. Слово в слово — ясно?

С заката прошло три колокола. Пыль от Стены Вихря заслонила звёзды, так что темнота за кругом костров стала почти непроглядной. Пехотные взводы выдвинулись на смену караула на заставах. В хундрильском лагере воины сняли свои тяжёлые доспехи и приготовились отойти ко сну. Вдоль дальних траншей лагеря скакали конные патрули виканцев и сэтийцев.

Скрипач вернулся от ротных фургонов к костру четвёртого взвода с сумкой на плече. Поставил её на землю и распустил ремешки.

Рядом растянулся Спрут. Его глаза вспыхнули отблесками пламени, когда сержант начал извлекать из сумки разноразмерные, завёрнутые в кожу предметы. Вскоре их набралась уже дюжина. Затем Скрипач принялся разворачивать свёртки, в которых блеснули полированное дерево и чернёное железо.

Остальные солдаты взвода в последний раз проверяли оружие и доспехи. Среди них постепенно нарастало напряжение, отбившее охоту болтать.

— Давненько мне такие не попадались, — пробормотал Спрут, когда Скрипач разложил перед собой предметы. — Я-то видел копии. Некоторые, правда, были почти так же хороши, как оригиналы.

Скрипач хмыкнул:

— Ещё осталось несколько штук. Главная опасность — в отдаче. Вся треклятая штуковина может просто на куски разлететься при спуске. Мы с Валом вместе эту систему придумали, а потом нашли в городе Малазе мейрийскую ювелиршу — понятия не имею, чем она там занималась…

— Ювелиршу? А не оружейника?

— Ага. — Сержант принялся собирать арбалет. — И ещё резчика по пробкам и затычкам — их заменять нужно после двух десятков выстрелов…

— Когда размягчатся.

— Ну, или расколются. Всё дело в плечах, когда они распрямляются, ударная волна идёт. В отличие от обычного арбалета, из которого стрела вылетает настолько быстро, что её не касается вибрация. А тут болт — как чушка тяжёлый, и наконечник перевешивает — он с ложа не вылетит так быстро, как ты бы хотел, так что нужно, чтобы что-то принимало на себя отдачу, прежде чем она доберётся до древка.

— И глиняного шара на конце. Умно́, Скрип.

— Пока что — работает.

— И если не подведёт…

Скрипач поднял глаза и ухмыльнулся:

— Если подведёт, я уж пожаловаться не смогу.

Последняя деталь, щёлкнув, легла на место, и сержант отложил громоздкое оружие. Переключился на болты, каждый из которых был завёрнут отдельно.

Спрут медленно выпрямился.

— А «шрапнелей»-то и нет.

— Ясен Худ! «Шрапнель» я и сам швырнуть могу.

— А этот арбалет сможет как следует разогнать «ругань»? Трудно поверить.

— Ну, идея такая: целишься, стреляешь, а потом кусаешь землю.

— План мудрый, Скрип. Но ты же нам всем дашь знать, когда выстрелишь, правда?

— Конечно! Громко и внятно.

— И какое слово нам нельзя пропустить?

Скрипач заметил, что остальные солдаты взвода оставили свои приготовления и тоже ждут ответа. Он пожал плечами.

— «Ложись». Ну или любимый сигнал Вала.

— И что это был за сигнал?

— Вопль ужаса. — Сержант поднялся на ноги. — Ладно, солдаты. Пора.

Когда последние песчинки пересыпались в нижнюю чашу, адъюнкт отвернулась от часов и кивнула Гэмету:

— Когда вы присоединитесь к своим ротам, Кулак?

— Через несколько мгновений, адъюнкт. Хотя я не поеду к ним, пока не начнётся бой, поскольку собираюсь оставаться в седле.

Он заметил, как Тавор нахмурилась, но ничего не сказала, а перевела взгляд на двух юных виканцев, которые стояли у выхода из шатра.

— Вы завершили свои ритуалы?

Нихил пожал плечами:

— Мы поговорили с духами, как ты и приказала.

— Поговорили? И это всё?

— Когда-то, быть может, мы и могли их… заставить. Но мы ещё в Арэне предупреждали тебя: наша сила не та, что прежде.

Бездна добавила:

— Духи этой земли сейчас встревожены, легко отвлекаются. Что-то ещё происходит. Мы сделали всё, что смогли, адъюнкт. По крайней мере, если один из налётчиков шаман, есть небольшой шанс, что тайна откроется.

— Вы сказали, что-то ещё происходит. Что именно?

Прежде чем она смогла ответить, Гэмет сказал:

— Прошу прощения, адъюнкт. Я должен идти.

— Разумеется.

Кулак оставил их. Разум его заполонил туман, последние мгновения до начала схватки всегда порождали тревоги и сомнения. Он слыхал, что эта хворь мучит других командиров, но не думал, что придётся пережить её самому. Ток собственной крови гудел в ушах так, что заглушал внешний мир. Да и прочие чувства словно притупились.

Шагая к своему коню, которого уже держал наготове солдат, Кулак потряс головой, пытаясь очистить мысли. Если солдат и сказал что-то, когда Гэмет принял поводья и забрался в седло, Кулак этого не услышал.

Адъюнкт осталась недовольна его решением самому поехать в бой. Но Гэмет считал, что достигаемая мобильность стоит такого риска. Неспешным аллюром он поскакал через лагерь. Костры догорали, и всё вокруг казалось до странности призрачным. Проезжая мимо солдат, скорчившихся рядом с углями, он горько позавидовал их свободе. У простого солдата и жизнь проще. Гэмет снова усомнился в том, что вообще способен командовать другими.

Возраст ведь не приносит мудрости сам по себе. Но дело не только в этом, верно? Пусть она и сделала меня Кулаком, дала легион. И пусть солдаты отдают честь, проходя мимо, — но хоть не здесь, хвала Худу, не на вражеской территории. Нет, это всё никак не подтверждает, что я подхожу для этого звания.

И сегодня ночью — моё первое испытание. О, боги, нельзя было возвращаться на войну. Нужно было отказаться, как бы она ни настаивала, — проклятье, да она просто была уверена, что я наверняка исполню любое её желание.

Гэмет ощутил в себе слабость. Глупец назвал бы её достоинством… эту податливую невозмутимость. Но сам-то он знал лучше.

Кулак скакал вперёд, а туман у него в голове сгущался.

Восемьсот воинов неподвижно сидели за валунами на равнине, точно призраки. Чернёная броня и маскировочные телабы делали их практически невидимыми, и Корабб Бхилан Тэну’алас даже испытывал некую мрачную гордость, хоть и тревожился, почему Леоман так долго… выжидает.

Их вождь лежал, распластавшись на пригорке в десяти шагах впереди. И уже некоторое время не шевелился. Несмотря на холод, пот щекотал кожу под доспехом, и Корабб в который раз поудобней перехватил рукоять непривычного тулвара в правой руке. Он-то всегда предпочитал топоры — оружие, древко которого при желании можно схватить обеими руками. Кораббу не нравилось, что клинок заточен до самой крестовины, и он жалел, что не нашёл времени затупить лезвие где-то до середины.

Такой уж я воин — терпеть не могу заточенных клинков рядом со своим телом. Какие же духи сотворили меня — такое воплощение диковинной иронии? Всех их проклинаю.

Корабб почувствовал, что просто не может больше ждать, и осторожно подполз к Леоману Кистеню.

За гребнем раскинулась другая долина — покрытая бугорками, поросшая густым кустарником. Она примыкала к лагерю малазанской армии и была шириной в шестьдесят-семьдесят шагов.

— Глупо, — прошептал Корабб. — Дурное место для стоянки. Не думаю, что нам стоит особенно опасаться этого «адъюнкта».

Леоман медленно выпустил воздух сквозь сжатые зубы:

— Да. Полно укрытий, чтобы мы смогли подобраться поближе.

— Так чего же мы ждём, вождь?

— Я думаю, Корабб.

— Думаешь?

— Об Императрице. Она ведь была когда-то Главой Когтей. Жестокое могущество этой организации — плод её мыслей и воли. И все мы научились бояться этих чародеев-убийц. Зловещее происхождение, понимаешь? А потом, когда она уже стала Императрицей, в её армии служили великие полководцы. Дуджек Однорукий. Адмирал Нок. Колтейн. Сивогрив.

— Но сегодня ночью, вождь, мы не встретимся с ними.

— Верно. Нас ждёт адъюнкт Тавор, которую лично избрала Императрица. Чтобы эта женщина стала её карающей десницей.

Корабб нахмурился, затем пожал плечами:

— Разве Императрица не избрала также и Первого Кулака Пормкваля? И Корболо Дома? Разве не она разжаловала Скворца — самого опасного малазанца, с каким только сталкивались наши племена? И если есть хоть крупица правды в слухах, именно Императрица в ответе за убийство Дассема Ультора.

— Остры твои слова, Корабб. Верно. Она не избегла грубых… просчётов. Что ж, заставим её за них поплатиться.

Леоман чуть повернулся и жестом приказал воинам выдвигаться.

Корабб Бхилан Тэну’алас ухмыльнулся. Может, сегодня духи будут к нему благосклонны. И я найду подходящий топор или булаву среди бесчисленных трупов малазанских солдат.

Взвод Бордука расположился на небольшом холме. Солдаты ругались и проклинали богов, когда ползли на его скромную вершину, а затем начали рыть ямы и передвигать камни.

Холм, скорее всего, являлся старым круглым курганом — пригорки под ним располагались слишком упорядоченно, чтобы быть природными образованиями. Скрипач слышал, как в двадцати шагах возятся и перешёптываются морпехи шестого взвода, а их усилия то и дело прерываются нетерпеливым рычанием Бордука. В пятидесяти шагах к западу ещё один взвод зарылся в другой холм, и сержант встревожился, не слишком ли долго они копались. Курганы ведь обычно представляют собой груду камней, присыпанную землёй только сверху, и закапываться в них — дело нелёгкое. Он слышал, как вынимают валуны, а железные лопаты скребут по твёрдому граниту. Несколько камней гулко прокатились вниз по склону через густой, но хрупкий кустарник.

Худов дух, а ещё громче возиться можно?

Когда Корабб уже собрался тоже двинуться вперёд, ему на плечо легла рука Леомана. Воин замер.

И теперь сам услышал. В долине скрывались солдаты.

Леоман подвинулся ближе.

— Внешние заставы, — еле слышно прошептал он. — На курганах. Похоже, она всё-таки послала нам дар, — добавил с улыбкой вождь. — Только послушай, как они возятся — слишком долго ждали, и теперь темнота их сбивает с толку.

Обнаружить позиции врагов было не трудно — все они решили устроиться на курганах и теперь шумно окапывались. И ещё Корабб понял, что они расположены слишком далеко друг от друга, чтобы рассчитывать на взаимную поддержку. Каждую позицию легко можно было окружить, отрезать от остальных и вырезать там всех до единого. Задолго до того, как подоспеет помощь из основного лагеря.

Корабб решил, что малазанцы, наверное, ожидали нападения перед самым рассветом, как и в прошлый раз. И адъюнкт приказала выставить здесь караулы для упреждения. Но, как объяснял когда-то Кораббу Леоман, все подразделения армии должны в поле следовать правилу взаимной поддержки — даже заставы, на которых произойдут первые стычки. Адъюнкт же явно пренебрегла этой наипервейшей заповедью.

По мнению Корабба, это — и ещё неспособность удержать своих конников-сэтийцев — лишний раз доказывало некомпетентность Тавор.

Он опять перехватил тулвар, замер в пятнадцати шагах от ближайшего опорного пункта малазанцев. Воин уже мог разглядеть шлемы по меньшей мере двух солдат — они торчали над ямами, которые выкопали себе мезланы. Корабб усилием воли замедлил дыхание и стал ждать сигнала.

Гэмет натянул поводья и остановился на краю опустевшего лагеря морпехов. Тихий приказ прокатится сейчас по всей армии, разбудит лекарей и целителей. На всякий случай, конечно, ведь невозможно уверенно предсказать, что налётчики нанесут удар именно с того направления, которое выбрала адъюнкт. Если учесть, что со всех других сторон им помешают либо естественные преграды, либо легко обороняемые позиции, предводитель пустынных воинов может испугаться такого откровенного приглашения. Кулак ждал и начал уже думать, что ничего не выйдет из этого гамбита, — по крайней мере, сегодня ночью. И какова вероятность, что дневной переход вовремя приведёт армию снова в такое идеально подходящее место?

Он откинулся в седле. Странная, липкая апатия, окутавшая его разум, усугубилась. Стало, кажется, ещё темнее, звёзды едва пробивались сквозь вуаль мелкого песка в воздухе.

Накидочник пролетел прямо перед лицом Гэмета, так что Кулак невольно отшатнулся. Предзнаменование? Он встряхнулся и снова выпрямился. До рассвета осталось три колокола. Но отменять операцию нельзя, так что придётся морпехам завтра по очереди спать в фургонах во время перехода. И мне тоже, если уж нам предстоит это всё повторить…

Дрожащий волчий вой разорвал ночную тишь. И хотя Корабб ждал его, всё равно невольно замер на миг. С обеих сторон от него воины встали из укрытий и побежали к курганам. Свистнули стрелы, с явным хрустом впились в шлемы на вершине. Корабб заметил, как один из них перевернулся и покатился прочь — понял, что солдатской головы под шлемом не было.

Тревожное предчувствие…

Воздух наполнился боевыми кличами. Фигуры в тяжёлых доспехах поднялись на курганах, опуская арбалеты. Из которых вылетели какие-то мелкие снаряды. Один из них ударился о землю в пяти шагах справа от Корабба.

Взрыв ножом врезался в уши. Волна отбросила его в сторону, воин зашатался и рухнул в колючий кустарник.

Множество взрывов — языки пламени осветили всё поле боя…

Когда волк завыл, Скрипач плотнее вжался в яму под своим плащом из песка и кустарника — и вовремя, потому что по спине сапёра тут же пробежали мокасины одного из налётчиков.

Курганы своё дело сделали — заманили нападавших к вроде бы изолированным позициям. Один из трёх взводов показал лицо врагу; оставшиеся два выдвинулись на колокол раньше и укрылись среди курганов.

А теперь ловушка захлопнулась.

Сержант поднял голову и увидел дюжину спин между собой и опорным пунктом Бордука. Атака смешалась, когда трое врагов упали, пронзённые арбалетными стрелами.

— Встаём! — прошипел Скворец.

Солдаты поднялись вокруг него, сбрасывая грязный песок и ветки.

Низко пригнувшись, сжимая в руках заряженный «руганью» арбалет, сержант двинулся вперёд — прочь от позиции Бордука. Морпехов Геслера вполне хватит, чтобы поддержать взвод на кургане. Скрипач заметил массу налётчиков на гребне за долиной — всего около двух сотен — и подозревал, что их отправили, чтобы ударить по засаде с фланга. Им предстоит протиснуться в узкий коридор, но если враги сметут выставленные там пехотные заставы — смогут ударить в самое сердце лагеря снабжения.

Скрипач ухмыльнулся, услышав за спиной взрывы «шрапнелей» и смертоносное шипение «огневиков», пламя которых окрасило долину багровыми отсветами. Налёт остановили, враги были в смятении. Скрипач и остальные пять морпехов пригибались достаточно низко, чтобы пламя не высветило их спины, пока не оказались у подножия.

Они поднялись до половины склона гряды, а затем Скрипач вскинул сжатый кулак.

К нему подобрался Спрут:

— Тут уж даже на землю падать не придётся, — проворчал сапёр.

Сержант вскинул арбалет, упёр металлический приклад в плечо и прицелился по-над гребнем. Набрал в лёгкие воздуха, задержал дыхание и медленно нажал на спусковой рычаг.

Железные плечи щёлкнули, и болт с «руганью» взлетел вверх, описал элегантную кривую, нырнул за гряду… и скрылся из виду.

Взрыв подбросил к небу тела, воздух разорвали вопли.

— Арбалеты, — рявкнул Спрут, — к бою — на случай, если они перелезут через…

На гребне небо вдруг заслонили воины.

— Назад! — закричал Скрипач, продолжая перезаряжать арбалет. — Все назад!

Корабб выбрался из колючего кустарника, осыпая всё вокруг проклятьями, и поднялся на ноги. Повсюду валялись тела его соратников, сражённых тяжёлыми арбалетными болтами или ужасной морантской взрывчаткой. Между курганами скрывались морпехи, а теперь он услышал позади них топот коней, всадники помчались к гряде — хундрилы, — эти ублюдки надели лишь лёгкие доспехи и стояли наготове всё это время.

Корабб оглянулся в поисках Леомана, но не увидел его среди воинов, которых высветили языки пламени от огненных гранат малазанцев, — и мало кто из них ещё стоял на ногах. Он решил, что самое время отступить.

Корабб подобрал свой тулвар с земли, затем развернулся и побежал к гряде.

И наткнулся на целый взвод морпехов.

Раздались резкие крики.

Дюжий солдат в сэтийском уборе ударил обтянутым кожей щитом в лицо Кораббу. Пустынный воин отшатнулся, из носа и изо рта хлынула кровь. Он наугад взмахнул тяжёлой саблей. Клинок тулвара с треском врезался во что-то — и обломился у самой крестовины.

Корабб тяжело грохнулся на землю.

Мимо пробежал солдат и уронил что-то ему на колени.

Где-то на гряде ночь вспорол ещё один взрыв — намного громче, чем все предыдущие.

Оглушённый, Корабб сморгнул слёзы и увидел, как к самой его промежности подкатился круглый глиняный шар.

От него поднимался дымок — шипящая кислота пробивалась внутрь.

Всхлипнув, Корабб перекатился набок — и нащупал брошенный кем-то шлем. Воин схватил его и метнулся обратно к «шрапнели», накрыл её бронзовой каской.

И зажмурился.

Взвод продолжал быстро отступать — склон позади был весь усыпан телами, жертвами второй «ругани» Скрипача — а с фланга в оставшихся врагов уже врезались «Выжженные слёзы». Спрут ухватил сержанта за плечо и развернул к себе.

— Вот сейчас ублюдок, которого Корик повалил, удивится, Скрип.

Скрипач взглянул на фигуру, которая только что села на земле.

— Оставил ему в подарок горячую «шрапнельку», — добавил Спрут.

Оба сапёра остановились, чтобы посмотреть:

— Четыре…

Воин обнаружил взрывчатку и откатился в сторону.

— Три…

А затем метнулся обратно к «шрапнели».

— Два…

И накрыл её шлемом.

— Один.

Несчастный ублюдок взлетел в воздух на столбе огня высотой с человека.

Но продолжал держаться за шлем, хотя тот уносил его всё выше и выше. А затем, бешено суча ногами, он рухнул обратно на землю, подняв тучу дыма и пыли.

— Ну, вот такого…

Но закончить Спрут не успел, и оба сапёра ошеломлённо уставились на пустынного воина, который поднялся на ноги, оглянулся, подобрал брошенное кем-то копьё и побежал вверх по склону.

Гэмет ударил пятками в бока коня. Скакун влетел в долину с западной стороны, а хундрилы въехали с восточной.

Три группы пустынных воинов сумели вынести арбалетный обстрел со взрывами и теперь взялись штурмовать один из опорных пунктов. Два взвода прикрытия они тоже отогнали на курган, и Кулак заметил, как морпехи оттаскивают в траншеи раненых товарищей. Из всех трёх взводов бой продолжало меньше десятка солдат, которые отчаянно пытались удержать налётчиков.

Гэмет обнажил меч и погнал коня прямо к осаждённой позиции. Пока скакал, увидел, как ещё два морпеха упали под ударами одной из групп нападавших — и курган заполонили враги.

Всё вокруг снова смешалось, Гэмет принялся беспорядочно дёргать поводья — ошеломлённый, сбитый с толку рёвом вокруг.

— Кулак!

Он поднял меч, а конь будто по своей воле устремился к кургану.

— Кулак Гэмет! Отходите оттуда!

Слишком много голосов. Крики умирающих. Пламя — угасает. Тьма сгущается. Мои солдаты гибнут. Повсюду. Провалился… весь план провалился…

На него бросилась дюжина налётчиков. Движение справа — ещё взвод морпехов, будто они шли на помощь осаждённому кургану, но теперь помчались к нему.

Не понимаю. Не сюда — в другую сторону! Туда бегите, спасайте моих солдат!..

Он увидел, как из руки одного из морпехов вырвалось что-то большое, упало среди напавших на него воинов.

— Кулак!

В него метнулись два метательных копья.

А потом ночь взорвалась.

Гэмет почувствовал, как коня подбросило, так что его самого прижало к задней луке седла. Голова скакуна вскинулась невозможным образом, а всё тело продолжало выгибаться назад, потом рухнуло за миг до того, как он, оставив сапоги в стременах, покатился через круп животного.

И упал в кровавый, зернистый туман.

Гэмет моргнул, открыл глаза, увидел, что лежит в мокрой грязи среди тел и кусков тел внутри небольшого кратера. Шлем куда-то пропал. Меч исчез из руки.

Я ведь… был на коне…

Кто-то съехал по скату и остановился рядом с ним. Гэмет попытался выбраться, но крепкие руки стащили его обратно вниз.

— Кулак Гэмет, сэр! Я — сержант Геслер. Из девятой капитана Кенеба. Вы меня слышите?

— Д-да… я подумал, ты…

— Да, Кулак. Но мы их хлопнули, и теперь остальные ребята из моего взвода и Бордукова помогают морпехам третьей роты. Нужно вас доставить к целителю, сэр.

— Нет, всё в порядке. — Он попытался сесть, но с ногами что-то случилось — они не слушались. — Занимайся солдатами на кургане, сержант…

— Занимаемся, сэр. Пэлла! Давай сюда, помоги мне поднять Кулака.

Возник ещё один морпех — помоложе. О, нет! Он слишком молод для этого всего. Попрошу адъюнкта отправить его домой. К отцу и матери, да. Негоже ему тут умирать…

— Ты не должен умирать.

— Сэр?

— Только конь его прикрыл от «ругани», — пояснил Геслер. — Контузило его, Пэлла. Давай-ка под руки…

Контузило? Нет, мой разум ясен. Совершенно ясен. Наконец-то. Они все слишком молоды для этого всего. Это война Ласиин — вот пусть сама и воюет. Тавор… она ведь была когда-то ребёнком. Но потом Императрица убила этого ребёнка. Убила её. Нужно сказать адъюнкту…

Скрипач устало опустился на землю рядом с потухшим костром. Положил рядом арбалет и вытер с глаз пот и грязь. Рядом плюхнулся Спрут.

— Голова у Корика ещё гудит, — сообщил сапёр, — но, похоже, ничего нового он себе там не сломал.

— Не считая шлема, — ответил Скрипач.

— Ага, не считая шлема. Единственная настоящая стычка для нашего взвода за всю ночь — кроме того, что дюжину стрел выпустили. И мы даже не убили этого ублюдка.

— Ты с ним слишком нежно обошёлся, Спрут.

Тот вздохнул:

— И то правда. Старею, должно быть.

— Я так и понял. В следующий раз просто воткни в ублюдка «свинокол».

— Да я и так поверить не могу, что он выжил.

Погоня увела хундрилов далеко за гряду, и то, что начиналось как налёт на лагерь малазанцев, превратилось в племенную войну. До рассвета оставалось два колокола. Пехота вышла в долину, чтобы собрать раненых, уцелевшие стрелы и снять обмундирование с трупов малазанцев — ничего не оставить врагу. Мрачное, жуткое завершение всякой битвы — на счастье, укрытое сейчас тьмой.

Из мрака вынырнул сержант Геслер и тоже уселся у холодного кострища. Стащил рукавицы и бросил их в пыль, затем потёр лицо.

Спрут сказал:

— Говорят, один курган захватили.

— Ага. Всё у нас было в руках — поначалу, во всяком случае. Мы туда рванули на полной скорости. Большинство этих несчастных ублюдков могли бы на своих ногах уйти оттуда. А так — только четверо.

Скрипач поднял глаза:

— Из трёх взводов?

Геслер кивнул, затем сплюнул в пепел.

Молчание.

Затем Спрут крякнул:

— Всегда что-то да пойдёт не так.

Геслер вздохнул, подобрал перчатки и поднялся.

— Могло быть и хуже.

Скрипач и Спрут некоторое время смотрели ему вслед.

— Что случилось, как по-твоему?

Скрипач пожал плечами:

— Думаю, скоро узнаем. А сейчас найди-ка капрала Битума, и пускай соберёт остальных. Буду объяснять, что и как мы сегодня сделали неправильно.

— Начиная с того, что ты нас всех потащил вверх по склону?

Скрипач поморщился:

— Ага, с этого и начну.

— Только учти, если бы не потащил, — задумчиво протянул Спрут, — ещё больше этих подонков добрались бы до кургана. «Ругань» твоя кстати пришлась, отвлекла их. До тех пор, пока не подоспели хундрилы, а уж те их заняли и развлекли.

— Пусть так, — согласился сержант. — Но если бы мы остались с Геслером, может, могли бы спасти ещё нескольких морпехов.

— Или всё только испортили бы, Скрип. Ты-то уж знаешь, что нельзя так думать.

— Ты прав, наверное. А теперь собирай их.

— Есть.

Гэмет поднял глаза, когда адъюнкт вошла в шатёр лекарей. Она была бледна — недостаток сна наверняка — и сняла шлем, так что показались коротко остриженные мышиного цвета волосы.

— Возражать не буду, — сказал Гэмет, когда целитель наконец отступил в сторону.

— Против чего? — поинтересовалась адъюнкт, поворачивая голову, чтобы осмотреть койки, на которых лежали другие раненые солдаты.

— Против того, что меня снимут с должности, — ответил Гэмет.

Тавор снова посмотрела на него:

— Вы проявили неосмотрительность, Кулак, когда поставили себя под угрозу. Но это уж никак не повод лишать вас звания.

— Моё присутствие отвлекло морпехов, которые спешили на помощь своим товарищам, адъюнкт. Моё присутствие привело к потерям.

Она некоторое время молчала, затем шагнула ближе.

— Любая схватка приводит к потерям, Гэмет. Таково бремя командования. Ты думал, что эту войну мы выиграем, не пролив ни капли крови?

Он отвёл взгляд, поморщился от волн глухой боли, которую оставило по себе насильственное исцеление. Хирурги вытащили у него из ног дюжину глиняных осколков, которые изодрали мускулы. Но всё равно он понимал, что сама Госпожа даровала ему удачу сегодня ночью. Чего не скажешь про несчастного коня.

— Я был когда-то солдатом, адъюнкт, — прохрипел он. — Но больше я не солдат. Это я узнал сегодня ночью. Что до того, чтобы быть Кулаком: командовать домашней стражей — вот точное отражение моего уровня компетентности. Целый легион? Нет. Мне очень жаль, адъюнкт…

Тавор некоторое время пристально смотрела на него, затем кивнула:

— Некоторое время потребуется на то, чтобы вы полностью оправились от ран. Которого из капитанов вы рекомендуете на пост временно исполняющего обязанности Кулака?

Да, вот так всё и должно быть. Хорошо.

— Капитана Кенеба, адъюнкт.

— Согласна. А теперь я должна вас покинуть. Хундрилы возвращаются.

— С трофеями, смею надеяться?

Тавор кивнула.

Гэмет сумел улыбнуться:

— Это хорошо.

Солнце стояло в зените, когда Корабб Бхилан Тэну’алас натянул поводья и остановил взмыленного коня рядом с Леоманом. Постоянно прибывали другие воины, но несколько дней может уйти на то, чтобы рассыпавшиеся по одану части отряда снова собрались вместе. Оставшись в лёгкой броне, хундрилы могли поддерживать постоянный контакт с конниками Рараку и показали себя отважными и умелыми бойцами.

Засада обратилась против них, и смысл послания донесли точно и внятно. Они недооценили адъюнкта.

— Твоё первое подозрение оправдалось, — прорычал Корабб, ёрзая в седле дрожащего коня. — Императрица не ошиблась с выбором.

Правую щёку Леомана рассекла арбалетная стрела, так что осталась коричневая засохшая полоса, которая иногда поблёскивала под слоем пыли. Услышав замечание Корабба, вождь поморщился, наклонился в сторону и сплюнул.

— Худ бы побрал этих треклятых морпехов, — продолжил Корабб. — Если бы не их штурмовые арбалеты и гранаты, мы бы всех перебили. Хотел бы я найти один из таких арбалетов — взводной механизм, наверное…

— Тихо, Корабб! — буркнул Леоман. — У меня есть для тебя приказ. Выбери надёжного посланца. Дай ему трёх сменных коней. Пусть скачет к Ша’ик так быстро, как только может. Пусть скажет, что я буду продолжать налёты, чтобы выявить излюбленные тактические ходы адъюнкта, и вернусь к Избранной за три дня до прихода армии малазанцев. Ещё: я больше не верю ни в стратегию, ни в тактику, которые Корболо Дом избрал для дня битвы, — да, Корабб, эти слова она не захочет услышать, но их следует произнести, чтобы услышали свидетели. Ты меня понял?

— Да, Леоман Кистень, и я выберу среди воинов лучшего наездника.

— Иди же.

Глава двадцатая

Тень вечно в осаде, ибо такова её природа. Так же, как тьма — поглощает, а свет — крадёт. Потому мы видим, как тень вечно отступает в места тайные и скрытые, но лишь чтобы вернуться в разгар войны между светом и тьмой.

Инсаллан Энура. Наблюдения о Путях

Верёвка побывала и на эдурских кораблях. Повсюду на палубе лежали уже разлагающиеся трупы. В воздухе не смолкали крики бранящихся друг с другом чаек и ворон. Резчик стоял на носу корабля, молча глядя на то, как Апсалар ходит между трупов, останавливаясь то тут, то там, чтобы рассмотреть разные детали. От её сдержанности и спокойствия даруджийца бросало в дрожь.

Они оставили шлюпку у борта корабля, и Резчик отчётливо слышал: по мере того как утренний прохладный ветерок усиливается, она всё чаще бъётся о корпус. Несмотря на освежающую погоду, и Резчик, и Апсалар чувствовали себя вяло. Им нужно было отчаливать, но вот куда именно, бог — Покровитель убийц не объяснил. Где-то там их ожидала встреча с ещё одним прислужником Тени.

Он снова опробовал свою левую руку, вытягивая её вбок и вверх. Плечо ещё пульсировало болью, но не так сильно, как вчера. Драться на ножах — дело хорошее, пока ты не окажешься лицом к лицу с закованным в броню мечником — в таком случае недостатки коротких клинков, требующих близкой дистанции, слишком очевидны.

Резчик решил, что пора учиться стрелять из лука.

А уж потом, когда он слегка усовершенствует навыки, возможно, стоит взяться за длинный нож — оружие родом из Семи Городов, сочетавшее в себе преимущества ножа и клинок длиной в три четверти длинного меча. Ему почему-то не нравилась мысль использовать настоящий длинный меч. Возможно, дело было в том, что меч — оружие солдат, лучше всего сочетающееся со щитом или баклером. Что было бы бездарным использованием левой руки, учитывая его таланты. Вздыхая, Резчик перевёл взгляд на палубу и, стараясь побороть отвращение, начал разглядывать трупы, над которыми толклись птицы.

Он увидел лук. Тетива была разрезана, а стрелы вывалились из колчана, привязанного к бедру эдура, и рассыпались вокруг. Резчик подошёл к трупу и наклонился. Круто изогнутый и укреплённый рогом лук был тяжелее, чем казался на вид. По длине он был где-то между длинным луком и тем, что используют конные воины, — для эдуров, наверное, просто короткий лук. Без натянутой тетивы он был Резчику по плечо.

Убийца начал собирать стрелы, после чего, отогнав чаек и ворон от тела, стащил с убитого привязанный к поясу колчан. Рядом он нашёл небольшой кожаный мешочек, а в нём — полдюжины пропитанных воском тетив, запасные оперения для стрел, пару кусочков сосновой смолы, тонкое железное лезвие и три зазубренных наконечника для стрел.

Выбрав одну тетиву, Резчик выпрямился. Он закинул петлю тетивы на то плечо лука, что было ближе к земле, закрепил оружие наружной частью своей правой ноги и надавил на верхнее плечо.

Сложнее, чем он думал. Напряжённый лук дрожал в руках, пока убийца пытался прокинуть вторую петлю в свободную зарубку.

Чтобы лучше оценить проделанную работу, Резчик поднял лук и натянул тетиву. От попытки удержать оружие в натянутом состоянии у него со свистом свело дыхание. Наконец, отпустив тетиву, он пришёл к выводу, что это будет та ещё задача.

Ощутив на себе взгляд, он повернулся.

Апсалар стояла рядом с главной мачтой, предплечья её были покрыты пятнами и каплями засохшей крови.

— Что это ты делала? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Осматривалась.

Внутри чьей-то грудной клетки?

— Нам пора.

— Ты уже решил куда?

— Уверен, мы скоро узнаем ответ, — сказал он, наклоняясь, чтобы подобрать стрелы, пояс с колчаном и сумку с принадлежностями.

— Здесь витает странное… колдовство.

Он резко вскинул голову:

— Что ты имеешь в виду?

— Не уверена. Моё знакомство с Путями… оно заимствованное, не моё.

Я знаю.

— Но, — продолжила она, — если это Куральд Эмурланн, то он здесь… запятнан. Некромантией. Магия жизни и смерти врезана в саму древесину этого корабля. Будто колдуны и поплечницы провели освящение.

Резчик нахмурился:

— Освящение? Ты говоришь так, будто этот корабль — какой-то храм.

— Он и был храмом. И продолжает им быть. Кровопролитие никак не осквернило это место, что меня и смутило. Возможно, даже Пути могут погружаться в варварство.

— Тогда выходит, что те, кто использует Пути, могут влиять на их природу. Мой покойный дядюшка счёл бы эту идею увлекательной. Если это не осквернение, то тогда, значит, очернение.

Она медленно осмотрелась вокруг.

— Рашан. Меанас. Тир.

Он уловил её мысль.

— Хочешь сказать, что все Тропы, доступные людям, по сути, являются очернёнными Старшими Путями?

Затем она подняла руки:

— Даже кровь угасает.

Резчик нахмурился сильнее. Он не совсем понял, что она имела в виду, но уточнить желания не возникло. Куда проще и безопаснее просто хмыкнуть и пойти к планширю.

— Этот ветер нам на руку. Если ты тут закончила.

Вместо ответа она направилась к борту корабля и перебралась через планширь.

Резчик наблюдал за тем, как Апсалар спустилась вниз, к своему судну, и заняла место у руля. Напоследок он решил осмотреться. И застыл.

На далёком берегу Плавучего Авали стояла одинокая фигура, опираясь на двуручный меч.

Путник.

Присмотревшись, Резчик увидел вокруг него ещё полдюжины рассевшихся на корточках малазанских солдат. Среди деревьев за ними стоял сребровласый, похожий на привидение, тисте анди. Эта картина пылала в его глазах, точно касание — такое холодное, что обжигало огнём. Он вздрогнул, с трудом отведя взгляд, и быстро присоединился к Апсалар в шлюпке, прихватив с собой швартовой канат.

Он вставил вёсла в уключины и оттолкнул посудину от чёрного корпуса корабля.

— Думаю, они собираются захватить этот эдурский дромон, — сказала Апсалар.

— А как же Трон?

— На острове сейчас демоны Тени. Твой бог-покровитель явно решил принять более активное участие в защите этой тайны.

«Твой бог-покровитель». Ну, спасибо, Апсалар. А чью душу он сжимал в своих руках? В руках убийцы.

— Почему бы просто не забрать его обратно во Владения Тени?

— Я не сомневаюсь, что он бы так и поступил, будь у него такая возможность, — ответила девушка. — Но когда Аномандр Рейк привёл свой род защищать эту тайну, он также оплёл Трон чарами. И Трон не сдвинется с места.

Резчик опустил вёсла в воду и начал поднимать парус.

— Значит, Престолу Тени нужно просто прийти сюда и усадить свою костлявую задницу на трон?

Ему не понравилось, с какой улыбкой она ответила:

— Чтобы никто другой больше не смог претендовать на его силу или на место Короля Высокого дома Тени. Если, конечно, не убить прежде самого Престола Тени. Какой-нибудь отважный и обладающий безграничным могуществом бог мог бы усадить свою костлявую задницу на Трон и навсегда прекратить любые притязания. Но Престол Тени уже однажды сделал это под именем Императора Келланведа.

— Правда?

— Он присвоил себе Первый Престол. Престол т’лан имассов.

Ого.

— К счастью, — продолжила Апсалар, — как Престол Тени он не проявил особого желания воспользоваться своим положением Императора т’лан имассов.

— Ну, тогда и переживать не стоит. Если он займёт Трон, никто больше не найдёт и не присвоит его, но в первую очередь важно то, что, пока Престол Тени не использует его силу, никто и не узнает, что Трон — у него. Боги, я уже говорю как Крупп! В любом случае это кажется мне умным, а не трусливым решением.

Некоторое время она молча разглядывала его:

— Я об этом не подумала. Конечно! Ты прав. В конце концов, использование силы ведёт к схождениям. Кажется, Престол Тени вынес урок из пребывания в Мёртвом доме. Возможно, даже сделал это лучше, чем сам Котильон.

— Ну, да, такова ведь тактика Азатов, верно? Отказ от силы предотвращает её выплеск. Представься такая возможность, он захватит все Троны, до которых доберётся, и ничего не будет делать с обретённой силой. Вообще ничего.

Её глаза медленно округлились.

Выражение лица Апсалар заставило Резчика нахмуриться. И вдруг его сердце стало биться сильнее. Нет. Я ведь пошутил. Это не просто амбиции, это — безумие! Он никогда не смог бы такое провернуть… а если всё же смог бы?

— Все игры богов…

— Могут серьёзно… сократиться. Крокус, неужели ты нащупал истину? Только что постиг грандиозный замысел Престола Тени? Его удивительный гамбит в надежде заполучить абсолютную власть?

— Только если он и впрямь безумен, Апсалар, — ответил даруджиец, качая головой. — Это невозможно. Он никогда не преуспеет. Даже близко не подберётся.

Как только парус развернулся, Апсалар облокотилась на румпель, и шлюпка рванулась вперёд.

— На два года, — сказала она, — Танцор и Император пропали. Оставили Империю в руках Стервы. Краденая память о том времени ещё расплывчата, но я точно знаю: то, что случилось с ними за эти два года, навсегда изменило обоих. И дело не в одном лишь мире Тени, который, без сомнения, был их основной целью. Произошли другие вещи… они узнали правду, проникли в тайны. И одно, Крокус, я знаю точно — почти два года Танцор и Келланвед были не в этом мире.

— Тогда где, Худа ради, их носило?

Она покачала головой:

— На этот вопрос у меня нет ответа. Но чувствую, что они шли по следу, ведущему через все Пути — и в миры, куда не приведёт ни один из ведомых нам Путей.

— По какому следу? По чьему?

— Подозрения… след имеет какое-то отношение к, кхм, Домам Азатов.

Воистину «проникли в тайны». Ведь Азаты — самая большая тайна из всех.

— Тебе стоит знать, Крокус, — продолжила Апсалар, — им было известно о том, что Стерва ждала их. И о том, что она им уготовила. И тем не менее они вернулись.

— Глупость какая-то.

— Нет, если только она не сделала именно то, чего они от неё хотели. В конце концов, мы оба знаем, что покушения провалились — ей не удалось убить ни одного из них. И встаёт вопрос: к чему привёл весь этот бардак?

— Это вопрос риторический?

Она удивлённо вскинула голову:

— Нет.

Резчик потёр щетину и пожал плечами:

— Ладно. Он привёл к тому, что Стерва оказалась на малазанском троне. Родилась Императрица Ласиин. И Келланвед лишился своего мирского престола. М-м-м. Давай перефразируем вопрос. Что, если бы Келланвед и Танцор возвратились и успешно вернули себе имперский трон? Но в то же время они бы владели миром Тени. Таким образом, у них была бы в руках Империя, охватывающая два Пути. Империя Тени, — он сделал паузу и медленно кивнул. — Они бы этого не потерпели — другие боги. Все Взошедшие навалились бы на Малазанскую империю. Втоптали бы её и двух её правителей в пыль.

— Скорее всего. И ни у Келланведа, ни у Танцора не хватило бы сил, чтобы как-то защититься от столь длительной атаки. Ведь они ещё не укрепили свои притязания на Владения Тени.

— Именно, поэтому они и подстроили свои смерти — чтобы тайно править Тенью так долго, как это возможно, и всё это время усердно работать над возобновлением своих грандиозных планов. Что ж, звучит очень правдоподобно, только вот как-то зловеще. Но разве от этого становится проще понять, какие у них сейчас планы? Я совсем запутался.

— С чего вдруг? Котильон завербовал тебя, чтобы ты узрел истинный Трон Тени на Плавучем Авали, и то, чего он добился в итоге, — лучшее из возможного для него и Престола Тени. Дарист мёртв, Отмщенье попало в руки странника с тёмной судьбой. Эдурская экспедиция уничтожена, а это значит, что тайна остаётся тайной и ещё некоторое время никто её не потревожит. Конечно, пришлось вмешаться самому Котильону, чего он, несомненно, хотел бы избежать.

— Не думаю, что ему пришлось бы беспокоиться лично, если бы Гончая не ослушалась меня.

— Что?

— Я прибегнул к помощи Бельма — ты тогда уже была без сознания. И одному из эдурских магов хватило одного слова, чтобы Гончая съёжилась.

— Ах, значит, Котильон узнал ещё одну важную вещь — его Гончие ненадёжный инструмент в борьбе с тисте эдур. Псы до сих пор помнят своих первых хозяев.

— Наверное. Неудивительно, что он так разозлился на Бельмо.

Они бы продолжили беседу, и Резчик бы по полной воспользовался внезапной разговорчивостью Апсалар, если бы небо внезапно не потемнело, а тени не выросли со всех сторон, сжимаясь и поглощая их — а затем последовал оглушающий удар…

Единственным объектом, выделяющимся на фоне плоской равнины, была огромная черепаха, которая неуклюже ползла по дну древнего моря с бесконечным упорством, присущим лишь неразумным тварям. По бокам от неё возникли две тени.

— Как жаль, что она всего одна, — заметил Трулл Сэнгар, — будь их две, мы бы скакали по-королевски.

— Думается, — ответил Онрак, замедляя шаг, чтобы идти в одном темпе с черепахой, — он тоже об этом жалеет.

— И оттого предпринял своё грандиозное странствие… да что там, отчаянный поход к заветной цели. И я ему в некотором роде сочувствую.

— Стало быть, ты скучаешь по своим сородичам, Трулл Сэнгар?

— Это слишком обобщающее заявление.

— А — потребность в продолжении рода.

— Едва ли. Мои потребности никак не связаны с тем, чтобы нарожать детёнышей с моими волосами или, упасите боги, моими ушами. — Он протянул руку к пыльному панцирю черепахи и похлопал по нему. — Как и у нашего друга, у меня нет времени думать о всех тех яйцах, которые я никогда не отложу. Единственная цель — вне времени, вне всех омерзительных последствий, которые неизбежно настигнут ту несчастную девочку-черепашку, на которой умудрится попрыгать наш решительный друг.

— Они не умеют прыгать, Трулл Сэнгар. На самом деле этот акт — куда более неуклюжее действие…

— Разве не у всех так?

— Могу сказать по личному опыту…

— Хватит об этом, Онрак. Или ты думаешь, я хочу слушать о твоих акробатических достижениях? Признаюсь, я ещё не возлежал с женщиной. И потому предоставлен лишь своему довольно скудному в этом плане воображению. Молю, не посвящай меня в самые сочные детали.

Т’лан имасс медленно повернул голову:

— В традициях вашего народа воздерживаться от подобного рода действий до брака, не так ли?

— Так. А разве у имассов не было такой традиции?

— Ну, в каком-то роде да, была. Но ею пренебрегали при первой же возможности. Да и — как бы там ни было — я ведь уже говорил, у меня была супруга.

— Которую ты оставил, потому что влюбился в другую женщину.

— Оставил, Трулл Сэнгар? Нет. Которую я утратил. И утрата эта была не единственной. Как всегда и бывает. Учитывая всё тобой сказанное, осмелюсь предположить, что ты ещё относительно юн.

Тисте эдур пожал плечами:

— Можно и так сказать, особенно если принять во внимание мою нынешнюю компанию.

— Давай же предоставим этому существу идти его дорогой, чтобы оно лишний раз не служило тебе напоминанием о возрасте.

Трулл Сэнгар окинул т’лан имасса взглядом и ухмыльнулся:

— Хорошая идея.

Они ускорили шаг и вскоре оставили черепаху далеко позади. Оглянувшись, Трулл Сэнгар вскрикнул.

Онрак замер и развернулся.

Черепаха заходила на длинный круг своими короткими и толстыми ножками, чтобы развернуться.

— Что он делает?

— Он наконец-то нас увидел, — ответил Онрак, — и теперь убегает.

— Ох, значит, сегодня ночью бедняга останется без постельных утех?

— Спустя некоторое время он решит, что опасность миновала, и продолжит своё странствие, Трулл Сэнгар. Мы для него — лишь кратковременное препятствие.

— Ох, унизительное напоминание.

— Как скажешь.

На небе не было ни тучки, от старого морского дня волнами поднимался жар. Через несколько тысяч шагов вновь начинались травянистые степи одана. На покрытой соляной коркой земле не оставалось следов, но Онрак всё ещё мог отыскать признаки того, что тут прошли шестеро беглых т’лан имассов — где-то царапина, где-то потёртость. Один из них подволакивал ноги, другой неравномерно распределял вес. Все они, без сомнения, были серьёзно ранены. Обряд, несмотря на отмену самого Обета, ещё имел остаточную силу, однако прослеживалось что-то ещё: размытые нотки хаоса, неизвестных или, возможно, изувеченных до неузнаваемости Путей. Среди этой шестёрки, как подозревал Онрак, был заклинатель костей.

Олара Этил, Килава Онасс, Монок Охем, Хентос Ильм, Тэм Бенасто, Ульпан Нодост, Тенаг Ильбай, Ай Эстос и Абсин Толай — заклинатели костей Логросовых т’лан имассов. Кто из них потерян? Конечно же, Килава, но так было всегда. И Хентос Ильм, и Монок Охем, в свою очередь, оба принимали участие в охоте. Олара Этил ищет другие армии т’лан имассов, ведь призыв был слышен нам всем. Бенасто и Ульпан остались с Логросом. Ай Эстос была потеряна здесь, в Ягг-одане, ещё во время последней войны. И я ничего не знаю о судьбе Абсина Толая. Остаётся Тенаг Ильбай, которого Логрос отправил на помощь Крону в войне за Лейдерон. Таким образом, это либо Абсин Толай, либо Тенаг Ильбай, либо же Ай Эстос.

Конечно, не было повода полагать, что отступники были из воинов Логроса, но их присутствие на этом континенте предполагало это, ведь пещеры и тайные закладки с оружием существовали не только тут. Такие же тайники можно найти на любом материке, но отступники пошли за своим оружием именно в Семь Городов, на место рождения Первой империи. И именно войску Логроса было велено удерживать родину.

— Трулл Сэнгар?

— Что?

— Что ты знаешь о культе Безымянных?

— Только то, что они преуспевают в своём деле.

Т’лан имасс вскинул голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Что их существование было для меня тайной. Впервые о таких слышу.

Ясно.

— Логрос приказал убрать Первый престол с этой земли потому, что Безымянные уже почти сумели вызнать, где он находится. Они догадались, что есть способ заполучить его силу и заставить т’лан имассов склонить головы и служить тому смертному, кто воссядет на него.

— И Логрос не пожелал, чтобы этим смертным оказался один из Безымянных. Но почему? Какую ужасающую цель они преследуют? И прежде чем ты ответишь, Онрак, хочу тебя предупредить — когда я говорю «ужасающую цель», я имею в виду что-то зловещее и угрожающее и твоему, и моему роду.

— Я понимаю, Трулл Сэнгар, и это действительно важный момент. Безымянные служат Домам Азатов. Логрос уверен, что если жрец этого культа займёт Первый престол, его первым и единственным приказом, отданным т’лан имассам, будет добровольное принятие вечного заключения. И мы исчезнем с лица этого мира.

— И потому Трон перевезли.

— Да, на континент к югу от Семи Городов. Там его нашёл маг — Келланвед, Император Малазанской империи.

— И теперь он правит т’лан имассами? Неудивительно, что Малазанская империя кажется такой сильной, но, с другой стороны, она бы уже могла захватить весь мир, призови он на помощь в войнах т’лан имассов.

— Использование Императором Трона было… скромным. На удивление ограниченным. А потом его убили. Новая Императрица не командует нами.

— Почему она просто не заняла Первый престол сама?

— Заняла бы, сумей она его найти.

— Ах, так, значит, вы снова свободны.

— Кажется, что так, — ответил Онрак спустя миг. — Есть и другие… обстоятельства, Трулл Сэнгар. Келланвед некоторое время жил в Доме Азатов…

Они добрались до холма за покрытой солью долиной и начали взбираться по склону.

— В этих вещах я смыслю мало, — сказал тисте эдур. — Вы боитесь, что Император был одним из Безымянных или как-то связан с ними. Если так, почему он не отдал вам тот единственный приказ, который вы так боитесь получить?

— Мы не знаем.

— И как вообще он умудрился найти Первый престол?

— Мы не знаем.

— Ладно. И какое всё это имеет отношение к тому, что мы сейчас задумали?

— Подозрительное, Трулл Сэнгар, учитывая куда направляется эта шестёрка т’лан имасских отступников.

— Куда-то на юг, кажется. Ох, я понял.

— Если среди них есть соплеменники Логроса, то им известно, где находится Первый престол.

— Скажи, а ты сильно отличаешься от других т’лан имассов? Ты не думал, что другие твои сородичи тоже начали подозревать нечто подобное?

— В этом я не уверен. У нас с отступниками есть что-то общее, что отличает нас от других, Трулл Сэнгар. Как и они, я не обременён. Свободен от ритуального Обета. Это приводит к определённому раскрепощению мышления. Монок Охем и Ибра Голан преследуют добычу, а разум охотника всегда поглощён мыслями о добыче.

Они добрались до первой возвышенности и остановились. Онрак обнажил свой меч и вонзил его остриё в землю так сильно и глубоко, что меч остался стоять прямо, когда его хозяин отошёл. Пройдя десять шагов, он вновь остановился.

— Что ты делаешь?

— Если ты не возражаешь, Трулл Сэнгар, я подожду Монока Охема и Ибру Голана. Они и, в свою очередь, Логрос должны узнать о моих подозрениях.

— И ты считаешь, что Монок уделит минутку на светскую беседу? Насколько я помню, при последней встрече всё было не так радушно и совсем не приятно. Я бы чувствовал себя комфортнее, стой ты чуточку ближе к своему мечу.

Тисте эдур нашёл ближайший булыжник, на которой можно было присесть, и долго рассматривал Онрака, прежде чем продолжить:

— И как они воспримут то, что ты сделал в пещере, где ещё работал этот ваш Обряд Телланна? — Он указал на новую левую руку Онрака и другие дополнения в тех местах, где тот получил повреждения. — Очевидно, что эта рука короче, чем твоя родная, знаешь ли. Очень заметно. И что-то подсказывает мне, что ты не должен был делать того… что сделал.

— Ты прав… Точнее, был бы прав, если бы я ещё был связан Обетом.

— Понятно. А будет ли Монок Охем так же невозмутим, когда увидит, что ты сделал?

— Я от него этого не жду.

— Разве ты не дал клятву служить мне, Онрак?

Т’лан имасс поднял голову:

— Дал.

— А что, если я не хочу, чтобы ты подвергал себя — и меня, стоит добавить, — такому риску?

— Ты сделал верное замечание, Трулл Сэнгар, я об этом не подумал. Тем не менее вот что я хочу у тебя спросить. Эти отступники служат тому же хозяину, что и твой народ. Если благодаря им кто-то из твоего смертного рода займёт Первый престол и получит власть над т’лан имассами, можешь ли ты представить, чтобы он распоряжался этими армиями так же осмотрительно, как это делал Император Келланвед?

Тисте эдур некоторое время ничего не говорил, после чего вздохнул:

— Ладно, но ты заставляешь меня гадать, если Первый престол так уязвим, почему вы сами не выберете кого-то надёжного на роль его владыки?

— Чтобы занять Первый престол, нужно быть смертным. Какому смертному мы могли бы доверить такую ответственность? Мы даже не выбирали Келланведа — нам повезло, что он так воспользовался своей силой. Кроме того, это скоро может стать несущественным. Т’лан имассов призвали — и это слышали все, независимо от того, связывал ли их Обет. В далёких землях появилась новая, смертная заклинательница костей.

— И вы хотите, чтобы она заняла Первый престол?

— Нет. Мы хотим, чтобы заклинательница освободила нас всех.

— От Обета?

— Нет, от оков существования, Трулл Сэнгар, — тяжело пожал плечами Онрак. — Или, по крайней мере, об этом попросят Связанные Обетом, если ещё не попросили. Как ни странно, но я не чувствую, что всё ещё разделяю это желание.

— Как не разделяют и другие, избавившиеся от Обета. В таком случае я думаю, что эта новая смертная заклинательница костей в смертельной опасности.

— И потому — под защитой.

— И ты способен противостоять её призыву?

— Я… волен выбирать.

Тисте эдур вскинул голову:

— Мне кажется, Онрак, что ты уже свободен. Пусть и не в том смысле, что может предложить тебе эта заклинательница костей, но даже так…

— Да, но предоставленная мне альтернатива недоступна тем, кто связан Обетом.

— Будем надеяться, Монок Охем не очень злопамятен.

Онрак медленно повернулся.

— Сейчас узнаем.

Из травы на краю уступа вихрем поднялась пыль, разделившись на две колонны, которые приняли обличья заклинателя костей Монока Охема и вождя клана Ибры Голана. Последний занёс меч и направился прямо к Онраку.

Трулл Сэнгар встал у воина на пути:

— Постой, Ибра Голан. У Онрака есть вести, которые вы захотите выслушать. Особенно ты, заклинатель костей Монок Охем. Отзови вождя. Сначала выслушайте его, а потом решайте, заслужил ли Онрак кару.

Ибра Голан остановился, после чего сделал шаг назад и опустил меч.

Онрак рассматривал Монока Охема. И хотя когда-то связывавшие их духовные цепи уже лопнули, враждебность заклинателя костей — ярость Монока — была физически ощутима. Онрак знал длинный список своих преступлений и безобразных поступков, но последний — кража частей тела другого т’лан имасса — было доселе самым безобразным и ужасным осквернением сил Телланна.

— Монок Охем, отступники намереваются привести своего нового владыку к Первому престолу. Они перемещаются по Путям Хаоса. Я пришёл к выводу, что они намерены усадить на Престол смертного тисте эдур. Новый правитель т’лан имассов, в свою очередь, будет приказывать новой, смертной заклинательнице костей — той, что призвала нас.

Ибра Голан медленно повернулся лицом к Моноку Охему, и Онрак ощутил, как они оба сосредоточились.

Онрак продолжил:

— Сообщите Логросу, что я, Онрак, и тот, кому я ныне присягнул, — тисте эдур Трулл Сэнгар — разделяем вашу тревогу. Мы будем действовать сообща с вами.

— Логрос слышит вас, — прохрипел Монок Охем, — и принимает ваше предложение.

Скорость ответа удивила Онрака, и он задрал голову. Воина посетила тревожная мысль.

— Сколько стражей охраняют ныне Первый престол?

— Ни одного.

Трулл Сэнгар выпрямился:

— Ни одного?

— Остались ли т’лан имассы на континенте Квон-Тали? — спросил Онрак.

— Нет, Онрак Разбитый, — ответил Монок Охем. — Намерение, о котором ты сказал… неожиданно. Армия Логроса собрана тут, в Семи Городах.

Онрак никогда раньше не ощущал такого волнения, пробиравшего его изнутри. Не сразу, но он определил эту эмоцию как потрясение.

— Монок Охем, почему Логрос с армией не ответил на призыв?

— Мы отправили своих представителей, — ответил заклинатель костей. — Логрос держит свою армию здесь в ожидании неизбежной нужды.

Нужды?

— И нет возможности кого-то выделить?

— Нет, Онрак Разбитый. Никого нельзя выделить. Как бы там ни было, мы ближе всего к отступникам.

— У меня есть повод думать, что отступников шестеро, — сказал Онрак. — И один из них — заклинатель костей. Монок Охем, даже если мы успешно перехватим их, нас слишком мало…

— По крайней мере, дайте мне подыскать достойное оружие, — пробубнил Трулл Сэнгар. — В конце концов, может случиться так, что мне придётся сражаться против собственного народа.

Ибра Голан сказал:

— Каким оружием ты владеешь, тисте эдур?

— Копьём. Я сносно стреляю из лука, но в битве я предпочитаю… копьё.

— Я достану для тебя копьё, — сказал вождь клана. — И лук тоже. Но мне интересно — в тайнике, от которого вы недавно держали путь, были, помимо прочего, и копья. Почему ты не раздобыл себе там оружие?

Ответ Трулла Сэнгара был тихим и спокойным:

— Я не вор.

Вождь клана повернулся к Онраку и сказал:

— Ты сделал правильный выбор, Онрак Разбитый.

Знаю.

— Монок Охем, не делился ли Логрос с тобой мыслями о том, кем может быть заклинатель костей отступников?

— Тэнаг Ильбай, — незамедлительно ответил Монок Охем. — Скорее всего, он выбрал себе новое имя.

— Логрос в этом уверен?

— Все остальные учтены, не считая Килавы Онасс.

Которая сохранила свою смертную плоть и потому не может быть среди отступников.

— Родившийся в клане Бана Рэйла, тэнаг-одиночник. Прежде чем стать клановым заклинателем костей, он был известен под именем Харан ‘Алле, рождённый летом Великой Смерти Карибу. Он был преданным заклинателем костей…

— Пока не потерпел поражение в Л’ейдеронских войнах против форкрул ассейлов, — перебил его Монок Охем.

— Как и мы, в свою очередь, потерпели поражение, — прошептал Онрак.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Монок Охем. — В чём мы потерпели поражение?

— Мы решили рассматривать поражение как предательство, заклинатель костей. Но в нашем суровом осуждении павших собратьев мы сами совершили акт предательства. Тэнаг Ильбай стремился преуспеть в свой задаче. Его поражение не было выбором. Скажи, мы хоть раз преуспели в сражении с форкрул ассейлами? Исходя из этого, Тэнаг был обречён с самого начала. И всё же он согласился с тем, что было ему приказано. Отлично зная, что его уничтожат и потом осудят. Я осознал это, Монок Охем, и подумал, что тебе стоит сказать это Логросу и всем т’лан имассам: эти отступники — дело наших рук и наших ошибок.

— Тогда и расправиться с ними — наша обязанность, — прорычал Ибра Голан.

— А что будет, если мы потерпим неудачу? — спросил Онрак.

На это ни один из т’лан имассов не ответил.

Трулл Сэнгар вздохнул:

— Если мы планируем перехватить этих отступников, пора отправляться в путь.

— Мы пойдём по Пути Телланна, — сказал Монок Охем. — Логрос разрешает вам присоединиться к нам.

— Щедро с его стороны, — пробормотал Трулл Сэнгар.

Готовясь открыть Путь, Монок Охем остановился на миг и вновь окинул Онрака взглядом.

— Когда ты… починил себя, Онрак Разбитый… куда делись останки тела?

— Я не знаю, их… забрали.

— И, что самое важное, кто их уничтожил?

И впрямь вызывающий беспокойство вопрос.

— Я не знаю, Монок Охем. И ещё одно меня встревожило.

— Что же?

— Отступницу рассекли пополам одним ударом.

Извилистый путь, ведущий на засыпанный валунами склон, выглядел настолько знакомым, что Лостара Йил ощутила, как лицо морщится в гримасе. Жемчуг держался в нескольких шагах позади, бурча под нос всякий раз, когда из-под её ботинок вырывались и катились вниз камни. Она слышала, как Коготь разразился проклятьями, когда один из булыжников врезал ему по голени, и почувствовала, как губы растягиваются в улыбке.

Холёная маска этого ублюдка сходила, обнажая неприглядные черты, и Лостара находила в этом одновременно объект для насмешки и странную безвкусную привлекательность. Она была слишком взрослой, чтобы мечтать о совершенстве. Вместо этого Лостара начала находить определённую привлекательность в пороках, а у Жемчуга в них не было недостатка.

Больше всего он раздражался от потери главенства, но эта местность принадлежала Лостаре и её воспоминаниям. Прямо перед ними лежал древний выщербленный пол храма, где она выпустила стрелу прямо в лоб Ша’ик. И если бы не те двое телохранителей — особенно тоблакай, — это был бы день величайшего триумфа, когда «Красные клинки» вернулись бы в Г’данисбан с головой Ша’ик на копье. Закончив восстание ещё до его начала.

Столько бы жизней было спасено, случись всё так, сложись всё в реальности так, как она множество раз представляла себе. Такая мелочь — и судьба всего континента свернула на ужасающую, непоправимую тропу, залитую кровью.

Этот проклятый тоблакай. Со своим проклятым деревянным мечом. Каким был бы этот день, если бы не он? Что точно — нас бы здесь не было. Фелисин Паран не потребовалось бы пересечь все Семь Городов, спасаясь от разъяренных повстанцев, желающих ей смерти. Колтейн был бы жив, нещадно топча имперскими сапогами каждый тлеющий уголёк сопротивления прежде, чем вспыхнул бы пожар. А Первый Кулак Пормкваль отвечал бы перед Императрицей за свои прегрешения, коррупцию и некомпетентность. Всё из-за одного вонючего тоблакая…

Она миновала огромные валуны, за которыми они тогда скрывались, затем тот, к которому она подкралась вплотную, чтобы убедиться, что выстрел был смертельным. И там, в десяти шагах впереди на полу храма были разбросаны останки последних «красных клинков», павших при отступлении.

Лостара ступила на каменный пол и остановилась.

Жемчуг подошёл и встал рядом, с интересом оглядываясь по сторонам.

Лостара указала рукой.

— Вон там она сидела.

— Стражники не стали возиться с погребением «красных клинков», — отметил он.

— С чего бы им?

— Зато, — продолжил Коготь, — с Ша’ик они повозились.

Он подошел к затемнённому месту между двумя опорами древних арочных ворот.

Лостара следовала за ним, сердце отчего-то колотилось в груди.

Крошечная фигурка, завёрнутая в истрёпанную грубую ткань. Чёрные волосы отросли — и росли ещё долго после смерти, так что зрелище — Жемчуг наклонился и отбросил ткань, обнажив иссохшее лицо и череп, — было ужасающим. Дыра, проделанная арбалетной стрелой во лбу, позволила черепу наполниться песком. Глазницы, ноздри и раскрытый рот трупа были щедро засыпаны мелкой крупой.

— Рараку берёт своё, — прошептал Жемчуг чуть погодя. — И ты уверена, что это была Ша’ик, дорогая?

Она покачала головой:

— Как я и говорила, Книгу Дриджны передали ей в руки. В ней было предсказано, что случится возрождение и что ответом ему станет явление Вихря, Апокалипсис… восстание.

— Опиши мне ещё раз этих телохранителей.

— Тоблакай и второй, известный как Леоман Кистень. Самые близкие телохранитени Ша’ик.

— Может статься, что восстанию не нужны ни Ша’ик, ни Вихрь. Всё затевалось, ещё когда Фелисин прибыла на место. Так что же тогда случилось? Ты полагаешь, телохранители просто… ждали? Здесь? Ждали чего?

Лостара пожала плечами:

— Возможно, возрождения. Прелесть пророчеств в том, что они легко поддаются бесчисленному количеству толкований, выбирай по вкусу. Дураки ждали и ждали…

Нахмурившись, Жемчуг выпрямился и осмотрелся:

— Но возрождение произошло. Вихрь явился, положив начало, породив яростное сердце восстания. Всё случилось так, как было предсказано. Интересно…

Лостара наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Она отметила некоторое изящество его движений. Элегантность, которая смотрелась бы женственной в исполнении кого-то менее смертоносного. Он был похож на пустынную змею — спокойный, самодостаточный… до броска.

— Но взгляни на неё, — сказала она. — Не было никакого возрождения. Мы зря теряем здесь время, Жемчуг. Возможно, так и Фелисин задержалась здесь, прежде чем двинуться дальше.

— Ты намеренно строишь из себя дурочку, дорогая, — пробурчал Жемчуг, разочаровав её тем, что не заглотил наживку.

— Разве?

Улыбка, которой он её одарил, вызвала в Лостаре ещё одну вспышку гнева.

— Ты совершенно права в том, что из этого трупа ничего не могло возродиться. Отсюда можно сделать лишь один вывод. Ша’ик, пребывающая в добром здравии в самом сердце Рараку, не та же самая Ша’ик. Эти телохранители нашли… замену. Самозванку. Кого-то, кто смог как следует вжиться в роль, и в этом им прекрасно помогла гибкость в толковании пророчеств, о которой ты недавно упомянула. Возрождённая. Прекрасно. Моложе с виду, да? Так ведь старуха не может повести армию на войну. И что важнее, старой женщине может оказаться сложнее убедить всех, что она переродилась.

— Жемчуг.

— Что?

— Я отказываюсь в это верить. Да, я знаю, о чём ты думаешь. Но это невозможно.

— Почему? Только это объясняет…

— Мне плевать, что там объясняет! Это всё, на что годны мы, смертные? Жертвы уродливой иронии, увеселяющие безумную стаю богов?

— Стая ворон, стая богов — мне это по нраву, милая. Что до уродливой иронии — больше похоже на изящную шутку. Ты не думаешь, что Фелисин с радостью ухватилась за возможность стать инструментом возмездия против своей сестры? Против Империи, отправившей её на каторгу? Судьбоносное сочетание обстоятельств может возникнуть само собой, но за возможности нужно хвататься изо всех сил, со всей жадностью. Тут куда меньше случайностей или совпадений, чем своевременного схождения желаний и необходимости.

— Мы должны вернуться к адъюнкту, — заявила Лостара.

— Увы, между нами — Стена Вихря. В зоне её действия я не могу ускорить наше передвижение Путями. А обход займёт слишком много времени. Не бойся, мы постараемся добраться до Тавор вовремя и принести эти ужасные откровения. Но нам ещё предстоит пройти через Вихрь и через саму Рараку, причём осторожно и тихо. Если нас обнаружат… что ж, последствия могут быть фатальными.

— И тебя это радует, не так ли?

Его глаза расширились — она осознала, что теперь Коготь выглядит ещё более довольным, и это её разозлило.

— Несправедливо, дорогая моя Лостара Йил. Меня радует, что загадка разгадана, что наше задание — определить судьбу Фелисин — исполнено. Насколько это возможно сейчас. Вот и всё.

— А что же с твоей охотой на Главу Перстов?

— О, думаю, и в этом вопросе я вскоре буду удовлетворён. По сути, всё складывается как нельзя лучше.

— Я так и знала, что ты доволен!

Он развёл руками:

— Ты предпочла бы, чтоб я рвал на себе волосы от отчаяния? — Он пристально с подозрением уставился на её приподнятую бровь, затем выдохнул и продолжил: — Наша миссия почти окончена, милая. Вскоре мы сможем наконец насладиться прохладным вином в уютном шатре, предаваясь на досуге размышлениям о совершённых открытиях.

— Жду не дождусь, — едко ответила она, скрестив руки на груди.

Жемчуг обернулся лицом к Вихрю. Воющий, свистящий ураган бушевал в небе, закручивая бесконечный песчаный поток.

— Конечно, вначале нам придётся миновать защиту богини незамеченными. В тебе течёт пардийская кровь, так что ты ей без надобности. Я же, с другой стороны, на четверть тисте анди…

Она остановилась перевести дух:

— Да?

Он удивлённо оглянулся:

— Ты не знала? Моя мать была с Плавучего Авали, красивая светловолосая полукровка — ну, так мне говорили, сам-то я ничего не помню, ведь она покинула моего отца, едва отлучив меня от груди.

Воображение Лостары нарисовало образ Жемчуга, сосущего материнскую грудь, и эта картинка ей не понравилась.

— Так ты живорождённый?

И усмехнулась в ответ на его обиженное молчание.

Они направились вниз по тропе в сторону низины, где яростная буря Вихря ярилась, не стихая ни на миг; по мере приближения она нависала над ними, вздымаясь словно башня. Дело шло к закату. Еды практически не осталось, зато у них было вдоволь воды, набранной в ручье у развалин храма. Сапоги Лостары разваливались на ногах, а мокасины Жемчуга нынче больше напоминали изорванные тряпки. Швы одежды истёрлись и выгорели на бесконечном солнцепёке. Кожа потрескалась, а железные пластины после прохода через Путь Тирллан покоробились и покрылись патиной и пятнами ржавчины.

Лостара выглядела измождённой и потасканной; ей казалось, что с виду ей лет на десять больше, чем на самом деле. Ещё больше причин для всё возрастающей ярости и недоумения при виде свежего гладкого лица Жемчуга с ясными, сияющими глазами странной формы. Лёгкость его походки вызывала у неё желание огреть его по голове мечом плашмя.

— Как ты собираешься остаться незамеченным для Вихрь, Жемчуг? — спросила она, когда они приблизились к Стене.

Коготь пожал плечами:

— У меня есть план. Который, может, и сработает.

— Как типично для твоих планов. Скажи же мне, что за рискованную роль ты уготовил для меня?

— Рашан, Тир и Меанас, — ответил он. — Вечная война. Сама богиня не до конца понимает лежащий перед нами фрагмент Пути. Неудивительно, ведь она начинала, будучи крошечным невесомым духом. Я же, как ни крути, могу осмыслить… точно лучше неё.

— Ты вообще умеешь отвечать кратко? «Ноги натёр?» — «О, пути Моккра, Рашан и Омтоз Феллак, откуда отходят все боли ниже колен…»

— Ладно. Прекрасно. Я намерен укрыться в твоей тени.

— Что ж, к этому я уже привыкла, Жемчуг. Но не могу не указать на то, что Стена Вихря довольно плотно закрывает закат.

— Верно, но она от этого никуда не девается. Я просто буду ступать осторожно. Всё получится, если, конечно, ты не станешь делать резких неожиданных движений.

— В твоём обществе, Жемчуг, мне это и в голову не приходило.

— О, чудесно. Я, в свою очередь, чувствую необходимость указать на то, что ты упорно раздуваешь некое напряжение между нами. Несколько, ну, непрофессиональное. Довольно странно, но оно нарастает с каждым новым оскорблением в мой адрес. Некое особое кокетство…

— Кокетство? Безмозглый мужлан. Да я бы лучше посмотрела, как тебя повалит лицом вниз богиня и отлупит до полусмерти, просто ради удовлетворения…

— Вот именно об этом я и говорил, дорогая.

— Правда? То есть соберись я полить тебя кипящим маслом, ты в перерывах между криками требовал бы не трогать ничего у тебя в проме… — Она резко закрыла рот.

Жемчуг мудро промолчал.

Мечом плашмя? Нет, лучше насквозь.

— Я хочу убить тебя, Жемчуг.

— Я знаю.

— Но пока что я потерплю тебя в своей тени.

— Спасибо. А теперь просто иди вперёд ровным бодрым шагом. Прямо в стену песка. И не забудь прикрыть глаза, не хотелось бы повредить эти пламенные очи…

Она ожидала встретить сопротивление, но дорога оказалась лёгкой. Шесть шагов по безрадостному, охристому миру, затем на истощённую равнину Рараку, мерцающую в тусклом дымчатом свете. Ещё четыре шага по гладким камням, затем она развернулась.

Жемчуг с улыбкой поднял вверх руки с раскрытыми ладонями. Стоя в шаге от неё.

Она сократила дистанцию. Одна затянутая в перчатку рука потянулась к его затылку, вторая же, когда она приблизила свои губы к его губам, направилась куда ниже.

Несколько ударов сердца спустя они уже срывали одежду друг с друга.

Никакого сопротивления.

Меньше чем в четырёх лигах к юго-востоку с наступлением темноты неожиданно проснулся мокрый от пота Калам Мехар. Мучительные сны всё ещё отдавались эхом в его сознании. И вновь эта песня… наверное. Перерастающая в рёв, который разрывает глотку мира… Он медленно поднялся и сел, вздрагивая от уколов боли в мышцах и суставах. Когда ютишься в тесной сумрачной расселине, сон не приносит отдохновения.

И голоса, поющие эту песню… странные, но знакомые. Будто голоса друзей… никогда в жизни не певших. Ничего умиротворяющего дух — нет, эти голоса поют песнь войны…

Он нащупал флягу и щедрым глотком смыл с языка вкус пыли, затем потратил немного времени на проверку оружия и снаряжения. Когда закончил, сердцебиение улеглось, а дрожь покинула руки.

Каламу казалось: маловероятно, чтобы богиня Вихря могла ощутить его присутствие, ведь он не упускал возможности идти сквозь тени. И он хорошо знал, что в известном смысле ночь — не более чем тень. Если хорошо прятаться днём, есть надежда добраться до лагеря Ша’ик незамеченным.

Закинув мешок за спину, он двинулся в путь. Носившаяся в воздухе пыль почти закрывала звёзды. Несмотря на дикий и запущенный вид, Рараку была испещрена множеством троп. Многие вели к ложным или отравленным ручьям; иные — к верной смерти в песчаных пустошах. Из-под путаницы следов и старых клановых захоронений порой выглядывали остатки береговых дорог, уходящих на вершины гребней, бывших когда-то цепочкой островов вдоль обширного мелководного побережья.

Калам размеренным шагом двигался через унылый каменный пейзаж мимо полудюжины корабельных остовов. Окаменевшее дерево в сумраке напоминало серые кости, разбросанные по потрескавшейся земле. Вихрь поднял в воздух полотнище песков, обнажив древнюю историю Рараку, останки давно забытых цивилизаций, поглощённых тьмой прошедших тысячелетий. Было в этом что-то тревожное, словно шёпот из кошмаров, отравлявших его сны.

И эта проклятая песня.

Убийца шёл, и под ногами у него трещали кости морских обитателей. Воздух был неестественно неподвижен, не тронут и дуновением ветерка. Через две сотни шагов дорога вновь пошла в гору, карабкаясь на древнюю раскрошившуюся насыпь. Калам глянул вверх на гребень и застыл. Пригнувшись, он схватился за рукояти своих длинных ножей.

По насыпи двигался отряд солдат. Опущенные забрала шлемов, мерцающие в сумраке пики. Многие тащили раненых товарищей.

Калам насчитал около шести сотен. В середине колонны реял штандарт. На верхушке древка красовалась человеческая грудная клетка, рёбра были перевязаны двумя кожаными ремнями с притороченными черепами. Ниже по древку до самых бледных рук знаменосца были приторочены рога.

Солдаты маршировали в полной тишине.

Худов дух. Это призраки!

Убийца медленно распрямился. Шагнул вперёд. Он поднимался по склону, пока не остановился на обочине, словно зевака, наблюдая за марширующей мимо армией — так близко, что мог бы коснуться их рукой, будь они из плоти и крови.

— Он вышел из моря.

Калам вздрогнул. Язык был ему незнаком, но он понимал слова. Взгляд назад — пройденная им пустошь превратилась в водную гладь. Пять низко сидящих в воде кораблей уходили на вёслах от берега, три были охвачены огнём, за ними тянулся след из пепла и обломков. Из двух оставшихся один быстро тонул, второй же казался безжизненным — на палубе и снастях валялись тела.

— Солдат.

— Убийца.

— Слишком много призраков на этой дороге, друзья. Неужто мало нам проклятий?

— О да, Дессимбелакис бросает на нас бесчисленные легионы. И скольких бы мы ни уложили, Первый Император присылает ещё.

— Нет уж, Куллсан. Пятерых из Семи Защитников больше нет. Разве это ничего не значит? А теперь, когда мы изгнали самого чёрного зверя, шестому уже не оправиться.

— Интересно, мы и вправду изгнали его из этого мира?

— Если Безымянные говорят правду, то да…

— Меня смущает твой вопрос, Куллсан. Разве мы не уходим из города? Разве не одержали мы победу?

Чем дальше солдаты уходили, тем слабее доносился до него разговор, но Калам ещё услышал неуверенный ответ Куллсана: «Отчего тогда наш путь заполонили призраки, Эретал?»

«Что ещё интересней, — прибавил про себя Калам, — почему они заполонили мой?»

Он дождался, пока последние воины пройдут мимо, затем двинулся вперёд по древней дороге.

Чтобы увидеть на противоположной стороне сухощавую высокую фигуру в выцветшем оранжевом балахоне. Чёрные провалы на месте глаз. Призрак опирался на резной спиральный костяной посох так, словно лишь на нём и держался.

— Прислушайся к ним, призрак из будущего, — прохрипело существо, поднимая голову.

Теперь Калам услышал. Призрачные солдаты начали петь.

Пот катился по тёмной коже убийцы. Я уже слышал когда-то эту песню… или нет… что-то похожее. Подобие…

— Во имя бездны… Ты, таннойский духовидец, объясни…

— «Духовидец»? Таким именем меня нарекут? Это почётное звание? Или признание проклятия?

— О чём ты, жрец?

— Я не жрец. Я танно, одиннадцатый и последний сенешаль Йарагхатана, изгнанный Первым Императором за изменнический союз с Безымянными. Знаешь, что он желал сделать? Мог ли кто-то из нас догадаться? Разумеется, Семь Защитников — но и более того, о, куда более… — Медленным шагами призрак вышел на дорогу и побрёл вслед за колонной. — Я дал им песнь, чтобы отметить их последнюю битву, — прохрипел он. — Я дал им хотя бы это.

На глазах у Калама фигура растаяла в темноте. Он огляделся по сторонам. Море исчезло, вновь обнажив торчащие из низины кости. Его пробрал озноб. Почему я вижу всё это? Я точно уверен, что всё ещё жив… хоть это, может, и ненадолго. Это предсмертные видения? Он слышал о подобных вещах, но не особо верил. Объятья Худа были слишком случайны, чтобы связывать их с судьбоносными явлениями… если только уже не угодил в них. Таким, во всяком случае, было его мнение профессионального убийцы.

Он потряс головой и пересёк дорогу, соскользнув с насыпи на усеянную камнями равнину. Раньше, до Вихря, здесь были дюны. Этот участок оказался выше пройденного им морского дна — примерно на два человеческих роста. Здесь, меж валунами, скрывались остатки фундамента города. Равнину прорезали глубокие каналы, и он догадался, что раньше там и сям стояли мосты. Обломки некоторых стен доставали убийце до колена, а отдельные строения, похоже, были огромными — не меньше зданий в Унте или Малазе. В глубоких ямах, видимо, стояли цистерны, где хранили, опресняли и очищали от песка солёную морскую воду. Развалины террас указывали на множество городских садов.

Он шагал вперёд и вскоре обнаружил, что движется по тому, что раньше было главной улицей, ведущей с севера на юг. Земля под ногами была щедро усыпана глиняными черепками, выбеленными и затёртыми песком и солью. Теперь и я как призрак, последний путник на этой улице, где все стены прозрачны и все тайны обнажены.

И тогда он услышал конский топот.

Калам бросился в ближайшее укрытие — под полузасыпанные ступени, что когда-то вели в подземную часть просторного здания.

Стук копыт раздавался всё громче, приближаясь со стороны одной из боковых улочек в противоположной части главной улицы. Убийца пригнулся ещё ниже, завидев первого всадника.

Пардиец.

Руки на поводьях, напряжён, оружие наготове. Затем — жест. Появились ещё четверо пустынных воинов, за которыми следовал пятый пардиец. На сей раз шаман, решил Калам, глядя на спутанные волосы мужчины, множество амулетов и плащ с козьей головой. Оглядевшись, шаман вытащил длинную кость и раскрутил над собой. Глаза его пылали внутренним огнём. Опустив голову, он с шумом втянул воздух.

Калам медленно вытянул клинки из ножен.

Шаман что-то прорычал, затем развернулся в высоком пардийском седле и соскочил на землю. Приземление вышло неудачным — он подвернул ногу и некоторое время прихрамывал, проклиная всё вокруг и брызгая слюной. Солдаты покинули сёдла с куда большим изяществом, и Калам успел заметить на лице одного из них мимолётную ухмылку.

Шаман начал притоптывать по кругу, бормоча что-то себе под нос, время от времени топорща свободной рукой волосы. В его движениях Калам опознал начало ритуала.

Что-то подсказывало убийце, что эти пардийцы были не из Воинства Апокалипсиса Ша’ик. Слишком уж они таились. Он медленно вытянул перед собой длинный нож из отатарала и устроился поудобнее в своём укрытии, готовясь ждать и наблюдать.

Бормотание шамана перешло в ритмичные причитания, затем он вытащил из кожаной сумки пригоршню мелких вещичек, которые стал рассыпать, продолжая расхаживать по кругу. Чёрные блестящие предметы со стуком и треском сыпались на землю, будто только вытянутые из огня. Из ритуального круга потянуло едкой вонью.

Калам так никогда и не узнал, было ли задумано заранее то, что произошло; но, несомненно, завершение обряда таким не планировалось. Покрывавшая улицу тьма судорожно полыхнула, и воздух разорвали крики. Два огромных чудовища явились из ниоткуда и напали на пардийцев. Будто сама тьма обрела плоть. Они двигались с такой невероятной скоростью, что лишь отблеск на лоснящихся шкурах выдавал их присутствие — да ещё фонтаны крови и хруст костей. Шаман завизжал, когда одно из чудищ приблизилось к нему. Огромная чёрная голова мотнулась, челюсти распахнулись, и голова шамана исчезла в пасти. С влажным чавканьем пасть закрылась.

Гончая — Калам наконец понял, кто это был, — сделала шаг назад и с грохотом уселась. Обезглавленное тело шамана рухнуло на землю.

Вторая Гончая принялась трапезничать телами пардийских воинов; процесс сопровождался тошнотворным звуком ломающихся костей.

Теперь, когда Калам мог хорошо их рассмотреть, стало ясно, что это не Гончие Тени. Они были ещё крупнее, массивнее и больше смахивали на медведей, чем на собак. Насытившись человеческой плотью, они двигались со свирепой грацией, первозданной, дикой и смертоносной. Лишённые страха и удивительно уверенные, будто это странное место, куда они попали, было их привычными и давно известными охотничьими угодьями.

От одного их вида у убийцы побежали мурашки по коже. Сохраняя неподвижность, он замедлил сперва дыхание, а затем и сердцебиение. Других вариантов не было, следовало дождаться, пока псы уйдут.

Вот тольк они, очевидно, никуда не спешили — и устроились разделывать длинные кости, обгрызать суставы.

Эти твари голодны. Любопытно, откуда они взялись… и куда теперь направятся.

Один из Псов поднял голову и втянул воздух. Второй продолжил обдирать человеческое колено, безразличный к внезапному порыву своего товарища.

Даже когда тварь уставилась в сторону укрытия Калама.

И мигом оказалась рядом с ним.

Калам прыжком выбрался на стёртые ступени, придерживая одной рукой полы телабы. Резко развернувшись, он рванул вперёд, бросив последнюю пригоршню дымных алмазов — собственные, не Искарала Прыща припасы — в сторону чудовища.

За спиной немедленно схлопнулись челюсти, и он бросил тело в сторону, перекатившись через плечо, а Пёс приземлился в то место, где он только что был. Убийца кувыркнулся ещё раз и, оказавшись на ногах, судорожно дёрнул свисток у себя на шее.

Пёс скользнул по пыльным камням, широко расставив расползающиеся ноги.

Быстрый взгляд. Вторая Гончая равнодушно продолжала жевать добычу посреди улицы.

Калам зажал зубами свисток. Он описал полукруг, чтобы метнуть россыпь алмазов между собой и атакующим Псом.

И изо всех сил дунул в костяную трубочку.

Из древней каменной мостовой поднялись пять демонов-азалов. Казалось, они ни на миг не растерялись, поскольку трое из пяти немедленно рванули к ближайшей Гончей, а оставшиеся двое, яростно размахивая руками, промелькнули с обеих сторон от Калама и бросились к Псу, что лежал посреди улицы. Тот наконец поднял голову.

Было бы любопытно посмотреть на битву титанов, но Калам не стал тратить время зря. Он бежал на юг зигзагами, перескакивая через остатки стен, окаймлявших чёрные глубокие ямы, — прямо к возвышенности на расстоянии ста пятидесяти шагов.

Рычание, щелчки зубов и удары камней свидетельствовали о продолжающейся у него за спиной битве. Уж прости, Престол Тени… но хоть один из твоих демонов протянет достаточно долго, чтобы сбежать. В таком случае тебе сообщат о новой угрозе, выпущенной в этот мир. И ещё подумай вот о чём — если здесь двое, то, может быть, есть и больше?

Он бежал через ночь, пока звуки за спиной не стихли.

Вечер неожиданностей. В ювелирной лавке в Г’данисбане, во время роскошного праздничного обеда, что торговец Калеффа разделил с дражайшей супругой одного из своих не менее дражайших клиентов. И в Эрлитане, посреди злосчастного собрания торговцев живым товаром и убийц, планирующих кару для малазанского приспешника, который направил секретное приглашение флоту адмирала Нока — что сейчас кружит в Отатараловом море по пути на зловещую встречу с одиннадцатью судами из Генабакиса — приспешника, который с большой вероятностью следующим утром проснётся не только в добром здравии, но и вне всякой угрозы физического уничтожения. И в прибрежном караване в двадцати лигах к востоку от Эрлитана, где ночная благодать будет нарушена криками ужаса — достаточно громкими и отчаянными, чтобы разбудить одинокого однорукого мужчину, живущего в смотровой башне и наблюдающего за Отатараловым морем, — прежде чем он повернётся на другой бок и вновь погрузится в тяжелый сон.

Далёкий, практически беззвучный свист — и бесчисленные дымные алмазы, купленные у торговца на рынке в Г’данисбане, рассыпались в пыль — в запертых сундуках, в кольцах на пальцах, в подвесках или в тайниках хитроумных торговцев. И из этой пыли встали демоны-азалы, проснувшиеся куда раньше предначертанного срока. И это их вполне устраивало.

У всех до единого были свои задачи, требующие некоего уединения, по крайней мере, вначале. Нужно было заставить замолчать всех свидетелей, что азалы и сделали с удовольствием. Быстро и умело.

Для тех же, что явились в разрушенном городе в Рараку, оказалось довольно неприятно обнаружить двух существ, воспоминания о которых почти истёрлись из расовой памяти демонов. Очень быстро стало ясно, что Псы не намерены отдавать свою территорию — и точка.

Это была яростная и затяжная битва, неудовлетворительно завершившаяся для пятерых азалов, которые в конце концов откатились назад — истерзанные, истекающие кровью. Они пытались отыскать наитемнейшие тени, чтобы скрыться от наступающего дня. Скрыться и зализать раны.

А в мире, известном как Тень, некий бог сидел неподвижно на своём бесплотном троне. Его разум, отошедший от потрясения, работал всё быстрее.

Всё быстрее.

Скрежет и хруст расщеплённого дерева, с которым сломалась мачта, потащив за собой весь такелаж, — и сильный удар потряс всё судно. Затем остался лишь звук капающей на каменный пол воды.

Со сдавленным стоном Резчик поднялся на ноги.

— Апсалар?

— Я здесь.

Голосам вторило эхо. Стены и потолок были рядом, они оказались в комнате.

— Скрытность на высоте, — пробормотал даруджиец, пытаясь разыскать среди обломков свою сумку. — У меня есть фонарь. Я сейчас.

— Я никуда не денусь, — ответила она откуда-то со стороны кормы.

У неё был такой несчастный голос, что его пробрал озноб. Юноша суетливо нащупал сумку и подтянул её к себе. Руки шарили внутри, пока он наконец не отыскал маленький фонарь и коробок. Даруджистанский набор для разжигания огня состоял из кремня, брусочка железа, щеп-фитилей, воспламеняющегося порошка, волокнистого материала из древесной коры и долгогорящей субстанции, которую городские алхимики добывали из особых пещер с газом под городом. Трижды он выбил искру, прежде чем порошок с шипением занялся, выпустив дымок и пламя. Затем последовали волокна, а после Резчик смочил в субстанции фитили и поджёг. И перенёс огонь в фонарь.

Окружность света залила комнату, явив жалкие обломки шлюпки, грубо сложенные каменные стены и сводчатый потолок. Апсалар всё ещё сидела у расколотого руля, свет едва освещал её, и оттого она больше смахивала на призрак, чем на человека из плоти и крови.

— Я вижу дверь вон там, — сказала она.

Резчик обернулся и поднял фонарь.

— Отлично. Значит, мы хотя бы не в могиле. Больше похоже на кладовку.

— Пахнет пылью… и песком.

Он медленно кивнул, затем нахмурился от внезапного подозрения.

— Давай-ка осмотримся, — буркнул он, собирая свои вещи, в том числе и лук. Дребезжащий звук со стороны двери заставил его застыть. Он поднял глаза и в отраженном свете фонаря увидел множество глаз. Они окружали дверной проём со всех сторон, даже сверху. Резчик заподозрил, что существа висят вверх ногами.

— Бхок’аралы, — сказала Апсалар. — Мы вернулись в Семь Городов.

— Знаю, — ответил даруджиец, сдерживая желание сплюнуть. — Мы почти год продирались через проклятую пустошь, а теперь оказались там, откуда начали.

— Можно сказать и так. Ну что, Крокус, по нраву ли тебе быть игрушкой бога?

Он решил, что нет смысла отвечать на этот вопрос, и предпочёл направиться к двери, пробираясь по замусоренному полу.

Бхок’аралы юркнули в стороны с тихим визгом, растворившись во тьме за дверью. Резчик замер в проходе и обернулся.

— Идёшь?

В сумраке Апсалар пожала плечами, затем двинулась вперёд.

Коридор вёл вперёд и прямо на двадцать шагов, затем сворачивал направо, пол там переходил в странный извилистый скат, ведущий вверх, на следующий уровень. По сторонам не было ни проходов, ни комнат, пока они не достигли полукруглого чертога, в котором запертые двери в стенах намекали на скрытые за ними склепы. На одной из резных стен между двумя подобными дверями виднелся альков с лестницей.

На нижней ступени скорчилась знакомая фигура, обнажив зубы в широкой ухмылке.

— Искарал Прыщ!

— Соскучился, мальчик мой? — жрец выскочил вперёд боком, будто краб, затем вскинул голову. — Нужно успокоить его теперь, их обоих, да. Приветственные слова, широкие объятья, старые друзья, да, счастливый повод для воссоединения. И неважно, что за испытания ждут нас в грядущие дни и ночи. Как будто мне нужна помощь — Искаралу Прыщу ничьё содействие не нужно. Хотя вот она-то могла бы и оказаться полезной, но, судя по виду, не слишком-то рвётся помогать, верно? Многие познания принесли ей многие печали, так, девочка моя? — Он привстал, застыв в полуприседе. Неожиданно широкая улыбка растеклась по его лицу. — Друзья мои дорогие! Добро пожаловать!

Резчик навис над жрецом:

— У меня нет на это времени, треклятый ты хорёк…

— Нет времени? Конечно, есть, мальчик мой! Столько всего нужно сделать — и столько времени! Приятно — для разнообразия, правда? Торопиться? Это не о нас. Нет, мы можем слоняться без дела! Разве не прекрасно?

— Что Котильону от нас нужно? — с нажимом спросил Резчик, заставляя себя разжать пальцы.

— Ты спрашиваешь меня, чего от вас хочет Котильон? Откуда мне знать? — он пригнулся. — Верит он мне?

— Нет.

— Что нет? Ты совсем утратил разум, мальчик мой? Здесь ты его точно не найдёшь! Разве что моя жена может — она вечно прибирается да вещи перекладывает, ну, точнее, я так думаю. Хотя она отказывается прикасаться к подношениям — мои маленькие бхок’аралы оставляют их всюду, где я прохожу. Я уже привык к запаху. Так о чём бишь я? Ах, да, милейшая Апсалар, не пофлиртовать ли нам? Ну, не нужно так злобно шипеть и зыркать! Хе-хе-хе!

— Я лучше пофлиртую с бхок’аралом, — ответила она.

— Хоть бы и так. Ты будешь рада услышать, что я не ревнивый, девочка моя. Здесь их множество, есть из кого выбрать. Что ж, вы голодны? Мучает жажда? Надеюсь, припасы у вас с собой. Просто идите вверх по ступеням, и, если она спросит, вы меня не видели.

Искарал Прыщ сделал шаг назад и исчез.

Апсалар вздохнула:

— Надеюсь… его жена будет более гостеприимна.

Резчик взглянул на неё. Что-то я сомневаюсь.

Глава двадцать первая

В свете нет места смерти.

Анарманн, Высший жрец Оссерка

— Мезланы, все как один, — пробормотал Фебрил, ковыляя по истоптанной, пыльной тропе.

Он уже запыхался. В этом мире мало что его радовало. Малазанцы. Слабеющее тело. Слепое безумие силы, столь жестоко проявленное в богине Вихря. В его сознании мироздание погружалось в хаос, и всё, чем оно было, — всё, чем он был, — захватило прошлое.

Но прошлое не было мёртвым. Оно лишь спало. Совершенное, размеренное воскрешение старых образов могло стать настоящим возрождением. Не таким, какое произошло с Ша’ик, — то была не более чем замена одного вконец износившегося сосуда на другой, не особо битый. Нет, возрождение, представлявшееся Фебрилу, было намного глубже.

Когда-то он служил Святому фалах’ду Энкуре. Священный город Угарат с множеством подвластных местечек находился тогда в зените своей славы. Одиннадцать великих школ процветали в Угарате. Давно утерянное знание открывалось вновь. Цветок великой цивилизации обернулся к солнцу и начал распускаться.

Мезланы со своими безжалостными легионами разрушили… всё. Угарат пал перед натиском Дассема Ультора. Солдаты захватили школы, но только затем, чтобы, к своему гневу, обнаружить, что большая часть богатств и текстов исчезла вместе с философами и преподавателями. Энкура хорошо понимал мезланскую жажду знаний, вожделение Императора к чужеземным тайнам, и Святой Защитник города не оставил ему ничего. За неделю до появления малазанских войск он приказал Фебрилу закрыть школы, изъять сто тысяч свитков и книг вместе с древними реликвиями Первой Империи и арестовать самих наставников и учёных. По указу Защитника угаратский цирк стал местом великого пожарища, когда всё собранное знание было сожжено, уничтожено. Учёных распяли — тех, что не бросились в костёр в припадке безумия и скорби, — а тела свалили в ямы с разбитыми реликвиями прямо за городской стеной.

Фебрил выполнил всё, что ему приказали. То был жест его крайней верности, чистого, незапятнанного мужества. Это ужасающее деяние было необходимо. Отказ Энкуры стал едва ли не величайшим актом неповиновения за всю войну. За который Святой Защитник заплатил жизнью, когда ужас, поразивший Дассема Ультора при известии о случившемся, сменился яростью.

Лишь потом Фебрил утратил веру, и это сломило его. Исполняя приказы Энкуры, он столь возмутил своих отца и мать — оба были образованными аристократами, — что они отреклись от сына прямо в его же присутствии. И Фебрил утратил разум в ту ночь; он пришёл в себя, лишь когда на горизонте забрезжил рассвет, и обнаружил, что убил родителей вместе со слугами. Что высвободил магию для того, чтобы содрать кожу со стражников. И что такое излияние силы состарило его до срока, оставило его сморщенным и увядшим, сделало его кости ломкими и искривлёнными.

Старик, прошаркавший через городские ворота в тот день, не привлёк внимания. Энкура искал его, но Фебрил успешно избежал Святого Защитника, предоставив его собственной участи.

Непростительно.

Тяжкое слово, его истина тяжелее камня. Но Фебрил никак не мог решить, к какому преступлению оно применимо. К трём предательствам или к двум? Было ли уничтожение знаний — и убийство учёных и наставников, — было ли оно, как потом говорили мезланы и фалах’ды, наибольшим из всех злодейств? Даже бо́льшим, чем резня горожан Арэна, учинённая т’лан имассами? Настолько большим, что имя Энкуры стало ругательством равным образом для мезлан и уроженцев Семи Городов? Три, не два?

А сучка знала. Знала все его тайны. Оказалось, недостаточно сменить имя; недостаточно иметь внешность старика, хотя Высший маг Ильтара, наиболее доверенный слуга Энкуры, был молод, высок и вожделел разом к мужчинам и женщинам. Нет, она явно без всяких усилий разрушила все препоны и расхитила подвалы его души.

Непростительно.

Никому из проникших в его тайну не позволено жить. Фебрил решительно отказывался быть столь… уязвимым. Для кого бы то ни было. Даже для Ша’ик. Особенно для Ша’ик.

А значит, её нужно убрать. Даже если это означает сделку с мезланами. У Фебрила не было иллюзий насчёт Корболо Дома. Амбиции напанца — неважно, на что он там претендует сейчас, — зашли гораздо дальше этого восстания. Нет, его амбиции были императорскими. И где-то на юге Маллик Рэл, жрец-джистал Старшего бога Маэля, уже ехал в Арэн, чтобы там сдаться. Чтобы его доставили к самой Императрице.

А что потом? Эта змея среди жречества может объявить о необычайно удачном повороте в Семи Городах. Корболо Дом, мол, всё это время трудился ради её интересов. Или ещё какую-то бессмыслицу в том же духе. Фебрил был уверен в своих подозрениях. Корболо Дом желает триумфального возвращения в имперское стадо. Возможно, даже в звании Первого Кулака Семи Городов. Маллик Рэл может исказить смысл своего участия в событиях Падения и том, что последовало за ними. Мертвец, Пормкваль, может стать единственным виновным в сокрушительном провале, в смерти Колтейна и истреблении армии Первого Кулака. Джистал как-то выкрутится, или, если всё пойдёт криво, он каким-то образом сможет сбежать. У Корболо Дома, был уверен Фебрил, есть агенты в столичном дворце, — то, что разыгрывалось здесь, в Рараку, было лишь дрожью нитей куда более огромной паутины.

Но я её разорву. Даже если прямо сейчас мне для вида приходится уступить. В конце концов, он принял мои условия — что, конечно же, ложь, — а я, в свою очередь, принял его условия — что тоже ложь, разумеется.

Он пересёк городскую окраину и оказался в природной части оазиса. Тропа выглядела давно заброшенной, покрытой хрусткими высохшими ветвями пальм и кожурой тыкв-горлянок, и Фебрил знал, что его беззаботная прогулка уничтожает эту иллюзию, но был к тому безразличен. Корболовы убийцы, в конце концов, устранят беспорядок. Это в достаточной мере насытит их самообман.

Маг свернул на повороте и ступил на поляну, окружённую низкими камнями. Когда-то здесь был колодец, но пески давно засыпали его. Камист Релой, натянув капюшон, стоял с коварным видом в центре; четверо убийц Корболо полукругом расположились позади него.

— Ты опоздал, — прошипел Камист Релой.

Фебрил пожал плечами:

— Я тебе что, жеребёнок, чтобы скакать галопом? Кстати, ты уже начал приготовления?

— Это ты у нас знающий, Фебрил, не я.

Фебрил зашипел, затем махнул клешнеподобной рукой:

— Не важно. Время ещё есть. Твои слова лишь напомнили, что мне приходится терпеть глупцов…

— Не тебе одному, — процедил Камист Релой.

Фебрил зашаркал вперёд.

— Дорога твоих… слуг может оказаться долгой. Смертные не ступали на неё со времён Первой Империи. Скорее всего, она стала ненадёжной…

— Хватит предостережений, Фебрил, — огрызнулся Камист Релой, в его голосе явственно прозвучал страх: — Тебе нужно лишь открыть дорогу. Это всё, о чём мы просим, — это вообще всё, о чём мы тебя просим.

— Тебе нужно больше, чем это, — сказал Фебрил с улыбкой. — Хочешь, чтобы эти глупцы ломились вслепую? Когда-то богиня была духом…

— Это не тайна.

— Возможно, но духом какого рода? Тем, что скачет на ветрах пустыни, как ты, наверное, подумал. Но ты ошибаешься. Духом камня? Песка? Нет, ничуть не бывало. — Он взмахнул рукой. — Оглянись вокруг. Рараку хранит кости бесчисленных цивилизаций, восходящих к Первой Империи, к империи Дессимбелакиса. И ещё дальше, — да, признаки этого по большей части уничтожены, но некоторые остались; имея глаза, их можно увидеть… и понять. — Он перебрался через один из окружавших поляну низких камней, отчаянно пытаясь скрыть дрожь от боли в натруженных костях. — Если бы ты прокопался сквозь этот песок, Камист Релой, то обнаружил бы, что на самом деле эти валуны суть менгиры, камни, выше, чем кто-либо из нас. И их бока испещрены и изрезаны странными узорами…

Камист медленно развернулся кругом, оглядывая торчащие камни сузившимися глазами:

— Т’лан имассы?

Фебрил кивнул:

— Первая Империя Дессимбелакиса, Камист Релой, не была первой. Эта честь принадлежит т’лан имассам. Там, правда, было мало чего такого, что ты или я могли бы назвать… имперским. Никаких городов. Никакого копания в земле для выращивания зерна или орошения. И войска её состояли из неупокоенных. Там, конечно, был трон, предназначенный для смертного — из расы потомков т’лан имассов. Для человека. Увы, человеческое понимание империи… было иным. И это понимание исключало т’лан имассов. Отсюда — предательство. Потом война. Борьба была неравной, но т’лан имассы не имели охоты уничтожать своих смертных детей. И вот они ушли…

— Только затем, чтобы вернуться с разломом Пути, — пробормотал, кивая, Камист Релой, — когда низвергся хаос от ритуала одиночников и д’иверсов. — Он снова повернулся к Фебрилу: — Так богиня, она из… то есть была из… т’лан имассов?

Фебрил пожал плечами:

— Тут был один текст — написанный на обожжённой глине, — принадлежавший культу Первой Империи, копии которого существовали вплоть до падения Угарата. Несколько т’лан имассов, которых люди смогли уничтожить во время восстания, были похоронены в святых местах. Таких, как это, Камист Релой.

Но второй маг покачал головой:

— Она — порождение гнева. Такая ярость не свойственна т’лан имассам…

— Если только для неё нет причин. Возможно — воспоминания о предательстве, родом из её смертной жизни. Рана, слишком глубокая, чтобы Обряд Телланна мог исцелить её. — Фебрил пожал плечами. — Это не имеет значения. Этот дух — т’лан имасс.

— Похоже, ты опоздал на день с этим откровением, — проворчал Камист Релой, отворачиваясь и сплёвывая: — Обряд Телланна всё ещё связывает её?

— Нет. Она давно разбила эту цепь и снова обрела свою душу, — тайные дары Рараку, дары жизни и смерти, древние, как само существование. Они вернули ей всё, что она потеряла, — возможно, даже возродили её ярость. Рараку, Камист Релой, остаётся глубочайшей тайной из всех, поскольку хранит собственные воспоминания… о море, о водах самой жизни. И эти воспоминания есть сила.

Камист Релой плотнее запахнул плащ на своём тощем теле.

— Открой дорогу.

И когда я сделаю это для тебя и твоих мезланских дружков, Высший маг, ты будешь в долгу предо мной и моими желаниями. Семь Городов будут освобождены. Малазанская империя, со всеми её интересами, уберётся, и наша цивилизация расцветёт снова…

Он ступил в центр каменного круга и поднял руки.

Что-то приближалось. Звероподобное, переполненное дикой силой. И с каждым проходящим мгновением, по мере того как оно становилось ближе, рос страх Л’орика. Древние войны… вот как это ощущается, как возродившаяся вражда, как ненависть, бросающая вызов тысячелетиям. И хотя он чувствовал, что ни один из смертных в пустынном городе не был объектом этого гнева, истина оставалась в том… что мы все стоим у неё на пути.

Ему нужно узнать побольше. Но чародей пребывал в затруднении, какой из способов выбрать. Семь Городов — земля, стонущая под незримым бременем; их шкура — толста, многослойна, вынослива и твёрда. Не так-то легко заставить их выдать свои тайны, особенно в Рараку.

Скрестив ноги, он сидел на полу шатра — голова опущена, мысли несутся вскачь. Ярость Вихря никогда раньше не была столь лютой, и это навело его на мысль, что малазанская армия приблизилась и финальное столкновение воль произойдёт совсем скоро. Воистину это схождение, и в текущих событиях оказались замешаны иные силы, которые подталкивали их с неумолимой силой.

И шёпот песни на фоне…

Надо бежать отсюда. Забрать Фелисин — и ещё, по возможности, Геборика — с собой. И скоро. Однако любопытство удерживало его, по крайней мере, пока. Многослойная шкура трескалась, здесь могли явиться истины, а он мог узнать их. Я пришёл в Рараку, потому что ощутил присутствие отца… где-то вблизи. Возможно, его здесь больше нет, но он был здесь, не так давно. Есть шанс найти его след…

Королева Грёз сказала, что Осрик пропал. Что бы это значило? Как? Почему? Он жаждал найти ответы на эти вопросы.

Куральд Тирллан был порождением насилия, разрушения Тьмы. Старшим Путём, что с тех пор разветвился во многих направлениях, став в понимании смертных людей Тиром. А до того, под видом животворящего огня, Телланном.

Телланн мощно присутствовал здесь, в Семи Городах; хоть неясный и глубоко скрытый, но тем не менее — вездесущий. Куральд Тирллан, с другой стороны, был искажён и оставался опасным из-за разлома родственного Пути. Как хорошо знал Л’орик, здесь не было безопасных проходов в Тирллан.

Что ж, хорошо. Попробуем Телланн.

Он вздохнул и встал. Конечно, это было чрезвычайно рискованно. Перекинув выбеленную телабу через локоть, он подошёл к сундуку рядом с койкой. Присел, провёл над сундуком рукой, временно развеяв защитные чары, и поднял крышку.

Лиосанская броня, белая эмаль покрыта трещинами. Шлем с личиной, из такого же материала; кожаная подкладка оплетена вокруг глаз и щёк кольчугой из чернёного железа. Лёгкий, узкий полуторный меч; остриё удлинённое и скошенное, ножны из белёсой древесины.

Он нацепил броню, в том числе шлем, потом накинул поверх телабу и поднял капюшон. Затем пришла очередь кожаных рукавиц и пояса с мечом.

Потом маг замешкался.

Л’орик презирал сражения. В отличие от своих сородичей лиосанов, он не питал склонности к суровой справедливости, к утверждению жёстко очерченного мировоззрения, не допускавшего двусмысленности. Он не верил в порядок, создаваемый остриём меча. Свершение, да, но свершение, имевшее привкус поражения.

Необходимость была горькой приправой, но он не видел иного выбора и потому вынужден будет вытерпеть этот вкус.

Ему снова придётся пройти через лагерь, очень осторожно обращаясь к своим силам, чтобы остаться невидимым для смертных и при этом не привлечь внимания богини. Ярость её гнева была его величайшим союзником, и придётся положиться на неё.

Он вышел.

За мороком песчаной взвеси солнце казалось багровым пятном. Не прошло и колокола со времени его выхода, когда Л’орик добрался до поляны Тоблакая. Он застал Фелисин спящей под навесом, который они устроили между тремя стоящими друг напротив друга резными деревьями, и решил её не беспокоить. Вместо этого, смущённо взглянув на статуи двух теблоров, он встал перед семью каменными лицами.

Их духи давно исчезли, если они вообще здесь присутствовали, эти таинственные т’лан имассы, боги Тоблакая. Освящение этого места было вырвано у них силой, оставив его предназначенным для чего-то другого. Но трещина осталась, возможно, след их краткого визита. Её, как надеялся Л’орик, хватит, чтобы пробиться к Пути Телланна.

Он раскрыл свою силу, направил волю в трещину, расширил её настолько, чтобы ступить через неё…

…на илистый пляж на краю огромного озера. Его сапоги погрузились в ил по щиколотки. Тучи насекомых взлетели с берега и закружились вокруг него. Л’орик замешкался, глядя вверх на облачное небо. В воздухе стоял зной поздней весны.

Я попал не в то место… или не в то время. Это — древнейшая память Рараку.

Он отвернулся от берега. Болотистая отмель протянулась на двадцать шагов, тростник колышется на лёгком ветру, затем местность мягко переходит в саванну. Низкие гряды темнеющих холмов очерчивают горизонт. Несколько величественных деревьев высятся над разнотравьем, полным белокрылых, пронзительно кричащих птиц.

Вспышка движения в тростнике привлекла его внимание, и рука Л’орика потянулась к рукояти меча, когда появилась звериная морда, за которой следовали сгорбленные плечи. Гиена, из тех, которых можно найти к западу от Арэна и, гораздо реже, в Карашимеше, — но размером с медведя. Широкая, тупорылая голова поднята, нос нюхает воздух, глаза злобно прищурены.

Гиена шагнула вперёд.

Л’орик выхватил меч из ножен.

На шелест клинка зверь вскинулся, отпрыгнул влево и бросился в тростник.

Высший маг мог проследить его бегство по колеблющимся стеблям, затем зверь появился снова, взбегая на склон.

Л’орик вернул клинок в ножны. Он зашагал прочь от илистого берега, намереваясь пройти по тропе, проломленной в тростниках гиеной, и, спустя четыре шага, обнаружил обгрызенные останки трупа. Поскольку разложение зашло далеко, а конечности растащили падальщики, прошло несколько мгновений, прежде чем Высший маг сумел установить форму трупа. Он заключил, что то был гуманоид. Ростом с нормального человека, однако то, что осталось от кожи, покрывали клочья тонкой, тёмной шерсти. Плоть разбухла от воды, и это указывало, что существо утонуло. Оглядевшись, Высший маг вскоре обнаружил и голову.

Он присел над ней и некоторое время не двигался.

Скошенный лоб, крепкая, без подбородка челюсть, крупный надбровный валик, сросшийся над глубокими глазницами. Волосы все ещё держатся на частицах скальпа, длиннее тех, что покрывали тело, тёмно-коричневые и волнистые.

Больше похож на обезьяну, чем на т’лан имасса… и череп, опять же, на затылке меньше. Однако он намного выше, и пропорции более человекоподобны. К какому виду людей он относился?

Остатков одежды или каких-нибудь украшений не было. Существо — самец — умерло голым.

Л’орик выпрямился. Тропа гиены виднелась в камышах, и он пошёл по ней.

Солнце выжгло облака, воздух стал горячее и, пожалуй, тяжелее. Л’орик достиг травянистого края и впервые ступил на сухой грунт. Гиены нигде не было видно, и Л’орик подивился: неужели она всё ещё бежит? Странная реакция, подумал он. Реакция, которой нет подходящего объяснения.

Он не знал, в какую сторону идти; он вообще не был уверен, что найдёт здесь то, что ищет. В конце концов, это был не Телланн. Если уж на то пошло, он прибыл в место, лежащее под Телланном, как если бы имассы, выбирая себе священные места, чуяли более древнюю силу. Он понимал теперь, что поляна Тоблакая не была местом, освящённым собственно воином-великаном, и даже — не т’лан имассами, которым тот поклонялся как богам. Она с самого начала принадлежала Рараку, какой бы природной силой ни обладала эта земля. Итак, судьба привела его к истокам. Но привела или притащила?

Стадо громадных зверей показалось на отдалённом холме справа, земля дрожала, так как оно, набирая скорость, неслось в дикой панике.

Л’орик заколебался. Стадо мчалось не в его сторону, но маг хорошо знал, что такой панический бег может изменить направление в любой миг. И вот звери внезапно развернулись в другую сторону, накатываясь сплошной массой. Оказались достаточно близко, чтобы он смог различить их облик. Они были похожи на диких быков, хотя крупнее и с короткими, толстыми рогами, иногда разветвлёнными. Шкуры в белых и тёмно-рыжих пятнах, длинные чёрные гривы.

Ему стало интересно, что испугало их, и чародей обратил взгляд туда, откуда стадо появилось…

Л’орик припал на корточки, с бешено колотящимся в груди сердцем.

Семь псов, чёрных, как полночь; их размеры могли поспорить с размерами диких оленерогих быков. Псы с прирождённым высокомерием шествовали вдоль гряды. А по бокам от них, как шакалы за львиным прайдом, следовало двадцать или больше того получеловеческих существ, таких же, как то, которое он нашёл у побережья. Они явно играли подчинённую роль, как падальщики при хищниках. Несомненно, было какое-то взаимовыгодное преимущество в этом союзе, хотя Л’орик не мог представить, что в этом мире могло представлять реальную угрозу для тёмных псов.

И он не сомневался в том, что псы были не отсюда.

Незваные гости. Чужаки в этом мире, которым он ничего не может противопоставить. Они доминируют… и знают об этом.

Теперь он заметил и других наблюдателей, следящих за кошмарными псами. К’чейн че’малли, трое, — тяжёлые клинки на запястьях выдавали в них охотников К’елль, — на мягких лапах двигались параллельным курсом в нескольких сотнях шагов от псов. Головы охотников были повёрнуты к незваным гостям, — которые, в свою очередь, их игнорировали.

Ни те, ни другие не принадлежат этому миру, если мысли моего отца на этот счёт верны. Он месяцами гостил у Рейка в Лунном Семени, проникая в тайны этой цитадели. Но города к’чейн че’маллей находятся на дальних континентах. Возможно, они лишь недавно появились здесь, подыскивая новые места для своих колоний… и найдя здесь только вызов своему господству.

Если псы и видели Л’орика, они никак не подавали виду. Так же как и полулюди.

Высший маг смотрел, как они продолжают идти, пока наконец не нырнули в долину и не пропали из виду.

Охотники К’елль все разом остановились, затем осторожно рассредоточились и медленно двинулись туда, где исчезли псы.

Фатальная ошибка.

Пятна тьмы метнулись из долины. Охотники К’елль, внезапно оказавшиеся в окружении, замахали своими массивными клинками. Но несмотря на их проворство, за один удар сердца двое из троих пали с разорванными глотками и выпущенными кишками. Третий высоко подпрыгнул, приземлился через двадцать шагов и умчался прочь.

Псы не стали его преследовать; сгрудившись, они обнюхивали трупы к’чейн че’маллей, в то время как набежали полулюди с гиканьем и лаем; несколько самцов вскарабкались на трупы и прыгали на них, размахивая руками.

Л’орик подумал, что теперь понимает, почему к’чейн че’малли так и не основали колоний на этом континенте.

Он ещё немного понаблюдал, как псы и полулюди кружат над трупами; затем Высший маг начал осторожно отступать обратно к озеру. Он уже приблизился к месту, где край склона упирался в тростник, когда последний взгляд, брошенный через плечо, открыл ему, что семеро зверей все как один смотрят в его сторону, подняв головы.

Затем двое медленно потрусили к нему. Спустя мгновение оставшиеся пятеро рассыпались веером и двинулись следом.

Ох…

Внезапное спокойствие охватило его. Л’орик знал: сейчас он всё равно что мёртв. Не было времени открыть Путь для возвращения в собственный мир, — да и как он мог, ведь это даст псам путь для преследования, — и я не хочу, чтобы вина за их появление в оазисе запятнала мою душу. Лучше умереть здесь и сейчас. Подходящее наказание за моё навязчивое любопытство.

Псы вовсе не выказывали расторопности, проявленной ими в бою против охотников К’елль, — как если бы чуяли сравнительную слабость Л’орика.

Он услышал громкий всплеск воды позади и обернулся.

Дракон заполнил собой всё пространство, снизившись над водой, — столь быстро, что поднял мощную волну, — и, раскинув широко когти, потянулся огромными лапами вниз.

Л’орик вскинул руки над головой, когда гигантские чешуйчатые пальцы, как клетка, сомкнулись вокруг него и вздернули в небо.

Короткое, разрозненное мелькание псов, убегающих врассыпную от тени дракона… отдалённые визги и вопли полулюдей… затем — ничего, кроме блеска перед глазами белого драконьего брюха, видимого между двумя сжатыми когтями.

Дракон унёс его далеко, прочь к морю, затем к острову с приземистой башней, плоская крыша которой была достаточно широкой и прочной, чтобы дракон, громогласно хлопая в воздухе широкими крыльями, мог сесть.

Когти разжались, швырнув Л’орика на выветренные, иссечённые камни. Он подкатился к низкой стене площадки, затем медленно сел.

И взглянул на огромного бело-золотого дракона, чьи искрящиеся глаза смотрели на него — Л’орик инстинктивно это понял — с упрёком. Высший маг сумел пожать плечами.

— Отец, — сказал он, — я искал тебя.

Осрик был не из тех, кто всё обставляет да украшает. Зал под платформой пустовал, его пол покрывал мусор, оставленный гнездившимися здесь ласточками, в воздухе едко пахло птичьим помётом.

Л’орик прислонился к стене, сложив руки на груди, и глядел, как его отец шагает взад-вперёд.

Тот обладал совершенно лиосанской внешностью: высокий и снежно-бледный, волосы длинные, волнистые, пронизанные золотистыми прядями. Его глаза казались гневными из-за внутреннего огня, их оттенок был под стать волосам — серебро с растворённым в нём золотом. Он был одет в простую броню из серой кожи, меч на поясе был практически таким же, как и у Л’орика.

— Отец. Королева Грёз уверена, что ты пропал, — сказал Л’орик после долгого молчания.

— Я и пропал. Точнее сказать, пропал в прошлом. И впредь собираюсь оставаться пропавшим.

— Ты не доверяешь ей?

Осрик остановился, коротко поглядев на сына, и сказал:

— Конечно, доверяю. И моё доверие становится крепче от её незнания. Что ты здесь делаешь?

Иногда тосковать по кому-то лучше, чем наконец его найти. Л’орик вздохнул:

— Я даже не уверен, где оно, это самое «здесь». Я… искал ответы.

Осрик крякнул и снова зашагал туда-сюда.

— Ты прежде сказал, что искал меня. Как ты напал на мой след?

— Я не напал. Мой поиск носил более, э-э, обобщённый характер. Эта вылазка была охотой совсем иного рода.

— Которая кончилась тем, что тебя едва не убили.

Л’орик кивнул. Обвёл взглядом зал:

— Живёшь здесь?

Его отец поморщился:

— Наблюдательный пункт. Небесные цитадели к’чейн че’маллей неизменно появляются с севера, приходят через море.

— Небесные цитадели… такие, как Лунное Семя?

Сумрачный взгляд, затем кивок:

— Да.

— И именно на летающей крепости Рейка ты впервые напал на след, что привёл тебя сюда. Что ты нашёл такого, чего не обнаружил Повелитель Тьмы?

Осрик фыркнул:

— Только то, что лежало у него под самым носом. Лунное Семя несёт на себе следы штурма. Затем бойни. Тем не менее некоторые выжили — во всяком случае, прожили достаточно долго, чтобы отправить Лунное Семя домой. На север, через ледовые поля. Конечно же, оно их не преодолело. Известно ли тебе, что ледник, удерживавший Лунное Семя, прополз вместе со своей ношей тысячу лиг? Тысячу лиг, Л’орик, перед тем, как мы с Рейком наткнулись на него к северу от плато Лейдерон.

— Хочешь сказать, Лунное Семя изначально было одной из этих небесных цитаделей, которые сюда прилетают?

— Именно. За то время, что я здесь, их появилось три. И ни одна не пережила столкновения с Дераготами.

— С кем?

Осрик остановился и снова развернулся к сыну.

— С Псами Тьмы. Семь зверей, с которыми Дессимбелакис заключил пакт, — и, ах, разве не были Безымянные потрясены этим нечистым союзом? Семь зверей, Л’орик, давших названия Семи Городам, хотя об этой незаурядной истине не осталось воспоминаний. Семь Священных Городов нашего времени — не первые, конечно же. Только число их осталось прежним.

Л’орик закрыл глаза и прислонился головой к сырой каменной стене.

— Дераготы. Что произошло с ними? Почему они здесь, но не там?

— Не знаю. Возможно, это как-то связано с катастрофическим падением Первой империи.

— Что это за Путь?

— Это вообще не Путь, Л’орик. Это память. Которая, полагаю, скоро исчезнет, а пока что… уменьшается. Слетай на север — и к концу дня увидишь перед собой стену из ничего, стену забвения и небытия.

— Память? Чья память?

— Рараку, — пожал плечами Осрик.

— Ты говоришь о пустыне так, словно она живое существо.

— А разве нет?

— А ты утверждаешь, что да?

— Нет, не утверждаю. Я спрашиваю тебя — это ведь ты явился прямо оттуда?

Л’орик открыл глаза и пристально посмотрел на отца. Умеешь же ты вывести из себя! Неудивительно, что Аномандр Рейк не сдержался.

— Что это за полулюди, которые бегают за Дераготами?

— Причудливая перестановка, правда? Единственный случай приручения Дераготов. Большинство учёных, со свойственной их породе самоуверенностью, полагают, что это люди приручили собак, но всё могло быть совсем наоборот, во всяком случае, сначала. Кто бегает с кем?

— Но эти создания не люди. Они даже не имассы.

— Нет — но они станут людьми однажды. Я видел других, что носятся вместе с волчьими стаями. То, что они стоят прямо, даёт им лучший обзор — ценное свойство в дополнение к превосходству волков в слухе и обонянии. Внушительное соединение, но главенствуют волки. В конечном счёте это изменится… но, подозреваю, не для тех, кто служит Дераготам.

— Почему?

— Потому что скоро кое-что случится. Здесь, в этой пленённой памяти. Я лишь надеюсь, что мне будет дарована привилегия узреть это, прежде чем данный мир исчезнет целиком.

— Ты назвал Дераготов Псами Тьмы. Они, значит, дети Матери Тьмы?

— Они — ничьи дети, — проворчал Осрик, потом встряхнул головой: — В них есть что-то такое, но, по правде говоря, я не знаю. Кажется, это просто подходящее имя. «Дерагот» — на языке тисте анди.

— Ну, — пробормотал Л’орик, — на самом деле это должно звучать как «Дэра’тин’джерагот».

Осрик внимательно посмотрел на сына.

— Такой же, как мать, — вздохнул он. — И кто-то ещё удивляется, что мы не переносим друг друга? Три дня, всегда только три дня. Да мы могли бы прожить целую жизнь за эти три дня. Восторг, затем уют, затем взаимное презрение. Раз, два, три.

Л’орик отвёл взгляд:

— А сколько ты готов переносить единственного сына?

Осрик фыркнул:

— Думаю, три колокола.

Поднявшись, Л’орик отряхнул пыль с ладоней.

— Ладно. Мне может понадобиться твоя помощь, чтобы открыть дорогу обратно в Рараку. Но возможно, ты пожелаешь узнать кое-что о лиосанах и Куральд Тирллане. Твой народ и их владения потеряли своего защитника. Они молят о твоём возвращении, отец.

— Что с твоим фамильяром?

— Убит. Т’лан имассами.

— Ну так найди себе другого, — сказал Осрик.

Л’орик вздрогнул, затем нахмурился:

— Это не так-то легко! В любом случае, разве ты не чувствуешь ответственности за лиосанов? Проклятье, они ведь поклоняются тебе!

— Лиосаны поклоняются сами себе, Л’орик. Я случайно оказался подходящей фигурой. Куральд Тирллан может выглядеть уязвимым, но это не так.

— А если Дераготы и вправду слуги Тьмы? Всё ещё будешь настаивать на своём, отец?

Тот помолчал, затем шагнул к зияющему проёму.

— Это всё она виновата, — пробурчал он, выходя.

Л’орик последовал за отцом.

— Эта… наблюдательная вышка. Она яггутская?

— Да.

— Ну, и где же они?

— На западе. Юге. Востоке. Но не здесь — я не видел ни одного.

— Ты не знаешь, где они, верно?

— Их нет в этой памяти, Л’орик. Это точно. Теперь отойди.

Высший маг остался рядом с башней, наблюдая, как его отец принимает облик дракона. Воздух внезапно стал пьянящим от сладковатого, пряного аромата, фигура отца размытым пятном зависла перед глазами Л’орика. Как и Аномандр Рейк, Осрик был драконом больше, чем кем-нибудь ещё. Они были родичами по крови, если не по характеру. Хотел бы я понять его, моего отца. Побери меня Королева, я хотел бы даже быть таким, как он. Л’орик шагнул вперёд.

Дракон поднял лапу, разведя когти.

Л’орик нахмурился:

— Я предпочёл бы лететь у тебя на плечах, отец…

Но чешуйчатая рука протянулась и сомкнулась вокруг него.

Л’орик решил страдать от унижения молча.

Осрик летел на запад вдоль побережья. Вскоре появился лес, и суша потянулась к северу. Свистящий меж чешуйчатых пальцев дракона воздух стал сперва холодным, потом ледяным. Местность внизу стала подниматься, лиственные леса сменились хвойными, охватив склоны гор. Затем Л’орик увидел снег, который замёрзшей рекой тёк по ущельям и расселинам.

Он не мог припомнить гор будущего, которые сравнились бы с этим древним пейзажем. Возможно, эта память, как и многие другие, ущербна.

Осрик начал снижаться — и Л’орик внезапно увидел белую пустоту, как если бы вздымавшиеся под ними горы распались строго надвое. Они приближались к обрыву.

Дракон направлялся к сравнительно ровной, покрытой настом площадке. Её южный край был обозначен отвесной скалой. На севере же… была лишь непроницаемая стена небытия.

Хлопая крыльями и подымая тучи белой крупы, Осрик завис на мгновенье, затем выпустил Л’орика.

Высший маг приземлился, уйдя в снег по пояс. Ругаясь, он выкарабкался на твёрдое место, а гигантский дракон с грохотом сел рядом.

Осрик быстро принял облик лиосана — ветер трепал его волосы — и приблизился.

Были какие-то… существа рядом с блёклым краем памяти. Некоторые из них вяло двигались. Осрик зашагал по глубокому снегу в их сторону, говоря на ходу:

— Иногда сюда вываливаются разные твари. Их можно найти вдоль всей грани. Большинство быстро умирает, но некоторые задерживаются.

— Что они такое?

— В основном демоны.

Осрик слегка изменил направление, приблизившись к одному из этих существ, исходившему паром. Оно шевелило всеми четырьмя конечностями, царапая когтями шугу вокруг себя.

Отец и сын остановились рядом с ним.

Размером с собаку создание — похожее на рептилию с четырьмя лапами вроде обезьяньих. Широкая, плоская морда с большой пастью, две щели вместо ноздрей и четыре влажных слегка выпученных глаза, расположенных ромбообразно, зрачки вертикальные и удивительно расширенные в резком сверкании снега и неба.

— Этот сгодится для Куральд Тирллана, — сказал Осрик.

— К какому роду демонов он принадлежит? — спросил Л’орик, глядя на странную тварь.

— Понятия не имею, — ответил Осрик. — Обратись к нему. Посмотри, можно ли с ним договориться.

— Это если у него вообще есть разум, — пробормотал Л’орик, присаживаясь.

— Ты слышишь меня? Понимаешь?

Четыре глаза мигнули. И создание ответило:

— Чародей. Объявление. Узнавание. Нам сказали, ты придёшь, но так скоро? Риторически.

— Я не отсюда, — объяснил Л’орик. — Думаю, ты умираешь.

— Правда? Озадаченно.

— Могу предложить альтернативу. У тебя есть имя?

— Имя? Тебе оно требуется. Замечание. Конечно. Понимание. Партнёрство, духовные узы. Твоя сила, моя сила. В обмен на мою жизнь. Неравная сделка. Положение, лишённое преимуществ.

— Нет, я спасу тебя и так. Мы вернёмся в мой мир… в более тёплое место.

— Тепло? Размышление. А, воздух, который не похищает мою силу. Рассмотрение. Спаси меня, Чародей, и потом мы снова обсудим этот союз.

Л’орик кивнул:

— Хорошо.

— Закончил? — спросил Осрик.

Его сын выпрямился.

— Нет, но он пойдёт с нами.

— Без наложения уз ты не сможешь контролировать демона, Л’орик. Он способен обратиться против тебя, как только ты вернёшься в Рараку. Лучше продолжить поиски, найти более сговорчивое существо.

— Нет. Я рискну с этим.

Осрик пожал плечами:

— Что ж, поступай, как тебе нравится. Теперь мы должны вернуться к озеру, туда, где ты появился.

Л’орик смотрел, как его отец отходит в сторону, затем останавливается и вновь превращается в дракона.

— Элейнт! — закричал демон в разуме Высшего мага. — Изумление. Тебя сопровождает Элейнт!

— Мой отец.

— Твой отец! Волнующее удовольствие! Горячее желание. Меня зовут Серожаб, рождён из Трясинной Кладки в Двадцатый Сезон Тьмы. Гордо. Я оплодотворил тридцать собственных кладок…

— И как, Серожаб, ты оказался здесь?

— Внезапная мрачность. Далековато прыгнул.

Дракон приблизился.

Серожаб выкарабкался на тёплый песок. Л’орик обернулся, но врата уже закрылись. Итак, он нашёл отца, но прощание оказалось таким же сумбурным, как и встреча. Не то чтобы равнодушный. Скорее — рассеянный. Осрика интересовал лишь Осрик. Его собственные цели.

Только сейчас ещё тысяча вопросов поднялась в мыслях Л’орика, вопросов, которые он мог бы задать.

— Сожаление?

Л’орик взглянул вниз на демона:

— Отдохнул, Серожаб? Меня зовут Л’орик. Можем ли мы теперь обсудить наши взаимоотношения?

— Я чую сырое мясо. Я голоден. Есть. Потом говорить. Честно.

— Как хочешь. Что касается сырого мяса… Я найду тебе что-нибудь подходящее. Здесь есть правила, определяющие, что ты можешь, а что не можешь убивать.

— Объясни их мне. Осторожно. Нежелание обижать. Но голоден.

— Объясняю…

Она так долго жила одной лишь местью — и вот теперь, через считаные дни, она встанет лицом к лицу с сестрой, чтобы разыграть последний ход в этой игре. Жестокая, но всё равно игра. Ша’ик знала, что все мыслимые преимущества в её руках. Легионеры Тавор неопытны, местом битвы будет территория самой Ша’ик, её Воинство Апокалипсиса состоит из солдат, закалённых восстанием, и превосходит врага числом. Как она теперь догадывалась, богиня Вихря извлекала силу из Старшего Пути, — возможно, и не в её чистом виде, но тем не менее — неуязвимую для отатарала или же способную сопротивляться его действию. Маги Тавор — два виканских колдуна, причём оба сломлены духом, а в окружении Ша’ик четверо Высших магов и два десятка шаманов, ведьм и чародеев, вместе с Файелль и Хэнарас. В общем, поражение кажется невозможным.

Но всё равно Ша’ик была в ужасе.

Она сидела в одиночестве в центральной зале большого многокомнатного шатра, который служил ей дворцом. Жаровни возле трона медленно тускнели, тени тянулись во все стороны. Ей хотелось сбежать. Игра оказалась слишком тяжёлой, слишком опасной. Её окончательное обетование было холодным — холоднее, чем Ша’ик себе представляла. Жажда мести — пустое чувство, но я позволила ей поглотить себя. Отдала её, словно дар, богине.

Проблески ясности — они слабели, увядали, как цветы зимой, по мере того как богиня Вихря сжимала хватку на её душе. Родная сестра променяла меня на доверие Императрицы, чтобы убедить Ласиин в собственной преданности. Всё ради своих амбиций. Наградой ей стала должность адъюнкта. Таковы факты, холодная правда. А я, в свою очередь, променяла свободу на силу богини Вихря — и таким образом могу совершить возмездие над сестрой.

И чем же мы отличаемся друг от друга?

Проблески ясности, но они ни к чему не приводили. Она могла задавать вопросы, но, кажется, была неспособна искать ответы. Она могла выносить суждения, но они казались странно пустыми, лишёнными значения. Её удерживали от размышлений.

Почему?

Ещё один вопрос, на который, она знала, не сможет ответить, не сможет даже попытаться ответить. Богиня не желает, чтобы я размышляла. Ладно, хоть какое-то признание, в конце концов.

Она почувствовала чьё-то приближение и отдала безмолвный приказ своим стражам — отобранным из воинов Матока, — пропустить гостя. Завесы, прикрывающие вход в залу, раздвинулись.

— Слишком поздний вечер для таких ветхих стариков, как ты, Бидитал, — сказала Ша’ик. — Мог бы и отдохнуть, готовясь к битве.

— Тут много битв, Избранная, и некоторые уже начались. — Он тяжело опирался на посох, глядя по сторонам со слабой улыбкой на сморщенных губах. — Угли гаснут, — пробормотал он.

— Я думала, сгустившиеся тени порадуют тебя.

Его улыбка натянулась, затем он пожал плечами:

— Они не мои, Избранная.

— Разве?

Его улыбка натянулась ещё больше:

— Я никогда не был жрецом Меанаса.

— Да, ты служил Рашану, призрачному чаду Куральд Галейна… однако Путь этот принадлежал Тени. Нам обоим достоверно известно, что различия убывают, если зарыться глубже в тайны самого древнего триумвирата. В конце концов, Тень была рождена столкновением Света и Тьмы. И Меанас, по сути, извлечён из Тирллана и Галейна, Тира и Рашана. Это, если угодно, смешанная техника.

— Как и большинство магических искусств, доступных смертным, Избранная. Боюсь, я не понимаю, что ты пытаешься сказать.

Она пожала плечами:

— Только то, что ты послал своих теневых слуг шпионить за мной, Бидитал. И что же ты надеялся высмотреть? Я такова, какой ты меня видишь.

Он развёл руками, посох лёг ему на плечо:

— Возможно, они не столько шпионы, сколько защитники.

— Так уж ли отчаянно я нуждаюсь в защите, Бидитал? Или твои страхи… особого рода? Это о них ты пришёл поговорить со мной?

— Я близок к тому, чтобы раскрыть точную природу этой угрозы, Избранная. Скоро я смогу представить свои открытия. Хотя именно сейчас моё беспокойство связано с Высшим магом Л’ориком и, возможно, с Призрачными Руками.

— Ты же не подозреваешь их в заговоре, верно?

— Нет, но я начинаю думать, что здесь замешаны другие силы. Мы находимся в сердце схождения, Избранная, и не только между нами и малазанцами.

— Вот как.

— Призрачные Руки не тот, кем был раньше. Он снова стал жрецом.

Ша’ик в искреннем изумлении подняла брови:

— Фэнер исчез, Бидитал…

— Не Фэнера. Подумай вот о чём. Бог войны был сброшен с трона. И другой взошёл на его место, как того требует необходимость. Тигр Лета, некогда — Первый Герой, Трич. Одиночник из Первой империи… а ныне — бог. Его потребность в смертных поборниках и аватарах будет велика, Избранная, — для укрепления позиции, которую он собирается занять в пантеоне. Смертный Меч, Кованый Щит, Дестриант — всё это древние титулы… и силы, которые бог вкладывает в них.

— Призрачные Руки никогда не примет другого бога, кроме Фэнера, — заявила Ша’ик. — И я не могу представить бога настолько глупого, чтобы принять его. Ты мало знаешь о прошлом Геборика, Бидитал. Он не набожный человек. Он… совершал преступления…

— И тем не менее, Избранная. Тигр Лета сделал свой выбор.

— И какой же?

Бидитал пожал плечами:

— Такой, что Геборик может быть только Дестриантом.

— Чем ты докажешь подлинность этого необычайного превращения?

— Он хорошо прячется… но недостаточно хорошо, Избранная.

Ша’ик долго молчала, затем, пожав плечами, сказала:

— Дестриант нового бога войны. И почему бы ему не быть здесь? Мы ведь воюем, в конце концов. Я подумаю об этом… событии, Бидитал. Хотя сейчас я не могу — даже допуская, что это правда, — понять его значение.

— Возможно, Избранная, наиболее важное значение является также самым простым: Призрачные Руки больше не сломленный и бесполезный человек, каким был раньше. И учитывая его… двойственное отношение к нашему делу, он представляет для нас возможную угрозу…

— Я так не считаю, — сказала Ша’ик. — Но, как я уже сказала, подумаю над этим. Говоришь, в обширную паутину твоих подозрений также попал Л’орик? Почему?

— Он был в последнее время более неуловим, чем обычно, Избранная. Его попытки скрыть свои приходы и уходы стали слегка чрезмерными.

— Возможно, его утомила твоя постоянная слежка, Бидитал.

— Возможно, хотя я убеждён, что он по-прежнему вообще не замечает, что именно я слежу за его деятельностью. В конце концов, у Фебрила и напанца есть свои шпионы. Я тут не один со своими интересами. Они боятся Л’орика, так как он даёт отпор всякому их поползновению…

— Мне приятно слышать это, Бидитал. Отзови свои тени, оставь в покое Л’орика. Это приказ. Ты лучше послужишь интересам Вихря, если сосредоточишься на Фебриле, Корболо Доме и Камисте Релое.

Он слегка поклонился:

— Хорошо, Избранная.

Ша’ик пристально взглянула на старика:

— Будь осторожен, Бидитал.

Она увидела, как чародей слегка побледнел, затем кивнул:

— Я всегда осторожен, Избранная.

Легким взмахом руки она позволила ему удалиться.

Бидитал снова поклонился и, опираясь на клюку, зашаркал прочь из залы. Через промежуточные палаты, мимо дюжины молчаливых воинов пустыни, затем наконец наружу, на холодный ночной воздух.

Отозвать тени, Избранная? Приказ или нет, я не настолько глуп, чтобы сделать это.

Тени собрались вокруг него, когда он шагал по узкому проходу меж шатров и хижин. Ты помнишь тьму?

Бидитал улыбнулся про себя. Скоро этот фрагмент раздробленного Пути может стать самостоятельным миром. И у богини Вихря возникнет потребность в жречестве, иерархии власти в мире смертных. И в этой иерархии не будет места для Ша’ик, за исключением разве что небольшого святилища, посвящённого её памяти.

Безусловно, сейчас нужно без промедлений разобраться с Малазанской империей, и для этого Ша’ик — как сосуд силы Вихря — может пригодиться. Эта особая дорога теней была воистину узкой. Бидитал подозревал, что союз Фебрила с напанцем и Камистом Релоем лишь временный. Старый безумец не питает симпатий к малазанцам. Скорее всего, замыслы Фебрила содержали в себе скрытое финальное предательство, которое заключалось во взаимном истреблении всех интересов, кроме его собственных.

И я не могу раскрыть подлинный его смысл — мой недостаток, который не оставляет мне выбора. Я должен… упредить заговорщиков. Должен быть на стороне Ша’ик, поскольку именно её рука сокрушит их.

Раздалось шипение призрачных голосов, и Бидитал в испуге остановился, оторвавшись от своих мрачных раздумий.

И увидел перед собой Фебрила.

— Плодотворна ли была твоя аудиенция у Избранной, Бидитал?

— Как всегда, Фебрил, — улыбнулся Бидитал, удивляясь тому, как дряхлый Высший маг умудрился подобраться к нему так близко прежде, чем его заметили тайные телохранители: — Чего ты от меня хочешь? Уже поздно.

— Час настал, — сказал Фебрил низким, скрипучим голосом. — Ты должен выбрать. Присоединись к нам или отступи в сторону.

Бидитал поднял брови:

— А нет ли третьего варианта?

— Если ты имеешь в виду, что будешь бороться с нами, то ответ, к сожалению, «нет». Правда, я советую пока отказаться от обсуждения этого вопроса. Лучше услышь, какую награду мы тебе уготовили — награду, которую ты обретёшь вне зависимости от того, присоединишься ли к нам или устранишься с нашего пути.

— Награду? Я слушаю, Фебрил.

— Ша’ик сгинет, равно как и Малазанская империя. Семь Городов вновь станут свободными, как и ранее. Однако Путь Вихря останется, вернётся к Дриджне — к культу Апокалипсиса, который всегда находился в сердце восстания. Такой культ нуждается в наставнике, Высшем жреце, сокрытом в грандиозном, богатом храме и надлежащим образом почитаемом всеми. И какой вид ты бы хотел придать этому культу? — Фебрил улыбнулся. — Похоже, ты уже начал, Бидитал. О да, мы знаем о твоих… особых детях. И вот, представь, что все Семь Городов в твоём распоряжении. Все жители Семи Городов, коим оказана честь прислать тебе своих нежеланных дочерей.

Бидитал облизнул губы, его глаза забегали:

— Я должен это обдумать…

— Времени уже не осталось. Стань одним из нас или отступи.

— Когда вы начнёте?

— О, Бидитал, мы уже начали. До прихода адъюнкта с её легионами — считаные дни. Мы уже расставили своих агентов, они все на местах, готовы исполнить данные им поручения. Время колебаний прошло. Решайся. Сейчас.

— Хорошо. Ваш путь ясен, Фебрил. Я принимаю ваше предложение. Но мой культ останется в той форме, какую я для него выберу. Никаких вмешательств…

— Никаких. Таково обещание…

— Чьё?

— Моё.

— А что насчёт Корболо Дома и Камиста Релоя?

Улыбка Фебрила стала шире:

— Чего стоят их клятвы, Бидитал? Корболо Дом уже как-то присягал Императрице. Так же, как он присягнул Ша’ик…

Так же, как и ты, Фебрил.

— Значит, мы — ты и я — понимаем друг друга.

— Воистину, понимаем.

Бидитал смотрел, как Высший маг шагает прочь. Он знал, что меня окружают мои духи-тени, однако презрел их. Не было третьего варианта. Прояви я несговорчивость, я был бы уже мёртв. Наверняка. Я чую холодное дыхание Худа, здесь, в этом проходе. Моя защита оказалась… несовершенна. Но как? Ему нужно было раскрыть источник уверенности Фебрила. Прежде, чем он сможет что-нибудь сделать, прежде, чем сделает хотя бы один-единственный ход. И каким именно должен быть этот ход? Предложение Фебрила… заманчиво.

Однако Фебрил обещал не вмешиваться, хотя и проявил самоуверенное безразличие к могуществу, которым уже обладал Бидитал. Безразличие, основанное на сокровенном знании. Никто не будет пренебрегать тем, о чём ничего не знает. Особенно когда всё уже зашло настолько далеко.

Бидитал продолжил путь к своему храму. Он чувствовал себя… уязвимым. Незнакомое ощущение — и оно вызвало дрожь в его руках и ногах.

Слабое, жалящее покалывание — и оцепенение охватило её лёгкие. Скиллара откинула голову назад, не желая выдыхать, поверив на долю мгновения в то, что её потребность в воздухе исчезла. Затем разразилась кашлем.

— Тихо, — прорычал Корболо Дом, перекатывая к ней через одеяло закупоренную бутылку. — Пей, женщина. И раздвинь завесы — я почти ничего не вижу, так глаза слезятся.

Она услышала стук его сапог, торопливо удаляющийся в одну из задних комнат. Кашель прошёл. Ей казалось, что грудь наполнена густой, приторной жидкостью. Голова кружилась, и она попыталась вспомнить, что случилось пару мгновений назад. Приходил Фебрил. Взволнованный, надо полагать. Что-то насчёт её господина, Бидитала. Пик долгожданного триумфа. Фебрил с Корболо Домом скрылись во внутренних комнатах.

Некогда было время, когда — она ни на йоту не сомневалась в этом — её мысли были ясны, хотя Скиллара подозревала, что большинство их были муторными. Так что нет причин скучать по тем дням. Разве что по самой ясности — её остроте, благодаря которой сосредоточение не требовало усилий. Ей так хотелось служить своему господину — и служить хорошо. С отличием, соответствующим её новым обязанностям, принятым ею новым ролям, которые, возможно, не требовали бы отдаваться мужчинам. Однажды Бидитал станет неспособен, как сейчас, уделять внимание каждой из новых девочек — их станет слишком много, даже для него. Она была уверена, что сможет проводить обрезания, удалять удовольствие.

Конечно, они могут не оценить это освобождение. Поначалу. Но она поможет им. Ласковые слова и много дурханга, чтобы притупить телесную боль… и негодование.

Чувствовала ли она негодование? Откуда взялось это слово, явившееся столь внезапно и неожиданно в её мыслях?

Скиллара села, метнулась с подушек к тяжелым завесам, не пускавшим холодный воздух снаружи. Голая, она, тем не менее, не замечала холода. Лёгкое неудобство от тяжести в неприкрытой груди. Она была беременна дважды, но Бидитал позаботился об этом, дав ей горькое зелье, которое разрушило зародыши и вымыло их прочь из тела. Тогда была такая же тяжесть, и она подумала, уж не осело ли в ней в очередной раз семя напанца.

Скиллара возилась с завязками, пока одна из завес не упала и она не увидела тёмную улицу снаружи.

У входа, в нескольких шагах слева от неё, виднелись два стражника. Оба оглянулись. Лица скрыты шлемами и капюшонами телаб. И кажется, оба продолжают пялиться, хотя и не произносят ни приветствий, ни комментариев.

Странное отупение разлилось в ночном воздухе, как если бы дым, наполнявший комнату в шатре, постоянно держался перед её глазами, затемняя всё, на что она смотрела. Скиллара постояла ещё мгновение, затем двинулась к выходу.

Фебрил не завязал за собой полог. Она отбросила его и ступила меж двух стражей.

— Ну что, Скиллара, закончил он с тобой сегодня? — спросил один.

— Я хочу выйти. Здесь тяжело дышать. Мне кажется, я тону.

— Тонешь в пустыне, ага, — хрюкнул другой, затем рассмеялся.

Пошатываясь, она вышла, направившись куда глаза глядят.

Тяжело. Переполняет. Тону в пустыне.

— Не в эту ночь, девочка.

Оборачиваясь, она споткнулась, раскинула для равновесия руки и скосила взгляд на стража, который следовал за ней:

— Что?

— Фебрил устал от твоей слежки. Он желает, чтобы Бидитал ослеп и оглох в этом лагере. Мне даже жалко, Скиллара. Жалко. Честно. — Стражник взял её за руку, его пальцы плотно сжались. — Как по мне, это даже милосердно, а я уж постараюсь сделать это не больно. Ты ведь мне нравилась когда-то. Всегда такая улыбчивая, хоть по большей части и от дурханга, — говорил он, продолжая вести её прочь с главной улицы, в заваленные мусором переходы между шатрами. — Только хочется сперва тобой насладиться. Как последнее воспоминание любви, лучше ведь истинный сын пустыни, чем кривоногий напанец, верно?

— Ты хочешь меня убить?

Эта мысль далась ей нелегко, вообще думать было нелегко.

— Боюсь, придётся, крошка. Не могу я ослушаться своего господина, особенно в этом. Но ты радуйся, что это буду я, а не какой-то чужак. Потому что я не буду жесток, говорил ведь уже. Вот здесь, в развалинах, Скиллара, — видишь, пол чисто выметен, — тут такое частенько бывает, только все следы убирают сразу, так что никаких улик не остаётся, правильно? А в саду есть старый колодец для трупов.

— Ты хочешь бросить меня в колодец?

— Не тебя, только твой труп. А душа твоя пройдёт через Худовы врата, крошка. В этом я уверен. А сейчас ложись-ка сюда, на мой плащ. Давно я глядел на твоё чудесное тело, а коснуться не мог. Так мечтал поцеловать эти губы…

Она лежала на плаще, глядя на тусклые, размытые звёзды, в то время как стражник отстегнул пояс с мечом и начал снимать броню. Видела, как он достал нож с блестящим чёрным клинком и отложил его в сторону, на покрытый плитами пол.

Затем его руки раздвинули ей бёдра.

В этом нет удовольствия. Оно прошло. Он красивый мужчина. Супруг женщины. Он ценит удовольствие превыше дела, как и я, кажется, ценила когда-то. Но теперь я ничего не знаю об удовольствии.

Не осталось ничего, кроме дела.

Плащ пошёл складками под ней, когда кряхтение стража наполнило ей уши. Она спокойно потянулась в сторону и сомкнула пальцы на рукоятке ножа. Подняла оружие, обхватила его двумя руками и занесла над стражником.

Затем направила нож вниз, в нижнюю часть спины; лезвие проскочило меж двух позвонков, рассекая хребет, остриё продолжало прерывисто двигаться, когда пробило мембраны и глубоко вошло между ободочной и прямой кишкой.

Стражник излился в неё в момент смерти, его содрогания стали судорожными; дыхание с шипением вышло из внезапно ослабевшего рта, когда его лоб ткнулся в каменный пол рядом с её правым ухом.

Скиллара оставила нож, всаженный на половину клинка — так глубоко, насколько хватило сил, — в спине и толкала обмякшее тело до тех пор, пока не перекатила его на бок.

Женщина пустыни — вот твоё последнее любовное воспоминание.

Скиллара села. Ей хотелось кашлять, но она сдерживалась, пока позыв не прошёл. Всё тяжелее и тяжелее.

Я — заполненный сосуд, однако во мне всегда находится место для чего-то ещё. Больше дурханга. Больше мужчин и их семени. Мой господин нашёл во мне место удовольствия и удалил его. Всегда полна, но никогда не переполнена. Нет дна в этом сосуде. Вот что он сделал.

Со всеми нами.

Пошатнувшись, она встала. Посмотрела вниз на труп стражника и мокрые пятна, расплывающиеся под ним.

Звук сзади. Скиллара обернулась.

— Ах ты драная душегубка!

Она нахмурилась, глядя на второго стражника, когда тот приблизился, выхватив кинжал.

— Дурак, хотел с тобой наедине побыть. И вот что получил, пренебрёгши приказом Фебрила, — а я предупреждал его…

Скиллара заворожённо смотрела на руку, сжимавшую кинжал, и потому пропустила мгновение, когда вторая рука вскинулась, тяжело ударив её костяшками в челюсть.

Моргнув, она очнулась от болезненных толчков. Её волокли за руку через мусор. Откуда-то сверху, отравляя воздух, текла вонь выгребной ямы, тёплая, густая, как туман. Её губы были разбиты, а рот наполнен кровью. Плечо руки, за которую тянул стражник, пульсировало болью.

Воин бормотал:

— …тоже мне, красотка. Худа с два. Особенно когда потонет в дерьме. Вот дурень, помер ведь ни за что. Задание-то было плёвое. Полно же шлюх в этом треклятом лагере. Что… кто…

Он остановился.

Повернув голову, Скиллара уловила размытое мелькание приземистой фигуры, появившейся из темноты.

Стражник отпустил её запястье, и рука с лёгким стуком упала в мокрую, гадкую грязь. Скиллара увидела, как стражник потянулся за мечом.

Затем голова его резко вскинулась, раздался звук крошащихся зубов, а следом хлынула горячая струя, которая забрызгала Скилларе бёдра. Кровь.

Ей показалось, что она увидела странный изумрудный блеск, идущий от одной из рук убийцы стражника — рук с когтями, как у огромного кота.

Незнакомец переступил через скорченное тело, которое уже перестало шевелиться, и медленно присел рядом со Скилларой.

— Я искал тебя, — проворчал он, — вернее, я только сейчас это понял. Примечательно, как отдельные жизни впадают в этот хаос, снова и снова, и всех засасывает один большой водоворот. Который вертится круг за кругом и, похоже, всегда тянет вниз. Всегда вниз. Глупцы мы все, когда думаем, что можем вырваться из этого потока.

Тени странно лежали на нём. Словно он стоял под пальмами или высокими травами, — но нет, над приземистым широкоплечим мужчиной раскинулось лишь ночное небо. Татуировки, догадалась она, как полосы у тигра.

— Много убийств в последнее время, — пробормотал он, глядя на неё янтарными глазами. — Видно, кто-то решил опустить все концы в воду.

Скиллара видела, как потянулась вниз эта светящаяся когтистая рука. И легла — тёплая, ладонью вниз — меж её грудей. Кончики когтей укололи кожу, и дрожь побежала по всему телу.

Дрожь распространялась, горячо текла по жилам. Этот жар внезапно стал неистовым, в горле, в лёгких, между ног.

Мужчина проворчал:

— Я думал, это от чахотки, такое хриплое дыхание. Но нет, это просто от переизбытка дурханга. Что же до остального, этих вот странных идей насчёт удовольствия — того, чего Бидитал никогда бы не позволил вам познать… Боль — не враг удовольствию. Нет, боль — только путь, ведущий к безразличию. А безразличие разрушает души. Конечно, Бидиталу нравится разрушать души — превращать их в отражение своей собственной.

Если он и продолжал говорить, Скиллара не слушала. Давно потерянные ощущения затопили её, всего лишь слабо притуплённые остатками ублажающей дымки дурханга. Она чувствовала, что её промежностью на славу попользовались, но знала, что это ощущение пройдёт.

— Негодование.

Незнакомец подхватил её на руки, но замешкался:

— Что ты сказала?

Негодование. Да. Именно так.

— Куда ты тащишь меня? — Вопрос прозвучал, когда она на мгновенье перестала кашлять и оттолкнула его руки, чтобы повернуться и сплюнуть мокроту, пока он отвечал.

— В мой храм. Не бойся, там безопасно. Ни Фебрил, ни Бидитал не найдут тебя там. Это исцеление с помощью силы, девочка. Теперь тебе нужно поспать.

— Что ты хочешь со мной сделать?

— Пока не знаю. Думаю, мне понадобится твоя помощь — и скоро. Но выбор за тобой. Тебе не придётся… делать ничего такого, чего бы ты сама не захотела. И если ты просто решишь уйти, что ж, тоже хорошо. Я дам тебе денег и припасов — и, возможно, даже найду лошадь. Обсудим это завтра. Как тебя зовут?

Он снова потянулся и легко поднял её.

— Скиллара.

— Я — Геборик, Дестриант Трича, Тигра Лета и бога войны.

Она посмотрела на него снизу вверх, когда он, неся её на руках, двинулся в путь.

— Боюсь, я разочарую тебя, Геборик. Думаю, я сыта по горло жрецами.

Она ощутила, как Геборик пожал плечами, затем улыбнулся, глядя на неё:

— Всё в порядке. Я тоже.

Фелисин проснулась вскоре после того, как Л’орик вернулся со свежезарезанным ягнёнком для своего демона-фамильяра, Серожаба. Наверное, подумал Высший маг, услышала, как кости затрещали.

Аппетит демона был ненасытен, и Л’орика восхитила бы его целеустремлённость, если бы не неопрятность Серожаба во время еды.

Закутавшись в одеяло, Фелисин поднялась и подошла к Л’орику. Она молчала — волосы в беспорядке вились вокруг её юного загорелого лица — и смотрела, как демон поглощает остатки ягнёнка с громким, яростным чавканьем.

— Серожаб, — пробормотал Л’орик. — Мой новый фамильяр.

— Твой фамильяр? Ты уверен, что не наоборот? Эта тварь может съесть нас обоих.

— Наблюдательна. Она права, друг Л’орик. Жалко. Буду ходить вразвалочку. Увы. Оцепенела. Уязвима. Безутешна. Одинока.

— Ладно, — улыбнулся Л’орик. — Союз — лучшее определение для наших взаимоотношений.

— У тебя на сапогах грязь. И кусочки тростника и травы.

— Я путешествовал этой ночью, Фелисин.

— В поисках союзников?

— Невольно. Нет, я искал ответы.

— И как, нашёл?

Он поколебался, затем вздохнул:

— Кое-что. Меньше, чем надеялся. Но я вернулся, узнав одну вещь наверняка: ты должна уходить. Чем быстрей, тем лучше.

Её взгляд стал пристальным.

— А как же ты?

— Я поеду за тобой, как только смогу.

— Значит, мне уходить одной?

— Нет. С тобой пойдёт Серожаб. И ещё кое-кто… я надеюсь.

Она кивнула:

— Я готова. Хватит с меня этого места. Я больше не мечтаю о мести Бидиталу. Просто хочу уйти. Это трусость с моей стороны?

Л’орик медленно покачал головой:

— О Бидитале позаботятся, девочка, — в меру совершённых им преступлений.

— Если ты замышляешь убить его, не советую посылать Серожаба со мной. Бидитал могуществен — возможно, больше, чем ты догадываешься. Я могу уйти одна — в конце концов, никто за мной не погонится.

— Нет. Как бы мне ни хотелось убить Бидитала самому, это случится не от моей руки.

— Есть что-то зловещее в том, что ты говоришь, точнее, в том, чего ты не говоришь, Л’орик.

— Здесь произойдёт схождение, Фелисин. Здесь будет… большая бойня.

— Тогда почему ты остаёшься?

— Чтобы видеть, девочка. Столь долго, сколько смогу.

— Почему?

Он поморщился:

— Как я сказал, я по-прежнему ищу ответы.

— И они настолько важны, чтобы ты рисковал ради них жизнью?

— Именно. А теперь я доверю тебя на время Серожабу. Ты в безопасности, и когда я вернусь, надо будет собраться в дорогу и приготовить лошадей.

Она взглянула на чешуйчатое обезьяноподобное существо о четырёх глазах:

— В безопасности, говоришь. По крайней мере, до той поры, пока он не проголодается.

— Признателен. Буду защищать её. Но не уходи надолго. Ха-ха.

Когда Геборик вышел наружу, чтобы дождаться гостя, на востоке в небе забрезжил рассвет. Дестриант оставался в тени — настолько, насколько был способен, скрываясь не от Л’орика — который теперь возник в его поле зрения и приближался большими шагами, — но от прочих соглядатаев. Они могли хорошо разглядеть фигуру, скорчившуюся у входа в шатёр, но не более, так как он накинул на себя широкий плащ, натянул на голову капюшон и держал руки под полами.

Приблизившись, Л’орик замедлил шаг. От этого человека можно было не скрывать правду, и Геборик улыбнулся, увидев, как округлились глаза Высшего мага.

— Да, — пробормотал Геборик. — Хотя и без моего желания. Но дело сделано, и я смирился с этим.

— И каковы же интересы Трича здесь? — спросил Л’орик после долгой, гнетущей паузы.

— Будет битва, — ответил Геборик, пожимая плечами. — Сверх того… что ж, я не уверен. Увидим, думаю.

Л’орик взглянул устало.

— Я надеялся убедить тебя уйти. Забрать Фелисин отсюда.

— Когда?

— Этой ночью.

— Передвинь её стоянку на лигу, прочь за северо-восточный край оазиса. Три осёдланные лошади и ещё три вьючные. Еда и вода, в достаточном количестве на троих, чтобы хватило до Г’данисбана.

— Троих?

Геборик усмехнулся:

— Может, ты не заметил, но есть определённая… поэтичность в том, что нас всегда трое.

— Хорошо. И сколько ей придётся ждать?

— Столько, сколько она сама считает приемлемым, Л’орик. Как и ты, я намерен остаться здесь ещё на несколько дней.

Высший маг опустил веки.

— Схождение.

Геборик кивнул.

Л’орик вздохнул:

— Дураки мы с тобой, оба.

— Наверное.

— Я-то надеялся на союз между нами, Призрачные Руки.

— Он существует, Л’орик, более или менее. В достаточной мере, чтобы гарантировать безопасность Фелисин. Правда, не то чтобы мы так уж хорошо справлялись с этим до сих пор. От меня могло быть больше толку, — проворчал Геборик.

— Меня удивляет, что ты, зная, что Бидитал с ней сделал, не стремишься ему отомстить.

— Отомстить? Какой в этом смысл? Нет, Л’орик, у меня есть лучший ответ на зверства Бидитала. Предоставить его собственной участи…

Высший маг вздрогнул, потом улыбнулся:

— Странно, совсем недавно я сказал те же слова Фелисин.

Геборик смотрел, как маг уходит прочь. Спустя мгновение Дестриант развернулся и вошёл в свой храм.

— Есть в них… что-то непреклонное.

Они стояли на пути приближавшихся легионов, видели, как железо течёт, словно расплавленный металл, в столбе пыли, уходившем вертикально вверх и таявшем в небе под ударами пустынных ветров. От слов Леомана Корабб Бхилан Тэну’алас поёжился. Пыль оседала в складках его потрёпанной телабы; воздух вблизи Стены Вихря был тяжёл от песчаной взвеси, крупицы которой забивались ему в рот.

Леоман обернулся в седле, взглянул на своих воинов.

Уперев расщеплённое метательное копьё в стремя, Корабб выпрямился в седле. Он устал. Практически каждую ночь они устраивали налёты, и даже если его собственный отряд не участвовал в открытом бою, всё равно были отступления в укрытие, точечные контратаки, затем бегство. Всегда бегство. Если бы Ша’ик дала Леоману пять тысяч воинов, это адъюнкту и её армии пришлось бы отступать. Всю дорогу обратно до Арэна, ковыляя и получая удар за ударом.

Как бы там ни было, Леоман сделал всё возможное, и они провели — проливая кровь — несколько отличных дней. Более того, изучили тактику адъюнкта и нрав её солдат. Не единожды согласованное давление на регулярную пехоту прогибало её, и будь у Леомана больше воинов, он мог бы дожать врага и разбить его наголову. Но затем являлись Голловы «Выжженные слёзы», или виканцы, или эти проклятые морпехи, и воины пустыни бежали. Бежали в ночь, преследуемые конниками, столь же умелыми и упорными, как и сами воины Леомана.

Осталось семь сотен или около того — им пришлось бросить многочисленных раненых, которых нашли и вырезали хундрильские «Выжженные слёзы», забрав различные части их тел в качестве трофеев.

Леоман вновь посмотрел впёред.

— Вот и всё.

Корабб кивнул. Малазанская армия доберётся до Стены Вихря к сумеркам.

— Быть может, её отатарал не сработает, — предположил он. — И может быть, богиня уничтожит их всех этой самой ночью.

Морщинки вокруг глаз Леомана стали глубже, когда он прищурился, глядя на наступающие легионы.

— Не думаю. В магии Вихря нет ничего чистого, Корабб. Нет, битва состоится, на самом краю оазиса. Корболо Дом будет командовать Воинством Апокалипсиса. А мы с тобой, да ещё, похоже, Маток, найдём себе подходящее местечко… чтобы на это посмотреть.

Корабб наклонился в седле и сплюнул.

— Наша война закончилась, — подытожил Леоман, подбирая поводья.

— Мы будем нужны Корболо Дому, — заявил Корабб.

— Если так, мы пропали.

Пришпорив коней, они поскакали сквозь Стену Вихря.

Он мог скакать галопом полдня, потом отпустить яггского коня в размашистый шаг примерно на колокол и снова скакать галопом до заката. Погром был не таким, как все прочие кони, которых знавал Карса, включая его тёзку. Теблор подъехал достаточно близко к Угарату, чтобы увидеть часовых на стене, и, разумеется, горожане выслали два десятка всадников, чтобы помешать ему проехать по широкому каменному мосту через реку — всадников, которые могли оказаться там гораздо раньше него.

Но Погром понял, что нужно: вытянув вперёд шею, с галопа перешёл в карьер, и они оказались на месте на пятьдесят корпусов впереди преследователей. Пешеходы на мосту брызнули с пути, и проём был достаточно широк, чтобы можно было легко объехать телеги и фургоны. Они пересекли всю ширь реки Угарат, достигнув другой стороны в течение дюжины ударов сердца, грохот копыт Погрома сменил тембр, когда под ногами коня камень уступил место плотно утоптанной земле и они въехали в Угарат-одан.

Казалось, расстояние утратило значение для Карсы Орлонга. Погром нёс его без всяких усилий. Не было нужды в седле, и единственного повода, обёрнутого вокруг шеи жеребца, ему было вполне достаточно для управления зверем. Также теблор не стреноживал коня на ночь, отпустив его пастись среди необозримых трав, раскинувшихся со всех сторон.

Северная часть Угарат-одана сужалась меж излучин двух главных рек — Угарата и другой, которая, как припомнил Карса, звалась то ли Мерсин, то ли Талас. Гряды холмов убегали с севера на юг, разделённые двумя реками, их вершины и склоны за тысячи лет были плотно утоптаны сезонными миграциями бхедеринов. Эти стада исчезли, хотя кости остались там, где хищники и охотники настигли животных, и земля эта теперь использовалась как временное пастбище, редко посещаемое, и то лишь в сезон дождей.

За неделю, потребовавшуюся для того, чтобы пересечь холмы, Карса не видел ничего кроме следов пастушьих лагерей, межевых камней и травоядных животных — антилоп и каких-то разновидностей крупных оленей, — которые паслись только по ночам, а днём отлёживались в низинах, сплошь заросших высокой пожелтевшей травой. Их можно было легко вспугнуть и потом догнать, так что Карса без проблем добывал мясо и частенько пировал.

Река Мерсин была мелкой, почти высохшей к концу засушливого сезона. Перейдя её вброд, он поехал на северо-восток, скача по тропам, идущим вдоль южных склонов Таласских гор, затем на восток, к городу Лато-Ревай, что на самом краю Священной пустыни.

Он пересёк дорогу южнее городских стен ночью, избегая всяких встреч, и достиг перевала, что вёл в Рараку, к рассвету следующего дня.

Всепоглощающая спешка двигала им. Теблор был не в состоянии объяснить себе это желание, но не сомневался в нём. Он долго отсутствовал; и хотя не верил, что битва в Рараку состоялась, но чувствовал, что она надвигается.

И Карсе хотелось быть там. Не затем, чтобы убивать малазанцев, но для того, чтобы прикрыть спину Леоману. Но в этом, как он хорошо понимал, крылась и более тёмная правда. Битва, пожалуй, станет днём хаоса, и Карсе Орлонгу предназначено причаститься ему. Ша’ик там или не Ша’ик, есть в её лагере люди, что заслуживают лишь смерти. И я дарую её им. Его не заботил перечень причин, нанесённых оскорблений, проявленного неуважения, совершённых преступлений. Он был давно и полностью равнодушен, равнодушен ко столь многим вещам. Величайшие силы его духа были обузданы, и среди них — потребность творить справедливость, действовать решительно, в истинно теблорской манере.

Слишком долго терпел я вероломных и злонамеренных. Теперь мой меч взыщет с них.

Ещё меньше тоблакайского воина интересовал перечень имён, поскольку имена взывали к обетам, а он был сыт обетами. Нет, он будет убивать, подчиняясь настроению.

Карса предвкушал своё возвращение.

Если только поспеет вовремя.

Спускаясь по склонам, ведущим в Священную пустыню, он с облегчением увидел далеко на севере и востоке красный гребень яростной Стены Вихря. До неё теперь остались считаные дни.

Он улыбнулся этому отдалённому гневу, ибо понимал его. Сдерживаемая, скованная столь долго богиня вскоре сможет дать волю своей ярости. Карса чувствовал её голод, столь же ощутимый, как и родственные души в его мече. Оленья кровь была столь жидкой…

Он осадил Погрома в старом лагере у края солончака. Склоны позади могли дать последний корм и воду для коня по эту сторону Стены Вихря, поэтому теблор потратил некоторое время, чтобы собрать травы в дорогу, а также наполнить мехи водой из источника в десяти шагах от лагеря.

Карса соорудил костёр, использовав последние кизяки из Ягг-одана, — что он делал довольно редко, — и сразу после еды открыл мешок, где лежала разрубленная ’Сибалль, и впервые извлёк оттуда её останки.

— Так спешишь со мной разделаться? — спросила ’Сибалль сухим, дребезжащим голосом.

Глядя на существо сверху вниз, он прорычал:

— Мы заехали далеко, Ненайденная. Прошло много времени с тех пор, как я последний раз тебя видел.

— Тогда зачем ты пожелал увидеть меня теперь, Карса Орлонг?

— Не знаю. Но уже сожалею об этом.

— Я видела свет солнца сквозь переплетение ткани. Всё лучше, чем темнота.

— Какое мне дело до твоих предпочтений?

— Такое, Карса Орлонг, что мы принадлежим к одному и тому же Дому. Дому Цепей. Наш господин…

— У меня нет господина, — прорычал теблор.

— Всё, как он сам того пожелал, — ответила ’Сибалль. — Увечный бог не ожидает от тебя коленопреклонений. Он не отдаёт приказов своему Смертному Мечу, своему Рыцарю Цепей, — ибо это то, что ты есть, роль, для которой ты создавался с самого начала.

— Я не из этого Дома Цепей, т’лан имасска. И я не приму нового ложного бога.

— Он не ложный, Карса Орлонг.

— Такой же ложный, как и ты, — сказал воин, оскалив зубы. — Пусть он предстанет предо мной, и мой меч ответит за меня. Ты говоришь, что меня создали. Тем более он должен за это ответить.

— Боги сковали его.

— Что это значит?

— Они приковали его, Карса Орлонг, к мёртвой земле. Он искалечен. Охвачен вечной болью. Заточение изуродовало его, и теперь он ведает лишь страдание.

— Ну так я разобью его оковы…

— Приятно слышать…

— …а затем убью его.

Карса схватил разрубленную нежить за единственную руку и запихал обратно в мешок. Затем встал.

Великие свершения ждали его. И это было приятно.

Этот Дом — просто очередная тюрьма. Хватит с меня тюрем. Воздвигни вокруг меня стены — и я обрушу их.

Усомнись в моих словах, Увечный боже, — и пожалеешь…

Глава двадцать вторая

Я считаю, что своим происхождением отатарал обязан чародейству. Если, как мы предполагаем, магия питается скрытыми энергиями, у этих энергий неизбежно должен быть предел. Следовательно, если достаточно мощное применение чародейской силы вышло бы из-под контроля, оно могло бы вызвать цепную реакцию, которая, в свою очередь, совершенно осушила бы источник таковой жизненной силы.

Более того, известно, что Старшие Пути успешно сопротивляются мертвящему воздействию отатарала. Это косвенно подтверждает, что уровни энергий в мире фундаментально многослойны. Достаточно, к примеру, сравнить жизненную энергию одушевлённой плоти с неоспоримой энергией предметов неодушевлённых, таких как камень. Поверхностное исследование могло бы привести к заключению о том, что первая — жива, в то время как второй — нет. Таким образом, возможно, отатарал не в такой степени «нейтрализует» магию, как это могло бы показаться…

Трирссан Моттский. Размышления о физической природе мироздания

Девятый, одиннадцатый и двенадцатый взводы средней пехоты присоединили к морпехам девятой роты. Ходили слухи, что вскоре к ним добавят первый и второй взводы — тяжелых пехотинцев с перекачанными мышцами и насупленными лбами — и вместе они сформируют отдельное боевое подразделение.

В новоприбывших взводах не было лиц, абсолютно незнакомых Смычку. В девятой роте он сразу взял себе за правило запоминать лица и имена.

Невыспавшиеся, утомлённые, стёршие ноги в кровь, сержант и его взвод развалились вокруг очага, убаюканные немолчным рёвом Стены Вихря в тысяче шагов от лагеря. Оказалось, даже дикая ярость может убаюкивать.

Сержант девятого взвода Бальзам направил своих солдат в новый лагерь и лишь затем спешился. Высокий широкоплечий далхонец произвёл на Смычка впечатление тем, с каким холодным равнодушием переносил все невзгоды. Взвод Бальзама уже отличился боях: в легионе из уст в уста передавали легенды о капрале Смраде, Горлорезе, Непоседе, Гальте и Лоубе. То же касалось двух других взводов. Моук, Ожог и Штабель. Том Тисси, Тульпан, Скат и Талант.

Тяжелая пехота ещё не пробовала крови, но Смычок уже восхитился их дисциплиной — видимо, всё дело в насупленных бровях. Вели им держать позицию, и они зубами вгрызутся в землю. Он заметил, что некоторые из них бродят вокруг. Смекалка, Таз, Курнос и Уру Хэла. Все как один были недовольны.

Сержант Бальзам присел на корточки:

— Ты, значит, Смычок? Слышал, тебя на самом деле не так зовут.

Смычок приподнял брови:

— А Бальзам, значит?..

Темнокожий юноша насупился. Тяжёлые брови сошлись в одну линию.

— Ну да, а как же.

Смычок бросил взгляд на другого бойца девятого взвода — стоявшего неподалеку мужчину, явно изнемогающего от желания отправить кого-то на тот свет.

— А как насчет него? Как там его звать — Горлорез? Думаешь, его маменька выбрала это имя для своего малютки?

— Кто его знает, — ответил Бальзам. — Дай карапузу нож, и всякое может случиться.

Пару мгновений Смычок разглядывал его лицо, затем хмыкнул:

— Ты хотел меня видеть по какому-то делу?

Бальзам отмахнулся:

— Да не то чтоб. Вроде того. Как вам новые бойцы капитана? Поздновато для таких перестановок…

— Не так уж это внове на самом деле. Легионы Сивогрива порой организуют в той же манере. В любом случае наш новый Кулак одобрил.

— Кенеб. Не уверен я в нём.

— А в нашем юном капитане уверен?

— О, ещё как. Ранал же благородного происхождения. Этим всё сказано.

— То есть?

Бальзам отвел взгляд, переключившись на порхающую вдали птичку.

— Ничего такого. Просто он погубит нас всех.

О как.

— Ты ещё громче говори, не все услышали.

— Нет нужды, Смычок. Все думают так же.

— Думать и говорить — разные вещи.

Подошли Геслер, Бордук и сержанты одиннадцатого и двенадцатого взводов. Все наспех представились. Моук из одиннадцатого взвода оказался бородатым рыжеволосым фаларцем, как и Смычок. Он получил удар копьём в спину — от плеча до копчика, и, несмотря на усилия лекаря, явно страдал от неудачно сросшихся мышц. Сержант двенадцатого взвода, коренастый Том Тисси, бородавчатыми руками и рябым лицом смахивал на жабу. Сняв шлем, он продемонстрировал остальным идеально лысую голову.

Моук долго косился на Смычка, будто надеясь, что тот его чудом узнает. Затем вытащил из поясной сумки рыбий хребет и принялся ковырять в зубах.

— Слыхали о том невероятном солдате? Тяжелая пехота. Не уверен, что за рота и даже — какой легион. Неффарий Бред его звать. Говорят, он положил за одну ночь восемнадцать налётчиков.

Смычок поднял глаза на Геслера; оба они ни на миг не изменились в лице.

— Слышал, в первую ночь восемнадцать, а в следующую — тринадцать, — сказал Том Тисси. — Надо будет расспросить хмуролобых, как объявятся.

— Ну, — указал пальцем Смычок, — вон там, например. Смекалка! — прикрикнул он. — Подойди на минутку, если не сложно.

От шагов женщины, казалось, задрожала земля. Она была напанкой, и Смычок не был уверен, что она сама в курсе своего пола. Мускулы на руках женщины были толще его бёдер. Волосы она напрочь срезала, и единственным украшением на круглом лице было бронзовое кольцо в носу. А вот изумрудно-зелёные глаза просто поражали красотой.

— Знаешь парня из тяжёлой, Смекалка? Неффария Бреда?

Невероятные глаза округлились.

— Пятьдесят налётчиков убил, говорят.

— Какой легион? — спросил Моук.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Не наш. Не уверена.

— Ладно, — рявкнул Моук. — А что ты знаешь?

— Убил пятьдесят налётчиков. Разрешите идти? Нужно помочиться.

Все смотрели ей вслед.

— Байка, что ли? — спросил Том Тисси в никуда.

Моук фыркнул:

— Пойди у неё спроси.

— Неохота помирать. Может, ты, Моук?

— А вот и сержанты тяжёлой пехоты, — отметил Бальзам.

Мозель, Собелонна и Тагг казались близнецами. Все трое были родом из Малаза, типичные представители смешанных кровей, преобладавших на острове. Исходившее от них ощущение угрозы было связано больше с осанкой, нежели с ростом. Собелонна была старшей из них. У суровой женщины были глаза цвета неба. В чёрных волосах до плеч проглядывали седые пряди. Веконосовая складка тощего Мозеля выдавала канскую кровь в семейной истории. Оплетённые шнуром волосы были обрезаны на длину пальца на манер джакатанских пиратов. Тагг, самый массивный из троицы, носил короткий топор. На спине у него висел огромный щит, окованный жестью и окантованный бронзой.

— Кто из вас Смычок? — спросил Мозель.

— Я. А что?

Здоровяк пожал плечами:

— Ничего. Просто любопытно. А ты, — он кивнул на Геслера, — ты тот парень из береговой охраны, Геслер.

— Ну я. Что с того?

— Ничего.

Ненадолго повисло неловкое молчание, затем Тагг заговорил тонким голосом, вырывавшимся, как счёл Смычок, из поврежденной гортани.

— Говорят, адъюнкт собирается завтра к стене. С этим своим мечом. И что тогда? Вонзит его? Это песчаная буря, что там колоть? И разве мы уже не в Рараку? В священной пустыне? Не вижу и не чувствую никаких отличий. Почему бы нам просто не дождаться их? Или пусть останутся и сгниют в этой проклятой пустоши. Ша’ик хочет песчаную империю — так пусть берёт.

Смычку казалось, что Тагг никогда не замолчит; слушать его писклявый голос было просто мучительно.

— Слишком много вопросов, — сказал он, как только солдат остановился перевести дух. — Мы не можем оставить здесь империю песка, Тагг, потому что эта гниль распространится, и тогда мы потеряем Семь Городов. Да и слишком много крови уже было пролито, чтобы просто забыть. И хотя мы уже в Рараку, мы на самом краю. Может, это и священная пустыня, но с виду от обычной не отличишь. Если в ней и есть сила, то — в том, что она постепенно делает с тобой. Или не делает, а даёт. Это непросто объяснить.

Он пожал плечами и закашлялся.

Геслер прочистил горло:

— Стена Вихря — это волшебство, Тагг. А меч адъюнкта — отатараловый. Эти двое столкнутся. И если меч адъюнкта не справится, мы все отправимся по домам… или обратно в Арэн…

— Я слышал другое, — Моук помолчал, сплюнул и продолжил: — Если не сможем проломить стену, пойдём на восток, а затем на север. В Г’данисбан или, может, Эрлитан. Дождёмся Дуджека Однорукого и Высшего мага Тайшренна. Говорят, даже Сивогрива могут отозвать с корелрийской кампании.

Смычок уставился на него.

— Это в чьей же тени ты такое услышал, Моук?

— Звучит разумно, разве нет?

Вздохнув, Смычок выпрямился:

— Всё это пустые разговоры, солдаты. Рано или поздно всё одно пойдём в бой марш-броском, как дурачки лупоглазые.

Он зашагал в сторону, где его взвод установил палатки.

Его солдаты, включая Спрута, сгрудились вокруг Флакона, который сидел скрестив ноги и играл с веточками и прутиками.

Смычок замер. Необъяснимый холодок страха пробежал по его телу. Нижние боги, на секунду почудилось, что я вижу Быстрого Бена, вокруг которого собрался взвод Скворца, наблюдая за очередным проклятым опасным ритуалом… Он слышал тихое пение из пустыни за границами лагеря, пение, что остриём меча прорезалось сквозь грохот Стены Вихря. Сержант потряс головой и подошёл поближе.

— Что ты делаешь, Флакон?

У юноши был виноватый вид.

— Да ничего такого, сержант…

— Пробует ворожить, — проворчал Спрут. — Но как по мне, тухлое дело.

Смычок медленно присел в круг напротив Флакона.

— Любопытный способ, парень. Палочки и веточки. Где ты этому научился?

— У бабушки, — пробормотал тот.

— Она была ведьмой?

— Чуток. Мама тоже.

— А твой отец? Кем он был?

— Не знаю. Слухи ходили… — Он склонил голову, явно смущенный.

— Забудь, — сказал Смычок. — Это твоё плетение аспектировано на землю. Мало просто пригвоздить силу…

Теперь уже все уставились на Смычка.

Флакон закивал, затем вытащил крошечную куколку, сплетённую из травы с множеством тёмных, пурпурных побегов. Кукла была замотана в лоскуты чёрной ткани.

Глаза сержанта округлились.

— А это ещё кто должен быть, Худ побери?

— Ну, рука смерти, вроде того, так я задумывал. Сами знаете, к чему это приводит. Но она не хочет помогать.

— Тянешь силу с Пути Худа?

— Немного…

А этот парень не так прост, как я думал.

— Забудь о Худе. Он может кружить неподалеку, но не сделает и шагу до события, да и неразборчивый он мерзавец. Для этой своей фигурки попробуй Покровителя убийц.

Флакон вздрогнул.

— Узел? Это слишком, ну, рискованно…

— Что это значит? — не выдержала Улыбка. — Ты сказал, что знаешь Меанас. Теперь выясняется, что знаешь Худа. И ведовство. Я начинаю подозревать, что ты выдумываешь на ходу.

Волшебник насупился.

— Ладно. Прекрати болтать. Мне нужно сосредоточиться.

Взвод снова расселся по местам. Смычок сосредоточил взгляд на разбросанных в песке перед Флаконом ветках и палках. Чуть погодя чародей медленно опустил куколку в середину, вдавив её ноги в песок так, что она смогла стоять самостоятельно, затем медленно убрал руку.

Узор из палочек с одной стороны выстроился в ряд. Они трепетали, как тростник на ветру, и Смычок решил, что это Стена Вихря.

Флакон бормотал себе под нос; настойчивость в его голосе сменилась разочарованием. Секунду спустя он выдохнул и сел на место, моргая глазами.

— Всё без толку…

Палочки прекратили движение.

— Можно трогать? — спросил Смычок.

— Да, сержант.

Смычок потянулся и поднял куклу. Затем он усадил её… по другую сторону Стены Вихря.

— Попробуй теперь.

Флакон уставился на него, затем подвинулся вперёд и снова закрыл глаза.

Стена Вихря опять зашевелилась. Затем часть палочек из ряда отвалилась.

В кругу ахнули, но Флакон только ещё больше нахмурился.

— Не шевелится. Кукла. Я чувствую Узел… близко, очень близко. Чувствую силу, которая вливается в куклу — или, наоборот, из неё, но она не движется…

— Ты прав, — сказал Смычок. По его лицу медленно растекалась улыбка. — Он не движется. А вот его тень…

Спрут заворчал.

— Королева меня прибери, он прав. До чего всё это странно… хватит с меня. — Он резко поднялся. Было видно, что Спрут взволнован и потрясён. — Колдовство — это страшно. Я пошёл спать.

Ворожба неожиданно оборвалась. Флакон открыл глаза и оглядел остальных. Лицо его блестело от пота:

— Почему он не движется? Почему только его тень?

Смычок встал.

— Потому что он ещё не готов, парень.

Улыбка взглянула на сержанта.

— Но кто он? Сам Узел?

— Нет, — ответил Флакон, — нет, я в этом уверен.

Смычок молча вышел из круга. Нет, не Узел. Кто-то получше, как для меня. Как для всякого малазанца, если уж на то пошло. Он здесь. И он по ту сторону Стены Вихря. И я точно знаю, на кого он точит свои ножи.

Лишь бы только прекратилось это проклятое пение…

Он будто держал осаду во мраке. Со всех сторон на него обрушивались голоса, норовя проломить стенки черепа. Мало того, что смерть солдат была на его совести; теперь они навеки были с ним. Их души кричали на него, тянули через врата Худа призрачные руки, вонзали пальцы в мозг.

Гэмет хотел умереть. Он был не просто бесполезен. Он был обузой, частью воинства неумелых командиров, оставляющих за собой реки крови, строчкой в заплёванной унизительной истории, питавшей худшие страхи простых солдат.

Это сводило его с ума. Теперь он это понял. Голоса, парализующая неуверенность, постоянный озноб под палящим солнцем и вблизи теплого очага. И слабость, пронизывающая руки и ноги, разжижающая кровь так сильно, будто его сердце прокачивало по жилам грязную жижу. Я сломался. Я подвёл Тавор в первом же испытании мужества.

Кенеб справится. Кенеб будет хорошим Кулаком легиона. Он не слишком стар, у него есть семья — есть за кого бороться, к кому вернуться, о ком волноваться. Это важные вещи. Умение надавить, жажда крови. Ничего из этого не было в жизни Гэмета.

Я никогда не был ей нужен, верно? Семья развалилась, и я ничего не мог с этим поделать. Я был всего лишь кастеляном, расфуфыренным стражником благородного дома. Выполнял приказы. И даже когда моё слово могло изменить судьбу Фелисин, я лишь отдал честь и сказал: «Да, госпожа».

Но он всегда знал, что слаб духом. Не было недостатка в возможностях проявить свои изъяны и пороки. Всегда хватало оказий, даже в тех случаях, когда он считал их демонстрацией верности и примерно выполнял приказы, какими бы ужасными ни были их последствия.

— Громко.

Новый голос. Моргая, он оглянулся, затем опустил глаза и увидел Свища, приёмного сына Кенеба. Его глаза сверкали в свете звёзд. Загорелую кожу полуобнажённого мальчишки покрывала грязь, волосы сбились в колтуны.

— Громко.

— Да, они громкие.

Ребёнок одичал. Было уже поздно, может, даже дело шло к рассвету. Что случилось? Почему он здесь, за границами лагеря? Нарывается на смерть от руки пустынного налётчика?

— Не они. Она.

Гэмет зыркнул на мальчика:

— О чём ты? Что громко?

Я слышу лишь голоса, но тебе их не слышно. Конечно, не слышно…

— Песчаная буря. Рычит. Очень… очень… очень-очень-очень ГРОМКО!

Буря? Гэмет стряхнул песок с век и осмотрелся по сторонам, обнаружив себя меньше чем в пятидесяти шагах от Стены Вихря. Звук песчинок, кружившихся между скал на земле, свист устремлявшихся к небу в безумных кульбитах потоков, стук камешков повсюду, свист ветра в изгибах известняка — это был звук… голосов. Кричащих от ярости голосов.

— Я не безумец.

— Я тоже. Я счастлив. У отца новое яркое кольцо. На руке. Всё резное. Он должен больше приказов давать, а он меньше. Но я всё равно счастлив. Такое блестящее. Любишь блестяшки? Я очень, хотя от них глазам больно. Может, потому что глазам больно. Как думаешь?

— Я стараюсь особо не думать, парень.

— Мне кажется, ты слишком много думаешь.

— Да неужели?

— Папа согласен. Ты думаешь о том, о чём нет смысла размышлять. Уже безразлично. Но я знаю, отчего так.

— Правда?

Мальчик закивал.

— Из-за того же, почему я люблю блестяшки. Отец тебя ищет. Пойду скажу, что нашёл тебя.

Свищ потрусил прочь и быстро растворился во тьме.

Гэмет обернулся и уставился на Стену Вихря. Её мощь потрясала. Летящий песок въедался в глаза, перебивал дыхание. Она была голодна, всегда была голодна, но сейчас появилось что-то новое, изменившее её пронзительный голос. Что это? Настойчивость, оттенок чего-то… чего-то…

Что я здесь делаю?

Теперь он вспомнил. Он искал смерти. Острого лезвия налётчика, взрезающего глотку. Быстрая смерть, случайная.

Конец всем этим мыслям… что ослепляют меня.

Топот приближавшихся лошадей вновь привёл его в чувство. Обернувшись, он увидел, как из тумана выезжают двое всадников, за собой они вели третью лошадь.

— Мы полночи вас искали, — сказал Кенеб, едва остановившись. — Темул отправил треть виканцев на поиски, сэр.

Сэр? Это неуместно.

— Твой ребёнок без труда меня нашел.

Под козырьком шлема было видно, как Кенеб нахмурился.

— Свищ? Он был здесь?

— Он пообещал сообщить тебе, что нашёл меня.

Тот фыркнул:

— Это вряд ли. Он мне ещё ни слова не сказал. Даже в Арэне. Я слышал, как он говорит с другими, когда на него находит слог, но это нечастое дело. Но не со мной. И нет, я не знаю почему. Как бы то ни было, мы привели вашу лошадь. Адъюнкт готова.

— Готова к чему?

— Обнажить свой меч, сэр. Чтобы проломить Стену Вихря.

— Ей нет нужды ждать меня, Кулак.

— Верно. Но она так решила.

Я не хочу.

— Это её приказ, сэр.

Со вздохом Гэмет подошел к своей лошади. Он был так слаб, что едва смог подняться в седло. Остальные ждали с возмутительным спокойствием. Лицо Гэмета пылало от напряжения и стыда. Наконец он вскарабкался в седло, некоторое время искал стремена, затем взял у Темула поводья.

— Веди, — буркнул Гэмет Кенебу.

Они поскакали на восток вдоль стены воющего песка, держась на почтительном расстоянии. Через две сотни шагов спутники подъехали к пятерым неподвижным всадникам. Адъюнкт, Тин Баральта, Блистиг, Нихил и Бездна.

Гэмета охватил внезапный страх.

— Адъюнкт! По ту сторону могут ожидать тысячи воинов! Нужно построить армию. Нужна тяжёлая пехота с флангов. Всадники — лучники — пехота…

— Довольно, Гэмет. Сейчас мы двинемся вперед — солнце уже освещает стену. Разве ты не слышишь? Её крик полон страха. Новый звук. Приятный звук.

Он уставился на извивающийся песчаный барьер. Да, вот что я тогда почувствовал.

— Значит — знает, что преграда падёт.

— Богиня знает, — согласилась Бездна.

Гэмет взглянул на двух виканцев. Они выглядели жалкими.

— Что же будет, когда Стена Вихря падёт?

Молодая женщина подняла голову, но за неё ответил брат:

— Стена Вихря заграждает путь. Стоит её разрушить, и путь будет открыт. Богиня окажется уязвима. Будь у нас батальон Когтей и с полдюжины Высших магов, мы могли бы загнать и убить её. Но нам это не удастся.

Он поднял руки в странном жесте.

— Её сила по-прежнему будет питать Воинство Апокалипсиса. Эти солдаты никогда не сдадутся, они станут биться до конца. Особенно если есть шанс, что это будет наш конец.

— Предсказывая катастрофу, ты нам ничем не помогаешь, Нихил, — прошептала адъюнкт. — Вы все, следуйте за мной, пока я не прикажу обратное.

Они подъехали ближе к Стене Вихря, склонившись под яростными ударами порывов ветра и песка. В пятнадцати шагах от стены адъюнкт подняла руку. Затем спешилась и, положив перчатку на рукоять меча, двинулась вперёд. Ржавое лезвие отатарала уже наполовину показалось из ножен, когда на мир опустилась внезапная тишина. За миг до того оборвалось громогласное буйство Стены Вихря, оставив по себе лишь клубящиеся облака песка и пыли. В центре вихря что-то зашипело, посыпалось. Шёпот. Вспышка света. И затем — тишина.

Адъюнкт обернулась, на лице её читалось потрясение.

— Она отступила! — закричал Нихил, качнувшись вперёд. — Путь свободен!

Тавор подняла руку в упреждающем жесте.

— Это ответ моему мечу, колдун? Или стратегическая уловка?

— Думаю, и то и другое. Видимо, она не захотела получить подобный удар. Теперь она будет полагаться лишь на свою смертную армию.

Рассветное солнце окрашивало золотом осыпавшуюся дождём пыль. Через прорехи в затихающей буре проступало сердце священной пустыни. Гэмет с облегчением отметил, что их не поджидала засада. Лишь пустоши и какое-то нагорье на северо-востоке, сходившее на нет к западу, где странно изломанные горы ограничивали обзор.

Адъюнкт вернулась в седло.

— Темул, отправь разведчиков как можно дальше. Я не верю, что больше не будет налётов. Они ждут нас в заранее выбранном месте. Необходимо его найти.

А затем начнётся битва. Сотни, тысячи погибших. Адъюнкт, кулак Императрицы. И Ша’ик, Избранная слуга богини. Столкновение воль, ничего больше. Но оно решит судьбу сотен тысяч.

Я не хочу в этом участвовать.

Тин Баральта придержал лошадь рядом с Гэметом.

— Ты нужен нам как никогда, — тихо сказал «красный клинок».

Адъюнкт с удвоенной энергией отдавала приказы прибывающим из основного лагеря офицерам.

— Я вообще вам не нужен, — ответил Гэмет.

— Ошибаешься. Ей нужен голос осторожного…

— Голос труса, если быть откровенным, — и нет, он ей не нужен.

— В бою иногда всё как в тумане…

— Знаю. Я когда-то был солдатом. И в общем, неплохим. Получал приказы, командовал только собой. Порой другими, но не тысячами. Годы прошли. Но на большее я не способен.

— Отлично, Гэмет. Стань солдатом ещё разок. Тем, кому повезло попасть в свиту адъюнкта. Помоги ей увидеть всё с точки зрения обычного солдата. Какую бы слабость ты ни ощущал — ты не один, таких сотни, а то и тысячи в наших легионах.

С другой стороны подъехал Блистиг и вступил в разговор.

— Она держится от нас на расстоянии, Гэмет. Мы не можем помочь ей советом, потому что его не просят. Что хуже, мы не знаем ни её стратегии…

— Если она вообще есть, — шепнул Тин Баральта.

— Ни тактики грядущего боя, — продолжил Блистиг. — Это опасно и противоречит малазанской военной доктрине. Для неё эта война — личное дело, Гэмет.

Гэмет смотрел вперёд, туда, где адъюнкт в сопровождении Нихила и Бездны разглядывала изломы гор, среди которых, как все они знали, ждали Ша’ик и её Воинство Апокалипсиса. Личное? Да, возможно. Именно так она всегда поступает.

— Это в её духе. Императрица не могла не знать, какова она.

— Мы двинемся в старательно подготовленную ловушку, — прорычал Тин Баральта. — Корболо Дом об этом позаботится. Он займет возвышенности, перекроет подходы. Может, даже нарисует большой красный круг на том месте, где ему будет удобнее нас перебить.

— Она знает, что это возможно, — ответил Гэмет. Оставь меня в покое, Тин Баральта. И ты, Блистиг. Мы больше не трое. Мы — двое и один. Поговори с Кенебом, не со мной. Он оправдает твои ожидания. А я не могу. — Но нам придётся выступить ему навстречу. Чего ты от неё хочешь?

— Чтобы она нас слушала, — ответил Блистиг. — Нужно найти другой путь. Может, зайти с юга…

— И потратить на обход недели? Думаешь, Корболо не подумал о том же? Каждый колодец и источник окажется отравлен. Мы будем брести наугад, пока Рараку не убьёт нас без единого удара мечом.

Он заметил, как коротко переглянулись Блистиг и Тин Баральта. Гэмет нахмурился.

— Такими разговорами не склеить то, что разбито, господа. Не тратьте слова впустую. Я уверен, в нужное время адъюнкт созовет военный совет.

— Уж надеюсь, — огрызнулся Тин Баральта, подхватывая поводья и разворачивая лошадь.

Он ускакал, а Блистиг наклонился вперед и прошипел:

— Когда совет созовут, будь там, Гэмет.

— A иначе что?

— У нас и так довольно балласта — все эти высокородные офицеры с их бесконечным списком жалоб. В нашей армии мало командиров, которые выслужились из рядовых, — слишком мало, чтобы даже одного списывать со счетов. Признаю, в начале я не особо тебя ценил. Ты был любимой игрушкой адъюнкта. Но ты хорошо справился со своим легионом…

— До первого ночного сражения.

— Где твою лошадь убило «руганью», а тебе чуть не снесло голову.

— Я растерялся намного раньше, Блистиг.

— Только потому, что ввязался в схватку. Кулак так не поступает. Нужно оставаться позади, с вестовыми и стражей. Ты можешь не отдать ни одного приказа, но ты — ключевая фигура, неподвижное ядро. Тебе достаточно просто быть там. Они могут обратиться к тебе, а ты — к ним. Ты можешь выслать подкрепление или отозвать взвод, реагировать на происходящее. Это то, чем занимаются офицеры. В бою ты бесполезен, ты обуза для солдат, потому что они обязаны спасать твою шкуру. Даже хуже, ты ничего не можешь сделать, потому что вестовые не могут тебя найти. Ты теряешь перспективу. Если ядро дрогнет или исчезнет, легион падёт.

Некоторое время Гэмет обдумывал слова Блистига, затем вздохнул и отвернулся.

— Всё это уже не имеет значения. Я больше не Кулак. Это дело Кенеба, и он его знает…

— Он исполняющий обязанности Кулака. Адъюнкт всё прояснила. Это временно. Теперь тебе пора снова принять титул и власть.

— И не подумаю.

— Ты должен, упрямый ты осёл. Кенеб — очень хороший капитан. Сейчас его место занимает какой-то безмозглый аристократ. Пока он был у Кенеба под присмотром — никому не мешал. Ты должен вернуть всё на свои места, Гэмет. И ты должен сделать это сегодня.

— Откуда ты знаешь об этом новом капитане? Это даже не твой легион.

— Кенеб сказал. Он предпочёл бы одного из своих сержантов — у некоторых больше опыта, чем у кого-либо другого в этой армии. Они не высовываются, но это всё равно видно. Однако адъюнкту пришлось выбирать из офицерского корпуса, где имеется только знать. Вся эта система напрочь прогнила. Несмотря на Выбраковку, прямо здесь, в этой армии, всё по-прежнему.

— Кроме того, — кивнул Гэмет, — эти сержанты нужнее на своем нынешнем месте.

— Точно. Так что завязывай со своим эгоистичным нытьём, старик, и вернись в строй.

Тыльная сторона перчатки Гэмета врезалась в лицо Блистига с такой силой, что тот вылетел из седла со сломанным носом.

Рядом раздался топот копыт, и Гэмет обернулся — лошадь Тавор копытами выбивала облако пыли. Адъюнкт смотрела на него.

Блистиг медленно поднялся, сплёвывая кровь. Скривившись, Гэмет направил лошадь шагом туда, где его ждали.

— Адъюнкт, — сказал он, — я готов вернуться на пост.

Одна бровь немного приподнялась.

— Очень хорошо. Однако посоветую тебе в будущем разрешать свои противоречия с другими Кулаками в более интимной обстановке.

Гэмет оглянулся. Блистиг был занят попытками отряхнуться от пыли, но окровавленное лицо уже растянулось в хмурой улыбке.

Выродок. Ладно. Но теперь я ему должен дать себе врезать тоже, да?

— Сообщи Кенебу, — сказала адъюнкт.

Гэмет кивнул:

— С вашего позволения, адъюнкт, я бы хотел ещё перекинуться парой слов с Кулаком Блистигом.

— Надеюсь, на сей раз не так экспрессивно, Кулак Гэмет.

— Посмотрим, адъюнкт.

— Вот как?

— Полагаю, это зависит от его терпения.

— Тогда ступайте, Кулак.

— Так точно, адъюнкт.

Пока остальные были заняты сворачиванием лагеря и подготовкой к дороге, Смычок с несколькими сержантами взобрался на холм, чтобы осмотреть останки рухнувшей Стены Вихря. В воздухе всё ещё кружилась пыль, но освежающий ветерок быстро расчищал горизонт.

— Как и не было, — вздохнул у него за спиной Геслер.

— Думаю, богиня отступила, — ответил Смычок. — Держу пари, адъюнкт даже не обнажила меч.

— Зачем тогда было возводить стену? — удивился Бордук.

Смычок пожал плечами:

— Кто ж её знает? Здесь, в Рараку творятся странные вещи, о которых мы даже не догадываемся. Все те месяцы, что мы добирались сюда, мир не сидел без дела.

— Стена должна была удержать Когтей, — подал голос Геслер. — И Ша’ик, и её богиня жаждут этой битвы. Они хотят чистой победы. Солдат против солдата, маг против мага, командующий против командующего.

— Им же хуже, — пробормотал Смычок.

— На что ты намекаешь? Выкладывай, Скрип.

— Просто предчувствие, Геслер. Порой у меня бывает. Они прошли. Вот что я понял по гаданию Флакона. Ночью перед битвой в этом оазисе будет страшно. Хотел бы я на это посмотреть. Проклятье, хотел бы я быть там и помочь.

— Нам своих забот хватит, — пробурчал Геслер.

Последний сержант из компании вздохнул и хрипло сказал:

— Моук считает, что всё у нас будет гладко. Если только новый капитан не сглупит. Адъюнкт планирует нечто неожиданное. Может, мы и в бой не вступим.

Смычок закашлялся:

— Откуда у Моука такие сведения, Тагг?

— Сортирные сплетни, небось, — фыркнул Бордук, сплюнув.

Сержант тяжёлой пехоты пожал плечами:

— Моук просто знает.

— И как часто он ошибается? — спросил Геслер, прочистив глотку.

— Сложно сказать. Он так много говорит, что я всё не запоминаю. Думаю, он много раз был прав. Я в этом даже уверен. Почти уверен. — Тагг взглянул на Смычка. — Он говорит, ты был в Войске Однорукого. И Императрица хотела насадить твою голову на кол, потому что ты был вне закона. — Он обернулся к Геслеру. — Ещё говорит, что ты и твой капрал Ураган — из старой гвардии. Малолетние морпехи под командой Дассема Ультора, или Кальтерона Краста, или его брата Урко. Что это вы привели квонский дромон на пристань Арэна со всеми ранеными из «Собачьей цепи». А ты, Бордук, однажды сбросил знатного офицера со скалы возле Карашимеша, только доказать это они, конечно, не смогли.

Трое мужчин молча уставились на Тагга.

Тагг потёр шею.

— Ну, это он так говорит.

— Удивительно, как ошибочно он всё понял, — сухо сказал Геслер.

— И значит, он об этом повсюду трезвонит? — поинтересовался Смычок.

— О, нет. Только со мной и Собелонной. Он просил нас никому не говорить. — Тагг сморгнул и добавил: — Но вам же можно, ведь вы и сами знаете. Я просто поддержал разговор. Проявил дружелюбие. Удивительно, что Стена Вихря просто взяла и рухнула, правда?

Вдали протрубил горн.

— Пора выступать, — пробурчал Геслер. — Молитесь Худу или кому вы там молитесь…

Кенеб ехал бок о бок с Гэметом. На этот дневной переход их легион поставили в арьергарде. В раскалённом воздухе пыль висела стеной.

— Я уже и не уверен, что Стена Вихря исчезла, — сказал Кенеб.

— Да уж. То ли ещё будет, — ответил Гэмет. Помедлив, он прибавил: — Примите мои извинения, капитан…

— В этом нет нужны, сэр. Я действительно освобождён, простите за каламбур. Не только от давления титула Кулака, но и потому, что повышение Ранала отменили. Я сообщил ему об этом с удовольствием. Вы знаете, что он реструктурировал взводы? По схеме Сивогрива. Только Сивогрив вёл затяжную войну на огромной территории без явной линии фронта. Ему нужны были самостоятельные боевые взводы, готовые ко всему. Что ещё более возмутительно, Ранал забыл сообщить кому-либо об этом.

— Вы возвращаете взводам их изначальный строй, капитан?

— Ещё нет, сэр. Жду вашего приказа.

Гэмет поразмыслил.

— Я сообщу адъюнкт о новой структуре нашего легиона.

— Сэр?

— Это может пойти нам на пользу. Нам предстоит охранять тыл в сражении на сложном ландшафте. Решение Ранала, хоть и принято из невежества, — может оказаться удобным.

Кенеб вздохнул и ничего не ответил, но Гэмет всё понял и так. Может, я и снова Кулак с одобрения адъюнкта, но решение о нашем расположении показывает, что она больше в меня не верит.

Они ехали в тишине, и это молчание не было уютным.

Глава двадцать третья

Кого, как следовало бы ожидать, Павший ненавидел и боялся более всех прочих? Вспомним последнее Сковывание, в котором принимали участие Худ, Фэнер, Королева Грёз, Оссерк и Опонны, не говоря уж об Аномандре Рейке, Каладане Бруде и ещё нескольких Взошедших. Посему нет ничего удивительного, что Увечный бог не мог предвидеть, что самый опасный его враг явится не из их числа…

Истан Хэла. Сковывания

— То, что я во всех отношениях женщина, ещё не значит, будто я хорошо готовлю.

Резчик бросил взгляд на Апсалар и ответил:

— Что ты, это и правда очень вкусно…

Однако Могора ещё не закончила; размахивая облипшим травой черпаком, она вышагивала взад и вперед.

— Здесь нет кладовки! И гости! Бесконечные гости! А его ищи-свищи! Думаешь, он еду нам добывает? Нет! Скорей уж, помер…

— Он жив, — вмешалась Апсалар, неподвижно застывшая над тарелкой с ложкой в руке. — Мы совсем недавно его видели.

— Это ты так говоришь, пухлые губки да блестящие волосы. И эти груди — стоит тебе начать приносить малышей, не успеешь оглянуться, как они уже будут до пят и огромные — груди, не малыши. Детишки будут у тебя на голове — нет, не там, где эти солнечные волосы, то есть там, но это фигурально. Так о чём это я? Каждый день я иду наружу, карабкаюсь вверх и вниз по проклятущей верёвочной лестнице, чтобы добыть еду, — да, это съедобная трава, просто прожуй. Жуй да жуй. Каждый день охапки травы, клубни, ризаны, тараканы да кровные мухи…

Резчик и Апсалар одновременно опустили ложки.

— …и я о собственные груди спотыкаюсь. И ещё! — Она взмахнула половником, швырнув комок влажной травы в стену. — Эти проклятые бхок’аралы пробрались в мой тайник и украли все вкусняшки: всех тараканчиков, всех мушек! Разве не видите? В этих развалинах — ни одного грызуна! Ни мышки, ни жучка — будто тысяча пауков прошла!

Гости осторожно вернулись к еде, теперь они внимательно изучали мутную жидкость в каждой ложке, прежде чем отправить её в рот.

— И сколько вы собираетесь здесь оставаться? Что это, ночлежка? Как по-вашему, мы с мужем можем вернуться к нормальной жизни? В нашей спальне толкутся то боги, то демоны, то убийцы! А теперь ещё вы! Будет мне хоть капля покоя?

Громко топая, она вышла из комнаты.

Чуть погодя Резчик сморгнул и выровнялся.

— Убийцы?

— Калам Мехар, — ответила Апсалар. — Он оставил знаки — давняя привычка «мостожогов».

— Он вернулся? Что случилось?

Она пожала плечами:

— Похоже, Престол Тени и Котильон нашли дело для каждого из нас. Могу предположить, что Калам собирается прикончить как можно больше офицеров Ша’ик.

— Что ж, Могора подняла интересный вопрос. Котильон отправил нас сюда. Но зачем? Что теперь?

— У меня нет для тебя ответов, Крокус. Кажется, Котильону ты нужнее, чем я. Что неудивительно.

— Разве? Не для меня. Откуда такие мысли?

Некоторое время она изучала его, затем отвела глаза.

— Потому что я не желаю быть его слугой. Я храню слишком много его воспоминаний, в том числе о его смертной жизни, жизни Танцора, так что я мало заслуживаю доверия.

— Не сильно-то это воодушевляет, Апсалар…

В тени послышался новый голос:

— Есть нужда в ободрении? Проще простого, никаких усилий — всё запросто решается! Сказать какую-нибудь глупость — это я легко. Разве нет?

Вскоре из тьмы выплыл Искарал Прыщ и принюхался.

— Она… готовила?! — Его взгляд упал на тарелки на столе. — А вы это ели?! С ума сошли? Почему, по-вашему, я прятался столько месяцев? Почему, вы думаете, мои бхок’аралы обыскали её тайники в поисках съестного? Боги, ну вы и дурни! Да уж, хороша еда… если едок — антилопа!

— Мы справляемся, — ответил Резчик. — Тебе что-то от нас нужно? Если нет, в одном я согласен с Могорой: чем реже я тебя вижу, тем лучше…

— Она хочет видеть меня, глупый даруджиец! Иначе зачем всё время меня выслеживает?

— Да, притворяется знатно, не спорю. Но будем реалистами, Прыщ, она куда счастливее, когда ты не мозолишь ей глаза. Тебя здесь не хотят. Ты не нужен. По сути, Прыщ, ты совершенно бесполезен.

Глаза верховного жреца округлились, и он с ворчанием рванул обратно в угол, растворившись в тени.

Резчик с улыбкой откинулся в кресле:

— Вышло даже лучше, чем я предполагал.

— Ты влез между мужем и женой, Крокус. Неразумно.

Он пристально посмотрел на неё:

— Куда ты хочешь направиться отсюда, Апсалар?

Она старалась не встречаться с ним глазами.

— Я ещё не приняла решение.

Но Резчик знал, что она уже всё решила.

Деревянное копьё оказалось неожиданно удобным, несмотря на размер и вес. В вертикальном положении заострённый кончик кремнёвого острия достигал ладони поднятой вверх руки Трулла Сэнгара.

— Коротковато для моего боевого стиля, но пойдёт. Благодарю тебя, Ибра Голан.

Т’лан имасс развернулся и зашагал к ожидавшему его Моноку Охему.

На глазах у Онрака Трулл Сэнгар подул на ладони, затем потёр их о драные штаны из оленьей кожи. Эдур ещё раз взвесил в руке копьё, затем опустил его на одно плечо и обернулся к Онраку.

— Я готов. Хотя меха не помешали бы — на этом Пути холодно, и ветер смердит льдом. До заката пойдет снег.

— Мы отправимся на юг, — сказал Онрак. — В скором времени доберёмся до кромки леса, и тогда снег перейдёт в дождь.

— Звучит ещё хуже.

— Наше путешествие, Трулл Сэнгар, займёт не более нескольких дней и ночей. И за это время мы из тундры доберёмся до саванны и джунглей.

— Веришь, что мы достигнем Первого престола раньше изменников?

Онрак пожал плечами:

— Вероятно. Путь Телланн для нас не таит препятствий, в то время как у наших врагов нет прямых путей, хаос замедлит их.

— Нет прямых путей, да уж. Эта мысль меня и нервирует.

О. Так вот что я чувствую.

— Согласен, Трулл Сэнгар, это повод для беспокойства. Но, тем не менее, мы столкнулись с угрозой пострашнее, и, достигнув Первого престола, мы должны будем его защитить.

Дорогу указывал Ибра Голан; Монок Охэм дождался, пока Онрак и тисте эдур проедут мимо, затем присоединился.

— Нам не доверяют, — шепнул Трулл Сэнгар.

— Верно, — согласился Онрак. — Но в нас нуждаются.

— Наименее выгодный из союзов.

— Но и наиболее надёжный, пока нужда не минует. Необходимо быть бдительными, Трулл Сэнгар.

Тисте эдур хмыкнул в знак согласия.

Дальше двигались молча. И каждый шаг всё дальше уводил их на юг.

Как и на многих других дорогах Телланна, Онрак видел и ощущал шрамы Омтоз Феллака. По ледяным рекам, взрезавшим равнину, можно было отследить историю вторжения и последовавшего затем отступления, которое оставило по себе наносы в руслах, осыпи, повороты и широкие проходы с ямами, промытыми до скальных пород. В конечном итоге вечная мерзлота отступила перед влажными торфяниками и болотами, на островках посреди них чёрные ели застыли причудливыми фигурами, склонившись над гнилыми остатками древних деревьев. Острова окружали озерца чёрной воды, затянутые туманной дымкой и бурлящие пузырями разложения.

В воздухе роились насекомые. Ни т’лан имассы, ни одинокий смертный не были им по вкусу, однако они кружили над путниками плотным жужжащим облаком. Через некоторое время болота отступили перед выходами горных пород. В низинах между камнями щетинились мёртвые сосны. Затем каменные выступы слились воедино, формируя широкую возвышенность, которая значительно облегчила дорогу четверым путникам.

Начался дождь. Базальт почернел под непрерывной капелью и стал скользким.

Онрак слышал тяжелое дыхание Трулла Сэнгара и ощущал усталость спутника. Однако тисте эдур ни разу не заговорил об отдыхе, даже когда начал всё чаще при подъеме опираться на копьё.

Вскоре каменистая дорога сменилась лесом, тот медленно перешёл из хвойного в лиственный, холмы же сменились равниной. Деревья становились всё тоньше, пока после завалов бурелома путники наконец не вышли на открытую местность. Дождь стих. Онрак поднял руку.

— Остановимся здесь.

В десяти шагах впереди Ибра Голан встал и оглянулся по сторонам.

— Зачем?

— Еда и отдых, Ибра Голан. Если ты забыл, смертным это нужно.

— Я не забыл, Онрак Разбитый.

Трулл Сэнгар уселся на траву, скривился в улыбке и заявил:

— Это называется безразличие, Онрак. В конце концов, я наименее ценный участник отряда.

— Изменники не будут стоять на месте, — ответил Ибра Голан. — И нам не до́лжно.

— Тогда иди вперёд, — предложил Онрак.

— Нет, — отрезал Монок Охем. — Мы идём вместе. Ибра Голан, короткий привал не принесет много неудобств. К тому же я бы хотел, чтобы с нами поговорил тисте эдур.

— О чём, заклинатель костей?

— О твоём народе, Трулл Сэнгар. Как вышло, что он склонился перед Скованным?

— На этот вопрос нет простого ответа, Монок Охем.

Ибра Голан вернулся к остальным.

— Время охоты, — сказал воин и исчез в вихре пыли.

Тисте эдур некоторое время изучал зазубренное остриё своего нового оружия, затем со вздохом опустил копьё.

— Это долгая история. Да и я больше не тот, кто может сплести её тебе на пользу…

— Почему?

— Потому, Монок Охем, что я острижен. Меня больше нет. Для моих братьев и моего народа меня никогда не было.

— Эти утверждения бессмысленны перед лицом правды, — сказал Онрак. — Ты здесь, перед нами. Ты существуешь. Как и твои воспоминания.

— Некоторых имассов изгнали, — проскрежетал Монок Охем. — Но мы говорим о них. Мы должны говорить о них, чтобы другие усвоили урок. Какой прок в рассказе, если он не поучителен?

— Очень просвещённая точка зрения, заклинатель костей. Но мой народ не ищет просвещения. Да и правды. Наши сказания создаются, чтобы облачить быт в великолепие. Или чтобы придать моментам величайшей трагедии и важности атмосферу неизбежности. Кто-то, возможно, назвал бы их «поучительными», но цель их не в этом. Каждое поражение оправдывает грядущая победа. Каждая победа — предрешена. Тисте эдур не оступаются, потому что танцуют с самой судьбой.

— А ты больше не танцуешь.

— Именно так, Онрак. Точнее, никогда не танцевал.

— Значит, изгнание вынуждает тебя лгать даже самому себе, — отметил Онрак.

— В некотором роде так оно и есть. Вот почему я вынужден изменять историю — а это непросто. В то время я многого не понимал — тогда, когда всё случалось. Многие мои знания пришли куда позже…

— После острижения.

Миндалевидные глаза Трулла Сэнгара впились в Онрака, затем он кивнул.

— Да.

Как знание, что постиг мой разум, после разрушения Обряда Телланна. Что ж, это я понимаю.

— Приготовься рассказывать свою историю, Трулл Сэнгар. Если в ней будет поучительное зерно, поиск его ляжет на плечи тех, кому её рассказывают. Ты освобождён от этой необходимости.

Монок Охем проворчал:

— Это лживые слова. Любая история поучает. Рассказчик на свой страх и риск искажает истину. Если нет иного выхода, Трулл Сэнгар, исключи себя из истории. В том лишь один урок — смирение.

Трулл Сэнгар ухмыльнулся заклинателю:

— Не бойся, меня никогда не было среди первых игроков. А насчёт Острижения — что ж, оно уже случилось, и поэтому я расскажу историю тисте эдур, обитавших к северу от Летера, так, как рассказали бы они сами. С одним лишь исключением, что, признаю, потребует от меня особых усилий, — в моём рассказе не будет превозношений. Ни наслаждения триумфом, ни пустых слов о судьбе и неизбежности. Я попытаюсь отличаться от того тисте эдур, которым кажусь, разорвать свою культурную идентичность и тем самым очистить историю…

— Плоть не лжет, — сказал Монок Охем. — А значит, мы не обмануты.

— Плоть не лжет, но дух — может, заклинатель. Узри уроки равнодушия и слепоты, а я, в свою очередь, намерен попытаться сделать то же.

— Когда ты начнёшь рассказ?

— У Первого престола, Монок Охем. Пока мы будем ждать прибытия изменников… и их союзников, тисте эдур.

Вернулся Ибра Голан, принёс тушку зайца со сломанной шеей; одним движением он содрал с животного шкурку и бросил окровавленное тельце на землю возле Трулла Сэнгара.

— Ешь, — скомандовал воин, отбросив шкурку.

Пока тисте эдур разводил огонь, Онрак отошёл в сторону. Слова Трулла Сэнгара задели его. Острижение во многом исказило физический облик Трулла Сэнгара, отличая его от прочих тисте эдур. Лысина, шрам на лбу. Но физические изменения казались ничем по сравнению с тем, что произошло с его духом. Онрак понял, что ему спокойно в обществе Трулла Сэнгара, и это чувство вызвано мягкими манерами тисте эдур и тем, с какой лёгкостью тот сносит нужду и лишения. Теперь казалось, что это спокойствие было наивным. Выдержку Трулла Сэнгара породили раны, исцеление от которых сделало его бесчувственным. Его сердце стало ущербным. Он — т’лан имасс, запертый в плоти смертного. Мы просим его воскресить память о былой жизни, а затем удивляемся, что он противится нашим желаниям. Это наша ошибка, не его.

Мы говорим об изгнанных, но вовсе не предупреждения ради, как утверждает Монок Охем. Ничего благородного. Мы говорим, чтобы подтвердить свою правоту. Но наша непреклонность сталкивается в яростном бою со страшнейшим противником — с самим временем, с изменяющимся миром.

— Предисловием моей истории, — проговорил Трулл Сэнгар, поджаривая ошкуренного зайца, — станет предостережение, известное всем.

— Что за предостережение? — спросил Монок Охем.

— Я скажу, заклинатель. Это касается природы… и необходимости поддерживать равновесие.

Если бы у Онрака была душа, она бы ушла в пятки. Услышав слова Трулла Сэнгара, воин медленно обернулся.

— Сила и давление всегда в противостоянии, — сказал эдур, вращая тушку зайца над огнём. — Борьба всегда стремится к равновесию. Она — превыше богов, конечно, — в самом потоке существования, нет, превыше даже этого потока, ведь и существованию противостоит небытие. И борьба эта захватывает всех, определяет собою всякий островок в Бездне. Точнее, я так думаю. Смерть отвечает жизни. Тьма отвечает свету. Невероятный успех уравновешивается катастрофическим провалом. Ужасающее проклятие — чудесным благословением. Похоже, все склонны забывать эту истину, ослеплённые триумфальными победами. Взгляните, если хотите, на этот скромный огонь передо мной. Скромная победа… но если я буду питать пламя, чего я так страстно желаю, оно поглотит всю равнину, затем лес, а после и весь мир. Так и борьба за истину… в том, чтобы загасить огонь, приготовив мясо. Ведь если сжечь целый мир, всё живое в нём погибнет, не от огня, так от последующего голода. Понимаешь, о чём я, Монок Охем?

— Нет, Трулл Сэнгар. Это предисловие ни к чему.

Онрак заговорил:

— Ты ошибаешься, Монок Охем. Это предисловие… ко всему.

Трулл Сэнгар окинул их взглядом и ответил улыбкой.

Преисполненной печали. Полной… отчаяния.

И бессмертный воин был потрясён.

Бесчисленные ряды холмов змеились по земле, будто бы сходя на нет под осыпающимся с неба песком.

— Скоро, — пробормотал Жемчуг, — эти гребни исчезнут под дюнами.

Лостара отмахнулась.

— Мы зря тратим время, — ответила она и отправилась к первому гребню.

Пыль и песок превращали воздух в сплошную стену, глаза резало, горло першило. Зато дымка сузила видимый горизонт, скрывая их присутствие. Неожиданное падение Стены Вихря означало, что адъюнкт и её армия не только достигли Рараку, но уже продвигаются к оазису. Она решила, что вряд ли воины Апокалипсиса будут особенно охранять северо-восточную границу пустыни.

Жемчуг объявил, что теперь безопасно продвигаться днём. Богиня ушла в себя, вероятно, собирая силы для последнего, смертельного удара. Для столкновения с адъюнктом. Удивительная сосредоточенность, скованная яростью, — такой недостаток грех не использовать.

Она позволила себе внутренне улыбнуться. Недостаток. Их-то у нас всех полно, да? Короткий миг внезапной страсти, как она считала, миновал. Долго сдерживаемые желания удовлетворены, и теперь можно сосредоточиться на своих делах. Куда более важных. Однако Жемчуг, казалось, считал иначе. Он даже попытался утром взять её за руку; этот жест она убедительно отвергла, несмотря на его прочувствованность. Смертоносный убийца вот-вот превратится в скулящего щеночка — её передёрнуло от отвращения, и Лостара отогнала от себя эти мысли.

У них почти не оставалось времени, не говоря уж о еде и воде. Рараку была неприветливой землёй, в штыки принимавшей любые попытки жизни проникнуть в себя. Ничего священного, всё — проклятое. Место, разбивающее мечты, уничтожающее амбиции. Почему бы и нет? Это же треклятая пустыня.

Карабкаясь по булыжникам и камням, они добрались до первой гряды.

— Уже близко, — сказал Жемчуг, щурясь. — За самой высокой террасой будет видно оазис.

— И что потом? — спросила она, отряхивая рваную одежду от песка.

— Было бы серьёзным упущением с моей стороны не воспользоваться превосходством нашей позиции. Думаю, я смогу проникнуть в лагерь и навредить. К тому же, — прибавил он, — один из следов, по которым я иду, ведёт в самое сердце повстанческой армии.

Персты. Глава возрождённого культа.

— Ты уверен?

Он кивнул, затем чуть пожал плечами:

— Это логично. Я пришел к выводу, что они проникли в ряды восставших очень давно, если не с самого начала. Что освобождение Семи Городов для некоторых было далеко не основной целью — и мы вот-вот узнаем их истинные мотивы.

— И ты не можешь допустить, чтобы подобные откровения случились без твоего присутствия в первых рядах.

Он взглянул на неё:

— Дорогая, ты забываешь, что я агент Малазанской империи. У меня есть некоторые обязанности…

Её взгляд упал на лежащую среди камней вещицу. Быстрое узнавание, и затем она резко отвела взгляд. Некоторое время Лостара изучала хмурое небо.

— Не случится ли так, что твоё появление поставит под угрозу тех, кто уже действует в лагере? Императрица не знает, что ты здесь. В самом деле — даже адъюнкт, вероятней всего, считает, что мы далеко отсюда.

— Я не люблю роли второго плана…

Лостара фыркнула.

— Как по мне, — уточнила она, — не самая предосудительная роль. Я это переживу.

Врёшь ведь. Она опустилась на одно колено, чтобы поправить поножи, привязанные к затянутым в кожу голеням.

— Надо пройти этот гребень до заката.

— Ладно.

Лостара выпрямилась.

Они продолжили путь по каменистому склону. Земля была покрыта крошечными сморщенными тельцами бесчисленных обитателей пустыни, которых затянуло в Вихрь; погибшие в нескончаемой буре, они оставались внутри него, пока ветер внезапно не стих, низвергнув их обратно на землю. Они падали с небес целый день, с хрустом и грохотом валясь со всех сторон, барабаня по её шлему и скатываясь по плечам. В основном ризаны и накидочники, хотя несколько раз на землю грохнулось что-то покрупнее. Лостара была рада, что ливень из тел закончился.

— Стена Вихря сурово обошлась с Рараку, — отметил Жемчуг, спихивая с дороги тело бхок’арала.

— Даже если пустыне есть до этого дело, хотя ей нет, — вряд ли это на что-то сильно повлияет. Эта земля существует куда дольше, чем всё, с чем мы знакомы, и уж точно дольше, чем эти злополучные создания. К тому же Рараку и так почти мертва.

— Внешность обманчива. В Священной пустыне таятся глубинные духи. Погребённые в камне…

— А на жизнь над камнем, как и на песок, им наплевать, — кивнула Лостара. — Если думаешь иначе, ты глуп, Жемчуг.

— Я думаю о многих глупых вещах, — пробормотал он.

— Не жди, что я стану спорить.

— Мне и голову не приходило, что станешь, Лостара Йил. Так или иначе, я бы посоветовал тебе отыскать в себе уважение к тайнам Рараку. Слишком легко обмануться видимой пустотой и безжизненностью пустыни.

— Как мы уже выяснили.

Он насупился, затем вздохнул:

— Мне жаль, что ты так… смотришь на мир. И я могу лишь сделать вывод, что ты находишь особую прелесть в раздорах, а если их нет — или, точнее, для них нет причин, — ты сеешь раздор сама.

— Ты слишком много думаешь, Жемчуг. Это твой самый раздражающий недостаток, и, будем честны, учитывая глубину и ассортимент твоих пороков, это о многом говорит. И раз уж мы начали обмениваться советами, я бы рекомендовала тебе вообще перестать думать.

— И как же мне этого достигнуть? Последовать твоему примеру?

— Я думаю не много и не мало. Я идеально сбалансирована, это тебя и привлекает. Как мотыльков — огонь.

— Значит, я рискую обгореть?

— До чёрной хрустящей корочки.

— Значит, ты отталкиваешь меня ради моего же блага. Жест сострадания.

— Огонь не притягивает и не отталкивает. Он просто существует, бесчувственный и равнодушный к суицидальным порывам порхающих насекомых. Это ещё один твой недостаток, Жемчуг. Ты додумываешь несуществующие эмоции.

— Пару ночей назад я мог бы поклясться, что видел эмоции…

— Огонь горит ярче, если подкинуть хвороста…

— А на утро остаётся лишь холодное пепелище.

— Ты начинаешь понимать. Конечно, тебя это вдохновит, и ты попробуешь понять ещё глубже. Но это пустая трата времени, так что рекомендую и не пытаться. Удовлетворись мерцанием, Жемчуг.

— Ясно… и туманно. Хорошо, я приму твои советы.

— Правда? Легковерие — очень отталкивающая черта, Жемчуг.

Лостара ждала, что он сорвётся на крик, и была впечатлена его неожиданным самоконтролем; он лишь медленно выдохнул, будто выпуская пар из-под крышки котла, пока давление не спало.

Они приблизились к подъёму на последний гребень. Лостара впервые за день выглядела довольной, Жемчуг же явно не разделял эти чувства.

Когда они достигли гребня, Коготь заговорил вновь:

— Что ты подняла на той террасе, дорогая?

Значит, видел?

— Блестящий камушек. Приглянулся. Уже выбросила.

— Да? То есть он больше не лежит в той поясной сумочке?

Ощерившись, она отстегнула сумку с пояса и швырнула на землю. Затем вытащила свои кольчужные рукавицы.

— Сам посмотри.

Он бросил на неё удивленный взгляд, затем наклонился, чтобы поднять сумку.

Когда он выпрямился, Лостара шагнула вперёд.

Её перчатки с силой врезались в висок Жемчуга.

Со стоном он рухнул без сознания.

— Идиот, — пробормотала она, поднимая сумку.

Она натянула перчатку, со вздохом подняла мужчину и закинула себе на плечо.

До оазиса оставалось менее двух тысяч шагов, воздух над ним казался чёрным от пыли и дыма бесчисленных костров. В тени деревьев виднелись стада коз. Развалины стены простирались в обе стороны.

Лостара начала спускаться вниз, придерживая Жемчуга.

Она приближалась к лагерю, когда услышала справа стук лошадиных копыт. Сбросив Жемчуга на землю, она пригнулась. Мимо проехала дюжина всадников, направлявшихся на северо-восток. Лошади выглядели измождёнными, с опущенными головами. Среди всадников она разглядела двух пленников.

Несмотря на слой пыли и сгущающуюся мглу, Лостара узнала форму узников. Малазанцы. Ашокский полк. Думала, их больше не осталось.

Воины ехали без сопровождения, не сдерживая галоп аж до самого оазиса, где скрылись под сенью редких деревьев.

Лостара осмотрелась и решила, что выбранное место идеально подходит для ночевки. Мелкий котлован у подножия склона. Устроившись здесь, они будут невидимы со всех сторон, кроме гребня, да и то маловероятно под покровом тьмы. Она проверила Жемчуга, нахмурившись при виде фиолетовой шишки на виске. Однако его дыхание было спокойным, а сердце билось медленно и размеренно. Она расстелила его плащ, перекатила Жемчуга на ткань, затем связала и заткнула рот кляпом.

Когда котлован погрузился во тьму, Лостара приготовилась ждать.

Некоторое время спустя, из тени явилась фигура. Некоторое время она оставалась неподвижной, затем молча направилась прямо к Жемчугу.

Лостара услышала приглушенное ворчание:

— Ты почти проломила ему череп.

— Он твёрже, чем ты думаешь, — ответила она.

— Это было так необходимо?

— Я сочла, что да. Если не доверяешь, зачем было вербовать меня?

Котильон вздохнул:

— Знаешь, он неплохой человек. Верен Империи. Ты жестоко посягнула на его невозмутимость.

— Он чуть не вмешался. Непредсказуемо. Я решила, что ты предпочёл бы чистую дорогу.

— Изначально да. Но я предвижу некую пользу в его присутствии, когда все события… развернутся. Если он не очнётся завтра к вечеру, приведи его в чувство.

— Хорошо, раз ты настаиваешь. Хотя лично я вполне удовлетворена новообретёнными миром и тишиной.

Некоторое время Котильон изучал её, затем сказал:

— У меня есть ещё дела на эту ночь, посему я оставлю тебя.

Лостара вытянула из поясной сумки и подбросила перед ним небольшой предмет.

Котильон поймал его одной рукой и присмотрелся.

— Мне показалось, это твоё, — сказала она.

— Нет, но я знаю, чьё это. И я доволен. Могу оставить это себе?

Она пожала плечами:

— Мне всё равно.

— Так и должно быть, Лостара Йил.

В этих словах ей послышалось скрытое веселье, и она поняла, что ошиблась, позволив Котильону оставить себе вещицу. Поняла, что этот предмет на самом деле для неё важен, хотя она пока не знала почему. Она вновь пожала плечами. Думаю, теперь слишком поздно.

— Ты вроде собрался уходить?

Она ощутила его негодование, и вскоре бог исчез в вихре теней.

Лостара опустилась на каменистую землю и удовлетворенно закрыла глаза.

Ночной ветерок радовал теплотой. Апсалар стояла перед небольшим окном, оглядывая овраг. Ни Могора, ни Искарал Прыщ не заглядывали так высоко, разве только необходимость загоняла их сюда в поисках еды; так что она оказалась в компании полудюжины сероватых бхок’аралов, с ворчанием и фырканьем передвигавшихся по замусоренному полу. Катающиеся кости указывали на то, что именно сюда, на вершину башни, эти небольшие создания приходили умирать.

Как только бхок’аралы сдвинулись ей за спину, Апсалар выглянула в пустоту. Песок с вкраплениями известняка серебрился в свете звёзд. На грубых каменных стенах вокруг окна с тихими шлепками приземлялись ризаны; их трапеза закончилась, и теперь, с легким скрежетом когтей, они спешили укрыться в трещинах от наступающего дня.

Где-то внизу спал Крокус, а верные себе муж и жена выслеживали друг друга в тёмных коридорах и затхлых комнатах монастыря. Девушка никогда раньше не чувствовала себя такой одинокой и, как она вдруг поняла, такой удовлетворённой своим одиночеством. Она изменилась. Твёрдые стены, защищавшие её душу, смягчились и под невиданным давлением изнутри приняли иную форму.

Самое странное, что к ней пришло, это презрение к своим умениям, к своим смертоносным навыкам. Их вложили в неё, впечатали в кости и мышцы. Эти умения заковали её в сверкающую ледяную броню. И потому, даже без присутствия бога, она по-прежнему ощущала себя двумя женщинами одновременно.

И оттого ей было интересно, какую же женщину полюбил Крокус.

Впрочем, нет здесь никакой загадки. Он принял личину убийцы, верно? Молодой наивный вор из Даруджистана был очарован опасным отражением — не рыбачкой Апсалар, но Апсалар — хладнокровной убийцей. Поверил, что сходство способно выковать надежнейшую связь. Это могло бы получиться, если бы ей нравилась её работа, не считай она её мерзкой и предосудительной. Если бы эта работа не была для неё цепями, сковавшими душу.

Её не радовала компания в темнице. Он любил не ту женщину, не ту Апсалар. Она же любила Крокуса, не Резчика. А потому они были вместе, но порознь, близкие незнакомцы, и оба ничего не могли с этим поделать.

Убийца в ней предпочитал одиночество, рыбачка совершенно другим путём пришла к тому же. Первая не могла себе позволить любить. Вторая знала, что её никогда не любили. Как и Крокус, она стояла в тени убийцы.

С этим не было смысла бороться. У рыбачки не было ни умений, ни сил сопротивляться несгибаемой воле убийцы. Вероятно, Крокус так же сдался под натиском Резчика.

Она ощутила чьё-то присутствие рядом и пробормотала:

— Хорошо бы ты забрал всё с собой, уходя.

— Ты предпочла бы остаться опустошённой?

— Опустошённой, Котильон? Нет. Невинной.

— Невинность добродетельна лишь до тех пор, пока временна, милая. Нужно лишиться её, чтобы обернуться назад и осознать её незапятнанную чистоту. Остаться невинной — значит всю жизнь уворачиваться от невидимых и непреодолимых сил, пока однажды не осознаешь, что больше не узнаёшь себя, и тогда понять, что невинность была проклятием, сковавшим тебя, оглушившим, лишившим всех проявлений жизни.

Она улыбнулась в темноте:

— Но, Котильон, именно это знание заставляет людей бояться собственных цепей.

— Знание лишь позволяет увидеть то, что всегда существовало, Апсалар. Ты владеешь невероятными навыками. Они дают тебе силу, это бессмысленно отрицать. Тебе не переделать себя.

— Но я могу прекратить идти этим странным путём.

— Можешь, — чуть погодя согласился он. — Ты можешь выбрать других, но даже привилегия выбора дана тебе лишь в силу того, чем ты была…

— Чем ты был.

— Это не изменить. Я вошёл в твои кости, в твою плоть, Апсалар. Девочка-рыбачка, ставшая женщиной, — мы стоим в тени друг друга.

— И тебе это понравилось, Котильон?

— Не особенно. Было сложно помнить о своей цели. Но мы были в стоящей компании в те времена — Скворец, Молоток, Скрипач, Калам… будь у них выбор, этот отряд с радостью принял бы тебя. Но я им не позволил. — Он вздохнул и продолжил: — Я могу вечно говорить о своих сожалениях, девочка, но рассвет пожирает тьму, и мне нужно услышать твоё решение.

— Моё решение? О чём ты?

— Резчик.

Она смотрела на пустыню, пытаясь отогнать слёзы.

— Я хотела бы забрать его у тебя, Котильон. Не дать тебе поступить с ним так, как ты поступил со мной.

— Он так для тебя важен?

— Да. Не для убийцы внутри меня, но для рыбачки… которую он не любит.

— Разве?

— Он любит убийцу и хочет быть похожим на неё.

— Теперь я понимаю твои внутренние противоречия.

— Правда? Тогда ты поймёшь, почему я не отдам его тебе.

— Но ты ошибаешься, Апсалар. Резчик не любит убийцу внутри тебя. Она, несомненно, привлекает его, ведь сила всегда привлекает… всех нас. А ты владеешь силой, в том числе и властью не использовать её. Всё это заманчиво, соблазнительно. Его тянет соревноваться с тем, что ему кажется твоей отвоёванной свободой. Но его любовь? Воскреси наши общие воспоминания, девочка. Вспомни Даруджистан, нашу первую встречу с вором Крокусом. Он видел, как мы совершили убийство, и он знал, что это поставило крест на его жизни. Разве он любил тебя тогда? Нет, это пришло позже, в холмах к востоку от города, когда я более не владел тобой.

— Любовь меняется со временем…

— Это так. Но не подобно накидочнику, порхающему с трупа на труп на поле боя. — Он прочистил горло. — Ладно, не самое удачное сравнение. Любовь изменяется, да, разрастается, стремясь поглотить как можно больше объекта любви. Добродетели, пороки, недостатки — любовь примет всё с детским восторгом.

На этих словах она обхватила себя руками.

— Во мне две женщины…

— Две? Их множество, девочка, и Резчик любит их всех.

— Я не хочу, чтобы он умер!

— Таково твоё решение?

Она кивнула головой, не доверяя голосу. Молнии в небе превращали тьму в безбрежное пустое пространство над мёртвым, истерзанным пейзажем. И в этом пространстве птицы карабкались вверх по ветру.

Котильон продолжил:

— Значит, ты знаешь, что должна сделать?

Апсалар кивнула ещё раз.

— Я… доволен.

Она резко обернулась и уставилась ему в лицо, внезапно осознав, что впервые видит его целиком. Сглаженные черты, прямые линии, добрые глаза, странный узор шрамов под правым глазом.

— Доволен… — прошептала она, изучая его лицо. — Почему?

— Потому что, — со слабой улыбкой ответил он, — мне тоже нравится мальчик.

— Насколько я храбрая, по-твоему?

— Насколько нужно.

— Снова.

— Да. Снова.

— Ты совсем не похож на бога, Котильон.

— Я не старомодный бог, я — покровитель. У покровителей есть обязательства. Признаю, мне не так часто выпадает шанс в этом поупражняться.

— То есть они пока ещё не обременительны?

Её собеседник расплылся в очаровательной улыбке:

— Ты заслуживаешь куда большего в обмен на свою наивность, Апсалар. Скоро увидимся. — Он отступил в тёмную часть зала.

— Котильон.

Он застыл с приподнятыми руками.

— Да?

— Спасибо. Позаботься о Резчике. Прошу.

— Обещаю, Апсалар. Как о родном сыне.

Апсалар кивнула, и тогда он исчез.

А вслед за ним и она.

В каменном лесу водились змеи. К счастью для Калама Мехара, им недоставало природной воинственности. Он неподвижно лежал в тенях посреди сырых, изломанных остатков упавшего дерева, а змеи скользили по нему и вокруг него. Камень постепенно терял ночную прохладу, обдуваемый горячим воздухом со стороны пустыни.

Он не видел признаков патрулей и не замечал почти никаких следов. Однако в окаменевшем лесу ощущалось чьё-то присутствие, намек на силу, не принадлежащую этому миру. Хотя убийца не был до конца уверен, в силе этой он чувствовал нечто демоническое.

Достаточное основание для тревоги. Ша’ик могла хорошо спрятать охранников, а ему придётся миновать их.

Убийца отодвинул огнешейку в сторону и вытянул два длинных ножа. Изучил рукояти, убедившись, что кожаная обмотка осталась плотной. Проверил крепление наверший и эфесов. Кончик длинного лезвия ножа из отатарала слегка затупился — отатарал был не лучшим материалом для оружия. Лезвие затуплялось и нуждалось в постоянной заточке, даже лёжа без дела, а металл со временем становился хрупким. До Малазанского завоевания высокородные жители Семи Городов использовали отатарал в броне. Его доступность строго контролировалась, хоть и не так сильно, как под властью Империи.

Лишь немногие знали все его свойства. Проникая через кожу или при вдыхании продолжительное время, отатарал приводил к различным непредсказуемым последствиям. Он часто пасовал перед лицом Старшей магии, но было и ещё одно свойство, о котором, как подозревал Калам, знали немногие. Свойство, случайно открытое во время битвы у И’гхатана. Лишь несколько свидетелей пережили случившееся, Калам и Быстрый Бен среди них, и все они согласились после, что доклады офицерам будут исключительно туманными, а на все вопросы они станут отвечать, пожимая плечами и качая головой.

Видимо, отатарал плохо сочетался с морантским снаряжением, особенно с «горелками» и «огневиками». Или, иначе говоря, ему не нравится нагрев. Он знал, что оружие закаляют в пыли отатарала на последней стадии выплавки. Точнее, когда железо перестанет светиться. Видимо, кузнецы нелёгким опытом дошли до этого решения. Но даже не в этом была главная тайна. А в том, что происходит с горячим отатаралом… если применить к нему магию.

Он медленно вернул оружие в ножны, затем сосредоточился на втором ноже. Здесь кромка была мягкой, слегка волнистой, что часто бывает с листовыми многослойными лезвиями. На его сверкающей чёрной поверхности едва проглядывали травление и тонкая серебряная гравировка. Из двух ножей Калам предпочитал этот — за вес и балансировку.

Что-то ударилось о землю неподалеку, отскочило от ствола дерева и покатилось к нему, остановившись у правого колена.

Некоторое время Калам изучал небольшой предмет. Затем посмотрел на очертания дерева над ним. Улыбнулся.

— О, дуб, — пробормотал он. — Кто скажет, что я не оценил весь юмор ситуации.

Он сел и потянулся подобрать жёлудь. Затем снова откинулся.

— Как в старые добрые времена… и я по-прежнему рад, что мы больше ничего такого не делаем…

Равнины сменились саванной и, наконец, джунглями. Они попали на сезон дождей, и если утром пришлось страдать от ливня, то к полудню солнце раскалило воздух так, что вода обратилась в пар, в котором трое т’лан имассов и тисте эдур пробирались через густой зелёный подлесок.

Невидимые звери бежали впереди них, громко проламываясь через кусты со всех сторон. Наконец путники вышли на широкую звериную тропу, которая вела в нужную сторону, и ускорили шаг.

— Это ведь не твоя родная земля, да, Онрак? — спросил Трулл Сэнгар, хватая ртом влажный густой воздух. — Судя по мехам, что носят твои сородичи.

— Верно, — ответил т’лан имасс. — Мы из холодных краёв. Но эта земля есть в наших воспоминаниях. До имассов были другие — древние, дикие. Они жили в тёплом краю, были высокими, темнокожими, с красивыми волосами. Они звались Эрес. Анклавы сохранились до нашего времени — времени, захваченного этим Путём.

— И они жили в подобных джунглях?

— Временами на краю джунглей, но чаще в окружающей саванне. Они обрабатывали камень, но не так хорошо, как мы.

— А заклинатели костей среди них были?

Сзади ответил Монок Охем:

— Все эресы были заклинателями, Трулл Сэнгар. Они были первыми, кто нёс в себе искру осознанности, первые, одарённые духами.

— Их больше нет, Монок Охем?

— Да.

Онрак ничего не прибавил. В конце концов, если у Монока Охема были причины обманывать, Онрак не видел причин противоречить заклинателю костей. Это всё равно не имело значения. На пути Телланна эресов не было.

Вскоре Трулл Сэнгар спросил:

— Мы уже близко, Онрак?

— Да.

— И тогда мы вернёмся в наш мир?

— Да. Первый престол расположен в расселине на леднике под городом…

— Тисте эдур, — вмешался Монок Охем, — нет нужды знать название этого города, Онрак Разбитый. Он и так выведал слишком много о нашем народе.

— Всё, что я знаю о вас, т’лан имассах, ни для кого не секрет, — сказал Трулл Сэнгар. — Вы предпочитаете убийство переговорам. Вы без сомнений убиваете богов, если появится возможность. И вы не любите выносить сор из избы — это особенно похвально. К сожалению, на сей раз сор слишком велик, хоть я подозреваю, что гордыня не позволит вам это признать. Что же до Первого престола, мне не интересно знать его местонахождение. К тому же я вряд ли переживу схватку с вашими отступниками.

— Это верно, — подтвердил Монок Охем.

— Ты наверняка об этом позаботишься, — добавил Трулл Сэнгар.

Заклинатель ничего не ответил.

Да и незачем, подумал Онрак. Но я должен его защитить. Вероятно, Монок и Ибра понимают это, так что сначала ударят по мне. Я бы так и поступил на их месте. На котором, как ни странно, я и есть.

Внезапно дорога вывела их на расчищенный участок, засыпанный костями. Онрак предположил, что это леопарды или гиены снесли сюда несметное количество тварей из джунглей и саванны. Длинные кости, отметил он, были сплошь пожеваны и разгрызены мощными челюстями. Воздух пропитался вонью гниющей плоти, в нём кишели тысячи мошек.

— Эресы не обустраивали свои святилища, — сказал Монок Охем, — но они понимали, что есть места, где сосредоточена смерть, а жизнь — лишь заблудшие воспоминания. В такие места они приносили своих мертвецов. Сила накапливается слоями, так зарождается священное.

— И вы превратили его в ворота, — сказал Трулл Сэнгар.

— Да, — ответил заклинатель.

— Ты слишком выгораживаешь имассов, Монок Охем, — сказал Онрак. Он повернулся к тисте эдур. — Святилища эресов прожгли барьеры Телланна. Они слишком древние, чтобы Путь мог им сопротивляться.

— Ты сказал, их святость рождена смертью. Значит, они принадлежат Худу?

— Нет. Когда они строились, Худа ещё не было, Трулл Сэнгар. Они посвящены лишь смерти. Как сказал Монок Охем, их сила порождена слоями. Камню придают форму инструментов и оружия. Воздуху придают форму глотки. Найденный разум рассеивается, как огоньки в ночном небе, познавая небытие, конец… жизни, любви. Глаза, видавшие сражение ради выживания, с удивлением смотрят на неизбежный провал. Знать и понимать, что все мы должны умереть, Трулл Сэнгар, не то же самое, что прославлять смерть. Знать и понимать — само по себе магия, и потому мы высоко вознеслись.

— Похоже, что вы, имассы, — пробормотал Трулл Сэнгар, — своим Обетом нарушили все древнейшие законы.

— Ни Монок Охем, ни Ибра Голан не ответят тебе на эту правду, — сказал Онрак. — Но ты прав. Мы — первые нарушители закона, и то, что мы прожили так долго, заслуживает наказания. И нам остаётся лишь надежда на то, что Призывательница освободит нас.

— Вера — опасная вещь, — вздохнул Трулл Сэнгар. — Так что, мы воспользуемся этими вратами?

Монок Охем сделал жест, и всё вокруг него поплыло, свет померк.

За миг до того, как темнота стала абсолютной, внимание Онрака привлёк сдавленный крик тисте эдур. Воин обернулся и увидел стоявшую в дюжине шагов фигуру. Высокая, мускулистая, с кожей цвета жжёной умбры и длинными лохматыми волосами ниже плеч. Женщина. У неё были огромные отвисшие груди и широкие полные бедра. Высокие резкие скулы и широкий рот с полными губами. Всё это запомнилось за те мгновения, пока карие глаза женщины из-под густых бровей скользнули по троим т’ланн имассам и остановились на Трулле Сэнгаре.

Она сделала шаг в сторону тисте эдур, двигаясь грациозно как лань…

И свет погас.

Онрак услышал ещё один удивлённый вскрик Трулла Сэнгара. Т’лан имасс направился на звук, но замер. Мысли его разбегались, вспышки видений мерцали в сознании. Время свернулось, растворилось и вновь проявилось…

Над землёй танцевали искры, трут вспыхнул и взвился пламенем.

Они стояли на замусоренной земле в ледниковой расселине. Онрак поискал взглядом Трулла Сэнгара и обнаружил, что тисте эдур лежит ничком на влажном камне в полудюжине шагов.

Т’лан имасс приблизился.

Смертный был без сознания. Его колени и промежность были вымазаны в крови, и Онрак смотрел, как она остывает, предположив, что кровь принадлежала не Труллу Сэнгару, а женщине-эрес, что… взяла его семя.

Его первое семя. Но в её внешности не было ничего говорившего о невинности. Её груди когда-то были налиты молоком, её соски знавали голод детеныша. Тогда в крови не было смысла.

Онрак присел рядом с Труллом Сэнгаром.

И увидел три свежие раны ниже пупка. Три параллельных разреза по диагонали и кровавый отпечаток еще трёх — видимо, тех, что женщина нанесла на свой живот — идущих в противоположном направлении.

— Ведьма-эрес украла его семя, — сказал Монок Охем, стоявший в двух шагах от них.

— Зачем? — спросил Онрак.

— Не знаю, Онрак Разбитый. У эресов разум животных…

— Не стоит забывать об исключениях, — ответил Онрак, — сам знаешь.

— Возможно.

— Ясно, что у этой были определённые намерения.

Монок Охем кивнул.

— Похоже на то. Почему тисте эдур не приходит в себя?

— Его сознание не здесь…

Заклинатель поднял голову.

— Да, это и называется «быть без сознания»…

— Нет, он в другом месте. Когда я подошёл, ощутил чары. Наведённые эрес. Не знаю, как это назвать, почти как Путь, еле сформированный, на грани осознания. Это было, — Онрак смолк, затем продолжил, — будто сами эрес. Пятна света за закрытыми веками.

Ибра Голан внезапно вытащил оружие.

Онрак выпрямился.

Какие-то звуки. Теперь, в свете костра, т’лан имасс смог увидеть груды плоти и окровавленных тел — дюжину, нет, два десятка. Что-то приближалось, шаркая и волоча ноги.

Наконец в свете проявился демон-аптор, фигура, похожая на чёрный шёлк. На его горбатом странном плече восседал мальчик. Человеческое тело заканчивалось лицом с чертами аптора — огромный единственный фасеточный глаз сверкал. Огромный рот, приоткрывшись, показал острые клыки, которые, видимо, он умел втягивать почти полностью. Всадник был одет в чешуйчатую броню из чёрной кожи. На нагрудной сбруе расположилось более дюжины орудий — от длинных ножей до метательных дротиков. На поясе юноши висели два арбалета с ручками из оленьего рога.

Всадник соскочил с плеча и заговорил низким шипящим голосом:

— И это всё, на что расщедрился Логрос?

— Вам, — сказал Монок Охем, — здесь не рады.

— Очень жаль, заклинатель, потому что мы здесь. Для защиты Первого престола.

Онрак спросил:

— Кто вы и кто вас сюда послал?

— Я — Панек, сын Апт. Не мне отвечать на твой второй вопрос, т’лан имасс. Я лишь охраняю внешний круг. В чертоге, где хранится Первый престол, внутренний круг — там та, кто командует нами. Возможно, она сможет тебе ответить. Возможно, даже захочет.

Онрак поднял Трулла Сэнгара:

— Значит, мы с ней поговорим.

Панек улыбнулся, обнажив ряд острых клыков.

— Как я сказал, она в тронном зале. Наверняка, — прибавил он, улыбнувшись ещё шире, — вы знаете дорогу.

Глава двадцать четвёртая

В древнейших, обрывочных текстах можно найти невразумительные упоминания об Эрес’аль. Так именуют, видимо, старейшего из духов, который воплощает саму сущность физического мира. Разумеется, не существует способа эмпирически определить: послужил ли факт приобретения значения — сила, заключённая в создании символов из неодушевлённой материи, — причиной, или, по сути, творческой энергией, породившей Эрес’аль; или в деле замешана некая иная загадочная сила, которая привела к получению значения и смысла у разумных форм жизни в более поздний период.

В любом случае неоспоримое, но редко упоминаемое явление заключается в том, что огромное могущество скрыто, точно подземные слои, в заметных элементах ландшафта, а также в том, что сила эта проявляется неочевидно, но фундаментально эффективно: настолько, что может поставить подножку богам, более того, иногда — даже привести к их окончательной гибели…

Келларстеллис Ли-Хэнский. Копмендиум карт (Предисловие)

За тысячу лет ветер и переносимый им песок превратили когда-то огромные коралловые гребни и рифы в плоские островки. Их неровные, источенные края были покрыты впадинами и вымоинами, а узкие и извилистые расселины между ними — доверху заполнены острым щебнем. Худшего места для того, чтобы расположить армию, Гэмет и представить не мог.

Хотя особого выбора у них не было. Только отсюда был подступ к полю боя, а кроме того, вскоре стало очевидно, что, когда эта позиция занята, защищена она не хуже уединённой горной крепости: уже из-за этого ей можно было простить все недостатки.

Основной причиной тревоги и суматохи в рядах легионов, по мнению Кулака, было то, что Тавор сломя голову несётся прямо в пасть врагу, на чужое поле боя. Он смотрел, как солдаты, разбитые на отряды по сотне, направлялись к разным возвышавшимся над низиной коралловым островам, чтобы обосноваться там. Заняв позицию, они начинали строить из щебня защитные ограждения и низкие стены, а затем скаты с южной стороны.

Капитан Кенеб нервно ёрзал в седле неподалёку от Кулака, наблюдая, как первый отряд их легиона выдвинулся в сторону огромного, белого словно кость, острова на самом западном краю низины.

— Они не будут пытаться выбить нас с этих островов, — сказал капитан. — Зачем напрягаться, если очевидно, что адъюнкт намеревается привести нас прямо к ним в лапы?

Гамэт чуял критику и сомнения, скрытые за словами Кенеба, и хотел бы сказать что-то, чтобы воодушевить капитана, зародить в нём веру в умение Тавор разрабатывать и применять изысканную тактику. Хотел бы — но и сам Кулак не был в этом уверен. За всё время похода из Арэна её неожиданный гений ни разу себя не проявил. По правде говоря, они просто шли на север, прямо, как копьё. Но о чём это говорит? О целеустремлённости, достойной подражания, или об отсутствии фантазии? Настолько ли это разные понятия — или просто разный подход к одному и тому же? А теперь их, всё так же невозмутимо, выстраивают в боевой порядок, чтобы выступать — скорее всего, на рассвете завтрашнего дня — прямо на врага и его мощные укрепления. На врага, достаточно умного, чтобы создать сложные и необычные подходы к своим позициям.

— Эти склоны станут свидетелями нашей смерти, — пробормотал Кенеб. — Корболо Дом приготовился, как приготовился бы любой обученный мазаланзский командир. Он хочет, чтобы мы столпились на том холме, взбирались на него под бесконечным градом стрел, болтов, снарядов баллист… и это не говоря уже о колдовстве. Смотри, какими гладкими он сделал подъёмы, Кулак. Когда кровь потечёт по камням, ноги поедут по ним, словно по голому льду. Мы не сможем подняться…

— Я не слепой, — прорычал Гэмет. — Допустим, что адъюнкт тоже.

Кенеб бросил на старшего быстрый взгляд.

— Хотел бы я в этом убедиться, Кулак.

— Сегодня вечером будет собрание офицеров, — ответил Гэмет. — И ещё одно, за час до рассвета.

— Она уже решила, где будет расположен наш легион, — проскрипел Кенеб, наклонившись в седле, чтобы сплюнуть на местный манер.

— Да, капитан, уже решила.

Им было приказано прикрывать пути к отступлению, но не для союзников, а те, по которым может броситься наутёк разбитый враг. Преждевременная уверенность в победе, которая отдавала безумием. Они были в меньшинстве. Преимущество было полностью на стороне Ша’ик, но, невзирая на это, треть армии адъюнкт не будет участвовать в битве.

— И адъюнкт ожидает от нас профессионального исполнения приказов, — добавил Гэмет.

— Как ей будет угодно, — прорычал Кенеб.

Сапёры и инженеры работали над защитными укреплениями и скатами, в воздух поднималась пыль. День был невыносимо жарким, и ни намёка на ветер — так, редкий, едва заметный бриз. Всадники хундрилов, сэтийцев и виканцев расположились к югу от коралловых островов, ожидая, пока закончат прокладывать дорогу, по которой они смогут продвинуться в самую низину. И даже тогда у них едва ли будет достаточно места для манёвров. Гэмет предполагал, что Тавор оставит большинство всадников позади — долина была недостаточно широкой для размашистых кавалерийских рывков. Для обеих сторон. Ша’ик, скорее всего, тоже придержит своих пустынных воинов; они будут свежей силой, чтобы нагонять разбитых малазанцев. В свою очередь, у нас есть хундрилы, способные подсобить при таком отступлении… или разгроме. Довольно постыдный итог: останки малазанской армии по двое едут на хундрильских лошадях. Кулак скривился от картины, которую нарисовало ему воображение, и раздраженно выкинул её из головы.

— Адъюнкт знает, что делает, — заявил он.

Кенеб ничего не ответил.

Приблизился пеший вестовой.

— Кулак Гэмет, — воскликнул он, — адъюнкт требует вашего присутствия.

— Я присмотрю за легионом, — сказал Кенеб.

Гэмет кивнул и развернул свою лошадь. От этого движения у него закружилась голова — он всё ещё просыпался от головной боли — но Кулак привёл себя в порядок глубоким вздохом и кивнул вестовому.

Они медленно двинулись к низкому склону у самой низины, через хаотично мечущиеся взад-вперёд под громкие окрики офицеров группы солдат. Гэмет мог разглядеть на верхушке холма восседавшую на коне адъюнкта, рядом с которой на земле стояли Нихил и Бездна.

— Я их вижу, — сказал Гэмет посланнику.

— Хорошо, сэр, тогда я вас оставлю.

Выехав из толпы, Гэмет поскакал лёгким галопом и уже спустя миг придержал лошадь рядом с адъюнктом.

С их позиции вражеские укрепления были на виду, но и они, как было заметно, с высоты центрального гребня вражеского лагеря были как на ладони перед небольшой группой противников.

— Насколько ты зоркий, Кулак? — спросила Адъюнкт.

— Недостаточно, — ответил он.

— Корболо Дом, Камист Релой и шесть офицеров. Камист пытался колдовством отыскать какие-то признаки наличия у нас магов. В особенности Высших. Конечно, пока Нихил и Бездна рядом со мной — колдовство Камиста Релоя не сможет их отыскать. Вот скажи мне, Кулак Гэмет, насколько уверенно, по-твоему, чувствует себя сейчас Корболо Дом?

Он некоторое время молча смотрел на неё. Тавор была облачена в доспехи. Из-под поднятого забрала были видны глаза, слегка прищуренные из-за отражающихся от плотной, потрескавшейся низинной глины лучей солнца.

— Я бы сказал, адъюнкт, — медленно ответил он, — что мера его уверенности ослабевает.

Она окинула его взглядом:

— Ослабевает? Почему?

— Потому, что всё это кажется слишком простым. Уж слишком чрезмерное преимущество на его стороне, адъюнкт.

Она молча перевела взгляд на отдалённые фигуры врагов.

Она ради этого меня позвала? Задать мне один вопрос?

Внимание Гэмета привлекли два виканца. Нихил за время марша слегка подрос, что наталкивало Гэмета на мысль о том, что через несколько лет парень вымахает в настоящего великана. На нём была лишь набедренная повязка, а неухоженные распущенные волосы и чёрно-зелёная боевая раскраска делали его похожим на дикаря.

Бездна же, вдруг понял он с долей удивления, слегка поправилась, что было видно даже под оленьей шкурой, в которую закуталась сестра Нихила. Хотя лёгкая полнота вполне нормальна для девочек её возраста. На её в теории красивом лице застыло тяжёлое выражение, превращающее его в отталкивающую, мрачную мину. Чёрные волосы она коротко остригла в знак обета скорби.

— Камист завершил свои поиски, — неожиданно произнесла Адъюнкт. — Теперь ему понадобится отдых.

Она повернулась в седле, и по какому-то заранее обговорённому сигналу два виканских солдата вбежали на склон. Тавор отстегнула портупею и отдала им. Те быстро ретировались с вверенным им клинком из отатарала.

Нихил и Бездна неохотно сели на каменистую землю, скрестив ноги.

— Кулак Гэмет, — обратилась к нему адъюнкт, — не затруднит ли вас достать свой кинжал и добыть несколько капель крови из своей правой ладони?

Не говоря ни слова, он стащил перчатку, выхватил кинжал из ножен и провёл лезвием по мясистой части ладони. Из пореза потекла кровь. Гэмет вытянул руку и смотрел, как капли падают на землю.

У него вновь закружилась голова, отчего Кулак на мгновение закачался в седле, но вскоре сумел восстановить равновесие.

Бездна удивлённо присвистнула.

Гэмет окинул её взглядом. Её глаза были закрыты, обе руки вжаты в песчаную землю. Нихил принял такую же позу, и по его лицу бегали, сменяя одна другую, эмоции, пока оно наконец не застыло в страхе.

Кулак всё ещё чувствовал головокружение, в черепе раздавался тихий рёв.

— Тут есть духи, — прорычал Нихил. — Они восстают в гневе…

— Песня, — перебила его Бездна, — песня войны и воинов…

— И новых, и старых, — добавил её брат. — Столь новых… И столь старых. Битва и смерть, вновь и вновь, вновь и вновь…

— Земля помнит все сражения, случившиеся на её поверхности, начиная с самых первых. — Бездна скривилась, задрожала и зажмурилась. — Богиня — ничто по сравнению с этой силой; и всё же она пытается… украсть.

Адъюнкт резко переспросила:

— Украсть?

— Путь, — ответил Нихил, — она хочет присвоить этот фрагмент и положить поверх этой земли, словно паразита. Корни тьмы опустятся, чтобы высосать саму сущность этих земель и питаться их памятью.

— Но духи такого не потерпят, — прошептала Бездна.

— Они сопротивляются? — спросила адъюнкт.

Оба виканца кивнули, после чего Нихил ухмыльнулся и сказал:

— Призраки не отбрасывают тени. Ты была права, адъюнкт. О боги, права!

«Права? — удивился Гэмет. — Насчёт чего?»

— Им хватит сил? — спросила Тавор.

Нихил покачал головой.

— Не знаю. Только если Глава Перстов поступит так, как ты предполагаешь, адъюнкт.

— Если мы допустим, — прибавила Бездна, — что Ша’ик не знает о том, что пригрела на груди гадюку.

— Если бы она знала, — сказала Тавор, — его голова уже давно слетела бы с плеч.

— Возможно, — ответила Бездна, и Гэмет услышал в её голосе нотки сомнения. — Если только они с богиней не решили подождать, пока все их враги не соберутся вместе.

Взгляд адъюнкт вновь устремился к отдалённым фигурам офицеров.

— Вот и поглядим, не так ли?

Виканцы встали и обменялись взглядами за спиной у Тавор.

Гэмет провёл целой рукой вдоль брови под ободом шлема и отвёл от лица мокрые от пота пальцы. Пошатываясь, он осознал, что что-то использовало его. Через кровь. В его голове звучала музыка — отдалённые голоса и звуки неизвестных инструментов. Давление в черепе стремительно росло.

— Если я вам больше не нужен, адъюнкт… — грубо проронил он.

Она кивнула, не оборачиваясь:

— Возвращайтесь к своему легиону, Кулак. И прошу, донесите до своих офицеров следующее: во время сражения завтра утром на поле боя могут появиться неизвестные вам солдаты. Если они будут ждать от вас приказов, считайте их своими подчинёнными и распоряжайтесь ими.

— Я вас понял, адъюнкт.

— Пусть вам перевяжут руку, Кулак Гэмет. И спасибо. И ещё — попросите стражу вернуть мне мой меч.

— Будет сделано.

Он развернул свою лошадь и медленно спустился по склону.

Головная боль не проходила, а песнь будто травила его кровь, протекая по венам музыкой плоти и костей, отдающей безумием. Оставьте меня в покое, Бездна вас поглоти. Я всего лишь солдат. Солдат…

Смычок уселся на камень, обхватив руками голову. Он не помнил, когда сбросил шлем, но от боли, которая накатывала, словно морские волны во время шторма, шлем этот, теперь лежавший в ногах, казался размытым и дрожал. Отовсюду вокруг раздавались голоса, они пытались докричаться до него, но сержант не мог разобрать ни слова. В его черепе яростно и быстро гремела песня, разливаясь палящим огнём по рукам и ногам.

Его плечо сжала чья-то рука, и Смычок ощутил, как в его вены пытается проникнуть магия. Сначала робко, потом исчезая только для того, чтобы вернуться с новой силой — колдовство несло с собой тишину. Блаженный мир, спокойный и прохладный.

Наконец сержант смог поднять глаза.

Он осознал, что весь взвод собрался вокруг. Плечо сжимала рука Флакона, и бледное лицо парня покрывал пот. Они встретились взглядами, Флакон кивнул и медленно убрал руку.

— Ты меня слышишь, сержант?

— Приглушенно, будто ты в тридцати шагах от меня.

— Боль прошла?

— Да. Что ты сделал?

Флакон отвёл взгляд.

Смычок нахмурился и сказал:

— Все кроме него — возвращайтесь к работе. А ты останься, Флакон.

Спрут шлепнул Битума по спине, после чего капрал выпрямился и пробормотал:

— Пошли, солдаты. Нам тут ещё яму копать.

Сержант и Флакон смотрели, как остальные расходились, возвращаясь к своим киркам и лопатам. Их взвод стоял на самом юго-западном острове, возвышавшемся над дюнами, которые тянулись до горизонта. Одинокий, но довольно широкий коридор вёл прямо на север — через него враги, если они будут разбиты и пустятся наутёк, попытаются покинуть долину. Прямо за коридором находился небольшой холм с плоской вершиной, на котором укрылся отряд пустынных воинов. Весь выступ был усыпан их разведчиками, чьи глаза неотрывно следили за малазанцами.

— Ладно, Флакон, — сказал Смычок. — Не тяни, говори как есть.

— Духи, сержант. Они… просыпаются.

— И какого Худа меня это касается?

— Кровь смертного, по-моему. У неё особенная песня. Они помнят её. И они пришли к тебе, сержант, чтобы подпевать ей. Подпевать… эм… тебе.

— Почему мне?

— Я не знаю.

Смычок некоторое время разглядывал молодого мага, пробуя его ложь на вкус, после чего скривился и сказал:

— Ты думаешь, потому, что мне суждено тут умереть — в этой битве.

Флакон вновь отвёл взгляд:

— Я не уверен, сержант. Это далеко за пределами моего понимания… эта земля. И её духи. И какое это всё имеет к тебе отношение…

— Я — «мостожог», парень. «Мостожоги» родились тут. В горниле Рараку.

Глаза Флакона сузились, и он уставился на запад, туда, где начиналась пустыня.

— Но… их ведь перебили всех до одного.

— Да, перебили.

Некоторое время оба молчали. Корик сломал свою лопату об скалу и изливался достойным восхищения количеством разнообразной сэтийской брани. Остальные остановились послушать. На северном краю острова взвод Геслера строил стены из камней, которые незамедлительно спешили свалиться с дальнего края. С холма напротив доносились отдалённые смешки и издёвки.

— Эта битва не будет похожа на те, к которым вы привыкли, да? — спросил Флакон.

Смычок пожал плечами:

— Нет такого понятия, парень. Невозможно привыкнуть убивать или умирать, не бывает привычной боли или привычного страха.

— Это не то, что я имел в виду…

— Я знаю, Флакон. Но в наши дни войны с избытком полны волшебством и удивительными боеприпасами, рано или поздно начинаешь ожидать сюрпризов.

Мимо пронеслись две собаки Геслера, огромный пастуший пёс следовал за хэнским Тараканом так, будто пушистая собачонка несла в зубах его поводок.

— Тут… сложно разобраться, — вздохнул Флакон. Он протянул руку за большим камнем дискообразной формы и подобрал его. — Эрес’аль, — сказал он. — Каменный топор — вся низина усыпана ими. Обточенные озером, что когда-то её наполняло. Такие делали по несколько дней, а потом ими даже не пользовались — просто выбрасывали в озеро. Какой в этом смысл? Зачем создавать приспособление и не использовать его?

Смычок уставился на мага:

— О чём это ты говоришь, Флакон? Кто такие эти Эрес’аль?

— Уже никто, сержант. Они пропали давным-давно.

— Духи?

— Нет, они были во все времена, во все века, что знавала эта земля. Моя прабабушка говорила об Эрес. Тех, что жили ещё до имассов. Первые, кто создал инструменты и придал форму своему миру. — Он покачал головой, сдерживая дрожь. — Я никогда не думал, что встречу одного из них. Но он был тут… она была тут, была частью песни внутри тебя.

— И она рассказала тебе про эти орудия?

— Не напрямую. Скорее, она поделилась со мной, раскрыла мне своё сознание. Это она подарила тебе тишину, не я. У меня нет такой силы. Я лишь попросил её, и она была милосердной. По крайней мере, — он окинул взглядом Смычка, — я думаю, это было милосердием.

— Ещё каким, парень. И ты всё ещё… можешь говорить с этой Эрес?

— Нет. Я хотел как можно быстрее выбраться оттуда. Выбраться из той крови.

— Моей крови.

— Ну, в большинстве своём да, твоей крови, сержант.

— А другая часть?

— Принадлежала этой песне. Эм-м, песне «Мостожогов».

Смычок закрыл глаза и опёрся головой на камень. Кимлок, будь он проклят, этот таннойский духовидец из Эрлитана. Я отказал ему, но он всё равно это сделал. Он украл мою историю — и не только мою, историю всех «Мостожогов». Он украл её и сделал из неё песню. Этот ублюдок взял и вернул нас в лапы Рараку…

— Иди помогать остальным, Флакон.

— Как прикажешь, сержант.

— И ещё… спасибо.

— В следующий раз, когда встречу Эрес, обязательно ей передам.

Смычок уставился ему вслед. Так, значит, будет следующий раз, да? Интересно, сколько подробностей ты утаил, парень? Он гадал, не станет ли завтрашнее утро свидетелем его последней битвы. Едва ли он о таком мечтал, но если это будет необходимо… Возможно, его призывали присоединиться к павшим «Мостожогам». Тогда это не так уж и плохо. О более жалкой компании и мечтать нельзя. Проклятье, как я по ним скучаю. Скучаю по всем, даже по Валу.

Сержант открыл глаза и встал на ноги, затем поднял и надел шлем. Он повернулся и окинул взглядом низину к северо-востоку, укрепления врага и пыль с дымом, которые поднимались от города, спрятанного внутри оазиса. И по тебе, Калам Мехар. Интересно, осознаешь ли ты, зачем оказался здесь?..

Обезумевший шаман извивался и шипел, носясь по кругу, словно краб, вздымая с почерневшей от огня плоской костяной плиты пыль. Корабб, державший во рту полдюжины панцирей скарабеев, которые висели у него на шее для защиты от злого глаза, сморщился, когда его стучащие зубы попали на один из панцирей и раздавили его, оставив на языке горький вкус. Он вытащил изо рта амулет и начал сплёвывать остатки хитина.

Леоман подошёл к шаману, схватил его за телабу, поднял костлявого мужчину с земли и потряс, превращая в месиво из летающих волос, ткани и слюней. После этого Леоман вновь усадил шамана и прогремел:

— Что ты видел?

— Армии! — завопил старик, дёргая свой нос так, будто он только что вырос.

Леоман сердито нахмурился:

— Это мы и без тебя видим, проклятый факир…

— Нет! Ещё армии! — он проскользнул мимо Леомана и побежал к южному выступу холма, где начал подпрыгивать на месте и тыкать пальцем в малазанские укрепления на острове напротив старого дренажного канала.

Леоман и не думал следовать за ним. Он пошёл к Кораббу и трём другим воинам, пригнувшимся за низкой стеной.

— Корабб, отправь к Ша’ик ещё одного всадника — нет, постой, лучше езжай к ней сам. Даже если она делает вид, что её не волнует наше прибытие, я хочу знать, как на рассвете будут расположены племена Матока. Узнай это сразу после разговора с ней. И, Корабб, обязательно поговори с ней лично. Потом возвращайся сюда.

— Сделаю всё, как ты прикажешь, — ответил Корабб, выпрямляясь.

В двадцати шагах от них шаман развернулся и начал кричать:

— Они тут! Псы, Леоман! Виканские псы!

Леоман нахмурился.

— Этот дурак с ума сошёл…

Корабб вскочил на коня. Он не станет тратить время на то, чтобы седлать его, особенно если это придётся делать под безумные вопли шамана. Воин уселся, затянул потуже удерживающие пику на спине ремни и пришпорил скакуна.

Путь в оазис был извилистый и ухабистый, он вился между глубокими дюнами и неровными выступами, из-за чего ему приходилось замедляться и позволять лошади самой выбирать безопасный маршрут.

День плавно перетекал в вечер, на юго-западе оазиса, где путь пролегал через глубокие рытвины, уже вовсю разбегалась тень. Когда конь обошёл по щебню резкий изгиб, внезапное зловоние одновременно обдало своим духом и коня, и всадника.

Путь им преграждала мёртвая лошадь. А прямо под ней — труп.

У Корабба заколотилось сердце, он спрыгнул с коня и медленно двинулся вперёд.

Посланник Леомана. Тот, которого он отправил, как только прибыли войска. Арбалетный болт прямо в висок. Проломил кость, прошёл насквозь и вырвался с другой стороны.

Корабб изучил скалы вокруг. Если бы в них прятались убийцы, он уже был бы мёртв, рассудил воин. Значит, скорее всего, они не ожидали, что будут ещё посланники.

Он вернулся к своему коню. Было трудно уговорить животное идти мимо трупов, но он смог наконец обойти их и снова запрыгнул на скакуна. Неустанно осматривая округу, он продолжил путь.

Спустя шестьдесят шагов дорога выходила на открытый песчаный склон, за которым виднелись пыльные кроны гульдиндх.

Облегчённо вздохнув, Корабб погнал коня вперёд.

Два сильных удара в спину бросили его тело вперёд. Лишенный стремян и седла, Корабб схватился за шею скакуна, хотя животное кричало от боли и дрожало. В движении его паническая хватка ослабла, и правое колено коня с силой снова и снова било Кораббу по шлему, пока тот не свалился и узловатый сустав не стал врезаться в его голову.

Корабб цеплялся изо всех сил, но продолжал сползать вниз, затем сполз, и его тело оказалось под градом ударов передних ног. Препятствие замедлило коня у подножия склона, и Корабб, взмахнув ногой, цепляясь каблуками за камни, смог перебросить тело через голову скакуна.

Очередная стрела ударила в землю и отлетела влево.

Конь застыл посреди склона.

Корабб перебросил вторую ногу, затем обернулся вокруг своей оси на другую сторону и снова вскочил на скакуна. Он уронил поводья, но успел вцепиться пальцами в гриву, вогнав каблуки в бока животного.

Ещё одна стрела отскочила от камня, затем копыта зарылись в песок — и они внезапно погрузились в солнечный свет.

Прямо впереди ждал оазис и укрытие под сенью деревьев.

Корабб прижался к шее коня и погнал его ещё быстрей.

Они нырнули на тропинку между гульдиндхами. Оглянувшись назад, он заметил глубокий порез на левом боку скакуна, рана кровоточила. Затем увидел, что копьё свободно болтается у него на спине. Две стрелы вонзились в древко. Они вошли под разными углами, удар был практически одновременным — судя по трещинам, ощерившимся навстречу и поглотившим инерцию стрел.

Корабб высвободил сломанное оружие и отшвырнул прочь.

Он мчался по склону.

— Тигриные полосы, — прошептала она; её глаза затянулись пеленой за лиственным дымом. — Тигриные полосы, нарисованные на жабе. Почему-то так ты выглядишь ещё более опасным.

— Да, милая, я — чистый яд, — пробормотал Геборик, разглядывая её в сумраке.

В её глазах снова вспыхнула жизнь, случайные едкие замечания стали резкими, что говорило о том, что разум наконец очистился от отупляющего тумана дурханга. Она всё ещё кашляла так, будто легкие были заполнены жидкостью, но лист шалфея в смеси с ржавым листом облегчил её состояние.

Женщина отвечала на его взгляд с любознательным, немного резким выражением лица, непрестанно вдыхая из мундштука кальяна; дым выпускала через ноздри.

— Если бы я мог тебя видеть, — шепнул Геборик, — я бы пришел к выводу, что тебе полегчало.

— Так и есть, Дестриант Трича, хотя я думала, что твои кошачьи глаза могут прозреть любую пелену.

Он фыркнул:

— Просто ты больше не глотаешь слова, Скиллара.

— Что мы сделаем теперь? — спросила она после паузы.

— Скоро закат. Я хотел бы найти Л’орика, и хорошо бы тебе пойти со мной.

— А потом?

— А потом я отведу тебя к Фелисин Младшей.

— Приёмной дочери Ша’ик.

— Да.

Скиллара отвела взгляд и погрузилась в изучение дыма.

— Сколько тебе лет, девочка?

Она пожала плечами:

— Сколько нужно. Если я предназначена исполнять приказы Фелисин Младшей, так тому и быть. Обида бессмысленна.

Неловкий разговор, идёт рывками — и это тревожило Геборика. Ша’ик была такой же. Он поморщился, видно, этот дар интуитивного мышления был чисто женским — несмотря на свои почтенные годы, он не мог похвастаться опытом, который бы позволил на такое ответить. Храм Фэнера был в основном мужским в отношении святого ордена, а жизнь Геборика-вора по необходимости включала лишь нескольких близких знакомцев. Он опять был совершенно растерян.

— Не думаю, что Фелисин Младшая хочет кем-то командовать. Это не смена одного культа на другой, Скиллара. Точно не то, что тебе кажется. Никто не станет манипулировать тобой.

— Как скажешь, Дестриант. — Она тяжело вздохнула, села ровнее и опустила мундштук. — Что ж, веди меня во тьму.

Он пристально посмотрел на неё:

— Отведу… как только она опустится…

Тени удлинялись, постепенно поглощая всю низину под их позициями. Ша’ик стояла на гребне самого северного склона, разглядывая малазанских солдат, что окапывались на отдаленном холме. Сестрица была как всегда методична.

Она бросила взгляд влево, в сторону позиций Корболо Дома. Всё было готово к завтрашней битве; она видела, как напанский командир, окружённый помощниками и стражей, стоя на вершине центрального ската, делал то же, что и она: изучал армию Тавор.

Все на своих местах. Внезапно она ощутила бессмысленность происходящего. Вся эта игра кровожадных тиранов, сталкивающих свои армии в неминуемой битве. Не берущая в расчёт количество жизней, что будут загублены в процессе удовлетворения их жестоких желаний. Чего стоит эта безумная жажда власти? Чего ты хочешь от нас, Императрица Ласиин? Семь Городов никогда не обретут покой под твоей пятой. Их придётся поработить — и какой в этом толк? А что же богиня? Чем она отличается от Ласиин? Распростёртые когти готовы хватать, рвать, залить песок бурой запёкшейся кровью.

Но Рараку не принадлежит тебе, богиня, как бы яростно ты ни претендовала на этот край. Теперь я понимаю. Эта пустыня священна сама по себе. И теперь она ограждается — ощути это, богиня! Она ограждается! Против всех.

Стоявший рядом Маток молча рассматривал позиции малазанцев. Наконец он сказал:

— Появилась адъюнкт, Избранная.

Ша’ик оторвала взгляд от Корболо Дома и посмотрела туда, куда указывал пустынный вождь.

Верхом на лошади из конюшен Паранов. Разумеется. Двое пеших виканцев рядом. Сестрица облачилась в полный доспех, шлем в предзакатном свете отливал алым.

Взгляд Ша’ик вернулся к позициям Корболо Дома.

— Прибыл Камист Релой… он открыл свой Путь и нацелился на врага. Но отатарал Тавор сбивает его… так что он сосредоточился на армии. Ищет Высших магов… неожиданных союзников… — Она вздохнула. — И не находит никого, кроме нескольких шаманов и взводных магов.

Маток прогромыхал:

— Эти двое виканцев с адъюнктом. Они известны как Бездна и Нихил.

— Да. Говорят, сломлены духом — лишены сил, что когда-то давали их кланы, ведь сами кланы уничтожены…

— Даже если так, Избранная, — пробормотал Маток, — то, что она держит их в тумане отатарала, может значить, что они не так слабы, как мы думаем.

— Или что Тавор скрывает их слабость.

— Зачем так стараться скрыть то, о чём нам известно?

— Чтобы вызвать сомнения, Маток, — ответила она.

Он отрывисто вздохнул, невнятно прорычав:

— У этого болота нет дна, Избранная…

— Постой-ка! — Ша’ик снова смотрела на Тавор. — Она отослала своё оружие — Камист Релой прекратил поиски — а теперь… ох!

Последние слова были сдавленным криком: она ощутила, как высвобождается сила Нихила и Бездны — сила, куда бо́льшая, чем кто-либо мог себе представить.

Ша’ик задохнулась, когда богиня внутри неё отшатнулась — а затем испустила крик, переполнивший её голову.

Рараку отвечала на призыв — множество голосов сливались воедино в восходящей песне; звук становился всё громче, наполняясь чистым неумолимым желанием — Ша’ик осознала, что это бесчисленные души, восстающие против сковавших их цепей.

Цепи тени. Цепи подобны корням. Корням изорванного, чужеродного фрагмента Пути. Фрагмент Тени, восставший, чтобы связать их души, фрагмент, питающийся их жизненной силой.

— Маток, где Леоман? Нам нужен Леоман.

— Я не знаю, Избранная.

Она обернулась и уставилась на Корболо Дома. Тот стоял на краю ската, выпрямившись и упираясь руками в пояс с мечом, изучая врага с уверенностью, от которой Ша’ик захотелось кричать.

Всё — всё было не тем, чем казалось.

Заходящее солнце превратило горизонт в алое пожарище. День тонул в огненном океане; она смотрела, как тьма поглощает землю, и сердце её медленно холодело.

Проход рядом с шатром Геборика был пуст. Неожиданный закат солнца будто бы породил не только сумрак, но и странную тишину. В воздухе неподвижно висела пыль.

Дестриант Трейка приостановился в проходе.

Скиллара у него за спиной спросила:

— Где все?

Он думал о том же. Внезапно он ощутил, как волоски на шее встали дыбом.

— Ты слышишь, девочка?

— Только ветер…

Но ветра не было.

— Это не ветер, — прошептала Скиллара. — Песня. Далеко отсюда. Как думаешь — малазанская армия?

Он молча потряс головой.

Некоторое время спустя Геборик жестом приказал Скилларе следовать за ним и пошёл вперёд. Песня растекалась в воздухе, поднимая пыльную дымку, мельтешащую перед глазами. По рукам и ногам струился пот. Страх. Страх опустошил улицы этого города. Эти голоса — звук войны.

— Там должны быть дети, — сказала Скиллара. — Девочки.

— Почему именно девочки, милая?

— Шпионы Бидитала. Его избранные слуги.

Геборик обернулся к ней:

— Те, кого он… отметил?

— Да. Они должны быть… везде. Без них…

— Битидал слеп. Может, он отослал их куда-то или вовсе отпустил. Этой ночью… многое случится, Скиллара. Прольётся кровь. Уже сейчас, вне всяких сомнений, игроки выходят на свои позиции.

— Он говорил об этой ночи, — ответила женщина. — Часы тьмы перед битвой. Он сказал, мир изменится этой ночью.

Геборик оскалил зубы:

— Этот дурак утонул в Бездне и теперь плещется в чёрной грязи на дне.

— Он мечтает о приходе истинной тьмы, Дестриант. Тень — всего лишь выскочка, реальность, рождённая из компромиссов и наполненная обманщиками. Осколки должны вернуться к Первой Матери.

— Значит, не только дурак, но и безумец. Говорит о древнейших битвах, будто он сам ровня силам того масштаба — Битидал сошёл с ума.

— Он говорит, что-то приближается, — сказала Скиллара, качая головой. — Никто и не подозревает, и только Битидал сможет контролировать это, ведь он единственный, кто помнит Тьму.

Геборик остановился:

— Худ побери его душу. Мне нужно к нему. Сейчас же.

— Мы найдём его…

— В его проклятом храме, да. Идём.

Они зашагали дальше.

В тот же миг в начале перехода из сумрака выросли две фигуры с обнаженными мечами.

Геборик с рычанием приблизился к ним. Одна когтистая рука рванулась вперёд и вошла в шею убийцы, затем рванула вверх, срывая голову мужчины с плеч.

Второй убийца кинулся, целясь ножом в левый глаз Геборика. Дестриант поймал запястье нападавшего и сломал обе кости. Удар второй руки вывернул внутренности убийцы на пыльную землю.

Отшвырнув тело, Геборик осмотрелся. Скиллара стояла в нескольких шагах позади, глаза её расширились. Не обращая на неё внимания, Дестриант присел у ближайшего трупа.

— Корболо Дом слишком нетерпелив…

Три стрелы вошли в него одновременно. Одна вонзилась в бедро, раздробив кость. Вторая вошла под правой лопаткой, выбив несколько позвонков. Третья, прилетевшая с другой стороны, ударила в левое плечо с такой силой, что его развернуло, и он рухнул спиной на труп.

Скиллара скорчилась на земле рядом.

— Старик? Жив?

— Подонки, — прорычал он. — Как больно.

— Они идут…

— Чтобы добить меня, да. Беги, милая. В каменный лес. Живо!

Он ощутил, как она ушла, услышал её удаляющиеся шаги.

Геборик думал подняться, но судорога в сломанном бедре заставила его зажмуриться и дышать.

Приближающиеся шаги, трое, в мокасинах. Двое справа и один слева. Ножи покидают ножны. Приближаются… затем тишина.

Кто-то стоял над Гебориком. Своим затуманенным взглядом он смог выхватить запылившиеся сапоги, источавшие застарелый смрад насильственной смерти. Вторая пара обуви подняла пыль с земли у ног Дестрианта.

— Изыдите, призраки, — в полудюжине шагов прошипел голос.

— Слишком поздно, убийца, — пробормотала фигура, стоящая над Гебориком. — К тому же мы только пришли.

— Во имя Худа, Собирателя Душ, я изгоняю вас из этого мира.

Ответом убийце стал мягкий смех:

— Поклоняешься Худу, да? О, я чувствую силу в твоих словах. Увы, Худ здесь не властен. Так ведь, крошка?

Стоявшая у ног Геборика женщина что-то прошипела в ответ.

— Последнее предупреждение, — прорычал убийца. — Наши мечи благословлены — они искромсают ваши души…

— Без сомнений. Если только дотянутся.

— Вас только двое… против нас троих.

— Двое?

Шаркающие звуки, затем резко и близко — поток крови на землю. Рухнувшие тела, долгий влажный вздох.

— Может, стоило одного оставить живым? — сказал новый женский голос.

— Зачем?

— Можно было бы отправить его этому порченому напанскому подонку с обещаниями завтрашнего дня.

— Лучше так, дорогая. Никто больше не ценит сюрпризы — как по мне, это и испортило мир…

— Тебя никто не спрашивал. Думаешь, этот старик выкарабкается?

Тот хмыкнул:

— Сомневаюсь, что Трейк просто мявкнет и откажется от своего нового Дестрианта. К тому же, вот, смотри, стремительная красотка возвращается.

— Тогда нам пора.

— Ага.

— С этого момента и до рассвета — больше никаких сюрпризов. Ясно?

— Все слабы перед искушением. Больше не повторится.

Тишина, затем вновь шаги. Маленькая ладонь опустилась ему на лоб.

— Скиллара?

— Да, это я. Здесь были солдаты, кажется. Они выглядели паршиво…

— Забудь об этом. Вытащи из меня стрелы. Плоть желает исцелиться, кости хотят срастись. Вытащи их, милая.

— А потом?

— Отнеси меня обратно в мой храм… если сможешь.

— Ладно.

Он ощутил ладонь на древке стрелы, торчащей из левого плеча. Вспышка боли, затем темнота.

Старая броня Ша’ик была разложена на столе. Один из воинов Матока заменил изношенные ремешки и крепления, затем отполировал бронзовые пластины и шлем с забралом. Полуторный меч был смазан и заточен. Оббитый железом и шкурами щит ждал, прислонённый к ножке стола.

Она замерла в комнате в полном одиночестве, рассматривая амуницию, оставшуюся от предшественницы. Старуха, как говорили, умело обращалась с мечом. Шлем казался слишком большим, решетчатые пластины на щеках изгибались по всей длине, крепились к тяжёлой налобной полосе. Чернёная кольчуга подобно паутине прикрывала прорези для глаз. Длинная бармица тянулась от заднего обода.

Она подошла к стёганому поддоспешнику. Тот был тяжёлым, с пятнами старого пота. Шнуровка под руками спускалась по бокам по всей длине. Пластины из вываренной кожи прикрывали верхнюю часть бёдер, плечи, руки и запястья. Она методично затянула каждую шнуровку и застёжку, пробуя разные варианты, чтобы распределить вес до того, как придёт пора надевать доспехи.

Впереди была ещё целая ночь, распростёршаяся перед ней подобно чёрной дороге в бесконечность, но она хотела ощутить, как броня охватывает её тело; желая ощутить на себе её вес, она прикрепила поножи, сабатоны и наручи, затем направилась к нагруднику. Колдовство осветило бронзу, и доспех шелестел как тончайшая жесть. Конструкция позволила ей затянуть ремни самостоятельно, и вскоре она уже взяла меч и вложила в ножны, затем обернула тяжёлый пояс вокруг талии, расположив крючки, соединяющие его с кирасой, так, чтобы вес пояса не ложился на бёдра.

Остались лишь пара перчаток, подшлемник и сам шлем. Она сомневалась. Есть ли у меня хоть какой-то выбор? Богиня оставалась тяготеющим присутствием в её голове, пустившим корни в мышцы и ткани, её голос растекался в венах Ша’ик. На каждом вдохе она ощущала возрастающую силу и не сомневалась, что использует её, когда придёт время. Или, скорее, сила использует её.

Чтобы убить мою сестру.

Она ощутила чьё-то приближение и обернулась ко входу.

— Ты можешь войти, Л’орик.

Высший маг показался на пороге.

Ша’ик сморгнула. Он был облачён в броню. Белая эмаль была исцарапана и явно видала виды. Длинный узкий клинок висел на бедре. После короткой паузы она вздохнула:

— Значит, мы все готовимся…

— Как ты уже видела, более трёх сотен воинов Матока охраняют этот дворец, Избранная. Охраняют… тебя.

— Он преувеличивает риск. У малазанцев полно забот…

— Опасность, которую он предвидит, Избранная, не связана с малазанцами.

Она пристально посмотрела на него:

— У тебя измученный вид, Л’орик. Полагаю, тебе стоит вернуться в свой шатёр и отдохнуть. Завтра ты мне понадобишься.

— Вы не нуждаетесь в моих предупреждениях?

— Богиня защищает меня. Мне нечего бояться. К тому же, — она улыбнулась, — три сотни отборных воинов Матока охраняют этот дворец.

— Ша’ик, этой ночью произойдёт схождение. Среди твоих советников есть чтецы Колоды. Прикажи им бросить карты, и они подтвердят мои слова. Собираются силы. В воздухе пахнет предательством.

Она взмахнула рукой:

— Всё это не важно, Л’орик. Я неприкосновенна. Так же и от богини нельзя отречься.

Л’орик подошёл ближе, глаза его расширились.

— Избранная! Рараку просыпается.

— О чём ты?

— Разве ты не слышишь?

— Ярость богини поглощает всё, Л’орик. Если ты слышишь голос Священной пустыни — это предсмертный крик Рараку. Вихрь пожрёт ночь. И любая возрастающая сила, осмелившаяся приблизиться, будет уничтожена. От богини, Л’орик, нельзя отречься.

Ещё некоторое время он смотрел на неё, потом будто сморщился под бронёй. Он провёл рукой перед глазами, словно пытаясь отогнать ужасное видение. Затем, кивнув, развернулся и направился к выходу.

— Погоди!

Ша’ик обогнала его и остановилась. Из-за холщовых стен звучали голоса.

— Пропустите его! — крикнула она.

Ввалились двое стражников, удерживавших какого-то человека. Перепачканный, в пыли и поту, он был истощён и избит настолько, что не мог стоять. Один из стражников рявкнул:

— Это Корабб Бхилан Тэну’алас. Один из офицеров Леомана.

— Избранная! — прохрипел тот. — Я — третий всадник, посланный Леоманом! Я обнаружил тела остальных — убийцы преследовали меня до самого дворца!

Лицо Ша’ик исказила ярость.

— Приведи Матока, — рявкнула она одному из стражей. — Л’орик, этому человеку нужно исцеление, чтобы он встал на ноги.

Высший маг вышел вперед и положил руку на плечо Корабба.

Дыхание пустынного воина замедлилось, затем он медленно выпрямился.

— Леоман шлёт привет, Избранная. Он желает знать о позиции Матока…

— Корабб, — перебила Ша’ик. — Ты вернёшься к Леоману — с сопровождением. Передаешь ему мой приказ — ты слушаешь?

Он кивнул.

— Пусть Леоман немедленно скачет ко мне. Он примет командование моими армиями.

Корабб сморгнул:

— Избранная?

— Леоман Кистень возьмёт под командование мои армии. До рассвета. Л’орик, отправляйся к Корболо Дому и донеси до него мой призыв. Пусть явится безотлагательно.

Л’орик заколебался, затем кивнул:

— Как прикажете, Избранная. С вашего позволения, я пойду.

Он покинул комнату, миновал залы и переходы, проходя мимо стражников, наблюдая, как оружие покидает ножны, и ощущая на себе пристальные взгляды. Корболо Дом дурак, если попробует подослать к ней убийц. Но как бы там ни было, ночь началась, и звёздный свет в оазисе танцевал по обнажённым клинкам.

Приближаясь к толпе перед дворцом, Л’орик остановился. Он открыл Путь, продемонстрировал его искрящимся свечением вокруг себя. Маг не хотел, чтобы кто-нибудь совершил фатальную ошибку. Ощущая себя непривычно обнажённым, он направился к шатру командующего Корболо Дома.

«Живодёры» в своих скрытых окопах были уже готовы, дребезжание оружия и брони и приглушённые разговоры стихали, когда он проходил мимо, чтобы возобновиться у него за спиной. Л’орик хорошо знал, что эти солдаты волей обстоятельств и по своему желанию стали отдельной силой. Отличившиеся резнёй. Нарушившие все малазанские законы. Знающие, что им не видать пощады. Их самоуверенность поколебали опасения, их знаменитая свирепость теперь подпорчена нотками страха. И их жизни — в окровавленных руках Корболо Дома. Полностью. Сегодня они не будут спать.

Чародей думал, что может случиться, когда Леоман вырвет командование из рук напанского предателя. Бунт? Возможно. Разумеется, Ша’ик благословлена богиней Вихря и без сомнения воспользуется своей силой, если кто-то посягнет на положение Леомана. И всё же это не лучший способ подготовить армию в ночь перед битвой.

Она ждала слишком долго. И опять же — вероятно, так и было задумано. Запланировано, чтобы выбить Корболо из седла, чтобы не дать ему времени на контрудар. Если так, это наиотчаяннейший риск в эту ночь острых ножей.

Он шагнул на дорожку, ведущую к шатру напанского полководца. Двое стражников немедленно ступили от входа, чтобы преградить ему путь.

— Сообщите Корболо Дому, что я принёс приказ от Ша’ик.

Двое солдат обменялись взглядами, затем один кивнул и вошел в шатёр.

Вскоре из дверей показалась чародейка, Хэнарас. Она хмурилась.

— Высший маг Л’орик. Тебе придётся ослабить свой Путь, чтобы получить аудиенцию у Верховного главнокомандующего Апокалипсиса.

Одна бровь поползла вверх в ответ на пышный титул, однако он пожал плечами и ослабил свою магическую защиту.

— Тогда я под твоей защитой, — ответил он.

Она вскинула голову:

— От кого ты защищаешься, Высший маг? Малазанцы на противоположной стороне долины.

Л’орик улыбнулся.

Взмахнув рукой, Хэнарас повернулась и вошла в шатёр командующего. Л’орик последовал за ней.

В просторной комнате солидную часть пространства занимал помост напротив двери, на котором стояло массивное деревянное кресло. Высокий подголовник был украшен резными магическими символами. Потрясённый, Л’орик узнал их — это были хэнские знаки, из древнего города Ли-Хэна в самом сердце Малазанской империи. Над резьбой находилось стилизованное изображение птичьей лапы, когтистые пальцы словно готовы были охватить голову сгорбленного напанца. Из-под полуприкрытых век он смерил взглядом Высшего мага.

— Л’орик, — протянул Корболо Дом, — каков глупец. Ты вот-вот узнаешь, что случается с чрезмерно доверчивыми душами. Небось, — прибавил он с улыбкой, — ты считал нас союзниками. Ведь мы некоторое время жили в одном оазисе, верно?

— Ша’ик требует тебя к себе, Корболо Дом. Немедленно.

— Чтобы освободить меня от командования, да. С наивной верой, что мои «Живодёры» примут Леомана Кистеня — ты видел их по пути сюда, Л’орик? Оценил их готовность? Моя армия, Высший маг, окружена врагами. Понимаешь? Леоман может попробовать приблизиться со всеми пустынными воинами, которых они с Матоком изволят прихватить…

— Ты предашь Апокалипсис? Обернёшься против своих союзников и выиграешь битву для адъюнкта, Корболо Дом? Лишь бы сохранить своё бесценное положение?

— Если Ша’ик настаивает.

— Увы, дело не в Ша’ик, — ответил Л’орик. — Дело в богине Вихря, и я думаю, что её терпение к тебе почти на исходе.

— Думаешь, Л’орик? Примет ли она так же уничтожение «Живодёров»? Потому что их придётся уничтожить, чтобы вырвать у меня управление. Истребить всё хвалёное Воинство Апокалипсиса. Богиня на это пойдёт?

Л’орик медленно вскинул голову, затем так же медленно вздохнул:

— О, теперь я вижу изъян. Ты подошёл к этому тактически, как солдат. Но вот чего ты полностью не понимаешь, так это того, что богиня Вихря равнодушна к тактике и великой стратегии. Ты полагаешься на её здравый смысл, но, Корболо, ей он чужд. Завтрашняя битва? Победа или поражение? Богине на это наплевать. Она наслаждается разрушением. Малазанцы, растерзанные на поле боя, «Живодёры», перебитые в окопах, магическая канонада, превращающая Рараку в багровые развалины. Вот чего жаждет богиня Вихря.

— Что с того? — прохрипел напанец, и Л’орик увидел сбегающий по его рассеченной брови пот. — Даже богине меня не достать. Не здесь, в этом освящённом месте…

— И ты зовёшь меня дураком? Этой ночью богиня узрит твою смерть, но ты для неё не настолько важен, чтобы раздавить тебя напрямую.

Корболо Дом наклонился вперёд вместе с креслом.

— Тогда кто? — рявкнул он. — Ты, Л’орик?

Высший маг раскинул руки и покачал головой.

— Я меньше, чем посланник во всём этом, Корболо Дом. Я — ничто, лишь слабый голос… здравого смысла. Дело не в том, кого она пошлёт против тебя, полководец. Думаю, дело в том, кого она пропустит через свою защиту. Ты так не думаешь?

Корболо уставился сверху вниз на Высшего мага, затем с рыком махнул рукой.

Вонзившийся в спину нож никак не мог нанести смертельную рану. Л’орик тщательно сплёл защиту, глубочайшие слои Куральда Тирллана поглотили жажду железа. Несмотря на это, удар поверг Высшего мага на колени. Затем он рухнул лицом вниз на толстые ковры почти к ногам напанца.

Теперь, когда никто не обращал внимания на распростёртое тело, Корболо поднялся и начал раздавать приказы. И рядом с Высшим магом не было никого, кто услышал бы его тихий шепот: «Кровь — это проход, глупец. И ты открыл его. Несчастный ублюдок…»

— Мрачное сообщение. Серожаб должен покинуть твою упоительную компанию.

Фелисин взглянула на демона. Его четыре глаза внезапно сверкнули, исполненные осязаемым голодом.

— Что случилось?

— Мрачно. Приглашение от моего брата.

— Л’орик в беде?

— В этой ночи таится тьма, но Мать отвернула свой лик. Грядущее нельзя сковать. Предостережение. Осторожность. Оставайся здесь, милое дитя. Моему брату более ничто не грозит, но моя дорога ясна. Веселье. Этой ночью я буду пожирать людей.

Она потуже закуталась в телабу, борясь с ознобом.

— Я, хм, рада за тебя, Серожаб.

— Сомнительное предупрежденье. Тени переполнены — нет полностью свободной тропы, даже в крови. Мне нужда петлять и вилять, прыгать туда и сюда, замирать перед яростным взором и надеяться на лучшее.

— Сколько мне тебя ждать, Серожаб?

— Не покидай укрытие до рассвета, дражайшая, на ком я женился бы без сомнений, хоть и доброе потомство маловероятно. Одурманен. Внезапно жажду отбыть.

— Тогда иди.

— Кто-то приближается. Возможный союзник. Будь добрее.

С этими словами демон уполз во тьму.

«Возможный союзник»? Кто бы это мог быть?

Теперь она слышала чьи-то шаги: босые ноги ступали обессиленно. Затем из тьмы показалась женщина и поравнялась с ней.

— Здесь, — пробормотала Фелисин, выходя из укрытия.

— Фелисин Младшая?

— О, лишь один человек зовёт меня так. Тебя послал Геборик?

— Да.

Женщина приблизилась, и Фелисин увидела, что она вся покрыта кровью. На челюсти расплывался огромный синяк.

— Они пытались убить его. Там были призраки. Защитили его от убийц…

— Погоди, погоди. Переведи дух. Здесь ты в безопасности. Геборик все ещё жив?

Она кивнула:

— Он исцеляется в своём храме. Лечится…

— Тише, дыши спокойнее. Вот, у меня есть вино. Ничего не говори, расскажешь свою историю, когда будешь готова.

Залитые тьмой впадины изрезали холмы на подходе к оазису с северо-запада. Звёзды над головой были едва видны из-за пыли в воздухе. Ночь как всегда быстро опустилась на Рараку, и дневное тепло быстро таяло. Сегодня ночь будет морозной.

Четверо всадников неподвижно стояли в одной из впадин, от взмыленных тел коней шёл пар. Доспехи всадников отливали цветом кости, измождённые лица были сероватыми.

Они увидели приближавшегося верхом воина с расстояния, позволившего им уйти с пути незамеченными, сей одинокий путешественник не был их целью, и хотя никто не сказал этого вслух, все они были этому рады.

Он был огромным, этот незнакомец. И конь ему под стать. За ним следовала тысяча изломанных душ, связанных бесплотными цепями, которые великан удерживал так, словно они ничего не весили. Каменный меч на его спине сжимали два духа, исходившие жаждой крови.

Кошмарное видение.

Они слышали, как огромные копыта простучали мимо, и дождались, пока стук не растворился в глубине каменного леса на краю оазиса.

Тогда Йорруд прочистил горло:

— Теперь наш путь чист, братья. Нарушители разбили лагерь неподалеку, посреди армии, шедшей на битву с обитателями этого оазиса. Ударим по ним на рассвете.

— Брат Йорруд, — пробормотал Эниас, — что за явленье только что пересекло нашу дорогу?

— Не знаю, брат Эниас, но оно было смертельно опасным.

— Верно, — прорычал Махалар.

— Наши лошади вдоволь отдохнули, — объявил Йорруд.

Четверо тисте лиосанов ехали по склону вверх, пока не достигли гребня, затем повернули лошадей на юг. Йорруд оглянулся назад через плечо, чтобы убедиться, что незнакомец не вернулся и не видел, как они прячутся в овраге. Прячемся. Да, такова правда, низменная, какой часто правда и оказывается. Он поборол дрожь и, прищурившись, уставился во тьму на краю каменного леса.

Но призраки так и не появились.

— Во имя Осрика, Господина неба, — тихонько прошептал Йорруд, выступая по гребню перед своими собратьями, — спасибо и за это…

На краю просеки Карса Орлонг смотрел на всадников вдали. Теблор увидел их задолго до того, как они его заметили, и когда они предусмотрительно сошли с его пути, он улыбнулся.

Что ж, в оазисе врагов его ждёт с преизбытком, а ни одна ночь не длится вечно.

К сожалению.

Глава двадцать пятая

Услышьте звон

Цепей бытия,

Что приковали живущих

Ко всякому прошлому мигу

И оглушительным лязгом

Тянут при каждом шаге

Погребальную песнь ушедшим.

Рыбак кель Тат. Дом Цепей

Он сидел на своей любимой возвышенности — на самом восточном гребне: ноги скрещены, глаза закрыты, по морщинистому лицу бродит улыбка. Путь, раскрытый максимально аккуратным способом, раскинулся невидимой паутиной над всем оазисом. Чародей знал, что вскоре паутина будет разорвана, но на короткий миг он видел каждую вибрацию, каждый шажок. Здесь воистину сосредотачивалась и нарастала сила. В ночном воздухе витали обещания крови и разрушения.

Фебрил был очень доволен. Ша’ик находилась в полной изоляции. Напанская армия убийц даже сейчас продолжала покидать свои укрытия — тем быстрей, чем сильней паника сдавливала горло Корболо Дома. Камист Релой возвращался из своего тайного странствия по Путям. И по ту сторону низины адъюнкт полировала отатараловый меч, а малазанская армия укрепляла свои позиции в предвкушении утренней битвы. Была лишь одна волнующая деталь. Странная песнь, еле слышная, но постепенно нарастающая. Голос самой Рараку. Он думал, что же она привнесёт в эту судьбоносную ночь. Худ был близок — да, сам бог, — и это сильно скрывало другие… присутствия. Однако пески колебались, вероятно, пробужденные прибытием Повелителя Смерти. Несомненно, духи и призраки пришли стать свидетелями множества предсказанных смертей. Забавно, но его это почти не беспокоило.

Здесь будет резня. Очередной апокалипсис в неприкаянных землях Рараку. Всё как и должно быть.

По всем внешним признакам Л’орик был мёртв. Его грубо отбросили к одной из стен шатра и оставили там. Нож вытащили из спины, и теперь маг лежал, упёршись лицом в жесткую ткань стены. Открытые глаза смотрели в никуда.

За ним раздавался голос Верховного командующего Апокалипсиса:

— Хэнарас, отпусти всех, кроме моих телохранителей. Я хочу, чтобы всех до единой милых маленьких шпионок Бидитала выследили и убили. И найдите Скиллару. С этой дрянью пора покончить. Ты, Дарил, прихвати ещё кого-нибудь и езжай к адъюнкту. Доставь моё послание, но так, чтоб тебя никто не видел. Воины Матока повсюду. Файелль поможет тебе колдовством. И убеди Тавор отозвать своих убийц, иначе они потрудятся на благо богини Вихря.

— Верховный командующий, — прозвучал чей-то голос, — а что с Леоманом Кистенём?

— Четвёртый отряд и Файелль тихо выступят на следующем колоколе. Леоману не справиться ни с нами, ни с армией. Капрал Этум, держись в радиусе арбалетной стрелы от Фебрила, подонок прячется в своём обычном месте. Так, о чём я забыл?

— Мой страх всё больше, — прошептала Хэнарас. — Что-то происходит… в Священной пустыне. Хуже того, я ощущаю приближение ужасающих сил…

— Потому-то нам и нужна адъюнкт с её проклятым мечом. Мы в безопасности здесь, Хэнарас?

— Думаю, да. Мы с Файелль и Камистом опутали этот шатёр Путями так, что и бог запутается.

— Это мы ещё проверим, — прорычал Корболо Дом.

Он сказал что-то ещё, но странный бурлящий звук из-за стенки шатра перед Л’ориком перекрыл голос напанца. С той стороны брызнуло чем-то влажным, затем раздался вздох, слышный только Л’орику. Основание стены разошлось под напором когтей, которые мгновенно искромсали ткань. Четырёхглазое, невыносимо уродливое лицо уставилось в дыру.

— Брат, ты выглядишь паршиво.

— Внешность обманчива, Серожаб. Ты, например, хорош как никогда.

Демон потянулся и схватил Л’орика за руку. Затем начал постепенно вытягивать его через дыру.

— Уверенно. Они слишком заняты. Разочарован. Съел всего двух стражников, караульные спят, путь к отступлению чист. Что-то приближается. Очень злобное. Честно. Признаюсь, мне страшно. Советую… спрятаться.

— На некоторое время спрячемся. Подыщи нам укрытие, Серожаб.

— Уверенно. Сделаю.

— Затем оставь меня там и возвращайся к Фелисин. Убийцы вышли на охоту…

— Упоительно.

Касанал был когда-то шаманом в племени семаков, но теперь убивал по приказу своего нового хозяина. И делал это с удовольствием, хотя малазанцев ему нравилось убивать больше, чем сородичей. К счастью, этой ночью его жертвами будут не семаки — тяжело было бы убивать выходцев собственного племени. Но это вряд ли придётся делать. Корболо Дом чуть ли не усыновил выживших членов кланов, которые бились за него и Камиста Релоя в «Собачьей цепи».

А эти обе — женщины, прислужницы мясника, Бидитала.

Касанал неподвижно лежал на краю поляны, наблюдая за ними. Одна оказалась Скилларой, и Касанал знал, что хозяина порадует её отрубленная голова. Вторая тоже знакома — он видел её в компании Леомана и Ша’ик.

Они явно прятались, и похоже, обе играют важную роль в планах Бидитала.

Он медленно поднял правую руку, парой быстрых жестов отправив своих четырёх спутников с флангов окружить женщин, не выходя из укрытия под деревьями. Задержав дыхание, начал нашептывать заклинание, сплетая древние слова, чей смертоносный звук окутывал бессилием жертв, притупляя все их чувства. Когда их головы одновременно склонились, шаман улыбнулся.

Касанал поднялся из своего убежища. Больше не было нужды прятаться. Он вышел на поляну. Четверо семаков последовали за ним.

Обнажив ножи, они приближались.

Касанал так и не увидел огромное лезвие, рассёкшее его напополам — от левой части шеи до правого бедра. Он на миг ощутил, что падает одновременно в двух направлениях, а затем его поглотило небытие, и поэтому шаман уже не услышал крики своих четырех братьев, рассечённых мастерскими ударами каменного меча.

Когда Касанал наконец открыл глаза у Врат Худа, он с радостью встретил там своих сородичей.

Вытирая кровь с клинка, Карса Орлонг обернулся и увидел двух женщин.

— Фелисин, — прорычал он, — на твоей душе горят шрамы. Бидитал решил не брать в расчёт моё предупреждение. Да будет так. Где он?

Всё ещё ощущая остатки странной слабости, лишившей её чувств, Фелисин смогла лишь покачать головой.

Карса посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на вторую женщину:

— Твой язык тоже поглотила ночь?

— Нет. Да. Нет, точно нет. Думаю, нас опутали чарами. Но мы сейчас оправимся, Тоблакай. Ты долго отсутствовал.

— А теперь вернулся. Где Леоман? Бидитал? Фебрил? Корболо Дом? Камист Релой? Геборик Призрачные Руки?

— Впечатляющий список. Похоже, у тебя впереди тяжёлая ночь. Найди их где сможешь, Тоблакай. Ночь ждёт тебя.

Фелисин с хрипом втянула воздух и обхватила себя руками, глядя на ужасающего воина. Он только что уничтожил пятерых убийц пятью почти играющими взмахами своего огромного меча. Лёгкость содеянного ужаснула её. Хотя, конечно, убийцы готовили то же самое для них со Скилларой.

Карса передёрнул плечами, затем резко направился по дороге, ведущей к городу. Вскоре он пропал из виду.

Скиллара подвинулась к Фелисин и положила руку ей на плечо.

— Смерть всегда потрясает, — сказала она. — Оцепенение пройдёт, я обещаю.

Но Фелисин покачала головой.

— Кроме Леомана, — прошептала она.

— Что?

— Те, кого он назвал. Он убьет их всех. Кроме Леомана.

Скиллара медленно повернулась к дороге, по её лицу скользнуло прохладное отстранённое выражение.

Последние двое уложили четверых воинов и подобрались почти на тридцать шагов к шатру, прежде чем наконец умерли. Нахмурившись, Маток рассматривал утыканные стрелами и порубленные мечами тела. Шесть попыток убийства за эту ночь, а ещё даже не звенел первый колокол.

Хватит.

— Т’морол, собери мой клан.

Грузный воин согласно рыкнул и вскочил на лошадь. Маток закутался в меха и вернулся в шатёр.

В своих скромных покоях он надолго остановился, погрузившись в мысли. Затем встряхнулся и шагнул к покрытому шкурами сундуку возле кровати. Вождь присел, откинул покрывало и поднял резную крышку.

Внутри лежала Книга Дриджны.

Ша’ик передала её Матоку на хранение.

Он закрыл крышку и запер, затем поднял сундук и направился наружу. Было слышно, как в темноте неподалёку его воины сворачивают лагерь.

— Т’морол.

— Вождь.

— Мы направляемся к Леоману Кистеню. Оставшиеся кланы будут охранять Ша’ик, хотя я уверен, что ей ничего не грозит, они могут понадобиться ей утром.

Тёмные глаза Т’морола смотрели на Матока в упор, без тени эмоции или удивления.

— Мы уезжаем с этой битвы, вождь?

— Чтобы сохранить священную книгу, старый друг. На рассвете мы остановимся… на самом краю.

— И прикинем, куда дует ветер.

— Да, Т’морол, куда дует ветер.

Бородатый воин кивнул:

— Лошадей седлают. Я ускорю приготовления.

Геборик слушал тишину. Только его кости ощущали покалывание и вибрацию колдовской сети, охватившей весь оазис и руины города, пульсацию натянутой паутины, взлёты и падения, когда разрозненные силы начали продвижение через неё и затем с варварским неуважением разорвали сеть.

Он заворочался на койке, охая от уколов боли в наскоро залеченных ранах, и, дрожа, поднялся на ноги. В жаровнях затухали угли. Он шёл к двери через плотную завесу тьмы, неохотно расступавшуюся перед ним. Геборик оскалил зубы. Когтистые руки подёргивались.

Мёртвый город заполонили призраки. Даже боги, казалось, спустились, чтобы узреть то, что случится ныне. Узреть или воспользоваться моментом и вмешаться напрямую. Тут повести, там потащить, лишь бы потешить своё эго… лишь бы посмотреть, что получится. Он презирал эти игры, вызвавшие его жесточайшее неприятие много лет назад. Ставшее причиной для его преступления — если это было преступление.

И за это они лишили меня рук.

Пока другой бог не вернул их.

Он понял, что безразличен к Трейку. Вынужденный Дестриант нового бога войны, несмотря на все дары. Его желания не изменились. Отатараловый остров и нефритовый исполин — вот что меня ждёт. Возвращение силы. Даже проговаривая эти слова в уме, он знал, что в них таится обман. Известная ему тайна, которую он не хотел бы облекать в слова. Не сейчас, не раньше, чем окажется в пустоши, стоя в тени зеленоватой колонны.

Но сначала передо мной стоит безотлагательная задача — выбраться из этого лагеря живым.

Геборик ещё на миг замешкался у двери, пытаясь всеми чувствами проникнуть во тьму впереди. Путь был чист, по крайней мере, на двадцать шагов, и он устремился вперёд.

В последний раз покатав жёлудь в пальцах, убийца сунул его в кармашек сумки и осторожно выполз из расселины.

— Ох, Худовы ручонки…

Песня отдалённым громом прокатывалась по его костям, и ему это было не по нутру. Что ещё хуже, в оазисе впереди просыпались какие-то силы, которые даже он, далёкий от чародейства, ощущал пламенем в собственной крови.

Калам Мехар ещё раз проверил свои длинные ножи, затем спрятал их в ножны. Было огромное искушение оставить в руках оружие из отатарала, чтобы отбить любую магию по дороге. Но это ведь работает в обе стороны, верно?

Он разглядывал дорогу впереди. Свет звёзд казался непривычно тусклым. Убийца изо всех сил постарался припомнить всё, что видел за день из своего укрытия. Цилиндрические стволы пальм, проросшие из неровных глиняных откосов и обломков камней. Остатки коралей, загоны и пастушьи хибары. Канавы в песчаной земле, засыпанные старыми листьями и кожурой. Никаких новых очертаний впереди.

Калам двинулся вперёд.

Он мог разглядеть угловатые очертания приземистых строений впереди, холщовые стены на глинобитном основании, плетни и ротанговые ограды. Значит, там кто-то живёт.

Вдали, справа от Калама, возвышалась серая полоса странного каменного леса. Убийца собирался проложить свой путь сквозь него, но было в этом месте что-то необъяснимо неприветливое, отчего Калам заподозрил, будто лес не так пуст, как кажется.

Приближаясь к чему-то похожему на утоптанную дорогу между хижинами, он уловил тень движения слева направо в проходе. Калам пригнулся и застыл. Последовала вторая фигура, затем третья, четвёртая и пятая.

Пятерня. Итак, кто в этом лагере мог бы организовать убийц в пятерню? Он помедлил ещё с полдюжину ударов сердца, затем продолжил движение. Приблизившись к тому месту, откуда пришли убийцы, скользнул следом. Все пятеро двигались в семи шагах друг от друга, на два шага больше, чем шли бы Когти. Это и подозревал Котильон? В этом он хотел, чтобы я убедился?

Это Персты.

Семь или пять, Каламу было всё равно.

Он подошел к замыкающему достаточно близко, чтобы рассмотреть его. Тот нёс на себе зачарованные предметы, отчего силуэт казался размытым и смутным. Убийца в тёмно-сером облегающем одеянии, мокасинах и перчатках прятал лицо под капюшоном. В руках сверкали чернёные кинжалы.

Значит, не патрулируют, а охотятся.

Калам приблизился на пять шагов, затем метнулся вперёд.

Правой рукой зажал рот, схватив за челюсть, левая же одновременно опустилась на голову и потянула в противоположную сторону. Жёсткий рывок сломал шею Перста.

На кожаную перчатку Калама внезапно обрушились рвотные массы, но он, не ослабляя хватку, опустил тело на землю. Уложив покойника, он высвободил руку, отёр насухо о серую рубаху и продолжил путь.

Спустя двести ударов сердца их осталось всего двое. Персты, петляя, двигались к кварталу, где стояли прежде великие храмы. Они остановились на краю широкой площади, несомненно, поджидая своих товарищей.

Калам приблизился к ним, как шел бы третий в ряду. Ни один не обратил на него внимания, их взгляды притягивало здание на другой стороне площади. В последний момент Калам вытянул оба ножа и вонзил их в спины убийц.

С протяжными вздохами оба мужчины опустились на пыльные камни. Глава пятерни Перстов получил смертельный удар, но Калам медленно провернул лезвие в сторону, и теперь присел над умирающим мужчиной.

— Если твои хозяева слушают, — прошептал он, — а им стоило бы, — привет от Когтей. Увидимся…

Он вытащил оба ножа, очистил лезвия и спрятал в ножны.

Цель охоты, как он полагал, находилась в том самом здании, к которому было приковано их внимание. Прекрасно — у Калама в этом проклятом лагере друзей нет.

Он двинулся по краю площади.

В начале следующего переулка он обнаружил три тела, все — юные девушки. Кровь и колотые раны указывали, что они отчаянно сопротивлялись. Вдаль, в сторону храма, уходили два кровавых следа.

Калам шёл по ним, пока не убедился, что след уходит в выломанную дверь полуразваленного здания, — затем остановился.

Из широкого проёма доносилась горьковатая вонь колдовства. Это проклятое место заново освятили.

Изнутри не доносилось ни звука. Он неспешно двигался вперед, пока не миновал проём.

Сразу на входе лежало закутанное в серую ткань тело. Искривленные под странным углом конечности указывали, что человек умер от волны колдовства. Во тьме шевелились тени.

Калам вытащил длинный нож из отатарала и прокрался внутрь.

Смутные тени расступились.

Пол разрушился давным-давно, на его месте теперь зияла глубокая яма. В пяти шагах впереди на груде сваленных булыжников лежала молодая девушка — рядом с лужами крови и ещё тремя телами. Она была покрыта полосами запёкшейся крови. Тёмные глаза, глядящие на Калама, светились.

— Ты помнишь тьму? — спросила она.

Не отвечая, он отступил назад на безопасное расстояние.

— Не шевелись, милашка, и ты переживёшь нашу встречу.

Визгливый смех разорвал темноту на краю ямы.

— Разум покинул её, Коготь. Увы, не хватает времени подготовить моих слуг к ужасам современной жизни, хоть я и пытался. Как бы то ни было, ты должен знать, что я тебе не враг. Воистину, если кто сегодня и ищет способ убить меня, то это лишь малазанский отступник, Корболо Дом. И, конечно, Камист Релой. Указать ли тебе, где их найти?

— Я и сам найду — в свой срок, — прошелестел Калам.

— Думаешь, тебе хватит клинка из отатарала, Коготь? Здесь, в моём храме? Ты понимаешь природу этого места? Вероятно, ты убеждён, что да, но, боюсь, ты заблуждаешься. Работорговец, предложи нашему гостю вина из той бутылки.

Фигура со странными очертаниями, извиваясь и шлёпая в жиже, выползла слева от Калама. Ни рук, ни ног. Множество гноящихся ран и гниющих рубцов от проказы. Ужасающую картину довершал привязанный ремнями к спине существа серебряный поднос, на котором стояла приземистая глиняная бутыль.

— Боюсь, он довольно медлителен. Но спешу заверить тебя: вино так хорошо, что ты согласишься — оно стоило ожиданий. Убийца, ты находишься подле Бидитала, первосвященника всего изуродованного, сломанного, раненого и страдающего. Моё… пробуждение было и долгим, и мучительным, признаю. В своём разуме я проработал каждую деталь культа, который возглавлю. И всё это время я не подозревал, что изменение было… направленным. Слепота, коварство и, воистину, упрямство. Даже когда судьбоносный новый Дом оказался передо мной, я не осознал правду. Этот разрушенный фрагмент Куральд Эмурланна, Коготь, не станет игрушкой пустынной богини. Или Императрицы. Никому из вас он не достанется, потому что он станет сердцем нового Дома Цепей. Скажи своей Императрице, чтобы не вмешивалась, убийца. Нам плевать, кто будет править землями вне Священной пустыни. Она может их забирать.

— А Ша’ик?

— Можете забирать и её. Проводите в Унту в цепях — возвышенно и поэтично, как вам и не снилось.

Теневые создания — изорванные души Куральд Эмурланна — подбирались ближе к Каламу, и он с дрожью осознал, что нож из отатарала может оказаться бесполезным.

— Интересное предложение, — прорычал он. — Но что-то подсказывает мне, что в нём больше лжи, чем правды, Бидитал.

— Полагаю, ты прав, — вздохнул первосвященник. — По меньшей мере, этой ночью и утром мне нужна Ша’ик. Фебрилу и Корболо Дому необходимо помешать, но поверь, мы с тобой можем сотрудничать до конца, ведь нам обоим это выгодно. Корболо Дом зовёт себя Главой Перстов. Само собой, он вернётся под знамёна Ласиин, раньше или позже, а Ша’ик использует для своей выгоды. Что до Фебрила, поверь, то, чего он желает, может потребоваться лишь полному безумцу.

— Что тебе до всего этого, Бидитал? Ты не намерен оставлять меня здесь в живых. И вот ещё что. Приближается пара чудовищ — псы не Тени, но чего-то ещё. Это ты призвал их, Бидитал? Неужели вы с твоим Увечным богом верите, будто можете ими управлять? Если так, то это вы оба свихнулись.

Бидитал качнулся вперёд.

— Они ищут хозяина, — прошипел он.

Так Котильон был прав насчёт Скованного.

— Достойного, — ответил Калам. — Иными словами, кого-то, кто злее и суровее их. И в этом оазисе им такого не найти. Так что, боюсь, они перебьют всех.

— Ты ничего об этом не знаешь, убийца, — прошептал Бидитал, отступая. — Как и о силах, которыми я теперь владею. Что до того, чтобы оставить тебя в живых… полагаю, это правда. Ты знаешь слишком много и не столь радостно принимаешь мои предложения, как я того ожидал. Печальное откровение, но уже не имеет значения. Мои слуги распределены всюду заранее: видишь ли — охраняют все подходы, — и теперь пора призвать их встать между нами. О, прибыл работорговец. В любом случае выпей вина. Я готов подождать немного. Но когда закончишь, увы, мне придётся уйти. В конце концов, я дал Ша’ик слово, и я его сдержу. Если каким-то чудом ты выйдешь отсюда живым, знай, я не стану мешать твоим намерениям относительно Корболо Дома и его подручных. По крайней мере, это ты заслужил.

— Лучше убирайся, Бидитал. Этой ночью меня не тянет к выпивке.

— Как пожелаешь.

Тьма всколыхнулась и поглотила первосвященника, а Калам содрогнулся от пугающего узнавания колдовского ухода.

Тени атаковали.

Оба ножа покинули ножны, и комнату наполнили нечеловеческие крики. Как выяснилось, клинка из отатарала всё же оказалось достаточно. Его и своевременного явления бога.

Этой ночью Корболо Дом будто бросил всю свою армию на союзников. Снова и снова на пути Карсы Орлонга вставали кровожадные убийцы. Их тела устилали дорогу за ним. Теблор получил несколько неглубоких ран от зачарованных ножей, но большая часть крови, покрывшей огромного воина, принадлежала жертвам.

Он шагал, сжимая меч обеими руками, чуть склонив остриё набок. У обиталища Геборика Призрачные Руки было четверо убийц. Уложив их, Карсса прорезал новую дверь в стенке и вошёл внутрь, однако в шатре никого не было. Расстроенный, он направился в обход храма. Жилище Леомана также пустовало, причём довольно давно.

Приблизившись к храму Бидитала, Карса замедлил шаг, услышав звуки яростной битвы. Эхо разносило пронзительный крик. Подняв оружие, Тоблакай двинулся вперёд.

Из дверей выползла на животе какая-то фигура, бормоча что-то себе под нос. Карсе потребовался всего миг, чтобы узнать его. Он подождал, пока отчаянные усилия работорговца не привели его к ногам теблора. Перед ним возникло изуродованное лицо.

— Он сражается как демон! — прохрипел Сильгар. — Оба лезвия режут призраков, разрывая их на куски! Бог стоит у него за плечом. Убей их, теблор! Убей их обоих!

Карса усмехнулся:

— Ты мне не указ, работорговец, — или забыл?

— Дурак! — бросил Сильгар. — Мы теперь братья по Дому, ты и я. Ты — Рыцарь Цепей, а я — Прокажённый. Нас избрал Увечный бог! А Бидитал — он стал Магом…

— Да, Бидитал. Он прячется внутри?

— Нет. Ему хватило ума бежать, что и я делаю. Коготь и его бог все ещё изничтожают последних его теневых слуг. Ты Рыцарь, у тебя свой покровитель, Карса Орлонг из Теблоров. Ты обязан убить врага…

Карса улыбнулся:

— Так я и сделаю.

Он перехватил рукоять меча и направил кончик в точку между лопатками Сильгара. Клинок рассёк позвоночник и прошёл через грудину, вонзившись на ладонь между двумя камнями.

Из работорговца хлынула омерзительная жижа. Голова грохнулась на камень, и жизнь оборвалась. Леоман был прав — давным-давно — лучше было бы выбрать быструю смерть.

Карса высвободил меч.

— Я не подчиняюсь никакому богу-покровителю, — прорычал он.

Урид отвернулся от входа в храм. Бидитал воспользовался бы колдовством для побега, завернувшись в тени, чтобы скрыться. Но следы на пыльных камнях всё равно остались.

Тоблакай переступил через тело Сильгара, человека, который когда-то желал сделать его рабом, и начал поиски.

Двадцать воинов из клана Матока сопровождали Корабба Бхилана Тэну’аласа, когда он возвращался в лагерь Леомана. Их продвижению никто не мешал, но Корабб был уверен, что за ними скрытно следят.

Они въехали по склону на самую вершину холма и были встречены караульными. Звука радостнее Корабб и представить себе не мог. Знакомые голоса. Воины, с которыми он бок о бок сражался против малазанцев.

— Это Корабб!

Ему выдали меч-крюк из арсенала Избранной, и теперь Корабб высоко вскинул его над головой, приветствуя выходящих из укрытия стражников.

— Мне нужно поговорить с Леоманом! Где он?

— Спит, — гаркнул один из охранников. — Если тебе повезло, Бхилан, твоё громкое прибытие его разбудило. Езжай в центр, но спутников оставь здесь.

Корабб замешкался:

— Это люди Матока…

— Приказ Леомана. Никто из оазиса не войдёт в наш лагерь.

Нахмурившись, Корабб кивнул и обернулся к всадникам.

— Прошу, друзья, — сказал он, — не примите в обиду.

Не дожидаясь ответной реакции, он спешился и поспешил в шатёр Леомана.

Военачальник стоял у откинутого полога и пил воду из фляжки. На нём не было брони, лишь тонкая, мокрая от пота льняная рубаха.

Корабб остановился рядом.

— Столько всего нужно сказать тебе, Леоман Кистень.

— Тогда не мешкай, — ответил тот, закончив пить.

— Я один из всех твоих посланников выжил и добрался до Ша’ик. Она переменила свою волю и теперь приказывает тебе возглавить Воинство Апокалипсиса завтрашним утром. Она хочет, чтобы ты, а не Корболо Дом привёл нас к победе.

— Теперь она хочет, — протянул Леоман, затем прищурился и глянул в сторону. — У напанца есть убийцы между нами и Ша’ик?

— Да, но они не осмелятся напасть на основные наши силы — это было бы безумием с их стороны.

— Верно. И Корболо Дом знает это…

— Ему ещё не сообщили о смене командования — до моего отъезда точно. Однако Ша’ик приказала ему явиться…

— И этот приказ он не исполнит. Что до прочего — напанец знает. Скажи, Корабб, как думаешь, пойдут ли «Живодёры» за другим командиром?

— У них не будет выбора! Это приказ Избранной!

Леоман медленно кивнул. Затем обернулся к своему шатру.

— Сворачивайте лагерь. Мы едем к Ша’ик.

Корабба переполняло ликование. Завтрашний день будет принадлежать Леоману Кистеню.

— Как и должно быть, — прошептал он.

Калам вышел наружу. Его одежда была изорвана в клочья, но сам он был цел. Хотя, бесспорно, потрясён. Он всегда считал себя талантливым убийцей и за долгие годы не раз обнажал клинки против страшнейших, смертоносных противников. Но Котильон его пристыдил.

Неудивительно, что этот паразит — бог. Худов дух, никогда раньше я не видел таких умений. И проклятая верёвка!

Калам сделал глубокий вдох. Он выполнил просьбу Покровителя убийц. Нашёл источник угрозы миру Тени. Ну, или подтвердил ужасные подозрения. Этот обрывок Куральд Эмурланна позволит узурпировать Тень… Увечному богу. Дом Цепей вступил в игру, и весь мир завис на волоске.

Он встряхнулся. Пусть этим занимаются Котильон и Амманас. У него этой ночью есть иные, куда более срочные дела. А Покровитель убийц был достаточно добр, чтобы прихватить с собой несколько любимых орудий Калама…

Он скользнул глазами по изуродованному телу в полудюжине шагов, затем прищурился. Калам подошёл поближе. Нижние боги, что за рана! Не будь я уверен в обратном, сказал бы, что это меч т’лан имасса. Сворачивающаяся кровь впитывалась в пыль между камнями.

Калам остановился поразмыслить. Корболо Дом не стал бы разворачивать лагерь вокруг развалин этого города. Не выбрал бы он и каменный лес на западе. Напанец остановился бы на возвышенном чистом месте с хорошим обзором, достаточно просторном, чтобы соорудить насыпи и выкопать траншеи.

Значит, на востоке, где когда-то давно были орошаемые поля вокруг города.

Он повернулся в том направлении и зашагал.

Из одной тёмной бездны в другую, по непривычно пустым улицам и переходам. Плотные слои колдовства текли над оазисом, сливаясь в потоки. Некоторые из них были настолько густыми, что Каламу приходилось наклоняться вперёд, прорываясь через них. Невыносимо зловонные потоки смешивались до неузнаваемости — и все были отвратительны. Его кости болели, сердце ныло, а глаза горели, будто кто-то щедро присыпал их горячим песком.

Убийца нашёл хорошо утоптанную тропу, ведущую на восток, и направился по ней, держась на краю, где тени были особенно глубоки. Затем в двух сотнях шагов впереди он увидел укрепления.

Малазанская планировка. Это твоя ошибка, напанец.

Он собирался подойти ближе, как вдруг увидел проходящий через ворота отряд. За авангардом следовали пешие солдаты, копейщики прикрывали фланги.

Калам нырнул в переулок.

Группа промаршировала в полушаге. Оружие в ножнах, копыта лошадей обмотаны кожей. Забавно. Но чем меньше в лагере солдат, тем лучше, решил он. Похоже, все, кроме тыловых, покинули свои позиции, направляясь на поле боя. Конечно, Корболо Дом не оставит в стороне вопросы своей охраны.

Он ведь зовёт себя Главой Перстов. Правда, Котильон, бывший некогда Танцором, кое-что о них да знал. И только фыркнул, услышав эту новость.

Последние солдаты прошли мимо. Калам выждал пятьдесят ударов сердца, затем двинулся к лагерю «Живодёров».

Укрепления окружала глубокая траншея. Серьёзное препятствие для атакующей армии, но лишь небольшое неудобство для одинокого убийцы. Он слез вниз, пересёк и выбрался на другой стороне, держась ниже линии гребня.

Там точно будут заставы. Ворота виднелись в тридцати шагах слева, там висел фонарь. Калам переместился на самый край пятна света, затем взобрался на насыпь. Патрульный справа от него был слишком далеко и не заметил, как убийца скользнул по утоптанной, прожаренной солнцем земляной насыпи вниз.

Ещё одна траншея, на этот раз менее глубокая, за ней в строгом порядке палатки, а в центре стоит большой шатёр командующего.

Калам нырнул в лагерь.

Как он и ожидал, большинство палаток пустовали, и вскоре он уже, пригнувшись, пересёк широкий проход, приближаясь к главному шатру.

Каждую сторону охраняли стражники, пять шагов между группами, в руках заряженные арбалеты. На столбах через каждые десять шагов горели факелы, заливая улицу дрожащим светом. Ещё трое человек прикрывали вход — облачённые в серое и без видимого оружия.

Стена из крови и плоти… затем колдовской кордон. Что ж, всё постепенно.

Он вытащил пару безрёберных арбалетов. Оружие Когтей — винтовое, из чернёного металла. Уложил стрелы на ложе и осторожно поднял оружие. Затем отступил, обдумывая ситуацию.

В тот же миг он увидел, как воздух перед входом в шатёр завихрился и открылся портал. Ослепительный белый свет, вспышка огня, затем возник Камист Релой. Портал за его спиной сжался и исчез.

Маг выглядел измождённым, но странно довольным. Он махнул стражникам и вошёл в шатёр. Трое убийц в сером последовали за ним внутрь.

Лёгкая как лист рука опустилась на плечо Калама, и голос шепнул:

— Смотри вперёд, солдат.

Он знал этот голос ещё с тех давних пор, о которых не хотел и думать. Но этот ублюдок мёртв. Погиб, ещё когда Стерва не сидела на троне.

— Не отрицаю, — продолжил голос, и Калам знал, что покрытое оспинами лицо ухмыляется, — между мной и той компанией, в которой я… снова очутился, особой любви нет. А я-то думал, что уже никогда их не увижу… и тебя тоже. Впрочем, это неважно. Нужно попасть туда, так? Тогда устроим диверсию. Дай нам пятьдесят ударов сердца… ты-то, по крайней мере, можешь их сосчитать, капрал.

Рука исчезла.

Калам Мехар сделал глубокий резкий вдох. Что за Худова чешуя здесь творится? Растреклятый наш капитан пошёл на измену. Нашли его тело в Малазе наутро после убийств… или что-то очень похожее на его тело…

Он снова сосредоточил взгляд на шатре командующего.

Где-то снаружи крик разорвал ночь, затем последовали вспышка и сотрясающий землю незабываемый грохот морантских снарядов.

Стражники бросились бежать.

Запихнув один из арбалетов за пояс, Калам вытащил длинный нож из отатарала. Он дождался, пока в поле зрения остались всего двое «Живодёров» — оба справа от выхода, лицом туда, откуда раздавались крики, вызванные скорее ужасом, нежели болью от ран — и рванул вперёд.

Левая рука подняла арбалет. Отдача прокатилась по костям. Стрела вонзилась в спину дальнего стражника. Длинный нож вошёл в стоявшего ближе, остриём прорвав кожу между бронзовыми пластинами брони, погрузившись в плоть, мимо рёбер до самого сердца.

Кровь брызнула, когда Калам вытащил клинок и метнулся к пологу шатра.

Охранные заклятья рушились вокруг него.

За порогом он перезарядил арбалет и прикрепил его на запястье под просторным рукавом. Затем проделал то же самое на левой руке.

В главном зале, открывшемся перед ним, был лишь один человек — облачённый в серое одеяние убийца, который резко развернулся к Каламу. Два крючковатых ножа-кеттра влетели в защитную позицию. Лицо под капюшоном ничего не выражало, тщательный рисунок в пардийском стиле украшал выгоревшее лицо, тонкую вязь уродовало крупное клеймо на лбу. Птичий палец — перст — с когтем.

Убийца в сером неожиданно улыбнулся.

— Калам Мехар. Полагаю, ты не помнишь меня.

Вместо ответа Калам вытянул второй длинный нож и атаковал.

От столкновения лезвий воздух заискрил, пардиец отступил на два шага, нанеся скользящий удар, затем шагнул вправо и назад, давая себе больше пространства. Калам продолжал наступать, неистовые удары сыпались на Перста, вынуждая защищаться.

Он хорошо управлялся с тяжёлыми кеттрами, бил быстро и сильно. Ножи Калама принимали удары, от напора которых звенели кости в руках. Пардиец явно намеревался сломать тонкое оружие, зазубрины и засечки на лезвиях свидетельствовали, что он близок к цели.

Калам чувствовал, что его время уходит. Диверсия продолжалась, но теперь помимо взрывов в воздухе начали перекатываться волны противодействующего колдовства. Кто бы ни атаковал «Живодёров», маги давали отпор.

Что хуже, этот Перст пришёл сюда не один.

Калам внезапно сменил стойку, выдвинул левую руку с ножом вперёд, а правую отвёл назад — в оборонительную позицию. Он работал только остриём, стараясь не парировать, и, постепенно, оттягивал левую руку, начиная с плеча. Легчайший поворот бёдер, уводящий назад левую ногу…

Пардиец одним шагом сократил дистанцию.

Калам выбросил правую руку наперерез, отбивая оба лезвия кеттра и одновременно отбрасывая их вверх левой рукой.

Пардиец увел оружие вверх, парируя и делая выпад.

И тогда Калам сделал шаг вперёд, ударяя накрест длинным ножом в правой руке. Остриё вошло в нижнюю часть живота врага.

Хлынула кровь. Клинок вонзился глубже, прошил позвоночник и вышёл через спину.

Парирующий удар и выпад выбили длинный нож из левой руки, изменив направление удара.

Но Перст уже оседал вниз, обхватив рану в животе с торчащим из неё клинком.

Калам склонился над ним.

— Нет, — прорычал он. — Не помню.

Он высвободил нож и оставил мужчину умирать на скомканном ковре.

— Какой стыд, — раздался голос у задней стены.

Калам медленно обернулся.

— Камист Релой. Я искал тебя.

Высший маг улыбнулся. Его прикрывали ещё двое Перстов, один из которых держал в руках второй нож Калама и с интересом его рассматривал.

— Мы ожидали удара Когтей, — сказал Камист Релой. — Хотя, признаю, нападение давно забытых призраков оказалось сюрпризом. Сам понимаешь, это Рараку. Проклятая земля… просыпается. Но не стоит об этом. Вскоре здесь будет… тихо.

— У него оружие из отатарала, — сказал убийца, что стоял справа от Камиста.

Калам глянул на окровавленный нож в его правой руке.

— Вот как. Ну, тогда, — сказал Высший маг, — вам двоим придётся управиться с ним, м-м, по-светски. Справитесь?

Державший длинный нож отбросил оружие за спину и кивнул.

— Мы наблюдали. Он знает связки… и умеет драться. Один из нас мог бы не выстоять против него. Но оба?

Калам был вынужден согласиться с этим заявлением. Он отступил и спрятал клинок в ножны:

— Вот тут он, наверно, прав.

Второй рукой Калам вытащил жёлудь и бросил на пол. Тот ударился о землю и покатился вперёд. Все трое мужчин отступили. Безобидный предмет остановился.

Один из Перстов фыркнул. Пнул жёлудь, отбрасывая в сторону.

Затем двое убийц сдвинулись, обнажая ножи.

Калам поднял обе руки, вывернул запястья и резко согнул.

Оба Перста охнули и отшатнулись назад, пронзённые стрелами.

— Очень неосторожно, — пробормотал Калам.

Камист закричал, высвобождая Путь.

Волна колдовства, ударившая по Высшему магу сбоку, застала его врасплох. Смертельная магия сгустилась вокруг него опаляющей сетью чёрного огня.

Крик стал отчаянным. Камист Релой рухнул, но волшебство продолжало клубиться над его обожжённым изломанным телом.

Из угла, где чуть раньше Перст пнул жёлудь, появилась фигура и склонилась над Камистом Релоем.

— Больше всего нас тревожит предательство, — сказал он умирающему магу. — Мы не оставляем его без ответа. Так было всегда. Так будет.

Калам отыскал свой второй длинный нож, не спуская глаз с полога задней стены шатра.

— Этот готов, — сказал он, затем помолчал и ухмыльнулся: — Рад тебя видеть, Бен.

Быстрый Бен глянул на него и кивнул.

Калам отметил, что маг выглядит постаревшим. Утомлённым. Шрамы остались не на коже, но на сердце. Подозреваю, когда дело будет сделано, ничего хорошего он мне не расскажет.

— А ты, — спросил он чародея, — как-то связан с диверсией?

— Нет. Как и Худ, хотя седой пройдоха уже здесь. Это всё Рараку.

— Камист сказал то же самое, но я не понимаю вас обоих.

— Позже объясню, друг, — сказал Быстрый Бен, поднимаясь, и повернулся к заднему выходу. — Думаю, с ним эта ведьма, Хэнарас. Прикрытая крепкими заклятьями Камиста Релоя.

Калам приблизился к дверному проёму.

— Оставь это мне, — прорычал он, обнажая нож из отатарала.

Следующая комната была небольшой, почти всё пространство занимал стол с картами, на котором лежало тело Хэнарас. Кровь всё ещё стекала со стола вниз.

Калам глянул на Быстрого Бена и поднял брови.

Маг покачал головой.

Убийца осторожно приблизился и заметил что-то, сверкающее серебром на груди женщины.

Жемчужина.

— Похоже, путь чист, — шепнул Калам.

Ещё один удар взрезал стену напротив.

Кончиками ножей Калам открыл проход.

Огромное кресло на высоком помосте, занимавшем бо́льшую часть комнаты. На нём восседал Корболо Дом.

Его голубая кожа была мертвенно серой, а руки на резных подлокотниках кресла заметно дрожали. Когда напанец заговорил, его голос был высоким, тонким и звенящим от страха:

— Я отправил гонца к адъюнкту. С предложением. Я готов бросить своих «Живодёров» против Ша’ик и её племён.

Калам хмыкнул:

— Если думаешь, что мы принесли её ответ, ты ошибаешься, Корболо.

Глаза напанца уставились на Быстрого Бена.

— Мы считали, что ты или погиб с остальными «мостожогами», или все ещё в Генабакисе.

Чародей пожал плечами:

— Тайшренн выслал меня вперёд. Он привёл флот с помощью чародейских ветров. Дуджек Однорукий и его легионы на прошлой неделе высадились в Эрлитане…

— То, что осталось от его легионов, ты хотел сказать…

— И того вполне хватит, чтобы усилить армию адъюнкта.

Калам уставился на обоих. «Мостожоги»… погибли? Скворец? Войско Однорукого — нижние боги, что же там случилось?

— Мы можем всё исправить, — сказал Корболо Дом, наклоняясь вперёд. — Все Семь Городов вернутся в Империю. Ша’ик в цепях приведут к Императрице…

— А ты и твои солдаты будете прощены? — спросил Быстрый Бен. — Корболо Дом, ты и вправду потерял рассудок…

— Тогда умри! — завизжал напанец, бросаясь вперёд и норовя ухватить за горло чародея.

Калам шагнул вперёд и тыльной стороной ножа ударил Корболо Дома по черепу.

Напанец пошатнулся.

Второй удар сломал ему нос и отбросил так, что предатель растянулся на полу.

Быстрый Бен смотрел на него сверху вниз.

— Скрути его, Калам. Судя по тишине снаружи, диверсии конец. Я найду нам выход.

Калам принялся связывать руки бесчувственного напанца.

— Куда мы его?

— Есть идея.

Убийца взглянул на друга:

— Бен? «Мостожоги»? Скворец?

Жесткие тёмные глаза смягчились:

— Мертвы. Кроме Хватки и ещё нескольких. Долгая история, обещаю, расскажу всё… позже.

Калам уставился на Корболо Дома.

— Хочется резать глотки, — прохрипел он.

— Не ему. Не сейчас.

Не время для эмоций, Калам Мехар. Не время для всего. Бен прав. Всему своё время. Своё время…

Ох, Скворец…

Всему… своё время. Этой ночью и грядущим днём Бидиталу была нужна Ша’ик. И богиня Вихря. И не исключено, если всё пройдёт хорошо, будет возможность поторговаться. Когда ярость богини остынет, смягчённая красотой победы, — которую мы ещё можем одержать.

Но теперь я знаю, что сделал Фебрил. Знаю, что Корболо Дом и Камист Релой планируют на рассвете.

Их ещё можно остановить. Ножи можно обернуть против предателей.

Он торопливо заковылял в сторону дворца Ша’ик. Призраки бесшумно двигались вокруг Бидитала, но тени защищали своего хозяина. Далёкие крики, взрывы и вспышки колдовства доносились со стороны лагеря «Живодёров». О, так, значит, Коготь смог забраться так далеко? С одной стороны, это хорошо, с другой… проблемно. Что ж, по крайней мере, он займёт Камиста на некоторое время.

И хотя над ним всё ещё нависала угроза в лице скитающихся по округе убийц, с каждым шагом к убежищу Ша’ик она становилась всё меньше.

И всё же пустующие улицы вселяли в сердце тревогу.

Его взору предстал огромный дворец, и Бидитал с облегчением увидел пятна света от окружавших шатры факелов.

Мне есть чем ответить на гамбит напанца — я открою богине глаза на уготовленную ей опасность. Затем выслежу этого неуклюжего бхок’арала Фебрила и буду смотреть, как с него медленно сдирают кожу. Даже богине — да-да, даже богине придётся считаться со мной. И с моей силой. Теперь, когда я окружен своими новыми питомцами…

Рука, резко вырвавшаяся из тьмы, сжала горло Бидитала. Его резко оторвали от земли и с размаху швырнули обратно. Он задыхался. Ослеп.

На защиту хозяина отовсюду слетались теневые слуги.

В ушах стоял шум — свист, с которым пролетает что-то огромное, прорубая себе путь, — один замах, один миг — и призраков и след простыл.

Бидитал с трудом сконцентрировал взгляд на склонившейся над ним фигуре.

Тоблакай…

— Лучше бы ты оставил её в покое, — тихо и ровно произнёс Карса Орлонг.

Вокруг гиганта собирались призраки — скованные души.

Мы оба — слуги одного бога! Дурак! Дай объяснить! Я могу спасти Ша’ик!

— Но ты не оставил. Знаю я, Бидитал, откуда берут начало твои извращённые желания. Знаю, где источник твоего наслаждения — наслаждения, которое ты крадёшь у других. Смотри внимательно.

Карса Орлонг отложил свой каменный меч и протянул руку между ног Бидитала.

Не раздумывая, сжал её на том, что нащупал.

И начал это вырывать.

Он тянул, пока рука, вымазанная остатками мышц, жил, кровью и другими жидкостями, не выдрала исковерканную находку.

Боль была невыносимой. Она терзала душу. Поглощала его.

Наружу хлынула кровь, обжигающая, словно пламя, даже тогда, когда предсмертный холод начал обволакивать его кожу и проникать в конечности.

Мир перед глазами угасал, пока апатичное, суровое лицо Тоблакая, медленно наблюдавшего за смертью Бидитала, не осталось единственным, что он видел.

Смерть? Да. Какой же ты дурак, Тоблакай…

Карса Орлонг расслабил и убрал руку, которой сжимал его горло.

Бидитал невольно сделал болезненный вдох и начал вопить…

В его рот протолкнули что-то мягкое и покрытое кровью.

— Это тебе, Бидитал. За каждую безымянную девочку, которую ты уничтожил. На. Давись своим наслаждением.

И он давился. Пока не разверзлись Врата Худа…

Там его ждали собранные Владыкой Смерти демоны, чья натура была сродни самому Бидиталу. Демоны, ликуя, кружили вокруг своей новой жертвы.

За жизнь, полную зловещего удовольствия, есть лишь одна цена — вечность в муках.

Ибо даже Худ понимает всю важность равновесия.

Лостара Йил выглянула из оврага и прищурила глаза, надеясь разглядеть что-то во мраке. Она окинула взглядом ярко освещённую звёздами, сияющую пустыню у себя за спиной. А впереди — тьма, окутывающая оазис и сокрытые в нём руины города. Совсем недавно она слышала отдалённый грохот и слабые крики, но сейчас вновь воцарилась тишина.

Воздух становился ужасающе холодным. Лостара нахмурилась, проверила оружие и решила отправляться в путь.

— Не двигайся, — прошептал кто-то в паре шагов справа от неё.

Она повернула голову и нахмурилась ещё сильнее.

— Если ты пришёл поглазеть, Котильон, то зря — не на что тут смотреть. Я привела в чувство Жемчуга, и он даже почти не ругался, несмотря на головную боль. Он там, где-то там…

— Верно, девочка. Но уже возвращается… ибо чувствует, что́ грядёт.

— Того, что грядёт, достаточно, чтобы заставить тебя прятаться тут, со мной?

Окутанный тенью бог будто пожал плечами.

— Иногда разумнее отступить… и ждать. Сама Священная пустыня чувствует приближение древнего врага и восстанет против него, если это потребуется. Но ещё опаснее то, что фрагмент Куральд Эмурланна, который богиня Вихря хочет присвоить, начинает себя проявлять. Она создаёт портал, ворота настолько огромные, что смогут поглотить весь оазис. Таким образом, она заигрывает с бессмертным сердцем Рараку. А ирония заключается в том, что она сама лишь игрушка в руках куда более умного бога, который заполучит этот фрагмент и наречёт своим Домом Цепей. Как видишь, Лостара, Танцовщица Тени, в наших интересах оставаться на месте. Ведь этой ночью, в этом месте война идёт между мирами.

— Это не касается нас с Жемчугом, — упрямилась она, изо всех сил всматриваясь в сумрак. — Мы здесь ради Фелисин…

— И вы нашли её, но тебе её не достать. Как и Жемчугу. Пока что…

— Тогда нам придётся ждать до тех пор, пока путь не будет чист.

— Именно. Как я уже говорил — наберись терпения.

Тени закружились, со свистом пролетая над песком, и бог исчез.

— И тебе пока, — пробурчала Лостара, после чего закуталась в плащ и уселась ждать.

Вооружённые арбалетами убийцы подкрались сзади. Фебрил убил их одного за другим, как только те приблизились, орудуя самыми болезненными заклинаниями из своего арсенала. Теперь его чародейская паутина не указывала на присутствие врагов. И на Корболо Дома, и на Камиста Релоя напали на их же территории. Причём не только призраки, но и, что намного хуже, агенты Малазанской империи. По всей паутине вырезались широкие, залитые кровью тропинки, затмевая ему обзор то тут, то там, но ни одна не тянулась в его сторону… пока. Кроме того, скоро оазис превратится в кошмар наяву, и врагам Фебрила будет не до него перед лицом куда более страшной угрозы.

До рассвета оставалось два колокола. И хотя оазис за спиной окутывала тьма, небо впереди и на востоке относительно ярко освещали звёзды. Всё шло как нельзя лучше.

Кроме того, света звёзд оказалось достаточно, чтобы Фебрил заметил нависшую над ним тень.

— Ты никогда мне особо не нравился, — прогремел голос над ним.

Завизжав, Фебрил попытался броситься вперёд.

Но его без особых усилий схватили и подняли высоко над землёй.

И сломали.

В холодном воздухе раздался хруст лопнувшего, словно тонкая веточка, позвоночника.

Карса Орлонг отшвырнул труп Фебрила прочь. На миг он уставился на звёзды, сделал тяжёлый вздох и попытался очистить разум.

Блёклый голос Уругала кричал в его голове. Именно этот голос и именно эта воля шаг за шагом уводили его от оазиса.

Фальшивый бог племени уридов хотел, чтобы Карса Орлонг… исчез.

Его всё сильнее и сильнее тащили… прочь от того, что грядёт, что вот-вот произойдёт в оазисе.

Но Карса не любил, когда его тащат.

Он вынул меч из колец на ремнях и схватился за рукоять двумя руками, опуская оружие клинком почти в самую землю. Затем Карса Орлонг заставил себя развернуться лицом к оазису.

Сотни призрачных цепей потянулись за ним, напряглись и начали тянуть.

Теблор зарычал себе под нос и наклонился вперёд. Я владыка этих цепей. Я, Карса Орлонг, никому не подчиняюсь. Ни богам, ни душам убитых мной. Я буду иди вперёд до тех пор, пока вы не прекратите сопротивляться или пока не порвутся цепи.

И кроме того, я оставил коня в каменном лесу.

Двойной вой разорвал ночное небо над оазисом, неожиданно и свирепо, словно раскаты грома.

Карса Орлонг улыбнулся. Они уже здесь.

Он слегка приподнял остриё своего клинка и рванулся вперёд.

Но как оказалось, этого не хватило, чтобы разорвать цепи. Натяжение неожиданно исчезло и, по крайней мере на эту ночь, всякое сопротивление воле Тоблакая прекратилось.

Он покинул выступ и, спустившись по склону, вновь исчез в сумраке.

Кулак Гэмет лежал на своей койке. Из-за стеснения в горле он едва мог дышать.

В голове бушевал шум, который барабаном отбивала боль, исходящая из точки чуть выше и позади правого глаза.

Боль, подобной которой он ещё никогда не ощущал, заставляла его переворачиваться на бок на скрипящей и качающейся койке, когда тошнота брала своё и блевотиной вырывалась изо рта прямо на пол. Но пустота в животе никак не облегчала нестерпимую боль в голове.

Глаза были открыты, но он ничего не видел.

Головные боли приходили и раньше. Каждый день — с тех самых пор, как он упал с коня. Но никогда не было так плохо.

Пока он извивался от боли, на ладони вновь открылась едва зажившая рана от ножа; когда Гэмет пытался выцарапать боль из головы, липкая кровь размазалась по всему лбу и лицу. Рана будто пылала в огне, и эта боль обжигала вены Кулака.

Издавая стоны, он сполз с койки и, свесив голову вниз, попытался устоять на четвереньках, несмотря на пробирающую волнами дрожь.

Я должен двигаться. Должен действовать. Сделать что-то. Что угодно.

Я должен…

Пробел в памяти — и вот он уже стоит возле полога палатки. Под весом доспеха, в рукавицах и шлеме. Боль куда-то уходила, оставляя за собой прохладную пустоту.

Ему нужно было выйти наружу. Найти своего коня.

Гэмет направился прочь от палатки. С ним заговорила стражница, но Кулак отмахнулся от женщины и поспешил в сторону стойла.

Поскакать. Выехать. Давно пора.

Вот он уже подтягивает подпругу седла, ожидая, когда конь выдохнет, чтобы затянуть её на один зубец туже. Умный конь. Из конюшни Паранов, разумеется. Быстрый и почти неутомимый. Всё ждёт ошибки наездника, чтобы посоревноваться с ним за право быть главным, но этого стоило ожидать от такого великолепного жеребца.

Гэмет вскочил в седло. Было здорово вновь ехать верхом. Он двинулся в путь, съезжая по склону, обогнул угловатый остров и поскакал прямо в долину, прислушиваясь к шуму земли под копытами.

Впереди он увидел три фигуры, стоявшие на выступе, и совершенно не удивился их присутствию. Они то, что грядёт. Эти трое.

Нихил. Бездна. И паренёк по имени Свищ.

Последний повернулся к остановившемуся рядом с ними Гэмету. Кивнул:

— Виканцы и малазанцы заходят с флангов, Кулак. Но ваша атака пройдёт прямо по основному скату к лагерю «Живодёров».

Он указал туда пальцем.

Долина была заполнена пешими солдатами и всадниками, которые двигались сквозь густой сумрак. До Гэмета доносились шорох доспехов и стук бесчисленных лошадиных копыт. Он мог разглядеть неаккуратно повисшие знамёна и флаги.

— Езжайте к ним, Кулак, — сказал Свищ.

Он отдал честь ребёнку, после чего ударил пятками по бокам своего коня.

Чёрная и ржаво-красная броня, шлемы с забралами и нащёчниками, короткие копья и каплевидные щиты, грохот бесчисленных сапог — он ехал рядом с одной колонной, осматривая отряды пехоты.

Потом мимо пронеслось поглотившее его крыло кавалерии. Один из всадников ехал близко к Кулаку. Голова, закованная в шлем с драконьими крыльями, повернулась к нему.

— Поскачешь с нами, солдат?

— Я не могу, — ответил Гэмет. — Я — Кулак и должен командовать.

— Не сегодня, — возразил воин. — Сражайся бок о бок с нами, как и надлежит солдату. Помнишь старые битвы? Те, в которых всё, что от тебя требовалось, — защищать товарищей рядом. Такой будет сегодняшняя. Оставь узы командования аристократам. Поскакали с нами к свободе. И славе.

Гэмет ощутил дикий восторг. Боль в голове прошла. Он чувствовал, что его кровь бушует, как огонь. Он хотел этого. Да, именно этого он и хотел.

Гэмет выхватил меч из ножен, наполнив холодный воздух характерным скрежетом и его эхом.

Человек в шлеме засмеялся:

— Ты с нами, солдат?

— С вами, друг.

Они добрались до основания выложенного булыжником склона, замедлившись, чтобы сомкнуть строй. Широкий клин начал взбираться вверх по склону, выбивая копытами искры из камней.

«Живодёры» ещё даже не подняли тревогу.

Дураки. Они всё проспали. Или, может быть, колдовство заглушило звуки нашей подготовки. Точно, наверное, это дело рук Нихила и Бездны. Они ведь ещё там, на уступе по другую сторону долины.

Ротный знаменосец был всего в паре лошадей слева от Гэмета. Кулак косился на знамя, гадая, почему никогда раньше его не видел. В нём угадывалось что-то общее с хундрильским, хотя флаг и был кое-где порван и сильно изношен. Значит, клан «Выжженных слёз», что похоже на правду, учитывая древнюю броню на его соратниках. Древнюю и, по правде говоря, частично прогнившую. Её слишком долго держали в сундуках — моль и другие насекомые уже вовсю полакомились, но бронза выглядит вполне сносно, разве что грязновата и кое-где помята. Думаю, мне стоит как-то поговорить с их вождём…

В голову приходили спокойные, оценивающие мысли, а конь выстукивал копытами рядом с остальными. Гэмет бросил взгляд вверх и увидел гребень прямо перед собой. Он высоко поднял свой длинный меч и свирепо завопил.

Клин перескочил гребень, сметая ряды ничего не подозревающих «Живодёров», которые мирно спали в своих траншеях.

Отовсюду раздавались приглушённые, едва слышные крики. Казалось, что ветром доносит звуки битвы, проходившей в лиге от них. Гэмет взмахнул клинком, перехватив взгляд перепуганного «Живодёра». Рты распахивались, чтобы издать крик, но оттуда вырывался едва слышный звук, словно песок поглощал его так же жадно, как он это делает с кровью и желчью.

Крыло неслось над траншеями, размахивая почерневшими мечами и рубя всех вокруг. Восточный склон заняли виканцы. Гэмет увидел их штандарты и ухмыльнулся. Ворона. Дурной Пёс. Куница.

С непроглядно-чёрного неба спустился рой бабочек, порхая над бойней в траншеях.

На западном склоне сверкала морантская взрывчатка, взрывы отдавались глухими отзвуками в земле, тамошняя бойня раскинулась перед Гэметом, словно отдалённая панорама, происходящее вдали стало похожим на какую-то фреску — картину, где в вечном сражении застыли древние армии.

Они пришли по души «Живодёров». По души тех, кто вырезал безоружных малазанцев: и солдат, и гражданских, упрямых и бегущих прочь, отчаявшихся и беспомощных. Пришли за «Живодёрами», которые посвятили свои души предательству.

Битва продолжалась, но перевес был невообразимый. Почему-то казалось, что противники не в состоянии предпринять никаких оборонительных действий. Они просто подыхали в своих траншеях. Бегущих врагов насаживали на копья и пики или давили копытами коней.

Гэмет понимал охвативший их ужас и с некоторым удовлетворением наблюдал за страхом, застывшим на лицах тех, кому они с товарищами несли смерть.

Теперь он отчётливо слышал песнь битвы, накатывающую и уходящую, словно волны на каменистом берегу, — и всё же нарастающую с каждым мигом, идущую к кульминации, которая только грядёт — грядёт, уже скоро. Скоро. О да, нам нужна была песня. Мы так долго ждали эту песню. Чтобы воспеть наши свершения и наши битвы. Наши жизни и нашу смерть. Нам был нужен собственный голос, ведущий души в поход, вечный марш вперёд.

Навстречу битве.

Навстречу войне.

Занимая эти стены из булыжника и песка. Защищая высохшие пристани и мёртвые города, когда-то пылавшие древними снами, что мелькают отражением жизни на тёплых водах маловодного моря.

Даже воспоминания стоят того, чтобы их защищали.

Даже воспоминания.

Он продолжал сражаться бок о бок с дружиной тёмных воинов и проникся любовью к своим могучим товарищам. И потому, когда всадник с драконьим шлемом наконец-то подъехал к нему на своём коне, Гэмет приветственно взмахнул клинком.

И вновь всадник засмеялся. Он потянулся испачканной в крови рукавицей к забралу и поднял его. За шлемом скрывалось лицо темнокожей женщины с чарующими голубыми глазами, испещрёнными прожилками цвета песка.

— Там ещё! — крикнул ей Гэмет, хотя даже ему казалось, что голос прозвучал не из его уст, а издали. — Ещё враги! Нужно скакать туда!

Её белоснежные зубы мелькнули во тьме, и она вновь засмеялась:

— Не племена, друг мой! Они — наша родня. С этой битвой покончено — остальные будут проливать кровь утром. Мы отправляемся к берегу, солдат, — ты присоединишься к нам?

Он заметил в её глазах что-то большее, чем профессиональный интерес.

— Да.

— Ты готов бросить своих друзей, Гэмет Уль’Паран?

— Ради тебя — да.

Её улыбка и последовавший за нею смех окончательно похитили сердце старика.

Он в последний раз осмотрел другие склоны и не увидел движения. Викацы на западе поскакали дальше, хотя одинокая ворона ещё парила в небе. Малазанцы на западе отступили. Бабочки исчезли. В траншеях «Живодёров» за час до рассвета остались лишь мертвецы.

Месть. Она будет довольна. Она поймёт и будет довольна.

И я буду.

Прощай, адъюнкт Тавор.

Корик медленно уселся рядом, уставившись на северо-восток так, будто пытался понять, что привлекло внимание солдата.

— Что там? — спросил он спустя некоторое время. — На что смотришь, сержант?

Скрипач протёр глаза:

— Ничего… точнее, ничего, в чём был бы какой-то смысл.

— Мы не увидим утреннюю битву, да?

Скрипач оглянулся, изучая угловатые черты молодого сэтийца, ожидая что-то в них увидеть, хотя и сам не мог до конца понять что. Спустя некоторое время он вздохнул и пожал плечами:

— Всё славное в битве, Корик, существует лишь на звонких устах барда и в словах, что плетут рассказчики. Слава эта достаётся призракам да поэтам. Правда же в том, что то, о чём ты слышал и мечтал, вовсе не то, что будет в жизни, — это разные вещи. Стирать границу между балладами и реальностью можешь на свой страх и риск, парень.

— Ты всю жизнь был солдатом, сержант. Если это тебе так не нравится, почему ты здесь?

— У меня нет ответа на этот вопрос, — признал Скрипач. — Я думаю… Наверное, я был призван сюда.

— Той песней, о которой говорил Флакон? Той, что ты слышал?

— Угу.

— И что она означает, эта песня?

— Думаю, у Быстрого Бена есть на это вразумительный ответ. Но нутром чую одну вещь, снова и снова. «Мостожоги», парень, они взошли.

Корик сотворил защитное знамение и слегка отодвинулся.

— Или, по крайней мере, те из нас, что уже мертвы. Остальные… мы… просто в самоволке. Тут, в мире смертных.

— Значит, собираешься в скором времени умереть?

Скрипач нахмурился:

— У меня таких планов не было.

— Славно, нас тут всех устраивает нынешний сержант.

Сэтиец отодвинулся. Скрипач вновь уставился на отдалённый оазис. Я ценю это, парень. Он прищурился, но через тьму было не проглядеться. Там что-то творилось. Такое чувство, будто… Будто друзья сражаются. Я почти слышу звуки битвы. Почти.

Внезапно двойной вой разорвал небо.

Скрипач вскочил на ноги.

— Худов дух!

Послышался голос Улыбки:

— Боги, что это было?

Нет. Не может быть. Но…

И вдруг тьма над оазисом начала меняться.

Строй всадников проехал перед ними на фоне клубящейся пыли, кони то и дело били копытами и в панике вскидывали головы.

Леоман Кистень поднял руку, приказывая своему отряду остановиться, после чего жестом указал Кораббу следовать за ним, перевёл коня на рысь и направился к новоприбывшим.

Маток приветственно кивнул:

— Нам тебя не хватало, Леоман…

— Мой шаман потерял сознание, — перебил его Леоман. — Предпочёл ужасу забытьё. Что происходит в оазисе, Маток?

Вождь сотворил защитный знак:

— Рараку пробудилась. Восстали духи — память Священной пустыни.

— И кого они считают врагами?

Маток покачал головой:

— Предательство на предательстве, Леоман. Я приказал своему войску отступить и расположиться между Ша’ик и малазанцами, остальное поглотил хаос…

— Значит, ты не можешь ответить на мой вопрос.

— Боюсь, битва уже проиграна…

— Ша’ик?

— Со мной Книга. И я поклялся её защищать.

Леоман нахмурился.

Ёрзая в седле, Корабб уставился на северо-восток. Сверхъестественная тьма поглотила оазис и, казалось, роилась над ним, словно состояла из живых существ, крылатых теней и призрачных демонов. А на земле под ними как будто двигались бесчисленные солдаты. Корабб вздрогнул.

— В И’гхатан? — спросил Леоман.

Маток кивнул:

— С охраной из соплеменников. Я оставляю почти девять тысяч воинов пустыни в твоём распоряжении… и под твоим командованием.

Но Леоман покачал головой:

— Эта битва принадлежит «Живодёрам», Маток. У меня нет выбора. Нет времени радикально менять тактику. Все уже на позициях — она слишком долго ждала. Ты так и не ответил мне, Маток, что с Ша’ик?

— Богиня всё ещё владеет ею, — ответил вождь. — Даже убийцы Корболо Дома не смогли до неё добраться.

— Напанец, должно быть, знал, что это случится, — пробормотал Леоман. — А значит… задумал что-то другое.

Маток покачал головой:

— Этой ночью мне разбили сердце, друг.

Леоман некоторое время смотрел на старого воина, потом кивнул:

— До встречи в И’гхатане, Маток.

— Ты поедешь к Ша’ик?

— Должен.

— Скажи ей…

— Скажу.

Маток кивнул, не осознавая, что по его морщинистым щекам текут слёзы. Неожиданно он выпрямился в седле.

— Дриджна когда-то принадлежал нам, Леоман. Племенам этой пустыни. Пророчества в этой книге были пришиты на куда более старую кожу. По правде говоря, Книга была не более чем историей — сказкой об Апокалипсисе, который уже пережили, а не о грядущем…

— Я знаю, друг. Береги Книгу и иди с миром.

Маток развернул коня в сторону западной тропы и резким жестом приказал своим всадникам ехать прямо за ним, в сумрак.

Леоман ещё долго смотрел ему вслед.

Двойной вой разлился в ночи.

Корабб увидел, как его командир всмотрелся в темноту впереди и внезапно схватился за оружие.

Словно два зверя вот-вот сойдутся лицом к лицу. Духи, что же вы нам уготовили?

— К оружию! — прорычал Леоман.

Отряд рванул вперёд по тропе, которую, как казалось Кораббу, он топтал уже бесчисленное количество раз.

Чем ближе они подъезжали к оазису, тем более приглушенными становились шаги. Как если бы сама тьма поглощала звук. Вой смолк, и Кораббу начинало казаться, что он и вовсе ему послышался. Возможно, этот звук исторгло не смертное горло. Иллюзия, призванная выбить всех из колеи…

Авангард вошёл во тьму, и неожиданно среди всадников и лошадей началась неразбериха. Крики, падающие с коней воины, лошади, спотыкающиеся друг о друга. Ещё дальше по колонне и вовсе раздавался лязг мечей и щитов.

«Живодёры»!

Корабб, верхом на лошади, смог вырваться из суматохи. Какая-то фигура резко возникла слева от него, и воин завопил, занося клинок в воздух.

— Это я, демоны тебя побери!

— Леоман!

Конь командира погиб под всадником. Кистень поднялся.

Корабб схватил Леомана за руку и втащил его на свою лошадь.

— Скачи, Бхилан! Скачи!

Всадники в чёрной броне перепрыгнули низкую стену, размахивая огромными топорами.

Быстрый Бен взвизгнул и нырнул в укрытие.

Калам, выругавшись, последовал за ним, неся на плечах связанное тело Корболо Дома. Он прыгнул вниз за чародеем как раз тогда, когда над ними начали сверкать копыта, засыпая окопы песком и старым раствором.

Калам скинул напанца со спины и повернулся на бок, чтобы окинуть Быстрого Бена взглядом.

— Это ещё кто, Худ их побери?

— Лучше нам пока залечь тут на дно, — скривившись и вытирая глаза от песка, прошептал маг. — Рараку спустила на них своих призраков.

— Это ведь они поют, да? Эти голоса застряли у меня в голове…

— У меня тоже, дружище. Скажи мне вот что — ты недавно не беседовал ли с таннойским духовидцем?

— С кем? Нет. А что?

— А то, что именно ты слышишь. Если бы это была песня, посвящённая тем древним призракам, которых мы только что видели, — мы бы её не слышали. Если точнее, мы бы вообще ничего не слышали. Кроме того, нас бы уже покромсали на маленькие кусочки к этому моменту. Мы живы, Калам, потому, что эта таннойская песнь принадлежит «Мостожогам».

Что?

— Тут уж поневоле задумаешься о причинах и следствиях, да? Танноец украл нашу историю и сплел из неё песнь, но песня эта не возымела бы эффекта, будь «Мостожоги» живы. Вся рота «Мостожогов» мертва. Не считая нас с тобой…

— И Скрипача. Погоди-ка! Скрип же как-то упоминал духовидца в Эрлитане.

— Для этого им нужен прямой контакт. Рукопожатие, объятие или поцелуй…

— Вот ублюдок! Неудивительно, что этот сапёришка в последнее время отмалчивался. Поцелуй, говоришь? Напомни мне так поцеловать Скрипача при встрече, чтобы он навсегда запомнил.

— Как бы то ни было, кто бы ни был тому виной, — сказал Быстрый Бен, — но «Мостожоги» теперь взошли…

— Взошли? Что, мать его Королева Грёз, это значит?

— Хотел бы я знать, Калам. Никогда о таком не слышал. Чтобы вознеслась целая рота — такого раньше не случалось. Никогда.

— Кроме, может быть, т’лан имассов.

Маг пристально уставился на друга своими тёмными глазами.

— Интересная мысль, — прошептал он и вздохнул. — В любом случае призраки Рараку восстали, услышав эту песнь. Восстали… сражаться. Но не только они — могу поклясться, что когда мы удирали из лагеря «Живодёров», я видел краем глаза виканский штандарт.

— Может, это Тавор воспользовалась ситуацией…

— Она ничего об этом не знает, Калам. Она ведь носит с собой клинок из отатарала. Возможно, её подручные маги что-то и чувствуют, но тьма, нависшая на оазисом, всё поглощает.

Калам заворчал:

— А хорошие новости есть, Бен?

— Эта тьма — колдовских рук дело. Вспомни то чувство, когда Аномандр Рейк прибывает куда-то по своему Пути: тяжесть, дрожь земли и невыносимое давление.

— Только не говори мне, что сюда пожаловал Сын Тьмы…

— Надеюсь, что нет. В смысле — не думаю, что это он. Он сейчас занят — я объясню позже. Нет, мне кажется, это что-то более, хм, первозданное.

— Двойной вой, который мы слышали, — проскрипел сквозь зубы Калам. — Это два Пса, Быстрый Бен. Я как-то уже сталкивался с ними. Они чем-то похожи на Гончих Тени, только хуже…

Маг пристально на него уставился.

— Прекрати, Бен. Не нравится мне этот взгляд. Я смог сбежать, только спустив на них пригоршню азалов. Это их не остановило, но мне хватило времени, чтобы смыться.

Быстрый Бен медленно вскинул бровь:

— «Пригоршню азалов», Калам? Где же это тебя носило в последнее время?

— А ты думал, только тебе есть что порассказать?

Маг аккуратно присел на корточки, осматривая местность по другую сторону разрушенной стены.

— Два Пса Тьмы, говоришь. Значит, это — Дераготы. Хотел бы я выяснить, кто разбил их цепи…

— Вот так всегда! — раздосадовался Калам. — Есть что-то, чего ты не знаешь?

— Парочка вещей найдётся, — ответил себе под нос маг. — К примеру: что эти Псы тут делают?

— Пока мы не попадаемся им на глаза, это последнее, что меня волнует…

— Нет, ты не понял, — Быстрый Бен кивнул в сторону поляны, на которую смотрел всё это время. — Что они делают тут?

Калам издал стон.

Колючая шерсть на загривках возвышалась над странно сгорбленными огромными плечами. Шеи были толстыми и длинными, головы — приплюснутые, с огромными выпирающими челюстями. Чёрная шкура покрыта шрамами, а в глазницах ничего, полное отсутствие света.

Размером со степную лошадь, но куда более громоздкие, с опущенными вниз, к мощёной площади, головами. В них были соединены некоторые черты гиены и медведя. Хитрость переплеталась с жадностью и чистой жестокостью.

Они замедлили бег, потом и вовсе остановились, вскинув кверху блестящие морды.

Они пришли уничтожать. Вырывать жизнь из плоти, смеяться над любыми попытками подчинить их, стереть всё на своём пути. Для них это был новый мир. Новый, хотя когда-то он был старым. Пришли перемены. Мир бесконечной тишины, где союзники и враги без разбору вскрывают друг другу глотки в горниле ожесточённого сражения.

Всё изменилось, и Дераготов это тревожило.

Они пришли уничтожать.

Но теперь сомневались.

Их взгляды уставились на новоприбывшего, стоявшего прямо перед ними, на другом конце площади.

Сомневайтесь. Да.

Карса Орлонг направился к ним, обращаясь к Псам низким, рокочущим голосом:

— У хозяина Уругала были… амбиции, — сказал он. — Он мечтал о владычестве. Но теперь начал понимать всё лучше и ничего от вас не хочет. — Теблор улыбнулся. — А вот я — хочу.

Оба Пса отступили назад и разошлись, открывая проход между собой.

Карса улыбнулся. Вы не отсюда.

— Дадите мне пройти?

Он продолжил движение. И с меня довольно чужаков.

— Вы ведь помните тоблакаев, верно, твари? Но они смягчились. Цивилизация изменила их, поймала в западню под названием «мир». Они ослабли настолько, что перестали быть ровней т’лан имассам, перестали быть ровней форкрул ассейлам и яггутам. А теперь им нечего противопоставить даже натийским рабовладельцам. Нужно было пробудиться, друзья. Если это вас утешит — помните о тоблакаях.

Он направился прямо между Псами, якобы принимая их предложение пройти.

И Гончие бросились на теблора.

Как тот и ожидал.

Карса припал к земле, наклоняясь налево, чтобы направить свой огромный каменный меч над головой, ведя остриём левее так, чтобы оружие оказалось прямо на пути атакующей с той стороны Гончей.

Клинок врезался зверю в грудь.

Тяжёлая грудная клетка треснула, но не сломалась, а волнистый край клинка проехался вдоль рёбер, оставляя за собой кровавую рану.

Затем Карса вскочил на ноги, следом за мечом, вверх и вперёд, врезался плечом в зверя на уровне ключиц.

Челюсти пса сомкнулись сзади на шее тоблакая, и толчок ощутили в равной мере и гигант, и Гончая.

И оцарапанные ударом меча рёбра Пса треснули.

Вторые челюсти схватили Карсу за правую ногу, чуть ниже колена.

Его оторвали от земли и швырнули на бок, не разжимая при этом зубы. От неожиданного рывка он выпустил меч из рук.

Впившись клыками в кость, а резцами в мышцы, второй Пёс яростно теребил в пасти ногу великана.

Первая Гончая отшатнулась на пару шагов, волоча переднюю левую лапу и оставляя за ней лужу крови.

Карса не пытался высвободить ногу из пасти зверя. Вместо этого он рывком вскочил и навалился на Пса. Его руки сжали трясущееся тело за плечами.

С воплем теблор оторвал гончую от земли. Пёс бешено мотал задними ногами в панике, но Карса уже перевернул зверя.

Челюсти оторвались от ноги, только когда урид с треском вбил Пса спиной в каменные плиты так, что поднялись клубы пыли.

Теблор упал на колени, сжав ими корчащегося Пса, и обеими руками сдавил его горло.

Пёс зарычал в безумной ярости.

Клыки впились в его предплечья, судорожно отрывая куски кожи и плоти.

Карса убрал одну руку от горла и схватил ею Гончую под нижней челюстью.

Мышцы сводило от противостояния двух сверхчеловеческих сил.

Ноги царапали тело Карсы, разрывая когтями кожаную одежду и плоть, но теблор продолжал давить. Всё сильнее и сильнее, выгибая вторую руку так, чтобы та помогала душить.

Лапы безумно задёргались. Задёргались в панике.

Карса одновременно услышал и почувствовал сдавленный хлопок, после которого плоская голова Гончей с треском плюхнулась на камни.

Странное подобие вопля вырвалось из её глотки.

Воин разжал правую руку, собрал её в кулак и вбил им этот звук обратно в горло зверю.

Дробя трахею.

Лапы в последний раз дёрнулись и обвисли.

С рёвом Карса вновь вскочил на ноги, волоча пса за шею, чтобы опять швырнуть о плиты. Громкий шлепок, разлетающиеся кровь и слюни.

Он выпрямился и отряхнулся, по волосам текли кровь и пот. Теблор бросил взгляд туда, где осталась другая Гончая.

На её месте лишь темнело пятно крови.

Карса доковылял до своего меча, подобрал его и оправился по блестящему кровавому следу.

Калам и Быстрый Бен медленно встали из-за стены и молча смотрели гигантскому воину вслед.

Во тьме начали роиться тени, они, словно мотыльки, облепили труп Дерагота, после чего, будто в ужасе, вновь разлетелись прочь.

Калам размял плечи и двинулся к Гончей, сжимая в руках длинные клинки.

Быстрый Бен шёл следом.

Они осмотрели изувеченный труп.

— Маг…

— Что?

— Давай сдадим напанца и свалим отсюда подальше.

— Гениальный план.

— Только что его придумал.

— Мне очень нравится. Молодчина, Калам.

— А я всегда тебе говорил, Бен, — я ведь не просто красивое личико.

Друзья развернулись и, не обращая внимания на тени, обильно льющиеся из растерзанного Пути Куральд Эмурланна, вернулись туда, где оставили Корболо Дома.

— Друг?

Геборик уставился на четырёхглазого демона, который явился на его пути и присел на корточки.

— Если бы мы когда-то встречались, демон, я бы такое точно не забыл.

— Полезное разъяснение. Лорику брат. Он лежит на полянке в двенадцати шагах налево от тебя. Обдуманная поправка. В пятнадцати шагах. Твои ноги почти такие же короткие, как мои.

— Веди меня к нему.

Демон не шевелился.

— Друг?

— Можно и так сказать. У нас есть общие недостатки.

Демон пожал плечами:

— С сомнением. Следуй.

Геборик зашагал за шаркающим демоном, улыбаясь всё шире от его болтовни:

— Жрец с руками тигра. Иногда. В другое время руки человеческие, светятся бездонно-зелёным. Впечатлён. Очень хорошие татуировки, да. Задумчиво. Думаю, мне бы составило труда разорвать тебе глотку. Даже только от голода, как со мной обычно и бывает. Философски. Странная ночь сегодня. Призраки, убийцы, Пути, безмолвные битвы. Неужели в этом мире никто никогда не спит?

Они вышли на небольшую полянку.

Броня Л’орика была в пятнах подсохшей крови, но сам он не выглядел серьёзно раненым. Маг сидел с закрытыми глазами, скрестив ноги, и ровно дышал. На пыльной земле перед ним была разложена Колода Драконов.

Кряхтя, Геборик уселся напротив:

— А я и не знал, что ты с ними играешься.

— Никогда прежде не делал этого, — шёпотом ответил Л’орик. — Воистину, это игра. Господин пришёл к Колоде. И Господин только что благословил Дом Цепей.

Геборик широко раскрыл глаза, потом опять прищурился и медленно кивнул:

— Пусть боги и ярятся, но именно это он — или она? — и должен был сделать.

— Знаю. Увечный бог связан отныне так же, как и любой другой бог.

— В игре, да? Хотя так долго был за её пределами. Как бы ему не пожалеть о своём гамбите.

— Он взыскует фрагмента Куральд Эмурланна и готов нанести удар. Хотя теперь шансов у него меньше, чем было на закате дня.

— Почему это?

— Бидитал мёртв.

— Очень хорошо. Кто?

— Тоблакай.

— Ох, не очень хорошо.

— Впрочем, я почти уверен, что Тоблакай стал Рыцарем Дома Цепей.

— Вот уж не повезло… Увечному богу. Тоблакай ни перед кем не преклонится. Он не может себе такого позволить. Он нарочно нарушит всё предначертанное…

— Этой ночью он уже проявил пристрастия, которые могут нас всех погубить, Призрачные Руки. И в то же время я начинаю подозревать, что он — наша единственная надежда. — Л’орик открыл глаза и уставился на Геборика. — Недавно сюда прибыли две Гончие Тьмы, я чувствую их присутствие, но лишь урывками, не могу подобраться ближе. Отатарал и беспросветная тьма окружают их.

— И с чего бы Тоблакаю вставать у них на пути? Ах, забудь, я и сам могу себе ответить — потому что он Тоблакай.

— Именно. И мне кажется, он уже это сделал.

— И?

— И осмелюсь предположить, что лишь один Дерагот остался жив.

— Боги помилуйте! — охнул Геборик.

— Тоблакай сейчас за ним гонится.

— Скажи-ка мне: а что привело сюда Гончих? Кому или чему Тоблакай спутал планы?

— На это у карт нет единого ответа, Дестриант. Возможно, это ещё не решено.

— По правде говоря, утешительно слышать, что хоть что-то ещё не решено заранее.

— Призрачные Руки, уведи Фелисин как можно дальше отсюда. Серожаб пойдёт с тобой.

— А ты?

— Я должен пойти к Ша’ик. Нет, дай мне договорить. Я знаю, что вы с ней когда-то были близки — возможно, не в самой приятной форме, но всё равно близки. Однако смертного ребёнка скоро не станет. Богиня пытается поглотить её душу даже сейчас, пока мы тут разговариваем. И когда она закончит — возврата уже не будет. Той юной малазанской девочки, что ты когда-то знал, не станет. Вот почему, когда я иду к Ша’ик, я иду не к ребёнку, а к богине.

— Но почему? Ты и вправду верен идее Апокалипсиса? Хаоса и разрушения?

— Нет, у меня кое-что другое на уме. Я должен поговорить с богиней до того, как она поглотит душу Ша’ик.

Геборик долго смотрел на Высшего мага, пытаясь понять, что Л’орик мог хотеть от этой мстительной и безумной богини.

— Есть две Фелисин, — прошептал Л’орик, прикрыв глаза. — Спаси ту, которую можешь спасти, Геборик Лёгкая Рука.

— Однажды, Л’орик, — прорычал Геборик, — я узнаю, кто ты на самом деле.

Высший маг улыбнулся:

— Истина проще некуда — я сын, который живёт, оставив надежду когда-либо сравниться со своим отцом. Однажды тебе хватит этого, чтобы понять обо мне всё, что ты хотел. Иди же, Дестриант. И береги её.

Призраки, как один, поворачивались и, рассыпая красную пыль из щелей своих доспехов, отдавали честь проносящемуся мимо них Карсе Орлонгу. Эти по крайней мере не закованы в цепи, рассеянно подумал он.

Кровавый след привёл его в лабиринт развалин — заброшенную часть города, печально известную своими подвалами, ямами и ненадёжными покосившимися стенами. Он чуял зверя. Гончая была где-то близко и, как казалось Карсе, — загнана в угол.

Или, что более вероятно, зверь решил перестать бежать и остановился в месте, идеально подходящем для западни. Вот только след капающей крови выдавал его с потрохами.

Карса не отводил взгляда от залитого тенями переулка в пяти шагах впереди и справа. Он сделал свои шаги неуверенными, сбивчивыми от боли и опасения, частично — ненаигранных. Кровь между его ладонями и рукоятью меча стала липкой, но руки всё ещё могли соскользнуть с оружия в самый ответственный момент.

Тьма расступалась перед тенью так, как если бы две силы природы вступили в бой и вторая вышла из него победителем. Карса понимал, что скоро настанет рассвет.

Он оказался напротив переулка.

И Пёс бросился на него.

Карса прыгнул вперёд, извиваясь в воздухе со своим двуручным мечом так, чтобы нанести удар по дуге.

Кончик клинка рассёк шкуру, но этого хватило, чтобы прервать атаку зверя. Пёс приземлился на лапу, которая выскользнула из-под него, упал на одно плечо и перевернулся.

Карса кое-как встал и приготовился.

Зверь пригнулся, намереваясь вновь броситься на противника.

Выскочивший на них из переулка конь застал врасплох и Тоблакая, и Дерагота. Когда же конь врезался в Гончую, стало очевидно, что животное в панике пустилось галопом и ничего не соображало.

Оба всадника вылетели из седла прямо на Пса.

Это столкновение откинуло Гончую под бьющую копытами клячу. Каким-то образом лошадь сохраняла вертикальное положение, пошатываясь и тяжело дыша, будто пытаясь набрать воздуха в оцепеневшие лёгкие. А за ней — Гончая пыталась подняться, царапая когтями каменные плиты.

Карса с рыком метнулся вперёд и вонзил остриё своего меча в шею зверю.

Гончая взвизгнула, бросившись в сторону Тоблакая.

Карса отскочил назад, вытаскивая меч.

Из проткнутой глотки хлынула кровь. Пёс поднялся на три лапы, пошатываясь и качая головой, из которой обильно лилась красная пена, окрашивая камни под ногами.

Из тьмы выскочила фигура. Шипастый шар на конце кистеня со свистом пронёсся в воздухе и впился в голову зверю. Последовал второй удар — шар с громким хрустом размозжил толстый череп Пса.

Вперёд вышел Карса. Его размаха над головой и удара хватило, чтобы наконец-то свалить зверя с ног.

Бок о бок Леоман и Карса навалились на зверя, чтобы добить его. Ещё дюжина ударов — и Пёс умер.

Спотыкаясь, к ним подошёл Корабб Бхилан Тэну’алас, держа в руке сломанный меч.

Карса стёр со своего клинка кишки зверя и посмотрел на Леомана.

— Мне не нужна была твоя помощь, — прорычал он.

Леоман ухмыльнулся:

— Да, но мне — нужна твоя.

Жемчуг выбрался из траншеи, карабкаясь по трупам. Сразу после его относительно элегантного убийства Хэнарас всё пошло наперекосяк — под углом покруче, чем эта траншея. Бесчисленные стражи, потом призрачная армия с отнюдь не иллюзорным оружием. От поцелуя Лостары у него всё ещё болела голова — треклятая баба, а я уж было думал, что начал её понимать…

Он прорезал себе путь через весь лагерь и теперь почти на ощупь хромал в сторону развалин.

Тьму со всех сторон разрывало. Куральд Эмурланн раскрывался, словно цветок самой смерти, а оазис был его тёмным сердцем. Под таким колдовским давлением он только и мог, что сломя голову ковылять вниз по тропинке.

Если Лостара сохранила самообладание, им ещё удастся кое-что спасти.

Он дошёл до края и замер, осматривая яму, в которой оставил её. Никакого движения. Она либо не высовывалась, либо ушла. Коготь побрёл вперёд.

Ненавижу такие ночи. Всё идёт не по плану…

Что-то тяжёлое ударило его сбоку по голове. Ошеломлённый, он упал и, не шевелясь, лежал уткнувшись лицом в землю.

— Это тебе за Малаз. И за тобой всё ещё должок, — пророкотал голос сверху.

— После Хэнарас? — пробубнил Жемчуг, поднимая каждым словом по маленькой тучке пыли. — Это уж скорее за тобой должок.

— За неё? Она не в счёт.

Что-то тяжелое плюхнулось на землю рядом с Жемчугом и застонало.

— Ну хорошо, — вздохнул Коготь — снова пыль, словно миниатюрный Вихрь. — Тогда за мной должок.

— Рад, что мы пришли к соглашению. А теперь пошуми ещё немного. Твоя девчушка, что сидит там, просто обязана выглянуть… рано или поздно.

Жемчуг прислушался к удаляющимся шагам. Две пары ног. Маг, видимо, был не в настроении для беседы.

По крайней мере со мной.

Я считаю, это ужасно оскорбительно.

Связанная фигура рядом опять застонала.

И вопреки всему Жемчуг улыбнулся.

Небо на востоке посветлело.

И ночь закончилась.

Глава двадцать шестая

И днесь восстанет Рараку.

xxxiv.II.l.81 «Слова пророчества» из «Книги Апокалипсиса Дриджны»

Богиня Вихря была некогда ревущей бурей песка и ветра. Стеной, окружавшей юную женщину, что была прежде Фелисин из Дома Паранов, а затем стала Ша’ик, Избранной, верховной повелительницей Воинства Апокалипсиса.

Её мать тоже звали Фелисин. А потом она так же назвала и свою приёмную дочь. Но сама утратила это имя. Лишь изредка, в самые глухие часы ночи, в самом непроницаемом молчании внутри себя она замечала тень этой девушки. Той, кем была прежде, — точно размытое отражение в полированном зеркале. Круглощёкая, румяная, широкая улыбка и ясные глаза. Девочка, у которой есть любимый брат, который её обожает, который готов подбрасывать её на коленке, будто на коне, и слушать её восторженный и перепуганный визг.

Её мать посещали видения. Это все знали. И относились с почтением. И младшая дочь тоже мечтала, что когда-нибудь обнаружит в себе подобный талант.

Но этот дар пришёл лишь вместе с богиней, с этой злобной, жуткой тварью, чья душа иссхола и завяла куда сильнее, чем любая пустыня в мире. И видения, что приходили к Ша’ик, оказывались смутными, тревожными картинами. И Ша’ик поняла, что они родились не из таланта или дара. А лишь из бездумного страха.

Страха богини.

А теперь Стена Вихря сжалась, отступила, скрылась от внешнего мира, чтобы бушевать в ярости под потемневшей от солнца кожей Ша’ик, дико мчаться по её венам и артериям, реветь, оглушая её разум.

О, в ней была сила. Горькая, древняя, желчная, злобная. И то, что питало её, несло в себе кисловатый привкус предательства. Невыносимого, очень личного предательства. Рана, которая должна была уже исцелиться, боль, что должна была утихнуть под толстым, грубым рубцом шрама. Но извращённое удовольствие не давало ране закрыться, подпитывало её лихорадочный жар до тех пор, пока не осталась одна лишь ненависть. Ненависть к… кому-то, ненависть столь древняя, что даже лица уже было не вспомнить.

В редкие мгновение холодных размышлений Ша’ик понимала, что это за чувство. Безумное, взвинченное до такой интенсивности, что какое бы предательство его ни вызвало, какое бы преступление ни было совершено против богини, оно не заслужило, не стоило столь жестокого ответа. Реакция с самого начала была несоразмерной. И Ша’ик начинала подозревать, что предрасположенность к безумию жила в сердце богини уже тогда, точно тёмное пятно в душе, что много веков спустя когтями вырвала себе Восхождение.

Шаг за шагом мы идём по чудовищному пути. Ковыляем по краю невидимой бездны. Спутники ничего не замечают. Мир кажется… нормальным. Шаг за шагом — так же, как и все прочие, внешне — такие же. И даже внутренне. Если не считать напряжения, тихого шепотка паники. Смутного замешательства, что в любую минуту грозит вывести тебя из равновесия.

Фелисин, ставшая Ша’ик, поняла это.

Ибо сама прошла той же дорогой.

Ненависть сладка, словно нектар.

И я шагнула в бездну.

Я так же безумна, как и эта богиня. Потому она избрала меня, почувствовала, что мы с ней — родственные души…

Так что же это за край обрыва, за который я так отчаянно цепляюсь? Почему упорствую в надежде, что ещё могу спастись? Могу вернуться… вновь найти место, где нет безумия, где замешательства не существует.

Вернуться… в детство.

Она стояла в главном зале. Позади — кресло, которое станет троном. Прохладные подушки, сухие подлокотники. Стояла, заключённая, точно в застенок, в чужие доспехи. Она почти физически чувствовала, как богиня тянется, чтобы охватить её со всех сторон — но не заключить в материнские объятья, совсем нет. Чтобы задушить её, погасить всякий свет, всякий проблеск самосознания.

Эгоизм, закалённый в ненависти. Она не может заглянуть внутрь, едва способна выглянуть наружу. Походка её — неуклюжая, хромая, судорожная — песнь ржавых застёжек и скрипучих ремней. Её зубы поблёскивают в тени, но это закоченевшая ухмылка мертвеца.

О, Фелисин Паран, вглядись в это зеркало — на свой страх и риск.

Снаружи забрезжил рассвет.

И Ша’ик взяла в руки свой шлем.

Л’орик уже мог разглядеть позиции «Живодёров» на мощёных съездах. В сероватом рассветном полумраке никакого движения там не было видно. Странно, хотя и неудивительно. Прошедшая ночь даже у самого закалённого солдата отбила бы охоту смотреть в небо, вставать и приниматься за обычные дела, какими встречают всякий новый день.

И всё равно что-то казалось странным в этих окопах.

Чародей пошёл по гребню к холму, на вершине которого Ша’ик обустроила свой передовой пункт, чтобы обозревать с него ход будущей битвы. Все кости ломило. Мышцы выли от боли при каждом новом шаге.

Оставалось только надеяться, что она там.

Надеяться, что богиня снизойдёт до того, чтобы выслушать его слова, его предостережения и, наконец, его предложение.

Сейчас всё застыло на распутье. Тьма была побеждена… каким-то образом. Он бы поразмышлял над этим, но сейчас не было времени на подобные досужие мысли. Истерзанный фрагмент Куральд Эмурланна пробуждался, и богиня вот-вот явится, чтобы заявить на него свои претензии. Сотворить престол. И пожрать Рараку.

В тенях ещё проступали призраки, воины и солдаты десятков давным-давно погибших цивилизаций. Странное оружие в руках, странные доспехи укрывают тела; лица, на счастье, закрыты резными забралами шлемов. И привидения пели, хотя таннойская песнь стала задумчивой, печальной, словно тихие вздохи ветра. Мотив вздымался и падал, и этот немолчный шёпот заставил Л’орика похолодеть.

За кого они будут драться? Почему они вообще здесь? Чего хотят?

Песнь принадлежала «Мостожогам». Но, похоже, сама Священная пустыня приняла её, сделала многоголосый хор призрачных голосов своим. И всякая душа, что пала в битвах за всю историю пустыни, пришла ныне сюда.

На распутье.

Маг добрался до тропы, что вела вверх, к холму Ша’ик. Тут и там виднелись воины пустыни, закутавшиеся в свои охряные телабы, сжимая копья, железные наконечники которых блистали росой в лучах прорезавшегося на востоке солнца. Справа от Л’орика, на равнине, строились отряды лёгкой кавалерии Матока. Лошади нервничали, ряды конников дрожали и волновались. Чародей не увидел среди воинов ни самого Матока, ни — с ужасом осознал он — знамён собственного племени вождя.

Услышав за спиной топот копыт, маг обернулся и увидел Леомана, одного из его офицеров и Тоблакая.

Тоблакай скакал на яггском коне — могучем, великолепном в своей предвечной дикости — в самый раз по мерке великану, который сидел у него на спине.

А выглядел великан ужасно. Сверхъестественное исцеление ещё не срастило чудовищные раны. Руки Тоблакая превратились в кровавое месиво. На ноге виднелись следы гигантских клыков.

Верховой Тоблакай волок за собой пару округлых предметов, прикреплённых к цепям. И когда Л’орик их рассмотрел, глаза его округлились.

Он убил Дераготов. И тащит их головы.

— Л’орик! — прохрипел Леоман, натягивая поводья рядом с магом. — Она наверху?

— Не знаю, Леоман Кистень.

Все трое спешились, и Л’орик заметил, что Тоблакай бережёт свою изувеченную ногу. Раны оставили клыки Пса. А потом маг увидел каменный меч за плечом великана. Так он и в самом деле тот самый. Думаю, Увечный бог совершил ужасную ошибку…

О, боги, он же убил Дераготов.

— Где прячется Фебрил? — спросил Леоман, когда все четверо начали подниматься вверх по тропе.

Ответил Тоблакай:

— Он мёртв. Я тебе забыл кое-что рассказать. Я его убил. И Бидитала тоже. Хотел убить ещё Призрачные Руки и Корболо Дома, но не смог их найти.

Л’орик провёл ладонью по лбу, и та стала мокрой и маслянистой. Но дыхание по-прежнему вырывалось изо рта облачками пара.

Тоблакай же безжалостно продолжал:

— А когда я пришёл в шатёр Корболо, нашёл там Камиста Релоя. Его зарезали. И Хэнарас тоже.

Л’орик встряхнулся и сказал Леоману:

— Ты получил последние приказы Ша’ик? Разве ты не должен быть с «Живодёрами»?

Воин хмыкнул:

— Может, и так. Мы только что оттуда.

— Они все мертвы, — прогудел Тоблакай. — Ночью их перебили. Призраки Рараку потрудились — но ни один не посмел встать у меня на пути. — Он коротко хохотнул. — Призрачные Руки мог бы тебе сказать, что у меня своих призраков довольно.

Л’орик оступился. Ухватился за руку Леомана.

— Перебили? Всех?

— Да, Высший маг. Удивлён, что ты об этом не знал. Но у нас ещё остались воины пустыни. Мы ещё можем победить, просто не здесь и не сейчас. Поэтому нужно убедить Ша’ик отступить…

— Не получится, — перебил Л’орик. — Богиня идёт сюда, уже почти явилась. Слишком поздно отступать, Леоман. И скоро будет слишком поздно вообще делать что-либо…

Они поднялись на вершину.

Там стояла Ша’ик.

В доспехах и шлеме, спиной к ним. Избранная пристально смотрела на юг.

Л’орику хотелось кричать. Ибо он увидел то, что не могли увидеть его спутники.

Опоздал! О, нижние боги…

А затем он прыгнул вперёд — прямо во вспыхнувший перед ним портал — и исчез.

Богиня не утратила память. Более того, ярость высекла её подобие, — до мельчайших деталей, столь же издевательски материальное, как и резные фигуры в каменном лесу. Так богиня могла их лелеять, пестовать свою ненависть, словно любовное чувство, томительно предугадывать смертоносное касание, хотя тот, кто предал её, был уже если не мёртв, то, по большому счёту, не важен.

Важна теперь была лишь ненависть. Её гнев на его слабости. О, другие в племени частенько играли в такие игры. Тела проскальзывали под меховой полог — из юрты в юрту, как только звёзды складывались в летний узор, да и сама она не раз раздвигала ноги для мужа другой женщины или восторженного, неуклюжего юнца.

Но сердце её было отдано одному мужчине — тому, с кем она жила. Таков был священный закон.

О, но ведь он был таким чувственным. Его руки следовали за взором, создавали в тайном укрытии запретные изображения — той, другой женщины. Этими прекрасными руками он взял собственное сердце, чтобы отдать его другой — даже не подумав о ней, о той, кому это сердце некогда принадлежало.

Другой, которая даже не отдала ему в ответ своего сердца — уж об этом она позаботилась. Злыми словами и ядовитыми обвинениями. Довольно, чтобы другие навсегда изгнали её.

Но прежде эта сучка перебила своих родичей — всех, кроме одного.

Глупый, безмозглый мужчина — отдал свою любовь такой женщине.

Её гнев не умер после Обряда, не погиб, даже когда сама она — слишком изломанная, чтобы ходить, — оказалась отрезана от Обета и покинута в вечном мраке. И любопытные духи услышали её плач, явились, чтобы утешить… Что ж, она пожрала их, забрала их силу. Слой за слоем. Ибо они тоже были глупыми, безмозглыми созданиями и бестолково тратили эту силу на бессмысленные дела. А у неё была Цель.

Дети заполонили мир наверху. А кем была их мать? Та самая сучка, которую изгнали из племени!

А отец?

О да, она ведь пришла к нему. В ту самую, последнюю ночь. Пришла. От него несло её запахом, когда воины выволокли его на свет следующим утром. Разило! Вся правда горела у него в глазах!

И этого она не могла — не хотела — забыть.

Месть стала зверем, и зверь истомился в цепях. Только мести она и хотела.

И скоро месть свершится.

И даже Рараку её не остановит. Все дети умрут.

Дети умрут. Я очищу мир от их отродья, от высокомерных ублюдков, рождённых одной-единственной матерью. Конечно, она не могла принять Обряд. Новый мир уже созревал у неё во чреве.

А теперь я наконец восстану вновь. Облачённая в плоть одной из её дочерей, я убью этот мир.

Она видела перед собой открытую дорогу, прямую и ясную, манящую. Тоннель, обрамлённый извилистыми, закрученными тенями.

Хорошо будет вновь ходить по земле.

Ощутить тепло плоти и жар крови.

Вкус воды. Пищи.

Дышать. И убивать.

Ша’ик зашагала по склону, словно ничего не видела. Её ждала долина, поле битвы. Она заметила малазанские разъезды на противоположном гребне. Один поскакал обратно в лагерь, другие просто смотрели.

Значит, поняли. Она знала, что поймут.

Смутные, далёкие крики за спиной. Она улыбнулась. Ну, конечно, в конце концов остались те два воина, что первыми встретили меня. Глупо было в них сомневаться. Я знаю, что каждый из них готов биться вместо меня.

Но они не могут.

Это мой бой. Мой — и моей богини.

— Войдите.

Капитан Кенеб на миг замешкался, попытался собраться, затем шагнул в штабной шатёр.

Она облачалась в доспехи. Несложная задача оказалась бы ещё проще, будь под рукой слуга, но, разумеется, по мнению Тавор, в нём не было необходимости.

Хотя, возможно, на самом деле всё не совсем так.

— Адъюнкт.

— В чём дело, капитан?

— Я только что был в шатре Кулака. Дежурные немедленно вызвали лекаря и целителя, но было слишком поздно. Адъюнкт Тавор, Гэмет умер прошлой ночью. Сосуд лопнул у него в голове. Лекарь говорит, тромб, который образовался в ту ночь, когда он упал с коня. Я… глубоко сожалею.

Её осунувшееся, непримечательное лицо побледнело. Капитан заметил, что она упёрлась рукой в стол, чтобы не упасть.

— Умер?

— Во сне.

Тавор отвернулась, посмотрела на части доспехов, разложенные на столешнице.

— Благодарю вас, капитан. Сейчас, пожалуйста, оставьте меня и передайте Ян’тарь…

Снаружи послышался шум, затем внутрь ворвался юный виканец.

— Адъюнкт! Ша’ик спустилась в долину! Она вызывает вас на бой!

После долгой паузы Тавор кивнула:

— Хорошо. Последний приказ отменяется, капитан. Вы оба свободны.

Адъюнкт отвернулась и вновь занялась доспехами.

Кенеб жестом пропустил вперёд юношу, затем вышел сам.

За пологом шатра капитан остановился в нерешительности.

Гэмет ведь так бы и поступил… верно?

— Она с ней сразится? — спросил виканец.

Кенеб покосился на юношу.

— Да. Возвращайся к Темулу, парень. Так или иначе, нам сегодня предстоит битва.

Юнец побежал прочь, а капитан смотрел ему вслед.

Затем повернулся к скромному шатру, расположившемуся в двадцати шагах слева. У входа не дежурили солдаты. Кенеб замер перед входом.

— Госпожа Ян’тарь, вы здесь?

На пороге возникла фигура. В толстой коже — в лёгком доспехе, поражённо осознал Кенеб, — и с длинным мечом у бедра.

— Адъюнкт желает начать утреннюю тренировку?

Кенеб встретил взгляд спокойных глаз, цвет которых и дал женщине такое имя. Бездонный взгляд. Он внутренне встряхнулся.

— Гэмет умер прошлой ночью. Я только что сообщил адъюнкту.

Взор женщины метнулся к штабному шатру.

— Ясно.

— А в долине между двумя армиями сейчас стоит Ша’ик… и ждёт. Мне показалось, госпожа, что адъюнкту может прийтись кстати помощь с доспехами.

К его удивлению, женщина повернулась и направилась обратно в свой шатёр.

— Не сегодня, капитан. Я понимаю ваш порыв… но нет. Не сегодня. Доброго вам дня, сэр.

И Ян’тарь скрылась внутри.

Кенеб замер неподвижно — настолько он был потрясён.

Ладно, признаю, я не понимаю женщин.

Он снова повернулся к штабному шатру, как раз вовремя, чтобы увидеть, как оттуда вышла адъюнкт, затягивая ремешки на перчатках. На голове покоился шлем с прикреплёнными нащёчниками. Забрало не прикрывало глаз — многие бойцы считали, что прорези слишком ограничивают обзор. Тавор остановилась, на миг подняла взгляд к утреннему небу, а затем зашагала вперёд.

Капитан дал ей отойти на некоторое расстояние, затем двинулся следом.

Л’орик пробирался через сплетённые тени, задевал локтями скелетоподобные ветви, спотыкался о шишковатые корни. Этого он не ожидал. Должна ведь была открыться дорога, тропа через этот чёрный лес.

Треклятая богиня была здесь. Рядом. Наверняка — нужно только найти её след.

Влажный, холодный воздух, покосившиеся стволы — будто землетрясение только что перекосило землю. Наверху деревья скрипели на сильном ветру. И повсюду призраки, заблудшие тени — они бросались к Высшему магу, а затем отскакивали прочь. Вставали из рыхлой почвы, как привидения, шипели над головой, пока он ковылял по лесу.

А затем за деревьями блеснул огонь.

Задыхаясь, Л’орик побежал на свет.

Это была она. Пламя подтвердило его подозрения. Имасска, обрывки цепей Телланна, отсечённая от Обряда… о, ей не место здесь, совсем не место.

Хтонические духи окружили её пылающее тело — наросты могущества, которое она присвоила за тысячи лет. Ненависть и злоба превратили их в жестоких, омерзительных созданий.

Руки и ноги имасски потемнели от болотной воды и плесени. Мох покрывал торс спутанным, длинным мехом. С головы свисали длинные пряди седых волос, сбившиеся в колтуны от запутавшегося в них репейника. Из обожжённых глазниц вырывались языки живого пламени. Костяные скулы — выбеленные, потрескавшиеся от жара.

Беззубая. Тяжёлая нижняя челюсть висит — еле держится на полосках иссохших мускулов и сухожилий.

Богиня выла, испускала дрожащий, жуткий крик, который не прерывался от необходимости вздохнуть, и Л’орику показалось, что она с чем-то борется.

Маг подобрался ближе.

Она попала в сеть лоз, извилистые ростки опутали руки и ноги, змеями обвили торс и шею. Л’орик удивился, что не заметил их раньше, затем понял, что лозы мерцают — сейчас возникли там, потом здесь, а прежние — исчезли. И все они постепенно превращались…

В цепи.

Внезапно одна разорвалась. Богиня завыла, удвоила усилия.

Треснула ещё одна, хлестнула по стволу дерева.

Л’орик подобрался ещё ближе.

— Богиня! Услышь меня! Ша’ик — она недостаточно сильна для тебя!

— Моя! Моя! Моя девочка! Моя! Я её украла у этой сучки! Моя!

Высший маг нахмурился. У кого? У какой «сучки»?

— Богиня, молю, выслушай! Я предлагаю себя! Понимаешь?

Лопнула ещё одна цепь.

Другой голос тихо произнёс за спиной Л’орика:

— Лезут не в своё дело.

Чародей резко развернулся, но слишком поздно — широкий нож уже вошёл ему между рёбер, рассёк плоть по пути к сердцу.

Точнее, к тому месту, где было бы сердце, будь Л’орик человеком.

Зазубренный кончик клинка прошёл мимо, скользнул в сторону прямо перед глубоко упрятанным органом и впился в грудину.

Л’орик застонал и осел на землю.

Убийца выдернул нож, присел и задрал Л’орику голову, ухватив за подбородок. Замахнулся.

— Да брось этого дурака! — прошипел другой голос. — Она рвёт цепи!

Л’орик видел, как убийца заворчал, а затем двинулся прочь.

Высший маг чувствовал, как грудь его заполняется кровью. Медленно перевернулся на бок, ощутил тёплый ток из раны. Так он ясно видел богиню…

…и убийц, которые подкрадывались к ней.

Чародейство струилось по их ножам, плетенье магии смерти.

Богиня закричала, когда первый нож вонзился ей в спину.

Л’орик смотрел, как её убивают. Долго, жестоко, мучительно. Персты Корболо Дома, избранные убийцы, поджидали в засаде там, куда привёл их Фебрил — никто другой не смог бы сюда проникнуть, — вооружённые чародейскими заклятьями, которые сплели Камист Релой, Хэнарас и Файелль. Богиня отбивалась с невообразимой яростью, и вскоре трое из четверых убийц были мертвы — она разорвала их, четвертовала. Но теперь богиню плотно опутали цепи, потащили вниз, и Л’орик увидел, как гаснет пламя в её глазницах, увидел, как духи оторвались, улетели прочь, внезапно освобождённые. Последний убийца метнулся к ней, с размаху всадил свой нож. Прямо в темечко. Чёрная вспышка, взрыв, который отбросил убийцу назад. Череп и клинок разлетелись на куски, которые рассекли лицо и грудь Перста. Ослеплённый, он с воплем отшатнулся, споткнулся о корень и с глухим стуком рухнул на землю.

Л’орик слышал его стоны.

Цепи змеились по телу павшей богини, пока от него ничего не осталось — лишь поблёскивала груда чёрных железных звеньев.

Ветер, терзавший прежде верхушки деревьев, вдруг улёгся, и в лесу воцарилась тишина.

Все они хотели заполучить этот осколок Пути. Изодранное сокровище. Но Тоблакай убил Фебрила. Он убил двух Дераготов.

Он убил Бидитала.

А что до Корболо Дома — что-то мне подсказывает, что с ним Императрица захочет побеседовать лично. Несчастный ублюдок.

Под телом мага кровь уходила в мох.

Л’орик понял, что умирает.

Рядом хрустнул сучок.

— Ну, я не удивлён. Отослал прочь своего фамильяра, да? Опять.

Л’орик с трудом повернул голову, поднял взгляд и даже сумел слабо улыбнуться.

— Отец.

— Не думаю, что в твоей комнате многое изменилось с тех пор, как ты её покинул, сын.

— Пылью поросла, наверное.

Осрик хмыкнул:

— Да вся крепость запылилась, я бы сказал. Сколько же веков я там не был…

— А слуги?

— Я всех отпустил… где-то тысячу лет назад.

Л’орик вздохнул:

— Удивлюсь, если там ещё не всё развалилось.

Осрик неторопливо присел рядом с сыном, его фигуру осветило чародейской сияние Дэнула.

— Да нет, сын, стоит, как стояла. Я всегда забочусь о запасных путях отступления. Плохо тебя подрезали. Лучше лечить постепенно.

Л’орик закрыл глаза.

— В моей старой постели?

— Да.

— Она короткая. Уже была короткой, когда я ушёл.

— Ну, к сожалению, ноги он тебе не укоротил, Л’орик.

Сильные руки подхватили его и без усилий подняли.

Абсурдным образом — в моём-то возрасте — он почувствовал себя в безопасности. В объятьях отца.

— Так, — проговорил Осрик, — теперь осталось только понять, каким Худом нам отсюда выбираться?

Чувство безопасности исчезло.

Она споткнулась и чуть не упала. Заморгала под железной сеткой забрала в горячем, спёртом воздухе. Внезапно доспехи показались неимоверно тяжёлыми. Приступ паники — в этой металлической печке солнце её заживо испепелит.

Ша’ик замерла. Попыталась взять себя в руки.

Себя. Ох, нижние боги… она пропала.

Она стояла в долине одна. С противоположного гребня спускалась одинокая фигура. Высокая, неторопливая. До боли знакомая походка.

Гребень позади Тавор и вершины всех древних коралловых островов по краю долины заполонили солдаты.

Воинство Апокалипсиса тоже, наверное, смотрит, заподозрила Ша’ик, но не обернулась, чтобы проверить.

Она пропала. Она меня… бросила.

Я была когда-то Ша’ик. А теперь я снова Фелисин. И вот ко мне идёт та, что предала меня. Моя сестра.

Она вспомнила, как Тавор с Ганосом играли деревянными мечами. Самое начало пути к смертоносной привычке, к бездумной лёгкости во владении этим оружием. Если бы мир не изменился — остался таким же, как в это верят дети, — пришла бы и её очередь. Треск деревянных клинков. Ганос бы смеялся и мягко наставлял её — с братом всегда было легко и радостно, потому что он умел подчинять обучение естественным радостям игры. Но ей такого шанса не выпало.

Не выпало, по большому счёту, ничего, что могло бы сейчас вернуться — тёплыми, успокоительными, обнадёживающими воспоминаниями.

Тавор расчленила их семью. И Фелисин выпали ужасы рабства на рудниках.

Но кровь — это цепь, которая не может разбиться.

Тавор была уже в двадцати шагах. Обнажала свой отатараловый меч.

И хоть мы уходим из родимого дома, он никогда не уходит от нас.

Ша’ик чувствовала вес собственного клинка — такой, что запястье ныло. Она и не помнила, как обнажила его.

За сеткой и прорезями забрала Тавор подходила всё ближе — мерно, ни быстрей, ни медленней, чем проделала весь остальной путь.

Не догонишь. Не отстанешь. Как же иначе? Нас ведь разделяют одни и те же годы. Цепь никогда не натянется. Никогда не провиснет. Длина её предписана раз и навсегда. Но вес её… о, вес меняется.

Она была гибкой, ловкой, болезненно экономной в движениях. В этот миг она — само совершенство.

Но для меня кровь тяжела. Так тяжела.

И Фелисин попыталась поднять её — эту внезапную, ошеломительную тяжесть. Попыталась поднять руки — не думая, как это движение может воспринять…

Тавор, всё в порядке…

Оглушительный звон, который отозвался в правой руке, и невыносимая тяжесть клинка вдруг исчезла.

Затем что-то ударило её в грудь — точно холодный огонь пронзил тело — а потом что-то потянуло её назад, будто кто-то сзади ухватился за её кольчугу и дёрнул. Она поняла, что это остриё. Остриё меча Тавор, пробившего поддоспешник на спине.

Фелисин опустила взгляд, увидела кроваво-ржавый клинок, пробивший её насквозь.

Ноги подкосились, и меч тоже подался вниз под её весом.

Но она не съехала по клинку.

Её тело задержалось на нём, выпуская лезвие лишь совсем маленькими рывками, оседая на землю.

В прорезь забрала она смотрела на сестру — силуэт по другую сторону сетки чёрного железа, которая навалилась на глаза, щекотала ресницы.

Эта фигура подступила ближе. И поставила сапог ей на грудь, — тяжесть, которая вдруг показалась вечной, — а затем выдернула свой меч.

Кровь.

Конечно. Так можно разбить неразрывную цепь.

Умереть.

Я просто хотела понять, Тавор, почему ты это сделала. И почему ты меня не любила, хотя я-то тебя любила. Я… наверное, я всегда хотела это понять.

Сапог на груди исчез. Но она всё равно чувствовала его вес.

Такая… тяжесть…

Ох, мама, если бы ты нас сейчас увидела.

Карса Орлонг резко вытянул руку, подхватил Леомана прежде, чем тот упал, и подтащил поближе.

— Слушай меня, друг. Она мертва. Забирай свои племена и уходите отсюда.

Леоман провёл ладонью по глазам. Затем выпрямился.

— Да, мертва. Прости, Тоблакай. Не в том дело. Она… — Его лицо перекосилось. — …она не умела драться!

— Верно. А теперь она мертва, а с ней — богиня Вихря. Всё кончено, друг. Мы проиграли.

— Ты даже не знаешь, насколько… — простонал Леоман и отодвинулся.

В долине внизу адъюнкт неотрывно смотрела на труп Ша’ик. Обе армии на холмах сковало молчание. Карса нахмурился:

— Малазанцы не ликуют.

— Да, — прорычал Леоман, поворачиваясь к Кораббу, который ждал с конями поодаль. — Ненавидят эту сучку, наверное. Мы поскачем в И’Гхатан, Тоблакай…

— Без меня, — буркнул Карса.

Его друг замер, затем кивнул, не оборачиваясь, и вскочил в седло. Принял поводья у Корабба, потом взглянул на Тоблакая.

— Береги себя, друг мой.

— И ты — себя, Леоман Кистень.

— Если Л’орик вернётся, скажи ему… — Леоман замолк, затем пожал плечами. — Позаботься о нём, если ему потребуется помощь.

— Хорошо, но не думаю, что мы снова его увидим.

Леоман кивнул. Затем сказал Кораббу:

— Передай вождям: пусть расходятся со своими племенами. Прочь из Рараку — и чем скорей, чем лучше…

— Прочь из Священной пустыни, Леоман? — переспросил Корабб.

— Ты что, оглох? Неважно. Да. Прочь. Догонишь меня на западной дороге — старинной, что идёт прямо.

Корабб отдал честь, затем развернул коня и поскакал прочь.

— И ты тоже, Тоблакай. Уходи из Рараку…

— Уйду, — ответил Карса, — когда всё закончу, Леоман. Теперь езжай — офицеры уже скачут к адъюнкту. Скоро начнут наступление…

— Ну и глупцы, если начнут, — сплюнул Леоман.

Карса смотрел вслед другу. Затем подошёл к своему коню. Теблор устал. Раны болели. Но ещё не все дела были закончены, и нужно было ими заняться.

И урид запрыгнул на спину Погрому.

Лостара спускалась по склону, под ногами хрустела выжженная земля. Рядом топал Жемчуг, тяжело дыша под весом безвольного тела Корболо Дома.

Тавор по-прежнему стояла на равнине, одна, в нескольких шагах от тела Ша’ик. Адъюнкт пристально смотрела на окопы «Живодёров» и одинокий потрёпанный штандарт, который возвышался над центральным скатом.

Штандарт, который не имел права быть здесь. Вообще не имел права существовать.

Штандарт Колтейна — крылья Вороньего клана.

Лостара гадала, кто его поднял, откуда он вообще взялся, — но затем решила, что даже не хочет этого знать. Одного нельзя было отрицать. Они все мертвы. «Живодёры». Все. И адъюнкту не пришлось даже пальцем пошевелить, чтобы этого добиться.

Лостара ощутила собственный страх и нахмурилась. Снова и снова бежать от мыслей — слишком горьких от иронии. Дорога к долине оказалась кошмарной; Куральд Эмурланн поглотил весь оазис, тени бились с призраками, а немолчная песнь вздымалась и опадала с такой силой, что даже Лостара почувствовала, если и не услышала её. Песнь, которая по-прежнему взвивалась всё выше, крещендо.

Но у истоков… всего лежал простой, жестокий факт.

Они опоздали.

Успели только увидеть, как Тавор выбила оружие из рук Ша’ик, а затем пронзила мечом… ну, говори же, Лостара Йил, проклятая трусиха! Говори! Свою сестру. Вот. Так. И мы это видели.

Она не могла себя заставить посмотреть на Жемчуга, что-то сказать. Коготь тоже молчал.

Мы теперь связаны с ним. Я этого не просила. И не хочу. Но это навсегда. Ох, Королева Грёз, прости меня…

Они уже подошли так близко, что видели лицо Тавор под шлемом. С суровым — почти злым — выражением адъюнкт следила за их приближением.

Офицеры тоже ехали к ней, но медленно.

Так, чтобы осталось время поговорить с глазу на глаз, догадалась Лостара.

Они с Жемчугом остановились в шести шагах от Тавор.

Коготь бросил Корболо Дома на землю.

— Этот в ближайшее время не очнётся, — проговорил он, затем глубоко вздохнул и отвёл глаза.

— А вы двое что делаете здесь? — спросила адъюнкт. — Сбились со следа?

Жемчуг даже не взглянул на Лостару, но просто покачал головой в ответ на вопрос Тавор. Помолчал, затем:

— Мы нашли её, адъюнкт. Я глубоко сожалею, но… Фелисин мертва.

— Вы уверены?

— Да, адъюнкт.

Он заколебался, но всё же добавил:

— Одно могу сказать наверняка, Тавор. Это была быстрая смерть.

От тихих слов Жемчуга сердце Лостары чуть не разорвалось. Сжав зубы, она встретила взгляд адъюнкта и медленно кивнула.

Тавор долго и пристально смотрела на обоих, затем склонила голову:

— Что ж, наверное, это милосердно.

Затем она вложила меч в ножны, отвернулась и зашагала к подъезжавшим с гребня офицерам.

Едва слышным шёпотом Лостара сказала Жемчугу:

— Да, я тоже так думаю…

Жемчуг внезапно повернулся к ней:

— Вон едет Тин Баральта. Задержи его, девочка. — Он подошёл к телу Ша’ик. — Пути достаточно чисты… надеюсь, что так. — Коготь наклонился, осторожно поднял её, затем вновь посмотрел на Лостару. — Да, она — бремя потяжелей, чем ты могла бы подумать.

— Нет, Жемчуг, я не думала, что оно лёгкое. Где?

Улыбка Когтя копьём пронзила ей сердце:

— На вершине холма… ты знаешь какого.

Лостара кивнула:

— Хорошо. А потом?

— Убеди их убираться прочь из Рараку, девочка. Чем быстрей, тем лучше. Когда я закончу…

Он смешался.

— Найди меня, Жемчуг, — прорычала Лостара. — А не то я сама тебя найду.

В его усталых глазах вспыхнул огонёк.

— Найду. Обещаю.

Лостара заметила, что его взгляд устремился к чему-то за её плечом, и обернулась. Тавор оставалось пройти ещё десятка два шагов до всадников, которые — все, кроме Баральты, — уже натянули поводья.

— Что, Жемчуг?

— Просто она уходит… — ответил он. — И кажется такой…

— Одинокой?

— Да. То слово, верно? До встречи, девочка.

Лостара почувствовала спиной дыхание Пути, а затем пустынная жара вернулась. Лостара заткнула большие пальцы за ремень и принялась ждать Тина Баральту.

Её бывший командир хотел бы забрать тело Ша’ик. Как трофей в память об этом дне. Он будет в ярости.

— Что ж, — пробормотала она, — вот такая беда.

Кенеб смотрел, как она приближается. Ни намёка на триумф, который он ожидал увидеть, не было заметно. Напротив, она казалась измотанной, словно уныние, которое приходит после всякой битвы, уже охватило её, — смертное оцепенение души, что вызывает мрачные раздумья, поднимает воинство вопросов, на которые нет и никогда не будет ответов.

Она убрала меч, не очистив клинок, так что кровь Ша’ик извилитой струйкой текла по простым ножнам.

Тин Баральта проскакал мимо адъюнкта — к телу Ша’ик, видимо. Если он и сказал Тавор что-то на ходу, та не ответила.

— Кулак Блистиг, — объявила адъюнкт, когда подошла ближе, — вышлите разведчиков к укреплениям «Живодёров». А также отряд стражи сюда — Когти доставили нам Корболо Дома.

Ага, вот что принёс тот человек. Кенеб вновь покосился туда, где произошла короткая схватка. Теперь там стояла только женщина — над телом предателя-напанца, лицом к Тину Баральте, который, не слезая с коня, кажется, устраивал ей форменную выволочку. Но даже с такого расстояния Кенеб почему-то понял, что красноречие Баральты ни к чему не приведёт.

— Адъюнкт, — проговорил Нихил, — нет нужды посылать разведчиков. Все «Живодёры» мертвы.

Тавор нахмурилась:

— Объясни.

— Призраки Рараку, адъюнкт.

Бездна добавила:

— И духи наших погибших. Мы с Нихилом… оказались слепы. Мы позабыли, как… до́лжно видеть. Тот пёс, адъюнкт. Пёс по кличке Кривой. Он должен был умереть у ног Колтейна. У Паденья. Но какие-то солдаты спасли его, исцелили раны.

— Пёс? О чём вы говорите? — раздражённо спросила адъюнкт, впервые выказав свой гнев.

— Кривой и Таракан, — пояснил Нихил. — Лишь эти два создания — из всех, что от начала до конца прошли «Цепь» с Колтейном, — по-прежнему живы. Две собаки.

— Неправда, — твёрдо сказал Темул из-за спин виканских колдунов. — Эта кобыла. Она принадлежала Дукеру.

Нихил полуобернулся и кивнул, принимая поправку, затем вновь обратился к Тавор:

— Они вернулись с нами, адъюнкт…

— Собаки.

Колдун кивнул:

— И духи погибших. Наши призраки, адъюнкт, пришли с нами. Те, что пали с Колтейном в конце. Те, что погибли на деревьях Арэнского тракта. И, шаг за шагом, являлись другие — оттуда, где настигла их смерть. И с каждым шагом, адъюнкт, наша армия возмездия… росла.

— И вы ничего не почувствовали?

— Скорбь ослепила нас, — ответила Бездна.

— Прошлой ночью, — сказал Нихил, — ребёнок, Свищ, разбудил нас. Привёл на гребень, чтоб мы узрели пробужденье. Целые легионы, адъюнкт, что маршировали по этой земле сотни тысяч лет назад. И распятая армия Пормкваля, и легионы Седьмой на фланге. Три истреблённых клана виканцев — на другом. И остальные. Множество духов. Во тьме прошлой ночи, Тавор, здесь ярилась война.

— Потому, — с улыбкой добавила Бездна, — ты оказалась права, адъюнкт. Во снах, что преследовали тебя с самой первой ночи этого похода, ты узрела истину, которой мы не разглядели.

— Однако она никогда не была бременем, — проговорил Нихил. — Ты не тащила за собой «Собачью цепь», адъюнкт Тавор.

— Правда, Нихил? — бросила она с ледяной, кривой усмешкой на тонких губах и отвернулась. — Столько призраков… лишь для того, чтобы перебить «Живодёров»?

— Нет, адъюнкт, — ответила Бездна. — Были и другие… враги.

— Дух Кулака Гэмета присоединился к нашим призракам, — добавил Нихил.

Глаза Тавор резко сузились.

— Вы его видели?

Оба виканца кивнули, и Бездна добавила:

— Свищ говорил с ним.

Адъюнкт бросила на Кенеба вопросительный взгляд.

— Его иногда очень тяжело отыскать, — пробормотал капитан, пожимая плечами. — Что до разговоров с призраками… ну, паренёк… как сказать… такой странный, что и это может быть.

Адъюнкт тяжело вздохнула.

Краем глаза Кенеб заметил движение и повернул голову: к ним ехал Тин Баральта — в сопровождении двух солдат в изодранных лохмотьях. Оба небриты, волосы длинные и спутанные. Скакали оба на конях без сёдел.

Кулак натянул поводья. Лицо его потемнело от гнева.

— Адъюнкт! Коготь украл тело Ша’ик!

Кенеб заметил, что женщина тоже приближается — пешком, осталось ещё два десятка шагов. И выглядела она… довольной собой.

Тавор проигнорировала заявление Тина Баральты, разглядывая двух оборванных солдат.

— А вы кто? — поинтересовалась она.

Старший их двоих отдал честь:

— Капитан Добряк, адъюнкт, Ашокский полк. Нас держали в плену в лагере «Живодёров». Меня и лейтенанта Пореса.

Кенеб вздрогнул, затем наклонился в седле. Да, узнал, хоть и грязный же…

— Капитан! — грубовато поприветствовал он Добряка.

Тот прищурился, затем скривился:

— Кенеб.

Тавор откашлялась, затем спросила:

— Только вы двое остались из всего полка, капитан?

— Никак нет, адъюнкт. По крайней мере, мы думаем, что…

— Позже расскажете. Идите, приведите себя в порядок.

— Есть, адъюнкт.

— Но сперва — ещё один вопрос, — сказала она. — В лагере «Живодёров»…

Добряк невольно сотворил охранное знамение.

— Дурная ночка там выдалась, адъюнкт.

— У вас шрамы от кандалов.

Добряк кивнул:

— Ровно перед рассветом явилась пара «мостожогов» и выжгла замки.

— Что?!

Капитан жестом приказал лейтенанту идти за собой и бросил через плечо:

— Не волнуйтесь, они уже мёртвые были.

И оба поскакали в лагерь.

Тавор встряхнулась, затем обратилась к Кенебу:

— Вы с ним знакомы? Это вызовет проблемы, капитан?

— Нет.

— Хорошо. Значит, он не обидится, что вас произвели в Кулаки. А теперь скачите к своему легиону. Мы последуем за бегущими племенами. Даже если придётся весь континент пересечь, я их загоню в угол — и уничтожу. Когда я закончу, от этого мятежа останется только пепел на ветру. Вы свободны, Кулак Кенеб.

— Есть, адъюнкт.

Он подобрал поводья.

— Оружие к бою! — внезапно рявкнул Темул.

Все обернулись и увидели всадника, галопом несущегося с холма, на котором утром стояла Ша’ик.

Кенеб прищурился, обнажая меч. Что-то тут не так… масштаб не совпадает…

Небольшой взвод из легиона Блистига назначили в охранение адъюнкта, и теперь солдаты выдвинулись вперёд. Возглавлял их один из офицеров Блистига, Кенеб его узнал — это был не кто иной, как Прищур. Убийца Колтейна стоял теперь совершенно спокойно, разглядывая приближавшегося всадника.

— Да это же, — прорычал он, — теломен тоблакай! На растреклятом яггском коне!

Солдаты подняли арбалеты.

— А что это волочится за конём? — поинтересовалась женщина, которая только что подошла пешком — в ней Кенеб с опозданием узнал одну из офицеров Тина Баральты.

Бездна вдруг зашипела, и оба виканских колдуна отшатнулись.

Головы. Каких-то демонических тварей…

Все приготовились к бою, но адъюнкт подняла руку:

— Стойте. Он не обнажил оружия…

— У него меч каменный, — прохрипел Прищур. — Т’лан имасский.

— Только побольше, — сплюнул в пыль один из солдат.

Все молчали, пока огромная, окровавленная фигура подъезжала всё ближе.

Великан остановился в десяти шагах.

Тин Баральта наклонился и сплюнул на землю.

— Я тебя знаю, — пророкотал он. — Ты — телохранитель Ша’ик…

— Молчи, — перебил тоблакай. — У меня есть слова для адъюнкта.

— Говори же, — сказала Тавор.

Великан оскалил зубы:

— Когда-то, давным-давно, я нарёк малазанцев своими врагами. Я был молод. Мне нравилось давать торжественные обеты. Чем больше врагов, тем лучше. Таким я был прежде. Но изменился. Малазанцы, вы мне больше не враги. Потому — я не убью вас.

— Мы очень рады, — сухо проговорила Тавор.

Тоблакай долго разглядывал её.

За это время сердце Кенеба начало отчаянно биться в груди.

Затем великан улыбнулся:

— Это правильно.

С этими словами он развернул яггского коня и поскакал на запад по равнине. За всадником покатились, подпрыгивая, головы гигантских псов.

Кенеб неровно вздохнул.

— Уж простите за такие слова, — прохрипел Прищур, — да только сдаётся мне, что этот ублюдок был прав.

Тавор обернулась и взглянула на старого солдата.

— С этим наблюдением, — проговорила она, — я спорить не стану.

Кенеб вновь подобрал поводья.

Поднявшись на гряду, лейтенант Ранал резко натянул поводья, так что конь встал на дыбы на фоне неба.

— Ох, боги мои, да пристрелите ж его кто-нибудь.

Скрипач не стал оборачиваться, чтобы выяснить, кто это сказал. Не до того было — он со своей лошадью едва справлялся. В жилах твари текла виканская кровь, и она, похоже, была совсем не прочь пустить кровь Скрипачу. Ненависть оказалась взаимной и искренней.

— Что этот ублюдок задумал? — спросил Спрут, подъезжая к сержанту. — Мы ведь даже Геслеров взвод позади оставили, а Бордук вообще Худ знает где.

Взвод нагнал лейтенанта на древней насыпной дороге. К северу раскинулись безмерные дюны пустыни Рараку, над ними поблёскивало жаркое марево.

Ранал развернул коня к солдатам. Затем указал на запад:

— Видите их? У вас что, глаза повылазили?

Скрипач склонился набок и сплюнул пыль. Затем прищурился, глядя туда, куда указывал Ранал. Два десятка всадников. Воины пустыни, арьергард, скорее всего. Скачут быстрым галопом.

— Лейтенант, — сказал он, — живёт в этой пустыне такой паук. Ползает под песком, но волочёт сверху длинный как бы змеиный хвост, который всякий оголодавший хищник обязательно увидит. Паук большой. Падает с неба ястреб, чтоб ухватить змею, а попадает прямо в брюхо этому пауку…

— Довольно нести чушь, сержант! — рявкнул Ранал. — Они там потому, что слишком поздно ушли из оазиса. Скорее всего, были чересчур заняты — мародёрствовали так, что даже не заметили, как Ша’ик проткнули насквозь, «Живодёров» перебили, а остальные задали стрекача так, что только копыта лошадок сверкали. — Он яростно воззрился на Скрипача. — Я хочу получить их головы, ты, реликт седоусый!

— Мы их рано или поздно нагоним, сэр, — сказал Скрипач. — И лучше — вместе со всей ротой…

— Так вытаскивай задницу из седла и садись тут, на дороге, сержант! А драться предоставь остальным! Остальные — за мной!

Ранал пришпорил своего взмыленного коня и поскакал галопом.

Усталым жестом Скрипач приказал морпехам выдвигаться и сам поскакал следом на отчаянно брыкающейся кобыле.

— Нервишки пошаливают, — выкрикнул Корик, пролетая мимо карьером.

— У кого — у кобылы моей или у лейтенанта?

Сэтиец ухмыльнулся вполоборота:

— У кобылы… разумеется. Тяжеловато ей, Скрип.

Серипач поправил за плечами тяжёлый мешок и собранный арбалет.

— Я ей пошалю, — пробормотал он. — Увидишь ещё.

Полдень уже миновал. Почти семь колоколов прошло с того момента, как адъюнкт убила Ша’ик. Скрипач снова и снова оглядывался на север — в Рараку, откуда накатывалась, чтобы обнять его, песнь — а потом опадала лишь затем, чтобы вновь накатиться. Далеко на горизонте, за огромным песчаным бассейном, он теперь увидел вал белых облаков.

Ого, что-то тут не так…

Внезапно в лицо ему ударил ветер с песком.

— Они ушли с дороги! — выкрикнул Ранал.

Скрипач прищурился, глядя на запад. Конники действительно съехали по южному склону, а теперь скакали по диагонали — прямо навстречу песчаной буре. О, боги, только не песчаная буря… опять… Он точно знал, что эта — естественная. Обычное дело для пустыни: завертится, словно капризный демон, побесится колокол-другой, а потом исчезнет так же быстро, как началась. Он поднялся в стременах.

— Лейтенант! Они нас туда хотят заманить! Используют бурю как прикрытие! Лучше нам…

— Ещё раз откроешь на меня рот, сержант, — язык вырву! Слышал меня?

Скрипач смирился.

— Да, сэр.

— В погоню, солдаты! — рявкнул Ранал. — Буря их задержит!

О да, ещё как задержит…

Геслер смотрел в ослепительное марево пустыни.

— И кто же это такие? — поинтересовался он шёпотом.

Морпехи остановились, когда стало понятно, что четверо странных всадников скачут им строго наперерез. Размахивая над головами длинными белоснежными клинками. В странной блестящей белой броне. И кони белые. Вообще всё белое.

— Что-то они нам не рады, — проворчал Ураган и поскрёб бороду.

— Да и Худ с ним, — рыкнул Геслер, — но они ж не перебежчики, да?

— От Ша’ик? Кто их знает. Нет, наверное, но всё равно…

Сержант кивнул:

— Песок, дуй сюда.

— Здесь я, — фыркнул сапёр.

— Парень, как далеко гасит эта твоя треклятая штуковина?

— Не уверен. Не было возможности опробовать. Скрип говорит, мол, шагов на тридцать-сорок забрасывает «ругань» — очень уж близко…

— Хорошо. Остальные — спешиться и увести коней на другую сторону. Истин, держи поводья покрепче — если вырвутся, нам конец.

— Я Бордука видел и его взвод к югу отсюда, — проговорил Пэлла.

— Ага, заблудились, небось, как и мы, — и теперь-то их не видно, так?

— Так, сержант.

— Худ бы побрал этого Ранала. Напомни мне его убить, когда в следующий раз увижу.

— Есть, сержант.

Нападавшие оказались очень высокими. Они начали выкрикивать странные боевые кличи, когда устремились к подножью холма.

— Заряжай, парень, — проворчал Геслер, — только не облажайся.

Тяжёлый арбалет скопировали с оружия Скрипача. Выглядел он отлично, насколько это вообще возможно для тяжёлого арбалета… Только маловато! Тридцать шагов для «ругани». Худовы котлетки нам всем…

Подлетели нападавшие. Кони галопом понесли их вверх по склону холма.

Глухой стук — и что-то крупное и серое полетело вниз.

«Ругань»! Худов х…

— Ложи-и-ись!

Холм под ними будто подбросило. Геслер грохнулся в пыль, закашлялся в белёсой туче, затем с проклятьем накрыл голову руками, когда сверху посыпались камни.

Через некоторое время сержант поднялся на ноги.

На противоположной стороне холма Истин пытался бежать во все стороны одновременно — следом за лошадьми, которые в дикой панике разбежались.

— Худовы яички на сковороде!

Геслер упёр руки в бока и гневно огляделся по сторонам. Остальные солдаты вставали — ошеломлённые и грязные. Ураган налетел на Песка и схватил за горло.

— Не переусердствуй, капрал, — заметил Геслер, когда Ураган начал трясти сапёра. — Потом моя очередь — и чтоб он живой был. И проверь, Худа ради, что у него там нет «шрапнелей» за пазухой.

Ураган замер как вкопанный.

Геслер подошёл к яме, которая образовалась на склоне холма, и взглянул вниз.

— Ну, — протянул он, — больше они за нами гоняться не будут, это уж точно.

— Интересно, кто же это всё-таки был? — спросил Пэлла.

— Броня-то, похоже, взрыв выдержала. Можешь спуститься да выскрести, что там от них осталось… хотя, если подумать, не стоит. Надо коней переловить.

Геслер обернулся к остальным:

— Хватит прохлаждаться, парни! За дело.

Лёжа у края дымящегося кратера, оглушённый взрывом, измазанный останками коня, Йорруд застонал. Всё тело покрыли синяки, голова раскалывалась, его тошнило — но прежде следовало снять шлем.

Рядом закашлялся среди каменных обломков брат Эниас. Затем позвал:

— Брат Йорруд?

— Что?

— Я хочу домой.

Йорруд промолчал. Негоже ведь было бы поспешно и от всего сердца согласиться, несмотря даже на их теперешнее положение.

— Займись остальными, брат Эниас.

— Это и вправду были те нарушители, что пролетели через наш мир на корабле?

— Да, — ответил Йорруд, продолжая возиться с застёжками шлема. — И вот что я подумал. Подозреваю, что, странствуя по нашему миру, они пребывали в неведении о законах лиосанов. Не спорю, незнание законов не освобождает от ответственности. Но следует учитывать также мотив безвинной инерции.

Где-то в стороне хмыкнул Малахар:

— «Безвинной инерции»?

— Именно. Ведь этих нарушителей притащил за собой — помимо их воли — дракон, заклинатель костей из т’лан имассов. Если уж нам следует отыскать и покарать врага, то не до́лжно ли охотиться за этим драконом?

— Мудрые слова, — заметил Малахар.

— Ненадолго вернуться в наши владения, — продолжил Йорруд, — чтобы пополнить припасы и взять новых коней, а также починить сломанное и так далее. Думается, в данный момент это подходящий план действий.

— Брат, ты рассудил верно.

С другой стороны кратера послышался кашель.

Ну, хотя бы все остались живы, с горечью подумал Йорруд.

Во всём ведь виноват дракон. Кто же станет с этим спорить?

Они влетели в песчаную бурю, отставая всего на пятьдесят шагов от конных воинов, и тут же ослепли в вихре песка.

Скрипач услышал крик лошади.

Сержант резко натянул поводья, а ветер нещадно хлестал его со всех сторон. Спутников он уже потерял из виду. Глупость лупоглазая. Я бы на месте командира этих ублюдков…

Внезапно в мороке возникли воины — скимитары, круглые щиты, укрытые шарфами лица, торжествующие боевые кличи. Скрипач прижался к холке коня и благодаря этому уклонился от удара клинком, который рассёк лишь засеянный песком воздух.

Виканская кобыла прыгнула вперёд и вбок. Именно в этот момент она решила взбрыкнуть и выбросить наконец ненавистного всадника из седла.

И добилась полного успеха.

Скрипач полетел вперёд, так что сумка со взрывчаткой перекатилась по спине, а затем — через голову.

Ещё в воздухе, но уже устремившись к земле, он сжался в комок — хотя в то же мгновение понял, что всё равно погибнет. Наверняка. А затем сержант врезался в песок, перекувырнулся — только чтобы увидеть, как огромный меч-крюк сверкнул точно за ним. И споткнувшегося коня. И его всадника, который далеко откинулся в седле — сжимая в руках сумку с гранатами.

Удивлённый взгляд из-под богатого шлема — а затем всадник, конь и взрывчатка растворились в песчаном вихре.

Скрипач вскочил на ноги и побежал. Опрометью помчался в направлении, которое, как он надеялся — точнее, молился всем богам, — могло оказаться правильным.

Чья-то рука ухватила его за ремни перевязи, отдёрнула назад.

— Не туда, дурень!

А потом сержанта резко толкнули в сторону, повалили на землю, а сверху на него упало тяжёлое тело.

Лицо Скрипача оказалось плотно прижатым к земле.

Корабб заревел. Набитый, тяжёлый мешок зашипел у него в руках. Точно был наполнен змеями. Он вылетел из бури, словно крупный камень, и врезался ему в грудь. Корабб успел только отбросить в сторону меч и поднять обе руки.

От удара он оказался на крупе лошади, но ступни остались в стременах.

Инерция прижала сумку к его лицу так, что воин услышал шипение.

Змеи!

Он соскользнул спиной по крупу, позволил весу сумки потянуть за собой его руки. Только не паниковать! Он истошно заорал.

Змеи!

Сумка дёрнулась в руках, коснувшись земли.

Корабб задержал дыхание… и отпустил её.

Треск и хруст, яростное шипение, а затем лошадь — на полном скаку — счастливо унесла его прочь.

Корабб попытался подняться, до боли напрягая мускулы ног и пресса. Наконец ухватился за луку седла и подтянулся.

Одна контратака. Так сказал Леоман. А потом разворачивайтесь — и скачите в самое сердце бури.

Он так и сделал. Одна контратака. И хватит.

Пора бежать.

Корабб Бхилан Тэну’алас наклонился вперёд и ухмыльнулся так, что показались грязноватые зубы.

Ох, нижние духи, хорошо же быть живым!

Взрыв должен был убить Скрипача. Пламя. Внезапно вставшие до неба стены песка. Воздух ударил молотом так, что дыхание выбило из лёгких, а из носа и ушей хлынула кровь.

А тело, прикрывшее его сверху, словно изорвалось в клочья.

Скрипач узнал этот голос. Невозможно. И… возмутительно.

Обоих окутал горячий дым.

И тогда этот проклятый голос прошептал:

— Тебя что, даже на минуту одного оставить нельзя? Передавай привет Каламу, хорошо? Я тебя ещё увижу — рано или поздно. А ты — увидишь всех нас. — Смех. — Только не сегодня. Скрипку твою, правда, до Худа жалко. — Тяжесть тела исчезла.

Скрипач перекатился на спину. Буря укатилась прочь, оставив по себе белёсую дымку. Он начал ощупывать землю вокруг себя руками.

Ужасный, рваный стон вырвался из его горла, и Скрипач поднялся на колени.

— Вал! — закричал он. — Чтоб тебя! Ва-а-ал!

Кто-то побежал к нему, присел рядом.

— Худовы воротца, Скрип… Ты живой!

Сержант некоторое время пялился на помятое лицо, затем узнал:

— Спрут? Он был здесь. Он… да ты в крови весь!..

— Ага. Я-то не так близко был, как ты. Повезло. Про Ранала, правда, такого не могу сказать. Кто-то его коня подрезал. Так что он болтался туда-сюда.

— Кровь…

— Ага, — снова сказал Спрут, а затем жестоко ухмыльнулся. — Я тут слегка освежился Раналом.

Раздались крики, подбежали другие фигуры. Все пешие.

— …коней перебили. Ублюдки просто…

— Сержант! Ты в порядке? Флакон, а ну быстро сюда…

— Убили…

— Заткнись, Улыбка, достала уже. Взрыв слышала? Нижние боги…

Спрут похлопал Скрипача по плечу, затем поднял его на ноги.

— А где лейтенант? — спросил Корик.

— А вот прямо здесь, — отозвался Спрут, но ничего пояснять не стал.

От тут слегка освежился Раналом.

— А что случилось-то? — спросил Корик.

Скрипач осмотрел свой взвод. Все здесь. Вот это чудо.

Спрут сплюнул:

— Что случилось, парень? Нам отвесили оплеуху. Вот что случилось. Крепкую оплеуху.

Скрипач смотрел вслед уходящей буре.

Эх, проклятье. Вал.

— А вот и взвод Бордука!

— Так, все — отыщите своих лошадей, — приказал капрал Битум. — Сержанта малость приложило. Соберите всё, что сможете, — придётся нам остальную роту здесь подождать, я так думаю.

Молодец, парень.

— Вы гляньте только, какой кратер, — протянула Улыбка. — О, боги. Сержант, нельзя ведь ближе подойти к Худовым вратам и остаться в живых, так?

Скрипач посмотрел на неё в упор:

— Ты себе даже не представляешь, насколько права, девочка.

А песнь взмывала и опадала, и Скрипач чувствовал, как его сердце бьётся с ней в одном ритме. Взлёты и падения, превратности судьбы. Приливы и отливы. Рараку поглотила больше слёз, чем можно даже вообразить. И теперь пришло время заплакать самой Священной пустыне. Приливы и отливы — песнь его крови. И это песнь жива.

Жива.

Они бежали не в ту сторону. Фатальная ошибка, но неудивительная. Ночь выдалась чудовищная. Последняя из кадровых магов Корболо Дома, Файелль скакала на взмыленном коне в сопровождении тринадцати других «Живодёров» по руслу давным-давно высохшей реки. По обе стороны вздымались крутые берега и старые валуны.

Она — и тринадцать измотанных, окровавленных солдат. Всё, что осталось.

Стычка с Леоманом началась хорошо — великолепно организованная засада. Она бы и закончилась великолепно.

Если бы не эти проклятые призраки.

И засада перевернулась, упала на спину, беспомощная, как черепаха. Этим немногим ещё повезло, что удалось уйти живыми. Этим последним «Живодёрам».

Файелль отлично понимала, что́ произошло с остальной армией Корболо. Она ощутила смерть Хэнарас. И Камиста Релоя.

И Рараку ещё с ними не закончила. О нет. Совсем не закончила.

Отряд достиг склона, ведущего наверх из оврага.

Она мало о чём сожалела…

Вниз с визгом устремились арбалетные стрелы. Кони и солдаты закричали. На землю падали тела. Её лошадь запнулась, затем повалилась на бок. Чародейка не успела вытащить стопы из стремян, поэтому умирающий скакун всем весом обрушился ей на ногу, так что кость выскочила из бедренного сустава, и боль раскатилась по телу громовыми волнами. Левая рука оказалась неудачно прижатой к боку, когда её собственный немалый вес рухнул на землю, — и кости хрустнули.

А потом Файелль ударилась головой о камень.

Она попыталась собраться. Боль отступила, превратилась в нечто далёкое, глухое. Чародейка слышала слабые крики, мольбы о пощаде, стоны раненых солдат — их добивали.

А затем её накрыла чья-то тень.

— Я тебя искала.

Файелль нахмурилась. Лицо это принадлежало прошлому. Пустыня его состарила, но всё равно оно оставалось лицом ребёнка. Ох, нижние духи. Ребёнка. Синн. Моя прежняя… ученица…

Чародейка увидела, как девочка подняла нож, направила его остриём вниз и приставила к её шее.

Файелль расхохоталась:

— Давай, маленькая мерзавка. Я тебя подожду у Врат Худа… и ждать мне придётся недолго…

Нож рассёк кожу и хрящи.

Файелль умерла.

Поднявшись, Синн обернулась к своим спутникам. Все они собирали выживших коней.

Осталось всего шестнадцать. Тяжёлые времена пришли для Ашокского полка. Жажда и голод. Налётчики. Эта проклятая пустыня.

Некоторое время Синн смотрела на них, затем что-то привлекло её взгляд.

На севере.

Она медленно выпрямилась:

— Шнур.

Сержант обернулся:

— Что… ох, храни нас Беру!

На западе горизонт преобразился. Он окрасился белым и набухал.

— Ускорились все! — заревел Шнур. — Живо!

На плечо ей легла рука. Осколок наклонился поближе:

— Поедешь со мной.

— Эброн!

— Слышу, — откликнулся на рёв Шнура маг. — С усталыми лошадьми сделаю, что смогу, но ничего не гаранти…

— За дело принимайся! Колокол, помоги Хромому в седло залезть! Он опять колено вывихнул!

Синн бросила последний взгляд на труп Файелль. Выходит, она знала. Что будет.

Мне бы танцевать. Окровавленный нож выпал из руки.

А потом её грубо подхватили и усадили в седло позади Осколка.

Конь вскинул голову, задрожал под ними.

— Прими нас Королева, — прошипел Осколок. — Эброн лошадей огнём зарядил!

И огонь нам потребуется…

А потом они услышали звук. Рёв, превосходивший даже полную ярость Стены Вихря.

Рараку восстала.

Чтобы забрать себе разбитый Путь.

Виканские колдуны знали, что́ приближалось. Бежать было невозможно, но старые коралловые острова поднимались высоко — выше всякого другого естественного возвышения по эту сторону гряды — на них и собрались армии.

И принялись ждать того, что должно было их всех уничтожить.

Небо на севере превратилось в одну массивную стену белых, разбухших туч. Прохладный, порывистый ветер трепал пальмы в оазисе.

А потом пришёл звук.

Немолчный, растущий рёв воды, которая падала, катилась, заполняла собой широкую пустыню.

Похоже, Рараку хранила отнюдь не только кости и воспоминания. Не только призраков и мёртвые города. Лостара Йил стояла рядом с адъюнктом, не обращая внимания на злобные взгляды Тина Баральты. И думала… если Жемчуг сейчас стоит на вершине холма, над могилой Ша’ик… достаточно ли высок этот холм?

Думала о том, что увидела за последние месяцы. О картинах, что врезались в душу, ужасных и таинственных, картинах, от которых по-прежнему холодела кровь в жилах, стоило лишь вновь вызвать их в памяти. Распятые драконицы. Убитые боги. Целый Путь огня и Путь пепла и праха.

Она решила, что странно думать о таком, когда целое бурное море родилось неведомо откуда и теперь катилось на них, поглощая всё на своём пути.

И даже более странно — думать о Жемчуге. Она ведь с ним была сурова, даже иногда жестока. Не потому, что за этим стояло сильное чувство, просто было забавно. Хотя нет, это ведь притворство, верно? Чувство за этим стояло.

Вот ведь глупость какая.

Усталый вздох рядом. Лостара нахмурилась, не оборачиваясь.

— Вернулся.

— Как обещал, — прошептал Жемчуг.

О, как же ей хотелось ему врезать за этот тон.

— Дело… сделано?

— Да. Предано глубинам и всё такое прочее. Если Тин Баральта по-прежнему хочет её получить, придётся ему научиться задерживать дыхание. Надолго.

Она обернулась:

— Правда? Море уже такое глубокое?

Но ведь тогда мы…

— Нет. Тут у нас высоко и сухо. С другой стороны, это прозвучало более… поэтично.

— Как же я тебя ненавижу.

Коготь кивнул:

— И у тебя будет ещё полно времени, чтобы этим насладиться.

— Думаешь, мы останемся живы?

— Да. Ноги-то, конечно, промочим, но ведь это были острова даже в прежние времена. Море затопит оазис. Врежется в насыпную дорогу на западе — она ведь была прибрежным трактом давным-давно. И подкатится к нагорью, может, даже достигнет его.

— Это всё прекрасно, — огрызнулась Лостара. — А нам что прикажешь делать? Торчать на острове посреди внутреннего моря?

Жемчуг возмутительно спокойно пожал плечами:

— Хочешь догадку? Мы построим множество плотов, увяжем их вместе, чтобы навести своего рода мост до самого тракта на западе. Здесь-то море будет неглубоким, даже если всё не выйдет так гладко, — но я вполне верю в адъюнкта.

Стена воды, грохоча, ворвалась с дальнего конца в оазис. Пальмы дико закачались, затем повалились.

— Что ж, зато теперь мы знаем, что́ обратило тот старый лес в камень, — громко произнёс Жемчуг, чтобы перекрыть рёв воды…

…которая катилась по развалинам города, заливала траншеи «Живодёров», обрушивалась в долину.

И Лостара поняла, что Жемчуг был прав. Ярость потопа уже угасала, а долина глотала воду с невероятной жаждой.

Она покосилась на адъюнкта.

Та стояла — безучастная, спокойная — и, положив руку на эфес меча, смотрела, как приходит море.

Ох, почему же, глядя на тебя, я чувствую, что сердце у меня разрывается?

Песок оседал на трупы коней. Три взвода — солдаты сидели или стояли, ожидая прибытия остального легиона. Флакон подошёл к дороге, чтобы поглядеть, что это там так ревёт, а потом нетвёрдой походкой вернулся, чтобы принести вести.

Море.

Растреклятое море!

И песнь его теперь звенела в душе Скрипача. Тёплая, почти утешительная.

А потом все они обернулись, чтобы посмотреть, как скачет по дороге на запад великан на своём гигантском коне. И волочет за собой что-то, вздымая тучи пыли.

Эта картина надолго задержалась перед взглядом Скрипача, когда эти тучи уже снесло с дороги, прижало к ближайшему склону.

Будто призрак.

Но он почему-то был уверен, что этот — из плоти и крови.

Может, наш худший враг.

Но если и так — неважно. Сейчас — неважно.

Через некоторое время послышался поражённый возглас Улыбки, и Скрипач повернулся, чтобы увидеть, как из врат Пути выходят две фигуры.

Несмотря на всё произошедшее, он обнаружил, что широко ухмыляется.

Он вдруг понял, что старых друзей уже стало не так-то легко отыскать.

Но он их знал, это были его братья.

Смертные души Рараку. Рараку, пустыни, что навеки связала их. Связала всех их, как теперь стало ясно, даже в посмертии.

И Скрипачу было плевать, как это выглядело со стороны и что подумали остальные, увидев, как трое мужчин одновременно обнялись.

Кони вынесли их по склону на гряду. Там всадники натянули поводья и обернулись — все как один, — глядя на жёлтое, пенное море, что бушевало позади. В следующий миг приземистый, четвероглазый демон выбрался следом за ними.

Владыка Лета дал коням крылья — другого объяснения Геборик просто не видел: так быстро они преодолели многие лиги всего-то с прошлой ночи. А скакуны и сейчас казались свежими. Как и Серожаб.

Но сам жрец бодрости вовсе не ощущал.

— Что случилось? — громко поинтересовалась Скиллара.

Геборик лишь покачал головой.

— Куда важней, — проговорила Фелисин, — куда мы отправимся теперь? Ещё колокол в седле, и я…

— Прекрасно тебя понимаю, девочка. Нужно разбить лагерь…

Все трое обернулись на жалобный рёв мула.

Костлявый чернокожий старик ехал к ним, сидя на муле, скрестив ноги.

— Добро пожаловать! — завопил он.

Именно завопил, потому что точно в момент приветствия повалился набок и неуклюже грохнулся на твёрдую землю.

— Да помогите же мне, идиоты!

Геборик оглянулся на женщин, но первым метнулся вперёд Серожаб.

— Еда!

Старик снова завопил:

— Не подходи ко мне! Я принёс вести! Всем вам! Л’орик мёртв? Нет! Мои тени всё видели! Вы — мои гости! А теперь помогите мне расцепить ноги! Ты, девочка. Нет, вот ты, другая девочка! Ладно, пусть обе! Красивые женщины трогают мои ноги, мои ляжки! Жду не дождусь! Интересно, они заметили алчную похоть в моих глазах? Разумеется, нет, я ведь лишь беспомощный дедушка, потенциально — отцовская фигура…

Резчик стоял в самом верхнем чертоге башни, глядя в единственное окно. Позали тявкали бхок’аралы, прерываясь время от времени, чтобы издать хриплые, печальные вопли.

Он проснулся в одиночестве.

И сразу же понял: она ушла. И не оставила следа, по которому он мог бы пойти.

Некоторое время назад Искарал Прыщ наколдовал себе мула и куда-то уехал. К счастью, Могора тоже не показывалась.

Целый день — в задумчивом одиночестве.

До этого мига.

— Тебя ждут бессчётные дороги.

Резчик вздохнул:

— Здравствуй, Котильон. Я всё гадал, явишься ли ты… снова.

— Снова?

— Ты говорил с Апсалар. Здесь, в этой комнате. Ты помог ей решиться.

— Она тебе сказала?

Юноша покачал головой:

— Не совсем.

— Это было её решение, Резчик. Только её.

— Не важно. Забудь. Но странно. Ты видишь бессчётные дороги, а я… ни одной, которая стоила бы странствия.

— А ты ищешь чего-то стоящего?

Резчик неторопливо закрыл глаза, затем вздохнул:

— Что я должен для тебя сделать?

— Был один человек, которому поручили хранить жизнь юной девушки. Он делал всё, что мог, — с такой самоотверженностью, что привлёк — печальной своей кончиной — внимание самого Худа. О, даже Владыка Смерти заглянет в душу смертному, — при подходящих обстоятельствах. Если его подходящим образом… заинтересовать. И вот, человек этот стал ныне Рыцарем Смерти…

— Я не хочу становиться никаким «Рыцарем» ни для чего и ни для кого, Котильон…

— Не в том направлении думаешь, мальчик мой. Позволь, я закончу историю. Этот человек сделал всё, что смог, но не справился. И теперь — эта девушка мертва. Её звали Фелисин. Из Дома Паранов.

Резчик повернул голову. Вперился в скрытое тенями лицо бога.

— Капитан Паран? Его…

— Сестра. Взгляни на дорогу. Отсюда, мой мальчик, из этого окна. Скоро вернётся Искарал Прыщ. С гостями. Среди них — девочка по имени Фелисин…

— Но ты сказал…

— Прежде чем сестра Парана… умерла, она удочерила сироту. Искалеченную, глубоко несчастную душу. Она хотела, я полагаю, — хотя мы, разумеется, никогда не узнаем наверняка, — добиться чего-то… чего-то такого, что сама она никогда не могла, не сумела добиться. Поэтому назвала приёмную дочь собственным именем.

— А мне что за дело до неё, Котильон?

— Мне кажется, ты просто упрямишься. Неверный вопрос.

— Ладно, скажи мне тогда, какой вопрос правильный.

— Что ей до тебя?

Резчик поморщился.

— Девочка приедет в компании другой женщины. Весьма примечательной, как ты сам — да и она сама — скоро увидите. И жреца, посвящённого Трича. У него ты узнаешь… много стоящего. И наконец, с этими тремя смертными странствует демон. Пока что…

— Куда они направляются? Зачем им задерживаться здесь? В гостях у Искарала?

— Как зачем? Чтобы забрать тебя, Резчик.

— Не понимаю.

— Симметрия, мальчик мой, — сама по себе сила. Воплощение, если угодно, природного стремления к равновесию. Я поручаю тебе хранить жизнь юной Фелисин. Сопровождать их в долгой, опасной дороге.

— Какой грандиозный жест с твоей стороны.

— Не думаю, — огрызнулся Котильон.

Наступило молчание, за время которого Резчик успел пожалеть о своём последнем замечании. Наконец даруджиец вздохнул:

— Я слышу топот коней. И голос Прыща… он провозглашает очередную тошнотворную диатрибу.

Котильон промолчал.

— Хорошо, — сказал Резчик. — Эта Фелисин… искалеченная душа, говоришь? До таких трудно достучаться. Сдружиться с ними, я хотел сказать. Раны не зарастают, шрамы всегда пылают болью…

— Её приёмная мать неплохо справлялась, учитывая её «шрамы». Радуйся, мальчик мой, что это дочь, а не мать. И в худшие мгновения подумай о том, что́ чувствовал Бодэн.

— Бодэн. Телохранитель старшей Фелисин?

— Да.

— Ладно, — сказал Резчик. — Сгодится.

— Что именно?

— Дорога. Эта — сгодится. — Он колебался, но затем всё же добавил: — Котильон, ты говорил о… равновесии. И мне тут пришло в голову…

Взгляд Котильона заставил его замолчать. Юноша был потрясён, увидев в нём неприкрытое горе… и сожаление. Покровитель убийц кивнул.

— От неё… к тебе. Да.

— А она поняла, как думаешь?

— Боюсь, слишком ясно.

Резчик снова уставился в окно.

— Я её любил, понимаешь? Всё ещё люблю.

— Значит, ты понимаешь, почему она ушла.

Юноша склонил голову, уже не способный сдержать слёзы.

— Да, Котильон, — прошептал он. — Понимаю.

Оставив далеко позади древний прибрежный тракт, Карса Орлонг направил бег Погрома вдоль кромки нового внутреннего моря. На востоке над мутными водами нависли грозовые тучи, но ветер гнал их прочь.

Некоторое время теблор разглядывал небо, затем остановился на небольшом пригорке, усыпанном валунами, и спрыгнул с коня. Подойдя к большому плоскому камню, он сел. Подтянул вещевой мешок, порылся в кармане, извлёк засоленное мясо бхедерина, сушёные фрукты и козий сыр.

Он поел, глядя на волны. Закончив трапезу, развязал ремешки и вытащил наружу изломанные останки т’лан имасски. Поднял их так, чтобы иссушённое лицо ’Сибалль обратилось к неспокойным водам.

— Скажи, — спросил Карса, — что ты видишь?

— Своё прошлое.

Недолгое молчание, затем:

— Всё, что я утратила…

Теблор разжал хватку, и обломок трупа рухнул в пыль. Карса нашёл мех с водой и напился. Затем уставился на ’Сибалль.

— Когда-то ты сказала, что, если тебя бросить в море, душа твоя освободится. Забвение придёт к тебе. Это правда?

— Да.

Одной рукой урид поднял её с земли, встал и подошёл к кромке воды.

— Стой! Теблор, стой! Я не понимаю!

Лицо Карсы помрачнело.

— Когда я отправился в этот путь, я был молод. Верил в одну только вещь. В славу. Теперь я знаю, ’Сибалль, что слава — ничто. Ничто. Это я теперь понимаю.

— Что же ещё ты понял, Карса Орлонг?

— Немногое. Всего лишь одно. Нельзя того же сказать о милосердии.

Он поднял её повыше, а затем отшвырнул изломанное тело.

Оно ударилось о воду у отмели. И растворилось, стало лишь грязным пятном, которое унесли прочь волны.

Карса развернулся. Посмотрел на свой каменный меч. Затем улыбнулся:

— Да. Я, Карса Орлонг из племени уридов, теблор. Узрите, братья мои. Однажды я буду достоин того, чтобы вести подобных вам. Узрите.

Вновь отправив меч за плечо и запрыгнув на широкую, надёжную спину Погрома, тоблакай поскакал прочь от моря. На запад. В пустоши.

Эпилог

И вот я воссел,

на челе моём

венец огня,

и всё моё царство —

лишь воинство

воспоминаний жизни,

непокорные подданные,

только и норовят взбунтоваться,

сбросить этого старика

с обожжённого трона

и, одно за другим,

усадить молодые

подобья его.

Рыбак кель Тат. Венец лет

По всем статьям — суровая женщина. Онрак Разбитый разглядывал её, пока она строго и цепко осматривала своих юных убийц. Гримаса, исказившая красивые черты, дала понять, что всё в порядке. Наконец её взгляд упал на тисте эдур, Трулла Сэнгара, и гримаса стала недовольной.

— Нам стоит смотреть в оба, пока ты здесь?

Сидя на грубо обтёсанном полу спиной к стене, Трулл Сэнгар пожал плечами:

— Я не вижу лёгкого способа убедить тебя в том, что достоин доверия, Минала. Разве что поведать тебе свою долгую и невесёлую историю.

— Вот уж не надо, — прорычала женщина и вышла из комнаты.

Трулл Сэнгар покосился на Онрака и ухмыльнулся:

— Никто не хочет слушать. Что ж, я не удивлён. И даже не обижен. История-то довольно жалкая…

— Я её выслушаю, — заявил Онрак.

У двери скрипнула шея Ибры Голана, когда т’лан имасс оглянулся через плечо на Онрака, затем принял прежнюю позу, охраняя вход.

Трулл Сэнгар коротко расхохотался:

— Идеально для неумелого рассказчика. Слушатели — два десятка детишек, которые не понимают моего родного языка, и трое невыразительных и равнодушных мертвецов. К концу рассказа только я и буду плакать… и, скорее всего, отнюдь не из-за самой истории.

Монок Охем, который стоял в трёх шагах от Ибры Голана, медленно повернулся и обратился к Онраку:

— Значит, ты почувствовал, Разбитый. И поэтому хочешь отвлечься.

Онрак промолчал.

— Что почувствовал? — спросил Трулл Сэнгар.

— Она уничтожена. Женщина, которая отдала своё сердце Онраку ещё до Обряда. Женщина, которой и он поклялся отдать своё сердце… но затем выкрал его обратно. Во многом — тогда она была уничтожена, тогда начала свой долгий путь к небытию. Будешь отрицать, Онрак?

— Нет, заклинатель.

— Безумие — столь яростное, что превзошло сам Обет. Точно собака, что пробуждается однажды с мозговой лихорадкой. Что рычит и убивает в бешенстве. Разумеется, нам ничего не оставалось, — лишь выследить её, загнать в угол. А затем разбить на части, заключить в вечную тьму. Так мы думали. Но безумие одолело и нас. Ныне же душа её наконец ушла в небытие. Смерть яростная, мучительная, но всё-таки… — Монок Охем замолк, затем вскинул голову. — Трулл Сэнгар, ты ещё не начал свой рассказ, но уже плачешь…

Тисте эдур долго смотрел на заклинателя костей, слёзы бежали по запавшим щекам Трулла.

— Я плачу, Монок Охем, ибо он сам — не может.

Заклинатель вновь обратился к Онраку:

— Многое ты заслужил, Разбитый… но не такого друга.

И шаман отвернулся.

Онрак сказал:

— Монок Охем, ты далеко ушёл от того смертного, каким был прежде, так далеко, что позабыл множество истин — приятных и неприятных. Сердце нельзя отдать или выкрасть по своей воле. Сердце лишь само сдаётся.

Заклинатель костей не повернулся.

— Это слово не имеет силы для т’лан имассов, Онрак Разбитый.

— Ты ошибаешься, Монок Охем. Мы просто подменили это слово другим, чтобы само понятие сделать не только более приятным, но и стократно усилить его. Настолько, что оно пожрало наши души.

— Ничего подобного, — коротко бросил заклинатель костей.

— Онрак прав, — вздохнул Трулл Сэнгар. — Так вы и сделали. И назвали это Обрядом Телланна.

Ни Монок Охем, ни Ибра Голан ничего не ответили.

Тисте эдур фыркнул:

— И это Онрака вы называете «разбитым».

Затем в комнате надолго воцарилась тишина.

Но Онрак неотрывно смотрел на Трулла Сэнгара. Ибо среди его способностей уж точно была способность к бесконечному терпению. Скорбь — это дар, который лучше разделить с другими. Как разделяют песню.

Глубоко в пещерах рокочет барабан. Славное эхо для топота копыт, которым стада, ликуя, утверждают, что́ значит быть живым, бежать всем разом, словно единое целое, катиться в ритме самой жизни. Так, модуляциями своих голосов, мы служим величайшей потребности природы.

Обращаясь к природе, мы становимся противовесом.

Вечным противовесом хаосу.

И наконец терпение его было вознаграждено.

Как он того и ожидал.

И так заканчивается четвёртое сказанье

из Малазанской Книги Павших

Глоссарий

Взошедшие

Аномандр Рейк: Сын Тьмы

Апсалар: Госпожа воров

Беру: Владыка бурь

Геддерона: Госпожа Весны и Возрождения

Д’рек: Червь Осени

Джесс: Королева-Пряха

Драконус: Старший бог, выковавший Драгнипур

Дэссембрей: Господин трагедий

К’рул: Старший бог Путей

Королева Грёз: Королева Высокого дома Жизни

Котильон: Узел, Покровитель убийц, Высокий дом Тени

Маури: Госпожа нищих, рабов и сервов

Маэль: Старший бог морей

«Мостожоги»

Нерруза: Госпожа тихого моря и лёгкого ветра

Огнь: Спящая богиня

Опонны: Шуты, Близнецы Удачи

Оссерк/Осрик/Оссерик: Господин неба

Полиэль: Госпожа мора

Престол Тени: Амманас, Король Высокого дома Тени

Сестра Холодных Ночей: Старшая богиня

Солиэль: Госпожа Исцеления

Фэнер: Лишённый

Худ: Король Высокого дома Смерти

Азаты: Дома

Богиня Вихря

Дераготы: из Первой империи Дессимбелакиса

Семь Псов Тьмы

Тогг и Фандерея: Волки Зимы

Трич/Трейк: Тигр Лета и Владыка войны

Увечный бог: Скованный, Владыка Высокого дома Цепей

Боги теблоров

(Семь Ликов в Скале)

Уругал Сплетённый

’Сибалль Ненайденная

Берок Тихий Глас

Кальб Бесшумный Охотник

Тэник Разбитый

Халад Великан

Имрот Жестокая

Старшие народы

Тисте анди: Чада Тьмы

Тисте эдур: Чада Тени

Тисте лиосаны: Чада Света

Т’лан имассы

Эрес/Эрес’аль

Трелли

Яггуты

Форкрул ассейлы

К’чейн че’малли

Элейнты

Баргасты

Теломен тоблакаи

Теблоры

Пути

Куральд Галейн: Старший Путь Тьмы

Куральд Эмурланн: Старший Путь Тени, ныне — Расколотый Путь

Куральд Тирллан: Старший Путь Света

Омтоз Феллак: яггутский Старший Путь Льда

Старвальд Демелейн: Путь Элейнтов

Телланн: Старший Путь Огня имассов

Д’рисс: Тропа камня

Дэнул: Тропа целительства

Меанас: Тропа тени и иллюзий

Рашан: Тропа тьмы

Руз: Тропа моря

Серк: Тропа неба

Тир: Тропа света

Тропа Худа: Тропа смерти

Тэннес: Тропа земли

Колода Драконов

Высокий дом Жизни

Король

Королева (Королева Грёз)

Поборник

Жрец

Вестник

Солдат

Ткач

Высокий дом Смерти

Король (Худ)

Королева

Рыцарь (прежде — Дассем Ультор, ныне — Бодэн)

Маг

Вестник

Солдат

Пряха

Каменщик

Дева

Высокий дом Света

Король

Королева

Поборник (Оссерик)

Жрец

Капитан

Солдат

Швея

Строитель

Девица

Высокий дом Тьмы

Король

Королева

Рыцарь (Аномандр Рейк)

Маг

Капитан

Солдат

Пряха

Каменщик

Жена

Высокий дом Тени

Король (Престол Тени / Амманас)

Королева

Убийца (Узел / Котильон)

Маги

Пёс

Высокий дом Цепей

Скованный Король

Супруга (Полиэль?)

Грабитель (Каллор?)

Рыцарь (Тоблакай)

Семь Мёртвых огней (Развязанные)

Калека

Прокажённый

Дурак

Независимые

Опонны (Шуты Удачи)

Обелиск (Огнь)

Корона

Скипетр

Держава (иначе — Сфера)

Престол

Цепь

Господин Колоды (Ганос Паран)

Места в Семи Городах

Арэн: Святой город

Балахн: деревенька к северу от Арэна

Ватарский брод: место одной из битв «Собачьей цепи»

Г’данисбан: город к востоку от пустыни Рараку

И’Гхатан: самозванный Первый Святой Город

Лато-Ревай: город к западу от пустыни Рараку

Оазис: в Священной пустыне Рараку

Путь Вихря

Река Талас: к западу от пустыни Рараку

Сарпачия: город к западу от пустыни Рараку

Эрлитан: Святой город к северу от пустыни Рараку

Эругимон: тель к северу от Арэна

Ягг-одан: пустоши в западной части Семи Городов

Генабакис

Кульверн: небольшой город

Генабарис: город

Плато Лейдерон

Малибридж: небольшой город

Море Мэлин

Мэлинтеас: город

Нинсанский Ров: небольшой город

Серебряное озеро

Танис: небольшой город

Плавучий Авали: остров к юго-западу от Квон-Тали

Зарождение: затопленный мир

Примечания

1

Стоун — британская единица измерения массы, равна 14 фунтам, или 6,35 килограмма. — Здесь и далее прим. ред.

2

Полуштык — тип морского узла.

3

Внимательные читатели цикла наверняка помнят, что в «Садах Луны» паральтом называли яд, добытый из пауков, а также — самих пауков («…рукоять кинжала, покрытого ядом восьминогого паральта» в эпиграфе к восемнадцатой главе, в двадцать четвёртой — разговор Крокуса с Баруком). Как видим, на самом деле «паральт» — слово с более широким спектром значений. Да и самих видов этого яда существует по меньшей мере три: белый, жёлтый и картульский. С упоминаниями о них мы ещё встретимся в следующих книгах цикла. — Прим. ред.

4

Ср. с «Бойся данайцев, дары приносящих» из «Илиады». — Прим. пер.

5

Напомним, что согласно «Садам Луны» Скрипач был всего на пару лет старше Парана. Мы знаем, что в 1154 году Парану было двенадцать лет. События основной линии «Дома Цепей» происходят в 1164 году. Это означает, что Скрипачу/Смычку сейчас плюс-минус 25 лет. — Прим. ред. и пер.

6

Речь, очевидно, об узлах, которыми опечатывали оружие в городах — чтобы воспрепятствовать ненужному кровопролитию. Такой узел затруднял извлечение оружия из ножен. — Прим. ред.

7

И был прав лишь отчасти: история двух братьев изложена в романе Стивена Эриксона «Кузница Тьмы» (2012), первом в трилогии-приквеле о древних временах этого мира. — Прим. ред.

8

Рефугиум — некая территория, на которой вид или группа видов сумели пережить неблагоприятный для них период геологического времени, в течение которого на больших пространствах эти формы жизни исчезли. — Прим. ред.

Content

Стивен Эриксон
Дом Цепей

Благодарности

Действующие лица

Пролог

Книга первая Лики в скале

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Книга вторая Холодное железо

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Книга третья Что-то кроется

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Книга четвёртая Дом цепей

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог

Глоссарий

Примечания