Ирина Тарасова

Не бойся, малышка

НЕ БОЙСЯ, МАЛЫШКА

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Душераздирающий визг ворвался в ее сон. Таня открыла глаза и, глядя в темноту широко распахнутыми глазами, прислушалась к самой себе. Сердце, словно пойманный в силок зверь, билось частыми толчками. Она обняла себя руками. «Это сон… только сон… всего лишь сон…» — шептала Таня, успокаивая саму себя. Вообще-то она любила сны. Яркие, легкие, наполненные счастьем и ощущением простора. Но сегодняшний сон был похож на кошмар. Он и был кошмаром. Ей снилось, что ее тело разорвало надвое, а живое, трепещущее, розовое с голубыми прожилками сердце разлетелось на тысячи кусочков.

Таня машинально провела рукой по груди — кожа была гладкой, чуть влажной. Судорожно вздохнув, она села на кровати, опустила ноги на коврик, прислушалась. Было по-городскому тихо. Ворчала вода в трубах. За стеной, у соседей, играло радио. Сквозь черноту ночи стали проступать очертания привычных предметов. Она повернула голову туда, где в темноте посверкивали кошачьи глаза электронного будильника. Прищурившись, разглядела цифры: ноль и три двойки, два часа двадцать две минуты. Смутное чувство тревоги не отпускало. «Сейчас бы шмыгнуть в соседнюю комнату и, откинув одеяло, уткнуться в мягкое, пряно пахнущее плечо бабы Софы», — подумалось ей. Мимолетная улыбка, мелькнувшая было на ее губах, виновато соскользнула с них. Бабы Софы нет уже шесть лет, а Таня все никак не может привыкнуть. Да и как можно привыкнуть к отсутствию самого главного, самого необходимого, самого дорогого? Как можно смириться с уходом любви?..

Жалость к себе костлявой рукой схватила за горло, обожгла глаза. «Слезки на колески, ну-ка не реветь. Голубые глазки, на меня смотреть» — так говорила баба Софа, когда замечала, что внучкины глаза наполняются слезами. И если Таня по-прежнему отводила взгляд с решительным намерением пуститься в рев, баба Софа прибегала к безотказному приему. Сделав внучке «козу», она потихоньку заводила, приближая пальцы к Таниным подмышкам: «Идет коза рогатая за малыми ребятами. Кто ревет? Забодаю-забодаю!» Таня всегда боялась щекотки…

Она провела рукой по лицу, стирая воспоминания. Нащупав ногами шлепанцы, встала и, осторожно ступая, прошла на кухню. Открыв кран, выждала несколько секунд и подставила стакан под тугую струю воды. Ночью напор был сильным даже на их пятом этаже старой хрущевки, где Таня жила вместе с матерью и ее сожителем в двухкомнатной квартире. Мать с сожителем — в большой, но проходной комнате. Таня — в маленькой, но своей. В ее комнату вход посторонним был воспрещен. Об этом свидетельствовала угрожающая надпись с черепом и костями во весь лист. Надпись и замок на двери появились после смерти бабы Софы.

ГЛАВА 1

До четырнадцати лет Таня жила с бабушкой, вернее — с прабабушкой. Софья Алексеевна (баба Софа — так звала ее Таня) была бабушкой ее матери. Когда Таня появилась на свет, ее юной матери было шестнадцать, временно незамужней бабушке — тридцать четыре, а одинокой прабабушке — пятьдесят пять. Мать и бабушка жили в общежитии, а у прабабушки была двухкомнатная квартира. Когда будущая мать Тани узнала о своей беременности, избавляться от плода легальным путем было уже поздно: суровая врач-гинеколог вынесла приговор: двадцать-двадцать две недели. Не желавшая стать бабушкой, Вера Петровна повела дочь к своей знакомой, которая должна была с помощью спицы избавить легкомысленную девицу от случайного последствия подростковой шалости. Но тут вмешалась Софья Алексеевна. Она забрала внучку к себе и, когда настал срок, проводила ее в роддом, а потом на своих, еще довольно крепких, руках принесла правнучку в свою квартиру.

Мать Тани прожила у бабушки меньше года. Однажды Софья Алексеевна, раньше обычного вернувшись с работы, застала внучку в объятиях соседа по площадке. Молодую мамашу рьяно «окучивал» бывший солдат срочной службы, а малышка с восхищением наблюдала за игрой взрослых, засовывая себе в рот рассыпанные по полу розовые таблетки, высыпавшиеся из пластмассовой банки, которую вместо погремушки дали дитяте любовники. Вызванная бабой Софой «скорая помощь» спасла ребенка, а испуганная мамаша сбежала, успев прихватить спрятанную под стопкой полотенец бабушкину заначку.

Младенец остался полностью на попечении прабабушки. С раннего детства Таня усвоила, что они «не богатеи», спокойно поглощала ежедневные каши и донашивала кофточки, платьишки и пальтишки, которые доставались Тане от подросших детей сердобольных соседей. Несмотря на прижимистость, близкую к скупости, бабу Софу Таня любила. В своих поощрениях и наказаниях та была логична: Таня всегда знала, какой поступок заслуживал похвалы, а какой — неодобрения. И еще баба Софа никогда не жаловалась на жизнь — она с ней сражалась. Но поединок был неравным.

Баба Софа умерла, не дожив года до семидесяти. В феврале впервые ее настиг инсульт, в апреле случился инфаркт, а в августе — банальное ОРЗ дало осложнение на легкие, и Софья Алексеевна скончалась от удушья.

Тогда впервые Таня услышала во сне звон. Она машинально нажала на кнопку и только потом взглянула на циферблат старенького будильника. Большая стрелка подходила к двойке, маленькая едва отошла от семерки. Начинать день было еще рано, но Таня встала. Она подошла к бабушкиной кровати, выключила настольную лампу (баба Софа, если ее настигала бессонница, ночью читала) и взглянула в лицо спящей. Баба Софа лежала с открытыми, но уже остекленевшими глазами. Машинально Таня дотронулась до ее руки. Кожа была холодной и гладкой, будто обсыпанной тальком. Рядом с кроватью, раскинув страницы, как крылья, валялась книга. «Жизнь за любовь», — прочла Таня на обложке.

Она подняла книгу с пола и еще раз взглянула в лицо бабушке. Баба Софа так же бесцветно смотрела куда-то вдаль, сжимая одеяло окостеневшими пальцами.

— А-а-а-а! — закричала Таня и кинулась вон из дома, на ходу размазывая по щекам слезы.

Она смутно помнила тот день, когда хоронили бабушку. Почему-то осело в памяти скупое сообщение бубнящего радио, что доллар вдруг подорожал. Таня еще тогда подумала, что шут с ним, с долларом. Но случившийся дефолт все сбережения Софьи Алексеевны превратил в ничто. Так что Таня осталась и без бабушки, и без денег. Но с голоду она не умерла. Ее даже не отправили в детский дом.

После поминок вдруг объявилась мать Тани. И не одна, а с каким-то юрким мужичком Борькой. Возникшие из небытия «родители» быстрехонько заняли освободившуюся после смерти Софьи Алексеевны «жилплощадь». Они даже хотели переселить Таню в большую проходную комнату, но дочь в первом же бою с вновь обретенной матерью отстояла свою независимость, оставшись на своем мягком старом диванчике в маленькой комнате, отгородившись дощатой дверью с предостерегающей надписью: «Не влезай — убьет».

Вскоре Борька куда-то исчез, а его место занял Федька, угрюмый мужик с наколкой на плече. Он работал грузчиком на железной дороге и был единственным кормильцем в их семье. Федька много работал и много пил. И чем больше пил, тем больше мрачнел. Домой он приходил поздно, часто работал по выходным, и Таня легко мирилась с его недолгой пьяной мрачностью.

Когда мать устроилась на работу, Федьку сменил Геннадий Степанович. Он обожал, когда его называли по имени-отчеству, но Таня, не испытывая к нему никакого уважения, называла его просто Геной, а то и Генкой. Он был вихраст, нечистоплотен и необразован. Таня любила задавать ему каверзные вопросы из серии: сколько ног у сороконожки или кто первый прилунился: Белка или Стрелка. И если на первый вопрос Генка еще мог найти ответ, то на второй поочередно выдавал только два варианта, не ведая, что ни Белка, ни Стрелка никогда не долетали до Луны.

Но подтрунивала Таня над ним недолго. Как-то она стала случайной свидетельницей усмирения Генкой хулигана. Сожитель матери повалил нарушителя порядка на землю и пинал, пока у жертвы не пошла горлом кровь. Тогда, впервые в жизни, в Танину душу вкрался страх.

Генка работал в милиции. Именно он устроил мать Тани диспетчером в автопарк. Иногда мать приходила с работы поздно. Когда сгущались сумерки, Тане в одной квартире с Генкой становилось неуютно, хотя он старался вести себя с ней подчеркнуто вежливо. Часто его лицо, обращенное к ней, кривила улыбка. Вот эта улыбка больше всего ее и пугала. Скорее, это была не улыбка, а ухмылка. Едкая, недобрая, словно говорящая: погоди, я еще до тебя доберусь. Именно тогда, чтобы отгородиться от вынужденного общения с родичами, Таня купила замок и сама, без посторонней помощи, привинтила его к своей дощатой двери.

С того времени Таня много времени проводила вне дома, благо у ее ближайшей подруги Нинки, которая жила вдвоем с матерью, тоже была своя комната. Но когда появились «татушки» с их первым хитом «Я сошла с ума», мать Нинки тоже «сошла с ума», закатив истерику и запретив подружкам общаться. Правда, ее истерика случилась не на пустом месте. Девчонки так увлеченно целовались, что не заметили, как Ольга Викторовна вернулась с работы. Нинка попыталась объяснить матери, что они просто изучали технику поцелуя, и даже махала перед собой журналом для подростков, где был опубликован комикс-инструкция для начинающих влюбленных. Но Ольга Викторовна не стала рассматривать доказательства невиновности. Больно, до синяков, схватив Таню за руку, она вытолкала ее из своей квартиры.

— Вон отсюда, развратница, — вопила она при этом. — Твоя мать — б…ь, бабка в тюряге сгинула, и тебе туда — прямая дорога.

За колючую проволоку Таня вовсе не собиралась. Наоборот, она была чрезвычайно вольнолюбива и к тому же любознательна. По возвращении домой она осторожно начала выпытывать:

— Мам, а твоя мама, моя бабушка, была какой?

Мать ничего не ответила. Она сидела на кухне, подперев подбородок рукой, и мечтательно смотрела в окно, словно ждала принца. Генка в это время в соседней комнате пил пиво, рыгал и смотрел футбол.

Таня не сдавалась.

— Мам, а почему мы в гости к бабушке не ездим? Она где, в деревне живет?

Таня заметила, как сухая материнская спина напряглась. Но ответа опять не прозвучало.

— Мам, бабушка в тюрьме, да? — решительно спросила Таня.

— Кто сказал? — по-прежнему глядя в окно, спросила мать.

— Неважно. А сколько ей дали?

— Семь.

— Давно?

— Похоронили уже.

— Как же так случилось? За что она сидела?

Мать резко повернулась, ее глаза сузились, щеки побелели.

— Че пристала? Меньше знаешь — крепче спишь.

— Мам, расскажи. — Татьяна отодвинула табурет и села напротив, тем самым давая понять, что все равно не отстанет.

— Ладно, сама напросилась, — холодно ответила мать и закурила «Приму».

Татьяна поморщилась.

— Убила она моего сожителя, — тихо сказала мать, едва разжав губы. — Тогда черная полоса у нас пошла. Бабке Софе шлея под хвост попала — опять решила тебя сбагрить.

— Не поняла… — оторопела Таня.

— Че тут не понять?.. Принесла тебя к нам в общагу: забирай, мол, хочу свою жисть устроить.

— Я не помню…

— А че помнить, тебе года два было.

— И что?

— А ничего. Я тогда с Ленькой была. Ленька был неплохой, только лентяй, совсем работать не хотел. Мы тогда вместе в общаге жили. Ты тут у бабки королевой жила, своя комната, а там — и без тебя втроем на десяти метрах. Так вот…

Мать сделала глубокую затяжку и продолжила:

— Принесла бабка тебя, ты — в рев. Голова и так кругом, а тут еще ты… В общем, полаялись мы круто. Мать моя чуть зенки бабке не выцарапала. И то правда, ведь Софа сама тебя у себя оставила, никого не спросила.

— Значит, из-за меня твою мать посадили? Что ж она мне сделала? — спросила Таня.

— Тебе — ничего. Бабка вернулась и утащила тебя взад. Утащить-то утащила, а у нас — лай. Мать на меня — мол, надоела б…, мало того что сама живешь и сожителя притащила, так еще и младенцев сопливых навязывают. Я — на нее, мол, я тут тоже прописанная, а она сама виноватая, что мою беременность проморгала. В общем, проорались мы, вроде успокоились. Потом мать на кухню пошла, мясо готовить. Она хоть Леньку ругала, а это он мяса с охоты притащил… Значит, пошла она на кухню… Это тут кухня как кухня, а у нас — закуток прям у двери. И как на грех, мой Ленька идет. Да пьяный. С порога как заорет: «Жрать хочу! Че готовишь, б…»? И наклоняется к ней. А мать как развернется, р-раз — и по горлу ему ножом. Кровищи было… Артерию, сказали, какую-то порезала. Всем понятно, что случайно, а засудили…

Потушив сигарету в грязной пепельнице, доверху набитой окурками, мать встала, сняла с плиты замызганный чайник, налила в чашку кипяток, сыпанула из пачки заварки. Таня невольно заметила, что клеенка на столе посерела от застарелого жира, а на чашке (любимой чашке бабы Софы!) появилась трещина.

— Мам, я вот хотела спросить… — опять начала Таня.

— И не надоело тебе?

Мать шумно отхлебнула кипяток.

— Нет, ты скажи… — Таня замялась, боясь задать самый главный вопрос, который давно ее мучил. — Мам, а ты меня любишь?

Мать подняла на нее маслянистые глаза, скривила губы.

— Любовь только промеж бабы и мужика бывает.

— Неправда! — вспыхнула Таня. — Баба Софа меня любила.

— Ну и ладно, — внезапно согласилась мать. — Я тебя тоже люблю. Вроде с лица ничего и не дура…

И, внезапно нагнувшись, принялась шарить рукой по полу.

— Мам, а я на кого похожа? — спросила Таня и застыла в ожидании ответа, глядя в затылок матери. Ей очень хотелось услышать, что ее отец был красавцем и умницей и что она — вся в него.

Мать выпрямилась, удовлетворенно рассматривая мятую сигарету.

— Так и знала, что найду. У меня — чутье.

— Мам, я похожа на… — Таня замялась, словно подыскивая подходящее слово.

— На отца, хочешь сказать? — закончила мать.

— Ага, — подтвердила Таня.

— Черт его знает. — Мать скользнула взглядом по лицу дочери, чиркнула спичкой по коробку и, прикрывая слабый огонек ладонью, как будто боялась порыва ветра, прикурила. — Не в нашу ты породу, — сказала она в паузе между затяжками. — У нас у всех глаза карие, у тебя — зеленые какие-то.

— Малахитовые, — поправила ее Таня. — Так баба Софа говорила.

— Пусть. И волосы у тебя хорошие, хотя у меня в детстве тоже неплохие были, только цветом другие. — Она прищурила глаза, протянула руку и потрогала волосы дочери. — Ты что, красишься? Рыжий откудова?

— Не рыжий — медный. Нет, не крашусь, на солнце выгорели, — тряхнув головой, ответила Таня.

— А… — равнодушно протянула мать и сделала глубокую затяжку. — В общем, хоть и не старались, а получилась ты хоть куда. Вот и титьки наливаются. Месячные-то начались?

— Давно, — смущенно сказала Таня и заправила за ухо прядь волос.

Мать посмотрела на дочь осуждающе, словно та была виновата в том, что повзрослела слишком быстро.

— Ты того… К парням не лезь… — сказала она, поджав губы.

Кровь бросилась Тане в лицо.

— На фиг мне…

— Ладно, что не в меня. Я с четырнадцати без мужика не могла, — проворчала она и, бросив докуренную до фильтра сигарету в пепельницу, встала и с хрустом потянулась, демонстрируя волосатые подмышки. Таня вскочила со стула.

— Я в библиотеку, — сказала она и прикрыла за собой кухонную дверь.

— Сигареты купи, — прокричала ей вдогонку мать.

— Мне не дадут, сейчас только с восемнадцати, — ответила Таня и вышла из дома.

Тане тогда было шестнадцать, и она действительно начала хорошеть. И хотя из приличной одежды у нее был только темно-синий джинсовый костюм, она не раз ловила на себе пристальные взгляды парней. Но ни влюбляться, ни тем более влюблять в себя она никого не хотела. Почему-то все отношения между полами ей казались грязными и ничего, кроме презрения и легкой тошноты, не вызывали. Правда, она мечтала о любви большой и чистой, такой, о какой пишут в книгах. И твердо верила в то, что сможет стать для кого-нибудь и «мимолетным виденьем», и «гением чистой красоты». Но пока кандидатов на ее руку и сердце не наблюдалось. Своими девичьими секретами она делилась с закадычной подругой Нинкой.

Как-то после уроков они с подружкой брели по аллее, сминая опавшую листву. Солнце светило ярко, превращая желтизну листвы в ослепительное золото. День был таким теплым, словно осень хотела оставить о себе приятное воспоминание перед тягучими надоедливыми дождями.

— Тань, ты о чем мечтаешь? — спросила Нинка, не отрывая глаз от своих запыленных туфель.

— Не знаю… Денег хочу много… — ответила Таня и наклонилась, чтобы подобрать причудливо вырезанный кленовый лист. — Деньги — это свобода…

— Денег все хотят. Я о другом… Куда после школы-то?

— Не знаю… Уехать хочется. Обрыдло мне здесь. Мать все время по дому слоняется, курит, как паровоз, телик с Генкой до ночи смотрят, пивом вечно воняет… Последний ее мне совсем не нравится.

— Что, пристает?

— Ты с ума сошла! — возмутилась Таня, но ее сердце сжалось. Недавно, когда она занималась шейпингом, отчим вошел к ней в комнату. Она лежала на полу и делала упражнение для мышц живота: раз — ноги вверх, два — в стороны, три — свести, четыре — на пол. Когда на счет два она развела ноги, в образовавшемся пространстве появилась Генкина ухмыляющаяся физиономия. Он грубо схватил ее за щиколотки и захохотал. Благо мать вовремя подоспела…

— Давай купим по мороженке, — прервала Танины грустные мысли подруга, кивая на лоток, где под тентовым зонтом скучала пенсионерка.

— Лучше дойдем до кафешки, посидим, может, последний теплый день, — ответила Таня, тряхнув головой, словно пытаясь отогнать неприятные воспоминания.

Пройдя квартал, они свернули за угол, где рядом с киоском с надписью «Marlboro» стояли несколько пластиковых столиков. Подбежала официантка, они заказали по порции мороженого, Таня — с орехами, Нинка — с орехами и шоколадом.

— Люблю красивую жизнь, — сказала подруга, жмуря глаза то ли от солнца, то ли от удовольствия.

— Да, красиво, — согласилась Таня, оглядываясь вокруг. Ветки рыжеющей рябины нависали над их головами. — Зима будет холодной, вон ягод сколько.

— Да я не о том… — перебила ее подруга. — Шоколад я люблю и вообще все сладкое.

— Я читала в журнале, что сладкое любят те, кому любви не хватает, — сказала Таня, провожая взглядом вспорхнувшую синицу.

— А тебе хватает? — удивилась Нинка, уставясь в креманку, где плавилось Танино мороженое.

— Нет, конечно, но я привыкла. У матери спрашивала, любит ли она меня. Ответила, что любит, а у самой тухлятина в глазах. Иногда мне кажется, что она вообще какой-то урод.

Таня вздохнула и медленно зачерпнула подтаявшее мороженое.

— Мать твоя с мужиком-то, с Генкой, расписанная?

— Не-а… Пьянка-гулянка знатная была, но белое платье с фатой она не надевала, — съязвила Таня.

Нинка откинулась на сиденье, облизала губы.

— Ну и правильно, раз с ребенком, — сказала она уверенно. — А мужика-то своего она хоть любит?

— Говорю — урод она какой-то, — с раздражением сказала Таня. — Ничего я в них не пойму. Вместе живут, а радости нет.

Она отодвинула креманку с недоеденным мороженым и взглянула на подругу. У Нинки было круглое добродушное лицо с редкими крупными веснушками на носу, по форме напоминающем картошку.

— И моя мать, значит, урод, — вздохнула Нинка. — Я доем? — спросила она, придвигая к себе Танину креманку.

— Как хочешь, — равнодушно сказала Таня.

Нинка быстро доела подтаявшее мороженое, облизала ложку и задумчиво сказала:

— Знаешь, я все о будущем думаю. Ведь последний год учимся, а потом…

— Суп с котом, — усмехнулась Таня.

— Не все ли равно. Ты куда после школы собираешься?

— Надо курсы какие-нибудь закончить, потом работать пойду. Может, поеду в Москву.

— Разгонять тоску. Че тебе тут не сидится? Тоже не деревня.

— Да я б никуда не ездила, только мать надоела.

— Суется везде? Как моя. Знаешь, она до сих пор орет на меня за то, что с тобой дружу.

— А ты?

— Мне пофиг. Поорет — перестанет.

— А моя не орет, только в последнее время все волком смотрит, не пойму почему.

— Ревнует.

— К кому?

— Ко всему. Их-то время прошло, старушки. Твоей сколько?

— Тридцатка с копейкой.

— Бли-и-ин, — округлила свои и без того круглые глаза Нинка. — Молодая вроде. — Моей-то — к полтиннику. Вот бы замуж ее отдать за какого-нибудь старичка с дачкой. А я бы с тобой подалась. В Москву или лучше за границу. Там девушки без комплексов хорошо живут.

— Ты что, в проститутки собралась?.. — Таня от неожиданности даже рот раскрыла.

— Че ты так… сразу-то… — обиженно поджала губы Нинка. — Кино с Гиром смотрела? Вон Джулия Робертс миллионера отхватила. Я, конечно, не Робертс, но ведь и не Вупи Голдберг.

Нинка достала из сумки розовую круглую пудреницу, заглянула в зеркальце, прошлась губкой по носу, щекам.

— Что скажешь? — спросила она, приподняв густую бровь.

Таня оценивающе посмотрела на подругу. Круглое лицо, неровная, с мелкими прыщиками кожа, никогда не знавшие пинцета брови, карие, неаккуратно подведенные черным карандашом круглые глаза, губы «бантиком».

— Рот у тебя подкачал, — усмехнулась Таня.

— Что такое? — Нинка потрогала губы, нервно потянулась к пудренице.

— Шучу. Твой рот красивей будет, чем у Робертс, и волосы ничего. Сами вьются?

— Ага. Только я слишком толстая. Робертс — как щепка, и ноги не меньше метра.

— Ничего, маленькая собачка до старости щенок, — попыталась успокоить подругу Таня.

— Че мне старость. Я умру молодой.

Она произнесла это спокойно, без доли иронии.

— Зачем ты так? Зря такими словами бросаешься. Мне баба Софа говорила: «Воздух колотить — только чертей травить».

— Фигня, — отмахнулась Нинка. — Я взаправду не хочу старушенцией быть. Че в их жизни хорошего? Вот возьми мою мать. На заводе всю жизнь промантулила, после ночной — как полоумная. Ушла на пенсию в сорок пять, думала, на хорошие деньги, а получился — пшик, хватает, только чтоб с голоду не сдохнуть. И че горбатилась, вредность вырабатывала? Сейчас у нее и печенка — ни к черту, и щитовидка. Ходит в какой-то офис полы мыть. Три часа в день — и зарплата больше пенсии. Нет, такой жизни мне на фиг не надо. Я хочу… — Нинка на секунду прикрыла глаза. — Хочу, как Мерилин Монро или вот… — Она подняла на Таню полные мечтательности глаза. — Эвита, которую Мадонна играла. Недавно кино показывали. Все у них было — мужики клевые, бабки; все что хотели — все поимели.

— А счастья-то все равно не было, — возразила Таня.

— Их проблемы, — отмахнулась Нинка. — Мне бы такую жизнь — я была б.

— А если не будет?

— Чего?

— Ну… — Таня замялась. — Красивой жизни.

— Девчонки, еще что-нибудь закажете? — спросила подошедшая к ним официантка.

— А давай по пивку, — предложила Нинка.

— Не хочу, — покачала головой Таня.

— Тогда мне принесите разливного кружку. Какое у вас? — спросила она, глядя на официантку.

— «Клинское».

— Пойдет.

— А тебе? — Официантка взглянула на Таню.

— Ничего не нужно, спасибо.

Официантка неодобрительно черкнула в блокноте и отошла.

— Зря ты… Им тоже выручка нужна, — шепотом сказала Нинка.

— Выручу ее в следующий раз, — отшутилась Таня.

Пока Нинка пила свое пиво, Таня, откинувшись на спинку пластикового кресла, смотрела вверх, наблюдая, как рябиновые листья подрагивают от еле заметного ветерка. Сквозь ветви проглядывала сияющая бирюза осеннего неба.

— Кстати, ты о каких курсах-то толковала? — вывела ее из задумчивости подруга. Таня, словно очнувшись ото сна, непонимающе посмотрела на нее.

— Рисовальные, что ли? — не унималась Нинка.

Таня покачала головой:

— В рисовалку больше не пойду, мать денег не дает. Я на курсы парикмахеров записалась. Надо ж как-то потом зарабатывать. А ты?

— Я — в модели.

— В модели? — удивленно переспросила Таня.

Нинка вызывающе подняла голову и поджала губы.

— А что? Рожей не вышла?

— Да нет… — растерялась Таня. Она действительно считала свою подругу далеко не красавицей, но, конечно, держала свое мнение при себе. — У тебя рост не подходит, — нашлась она.

— Фигня. — Нинка расслабилась. — Я ж в профессионалки не рвусь. Научат походке там, манерам… Замуж выходить пригодится. Может, со мной пойдешь? Ты-то — вполне. Не Евангелиста, конечно, но в «Лизе» и похуже печатают.

— Нет, я моделью не хочу. Уж лучше дизайнером, — ответила Таня.

— Это как?

— Ну дизайнером одежды. Модельером.

— А… так сразу бы и сказала. Круто. Я бы тоже пошла. Клевая у них жизнь. Шмотки, показы всякие, тусовки. Только я шить не люблю.

— А у меня машинки нет. Но это дизайнеру не обязательно, главное — идея.

— Ну идея-прохиндея — это враз. Я, например, брюки такие хочу… черно-белые… чтоб как будто змея по ноге ползет.

— Неплохо. Надо запомнить.

— Учеба небось платная?

— Не узнавала еще. Это ж ехать надо, а у меня на дорогу нет, не то что на учебу. Вот заработаю, тогда поеду.

— А давай вместе, — предложила Нинка. — Я тоже поработаю после школы, сделаю от маманьки заначку — и мотанем.

— Давай, — обрадовалась Таня.

Последний учебный год пролетел метеором, так выразилась их классная руководительница на заключительном уроке. На самом деле дни шли за днями, и все было как обычно. Таня училась легко и даже успевала помогать подруге, которая сражалась со школьными предметами с остервенением обреченной. Обреченной на тройки. Когда вручали аттестаты, у Нинки была всего одна четверка, а у Тани, наоборот, все четверки, за исключением истории, литературы и, конечно, изобразительного искусства. Эти предметы она всегда знала на «отлично». Таня могла бы закончить и получше, только времени на изучение школьных предметов не хватало. С октября она посещала курсы парикмахеров, а по ночам подрабатывала ночным сторожем в детском саду, чтобы оплачивать обучение на курсах. В мае Таня получила сертификат и выступила на конкурсе молодых мастеров. Призового места не заслужила, зато девчонка, которую она стригла и красила, была чрезвычайно довольна своим новым имиджем.

На выпускной бал Таня сделала себе подобную прическу, и это не осталось незамеченным. Даже самый видный парень из параллельного класса попытался увлечь ее в пустую аудиторию, но Таня выскользнула из его неловких объятий сразу же, как только тот попытался ее поцеловать.

На выпускном вечере она впервые попробовала шампанское. В сочетании с баночным пивом, которого в избытке было припасено одноклассниками, игристое вино оказало на девушку непередаваемое действие. В какое-то мгновение, когда ее наконец отпустила неукротимая рвота, ей показалось, что она умирает.

Когда Таню в полубессознательном состоянии привели домой, мать отпоила ее горячим чаем и уложила в постель.

Утром Таню разбудил звонок. Она с трудом оторвала голову от подушки и, слегка покачиваясь, добрела до двери. На пороге стоял Генка.

— Дрыхнешь? А я ключи забыл. Мать на работе?

— Ага, — подтвердила Таня и побрела к себе в комнату. И тут она совершила роковую оплошность: не закрыла за собой дверь.

Таня вспомнила об этом, как только накрылась одеялом. Но сил, чтобы встать, сделать шаг и защелкнуть замок, у нее не было. Она могла только закрыть глаза и попытаться забыть о пульсирующей в висках боли.

Снова зазвонил звонок. На этот раз телефонный. Таня поморщилась. Неужели этот гад не догадается снять трубку? — подумала она с раздражением. Трели прекратились. Похоже, Генка соизволил подойти к телефону.

— Да… Да… Спит вроде, — донеслось из-за приоткрытой двери. Скорей всего, звонила мать. — Я? Поем и тоже прилягу… Сегодня не пойду… Когда?.. Можно… Прихвати пивка, я картошки нажарю. Пока.

Наступила тишина. Таня отвернулась к стене. Ей хотелось только одного: чтобы с наступающей дремотой ушла гулкая, отдающая в виски боль.

— Ты спишь аль как?

Таня не шевельнулась, притворяясь спящей. Едкий запах пота, казалось, заполнил все небольшое пространство комнаты.

Послышалось шуршание, запах усилился. И тут ее как будто током подбросило — Таня рывком села на постели. Генка стоял перед ней обнаженным. Рыхлое тело, взращенное на картошке, колбасе и пиве, предстало перед ней во всей своей неприглядной наготе. Танин взгляд невольно соскользнул вниз, где виднелся угрожающе торчащий, багровый член. От страха у Тани даже прошла головная боль, зато сердце забилось у самого горла.

— Ты… ты что?.. — пролепетала она, ощущая голой спиной шероховатую поверхность ковра, висящего на стене, рядом с кроватью.

Отчим наклонился над ней. Его глаза-щелки маслянисто поблескивали, губы раздвинулись, обнажив зияющие прорехи вместо коренных зубов. Почему-то запахло тухлым мясом.

— Гена… Я… У меня был выпускной… — залепетала Таня.

— А сейчас впускной, — хохотнул Генка и одним рывком содрал с нее одеяло. — Будешь орать — убью.

Таня не крикнула и даже не стала сопротивляться. Все свои усилия она приложила, чтобы остановить подступающую тошноту. Когда отчим своими липкими губами коснулся ее рта, Таня поняла, что не выдержит. Из последних сил она оттолкнула мохнатую грудь, выскользнула из-под потного тела и наклонилась. Ее вырвало прямо на пол.

— Бля… — выругался отчим.

Таня со страхом повернула голову. В его глазах она увидела презрение. Инстинкт молодой самки, хранящей целомудрие, подсказал ей, что она должна выглядеть сейчас как можно отвратительней. Она опять наклонилась и на этот раз сымитировала приступ рвоты.

— Грязная скотина, мразь, с… — прошипел Генка и, подхватив с пола одежду, выскочил из комнаты.

Вскоре Таня услышала звук захлопывающейся входной двери.

Его не было весь день, не пришел он и вечером, когда мать вернулась с работы. Все это время Таня думала, как строить свою жизнь дальше. Под одной крышей с Генкой оставаться она не могла. Но и рассказывать матери, что он пытался ее изнасиловать, не имело смысла. Таня знала, что мать во всем обвинит ее. «Сучка не захочет — кобель не вскочит», — говорила она, одной фразой определяя все отношения между полами.

Генка вернулся около одиннадцати. Таня с матерью сидели на кухне и ужинали.

— Есть будешь? — спокойно спросила мать, как будто не заметила его позднего возвращения.

— Давай.

Он шумно отодвинул табурет и тяжело сел, положив перед собой руки. Ладони были обветренными, под ногтями — черная кайма.

— Хоть бы руки вымыл, — буркнула Таня, торопливо допивая чай.

Генка поднял голову. Его глаза были похожи на маленькие зеркальца, холодные и потускневшие от времени. Таня целый день готовила себя к встрече с отчимом, репетировала надменный, полный презрения взгляд. Но ее приготовления оказались напрасными. Генка, казалось, ничего вокруг себя не замечал. Отчим выглядел каким-то помятым, его обычно прямая спина сейчас была сутулой, как у старика, под подбородком образовалась складка.

— Ты это че как пришибленный? — Мать даже остановилась, не донеся до стола тарелку, наполненную макаронами. — И не пьяный. У тебя ж вроде выходной. Че случилось, колись.

— В Чечню посылают, — как-то слишком спокойно сказал отчим.

— Бля… — Мать от неожиданности чуть не выронила тарелку из рук. — На сколько?

Она осторожно опустилась на шаткий стул с треснувшей ножкой и поставила тарелку перед собой.

— Три месяца. — Отчим пододвинул тарелку к себе и сосредоточенно стал нанизывать макаронины на вилку.

— Вытерплю, — сказала мать и, нашарив в фартуке пачку, вынула сигарету.

— Погодь, не дыми, дай поесть, — остановил ее Генка.

Мать с сожалением сунула сигарету за ухо.

— Эй, Танька, нарежь колбасы мужику, — сказала она в спину уходящей дочери.

Таня вернулась, открыла холодильник, достала круг «чайной» колбасы. Она старалась хранить на лице бесстрастное выражение, но глаза ее выдали.

— Че лыбишься, стерва, — закричала мать. — Мне без мужика три месяца куковать, а ей — радость на чужое горе.

Таня выскользнула из кухни. Душа ее пела. Баба Софа часто повторяла: утро вечера мудренее. А тут целых три месяца на раздумье!

Но раздумывать ей не пришлось.

…Как-то, ужиная перед телевизором, в сводке новостей она услышала, что отряд милиции из их города попал под обстрел, и около десяти человек погибли. Кусок застрял в горле. Она почему-то была уверена, что Генка был среди них. Матери она тогда ничего не сказала, но буквально через неделю, вернувшись вечером с курсов, застала мать в сильном подпитии. Таня попыталась было юркнуть в свою комнату, но мать ее заметила.

— Вернулась, б… Подь сюда!

Таня нехотя повесила сумку на спинку стула и села напротив матери. На столе стояла на треть опустошенная бутылка водки. Перед матерью — пустая стопка, а чуть поодаль — полная, накрытая сверху куском черного хлеба.

— Генка погиб, да? — спросила Таня, хотя уже знала ответ.

Мать подняла искривленное злобой лицо.

— Радуешься, стерва.

— Зачем ты так?.. — остановила ее Таня.

— А что, не правда?! Ты все мне поперек делаешь. Вон… вон… — Мать на некоторое время застыла, словно пытаясь что-то вспомнить. — Вон замок дурацкий на дверь повесила, запираешься!

— Если б не запиралась, Генка давно бы меня достал. Он после выпускного ко мне полез…

— Врешь! — Мать стукнула ладонью по столу так, что стопка с водкой опрокинулась, и кусок хлеба упал на пол. — На фиг ты ему, пигалица, сдалась. Генка меня любил, и трахались мы чуть ли не каждый день.

В памяти Тани всплыло рыхлое тело отчима с набрякшим от эрекции членом. Она невольно передернула плечами.

— Хватит, мама. Я в Генкиной смерти не виновата, — с трудом сдерживая раздражение, сказала Таня.

— Зря бабка меня от аборта удержала, — процедила мать сквозь зубы. — Все с тебя и пошло. Если б бабка тогда тебя к там не притащила, мать не разозлилась бы, и Ленька был бы цел! Но ты базлала, как резаная, вот мать и порезала Леньку. А теперь вот Генку ты сглазила. Я помню, как ты лыбилась, как узнала, что его в Чечню посылали.

— Что ты такое говоришь?.. — От возмущения у Тани перехватило дыхание. — Я твоего Леньку не знала даже, а Генка твой, прости уж, подонок был. Беззащитных до крови избивал, меня хотел изнасиловать. Я с выпускного пришла, а он… он…

— Не бреши! — завизжала мать. — Такого, как Генка, мне теперь ни в жисть не найти! Ты вот холодная, как лягушка, не понять тебе мово женского нутра. И опять же… — Мать грубо выругалась. — Пенсию евонную теперь жена получит, хоть и жил он со мной. Теперича ни копейки тебе не дам.

— Мне и не надо.

Таня вскочила и бросилась к себе в комнату. Противоречивые чувства раздирали ее. С одной стороны, мать правильно догадалась: Таня действительно была рада, что больше никогда не увидит лоснящееся лицо отчима, его гадкую усмешку, оценивающий холодный взгляд, не услышит мерзкой возни на скрипучей супружеской кровати. Но смерти Генке она не желала.

— Ведьма ты…

Таня подняла голову. В дверях стояла мать, держа в руке зажженную сигарету.

— Ты — ведьма, — повторила она. — Только несчастья чрез тебя.

— Неправда, — тихо сказала Таня, но мать, развернувшись, уже удалилась, бормоча проклятья себе под нос. — Неправда, — крикнула Таня ей вслед и заплакала. Ей внезапно стало холодно. Вся дрожа, она закуталась в старый, но по-прежнему мягкий шерстяной плед, которым укрывалась еще баба Софа.

…Она плакала, уткнувшись в подушку, пока не заснула. А под утро ей приснился странный сон…

Шершавая рука легла на ее плечо. Таня вся сжалась от страха, хотя знала, что это всего лишь сон. Она попыталась скинуть руку, но тут почувствовала, как пальцы гладят ее по волосам и тихий, спокойный голос шепчет: «Не бойся, это я». Даже не оборачиваясь, она поняла, что это баба Софа пришла ее утешить.

Развернувшись, Таня уткнулась в мягкое плечо. «Бабушка, что мне делать? — спросила она, вдыхая уютный запах ванили и ландыша — именно так пахли любимые бабушкины духи. — Меня никто не любит». — «Сама люби», — ответила ей баба Софа. Таня хотела спросить ее о чем-то еще, но резкий свет ослепил ее.

Таня села на постели. Солнечные лучи безжалостно били в окно, освещая убогую обстановку комнаты: заваленный бумагами обшарпанный письменный стол, двустворчатый шифоньер с почерневшим от времени зеркалом, продавленный диван. Вдруг прозвенел будильник. Таня вздрогнула и тут же нажала кнопку. Снова наступила тишина, вязкая и какая-то особенно отчетливая после резкой трели звонка.

Таня опять легла, натянув плед до подбородка. «Сама люби», — сказала во сне бабушка. Кого, хотела бы она знать. Но знала только одно: ей не получить от бабы Софы ответа, как не вернуться в ушедшую ночь.

Новый год Таня отмечала с коллегами по парикмахерской, где она работала с июля. То, что мать пригрозила лишить содержания, нисколько не испугало ее. «Надо же, — думала она. — Неужели не заметила, что я каждый день хожу на работу, а с первой зарплаты даже подарила ей блок хороших сигарет».

Вечером первого января, когда Таня вернулась домой, она застала в квартире нового сожителя матери. На этот раз это был солидный дядька, который работал в ГАИ. Этот уже не косился на Таню недобрым взглядом и не ухмылялся. Он, казалось, вообще не умеет улыбаться, зато, вероятно, давал матери больше денег: по крайней мере, та с «Примы» перешла на «Яву».

На Восьмое марта Олег Никанорович (так звали кавалера матери) подарил Тане водительские права, предварительно обучив азам вождения на своей видавшей виды «Волге».

— На, — сказал он, протягивая ей пластиковую карточку с фотографией. — Пригодятся, когда разбогатеешь.

— А должна? — не удержалась Таня.

Олег Никанорович скривил губы.

— Куда денешься?.. — хмыкнул он. — Время нынче такое. Не все на шее у матери сидеть.

— Я и не сижу, — обиделась Таня. — Знаете же, что работаю.

— Велики ли твои заработки! — махнул он волосатой рукой прямо перед ее лицом. Таня даже вздрогнула. — Я на заправку тебя устроил, — сообщил он, присаживаясь рядом с ней. — С десятого можешь выходить. И денег побольше, и мужика богатого присмотришь. Товар лицом — жопка тунцом, — пошутил он и, наверное, впервые за много лет улыбнулся. И его улыбка Тане не понравилась.

— Продаваться не собираюсь, — огрызнулась Таня и попыталась встать.

— Врешь. — Олег Никанорович опустил свою руку-окорок ей на плечо. — Слушай сюда. — Он понизил голос и сделал паузу, как старый мафиози, собирающийся сообщить нечто важное. — Все мы продаемся, но не всем хорошо платют.

— Платят, — машинально поправила его Таня и повела плечами. Олег Никанорович убрал руку и, откинувшись на спинку стула, сощурил свои и без того узкие, спрятанные под набрякшими веками глаза.

— Сколько ты за все эти стрижки-укладки имеешь? — пренебрежительно спросил он.

— Перед праздниками почти пять заработала, — с вызовом ответила Таня.

— А сапоги да перчатки за сколько купила? Вон и сумка новая. Все небось спустила.

— А что вы мои деньги считаете? Вы мне не отец родной!

— Не родной. Поэтому такая дура и выросла, — осклабился он, и потная ладонь опустилась на Танино колено.

— Вы… вы… меня не обижайте. — Брезгливо сбросив его руку, Таня соскочила со стула. — Хуже будет, — зачем-то добавила она, усилием воли сдерживая подступающие к глазам слезы.

— Ух ты, соплюшка… — В удивлении мохнатые брови на лоснящемся лице скользнули вверх. — Ты меня, что ли, пужаешь?

— Бабушка говорила: «Кто сироту обидит…» — шмыгнула она носом и заморгала глазами.

— А кто тут сирота? Мать вон жива-здорова. А отца, как я знаю, у тебя сроду не было. Вот и набаловали…

Таня понурила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Почему-то ей вспомнилась сейчас баба Софа: ее мягкие руки, шершавые пальцы. Как она гладила Таню по голове и приговаривала: «Не давай себя обижать».

— Все равно не обижайте, — сказала Таня и с шумом вдохнула воздух.

— А я что? Ничего… — Олег Никанорович вынул пачку из кармана, вытряхнул сигарету. — Наоборот вот, на работу устроил. — Чиркнув спичкой о коробок, прикурил. Потянуло серой. Таня невольно поморщилась.

— Я вам зажигалку дарила, — напомнила она.

— А… Я к спичкам привыкший, — отмахнулся он и, сделав глубокую затяжку, сказал: — Будешь работать с послезавтра на автозаправке. Я с Вадимом потолковал. По двенадцать часов через двое суток. Твое время — ночное. Так что парикмахерскую и не думай бросать.

ГЛАВА 2

Дни понеслись вскачь. Не успела Таня оглянуться — неделя прошла. Парикмахерская, покраски, стрижки — Таня была доброжелательна и улыбчива пять дней в неделю. Заправка, бензин, чеки — деловита и полусонна — двенадцать ночных часов через двое суток. Денег она теперь зарабатывала в два раза больше, зато жизненные силы, казалось, тонкими ручейками покидают тело.

Поэтому когда Нинка попросилась отработать вместо нее несколько смен (Таня устроила подругу на заправку еще в апреле, как только освободилось место), чтобы заработать на сотовый телефон, Таня с радостью согласилась — теперь она хоть отоспится. Наконец-то после почти двухмесячной гонки она смогла спокойно уснуть на своем диване, заранее предвкушая блаженство долгого просыпания, когда один сон, плавно переходя в другой, дарит муаровые видения ускользающего нереального мира. Она любила свои сны: легкие, яркие и такие же неуловимые, как порхающие над лугом мотыльки.

Но один сон Таня запомнила четко, до мельчайших деталей, может, потому, что осознавала, что спит. Она очутилась в каком-то темном месте, настолько темном, что ничто не проникало сквозь эту черноту. Не успела она испугаться, как к ней пришла мысль, что черный — это смешение всех цветов, и тут же всем своим телом она ощутила шелковистость ткани, окутавшей ее с ног до головы. Вдруг откуда-то потянуло сквозняком, забрезжил свет, стали еле различимы очертания окружающих предметов. Страх тяжестью навалился на нее. Таня попыталась плотнее завернуться в покрывало, но ткань вдруг начала рваться и превратилась в змею, которая, обдав влажным холодом, соскользнула вниз. Раздался треск, и Таня почувствовала, как внутри нее что-то взорвалось. Она обхватила себя за плечи и с ужасом поняла, что ее тело разорвало напополам, увидела, как пульсирующее сердце вырвалось наружу и со страшным звуком разлетелось на мелкие кусочки. И тогда она закричала что есть силы, пронзительно, до визга…

Таня проснулась в холодном поту и прижала руки к груди, чтобы почувствовать лихорадочное биение своего живого сердца. Она взглянула на циферблат электронных часов — 02.22. Подождала, пока сердце найдет свой обычный ритм, встала и вышла на кухню. Мучительное беспокойство не отпускало. «И что это я всполошилась? — стала успокаивать Таня саму себя. — Мало ли что может присниться?..» Она открыла кран, набрала воды в стакан, сделала несколько глотков. У воды был привкус старых труб.

Таня вернулась к себе в комнату и забралась в еще хранившую тепло постель. За полупрозрачными шторами мелькнул отсвет фар проезжающей машины. «Завтра надо позвонить Нинке, — подумала она. — Наверное, уже вымоталась, бедняга, да так, что никакого мобильника не надо». С этой мыслью она закрыла глаза и погрузилась в сон.

Трубка сотового телефона завибрировала, и Таня нехотя нажала кнопку, мельком взглянув часы. Было без четверти восемь.

— Что случилось? — зевнула она.

— Можете приехать на заправку? — спросил строгий голос.

— Приеду. А что? Нина заболела?

— Приезжайте.

Без аппетита дожевав бутерброд, Таня вышла на улицу. Пахнуло свежестью остывшей за ночь земли. Из-за угла показался автобус. Она прибавила шаг и успела втиснуть себя в его переполненное людьми чрево. Полчаса в тряской тесноте — и наконец поворот к автозаправке. С трудом протиснувшись сквозь плотный строй пассажиров, Таня соскочила с подножки и быстрым шагом направилась к покрытой новым асфальтом площадке, на краю которой стоял небольшой кирпичный офис. Неприятное предчувствие шелохнулось в груди, как только она увидела у входа милицейскую машину.

— Здравствуйте, — входя, неуверенно сказала она.

Вадим, их начальник, сидел на диване для посетителей и машинально перелистывал толстый иллюстрированный журнал. Около окна, наклонившись над чахлой молодой пальмой в глиняном горшке, стоял мужчина с солидным брюшком, нависающим над бляхой армейского ремня.

— Здравствуй, — напряженно ответил Вадим, продолжая листать страницы.

— Вы Татьяна Алексеевна Меркушева? — обернувшись, спросил любитель комнатных растений.

— Да… А что? — испуганно воскликнула Таня.

— Хорошо спалось? — спросил дородный мужчина, оглядывая ее с ног до головы цепким взглядом.

Таню словно ошпарили кипятком.

— Да… Нет… Спасибо… — ответила она, чувствуя, как на ее щеках вспыхивают алые пятна.

— Может, в кабинет пройдем? — предложил Вадим и кивнул на черную дверь.

— Пройдемте, — согласился мужчина, взял с подоконника увесистую кожаную папку и первым направился к черной двери.

Таня вошла в кабинет последней. Незнакомец уже по-хозяйски занял место у письменного стола. Таня присела рядом, Вадим остановился у окна, внимательно глядя на улицу.

— Итак… — Дородный мужчина достал из папки чистый лист бумаги, положил рядом дешевую шариковую ручку. — По графику числится ваша смена. Почему подменились?

Таня растерянно оглянулась на Вадима, который упорно рассматривал пейзаж за окном.

— Все согласовано, — сказала она неуверенно. — Вы из налоговой инспекции?

— Нет, — ответил мужчина, снимая колпачок с шариковой ручки. — Я — следователь. Помнишь, еще фильм такой был?

Он выпрямился и, слегка прищурившись, посмотрел на Таню.

— Впрочем, тебя тогда, наверное, даже в проекте не было, — улыбнулся он.

На мгновение Тане показалось, что это всего лишь шутка. Сейчас Вадим наконец-то перестанет пялиться на улицу, рассмеется и скажет какую-нибудь свою банальную пошлость. Но Вадим молчал, а лицо следователя опять стало серьезным.

— Итак, расскажите, как вы тут работаете. Почему с Ниной Валерьевной Фофановой поменялись сменами? — спросил следователь.

— Мы работаем по двенадцать часов, — начала Таня, не отводя застывшего взгляда от листа бумаги. — Мои смены — ночные… я еще в одном месте работаю, в салоне. У Нинки другой работы нет, она в дневную… Ей сотовый хотелось купить. К тому же устала я. — Таня вздохнула и добавила: — По взаимной договоренности этот месяц она работает за меня.

Вдруг Таня резко подняла голову и посмотрела прямо следователю в глаза.

— А где Нинка?

Следователь отвел взгляд и что-то черкнул на листе.

— Документы есть? Заявления там или что? — спросил он.

— Какие документы? Не поняла…

Таня, в поисках поддержки, посмотрела на Вадима. Тот продолжал пристально смотреть в окно.

— Заявление без содержания есть? — повторил следователь.

— Я же вам сказала — по взаимной договоренности, — снова стала объяснять Таня, стараясь унять внезапно появившуюся в голосе дрожь. — Нинка вместо меня работала. Так мы все договорились. По ведомости я бы деньги получила, а ей отдала, — неуверенно сказала Таня, зная, что это было каким-то нарушением.

— И сколько смен Фофанова за вас отработала?

— Три. Еще три осталось… По договоренности, — зачем-то добавила Таня.

— Не осталось. Нету ее. — Вадим отошел от окна. — Я вам, гражданин майор, все объяснил. Девчонки подружками были, а подмены — дело житейское.

— Ладно, пусть с тобой профсоюз разбирается. Мне одно важно — нет ли тут какой-то мести или еще чего личного?

— Вряд ли. А ты как считаешь? — спросил Вадим, глядя на Таню.

— Я ничего не считаю… Не понимаю… Где Нина?

— В морге, где же еще? — резко выкрикнул Вадим, но взгляд у него был как у зверя, попавшего в засаду.

— Что?! — Таня вскочила, но тут же села обратно. Внезапно ставшие ватными ноги не держали. Она уткнулась лицом в ладони, вслушиваясь в гулкую тишину, воцарившуюся у нее в душе.

— Выпей, — услышала она и щекой почувствовала холод стекла.

Таня заставила себя поднять голову.

— Выпей и иди домой, — сказал Вадим, прижимая твердый край стакана к ее губам.

Она вдохнула резкий запах валерианы и с усилием сделала глоток.

— Что с Ниной? — спросила она, растерянно глядя на следователя.

— Убили Нину, — вздохнул он и плотно сжал сухие губы. — А ты иди. Если что вспомнишь — скажи. Как парня-то подружкиного найти?

— Парня?.. — растерялась Таня.

— Нету у нее никого, не обзавелась еще, — сказал Вадим и отошел к окну.

— Да… — Майор почесал за ухом. — А мальчонка успел обжениться. И жена, говорят, в положении.

— А что с Гошкой? — испугалась Таня, сообразив, о ком идет речь. Парень был единственным женатым охранником.

— Ножом по шее, — ответил Вадим сухо. — Нинку — из пистолета. И взяли-то немного. Вечером ведь всегда кассу снимаем, ты знаешь. По чекам — пятнадцать с копейками… И две жизни.

— Судьба — индейка, а жизнь — копейка, — вздохнул майор. — Жалко ребят.

Вадим одним махом допил все, что осталось в стакане.

— Ты иди, — сказал он, обернувшись к Тане. — За расчетом — на следующей неделе зайди.

— Нет, — ответила Таня. — У меня в этом месяце смен не было.

— В рубашке родилась, — услышала Таня, когда закрывала за собой дверь.

Баба Софа тоже называла ее счастливой. Правда, Таня никогда не понимала, в чем, собственно, состояло ее счастье. Многие одноклассники жили куда лучше, чем она. Родители их баловали, покупали красивые вещи, возили на море, кормили иностранными сладостями, а баба Софа никогда даже на кексы из кулинарии не тратилась, не говоря уже о новомодных американских батончиках, которые постоянно рекламировали по телевизору. Бабушка кормила Таню ватрушками с творогом и булочками с повидлом. Ее стряпня была девочке по вкусу, но «Сникерса» с «Марсом» ей тоже хотелось. Сейчас Таня могла покупать эти приторные до изжоги батончики хоть каждый день, только доступность быстро свела на нет всю привлекательность заграничного лакомства, и теперь она с грустью вспоминала бабушкины пирожки с ватрушками, уютную кухонную суету, дразняще-сладкий запах ванили, сдобное тепло газовой духовки…

Таня шла, не разбирая дороги, сознательно перебирая в памяти воспоминания раннего детства, чтобы ненароком не задеть вдруг образовавшийся где-то в душе кратер боли. Горе давило всей своей тяжестью, но слез не было. Таня прошла мимо автобусной остановки. Ей сейчас казалось невозможным втиснуться в его душное нутро, оказаться среди равнодушных лиц. Она могла только идти, шагами заглушая эту саднящую боль.

Отрезок тротуара закончился, и Таня пошла по краю шоссе. Машины, сигналя, объезжали ее. Одна, взвизгнув резиной шин, остановилась.

— Тебя подвезти?

Таня непонимающе посмотрела на забрызганную грязью «Волгу».

— Подвезти? — снова предложил водитель и распахнул перед ней дверцу.

Его лицо было усталым, но серо-зеленые глаза с угольно-черной сердцевинкой зрачка смотрели участливо. Внезапно Таня почувствовала, что больше не может оставаться в одиночестве.

Кивнув, она села рядом с водителем и потянула на себя тяжелую дверцу.

— Сильнее, — сказал водитель.

Таня с усилием хлопнула дверью.

— Ну так-то зачем? — проворчал мужчина, и машина тронулась с места. — Тебе куда?

— Вперед, — ответила Таня и, не мигая, уставилась на серое полотно дороги.

— С парнем, что ли, разругалась? — усмехнулся водитель.

Таня отвела взгляд от асфальтовой ленты и взглянула на водителя. «Какой большой лоб, — подумалось ей. — И брови густые. Некрасиво».

— Чего не отвечаешь? Или начальник послал? — не унимался мужчина.

— Что? — спросила Таня, почувствовав, как в уголках глаз собираются слезы.

— Что стряслось, спрашиваю?

Мужчина с участием посмотрел на девушку и опять сосредоточился на дороге.

— Подругу убили… Не понимаю… Ничего не понимаю… — Теплая слеза поползла по щеке вниз.

— А… — Водитель вздохнул. — Слышал по радио. И парня… Опять никого не найдут…

— И найдут, а Нинку не вернуть… Она такая была, такая… — Слезы уже градом катились из ее глаз.

Мужчина вздохнул и протянул ей сложенный вчетверо носовой платок. Таня замотала головой, открыла сумку и, вытащив свой легкий батистовый платочек с кружевом по краю, вытерла слезы. Мужчина все же положил ей на колени свой платок.

— Бери, пригодится.

Слезы неудержимым потоком лились из ее покрасневших глаз. Она схватила платок с колен и приложила его к лицу. Незнакомый запах был экзотическим и приятным. Таня попыталась разложить этот аромат на составляющие, и это ее несколько отвлекло. Из знакомых запахов она узнала только манго, это был ее любимый сок.

— Вы любите манго? — спросила она, хлюпнув носом.

— Ага, ел в Индии. В командировке там был, еще в перестройку, — сказал водитель, искоса взглянув на попутчицу. — У нас брал — фигня. А кокос купил, так вообще гадость. А что?

— Да платок пахнет… Приятно, — сказала Таня и всхлипнула. — Нинка тоже хотела за границу. Мечтала о красивой жизни, но даже на сотовый не заработала. — Таня усилием воли сдерживала слезы.

— Да… — вздохнул водитель. — А я когда-то мечтал моряком быть, океаны покорять… А вот… езжу посуху… Кстати, где тебя высадить?

— Выкиньте за углом, — сказала Таня, увидев знакомые места. — Там недалеко парикмахерская, «Леди» называется.

— Ладно, леди. Выкидывать не буду, вдруг пригодишься, — улыбнулся мужчина.

Через пару минут машина остановилась возле панельной девятиэтажки, в торце которой была расположена парикмахерская.

— Спасибо, — поблагодарила Таня и принялась ощупывать дверцу в поисках ручки.

— Крепись, — сказал водитель, и в его глазах Таня прочла сочувствие.

— Если нужна стрижка — заходите, — сказала она, наконец-то обнаружив искомое. Я, хоть по дамским, вас постригу. Хотя… — Если бы у Тани были силы, она бы улыбнулась: макушка у мужчины катастрофически лысела. — Выбор причесок у вас небольшой.

— Есть такое, — виновато ответил мужчина, проведя ладонью по голове, как будто извинялся за лысеющую голову.

— Кстати, как вас зовут? Я даже не спросила…

— Максим. А тебя?

— Таней. А по отчеству?

Выражение неудовольствия скользнуло по его лицу.

— Давай, как во всем цивилизованном мире, без отчества. Просто Максим. — Мужчина протянул ей руку.

— Таня.

Она пожала сухую, твердую ладонь.

— Ты до какого часа работаешь? — спросил Максим, не отпуская ее руки.

— Я поздно заканчиваю…

Таня осторожно освободила свою ладошку и снова потянулась к дверце.

— Может, заехать за тобой? Посидели бы где-нибудь…

— Не знаю…. — Таня с осуждением взглянула на мужчину. На его губах застыла улыбка, в глазах была игривость.

«Ай да дядька, — подумала она, — сороковник ведь уже или около, а все туда же… «Посидели бы…», а глаза вон как заблестели».

— Ничего плохого не подумай, — сказал Максим, словно прочитав ее мысли. — Я ведь в командировке здесь, так что вечером надо будет куда-то себя деть.

— Не знаю, — повторила Таня и опустила голову.

— Ладно… — деловито согласился Максим, что-то черкнув в записной книжке. Оторвав листок, он протянул Тане. — Мой сотовый. Захочешь — звони. И, знаешь… того… не расстраивайся. Жизнь не такая гадкая, как кажется… — Он усмехнулся. — Она еще гаже.

Таня прерывисто вздохнула и, нажав на ручку, открыла дверь и вышла из машины.

Как только она показалась на пороге, Валя усмехнулась и, растянув в приторной улыбке губы, сказала:

— Понятно, че опоздала. Со свиданки?

Парикмахерская «Леди» была небольшой, всего на два кресла. Валя с Таней вот уже почти полгода работали в одну смену.

Таня сняла пуловер, надела красный фартук с черными горошинами и подошла к зеркалу. Лицо ее было бледным, веки чуть припухли. Достав тушь, она подкрасила ресницы.

— Че молчишь, как партизан на допросе? — не унималась Валя. — Аль загордилась?

— Может, челочку покороче? — напомнила о себе клиентка, которая пристально рассматривала себя в зеркале.

— Короткие нынче не носют, — категорично ответила Валя, снимая с клиентки накидку и встряхивая ее. — С вас сто десять вместе с сушкой.

— Раньше вроде дешевше было.

— Раньше и петухи громче кричали.

— С конца апреля расценки повысились, — вмешалась Таня, чтобы сгладить впечатление от Валиной грубости.

Валя работала парикмахером больше двадцати лет и считалась хорошим мастером, но была, по мнению хозяйки салона, «несколько грубовата», а по мнению Тани — неряшлива и консервативна.

— Светлана Васильевна здесь? — спросила Таня, как только клиентка расплатилась и вышла из салона.

— Хозяйки, на твое счастье, нет. И даже не звонила.

— Клиентов много?

— Да где там… Вот раньше уже с восьми — очередь. А сейчас — наплодили всяких там салонов — заработать не дадут. Я раньше каждый год в Пицунде и Сочи отдыхала. У меня там такой грузин был…

— Вы свободны? — В салон заглянула растрепанная молодая девчушка. В правой ноздре у нее поблескивал металлический шарик.

Валя скептически оглядела ее.

— Твой клиент, сади, — сказала она Тане. — Я пока чаю попью.

— Присаживайся, — сказала Таня и отодвинула кресло. — Что хочешь?

Девушка, зашуршав полиэтиленовым пакетом, вынула журнал.

— Мне вот так, — сказала она, вынув закладку.

Таня взяла в руки журнал. На фотографии было изображено нечто угрожающее: половина головы у не имеющего пола существа была выбрита, другая — всклокочена и выкрашена в чудовищно фиолетовый цвет.

— У меня такой краски нет. И вообще, ты в школу ходишь?

— В лицей.

— С такой прической выгонят.

— Пофиг.

— Кому досадить хочешь?

— Никому. — Девушка упрямо поджала губы.

— Такая прическа около тысячи стоит.

— Почему?.. — растерялась девочка.

— Эксклюзив.

Красивые бровки нахмурились. Таня пояснила:

— Нестандартная стрижка, бритье, филировка. И, опять же, покраска…

— А что самое дорогое?

— Покраска сложная, — соврала Таня. Если в один цвет — дешевле. И бритье… Если доверяешь, давай я что-нибудь сама покумекаю. Недавно курсы закончила, в современной стрижке — соображаю. Тебе хочется что-то неординарное? Особенное?

— А сколько стоить будет? У меня двести с полтиной. Я посмотрела, у вас стрижка — сто, покраска — сто пятьдесят.

— Ладно, — согласилась Таня, хотя знала, что даже по их невысоким расценкам этой суммы недостаточно.

— Но только чтоб отпад, не как у старухи.

— Поняла, в стиле MTV. И краску поярче?

— Ага.

Таня принялась за работу, которая поглотила ее полностью, отогнав грустные мысли.

Колдовала она над прической не меньше полутора часов.

— Все, готово, — сказала Таня, выключив фен.

Девочка настороженно взглянула на себя в зеркало, потрогала руками торчащие во все стороны короткие солнечно-рыжие пряди.

В салон заглянул широкоплечий парень в черной кожаной куртке с заклепками.

— Отпад! — сказал он, широко улыбаясь.

Девочка нахмурилась.

— Че надо? — грубо спросила она, недружелюбно глядя на отражение парня в зеркале.

— Обиделась, что ли? Я же так… Верка — дура, и прикид у нее дурацкий, хоть и богачка. А ты — стильная штучка. И вообще…

Девочка все еще пыталась сохранить на лице угрюмое выражение, но вспыхнувшие от счастья глаза сделали ее по-настоящему привлекательной.

— Правда нравится? — спросила она, оборачиваясь.

— Ага… — Парень довольно хмыкнул. — Слушай, давай бегом. Мы и так пару прогуляли. Мастерица ругаться будет.

— Плевать. — Девочка схватила полиэтиленовый пакет и ринулась к выходу.

— А деньги? — напомнила Таня.

— Ах да, нате. — Девочка вернулась и положила три смятые купюры.

— Никакой благодарности, — проворчала Валя, когда пара воркующих голубков удалилась из парикмахерской. — Столько вошкалась, я б за это время троих обработала. Ты это, того… Мало взяла. За краску, что ль, забыла?

Таня не успела ответить, как в салон стремительной походкой вошла женщина. Прямая спина, гордая посадка головы, плотно сжатые губы… Раньше Таня никогда не встречала ее. На женщине был брючный костюм из дорогой немнущейся ткани, который подчеркивал подтянутость ее тренированного тела.

— Девочки, — громко объявила она о своем вторжении, — можете меня постричь?

— Запросто, садитесь, — ответила Валя.

Женщина скептически посмотрела на ее измученные перекисью волосы, собранные на затылке в пучок.

— Это я так… Работы вот много… Все клиенты и клиенты, — стала оправдываться Валя, поймав взгляд потенциальной клиентки.

— Вы, девушка, — обращаясь к Тане, спросила женщина, — специализируетесь, наверное, на молодежных прическах? Девочка тут вышла… Хорошо пострижена, парень аж глаз не сводит.

— Да, я стригла и краску подобрала… Вам понравилось? Вообще-то мне тоже… — говорила Таня, — пока клиентка усаживалась к ней в кресло. — Но если б вы видели, что она хотела… Вот. — Таня протянула клиентке забытый журнал с вложенным между страницами карманным календарем. Женщина раскрыла и рассмеялась.

— Вот чудо. Придумают же такое… Значит, свое мнение имеете?

— Имеет, имеет, только рука еще не та! Я вот почти двадцать лет с ножницами, — напомнила о себе Валя, но женщина проигнорировала ее замечание.

— Девушка, — обратясь к Тане, сказала клиентка, — у меня вечером встреча важная. Очень важная… Мой мастер — в отпуске. Девчушку вот увидела, обратила внимание на голову, думаю — хороший мастер поработал. Чем вы ее красили?

Таня прикинула, как будет выглядеть эта деловая женщина с такой же прической в стиле MTV, и невольно улыбнулась.

— Можно я свое мнение выскажу? — робко спросила она, глядя на отражение клиентки в зеркале.

— Ну… — Женщина снисходительно кивнула.

— Я считаю, что у вас очень хороший мастер… понимает ваш стиль… Вам, наверное… — Таня заколебалась, стоит ли говорить всю правду: судя по еле заметным морщинкам, что пролегли между бровями, потяжелевшим векам и чуть опущенным щекам, женщине было где-то под сорок. — Я могу вам сделать то же, что и предыдущей клиентке, но вам это будет… не по возрасту… Вы хорошо одеты, и покраска у вас дорогая… Давайте только чуть кончики постригу и уложу с гелем.

Пока Таня говорила, женщина неотрывно смотрела прямо на свое отражение в зеркале. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Значит, не по возрасту, — глухо сказала она. — А сколько мне, по-вашему? Как считаете?

Женщина чуть откинулась в кресле и улыбнулась, как экзаменатор, задавший каверзный вопрос.

— Ну… — Таня замялась, — лет тридцать пять…

— Значит, на все мои тридцать восемь тяну, — поджав губы, вздохнула женщина.

— Я сказала «тридцать пять», — поспешила поправить ее Таня.

— Три — на лесть… Неужели я так плохо выгляжу?

Она приблизила лицо к зеркалу, похлопала подушечками пальцев кожу вокруг глаз.

— Вы хорошо выглядите… — улыбнулась Таня, — просто… в вас есть что-то такое, чего не бывает у молодых…

Женщина всем корпусом развернулась к ней и вопросительно посмотрела Тане в глаза. Под ее взглядом Таня чувствовала себя скованно, будто не знала правильного ответа.

— Вы, наверное, университет заканчивали, и опять же — у вас есть стиль. Молодые так не умеют.

— А я бы все за юность отдала, — вздохнула женщина. — Вот сколько тебе? — перешла она на «ты».

— Двадцать, — без колебаний накинув себе год, ответила Таня.

— Ладно, подрастающее поколение, — улыбнулась женщина, — отдаюсь в твои руки. Сколько это займет?

— Час, наверное. Может, меньше. Пойдет?

— Нормально, сотовый я отключила, так что пока подремлю.

…Через три четверти часа женщина, отдохнувшая и довольная собой, ушла, оставив Тане три сотни.

— Все же зарабатывать ты не умеешь. Могла и полторы срубить. Какого ляда ее мастера хвалила? Сама выгодную клиентку упустила и мне не дала, — проворчала Валя, накручивая на бигуди редкие волосы пожилой женщины, которая, зажмурившись, сидела в кресле. — Всегда свою выгоду надо иметь. Что, деньги тебе лишние?

— Нет, — ответила Таня. — Только не все деньгами меряется.

— Не все, когда они есть. А коли нет…

— Ваша правда… — откликнулась клиентка, открывая глаза. — Вон люди за деньги таких молодюсеньких убили. Говорят, девочке всего девятнадцать было, а парнишке чуть больше.

— Где это? — проявила заинтересованность Валя.

— На заправке, — тихо сказала Таня и села в кресло. — Подругу мою убили…

— Ой, — вздрогнула клиентка и настороженно посмотрела на Таню, как будто она была причастна к этому убийству.

— Че ж ты на работу-то вышла? — недовольно бросила Валя. — Я бы Люську вызвонила, она хотела подработать. Я вижу, что день какой-то невезучий. Хоронить-то когда?

— Не знаю… Потом к матери зайду, спрошу.

— Позвонишь. На похороны-то все равно надо. Долго дружили-то?

— С пятого класса. Они тогда только переехали, Нина к нам в школу пошла.

— А у матери ее кто-то еще остался? — поинтересовалась клиентка, вставая, чтобы пересесть под колпак сушки.

— Нет, одна была, — вздохнула Таня.

— Беда… — покачала головой Валя.

У Тани снова защекотало в носу и защипало глаза от накапливающихся слез.

— Химию делаете? — заглянула в зал женщина в спортивном костюме.

— Садитесь, — обрадовалась Таня. Ей сейчас хотелось работать. Работать до изнеможения и так устать, чтоб все чувства исчезли.

Клиентов в тот день было много. Таня вышла из парикмахерской только в десятом часу.

— Завтра не выйдешь? — спросила вместо прощания Валя.

— Выйду, — ответила Таня. — У меня в двенадцать — запись, потом еще три человека.

— Все ж подруга, — неодобрительно покачала головой Валя. — Можа, матери надо помочь.

— С утра зайду, а потом выйду на работу, — решительно сказала Таня и пошла по направлению к остановке. Домой ей не хотелось. Она знала, что стоит ей только добраться до своего видавшего виды дивана, как огромная волна горя нахлынет на нее, придавит своей тяжестью.

Таня подняла голову кверху. В серых сумерках наступающей ночи ярко светился щит с рекламой нового фильма. Поправив на плече сумку, Таня свернула в аллею и быстрым шагом направилась к большому зданию со стеклянным фасадом, в котором был расположен кинотеатр. Она взяла билет, проскользнула мимо сонной контролерши и вошла в темный зал. Дождавшись, когда на экране ночь сменится днем, Таня пробралась в центр зала и села посредине пустого ряда. В это время на экране разворачивалась впечатляющая картина автомобильных гонок. Моторы ревели, герои ругались, высовываясь из окон, стреляли. Тане было все равно, что смотреть, главное — хоть на какое-то время вытеснить мелькающими картинками и громкими звуками выдуманной истории сгусток боли, который образовался у нее в душе.

…Когда она вышла из кинотеатра, вязкие сумерки уже превратились в ночь.

— Девушка, вас проводить?

Таня невольно вздрогнула и невидящими глазами уставилась на плоское бесхитростное лицо молодого парня.

— Проводить тебя? — повторил он и старательно улыбнулся, обнажая неровные зубы.

Таня продолжала молча смотреть на него.

— Малахольная какая-то… Обкурилась, что ли? — проворчал парень и, презрительно оглядев ее сверху донизу, сплюнул. — Не хошь, как хошь. А то пивка бы попили… Ты одна живешь аль с предками.

— С предками, — механически ответила Таня и, развернувшись, пошла прочь, постепенно ускоряя шаг. Потом она побежала и остановилась, только когда увидела приближающийся автобус. Она замахала руками, и автобус остановился.

— Спасибо, — поблагодарила она сидящую у входа девчонку в потертых джинсах и мятой рубашке. — Восьмерка?

— Ага, — ответила та, принимая от Тани деньги и отрывая билет. — Хорошо, Борисыч заметил. Автобус-то последний, пришлось бы тебе на тачку тратиться.

— Да уж, — согласилась Таня. — Устала? — спросила она, глядя в тусклые, словно выключенные глаза девочки-кондуктора.

— До жути, — вздохнула та, тряхнув потертой сумкой из дерматина. — Еще и мелочи полный мешок, всю шею оттянул.

— Да… Тяжелая у тебя работа, — посочувствовала ей Таня.

— А ты откудова так припозднилась? — поинтересовалась девчонка. Разговор с незнакомкой, вероятно, помогал ей бороться с накатывающей дремотой.

— С работы, — соврала Таня.

— Тоже допоздна, — сочувственно вздохнула она. — Где выходишь-то?

— У гастронома.

— Прям у него или подальше?

— У гастронома, а там еще пешком минут пять.

— Не по рейсу?

— Нет. Не беспокойся, добегу.

— Ну-ну… А то придурков хватает. Слышала небось, девчонку с парнем убили. В ночную работали.

Таня кивнула, автобус тряхнуло, и она почти упала на сиденье. Опять тяжелая пустота заполнила сердце.

— Ты не беременная? — спросила кондуктор, с тревогой глядя на нее. — Аж побелела вся.

Таня отрицательно покачала головой. Автобус остановился, и в салон, шумно галдя, вошли несколько парней с бутылками пива.

— Ну ты того… Я пошла работать, — сказала кондуктор и направилась к подвыпившим парням.

Таня закрыла глаза, старательно всматриваясь в собственную темноту. Ей хотелось исчезнуть, раствориться, чтобы только не испытывать эту тупую непроходящую боль, но тяжелые мысли не оставляли ее.

«Мне всего девятнадцать, — думала она. — Ей было столько же. Нина умерла, так ничего и не поняв в этой жизни, ведь все наши девятнадцать — это была не жизнь, а так, подготовка. Мы были детьми, смешными и глупыми девчонками, которые мечтали о счастье». Тане вспомнилось, как они сидели вместе с Ниной в библиотеке. Подруга листала журналы, а она делала выписки, готовясь к реферату по истории. Ее заинтересовала иллюстрация, где три женщины с вьющимися волосами пряли пряжу. Нинка еще посмеялась, сказав, что это, как у Пушкина в «Сказке о царе Салтане». На рисунке были изображены мойры, богини судьбы, прядущие нити человеческих жизней. «Порвалась твоя ниточка, подружка», — прошептала Таня, и снова ком подступил к горлу.

— Проснись… твоя, — тронула ее за плечо кондуктор.

— Ага. — Звук с трудом преодолел горячую преграду. — Спасибо, — поблагодарила Таня, взглянув в серое от усталости и тусклого освещения лицо девчонки-кондуктора. «Вот и она, наверное, ждет счастья. А дождется ли?..» — подумалось ей.

Таня проснулась за несколько секунд до звонка будильника. С ней такое часто случалось. Взглянув на циферблат, она протянула руку, нажала кнопку и снова окунулась в легкую дремоту. «Нинка», — вдруг огнем полыхнуло у нее в мозгу. Таня рывком села на кровати, прижав руки к груди, словно пытаясь удержать рвущееся из груди сердце. «Нина, Нина, Нина, — стучало у нее в висках. — Что же делать? Что делать? Что делать?» Она еще раз оглянулась на смятую от беспокойного сна постель, и ей захотелось опять юркнуть под одеяло, скрыться от страшной правды. Но вместо этого она просунула ноги в мягкие тапочки и, накинув махровый халат, вышла из комнаты — пора было начинать новый день.

Она остановилась рядом с кроватью, где, полулежа, курила мать.

— Ты что, заболела? — спросила Таня.

Мать нехотя подняла голову и посмотрела на нее.

— На больничном.

— Что случилось?

— Надоело. Сказала, что кашляю, — дали. Температура у меня почти всегда повышенная.

— Ладно, — сказала Таня и направилась в ванную.

— Ты того… знаешь про Нинку? — крикнула ей вдогонку мать.

— Да… — ответила Таня и обернулась.

— Мать ее вчера тут так орала — аж стены дрожали. Говорит, ты во всем виноватая. Ты вместо себя Нинку подставила, а ее и убили.

— Я?.. — Таня от неожиданности поперхнулась.

— Может, тебе того… покреститься.

— Не поняла… — Таня недоуменно смотрела на кончик тлеющей сигареты, которую мать держала в руке.

— Несчастья от тебя. Вот и Нинка…

— А ты хотела б, чтоб меня?

Таня продолжала смотреть на кончик сигареты, боясь взглянуть в лицо матери и увидеть в ее глазах ответ. Мать поднесла сигарету к губам, затянулась. Она молчала, и по этому напряженному молчанию Таня поняла, какие мысли ее одолевают.

— Значит, считаешь, что это моя вина?

— Ничего я не считаю, вот привязалась, — огрызнулась мать и раздавила окурок в блюдце. — Только Генку никогда тебе не прощу.

Таня наконец-то смогла посмотреть матери в лицо. Ничего, кроме ненависти и страха, она не увидела.

Таня, шаркая, поплелась в ванную. Никогда она не чувствовала себя так одиноко. Вновь накатила боль, мерзкая и липкая, как паутина. Таня включила душ и встала под колючие струйки.

— Лучше бы меня, — прошептала она, закрыв глаза, но тут же в ужасе открыла. Ей было одиноко, больно, страшно, но она была живой, и ей совсем не хотелось умирать. Горячая вода приятно щекотала тело, и Таня ощущала, как под ее кожей пульсирует кровь. — Прости меня, подружка, — прошептала она, — я не хотела. — Ее шепот смешался с шумом падающей воды, и она поняла всю абсурдность своих оправданий.

— Ольга Викторовна? — Таня так сжала телефонную трубку, что ее пальцы побелели.

— Кто это? — прошелестел голос.

— Я подруга Нины, Таня…

На другом конце провода воцарилась тишина. Наконец шелестящий голос произнес:

— Оленька спит. Ох намаялась… А тебе не стоит сюда звонить. Ведь это ты устроила Нину на заправку?

— Да… Но она сама попросила… И Ольга Викторовна рада была…

— Понятно, — перебил ее голос, — мне все это понятно, но знаешь ведь, как говорят: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».

— Не поняла…

— Тебя теперь во всем винят. Так что ты не звони и не приходи.

— Но как же?.. — всхлипнула Таня. — Мы же с ней с пятого класса… Как она?..

На другом конце послышался вздох.

— Ниночка — красавица, как невеста…

— Я зайду… Цветы…

— Нет!

Трубка зачастила гудками. Таня разрыдалась, неосознанно испытывая облегчение. На самом деле ей совсем не хотелось увидеть подругу мертвой. Таня достала альбом, вытащила фотографию: Нинка улыбалась, глядя в объектив. На вздернутом носу — солнечный зайчик.

Таня положила фотокарточку перед собой, внимательно вглядываясь в круглые, подрисованные карандашом, смешливые глаза подруги. Та выглядела абсолютно счастливой. «Я буду помнить тебя такой», — прошептала Таня.

Когда она вошла в небольшое помещение парикмахерской, Валентина стояла у окна. В кресле вместо клиентки сидела Людмила Петровна, Танина сменщица.

— Здрасте, — сказала Таня, снимая ветровку.

— Привет, — ответила сменщица, крутанувшись на кресле. — Че вышла?

— Сейчас моя смена.

— На кой ляд тогда меня вызвонили? — возмутилась Людмила Петровна и взглянула на Валю.

— Татьяна, зайди ко мне, — выглянула из своего кабинета Светлана Васильевна, владелица их небольшого салона.

Таня повернулась и краем глаза заметила, каким Валя провожает ее взглядом — настороженным и в то же время радостным.

Воздух небольшой комнаты был пропитан резким запахом, вероятно, очень дорогих духов.

«Химическая атака», — подумала Таня, стараясь сдержать щекотание в носу.

— Садись, — кивнула на стоящий напротив стул Светлана Васильевна, поправляя и без того тщательно уложенные волосы.

Таня, с трудом справившись с желанием чихнуть, села, плотно сжав колени, и напряженно вытянулась.

— У нас рентабельность снизилась. А ты расценки не соблюдаешь и опаздываешь, — сказала начальница и выдвинула ящик стола.

— Я вовремя, — робко возразила Таня.

— За пятнадцать минут должна приходить, а сейчас почти полдесятого.

— Всего десять минут, — поправила ее Таня, но уже поняла, что ее увольняют. Светлана Васильевна держала в своих коротких наманикюренных пальцах белый конверт. Она положила его перед Таней и сказала, не поднимая глаз:

— Здесь окончаловка. Вообще из тебя толк будет, только…

Она посмотрела на кружевной воротничок белой Таниной блузки и тихо сказала:

— Не в коллективе ты. Так нельзя. Вот Валентину совсем не уважаешь, а она ведь у нас с основания, когда я еще в заведующих была.

— Ладно, — вздохнула Таня. Она вдруг поняла, что если начнет оправдываться, защищать себя, то услышит много неприятных, а самое главное — несправедливых слов, и эти слова, словно уксусная эссенция, будут разъедать ее душу. Таня взяла конверт, заглянула внутрь. «Полторы тысячи лучше, чем ничего», — подумала она. — Спасибо, — сказала Таня и встала. — Я пойду?

— Да-да, — с явным облегчением закивала Светлана Васильевна. — Ты на меня только зла не держи, — вдруг попросила она, когда Таня была уже у порога.

Оглянувшись, Таня встретилась с ней взглядом. И снова прочитала в чужих глазах настороженность и страх, граничащий с ненавистью. Вероятно, и сюда уже долетели слухи о причинах гибели Нины.

— А вы пальцы скрестите, — бросила Таня и вышла.

Тусклая хмарь утра обернулась мелким дождем. Таня шла по улице, глядя прямо перед собой. Она уже не ощущала той резкой, тянущей боли, которую испытывала вчера, узнав о смерти подруги. Ее переполняла печаль, серая и промозглая, как само это утро.

Капли дождя падали на голову, превращая рассыпанные по плечам волосы в тяжелые пряди. Редкие прохожие, пряча головы под капюшонами или скрывшись под зонтами, деловито шагали мимо нее. «Простудишься», — женским голосом сказал ей потрепанный клетчатый зонт, обгоняя ее. Впереди еще долго маячили забрызганные икры в плотных колготках.

Таня поежилась: она вдруг почувствовала, как холод пронизывает ее всю насквозь.

На углу она заметила вывеску кофейни и зашла внутрь. Уже на входе запах хорошего кофе чуть взбодрил ее. Оставив промокшую до подкладки ветровку в гардеробе, она поправила перед зеркалом воротничок блузки и прошла в зал. Выбрав самый темный угол, она села за столик, раскрыла меню. Самое дешевое, что здесь предлагалось, — чашка кофе за сорок рублей. Она заказала кофе и рюмку ликера. Ликер был дорогой, немецкий, но сегодня у нее были деньги, и ей захотелось хоть чуточку попробовать той жизни, о которой так мечтала ее подруга.

— На здоровье, — улыбнулась официантка и, положив салфетки, поставила перед Таней изящную рюмку и крохотное блюдце с такой же игрушечной чашкой.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Таня и хотела еще что-то сказать, чтобы начать разговор, но девушка уже повернулась и направилась к стойке бара.

«Наверное, она студентка. Днем работает, вечером — учится», — подумала Таня и почувствовала такую зависть, что у нее почернело в глазах. Она представила, что тоже начинает свой день в этом вкусно пахнущем теплом месте, а вечером идет в университет, встречает своих сокурсников, обмениваясь впечатлениями, раскрывает конспект и, как только входит преподаватель, толкает соседа по парте, чтоб тот замолчал.

«Обязательно буду поступать», — решила Таня и сделала глоток. Кофе был горьким и вязким. В два глотка Таня опорожнила чашку и придвинула к себе рюмку. Ликер оказался сладким и густым, как крем. Таня поднесла рюмку к лицу и вдохнула запах спирта и карамели. «Пахнет молоком и медом», — всплыла в памяти цитата, вероятно, из какого-то сентиментального романа, которые пачками заглатывала Нинка. Таня вдруг вспомнила, как они с подругой сидели в уличном кафе. «Сладкое любят те, кому не хватает любви», — вспомнились ей ее же слова.

Слезы вновь заструились по щекам. Таня открыла сумку и вынула платок. Клочок бумаги выскользнул из сумки и упал ей на колени. Вытерев слезы, она развернула записку. Шестизначный номер и подпись «Макс».

Таня, шмыгнув носом, решительно достала телефон и набрала номер.

— Алло, — буркнула трубка.

— Максим?

— Да.

— Я — Таня, вы вчера меня подвозили.

— А, леди. — Голос усмехнулся. — Значит, у тебя утро вечера мудренее. Вообще-то я вчера ждал.

— А как сегодня?

— Можно… Пообедать. Потом я уезжаю. Лады?

— Лады, — повторила Таня. — Где?

— Ты хозяйка. Покажи мне достопримечательности.

— Я не знаю…

— Хорошо, давай в двенадцать в центральной гостинице, что напротив универмага. Вход, где банкомат. Лады?

— Хорошо.

ГЛАВА 3

В полдвенадцатого Таня вошла в гостиничное фойе, где толпились возбужденные дамы. «От тридцати до пенсии», — определила Таня навскидку средний возраст этих представительниц сетевого бизнеса. В разноцветной толпе, как выходец из иного мира, выделялся мужчина в черном. «Инопланетянин» вскинул руки вверх, пару раз хлопнул в ладоши и направился к неоновой вывеске «Бар «Погребок». За ним пестрым ручейком потянулись дамы. Фойе опустело. Таня робко подошла к дивану, стоявшему в центре зала, и присела. Кожаная обивка еще хранила тепло предыдущего посетителя. Ей вдруг стало неприятно, как будто бы она села к кому-то на колени.

Она встала и подошла к ларьку с дорогими сувенирами. Глупые матрешки, выпучив ярко-голубые глаза с длинными и редкими ресницами, бездумно пялились в пустоту, а вырезанные из камня медведи лениво разлеглись на стекле витрины.

— Привет, — услышала Таня и обернулась.

Максим остановился в двух шагах от нее, но Таня ощутила сильный запах перегара.

— Привет, — повторил он, чуть настороженно вглядываясь в лицо девушки, словно пытаясь вспомнить что-то важное.

— Здравствуйте, — ответила Таня, уже пожалев, что согласилась на встречу с этим помятым, плохо пахнущим мужчиной. Хотя он был в деловом костюме, но выглядел как-то небрежно, будто спал не раздеваясь.

— Что-то не так? — спросил он, заметив ее недовольство.

— Запах…

— А! — махнул рукой Максим. — Выпил вчера лишку. Ты ж не позвонила.

Таня почему-то почувствовала себя виноватой.

— Я не могла… Работала долго… И вообще…

— Да ладно, — перебил ее Максим и, перебросив увесистый портфель из руки в руку, взял ее за локоть. — Пойдем. Сейчас машину со стоянки выгоню.

Таня заметила, как дрожат его пальцы.

— Может, не стоит? — нерешительно спросила она и отдернула руку.

— Не внушаю доверия?

Таня кивнула, опустив взгляд.

— Да-а… — протянул Максим, подошел к зеркалу и вгляделся в свое бледное, без кровинки, лицо. — Ты права… Хреновато мне.

Он опустил плечи и вдруг пошатнулся.

— Сядем? — спросила Таня и потянула его к дивану.

— Давай, — согласился Максим. — Вчера такой день был… — начал он, но, плюхнувшись на диван, махнул рукой и не стал договаривать.

Вчерашний день у него действительно был бурным. Сложные переговоры с потенциальными заказчиками привели к обсуждению долговременного сотрудничества, сулящего большую прибыль. Затем был большой обед в ресторане, который плавно перешел в ужин и закончился алкогольной амнезией. Память вернулась около двух ночи, когда он кончал прямо в рот длинноволосой блондинке. Помнится, он тогда еще посмотрел на часы. А блондинка еще усмехнулась, вытирая губы салфеткой, и сказала: «Уложился, спринтер». Потом взяла деньги, оделась (именно в такой последовательности!) и вышла, не удостоив его даже взглядом.

Когда она ушла, Максим почувствовал себя очень одиноким и несчастным. Он встал с кровати и направился в душ. Окатив себя ледяной водой, испытал некоторое облегчение, но чувство щемящего одиночества не проходило. Максим зажег свет, выдвинул ящик тумбочки, стоящей рядом с кроватью, и вытащил телефонный справочник. На дне ящика он увидел плотный картонный прямоугольник. «Молодая и опытная девушка осуществит ваши желания», было отпечатано типографским способом. Внизу, уже от руки, был написан телефонный номер.

Максим сделал заказ, и через четверть часа «опытная девушка» была в номере. Она принесла с собой бутылку водки, но осуществить желания клиента не смогла. Как ни пыталась она своими тонкими пальчиками с приклеенными пластиковыми ногтями воскресить его обмякший член, тот упорно оказывал сопротивление. Максим равнодушно, как будто со стороны, наблюдал за стараниями юной труженицы и даже сочувственно погладил ее по темным, жестким от лака кудряшкам. Секс был ему не нужен. Он хотел настоящей близости, хотел просто обнять податливое женское тело и заснуть, чувствуя рядом с собой мягкое тепло… как это было когда-то, в далекой до нереальности прошлой жизни. Но худосочная Настенька (так назвалась девица) явно не годилась для этой цели, поэтому он предложил ей провести с ним оплаченное время, дегустируя «Абсолют». Гостья с радостью согласилась и, сев напротив него, все два часа, бурно жестикулируя, рассказывала о чем-то из своего выдуманного прошлого.

О случайной попутчице, представившейся Таней, Максим ни разу не вспомнил, но, когда она позвонила, почему-то обрадовался.

И вот теперь он сидит рядом с ней, дышит перегаром и с трудом ворочает сухим языком.

— Вы хотели пообедать? — спросила Таня, не догадываясь, как мучает мужчину похмелье.

— Кофе бы выпил. А ты, наверное, есть хочешь, — догадался он.

— Ага, — смутилась она.

— Так давай спустимся в буфет. Я кофе возьму, а тебе — что-нибудь поесть.

Таня хотела предупредить его, что в буфете — толпа, но Максим уже встал и подал ей руку.

— Пойдем.

Небольшой зал был слабо освещен и казался особенно многолюдным.

— Блин, откуда здесь такая толпа?.. — проворчал Максим.

— Вон там есть столик, — потянула его Таня в угол рядом с аквариумом. — Вы садитесь, а я к бару подойду. Так будет быстрее. Вам что взять?

— Двойной кофе и пятьдесят грамм коньяку.

Таня кивнула, подошла к бару и взяла со стойки тяжелую папку с надписью «Меню».

— Можно сделать заказ? — спросила она бледного темноглазого юношу в фосфоресцирующей от голубоватой подсветки рубашке.

— Ты не с ними? — спросил он равнодушно, кивая куда-то в зал.

— Не-а. Мне бы двойной кофе, пятьдесят коньяка и перекусить, — заторопилась Таня, опасаясь отказа.

— Кофе — экспрессо, коньяк — «Аист». Есть жюльен из курицы и салат из огурцов-помидоров. Будешь?

— Давай, — согласилась Таня, так и не раскрыв меню.

— Садись, я принесу.

— Я там — у аквариума.

— Моя девушка там тоже любит, — сказал парень, и в его темных глазах мелькнула искра. — Ты с клиентом?

— С отцом, — зачем-то соврала Таня.

— Родители в разводе, что ль? — спросил он, склонив голову, наливая коньяк в пузатый фужер.

— Ага, — ответила Таня и удивилась, как легко дается ей ложь.

— Значит, переговоры ведешь? Алименты небось закончились, деньги просишь, — сказал он, ставя чашку с кофе на блюдце.

— Да нет, — растерялась Таня. — Я сама зарабатываю.

— А ты проси, а то на других потратит. Вот моя мать гордая: сама мыкается, а отец уже не одну бабу в загранку свозил.

Парень поставил на стойку блюдце с двумя кусочками сахара.

— Ладно, — согласилась Таня, взяла в одну руку фужер, а другой сняла со столешницы блюдце с наполненной чуть ли не до краев чашкой.

— Осторожно, — сказал ей в спину парень. — Остальное сам принесу.

— Какое счастье, — сказал Максим, наполовину опорожнив бокал с коньяком. Затем он сделал несколько глотков обжигающего горького кофе, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Так он сидел несколько минут, с удовольствием ощущая, как тепло разливается по всему телу.

Бармен поставил на стол пластмассовую тарелочку с салатом и крохотную кокотницу с бумажным хвостиком на ручке. Таня взяла вилку, начала есть.

— Вкусно? — улыбнувшись, спросил Максим.

— Очень, спасибо, — ответила Таня, прокалывая вилкой нежную корочку. — Божественно.

— Знаешь, я тебе даже завидую.

— Почему? — удивилась Таня.

— Для тебя все — как открытие. Ты, наверное, и жюльен в первый раз пробуешь.

— В первый, — подтвердила Таня.

— Этот из курицы. Есть еще грибной, из языка, из морепродуктов. Мой любимый — из свинины с шампиньонами.

— Я думаю, другой мне не покажется таким вкусным.

— Может быть… Узнавание всегда интереснее. А как раскусишь — вся романтика, весь интерес уходит.

— Мне кажется, вы совсем не о еде говорите.

— Может быть… Может быть… — задумчиво ответил Максим и внимательно посмотрел на сидящую напротив девушку. Он впервые заметил, какая у нее нежная, кажущаяся в тусклом свете почти мраморной, кожа.

— Кстати, как там у тебя с подружкой? Что-то с ней случилось, не помню. Как она?

— Никак, — тихо ответила Таня, машинально дожевывая мгновение назад показавшееся ей таким вкусным мясо.

— Ой, прости, — сказал Макс, вспомнив о том, что случилось. — Похороны-то когда? — спросил он, в душе кляня себя за бестактность.

— Я не пойду.

— Понятно…

— Что вам понятно? — перебила его Таня, и глаза ее вспыхнули. — Вот вы тут сидите, разговариваете со мной, вкусностями кормите, а не знаете, может, я ведьма какая, может, от меня — несчастья! С работы меня выгнали, как чумную, мать Нинки проклинает, моя мать на меня волком смотрит. А я Нинку любила, она мне ближе сестры была.

«Какие красивые глаза, — думал Максим, пока Таня выговаривала свою боль. — Недавно были как ночь, и вдруг как молнией полыхнуло». А вслух сказал:

— Глупости говоришь. Если на то пошло, мне от тебя — сплошное везение. Вчера подвез тебя — думал, договор подпишу быстренько… А мне такой договорище подкинули! Вместо поставки — сотрудничество, а это — выход на мировой рынок. Партнерство предлагают. И им удобно, и нам очень даже выгодно. Вот и суди сама. День-то с тебя начался.

— Случайность.

— Все в этом мире на случайных случайностях замешано. Значит, говоришь, с матерью у тебя нелады. А с отцом?

Таня отвела взгляд.

— Тоже не ладишь или нету?

— Нету.

— Значит, одна ты? Как я, — шумно вздохнул он и одним глотком осушил бокал.

— У вас дети есть?

Максим резким движением поставил бокал на стол.

— У меня и жены-то нет. Вот была она… и нету. Сейчас у нее своя фирма, любовников меняет, как перчатки.

Он говорил медленно, как будто пытался сдержать клокотавшее в горле раздражение. Его высокий лоб покрылся капельками пота, губы посерели. Таня вдруг прониклась к нему жалостью.

— А с вами кто живет? Кто за вами ухаживает? Мама?

Таня представила старушку с седыми волосами, забранными в пучок, которая, тихо ступая мягкими тапочками, передвигается по кухне, готовя к приходу сына ужин.

— Мама — панама. — Его лицо исказила гримаса. — В Суворовское меня отдала, чтоб глаза не мозолил. Если б в перестройку из армии не слинял, сгинул бы давно. А так — друг помог в бизнес перекинуться, я — спасибо ему — еще и экономический закончил.

— А мама ваша где? — продолжала допытываться Таня.

— А, — махнул рукой Максим. — В богадельню пристроил. Ну что косишься? — поймав на себе ее осуждающий взгляд, поморщился он. — Басню про стрекозу помнишь? Так это про мою мамашу. Лето красное пропела, а как в тираж вышла — одна осталась у разбитого корыта. Вот у нее шарики за ролики и заехали. Ее соседи в психушку определили, а я уж потом нашел дом для престарелых. За городом, участки есть, цветы выращивают. Я хорошо плачу, там у нее своя комната, в хоре поет.

— А почему вы с женой расстались? Детей не было? — продолжала допытываться Таня.

— Точно, — выдавил Максим и, отвернувшись, уставился на аквариум, где, равнодушные ко всему окружающему, плавали пучеглазые рыбы.

«Что позволяет себе эта пигалица, которая ничего еще в жизни не видела? — думал он, сдерживая раздражение. Разве она в состоянии понять, что чувствует мужчина, когда вместо уютного семейного гнезда однажды застает пустое жилище, из которого не то что жену — всю мебель вывезли?!» Он вспомнил, как два года назад, вернувшись из командировки, открыл ключом дверь и застыл на пороге, наткнувшись взглядом на пришпиленную к стене записку. До сих пор он помнил все слово в слово. «Тетя оставила мне квартиру. Не сердись. Не звони. Я не вернусь. Кстати, чтоб тебе было легче — у меня есть любовники».

Он ее не искал, не просил вернуться. Его доконало последнее слово в записке, а именно множественное число. Он догадывался, что жена изредка изменяет ему, слишком необузданным был ее темперамент. Но так унизительно было читать приговор его мужской несостоятельности.

Максим следил взглядом за спокойным движением рыб среди водорослей. Гнев отпустил, но в груди почему-то защемило.

— Я тоже хотела бы рыбок завести, — сказала Таня.

— Заведем, — ответил он и сам поразился своему ответу. — Хочешь, поедем со мной?

Выпрямившись, он посмотрел ей в глаза. Таня быстро отвела взгляд.

— Нет-нет. Я пойду, мне уже пора, — пробормотала она, продолжая сидеть.

— Ты не доела.

— Конечно.

Она взяла вилку и старательно, как воспитанница детского сада, доела салат.

«А девчонка симпатичная, — думал Максим, наблюдая за ней. — И глаза выразительные, и губы, похоже, мягкие, податливые. А что, если действительно взять ее с собой. Вдруг у нас что выйдет?.. Уж она-то не будет метаться в поисках любовников. Вон как плотно коленки сжала, и на улыбки скупа. Хотя сама позвонила…»

— Спасибо, — сказала Таня и промокнула губы салфеткой.

Вокруг зашумели, задвигали стульями. Деятели сетевого маркетинга стали покидать бар.

Таня подняла голову, провожая их взглядом. Ей вдруг захотелось очутиться вместе с ними, почувствовать себя частью этого большого коллектива, но в то же время она инстинктивно понимала, что не сможет стать такой, как они.

— Пошли разносчики гербалайфа, — проворчал Максим.

— Вроде они пищевыми добавками торгуют. Я заметила значок…

— Если хочешь похудеть — надо хулахуп вертеть, — усмехнулся Максим.

— Нет, «здоровая пища — путь к счастью» или вроде того.

— Ага. Чего только люди не выдумают, чтобы разжижить себе мозги. А все чтоб сбежать от одиночества.

— Да… — грустно кивнула Таня.

— Ну что, едешь? — напомнил о своем предложении Максим.

— Куда?

— Куда скажешь.

Таня раскрыла сумочку, пошарила внутри, достала телефон, набрала номер.

— Мам, ты как? — спросила она, глядя на стекло аквариума. — Что? Что?!

Она нажала на кнопку отбоя.

— Пьяная опять.

Таня подняла глаза, и Максим увидел в них такое отчаяние и мольбу о помощи, что у него защемило сердце. Он вспомнил, как сам, мальчишкой лет десяти, вернулся на каникулы домой и долго стучал в закрытую дверь, из-за которой доносились громкая музыка и еще более громкий смех. Когда же наконец дверь отворилась и его мать вышла в длинной шубе поверх сияющего блестками платья в обнимку с мужчиной, одетым в пальто с каракулевым воротником, то не удостоила сына даже взгляда. Сделав вид, что не заметила его, она отвернулась, правда, оставила дверь незапертой. Вернулась она только через два дня, усталая, раздраженная, пахнущая сигаретным дымом и духами «Красная Москва».

— Твоя мать курит? — зачем-то спросил он.

— Как паровоз.

— Моя тоже курила, пока не испугалась. Сосед умер от рака легких.

— Мою не испугаешь, она курит, наверное, с рождения. По крайней мере, с моего точно.

— Значит, с рождения дым глотаешь?

— Нет, меня прабабушка растила. До четырнадцати лет. Я тогда как сыр в масле каталась.

— А сейчас, как я понимаю, ни сыра, ни масла.

Тане показалось, что он смеется над ней.

— А вам-то что за дело? — вскрикнула она.

— Если честно, мне все равно, — спокойно ответил он. — Ты наелась?

— Да, — мгновенно остывая, ответила она. — Куда сейчас?

— Мне надо за договором, а потом — домой, — ответил он. — Иди заплати, ведь вижу, что тебе уйти не терпится, — сказал Максим, вынимая из кожаного портмоне пятисотрублевую купюру.

Таня взяла деньги и пошла к стойке.

— Ну что, дал? — спросил парень, обратив к ней свое серьезное лицо.

— Что? — не поняла вопроса Таня.

— Да деньги, что еще? Ты же для этого папашу звала?

— Ах да… — вспомнила свое недавнее вранье Таня. — Дал. Сколько с нас?

— Кофе, коньяк, салат, жюльен… Двести восемьдесят.

Таня протянула ему купюру.

— Двести двадцать сдачи, — отсчитал бармен.

— Ага, — кивнула Таня и взяла деньги. — Спасибо.

— На здоровье, — усмехнулся парень. — Папашка-то у тебя ничего вроде, щедрый.

— Ага, — снова кивнула Таня и, сложив купюры пополам, отошла от стойки. — Вот сдача. — Таня положила деньги перед Максимом. — Пойдем.

— Давай еще чуточку посидим, — сказал Максим. — Все же что-то мне не по себе.

— Если хотите, я машину могу повести.

— Ух ты, — усмехнулся Максим. — Машина — не санки.

— Я «Волгу» хорошо знаю, меня последний сожитель матери научил, — спокойно ответила Таня.

— А не врешь? — спросил Максим.

— Он — гаишник, давал рулить арестованными машинами. Говорит, у меня — талант, умею машину чувствовать.

— Да, машина — как женщина, ее тоже любить надо. Только машину можно понять, а женщину — никогда.

— Странно вы говорите… А если я с вами поеду, то в каком качестве? — спросила она.

Максим помолчал, вытер платком испарину. «Что я этой девочке предложить могу? Для постели она, наверное, все же слишком невинна», — подумал он, а вслух сказал:

— У меня трехкомнатная. Живу в одной, в других — бардак. Надо бы прибраться, мебель новую купить, уют там навести. Вот и поможешь мне. С работы приду — ужин приготовишь.

— И все? — настороженно спросила Таня.

— А ты думаешь, я в постель тебя потащу? — хмыкнул он и увидел, как ее лицо мгновенно напряглось. — Ты же мне в дочери годишься! Честно скажу — жалко мне тебя. Меня мать тоже не больно любила, знаю, как это тяжело… Кстати, а ты не сможешь за договором зайти? Не хочется мне в таком виде людям показываться.

Не дожидаясь ответа, Максим вынул из кармана трубку мобильного телефона.

— Жанна Борисовна? Да-да, Максим Юрьевич. Петр Лаврентьевич у себя? Проект договора готов? Хорошо… У меня здесь небольшие проблемы. Я свою секретаршу к вам пошлю. Когда согласую с юристом, если все нормально — генеральный подпишет, я перешлю. Значит, лады?

Максим кивнул невидимому собеседнику и отключил телефон.

— Заберешь бумаги, потом поедем. Погостишь у меня какое-то время. Там сама решишь, что делать. Иногда, знаешь, надо чуть отъехать, чтоб ситуация прояснилась. Это как у дальнозорких — чем дальше, тем лучше видно.

— «Лицом к лицу — лица не увидать», — прошептала Таня, глядя на свое отражение в стекле аквариума.

— Что? — переспросил он. — Не разобрал.

— Так, стихи вспомнила, — ответила она.

— Ты романтик, — серьезно сказал он. — И красивая девушка, у которой все впереди.

— Все ли? — покачала головой Таня.

— По крайней мере, много хорошего, если у тебя, конечно, смелости хватит. Нужно всегда делать то, что можно сделать, иначе за тебя это сделает кто-то другой.

— Я согласна, — остановила его Таня. — Только домой заедем. Документы возьму, одежду.

Максим пристально посмотрел на нее. В ее лице читалась решительность.

— Сначала — договор.

— Слушаюсь! — ответила она и улыбнулась.

Таня прошла мимо охранника, кивнув ему и небрежно бросив: «К Жанне Борисовне» (так научил ее Максим). Когда она, пройдя по коридору, оклеенному белыми обоями «под покраску», вошла в приемную, женщина, сидящая за столом, что-то сосредоточенно набирала на клавиатуре, изредка посматривая на экран.

— Присядьте, — сказала она и махнула в сторону, где рядом с набирающей цвет бегонией стоял стул.

Таня села и стала разглядывать полураскрывшиеся бутоны персикового цвета.

— Ой, Жанночка, прости, — вбежала в комнату женщина в костюме цвета весенней зелени. — Только с утра все получила. Ты заказывала крем для тела и крем для лица с УФ-защитой. Так?

— Угу, — буркнула женщина за компьютером. После продолжительной паузы она наконец оттолкнула от себя выдвижную панель с клавиатурой. — Все. Говори.

— Я принесла заказ, — сказала посетительница, доставая розовый полиэтиленовый пакет. — Крем для лица и тела.

— Еще лак для ногтей я подбирала и губную помаду, — сказала Жанна Борисовна, заглядывая в пакет.

— В следующий раз принесу, недопоставка.

— Ладно.

Жанна Борисовна подняла голову и пристально посмотрела на собеседницу.

— Что-то с тобой, дорогая, не так. Постриглась, что ли?

— И это тоже. Только, знаешь… — Женщина опустилась в кресло напротив компьютерного стола, так что Тане стал виден ее профиль. Острый подбородок, тонкий нос, хорошо уложенные волосы. Стоп. Она узнала свою вчерашнюю клиентку.

Женщина положила ногу на ногу, обняла руками колено и, чуть наклонившись к столу, за которым сидела Жанна Борисовна, сказала:

— Знаешь, я своего Валерку наконец бросила.

— Да ну… — протянула Жанна Борисовна. — Не верю.

Сколько раз ты так говорила.

— Говорила, а теперь бросила. Вчера мы на открытии выставки были. Я и решилась — сколько можно кота за хвост тянуть? Славику уже два года будет. Вот я ему и сказала: или разводись, или меня больше не увидишь.

— И он? Неужели согласился развестись? — Голос Жанны Борисовны явно выдавал заинтересованность.

— Нет! — с вызовом ответила бывшая клиентка Тани. — Снова начал кашу жевать: мол, знаешь, Лилечке надо школу закончить, волновать нельзя, в институт ей поступать.

— А ты что? — выдохнула Жанна Борисовна.

— А я ему — пошел на фиг. Ты мне мозги паришь пятый год.

— А он?

— Начал опять: подожди, пока пройдут дожди…

— Но ты его все же послала! — обрадованно ахнула Жанна Борисовна.

— Да! — выкрикнула женщина в зеленом костюме и хлопнула ладонью по столешнице.

— Не верю…

— Ну что ты заладила, — раздраженно сказала распространительница косметики.

— Да ты же вся светишься, как медный пятак. Так брошенные женщины не выглядят.

— А я не брошенная. Сама бросила и тут же другого нашла! — с вызовом сказала она.

— Не может быть…

— Еще как может! Как я своему от ворот поворот дала, вижу, паренек неприкаянный у какой-то скульптурки мнется. А мне что? Я свободная! Подошла, поговорили, «шампусика» выпили, тарталетками заели. Потом его к себе пригласила, Славик-то — у мамы. Секс был улетный.

— Прям так сразу? — не поверила Жанна Борисовна.

— Прям сразу. Борис сегодня меня на органный концерт ведет, потом за город поедем, у него есть дача. Он только что развелся, первый раз, можно сказать, в люди вышел — а тут я. Цап-царап и в «дамки».

— Повезло, — завистливо протянула Жанна Борисовна. — А прическа все равно у тебя хорошая. Где стрижешься?

— Моя мастер в отпуске. Случайно в какой-то захолустной парикмахерской к хорошей девочке попала.

— Что-то много у тебя случайностей, — покачала головой Жанна Борисовна и протянула деньги. — Здесь тысяча. Остальное когда ждать?

— Позвоню, — ответила бывшая клиентка Тани и выпорхнула из кабинета.

— Я — за договором, — напомнила о себе Таня, выходя из своего укромного уголка.

— От Максима Юрьевича?

— Да. Петр Лаврентьевич у себя? — спросила Таня, уловив недоверие на лице секретарши.

— Нет… Но договор готов, — сказала она и протянула запечатанный конверт. — А что Максим Юрьевич? Неужели важнее дела есть?

— Если честно, он неважно себя чувствует. Сердце зашалило, — ответила Таня, зачем-то снизив голос до шепота.

— Да, стрессы до добра не доводят, — проворчала Жанна Борисовна, внимательно разглядывая Таню. — Вы его секретарша?

— Нет, дочь, — привычно соврала Таня и постаралась изобразить на своем лице самую радушную улыбку, на которую была способна.

— А… — в ответ улыбнулась Жанна Борисовна. — Привет передавай господину Рыбалко.

— Обязательно, — тряхнув головой, ответила «дочь», которая только сейчас узнала фамилию своего «отца».

Пока она шла к выходу, ей показалось, что все случившееся с ней в эти два дня — сплошная череда нелепиц и сейчас, когда она выйдет на улицу, вновь засияет солнце, подруга окажется жива и ей не придется уезжать неизвестно куда от самой себя. Открыв дверь, Таня вышла на крыльцо. Небо по-прежнему было затянуто тучами, начал накрапывать дождь. Она поежилась. Около соседнего здания мигнула фарами серая «Волга».

Забравшись в салон машины, она с удовольствием вдохнула теплый воздух с еле уловимым запахом бензина.

— Все нормально? — спросил Максим и как-то виновато глянул на нее. Он был уже без галстука, и Таня заметила, что у него несвежая рубашка.

«Наверное, уже пожалел, что пригласил с собой», — догадалась Таня.

— Вот конверт, — сказала она, — до дома подбросите?

— Конечно. Значит, за вещичками и поедем? — спросил он, и Таня уловила настороженность в его взгляде.

— Это несерьезно, — сказала она. — Отвезите меня домой, пожалуйста.

— Ладно, — легко согласился Максим, выруливая со стоянки. — Показывай.

— Сейчас направо, потом по шоссе прямо, — стала объяснять она.

Максим смотрел на дорогу, судорожно хватая ртом воздух. Дышать было трудно. Ему хотелось поскорее добраться до дома, чтобы стряхнуть с себя ощущения тяжести и тошноты. Конечно, он подбросит девчонку, но взять ее с собой… Он притормозил у светофора.

— Еще немного прямо, потом у гастронома свернуть. Я покажу, — сказала Таня.

Максим кивнул.

— Значит, не хочешь ко мне в гости? — спросил он, останавливаясь у кирпичной пятиэтажки.

«Не хочу», — подумала Таня, а вслух сказала:

— Я вас почти не знаю… И все равно спасибо.

— Не за что, — глубоко вздохнул Максим, прислушиваясь к собственным ощущениям. Прохладный воздух через распахнутую дверцу ворвался в салон. Дышать стало легче. — На всякий случай запомни, — сказал он, улыбнувшись, — осторожность — хорошая вещь, но даже черепаха не сделает шага, если не высунет голову.

— Это вы о чем? — не поняла Таня.

— Пословица такая есть у африканцев. В переводе означает… Ладно. — Максим махнул рукой. — Пока.

— Пока, — ответила Таня и ступила на мокрый асфальт.

На лавочке сидели соседки и что-то бурно обсуждали. «Где она — смерть», — услышала Таня, подходя ближе.

— Здравствуйте, — сказала она и прошмыгнула в подъезд, ощущая за своей спиной напряженную тишину.

— Явилась — не запылилась, — «радушно» встретила ее мать. — Че не на работе?

— Уволилась.

— Не понял… — Из комнаты вышел Олег Никанорович, его мятая майка выскользнула из тренировочных брюк, сползших с выпуклого живота. — Хочешь сказать, что ты теперь безработная?

Таня опустила голову и попыталась пройти в свою комнату, но тяжелая туша преградила ей дорогу.

— Отвечай, когда спрашивают! Когда на работу? — рявкнул сожитель матери.

— Никогда, — огрызнулась Таня. — Дайте пройти.

— Не дам. Сначала уважение прояви.

Он рыгнул, и Таня поняла, насколько он пьян.

— Не привязывайся, у ей глаз нечистый, — заплетающимся языком сказала мать и скрылась в ванной.

— Нечистый, говоришь, — сказал Олег Никанорович и дернул шпингалет, запирая дверь ванной комнаты снаружи. — Щас посмотрим.

Он протянул к Тане руку, схватил за подбородок. Таня, дернув головой, высвободилась.

— Не приставай, дурак.

— Дурак… Кто дурак?.. Я дурак? — зашипел он, и с каждым словом его глаза все больше наливались кровью.

— Отстань.

Таня, вложив все свои силы в удар, двинула кулаком в его рыхлый живот. Пока сожитель матери, выпучив глаза, глотал воздух, она проскользнула в свою комнату и заперлась.

«Как же мне дальше-то с этими придурками жить? — подумала она и тут же вспомнила о Максиме. — Ведь могла же другую жизнь начать… Черепаха голову высовывает и шагает. А я что, хуже черепахи?!»

Ее размышления прервали гулкие удары в дверь.

— Убью, подлюка! — донеслось из-за двери.

Таня заметалась по комнате. Отодвинув ящик письменного стола, она достала паспорт, сняла с книжной полки «Мадам Бовари», вытряхнула конверт с деньгами. Распахнув створки шифоньера, вынула чемодан и начала поспешно бросать в него свои вещи: комплект белья, трусики, носки, колготки, пуловер…

Удары в дверь продолжались. Вдруг наступившая тишина заставила Таню застыть в ужасе. И когда что-то тяжелое ухнуло в дверь, ее спина мгновенно покрылась испариной. Таня кинулась к чемодану, присела рядом, лихорадочно потянула язычок «молнии».

Гулкий удар повторился. Дверная щеколда вместе с петлей с треском вылетела из косяка.

— Куда, собралась, паскуда…

Широкое лицо в обрамлении всклокоченных волос нависло над Таней. Сожитель матери усмехнулся, и она узнала эту усмешку. В его налитых кровью глазах она увидела то же выражение, что и у Генки в тот злополучный день после выпускного…

Пьяная туша горой нависла над Таней, и громадная пятерня больно сжала ее грудь.

— Не надо, — отшатнулась Таня и рывком встала.

— Сиськи-то крепенькие.

Волосатая рука опять потянулась к ее груди. Таня отпрянула и потянулась за чемоданом.

— Бля… — выругался Олег Никанорович и пнул чемодан. — Я тебя научу уважать старших. — Жилистая рука поднялась вверх, но Таня, согнувшись, избежала удара, а сожитель матери, потеряв равновесие, упал, стукнувшись о край чемодана. Раздался треск, перекрываемый руганью.

Схватив только сумочку с деньгами и документами, Таня ринулась вон. «Уроды, уроды, уроды, — шептала она, сбегая вниз по ступеням. — Никогда не вернусь. Никогда!»

Максим отвинчивал крышку от пластиковой бутылки с минеральной водой, когда зазвонил мобильный телефон. Он сделал глоток, чтобы смочить пересохшее горло, и нажал кнопку приема.

— Да, — недовольно буркнул он в трубку.

— Макс, Максим… возьмите меня, пожалуйста, — всхлипнул девичий голос.

— Таня? — удивился он.

— Да, я, — зашелестела трубка.

— Все же решилась…

— Вы где? Пожалуйста, возьмите меня. Я буду у гастронома, там, где мы поворачивали. Помните? — торопился спотыкающийся голос.

— Я там и стою, — спокойно ответил Максим. — Жду.

Он отключил связь и почти сразу же увидел спешащую к нему навстречу девушку. Таня бросилась к нему на грудь и разрыдалась.

— Ну что ты, что?.. — растерялся он, похлопывая ее по спине. — Не уехал я. Тут я…

Максим был удивлен, не догадываясь, что послужило причиной столь внезапной перемены решения.

— Ну?.. — Он отстранил девушку от себя и заглянул в ее заплаканное лицо.

Она подняла на него посветлевшие от слез глаза и виновато улыбнулась:

— Я передумала.

— Вещи где?

— Здесь. — Таня хлопнула по висящей через плечо дамской сумочке. — Паспорт, деньги.

— Может, стоит заехать за вещами? — спросил он, и Таня в ужасе замотала головой:

— Нет-нет. Я куплю новые.

Он внимательно посмотрел в ее испуганное лицо, и в груди у него снова запекло. Он вспомнил, как однажды, когда ему было лет двенадцать, застал мать в кровати сразу с двумя любовниками и как ошарашенный выскочил из дома в чем был. В тот день страшная жара внезапно сменилась прохладой, и он, дрожа от пронзительного ветра, бродил по городу, пока его не пожалел какой-то пьяница, разрешив переночевать на грязном, пропахшем мочой матрасе в своем холостяцком жилище. Последствием той ночевки стал педикулез, с которым мать справилась, обрив сыну голову.

Макс инстинктивно провел рукой по лысеющему затылку. «Теперь и брить не надо».

— Новая жизнь, новые вещи, — сказал он и нажал на кнопку брелка.

«Волга», мигнув фарами, пиликнула сигнализацией. Максим сел за руль. Таня, обойдя машину, села с другой стороны.

— Пристегнись, — сказал он ей, и «Волга», взревев, тронулась с места.

Сначала они медленно ползли в потоке других машин. Вырвавшись за город, «Волга» набрала скорость. Мимо проносились одноэтажные постройки, чередующиеся с внушительными «виллами» нуворишей. Вскоре поселки исчезли, сменившись полями, черными и мокрыми, обрамленными темной зеленью елей. Сначала ели виднелись вдалеке, затем подступили ближе к дороге, допустив в свое общество осины и березы. Пейзаж не менялся в течение почти двух часов.

Таня сидела, откинувшись на спинку сиденья, и рассеянно слушала музыку, вытеснявшую из головы беспокойные мысли. Наконец машина остановилась.

— Ну что ж… Девочки — налево, мальчики — направо, — сказал Максим, распахивая дверцу машины. Он сделал два шага от дороги и повернулся спиной к трассе. Таня подумала, что стесняться ей вряд ли имеет смысл, и быстренько направилась к придорожным кустам.

— Хочешь повести? — спросил Максим, когда они опять встретились у машины.

— А можно?

— Нельзя, но если очень хочется… Все же что-то со мной не то, — сказал он, расстегивая воротник рубашки. — Тут дорога неплохая. Сотку держи, нормально будет. Если, конечно, не соврала, что умеешь водить.

— Не соврала, — ответила Таня, открывая дверь со стороны водителя.

Она села, пристегнулась и, когда Максим сделал то же самое, включила зажигание. Машина рывком тронулась с места.

— Не паникуй, — сказал он и, достав с заднего сиденья бутылку воды, отвинтил крышку и сделал глоток.

Таня, вцепившись в руль, напряженно смотрела вперед.

— Расслабься, если что — я рядом, — похлопал Макс ее по руке.

Таня кивнула и чуть опустила локти. Машина шла очень легко, отлично слушаясь ее рук. Она взглянула на Максима. Он сидел, прикрыв глаза, и часто дышал. Таня сосредоточилась на дороге. В скорости было нечто магическое, словно шуршащий за окнами машины ветер сдирал с Тани прошлое. Ее детство и юность остались позади, впереди было только будущее.

Первые капли дождя упали на ветровое стекло. Таня нажала на кнопку, и тут же послушные «дворники» описали по стеклу две дуги. Работают. Она нажала на другую кнопку, и боковое стекло плавно заскользило вверх. Таня улыбнулась. Ей нравилась такая послушность. Она прислушалась к себе и удивилась тому ощущению покоя и счастья, что воцарилось в ее душе.

Машина, чуть напрягшись, взяла подъем, и в тот момент, когда они достигли вершины холма, их с ревом обогнал черный «мерседес». Таня вздрогнула, почувствовав, как страх царапнул ее и тут же отпустил, как только темный силуэт лихача скрылся за поворотом.

— Придурков всегда хватает, — открыв глаза, сказал Максим. — Почти на двухстах прет, а трасса мокрая.

— А вы не любите гнать? — спросила Таня. На спидометре машины было сто двадцать. Таня и не заметила, как прибавила скорость.

— Вообще-то я скорость люблю. Забываешь про все на свете.

— Да… — кивнула Таня, будто только и делала, что снимала стресс за рулем.

— Ты не устала? — спросил Максим.

— Нет. Уступить?

— Пожалуй, хватит с тебя. Скоро пост.

— У меня есть права, — напомнила Таня.

— Верю, только хочется побыстрей домой. Хренова-то мне все же.

— Вы же сами сказали, что асфальт мокрый.

— Для тебя. Я машину свою знаю.

— Ладно, — со вздохом согласилась Таня, подрулила к обочине, остановилась.

Она нехотя пересела на пассажирское место. Макс положил руки на руль, глубоко вдохнул и осторожно выдохнул. Он был по-прежнему бледен, его плотно сжатые губы выдавали сосредоточенность.

Он включил зажигание, и машина, послушная его воле, резво побежала по серой ленте дороги. Таня повернула голову вправо: за окном по-прежнему мелькали поля вперемежку с редкими полосами деревьев.

— Скоро доедем, — сказал Максим. — Ты здесь впервые?

— Я вообще первый раз выезжаю. Бабушка раза два меня в лагерь отправляла, а так я все время на одном месте сидела.

— Боязно?

Таня отрицательно покачала головой. Она тяжело вздохнула. «Сейчас я пытаюсь начать жизнь сначала, — думала она, — а Нина уже закончила. Лежит, наверное, в земле, молодая и красивая, и никто не видит ее роскошного платья с воздушными кружевами». Почему-то Таня была уверена, что подругу похоронили в платье, в котором она была на выпускном балу. Их одноклассник Сашка тогда еще пошутил, что, платье, мол, скоро пригодится. Он намекал на свадьбу, а Нина даже и жениха не нашла…

На глаза опять навернулись слезы, но тут мимо них с визгом пролетела «тойота», и Таню вновь охватил резкий, до спазма в горле, страх. Ей вдруг показалось, что их «Волга», обретя собственную волю, помчалась вслед за изящной, сребробокой подружкой.

Она оглянулась на Максима. Его руки по-прежнему сжимали руль, но глаза, смотрящие вдаль, были бездвижны. Максим то открывал, то закрывал рот, силясь вдохнуть, но какая-то невидимая преграда не давала ему такой возможности. «Волга» летела вперед уже по встречной полосе. Таня, перехватив руль поверх мужских рук, повернула вправо, и тут же, громко сигналя, рядом с ними промчалась тяжелая туша трейлера.

— Тормоза, Макс, нажми тормоза! — закричала Таня.

Машина, как запрограммированная на голосовой сигнал, остановилась. Максим повернул к Тане голову, и в его глазах она увидела отчаяние. Он приоткрыл губы, серые, как старая бумага, и с трудом выдохнул: «Помоги», и тут же его глаза стали тускнеть.

— Что? Что случилось? — растерялась Таня и тронула Максима за плечо. Его тело стало медленно валиться на нее.

Таня выскочила из машины и запрыгала посреди дороги, размахивая руками.

— Помогите! — крикнула она выскочившему из-за пригорка старенькому «Москвичу», но тот еще резвее покатил дальше.

Таня метнулась к кабине. Наклонясь к лицу Максима, прислушалась. Он дышал, но воздух из легких вырывался со свистом, натужно. В груди что-то клокотало.

— Врача, — прошептал он, почувствовав, что она рядом.

— Сейчас, сейчас, — сказала Таня, с трудом отпихивая вправо обмякшее тело, чтобы освободить себе место за рулем. — Ты сказал — скоро город. Я довезу.

Машина рывком двинулась с места и, набирая скорость, помчалась вперед.

— Потерпи, — шептала Таня, неотрывно глядя на дорогу, — сейчас, сейчас… тебе помогут… потерпи.

Машина взобралась на пригорок, и впереди Таня увидела машину «скорой помощи». Под откосом лежал перевернутый набок «мерседес».

Таня сбросила скорость и остановилась. Открыв дверцу, выскочила из машины и, подвернув ногу, чуть не упала, но тут же выпрямилась и помчалась к курящим у обочины людям в белых халатах.

— Помогите! — крикнула она на ходу.

— Ты чего вопишь как резаная? — недовольно повернул к ней голову мужчина с седыми бровями, стряхивая пепел с сигареты.

— Там… мужчина… Ему плохо…

— Сердце? — нахмурившись, спросила женщина.

Таня усиленно закивала.

— Помогите… помогите нам… — прошептала она, и ее глаза смотрели с такой мольбой, что медики, переглянувшись, бросили окурки на дорогу и пошли к застывшей посреди трассы «Волге».

— Эй, Вань, сюда! — крикнул мужчина, только глянув на обмякшее тело. — Вер, кислородную подушку, готовь инъекцию. Похоже на инфаркт, повезем в первую.

Женщина открыла дверцу «скорой» и исчезла в салоне. Откуда-то из-за кустов вышел громадного роста мужчина.

— Повезло дураку. Машину помял, а у самого — ни царапины, — сказал он, застегивая ширинку. — А это что еще за чудо? — кивнул он на Таню.

— Сердечника привезла, — хмуро сказал врач.

— Везет нам на везунчиков, — усмехнулся великан. — Носилки нужны?

— Неси, — сказал врач и, обратясь к Тане, спросил: — Любовник?

Таня почему-то кивнула.

— Блин, молодняк трахают, а потом — сердце, — проворчал он. — Иди к машине, поможешь вытащить.

…Когда, положив на носилки, Максима перенесли в «скорую», врач подошел к Тане.

— Значит, так, — сказал он, строго глядя ей в глаза. — Было с ним такое?

— Не знаю… — растерялась она.

— Хоть знаешь, где он работает?

— Да-да, — быстро ответила Таня, вспомнив, что в белом конверте лежит договор. — «Наверняка там указаны телефон и адрес», — подумала она.

— Сотовый есть?

Таня кивнула.

— Позвони, скажи, чтоб с женой связались. Документы нужны, медицинский полис. Как зовут-то любовничка?

— Максим Юрьевич Рыбалко, — ответила Таня и тут же, понизив голос, как будто оправдываясь, добавила: — Он мне не любовник…

— Ладно, — хмыкнув, отозвался врач. — Значит, поняла?

— Поняла, — ответила Таня. — А там как, с черной машиной? — Она кивнула в сторону лежащего на боку «мерседеса».

— Машину круто помяло, а дурак будет жить, людей давить.

— Может, ему тоже помощь нужна?

— Пьяный, лыка не вяжет, а сообразил позвонить 03. Мы гаишников вызвали, сейчас приедут, разберутся.

— Может, тогда поедем?..

— Мы-то поедем, а ты подожди, чтоб твою «Волгу» отогнали.

— Я сама могу.

— Крутая… — хмыкнул врач и, не прощаясь, пошел к машине «скорой помощи».

Как только дверца «скорой» захлопнулась, Таня поспешила к застывшей на дороге «Волге». Она включила зажигание, и тут же из-за пригорка показалась легковая машина дорожной милиции с включенной синей мигалкой.

Таня, старательно справляясь с волнением, проехала мимо стражей порядка, заметив, что милицейская машина, ненадолго притормозив рядом с медиками, поехала дальше. Вскоре Таня услышала завывание сирены, и «скорая помощь» вихрем промчалась мимо.

ГЛАВА 4

Она оставила «Волгу» на стоянке рядом с многоэтажным домом, который нашла по карте, узнав адрес в паспорте Максима.

— А Максим Юрьевич где? — спросил парень в коричневой рубашке с закатанными до локтя рукавами.

Таня подумала, что парень похож на Джеки Чана, только повыше и нос курносый.

— В больнице, — ответила она.

— Ого! А я-то думал, что его ничто не берет. Как буйвол вроде был здоровый.

Таня вспомнила бледное лицо Максима, его стекленеющие глаза, полураскрытый рот и только покачала головой.

— А ты кто такая? — поинтересовался «Джеки Чан».

— Племянница, — ответила она. — Я из другого города.

Таня поразилась своей фантазии. За один день она уже побывала в двух амплуа: взрослой дочери разведенного отца и возлюбленной, доведшей любовника до инфаркта; а сейчас вот будет пробовать себя в новой роли — родственницы-провинциалки.

— Что с дядькой-то? — не унимался парень, разглядывая ее словно в поисках сходства.

— Сердечный приступ.

— Инфаркт, что ль?..

— Завтра точно узнаю.

— Он, кажись, разведенный?

— Тебе-то что?

— Пропишись. Сердечники долго не живут.

— Типун тебе на язык, — бросила Таня и, развернувшись, отошла.

Она взяла с собой портфель Максима и, пошарив в нем, нашла ключи. Пройдя мимо комнатушки консьержки, которая и не подумала оторваться от своего вязания, она, не дожидаясь лифта, поднялась на четвертый этаж и нашла дверь с номером 43. Вставив ключ в замочную скважину, открыла тяжелую дверь. Удушливо-кислый запах давно не проветриваемого помещения ударил в нос.

Сбросив туфли в передней, она быстро прошла к балконной двери, распахнула ее настежь и только потом обвела взглядом комнату: бежевый палас; шикарный, как в интерьерных журналах, диван, стеклянный журнальный столик, стоящий напротив дивана; в углу — компьютерный стол со стулом, вплотную задвинутым под столешницу. У стены стояли солидная тумба, на которой высился громадный телевизор с колонками по бокам, два пуфа и узкий, вероятно, очень дорогой стеллаж, наполовину заполненный книгами. На стенах, оклеенных порыжевшими обоями, висели пейзажи в незатейливых рамках. Тяжелые портьеры не пропускали в комнату свет. Таня потянула в сторону плотную ткань и тут же чихнула: в солнечном луче заплясали облака пылинок.

«Наверное, здесь давно не было женщины, — подумала она, и тут же ее взгляд наткнулся на алый лоскутик, забившийся в угол рядом с пуфом, на котором лежала скомканная мужская рубашка. Двумя пальцами Таня, брезгливо скривившись, подняла кружевные трусики-стринги. «Все же женщины здесь бывают», — усмехнулась она.

Вдруг тишину разорвал телефонный звонок. Бросив на пол мужской трофей, она сняла трубку.

— Алло, — нерешительно сказала Таня.

— Татьяна? — спросил строгий голос.

— Да…

— Я Виталий Михайлович.

— Да… — неуверенно повторила Таня.

— Ты мне сегодня с дороги звонила, когда Максиму стало плохо, — напомнил голос. — Кстати, номер как узнала?

— В договоре был.

— Значит, договор у тебя?

— Да.

— Завтра заеду или кого-нибудь пришлю.

— Как там Максим Юрьевич? — поинтересовалась Таня, и ее сердце взметнулось куда-то вверх.

— Жить, сказали, будет, — ответил мужчина, и Танино сердце вернулось на место. — Вовремя до больницы довезла. Если б не ты… Повезло Максимке, будем два дня рождения отмечать. А ты, значит, пока у него поживешь?

— Да, — снова ответила Таня, замечая, что на все свои «да» кивает будто собеседник находится рядом.

— Эк, какая словоохотливая, — пошутил Виталий Михайлович, но тут же добавил: — Деньги-то у тебя есть?

Таня опять хотела ответить «да», но остановила себя.

— Мне бы немного, — сказала она. — Кое-что купить надо.

— Хорошо, — согласился Виталий Михайлович. — Десятку пришлю, трать. К Максиму пока не ходи, он в реанимации. Мы сами с ним будем связываться. Как там? Небось как в берлоге?

— Ага… — ответила Таня, заметив, что снова кивает.

— Вот и наведи порядок, а то Валентина Петровна переехала, ухаживать теперь за ним некому.

— Это его мама? — робко спросила Таня.

— Да нет, соседка. Матери у него нет, и в разводе он.

— Знаю, — сказала Таня и тут же добавила: — Вы привет Максиму передайте, пусть выздоравливает.

— Передам, — сказал голос уже не так строго. — До свидания.

— До свидания, — ответила Таня гудящей трубке.

Таня обрадовалась, что Максим выздоравливает. Она протянула руку к выключателю, и двенадцать лампочек люстры вспыхнули под потолком. Найдя пульт, она включила телевизор и, поочередно переключая каналы, нашла MTV. Изредка поглядывая на экран, где вышагивала белобрысая компьютерная кукла, Таня заскакала по комнате.

Я буду вместо, вместо, вместо нее.

Твоя невеста честная, честная ё…

Таня продолжала танцевать после того, как «Глюкозу» сменила Мадонна, Элтон Джон и Алсу. Когда же на экране один за другим стали появляться бойз-бэнды, она выключила телевизор и прошла на кухню.

Ей было грустно. Вспомнилась ночь, когда ей приснился кошмар, а утром она узнала о гибели подруги. «А сейчас на моих глазах Максим чуть не умер. Может, я действительно несчастье приношу? — подумала Таня, но тут же замотала головой, отгоняя навязчивые мысли. — Нет! Нет! Если бы не я… На скорости гнал бы машину, стало бы плохо — и все… трейлер бы смял. Теперь будет второй день рождения отмечать».

Таня вздохнула и обвела взглядом кухню: навесные шкафчики из светлого пластика, встроенная, наверняка дорогая плита, микроволновая печь, раковина, полная посуды. На подоконнике, уткнувшись носиком в угол, стоял электрический чайник, рядом лежала растерзанная коробка из-под пиццы.

«Надо бы чего-нибудь поесть, — решила она. — Потом вымою посуду и пойду по магазинам. Куплю новую одежду и начну новую жизнь». «Жизнь, жизнь, жизнь», — гулко забилось у нее в мозгу. Она поставила локти на стол и прикрыла глаза ладонями, надавив пальцами на веки. Несколько минут она сидела так, вглядываясь в мерцающие в темноте яркие пятна, как будто хотела сосчитать звезды на небе. Резко оторвав ладони от лица, она поразилась яркости света.

Холодильник внезапно заурчал, и Таня почувствовала, как она голодна. Она потянула на себя холодную бежевую дверцу и покачала головой: «Мышь повесилась». Она достала открытый пакет молока, понюхала — скисло. Кусок колбасы покрылся слизью, завернутое в пищевую пленку копченое мясо протухло. «Сыр — зеленый, точно испортился», — решила она, глядя на разводы плесени. Все испортившиеся продукты Таня отправила в черный мешок для мусора. «Пойду на улицу — выброшу», — подумала она.

Наконец в контейнере для овощей она нашла банку с консервированным говяжьим языком. В выдвижном ящике шкафа-пенала, среди ложек и вилок, отыскался консервный нож. Она схватила вилку и в один присест опорожнила банку, но, почувствовав, что не наелась, срезала с куска черного хлеба корку, на которой кое-где проступили пятна плесени, и поджарила хлеб вместе с куриными яйцами, обнаруженными в холодильнике.

Утолив голод, Таня подошла к окну. Дождь перестал, но темные, с рваными краями облака не давали солнцу выскользнуть из хмурого плена. Таня следила, как медленно движется по небу серая пелена, изредка пропуская сквозь свою толщу яркий свет. «Так и я, — думала она, — пытаюсь вырваться, а меня снова затягивает». Она вдруг почувствовала страх, словно очутилась в зыбких песках посреди пустыни. Ей захотелось опять оказаться в привычной обстановке своей комнаты, где казались родными даже еле заметные трещинки на потолке.

Откуда-то сверху камнем ринулся вниз голубь. Таня вздрогнула, и в ее памяти внезапно возникла картинка из недавнего прошлого: дрожащая от ударов дверь, замок, вырванный «с мясом», потное лицо с налитыми кровью глазами… Таня передернула плечами. «Нет, пути назад нет, — решила она, плотно сжимая челюсти. — У меня есть приглашение в будущее. Нужно только высунуть голову и шагать вперед».

— Первым делом избавляешься от того, что не нужно.

Рядом с мусорными баками остановился парень, которого Таня встретила на автостоянке.

— Осваиваешься? — спросил он.

— Ага… Вот продукты испортившиеся выбросила.

— У меня не успевают портиться, все съедаю. Аппетитом Бог не обделил.

Таня окинула взглядом высокую худощавую фигуру и мысленно улыбнулась: «Не в коня корм».

— Что лыбишься? Не жиртрест, знаю, — сказал несколько обиженно парень. — И денег не как у твоего дядьки.

— Да ладно тебе, — успокоила его Таня. — Я в магазин собралась, может, покажешь, где здесь что?

— Мне тоже пожрать надо чего-нибудь купить.

И парень, сунув руки в карманы, пошел вперед. Сделав несколько шагов, обернулся.

— Ну ты идешь?

Таня поспешила следом.

Расплатившись, она поставила металлическую корзинку с продуктами на стол.

— Ну ты и набрала, — услышала она за спиной.

— Дома есть нечего, — спокойно ответила Таня и начала перекладывать продукты в полиэтиленовые пакеты.

Парень все это время стоял рядом.

— Слушай, а мы нигде не встречались? — спросил он, когда она взяла мешки и направилась к выходу.

— Нет, я из другого города, — ответила Таня.

— А… Значит, погостить приехала, а тут дядька в ауте, — сказал он, перебрасывая свой полупустой пакет из руки в руку.

Таня промолчала.

— Давай знакомиться. Колян, — сказал он, протягивая правую руку.

— Татьяна, — ответила она, робко пожимая шершавую ладонь.

— «Итак, она звалась Татьяна…» — процитировал Колян.

— Ты не оригинален. Все, кто со мной знакомятся, вспоминают школьную программу. Можешь Таней звать.

— А меня можешь — Колей, в торжественных случаях — Николаем Викторовичем. Давай к тебе пойдем, перекусим? У тебя провизии — на целую армию.

Таня настороженно глянула на него и, не ответив, вышла из магазина. Она размышляла. С одной стороны, ей было одиноко, а с другой… Не может же она в чужую квартиру пригласить малознакомого, вернее, совсем незнакомого парня. «К тому же там не прибрано, что он обо мне подумает? Говорят, первое впечатление все определяет», — думала она, направляясь к дому. Парень, назвавшийся Коляном, ей почему-то нравился. Она вообще любила Джеки Чана, его доброе обаятельное лицо, лукавую улыбку…

— Знаешь, ты на Джеки Чана похож, — сказала она идущему рядом Кольке. — Тебе сколько лет?

— Двадцать, — ответил он.

— Учишься? Студент?

— Не-а, денег нету. Вот поднакоплю, в автодорожный подамся.

— А армия?

— Язва.

— Откуда? Ты ж молодой еще, — удивилась Таня, вглядываясь в его лицо, будто хотела найти в нем признаки болезни.

— Родители — придурки, тыщу лет разводились. Всю жизнь ругались, каждый хотел меня к себе забрать. А как развелись — стали друг другу спихивать, никому стал не нужен. У папки жена тоже сына родила — им не до меня, а мать с другим живет, на фиг я ей?

Парень шмыгнул носом. Они остановились около подъезда, поставили пакеты на скамейку.

— Ты не переживай. — Таня взяла его за руку, но Колька, будто испугавшись, выдернул ладонь.

— Покурим? — хмуро спросил он, доставая сигарету из кармана рубашки.

— Не курю, — сухо бросила Таня. — И у тебя, говоришь, язва.

— Плевать.

Парень сунул сигарету в рот, захлопал ладонями по карманам.

— Зажигалку, блин, забыл. У тебя спички есть?

— Нет, — ответила Таня и потянулась было к пакету, но Колька схватил ее за руку:

— Постой еще. Вообще-то я тоже не курю, так, угостили, — сказал он, пряча сигарету в карман. — Может, все же пригласишь? — как-то жалобно попросил он, и тут же откуда-то послышалась трель мобильного.

Сунув руку в карман брюк, Колян вытащил телефон.

— Ну что еще? — недовольно буркнул он, прикладывая трубку к щеке. — Я ж ненадолго… Блин, просил же… Лады. — Он отключил связь и сунул телефон в карман брюк. — Завтра я выходной, может, погуляем?

— Хорошо, — согласилась Таня. — Утром ко мне заедут, а потом я свободна. Мне надо кое-что из одежды купить. Поможешь? Я все ж не местная.

— Купим, — сказал он, радостно сверкнув глазами. — И покатаемся на твоей тачке. Я могу порулить, — пояснил он, увидев, как напряглась Таня. — Хозяин ведь еще долго будет в больнице валяться.

— Нет, — отрезала она.

— Не хочешь — как хочешь, можешь сама, если умеешь.

— Умею, — ответила Таня.

— Доверенность есть?

— Права, ты имеешь в виду?..

— Права само собой. Бумажку сделаем, не грузись. Значится, завтра подруливай на стоянку к двенадцати. Буду ждать.

Он развернулся и пошел прочь.

— Машина не моя… — уже вслед ему крикнула Таня.

В двенадцать Таня была на автостоянке. За ночь тучи ушли, и небо было лазурно-синим. Настроение у нее было под стать начинающемуся дню — легкое, с чуть заметным холодком волнения. Колька встретил ее на автостоянке.

— Привет, — сказал он. — Как тебе на новом месте?

— Приснись жених невесте, — фыркнула она. — Нормально. Весь вечер прибирала-стирала. Работы невпроворот.

— Делать тебе, что ли, нечего? Или ты из бедных родственниц?

— А ты, как я догадалась, сын Чубайса, — парировала она, и ее приподнятое настроение в один миг улетучилось.

— Что надулась? — хохотнул Колька, тронув ее за плечо. — Я же так… Вон бумажку взял, чтоб ездить.

Он протянул ей бланк доверенности. Свернув его вдвое, Таня положила доверенность в сумку.

— Нет, машину я не поведу, — резко сказала она. — Я обещала.

— К дядьке ходила?

— Нет, его начальник с утра заезжал. Деловые бумаги забрал, с меня слово взял, что за руль не сяду.

Колька прищурил свои и без того узкие глаза.

— Значит, за машину боится?

— Нет, за меня, — соврала Таня. — По городу трудно ездить, придурков много, да и пробки.

— Какие пробки?! — возмутился Колька. — Все на работе.

— Все равно, — сухо сказала Таня. — Так ты идешь со мной?

— Вообще-то я устал. Ночью поспать не дали.

— Понятно, — протянула Таня. Значит, не она сама, а машина заинтересовала его, догадалась она, глядя в разочарованное лицо Кольки. — А я хотела, чтоб ты за руль сел.

— Я?.. Я?

В мгновение лицо парня преобразилось.

— Вообще-то… Я сейчас кофейку глотну и буду в порядке. Может, к тебе все же зайдем?.. Кофеем меня напоишь, да и доверенность надо заполнить.

— Ладно, — после непродолжительной паузы согласилась Таня и пошла к выходу, краем глаза заметив, как Колька поднял руку, растопырив два пальца в виде латинской «V». Вероятно, за развитием событий кто-то наблюдал со стороны. Но Тане было все равно. Она не хотела оставаться в одиночестве.

— Ништяк. — Колька остановился посреди комнаты, рядом с тумбой, где располагался телевизор. — Нормально устроился твой дядька.

Он шагнул к дивану с кремово-пастельной обивкой, но, поколебавшись, так и не решил сесть.

— Сколько комнат? — спросил он, выглядывая в прихожую, но, не найдя там Таню, прошел в кухню.

— Сколько комнат? — повторил он.

— Три. Не ходи, — остановила она его. — Я пока только в одной прибрала.

— Я в ванную, — сказал Колька, — можно пописать?

— Ну… — растерялась Таня.

Несколько минут спустя Колька вернулся.

— Мужик, а стены розовым отделал. Как в домике Барби, блин.

— А мне понравилось, — сказала Таня, снимая электрический чайник с подставки. — Садись, я тебе кофе налила.

— Спасибо. А чего на кухне телика нет. Сейчас фильм как раз идет хороший.

— Не знаю, квартира ведь не моя… — ответила Таня, присаживаясь рядом. — Я вообще редко телевизор смотрю.

— А что делаешь?

— Да в последнее время все работаю и работаю. Как приду — падаю. Какой там телевизор!

— Что, вагоны разгружаешь?

— Стригу-крашу, я же парикмахер.

Таня обняла ладонями кружку, словно отогревала пальцы. Ей не хотелось рассказывать Кольке о своей работе на автозаправке.

— Что поникла вся? Уже по дому соскучилась?

— Нет. — Таня покачала головой. — Это все в прошлом. Я сюда насовсем приехала. Осмотрюсь, как Максим выздоровеет, работу найду.

— А ты его что, по имени зовешь?

— Он так хочет.

— Молодится, — снисходительно заметил Колька. — Все они такие — «новорусские». Любовница у него есть, не знаешь?

— Слушай, кончай, — остановила его Таня.

— А я и не начинал, — усмехнулся Колька. — Иди за документом, сейчас бумагу напишем и поедем. Лады?

Таню аж передернуло от казавшегося ей омерзительным слова, но встала, вышла в другую комнату, достала из портфеля паспорт Максима и, вернувшись на кухню, положила перед Колькой.

— Рыбалко Максим Юрьевич, значит, доверяет… — шептал Колька, заполняя бланк. — Выдана на срок… — Он поднял голову и вопросительно посмотрел на Таню.

— Один день, — сказала она.

Колька кивнул.

— Как скажешь, гражданин начальник.

Он еще раз взглянул на бланк, сделал последнюю пометку и протянул Тане.

— Проверь.

— Все вроде нормально, поехали, — сказала она, пробежав глазами заполненный бланк.

Колька припарковался у обочины. Оставив покупки в машине, они зашли в кафе, расположенное в торце кирпичной пятиэтажки. Помещение было небольшим и, как положено, полутемным. Из десяти близко расположенных друг к другу столиков два были заняты. Таня невольно поискала глазами аквариум, но в освещенных нишах в стене стояли только вазочки с искусственными цветами. Таня прошла к угловому столику. «Похоже, я уже привыкаю к новой жизни», — подумала она.

— Обновки надо обмыть, — сказал Колька, — раскрывая меню. — Ты просто обалденно выглядела в том леопардовом платье. Хотя кожаные шорты зря не купила.

— А туфли тебе понравились?

— Вроде ничего, — ответил Колька, не отрывая глаз от меню. — Я в туфлях мало разбираюсь. Деньги-то остались? — Раскосые глаза показались над краем папки.

— Есть, — ответила Таня.

Утром ей передали десять тысяч в конверте. На платье, туфли, халат, брюки и блузку она потратила чуть больше пяти тысяч.

— Значит, гудим! — радостно воскликнул Колька. — Твои обновы — ты и платишь. Лады?

— Заплачу, если ты перестанешь талдычить свое «лады», — буркнула Таня.

Они заказали жюльен из курицы с шампиньонами, свинину в сырном соусе, картофель фри, копченую колбасу и две бутылки пива.

— Вкусно? — спросила Таня, глядя, как Колька торопливо расправляется с жюльеном.

— Мммм… — мотнул он головой. — Только мало, — облизнувшись, ответил Колька и отодвинул пустую кокотницу. — А ты что же? — Он покосился на ее порцию, вероятно надеясь, что она откажется в его пользу.

— Я смакую.

— Ты, наверное, привыкшая к кафе-ресторанам? — сказал Колька с завистью в голосе.

Таня, поглощенная дегустацией, не стала его разубеждать. Она наслаждалась вкусом нежного мяса, запеченного под тонким слоем сыра.

— Один человек говорил, что интересно не просто знание, а узнавание, — сказала она.

— К чему это ты? — спросил Колька, разливая пиво в высокие бокалы.

— Мне половинку, — попросила Таня. — Я не очень люблю.

— Что ты там про знание-силу говорила? — напомнил ей Колян, пододвигая к себе полный бокал.

— Я говорю, что интересно, конечно, новое попробовать, но еще интереснее сравнить новое со старым, найти в неизвестном известное.

— Мудрено ты что-то говоришь.

Он залпом допил свое пиво и наколол на вилку кружок копченой колбасы.

— Умная ты какая, аж голова пухнет, — сказал Колька, поглядывая на официанта. — Что-то с горячим не торопятся.

— Ты куда-то спешишь? — удивилась Таня.

— Не-а. Только что это — еда? — Он пренебрежительно щелкнул по кокотнице. — Дразниловка одна.

— Не надо было торопиться, — усмехнулась она.

— Я привык. Среди друзей клювом не щелкай.

Таня подняла глаза.

— Как это?

— Пока ты с дурацким жюльеном возишься, я почти всю колбасу сметелил, — хохотнул он и снова доверху наполнил бокал. — А если ты еще будешь болтать, я все пиво выдую.

— Ну и дуй, не жалко, — ответила Таня, делая из своего бокала осторожный глоток.

После злополучного выпускного вечера она пиво не пила.

— Невкусно, лучше б я минералки взяла.

— «Губит людей не пиво, губит людей вода», — пропел Колька. — Ну наконец-то. — Он радостно потер руки, когда к ним подошла официантка. В белом переднике с оборками и с заколкой на затылке она напоминала курицу. Официантка поставила на стол большие тарелки, где горкой высился золотистый жареный картофель, дымилось горячее мясо в белом соусе.

— Принесите, пожалуйста, еще минеральной воды и кофе, — поторопилась сказать Таня ей вдогонку.

Официантка даже не обернулась.

— Эй, — крикнул Колька. — Прими заказ.

Заколка на затылке официантки дрогнула, и девушка на несколько секунд застыла.

— Воды и кофе, — крикнул Колька.

Таня заметила, как недовольно дрогнули плечи официантки. Но она вернулась к их столику.

— «Нарзан», «Аква минерале»? Растворимый, натуральный? — механически спросила она.

— «Минерале», натуральный, — ответила Таня, взглянув в птичьи глаза официантки. — И сразу счет.

— Хорошая работка: сытная, непыльная, — сказал Колька, когда официантка удалилась.

— Да, только скучная, — ответила Таня, позабыв, что совсем недавно завидовала девочке, которая обслуживала ее в кофейне.

— А лазить по чужим головам лучше? Ты же парикмахер?

— Да, дамский мастер, — подтвердила Таня. — Вообще-то я мечтала стать дизайнером…

— Что за масть, чтоб не пропасть?

— Да так… — Таня вздохнула. — Парикмахер — тоже хорошо. Иногда с новой прически начинается новая жизнь.

— Значит, у тебя еще старая продолжается, — хмыкнул Колька. — Вчера ты такая же была.

Таня даже прекратила жевать.

— Ты прав.

— Не глупи, — сказал Колька. — У тебя шикарные волосы.

— Ты прав, — повторила она.

Таня стояла перед зеркалом, примеряя новое платье. На самом деле примеряла она не только платье, она примеряла свой новый облик. Плотный трикотаж обтянул ее фигуру, подчеркнув все изгибы ее тела. Подняв руку, Таня потрогала волосы. Еще совсем недавно мягкие, послушно струящиеся по плечам, теперь они в художественном беспорядке торчали во все стороны, будто их разметало ветром.

Зазвонил телефон. Таня подняла трубку.

— Татьяна?

— Да, — ответила она, еще не сообразив, кто ей звонит.

— Виталий Михайлович. Деньги тебе доставили?

— Да, — подтвердила Таня.

— Завтра заеду после обеда, к Максиму поедем.

— Да… — по инерции сказала Таня.

— С тобой легко договариваться, — усмехнулся Виталий Михайлович.

Ее традиционное «да» снова чуть не слетело с губ, но на этот раз Таня промолчала. Почему-то этот негромкий голос приводил ее в трепет.

— Значит, где-то ближе к трем будь готова. Кстати, если это тебя интересует — Максим хорошо себя чувствует.

— Спасибо, — сказала Таня и добавила: — Купить что-нибудь?

— Нет, — ответил Виталий Михайлович и простился с ней, но не успела Таня положить трубку на базу, как телефон вновь зазвонил.

— Готова?

Таня сразу же узнала резкий, высокий голос Кольки.

— Почти, — ответила она, глядя на циферблат часов. — Ты сказал, что дискотека начинается в одиннадцать. А сейчас только половина.

— Вообще-то в десять. И доехать еще надо! — ответил Колька.

— Мне еще нужно минут пятнадцать, — твердо сказала она, ощущая свою власть над ним.

— Лады, — выдохнул он. — Не забудь ключи от машины.

Таня еще раз взглянула на себя в зеркало. Лицо ее казалось слишком бледным, но накладывать румяна она не стала. Чуть подкрасив брови, она провела карандашом тонкую линию на веках, удлинила тушью ресницы. Нанеся блеск на губы, отошла на два шага от зеркала. Ей показалось, что перед ней незнакомка, причем очень даже симпатичная. Таня самодовольно улыбнулась.

— Вперед, черепашка, — громко сказала она и подмигнула своему отражению.

— Ну как? — прокричал Колька, вплотную приблизив свои губы к ее уху.

— Классно, — ответила она, но ее голос потонул в реве динамиков.

Действительно, все в этом громадном помещении, вероятно бывшем еще в недавнем прошлом каким-нибудь Домом культуры, ей нравилось: яркий, пульсирующий свет, громкая музыка, блестящие от возбуждения глаза танцующих. «Нинка мечтала о такой дискотеке», — вдруг подумала она, и легкая тень печали скользнула по ее лицу.

— Пойдем передохнем, — потянул ее за руку Колька. — Я тебя с корешами познакомлю.

Они спустились с подсвеченного танцпола и подошли к столику, где уже сидели два парня и одна девушка. Парень с прозрачными до бесцветности глазами положил свою тяжелую руку на хрупкие плечи сидящей рядом жгучей брюнетки, и Тане показалось, что та сразу стала меньше. Колька обменялся с парнями рукопожатием.

— Знакомьтесь, это Танька.

— Татьяна, — поправила Коляна Таня.

Светлоглазый приподнял белесые брови.

— Садись, — сказал он и, не убрав руки с плеча брюнетки, другой постучал по сиденью рядом с собой.

Таня оглянулась на Кольку. В его глазах промелькнул испуг.

— Спасибо, — сказала Таня и еще раз оглянулась на своего спутника.

— Садись-садись, — поторопил он ее. — Я в бар за пивом.

— Мне колы, — попросила она.

— Давно со Сверчком? — спросил светлоглазый и представился: — Пугач.

— Почему «сверчок»? Почему «пугач»? — спросила Таня, ежась под его пустым взглядом.

— Колян — Сверчков, значит, Сверчок, я — Соловаров, значит, Сова. Пугач, потому что в школе училка сказала, что он на Пугачева похож, — объяснил ей парень, который представился Совой.

— Ты как здесь? — спросил Пугач.

— Переехала, — ответила Таня. — Дядя выздоровеет, работать пойду.

— Куда? — не отводя взгляда, продолжал допытываться Пугач.

— Не знаю… Оглядеться надо…

— Машина евонная?

Таня кивнула, догадываясь, что, скорее всего, именно этим парням Колька подавал сигналы на автостоянке.

— Че он на русской? — спросил тот, что представился Совой. — Денег не накопил на нормальную тачку?

— Патриот. — Ответила Таня и добавила: — Поддерживает нашу экономику.

— И не новая, ремонтированная, крыло менянное, — заметил Пугач. — Хотя упакована классно, не хуже импортных.

— А как ты узнал? — удивилась Таня. — Тоже на стоянке работаешь?

— Почти что. А узнать просто… только тебе-то зачем?

— Да так…

— Любознательная, что ль?.. — подала голос брюнетка.

— Я колу принес! — сказал Колька, присаживаясь рядом с Таней.

— Ты что? Закодировался? — удивился Сова.

— За рулем.

— Дак вся ночь впереди.

— А у меня кой-что другое есть.

Он сделал заговорщическое лицо и почесал за ухом.

— Ковыль здесь?

— Ага, — кивнул Колька. — В угловом баре торчит.

— Сова, быстро, — приказал Пугач и протянул несколько купюр. — На все.

У Тани вмиг испортилось настроение. Вероятно, эта компания принимает наркотики, подумала она.

— Что, цыпа, скисла? — наклонившись к ней, спросил Колька.

— Голова болит, — сказала Таня и тут же почувствовала, как боль метнулась к вискам.

— У меня лекарство есть, — сказал Колька и, отстегнув карман рубашки, протянул ей крошечную таблетку.

— Точно от головы? — не поверила она.

— Точно, — сказал Колька. — Сам часто мучаюсь.

Таня положила таблетку на язык, не чувствуя вкуса, проглотила, запив прямо из бутылки пузырящейся колой. Через несколько минут ей действительно стало легче. Откуда-то изнутри к ней метнулось ощущение неукротимого счастья. Ей показалось, что если сейчас она останется на месте — взорвется.

— Пойдем, — потянула она Кольку за руку.

Он чуть скривил губы, но покорно пошел за ней следом.

Музыка грохотала, пищала, орала, словно стадо чудовищ, с маниакальным упорством повторяя одну и ту же тему, и потные, влажные тела, извивающиеся под пульсирующим светом, подчинялись вязкому, как жвачка, ритму. Таня вскинула голову кверху и, не прекращая танцевать, с восторгом наблюдала, как свет, вытекающий из прожекторов, перекрещиваясь, опутывает весь зал. Откуда-то с потолка просыпался серебристый дождь, наполняя пространство кружащимися в воздухе каплями. Таня подняла руки, как будто хотела взлететь. Она чувствовала свою исключительность в этом хаосе дергающихся тел. Ей казалось, что еще небольшое усилие — ее подхватит потоком музыки и света, и она воспарит над миром. Таня знала — это ее ночь, она — Золушка на балу, ее заколдовали, и она счастлива.

— Кайфуешь? — прокричал в ухо Колька, скользнув рукой по ее бедру.

Она попыталась поймать его взгляд, но потерялась в хаосе отраженных огней. Таня закрыла глаза, и ее вновь охватило желание взлететь. Она высоко подняла руки и почувствовала, как ноги отрываются от пола. Вырвавшийся из динамиков скрежет заставил ее открыть глаза. Диджей поменял диск, зазвучало техно. Ритм — жесткий, только басы и ударник. Пульсирующий галогеновый свет превратил толпу людей в скопище марионеток: серебряная нить вспыхивает — куклы дергаются, гаснет — зависают в темноте.

Поблескивая голубыми белками глаз, к ним приблизился Пугач.

— Ты бесподобна, — обхватив ее за талию, прошептал он, тяжело дыша ей в ухо.

Таня, крутанувшись, стряхнула его руку и рассмеялась в ответ. Техно сменилось блюзом.

Недовольно покосившись на Пугача, Колька прижал Таню к себе, положил ей на плечи руки. Она медленно задвигалась, подчинившись новой, тягучей мелодии. «Наверное, это и есть любовь», — подумала она, прислоняя голову к вздымающейся от учащенного дыхания Колькиной груди. Таня почувствовала, как все ее существо наполняется благодарностью. Она еще теснее прижалась к Кольке, радуясь, что их сердца, до этого бившиеся каждое само по себе, постепенно приобретают один ритм.

— Давай уйдем, — предложил Колька и снял свои руки с ее плеч.

Она посмотрела на него.

— Сколько сейчас? — спросила она.

— Около четырех.

— Уже?

Таня чуть отстранилась, пытаясь поймать его взгляд.

— Ты устал?

— Я-то — да, а вот ты — вряд ли.

И он как-то снисходительно взглянул на нее.

— Пойдем, — сказал он и, взяв ее за руку, повел к выходу.

— Прощаться не будешь? — спросила она, озираясь назад.

Колька не ответил. Они дошли до машины. Продолжая держать ее за руку, он распахнул перед Таней переднюю дверцу:

— Садись.

Таня послушно скользнула на сиденье. Колька захлопнул дверь и сел на водительское место.

— Понравилось? — спросил он, выводя машину с парковки.

— Странно… Как будто я — это вовсе не я.

— Это — ты. Только без тормозов.

— Без тормозов нельзя, в аварию угодишь, — сказала Таня и на секунду прикрыла глаза, щурясь от яркого света фар идущей навстречу машины.

Колька резко повернул руль вправо.

— Нажрался, сволочь, — проворчал он и крутанул руль теперь влево. Машина беспрекословно подчинялась его воле.

— Ништяк машина, хоть и русская, — одобрительно сказал Колян.

«Волга» скользила сквозь ночь, тихо шелестя шинами. На перекрестке их остановил парнишка с аббревиатурой «ДПС» на жилете. Колька нажал кнопку, стекло плавно опустилось.

— Документы, пожалуйста, — сонным голосом сказал постовой. По виду ему было не больше двадцати.

— Как ночка? — спросил Колька, протягивая права.

— Машина-то чья? — кивнув на капот, спросил постовой.

— Дядьки… Приболел.

— Доверенность. — Постовой протянул руку в перчатке и, получив заполненный бланк, стал изучать. — Нормально, — немного разочарованно сказал он и вернул документы. — Значит, пользуешься, — и, подмигнув, резко согнул в локте руку, сжав пальцы в кулак. — Молоток.

— Рад стараться, командир, — усмехнулся Колька.

Стекло поползло вверх, и машина тронулась с места.

…Таня захлопнула входную дверь. Не оглядываясь на тихо ступающего следом Кольку, прошла в спальню и остановилась рядом с кроватью, чувствуя его напряженное дыхание за спиной. Несколько секунд они молчали, как будто прислушиваясь к окружавшей их тишине, затем Колька подошел к ней вплотную, наклонился и тронул губами кожу над кромкой платья. Таня обернулась и в порыве прижалась к пахнущей потом рубашке. Ее руки, повинуясь собственной воле, обвили Колькину шею, а губы прижались к его губам. В ответ он прильнул к ней, и она почувствовала влажность его языка. И вдруг все поплыло перед ее глазами, и они рухнули поперек кровати. Его рука оказалась между ее ног, но, наткнувшись на преграду колготок, остановилась. Он одним рывком содрал с нее колготки вместе с трусиками; вслед за ними на пол полетело платье.

Таня лежала перед Колькой обнаженная и не испытывала ни страха, ни отвращения. Она даже не закрыла глаз, когда он, раздевшись, накрыл ее своим телом. Короткая, тупая боль пронзила ее насквозь. Таня напряглась всем телом и тут же обмякла. Его губы остановили ее стон.

Колька провел рукой по ее чуть влажным волосам. Опираясь на руки, он приподнялся и оглядел ее, будто хотел удостовериться, что вошел в нее. Таня сделала еле заметное движение, и его бедра ринулись ей навстречу; толчки, сначала размеренные и осторожные, становились все более быстрыми и резкими, и наконец, всхлипнув, Колька в последний раздернулся и застыл, навалившись на нее всей своей тяжестью. «Вот и все», — подумала Таня и прислушалась сама к себе. Не было ни горечи, ни разочарования, а какая-то пустая, гулкая усталость. Таня осторожно пошевелилась. Колька поднял голову, в его глазах мелькнуло удивление.

— Тяжело, — сказала она еле слышно.

Он тут же скатился с нее, распластавшись на животе.

Таня прошла в ванную, встала под душ.

«Как хорошо, что есть вода, — думала она, прислушиваясь к мерному журчанию струй. — Вода смывает все: пот, кровь, стыд». Она сняла шланг со стойки и направила струю в промежность. Теплая вода позволила ей забыть о пережитых минуту назад неприятных ощущениях.

— Ты как? — спросил Колька, когда она вернулась из ванной, закутанная в большое махровое полотенце.

Он лежал на покрывале, накинув на себя рубашку.

— Встань, постель надо расправить, — спокойно сказала она.

Пока она поправляла простыни, он стоял рядом и молча ждал.

Они легли, не касаясь друг друга. Колька повернул к ней голову.

— Не понял… Я у тебя, что ли…

Он был растерян, а может быть, даже взволнован.

— Ты — первый, — сказала Таня.

— Бли-и-ин, — протянул он. — А чего не сказала?

— А если б сказала, то что? — глядя в потолок, ответила Таня.

— Ничего… С кого-то надо начинать.

Таня не произнесла больше ни звука и даже не повернула голову. Она закрыла глаза и, словно в глубокий колодец, провалилась в сон.

— Я пошел…

Колька, уже одетый, наклонился над ней. Таня медленно приоткрыла глаза.

— Сколько сейчас?

— Проспал на работу, блин. Обещал в десять как штык, а сейчас уже почти одиннадцать. Закрой за мной.

Таня накинула халат и босиком прошлепала в прихожую. Она открыла дверь, и Колька шагнул в коридор.

— Коль, а ты мне ничего не хочешь сказать? — спросила она, с трудом справляясь со слабостью в ногах.

Колька помедлил секунду, потом обнял ее, потрепал по макушке.

— Иди досыпай, — сказал он и снисходительно улыбнулся. — Видела б ты себя сейчас — курица курицей.

Он легко оттолкнул ее и, не оглядываясь, стал спускаться по лестнице. Таня закрыла дверь и поплелась в спальню. У нее было такое чувство, как будто ее выпотрошили. «Курица… потрошеная курица… сердце и печенка в отдельном кулечке». Она легла на кровать и заплакала. Слезы успокоили ее, и она, свернувшись калачиком, снова заснула, иногда постанывая во сне.

ГЛАВА 5

Дверной звонок разбудил ее. Таня накинула халат и поспешила открыть дверь.

— Даже не спрашиваешь: «Кто»?

Черноволосый мужчина в строгом костюме шагнул через порог, Таня посторонилась.

— Вы… за договором?

— Догадливая.

Мужчина смерил ее чуть насмешливым взглядом.

— Осваиваешься?

Таня, смущенно улыбаясь, кивнула.

— Будем знакомы, Виталий Михайлович, — сказал мужчина и, не снимая ботинок, прошел в комнату и сел на диван.

Таня ревностно посмотрела на светлый палас. Следов не было.

— Давай поговорим, — откинувшись на мягкие подушки, сказал Виталий Михайлович и кивнул на пуф, который стоял рядом.

Таня присела, положив руки на колени.

— Садись ближе, — сказал Виталий Михайлович, взял ее за руку, посадил рядом с собой и обнял за плечи. — Рассказывай, как живешь-поживаешь.

— Нормально… Хорошо… — ответила Таня, усилием воли сдерживая дрожь. Хотя Виталий Михайлович был ростом не выше ее, но во всей его плотной фигуре, холодном взгляде и неторопливых жестах было нечто, заставляющее ее трепетать.

— Как с Максимом познакомились? — продолжал допрос мужчина, сжимая ее плечо.

— Он подвез меня.

— Ты его любовница?

— Нет. Просто подвез по дороге, — ответила она и посмотрела на мужчину. Он по-прежнему был невозмутим. — Вы вроде сказали, что мы к Максиму поедем.

— Господин Рыбалко подождет, — спокойно произнес он, по-прежнему снисходительно глядя на нее. — А нам с тобой нужно кой о чем покалякать.

Он убрал руку с ее плеча и провел ладонью ее по волосам.

— Ну и лохматая же ты. — Он отдернул руку. — Какой дрянью вы мажетесь!

— Это гель, чтоб волосы лучше лежали…

— Торчали, хочешь сказать, — хмыкнул он и, достав носовой платок, вытер пальцы.

— Я сейчас причешусь.

Таня сделала попытку встать, но его рука, как шлагбаум, загородила ей дорогу.

— Не рыпайся, — сказал он, взял за подбородок и повернул к себе. — Глаза у тебя красивые… как у кошки, только… Сколько тебе лет?

— Скоро двадцать, — ответила Таня, дернула головой и высвободилась. Виталий Михайлович медленно опустил руку и сжал ее тонкое запястье.

— Значит, жизнь у тебя не больно легкая, коль такие глаза, — сказал он тихо.

Таня подняла голову. Виталий Михайлович продолжал разглядывать ее. Его темные глаза-буравчики, казалось, хотели просверлить ее насквозь.

— Может, все же поедем? — спросила она, отводя взгляд.

— Поедем, когда я скажу. — Он отпустил ее руку. — У меня к тебе разговор. Куришь?

— Нет, — качнула головой Таня и спрятала ладони между коленей.

— Хорошо.

Виталий Михайлович достал из кармана пачку «Парламента» и, щелкнув золотой зажигалкой, прикурил.

— Принеси пепельницу, которая здесь стояла, — попросил он.

Таня бросилась в кухню, открыла створку шкафа и достала пепельницу в виде раскрытой кверху ладони.

— Возьмите, я помыла и убрала, — сказала она, ставя пепельницу на прозрачную столешницу. — Максим же не курит?

— Помыла — хорошо.

Виталий Михайлович стряхнул пепел в протянутую керамическую ладонь.

— Вижу… ты хорошая девочка. За один день берлогу в приличное жилье превратила.

— Еще не все, — торопливо, как будто оправдываясь, сказала Таня. — Вот эту комнату прибрала, кухню… Спальню еще, там мебели мало, а в третьей не знаю, как и приступить… Такой бардак…

— Приберешь, Максимка еще дня три поваляется.

— Так быстро… — растерялась Таня. — Может, еще полежит, ведь инфаркт.

— Нет.

Виталий Михайлович глубоко затянулся и выпустил перед собой облако дыма, скрывшее на секунду его лицо.

— Что — нет? — переспросила она.

— Нет инфаркта. — Он сделал еще одну затяжку и, наклонившись над стеклянным столиком, затушил сигарету. — Ничего путного врачи сказать не могут. — Были спазмы, остановка сердца была. Но вовремя вкололи, что нужно, и все, Максимка на этом свете задержался. Смерть отступила.

Виталий Михайлович встал, подошел к окну и некоторое время стоял, вглядываясь куда-то через стекло.

— Говорят, скоро потеплеет. Пора уж…

— Да, на следующей неделе уже лето, а настоящего тепла так и не было, — подхватила Таня.

— Не было… — повторил он. — Все уже было… Было и прошло, мхом поросло…

Он вернулся на диван, взял ее руку, провел пальцами по внешней стороне ладони, потом крепко сжал ее пальцы. Она попыталась выдернуть руку, но он только ослабил хватку, но не выпустил.

— Сиди и слушай, — сказал он.

Таня покорно опустила голову.

— Нет, смотри в глаза, — сказал он.

— Мне неудобно, — прошептала она.

Он разжал ладонь. Смущение на ее лице сменилось вежливой улыбкой.

— Я тебе работу хочу предложить, — не ответив на ее улыбку, спокойно начал он. — Хорошо оплачиваемую.

На ее лице появилась заинтересованность.

— Нужно с Максимом пожить, — продолжил он.

— Я поживу, — радостно откликнулась она. — Я все приберу, буду стирать, готовить.

— Само собой. Только я о другом. Я хочу, чтоб ты стала его женщиной.

Он смотрел не мигая, а когда она опустила глаза, провел указательным пальцем по ее щеке.

— Как же это? — выдохнула она, ежась.

— Обычно.

Он отвернулся, его рука успокоилась на мягком подлокотнике. Таня облегченно вздохнула.

— Максимка — он хороший, — продолжил Виталий Михайлович. — Только есть у него один пунктик: без женщины — не может. Ему повезло: Лилька, жена его, нормальной бабой была. Только, как ушла, заметался он, стал куролесить, в убытки пошел. Я бы давно снял его, только… — Он оглянулся на Таню, будто размышляя, стоит ли говорить с ней об этом.

— Вы, наверное, с юности дружите, — предположила она, чтоб поддержать разговор.

— С детства. В Суворовском вместе были. Он меня от шпаны отбил. Максим один прием знает: вмиг вырубить может. Тогда мне ногу сломали, так он на себе отволок. В госпитале я тогда месяц провалялся. С того времени и дружим.

— Но сейчас вы — главный? По работе, — сказала она, смущаясь.

— Вроде того. Генеральный директор.

— А Максим?

— Скажем так — начальник участка, пока убыточного. Но если все выгорит… — Секундная пауза повисла в воздухе. — Ладно, — махнул он, — плевать через плечо не буду. Все хорошо будет.

— К черту, — подхватила Таня и опять смутилась.

— Значит, вот что, дорогая, — сказал Виталий Михайлович, улыбнувшись, словно ее смущение доставляло ему удовольствие. — Будь ему зайчиком, как там в песне поется?..

— Или не будь… — растерянно прошептала Таня.

— Понятливая ты, — кивнул Виталий Михайлович. — Если все нормалек с Максимкой будет, я тебя не обижу.

Таня отвела глаза, поежившись, как от холода.

— Вообще-то я приезжая, — сказала она осторожно. — Трудно на новом месте…

— Помогу, чем могу. А могу я много чего… Но если с Максимкой что случится… — Он сжал кулаки и потер их друг о дружку. — Сотру в порошок.

Таня судорожно сглотнула.

— Я что… Я ничего… Конечно… — залепетала она, стараясь прогнать внезапно охвативший ее страх. — Если Максиму нужен уход…

— Фигня все это, — оборвал ее Виталий Михайлович. — Значит, такое у тебя задание — чтоб у Максима настроение было хорошее. У него уже был года два назад микроинфаркт, он его на ногах перенес. Я думаю, это когда он с Лилькой расстался и в загул ушел. Так вот, загулы ему сейчас — смерть. Ты же не хочешь взять грех на душу?

— Нет, — выдохнула Таня.

— Значит, будешь при нем. Следи, чтоб с катушек не слетел.

— Как сиделка?

— Хоть лежалка, мне без разницы. Он мне нужен. Завод на полную загрузку надо ставить. Но это все равно не раньше будет, чем через месяц-два. А сейчас — иди одевайся. На сборы тебе — пятнадцать минут.

Таня рывком поднялась с дивана и прошла в спальню. Освободившись от гипнотического взгляда Виталия Михайловича, она мгновенно прочувствовала облегчение. Подобрав с пола распластанное, как шкура леопарда, платье, она встряхнула его. Пахнуло едкой смесью пота и дешевого табака. «Наверное, и волосы мои так пахнут, — подумала она. — Надо срочно вымыться. В четверть часа, конечно, не уложусь, зато не буду вонять, как старая скаковая лошадь», — решила она.

Таня достала из встроенного шкафа полотенце и закрылась в ванной. Вымыв голову и наскоро высушив феном (и зачем фен Максиму с его лысеющей головой?!), она нанесла тушь на ресницы. Вернувшись в спальню, натянула на себя новые темно-синие брюки с продольной яркой полоской, заправила под ремень блузку с воротником-жабо и воланами на рукавах — вчерашние покупки. Взглянув в зеркало на створке шкафа, она осталась довольна собой. Два мазка губной помадой — и губы пламенем вспыхнули на бледном лице.

— Я готова, — сказала она, останавливаясь около стеклянного столика.

Виталий Михайлович поднял голову и, не мигая, долго смотрел на нее. «Взгляд удава», — определила Таня, чувствуя, как опять холодок пробежал по спине.

— Ну ты даешь, — ухмыльнулся он.

— Я всего-то задержалась на пять минут… Ну на десять, — сказала она, посмотрев на часы.

— И как вы умудряетесь? — покачал головой Виталий Михайлович. — Только что разговаривал с Гаврошем, раз — и передо мной чуть ли не вамп.

— Нравится? — Таня улыбнулась.

— Да. Ты кого-то мне напоминаешь…

Он на секунду задумался, и у Тани упало сердце.

— Жену Максима…

— Да нет, — махнул рукой Виталий Михайлович. — И это хорошо. И все же… На кого ж ты похожа?.. Ба! Вспомнил. — Он радостно потер руки. — На Настасью Кински! Не копия, конечно, но что-то есть. — Наклонив голову, он плотно сжал губы, словно проверяя свою догадку. — Тот же разрез глаз, брови… кожа у тебя хорошая… Носик, правда, подкачал, зато губы красивые…

— А кто она, эта Настасья? — спросила Таня, преодолевая смущение.

— Актриса. Играла у Кончаловского в «Любовниках Марии», потом в фильме «Люди-кошки». Точно! Есть в тебе что-то кошачье. Ну ладно, кыса-мурыса, — сказал он, вставая, — пойдем.

Они вышли из лифта на пятом этаже больницы. И в холле, заставленном кадками с комнатными растениями, увидели Максима. Он сидел к ним спиной. Напротив него, опершись локтями на столешницу, расположился здоровяк, с трудом примостившийся на клеенчатом сиденье колченогого стула. Они играли в шахматы.

— Привет гроссмейстерам! — сказал Виталий Михайлович, подходя к ним.

Таня остановилась поодаль.

— А, привет, — ответил Максим и бегло пожал протянутую руку. — Мы скоро, присядь. — Махнув куда-то в сторону, он снова сосредоточился на партии.

— Решающий ход, — пояснил толстяк. — Пан или пропал.

Виталий Михайлович покосился на накрытый дешевым покрывалом диван и остался стоять.

— Я — вот так, — сказал Максим и сделал ход черным конем. В его глазах зажглись лукавые огоньки.

— А я так, — ответил толстяк, забирая черную фигуру.

— Шах, — радостно сказал Максим, передвинув ферзя.

— Да-да-да… — потер переносицу его партнер.

Максим откинулся на спинку стула и широко улыбнулся, глядя на друга.

— Рад тебя видеть, хоть и в этом приюте для обездоленных. Как дела?

— Вообще-то я хотел задать тебе тот же вопрос, — усмехнулся Виталий Михайлович.

— Нормально, только скучно, — ответил Максим, вставая.

— А я тебе развлечение привез, — сказал Виталий Михайлович и оглянулся. — Татьяна, — позвал он.

Таня робко подошла.

— Здравствуйте, — сказала она, глядя на носки своих туфель.

— Ух ты, спасительница! — радостно воскликнул Максим и обнял Таню.

Толстяк настороженно посмотрел на них.

— Сдаюсь, — сказал он и встал. — Потом еще сыграем, ближе к вечеру. Не буду мешать.

— До встречи, — ответил Максим и обернулся к гостям. — Пойдем ко мне.

…Больничная палата была длинной и узкой, как пенал. Справа у стены стояла кровать, слева — стол и два стула, у окна — кресло. На столе стоял небольшой телевизор.

— Хорошо берет? — спросил Виталий Михайлович, кивая на телевизор.

— Нет, пять программ только.

— Значит, шахматишками балуешься? — спросил Виталий Михайлович, садясь в кресло.

— Коровин — азартный игрок, хотя как шахматист слабоват. В апреле инфаркт перенес, — сказал Максим, присаживаясь на кровать. — Сейчас давление зашкаливает, боятся инсульта.

— А ты как? — спросил Виталий Михайлович.

— Я ж сказал — скучно. Тань, не маячь, возьми стул, — чуть раздраженно сказал он. — Я — здоровый, только пахать. Как там договор?

— В стадии согласования.

— Проблемы? — нахмурился Максим.

— Никаких. Знаешь, остались только формальности. Сроки, объемы. Смотрим, что в наших силах. Может, и расширяться придется. Ты — молодец.

— Молодец-огурец. Здесь валяюсь, а работа стоит.

— Работа идет. Ты знаешь, новый паренек, которого технологом приняли, очень даже сечет. Я думаю, надо ему зарплату поднять. Так что тебе в цех соваться не надо. Теперь ты — только голова. Руки, ноги пусть зарплату получают.

— Значит, говоришь, не нужен… — процедил сквозь зубы Максим.

— Дурень. У меня десяток заправок, я что — сам работаю? Нанял людей, моя только прибыль, — ответил Виталий Михайлович. — И с заводом когда-нибудь так же будет. Как в Америке: контрольный пакет — и все.

— А, — махнул рукой Максим. — Знаю тебя, кому угодно лапши навешаешь. Коньяк принес?

Виталий Михайлович поставил на колени портфель, вынул флягу в кожаном футляре, коробку конфет, пакет сока.

— Давай стаканы, икра осталась?

— Немного. Тань, достань. — Максим кивнул куда-то в угол.

Татьяна подошла к небольшому холодильнику, который стоял в углу палаты, открыла створку. Холодильник был забит до отказа. Она отыскала открытую жестяную банку с икрой, поставила на стол.

— Выдвинь ящик в столе. Там ножик, в пакете — хлеб. Сделай нам бутерброды, — попросил Максим.

Несколько минут спустя на столе стояли три стакана, блюдце с бутербродами и открытая коробка конфет. Фляжку Виталий Михайлович опять убрал в портфель.

— Итак, с тебя тост, — кивнул Максиму Виталий Михайлович, поднимая на треть наполненный стакан.

— Хорошо… — согласился тот. На минуту он задумался, наблюдая за своим указательным пальцем, скользящим по краю стакана. — Вот живешь, живешь, строишь планы… громадье планов, но тут случается… — Он поднял стакан и остановил взгляд на Танином лице. — Я хочу выпить за счастливые случайности. И за мой талисман — Татьяну. Случайно она попалась мне на пути, и вот… Есть договор, есть бизнес…

— И жизнь, — перебил его Виталий Михайлович. — Самое главное — жизнь. За тебя, Татьяна! — Одной рукой продолжая держать свой стакан, он подал Тане другой. — Давай пей.

Она сделала глоток и поперхнулась.

— Ой, как жжет…

— Пей до дна, — сказал Виталий Михайлович, не сводя с нее глаз.

Таня с трудом сделала еще два глотка.

— Не могу больше, — со слезами на глазах прошептала она.

— Хорошо, — сказал он, отпуская ее руку. Достал пачку «Парламента», вынул сигарету.

— Дай и мне тоже, — попросил Максим.

— Не надо, — жалобно протянула Таня, и мужчины с удивлением, словно вспомнив о присутствии ребенка, посмотрели на нее.

— И то верно, — согласился Виталий Максимович, пряча сигареты в карман. — Больница все ж. Я, наверное, пойду. Таня, ты остаешься?

— Конечно, — поспешно ответила она.

Мужчины встали. Виталий Михайлович подошел к Тане и, чуть наклонившись, заставил посмотреть ему прямо в глаза. Она невольно почувствовала, как от страха свело челюсти.

— Значит, договорились? — спросил он шепотом.

Она только и смогла, что чуть наклонить голову.

— За Максимку отвечаешь всеми потрохами. Развлекай его, разговаривай с ним. Пусть выговорится. Это ему лучше любого лекарства. Понятно?

Таня снова кивнула.

Мужчины вышли. Таня тихо опустилась на стул. Внезапно она почувствовала себя очень усталой, будто все силы, что были в ней, унес с собой этот мужчина со взглядом удава. Она взяла бутерброд, надкусила. Икринки, лопаясь во рту, наполнили рот слюной. Она взяла второй бутерброд, потянулась за третьим.

— Не обедала? — услышала Таня у себя над ухом. Рядом стоял Максим и с умилением смотрел на нее.

— Нет, — жуя, ответила она.

— Можем в ресторан сходить. Ты на машине? — спросил он, присаживаясь на стул.

Она виновато посмотрела на него:

— Нет, меня Виталий Михайлович привез.

— Жаль, поздно я сообразил, а то бы Виталька подбросил. Ладно, завтра пригони, съездим куда-нибудь, жюльену тебе местного закажу.

— А я уже ела, — похвасталась она.

— Это где? — удивился он.

— Мы… Я… Вот брюки новые купила, блузку, платье…

— А при чем тут платье? — нахмурился он.

— Обновки же надо было обмыть, — растерянно пробормотала Таня, понимая, как фальшиво в ее устах звучат Колькины слова.

Максим встал, отошел к окну, затем вернулся и опять сел рядом с Таней.

— Таня, давай по порядку, — сказал он, пристально глядя ей в лицо. — Я тебя привез, я взял на себя ответственность за тебя.

Таня помрачнела.

— Ничего вы не брали.

— Ладно, — согласился Максим. — Пусть не брал… Но ты в новом городе, одна. Или с кем уже познакомилась?

Он взял ее за руку, чувствуя, как она дрожит. Вдруг Таня показалась ему ужасно одинокой, как падчерица из сказки. Он так и сказал:

— Ты похожа на падчерицу из сказки. Увели в лес, там и оставили. Бедная ты моя. — Он погладил ее по голове, но тут же, будто обжегшись, отдернул руку. — Что с твоими волосами? Зачем постриглась?

— Что, не нравится? — с вызовом спросила она, поправляя прическу.

— Да нет… — Он откинулся на спинку, наклонил голову в одну сторону, потом в другую. — Странно… я только что заметил… Ты совсем другая… Там, в машине, был птенчик, а сейчас…

— Курица, — грустно сказала Таня.

— Нет, — серьезно ответил Максим, продолжая ее рассматривать. — Кожа у тебя такая, что кажется — так не бывает. Хочется потрогать. — Он протянул руку и провел по ее щеке. — Я не понимаю, почему кожу сравнивают с бархатом, у тебя она — как шелк. Теплый шелк, будто солнышко нагрело. — Он наклонился к ней, шумно, через ноздри вдохнул. — Ты пахнешь морем.

«Как хорошо, что помыла голову, — подумала она. — И шампунь хороший, без бальзама можно».

— Ты сама-то на море бывала? — спросил Максим, продолжая перебирать пряди ее волос.

— Ни разу, — честно ответила Таня.

— Как выпишут, я тебя свожу в одно место, мое любимое… Это, конечно, не море, но там замечательно: лес, вода чистая. Там такая заводь есть, если с полмесяца тепло стоит — хорошо прогревается. Рыбалка неплохая. У Витальки неподалеку дача. Мы с Лилей изредка ездили.

Он внезапно остановился, как споткнулся. Помолчал, придвинул стакан, склонил голову.

— Может, соку? — метнулась к холодильнику Таня. — Какой? Мультифруктовый подойдет? Там есть манго, — затараторила она.

— Давай, — равнодушно ответил Максим, не поднимая головы.

Таня достала пакет из холодильника, отвинтив крышку, налила в стакан.

— Странно так… — продолжил Максим, следя за Таней взглядом. — Мы с женой больше пятнадцати лет были вместе, а я лица ее не помню.

Таня села за стол, удивленно взглянула в его потемневшие глаза.

— Нет-нет, конечно, помню… по фотографиям… я в портмоне всегда носил, — словно оправдываясь, продолжил Максим. — Я и на видео ее снимал. А так… Помню, выезжали мы на природу, я разжигал костер… Помню, Лиля как-то подошла сзади, тесно-тесно прижалась. От костра — жар, а в спину — ее живот, мягкий такой… Помню, стало так хорошо, что скажи мне — умри, я бы вмиг умер… Помню ощущение… а вот лицо…

Он замолчал, вглядываясь куда-то в прошлое.

— Вы любили жену? — спросила Таня.

Максим невидящим взглядом, как будто только проснулся, посмотрел на нее.

— Да. Конечно.

Они помолчали. Таня смотрела на него, понимая, что он страдает.

— Вам больно? — спросила она.

Он никак не отреагировал, только смотрел на свои руки, сцепленные в «замок», как будто впервые их видел.

— Нет… — ответил он, и его голос не дрогнул. — Когда Лиля ушла, я сначала даже обрадовался — свобода! Потом, когда наелся всей этой хренотени, пусто стало, может, даже и больно. Кутил я жутко. Алкогольная анестезия… Потом обида схлынула. Было — было и быльем поросло. Что о прошлом жалеть? Пустая трата времени.

Он пододвинул стакан, сделал глоток, оглянулся на Таню.

— А себе что не налила?

— Сейчас. — Она схватила стакан, на дне плеснулась тонкая полоска коньяка. — Куда вылить?

— Допей, — приказал Максим.

Таня беспомощно посмотрела на него.

— Это «Камю», не меньше пяти лет, — пояснил он. — Давай! Привет французам!

Таня подняла стакан, по-прежнему умоляюще глядя на него.

— Давай, — строго сказал он.

На этот раз коньяк показался ей особенно жгучим. Она схватила со стола конфету, торопливо откусила.

— А теперь я тебя поцелую, — сказал Максим и придвинулся к ней.

— Нет. — Таня отшатнулась.

— Как это нет? — ухмыльнулся он. — С другими целуешься, а со мной нет. Несправедливо. — Вмиг его лицо стало серьезным. — Рассказывай. С кем обновки обмывала?

От неожиданности Таня даже начала заикаться.

— Я-а… М-мы… Ни с кем, — наконец-то выдохнула она.

— Врешь, — спокойно сказал он. — Рассказывай, как эти дни провела. Я же вижу, как ты изменилась. Я привез девочку, которая всю дорогу хлюпала носом, а сейчас… Давай колись.

— Ничего я не творила. Прибрала в квартире, купила продукты. В холодильнике-то мышь повесилась.

— Что? Какая мышь? — опешил он. — Сроду у меня мышей не было.

— Так говорят, когда пусто… Продукты испортились, я выбросила. Потом пошла в магазин. Там познакомилась с… девушкой, брюнеткой, Оля ее звать. Мы на дискотеку сходили, ночную.

— Теперь что-то проясняется, — снисходительно протянул Максим. — С ней обновы выбирали?

— Ага, — кивнула Таня, пряча глаза.

— Вкус у нее есть.

— Это я выбирала, она шорты кожаные предлагала, говорила: «Полный отпад», а я платье купила и вот брюки, блузку.

— И как там, на дискотеке? С кем она тебя свела?

— Ни с кем.

Таня повернула голову к окну, где начинали густеть сумерки. Максим сел на подлокотник, заслоняя ей обзор.

— А теперь правду.

Таня вздохнула.

— С парнем я познакомилась. Мы всю ночь танцевали. Потом он отвез меня домой.

— Потом?..

— Суп с котом! — выкрикнула Таня. — Спать легла и дрыхла, пока ваш начальник меня не разбудил.

— А стриглась где? — спокойно, словно не замечая ее волнения, спросил Максим.

— Дома… Вернее, у вас, — растерянно ответила она.

— Сама, что ль?

— Ага. С работы уходила — все свое взяла. Ножницы у меня хорошие и щетки. А фен вам зачем? — вдруг спросила она, вспомнив, как сушила волосы в ванной комнате, где стены были выложены розовым кафелем.

— Это Лилин. Она и отделкой ванной занималась. Начала ремонт…

— А, понятно, — кивнула головой Таня. — Мне понравилось. Как в домике Барби.

— Девочка ты еще, — усмехнулся Максим. — Хотя новая стрижка сразу тебе годков прибавляет. А может, в глазах что-то другое… Как ты на новом месте? Домой не хочется?

Таня вспомнила, как затосковала по своей комнате в первый день, но она ответила:

— Нет. Мне здесь хорошо. Только… Когда же вас выпишут?

— Еще кое-что у меня проверят, завтра на какие-то новые аппараты, послезавтра — консилиум у профессора. Потом — домой. Дождешься, солдатка?

Он улыбнулся и, наклонившись, тронул ее лоб губами.

— Все же какой у тебя запах… — мечтательно вздохнул он. — Так пахнет море ранним утром… Обязательно отдохнем где-нибудь вместе. И не забудь, завтра после двенадцати приезжай на машине. В ресторане пообедаем, а то я тут похудею на больничных харчах.

— С полным-то холодильником?

— А, — махнул рукой Максим. — Кстати, ты забери фрукты и сок.

— Я завтра приду, — напомнила Таня.

— Ладно. Сейчас вызову тебе такси. Как ты после коньяка? Небось первый раз сорок градусов?

— Первый, — ответила Таня, прислушиваясь к себе. Похоже, слабость, которую она ощущала после пробуждения, прошла. Она встала.

— Куда? Не торопись, — остановил ее Максим. Он достал сотовый телефон.

— «Леди за рулем»? К первой клинической, пожалуйста, центральный вход. Да… Да. Сколько?.. Хорошо.

Он отключил связь.

— Деньги есть?

Таня кивнула.

— Значит, до завтра, — сказал Максим. — Жду тебя к часу на машине. Купи бланк доверенности.

— Я знаю…

Максим недовольно нахмурился:

— Откуда?

— Мне… Я… Я же на заправке работала, — нашлась Таня.

Она пошла к выходу, но нерешительно остановилась около Максима и протянула руку:

— До свидания.

Максим обнял ее, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Он чувствовал упругость девичьей груди, чуть сбивчивое дыхание, напряженность спины. Он провел пальцем от плеча, по шее к волосам. «Ее кожа похожа на шелк», — опять подумалось ему.

— До завтра, — сказал он, отстраняясь, и улыбнулся, скорее угадав, чем услышав, вздох облегчения, выскользнувший из ее груди.

Таня вышла из такси. Уже потянувшись к ручке подъездной двери, развернулась и пошла к автостоянке. Еще издали она различила серый кузов «Волги», принадлежавшей Максиму.

— Привет, — сказала она, войдя в тесное помещение «бытовки», бывшее когда-то киоском.

На медицинской кушетке, обитой черным дерматином, сидели двое неизвестных ей парней, напротив, на стульях, — Колька и парень, назвавшийся вчера Совой. Они играли в карты.

— Привет, — сказал Колька, поднимая взгляд. — Я сейчас. Подожди.

Таня огляделась. Единственный табурет использовался играющими в качестве стола. Таня вышла за дверь, села на перевернутый пластиковый ящик. «Как бомж, — подумала она и встала. — Лучше в машине подожду», — решила она. Таня открыла сумочку, ключей от машины не было. Горячая волна метнулась к горлу, затопив жаром грудь. «Не паникуй, — успокоила она сама себя, — машина на месте. Ключи или дома лежит, или Колька забыл отдать».

— Я за ключами, — сказала она, как только Колька подошел к ней.

— А… — вздохнул он и разочарованно хмыкнул. — Не доверяешь.

— Максима завтра нужно из больницы забрать.

— Может, щас покатаемся? — с надеждой спросил Колька. — В кино можно…

— Ладно, — тут же согласилась Таня. Ей совсем не хотелось оставаться одной в громадной квартире.

Колька достал из кармана ключ с брелоком, открыл дверь и по-хозяйски уселся на водительском месте.

— «Убить Билла» смотрела? — спросил он, трогаясь с места.

— Нет, — ответила Таня, щелкнув застежкой ремня безопасности.

— Ништяк. Сеанс в восемь, успеем.

Они оставили машину около кинотеатра и, купив билеты, сели в кресла. Зрителей было мало.

— Попкорну зря не купили, — сказал Колька, ерзая в кресле. — Может, сбегать?

— Беги, если хочешь, — ответила Таня, оглядывая нависающий потолок с вкраплением круглых, как пуговицы, ламп.

— У меня того… С деньгами напряг. Кстати, не одолжишь хотя бы пятьсот?

— Ладно. — Таня открыла кошелек и протянула ему купюру.

— Получка скоро, я отдам. — Сжав деньги в кулаке, Колька соскочил с кресла. — Я быстро.

Потолочные лампы постепенно стали гаснуть, из динамиков накатила шумовая волна. Таня внимательно просмотрела рекламный ролик местного универмага и выслушала угрюмого врача, предлагающего лечение от простатита и импотенции. Вновь загорелся свет. Таня привстала и поманила Кольку, который с картонной банкой стоял, озираясь, у входа.

— Еле тебя нашел, — сказал он, плюхаясь в кресло.

С первых же кадров фильм вызвал у нее отвращение. Эстетика смерти, вдохновившая Тарантино (она заметила фамилию известного режиссера), привела ее в ужас.

— Коль, уйдем, — попросила она сразу, как только героиня, которую играла Ума Турман, убила свою первую жертву.

— Ты что? Клево, — похрустывая попкорном, ответил Колька, полулежа в кресле.

Таня вздохнула, надеясь, что убийств (кроме заявленного в названии) больше не будет. Она ошиблась. Когда началась сцена бойни в японском ресторане, Таня попыталась встать и уйти, но Колька задержал ее.

— Ломает — зажмурься.

Таня послушно опустила веки и тут же почувствовала Колькину ладонь между своими бедрами.

— Не надо. — Она отпихнула его руку.

Некоторое время спустя Колька снова попытался расстегнуть «молнию» на ее брюках.

— Прекрати, — возмутилась Таня и пересела в другое кресло.

Колька тоже переместился.

— Ничего ты в кайфе не сечешь, — шепнул он и обнял ее за плечи. — Расслабься, дурочка.

Некоторое время они сидели обнявшись, и Таня поймала себя на мысли, что ей нравится сидеть рядом с этим парнем, ощущая тяжесть его руки. Когда вовсю шло грандиозное сражение Турман с полусотней самураев, Колька убрал руку с ее плеча, и Таня внезапно ощутила холод. Она положила свою ладонь на его колено и повернулась к нему. В темноте Кольку можно было принять за самурая.

— Класс! — вздохнул он, когда заметил ее взгляд.

Он опять обнял ее, и его пальцы зашевелились на ее плече, потом, юркнув в прорезь блузки, стали нежно теребить сосок. Тане вдруг стало так хорошо, что захотелось выгнуть спину дугой, как это делают кошки после долгого сна, и одновременно заурчать. Пошли титры, Колькина рука выскользнула наружу, и Таня снова почувствовала холод и разочарование.

Включили свет. Все, кто был в зале, как по команде, встали и направились к выходу.

— Понравилось? — спросил Колька, и его глаза лукаво блеснули.

Таня потупилась, ей было стыдно.

— Я к тебе сегодня не могу, — сказал Колька. — Сова обещал до одиннадцати, потом ему — в другое место.

— Садик сторожит, — предположила Таня, вспомнив, что когда-то подрабатывала ночным сторожем.

— Почти что, — ответил Колька.

— Ключи отдай, — напомнила Таня, после того как Колька, пискнув брелоком, включил на «Волге» сигнализацию.

— От квартиры, где деньги лежат, — пошутил Колька, и связка ключей скользнула в карман его брюк.

Она схватила его за руку:

— Отдай.

Колька изобразил на своем лице улыбку:

— Танюш, завтра отдам.

— Хочешь неприятностей? — вскрикнула она.

— Ой-ей-ей, испугался!

И он с силой вырвал руку.

— Ничего твоей машине не будет. Сказал завтра — значит, завтра.

— Сегодня, — продолжала настаивать Таня. — Иначе хуже будет, — добавила она, но какая-то нотка неуверенности проскользнула в ее голосе. — Коля, ну, пожалуйста, — протянула она. — Мне от дядьки влетит.

Из бытовки вышел Пугач.

— Колян, проблемы? — крикнул он.

— Нет, — повернув голову, ответил Колька. — Слушай, Тань, — он взял ее под руку и отвел в сторону, в темноту. — Ты знаешь меня. Все будет тип-топ, отдам в целости и сохранности.

— Тип-топ, говоришь… — сказала Таня, пристально глядя в его раскосые, прячущиеся в тени ресниц глаза. Почему-то ей показалось, что Колька чего-то боится. — Точно завтра отдашь?

— Куда денусь?

— Ладно. — Таня взяла его руки и положила себе на плечи. — Поцелуй меня.

Она привстала на цыпочки, и ее губы оказались слишком близко, чтобы он смог избежать их. Он обхватил Таню за плечи и впился в губы. Поелозив языком в ее рту, Колька отстранился.

— Ну как? — спросил он, довольно глядя в ее растерянные глаза. — Небось ни с кем так не целовалась?

— Ни с кем, — не поднимая глаз, ответила Таня. — Я пойду.

— Пока, попка, — хохотнул Колька и легко шлепнул ее по ягодице.

Таня хихикнула, но ее глаза остались серьезными.

— Значит, до завтра, — сказала она.

— Во сколько, говоришь, машина нужна? — спросил Колька.

— Как Максим позвонит, — соврала Таня.

— Не волнуйся, у нас как в банке, — заверил ее Колька.

— Из-под огурцов, — хмуро добавил вынырнувший из темноты Пугач. — Долго будешь слюнявиться?

— Я пошла, — сказала Таня и поспешила к дому, сжимая в кулаке связку ключей, которые во время поцелуя она успела вытащить у Кольки из кармана.

Когда Таня открывала двери квартиры, зазвонил телефон.

— Алло, — сказала она, схватив трубку, и тут же пожалела. «А вдруг это Колька?» — мелькнуло у нее в голове.

— Ты так долго у Максима была?

Таня облегченно вздохнула, узнав голос Виталия Михайловича.

— Я в кино ходила, — сказала она, присаживаясь на пуф.

— С кем? — резко спросил начальник Максима.

— Мы… я… одна… — растерянно ответила Таня.

— Не ври. Ты чем-то напугана?

— Нет… Да. Вы знаете, кому стоянка принадлежит? — вдруг спросила она.

— Какая?

— Где Максим машину оставляет.

— А где он оставляет? — уточнил Виталий Михайлович.

— Около дома, чуть справа, такая небольшая, там еще бывший киоск, парни-охранники сидят. Мне показалось…

Таня замялась, не решаясь поделиться своими сомнениями.

— Что?

— В общем… Там есть один белоглазый, Пугач его зовут. Мне кажется, он машины ночью берет, а потом ставит обратно. Наверное, просто катается… Но мало ли…

— К тебе приставал?

— Не совсем… — замялась Таня, не решаясь говорить правду.

— Понятно, с дурной, значит, компанией успела связаться. Быстрая ты.

— Нет! — вскрикнула Таня, пожалев, что начала разговор. Но даже голос начальника Максима ее гипнотизировал.

В дверь резко позвонили.

— Ой, мне дверь надо открыть, — торопливо сказала Таня.

— Кому? Максим — в больнице, я — в машине.

Звонок стал настойчивее. В дверь застучали кулаком.

— Вот что, пичужка, — сказал Виталий Михайлович твердо. — Что-то тут не так… Я нужным людям дам сигнал, пусть проверят стоянку. И никому не открывай.

— Не открою, — заверила Таня и отключила связь.

Телефон вновь зазвонил. Таня, поколебавшись, нажала на «Talk».

— Ты зачем ключи сперла? — срываясь на фальцет, проверещала трубка. — С меня Пугач голову снимет.

— А при чем Пугач? И ключи не твои, — стараясь казаться спокойной, ответила Таня, узнав голос Кольки.

— Ты дура совсем или как? — перешел на громкий шепот Колька. — Открой дверь.

— Замок заел, — соврала Таня. — И Максиму обещала, что никому не открою.

— Да начхать на твои ключи, — зашипел в трубку Колька, — если надо угнать машину — и без них угоним. Открой!

— Угонишь — поплатишься. Знаешь, кто у Максима в начальниках? Мафиози! — выкрикнула она.

— Дура, Пугач страшнее всех мафиков вместе взятых. Открой, — чуть ли не всхлипнул Колька. — Покатаемся и поставим. Ведь до сих пор ничего не случилось, и сейчас все будет тип-топ.

— Покатались и хватит, — сказала Таня и бросила трубку.

Снова длинная трель дверного звонка прорвала тишину. Таня выключила свет. Вдруг звонок прекратился. Таня подошла к двери, прильнула к глазку.

Рядом с Колькой остановился похожий на гору мужик. Тонкий трикотаж футболки, как кожа, плотно облеплял внушительные мышцы.

— Нету никого, не трезвонь, — услышала Таня. — И вообще, ты к кому?

— Тут девушка живет… — начал объяснять Колька.

— Нету тут девушек. — Культурист сделал шаг. — Ошибся ты, парень.

— Ладно, ладно. — Колька отступил. — Не знаете, в какой квартире Таня живет… с рыжими волосами… красивая?

— Не знаю, — ответил мускулистый мужчина и нажал на кнопку вызова лифта. Когда лифт закрыл за Колькой створки и пополз вниз, мужчина проворчал:

— На фиг консьержку держим, все, кому не лень, шастают.

Таня услышала звук закрывающейся соседней двери. Телефон опять зазвонил. Таня вынула штепсель из розетки, и звонок, захлебнувшись, прервался.

ГЛАВА 6

— Как спалось?

Таня открыла глаза. Ее сердце бухало где-то у подбородка.

— Виталий Михайлович… — пролепетала она, приподнимаясь. — Как?.. Почему?..

— Вставай, я тебя на кухне подожду, — сказал Виталий Михайлович и вышел из спальни.

Таня быстро оделась, сполоснула лицо и осторожно вошла на кухню. Пахло кофе.

— Молоко есть? — не оборачиваясь, спросил Виталий Михайлович.

— Сгущенное…

— Давай.

Таня открыла холодильник, подала нераспечатанную банку. Виталий Михайлович поднес банку к какому-то приспособлению, миг — и открытая банка стояла на столе.

— Садись, — приказал он.

Таня села, боясь поднять глаза.

— Завтракай. Потом поговорим, — сказал он и отошел к окну.

Пока Таня с усилием запихивала в себя бутерброд, запивая ароматным кофе, Виталий Михайлович курил.

— И как тебя угораздило?

Он сел напротив нее, взял чашку. Крошечный завиток ручки совсем потонул в его толстых коротких пальцах.

— Максимка правду сказал — странная ты.

— А что? — Таня решилась посмотреть на него. Темные, почти черные глаза смотрели на нее изучающе.

— По твоей наводке убийцу нашли.

— Что? — вскрикнула Таня, ее рука дрогнула, и кофе выплеснулся из чашки.

Пока она вытирала стол, глаза-буравчики следили за каждым ее движением.

— А теперь слушай, — сказал Виталий Михайлович, когда она снова села за стол. — У меня есть заправки, по городу — четыре, остальные — в области. Несколько дней назад одну мою заправку ограбили, взяли меньше двадцатки, но парня с девкой убили.

— Гошку с Нинкой… — выдохнула Таня, побледнев.

Виталий Михайлович с удивлением посмотрел в ее расширившиеся от ужаса глаза.

— Ты тоже там была?

— Я… Нет! Я там работала… моя смена… мы с Нинкой поменялись… Сказали, что я в рубашке родилась… А кто, кто убийца?! Колька? Пугач?

— Олег Лысенко, он же Лысый, он же Пугач, — знаменитая в определенных кругах личность. Не человек — крыса. Таких даже в зоне мочат. — Виталий Михайлович говорил спокойно, не сводя глаз с Тани. — Начал машины угонять, да не у того украл — на первый раз предупредили. Ты спину его видела?

— Нет… Откуда?..

Виталий Михайлович с минуту разглядывал ее, словно хотел вскрыть черепную коробку и прочитать ее мысли.

— Значит, твой — Сова? Или Сверчок?

— Сверчок, — еле слышно ответила Таня, от волнения ее спина покрылась потом.

— Не знал, что ты такая… Ладно, — махнул рукой Виталий Михайлович. — Будем считать, что была заслана в стан врага, радистка Кэт… — Виталий Михайлович выругался.

У Тани задрожали колени.

— Я не хотела… — залепетала она, ощущая, как в уголках глаз скапливается влага.

— Нет худа без добра. Зато повязали мразь, — сказал Виталий Михайлович и, встав, принес с подоконника пепельницу.

— А это точно он?.. Может, ошибка?.. — Таня смахнула слезу, шмыгнула носом.

— Попинали чуть твоих молодцов, сами признались. — Виталий Михайлович опять сел за стол, взял сигарету, щелкнув зажигалкой, прикурил. — Один даже грамотный оказался, две страницы исписал, старатель.

Виталий Михайлович, наклонившись, поставил около себя кожаный портфель и положил перед Таней исписанный крупным почерком лист. Таня увидела в конце подпись — Сверчков. Она протянула руку, чтоб взять бумагу, но лист, мелькнув, скрылся в зеве внушительного кожаного портфеля.

— Чтоб время не тратить, коротко, — сказал Виталий Михайлович после длинной затяжки. — Пугач, когда с угоном машин пролетел, решил по-другому свой бизнес строить. Завербовал несмышленышей, стал со стоянок брать машины, на окраинах ларьки, магазины грабить. Однажды снова не ту машину взял. Раскурочил замок, ему — опять по башке и еще раз на счетчик посадили. Тогда он на другую тактику перешел. Тот, что Сверчок, охмурял девок с машинами. До поры до времени все было тихо-гладко.

— Тип-топ, — прошептала Таня. Ее лицо побелело, зрачки расширились.

— Только Пугач — та еще скотина. Ему еще и шестнадцати не было, когда он девчонку убил. За это в колонии отсидел. Сейчас снова на мокрое дело потянуло. В общем, к утру сволочь сознался в убийстве тех, кто на моей заправке работал.

— Значит, Пугач Нинку убил, — прошептала Таня, сжав кулаки. Минуту она сидела недвижно, потом, с трудом шевеля губами, произнесла: — Я хочу его видеть.

— Не стоит, — сказал Виталий Михайлович и с силой раздавил окурок в пепельнице. — Противное зрелище.

— Я хочу видеть этого гада, — повторила Таня, не замечая боли от впившихся в ладони ногтей.

— Нет, — решительно повторил Виталий Михайлович. И тут же, понизив голос, добавил: — Он мертв.

— Мертв?..

Если бы Таня не сидела, то точно упала — настолько все обмякло у нее внутри.

— Охрана лопухнулась, галстук не сняли, вот и удавился, гад, — крутя рукой пепельницу, сказал Виталий Михайлович.

— Галстук?..

Таня была удивлена. В последний раз, когда она видела Пугача, галстука на нем не было. И вообще, не было похоже, что он когда-либо носил галстуки.

— Вот такая причуда была у мальца… Любил, говорят, попижонить, — небрежно сказал Виталий Михайлович. — Ты тех, что на моей заправке убили, хорошо знала? — спросил он и, отставив пепельницу, взял ее взмокшую ладонь в свои холодные руки.

— С Ниной мы с пятого класса дружили, — тихо сказала Таня.

— Можешь считать, что отомстила за подружку. — Он перевернул ее кисть ладонью вверх и провел указательным пальцем по тыльной стороне. — Вон аж кровь проступила. Зачем так?

— Кровь, смерть… опять смерть… — прошептала она, не отнимая руки.

— Что? — Он посмотрел на нее непонимающе. — Ты что, жалеешь эту тварь?

— Нет! — Она вырвала свою руку, как будто обжегшись. — Там, где я, — смерть. Я Нинку на заправку устроила, теперь вот Пугач… А все остальные? Что с другими будет?

— Узкоглазого должны выпустить. Сверчок самым разговорчивым оказался. Он хитрый, девок только соблазнял. Или трусливый. На грабежи его не брали. Если заявления от девок добудут, дадут условно. Только вряд ли станут возиться с ним. Пугач мертв. Твоего даже за содействие следствию выпустят. Сова за соучастие пойдет.

— Кольку выпустят. Сову, значит, осудят. Пугач мертв… А я…

— А ты помогла поймать подонков, которые убили твою подругу, а я за Гошку поквитался, — сквозь зубы сказал Виталий Михайлович.

Недоумение отразилось на испуганном лице Тани.

— Вы знали Гошу?

— Мать его — двоюродная сестра моей тетки. Седьмая вода… Парень женился только, жена беременная, четвертый месяц. Ребенка решила оставить, умница. — Он взял новую сигарету. — Девке чуть за двадцать, а уже вдова, родит сироту. Мы с Максимкой сами сиротами росли, знаем, каково это… — Блеснув зажигалкой, он прикурил и выпустил дым через ноздри. — А ты говоришь, жалеть…

Тонкие, будто вырезанные ножом, губы опять стиснули фильтр; кончик сигареты полыхнул — и Тане стало страшно, словно она оказалась рядом с набирающим силу вулканом; в любой момент может начаться извержение, и льющаяся через кратер лава уничтожит все вокруг.

Она нашла в себе силы встать.

— Куда? — спросил он, приоткрывая веки.

Таня вздрогнула, но осталась на месте.

— Я в ванную…

Она заперла за собой дверь, подошла к раковине, крутанула сразу оба крана. Вода с силой ударилась о фаянс и, рикошетом, брызнула на нее. Уменьшив напор, Таня опустила ладони под струю воды. Вода заскользила по ее пальцам.

«Ведьма», — прошептала она, глядя на свое отражение в зеркале. В помутневших глазах застыла боль. Она опустила взгляд. На стеклянной полке, прикрепленной к зеркалу, лежал фен. Таня посмотрела на воду, перевела взгляд на фен. Она вспомнила сцену из американского фильма, где женщину убивают в ванной, полной воды, кидая в воду включенный эпилятор. «Наверное, фен тоже подойдет», — подумала она.

— Ты что, решила ванну принять? — раздался голос из-за дверей.

— Нет, душ, — ответила она и закрыла краны умывальника.

— Долго не возись, Максим ждет.

— Ладно, — крикнула она, сбросила халат и осторожно шагнула в ванну, ступней ощущая прохладу скользкой поверхности.

Теплые струйки душа лизнули ее плечи. Таня сняла со стойки никелированный шланг и стала водить рукой сверху вниз, следя взглядом, как вода омывает ее грудь, спускается по ложбинке к пупку; щекоча бедра, скатывается между ног. От наслаждения она закрыла глаза. «Как хорошо», — прошептали ее губы. Мысли о смерти мгновенно оставили ее. Ощущение живого тепла, безотчетной неги, которые дарила мягкая, теплая вода, вытеснили из головы все дурные мысли.

— Я готова, — сказала Таня.

Виталий Михайлович скептически оглядел ее сверху донизу.

— Что-то не так? — растерялась она, уловив недовольство на его лице.

— Штаны, — скривился он.

— Джинсы, — поправила Таня.

— У тебя что, ноги в цыпках?

— Не поняла…

— Платье надень, — приказал он.

— Зачем? Так удобнее… — растерялась она.

— Как клонированные… Голубые джинсы, черная майка. Переоденься.

— У меня только брюки… — солгала она. Ей не хотелось надевать платье, в котором она вчера была на дискотеке.

Виталий Михайлович достал бумажник, отсчитав несколько купюр, положил на стол.

— Купи себе что-нибудь красивое. Повторюсь: ты должна для Максимки стать лекарством.

Таня смотрела на купюры, прикидывая, что можно будет купить на эти деньги.

— Максиму прописаны положительные эмоции. Много положительных эмоций. Для этого ты и нужна. Никакого хныканья, капризов и прочего. Чтоб жизнь — как праздник, поняла?

Таня кивнула, не поднимая глаз.

…Когда они вышли, серая «Волга» стояла у подъезда.

— Я сейчас, — сказала Таня и побежала к торцу многоквартирного дома. — Дубль два, — прошептала она и, размахнувшись, бросила в мусорный бак шуршащий пакет, в котором упокоилось ее леопардовое платье.

— Я тебе доверенность выписал, — сказал Виталий Михайлович, когда она подошла к машине. — Действительно хорошо водишь? — спросил он, протягивая ей вдвое сложенный листок.

— Спросите у Максима, — ответила Таня. Почему-то рядом с «Волгой» она чувствовала себя уверенней.

— Ладно… Сейчас езжай за мной. Покажу тебе один магазин.

Виталий Михайлович сел в стоящий неподалеку серебристый «опель». Таня раскрыла сумочку, достала связку ключей, вздохнув, нажала на кнопку брелока. «Волга» подмигнула ей, и она села на водительское место.

Виталий Михайлович высадил ее у двухэтажного универмага. На втором этаже, в отделе европейской одежды, к ней подошла продавщица.

— Вам помочь? — спросила она с заинтересованностью в лице.

— Нет. Вообще-то да, — ответила Таня, нерешительно оглядываясь на манекен, стоящий у входа. — Мне нужно платье.

— Для коктейля?

— Не поняла…

— Вечернее? Деловое? «Стрит»?

Таня растерянно оглянулась на манекен.

— Примерьте. — Продавщица протянула ей что-то бело-голубое.

— Костюм Снежинки? — пошутила Таня.

— Феи, — спокойно ответила продавщица. — Примерьте. Новое поступление. Мне кажется, вашему мужчине должно понравиться.

Таня зашла в кабинку. Когда она надела платье, продавщица чуть отдернула занавеску.

— Как будто на вас шили. Я сразу заметила, что у вас узкая талия и широкие бедра. Это очень красиво.

Таня обхватила себя, будто удивляясь узости своей талии.

— Хоть на обложку, — продолжала продавщица. В ее глазах читалось неприкрытое восхищение. — Обязательно возьмите, не пожалеете.

Таня вошла в палату в своем новом бело-голубом платье с короткими рукавами. На ногах у нее было туфли-лодочки, на плече — элегантная дамская сумочка из темно-синей кожи.

— Шикарно! — сказал дородный мужчина, с которым Максим накануне играл в шахматы. На этот раз в его руке была стограммовая бутылочка.

Таня неодобрительно покосилась на него.

— Ваше здоровье! — сказал толстяк и отпил глоток.

— Вам нельзя, — нахмурилась Таня, припоминая, что этот мужчина уже пережил инфаркт.

— Теперь у меня только одна радость… Вернее, две: выпить и закусить, — сказал толстяк. — А вы развлекайтесь, — добавил он и, подмигнув, вышел.

Таня проводила его взглядом и села на стул, с которого он только что встал.

— Жизнелюб, — сказал Максим.

— Жизнегуб. Вы же сами сказали, что у него гипертония. Еще один инфаркт он не переживет.

— Он уже сто жизней прожил.

— Хоть сто пять. Зачем добровольно приближать себя к смерти?

Максим помолчал немного, пристально глядя на нее.

— Когда жив — смерти нет, — сказал он. Его голос был тверд, а взгляд остановился где-то на уровне ее груди. — Нужно наслаждаться каждой минутой.

Таня опустила голову, проверила, не виднеется ли кромка бюстгальтера в горловой прорези. Максим отвел глаза и продолжил:

— Знаешь, я вот вчера лежал в темноте и думал. Если б тебя не оказалось рядом и тот трейлер смял бы меня…

— Вы помните? — удивилась Таня.

Максим всем корпусом развернулся к ней.

— Когда грудь сжало, я как будто выпрыгнул из тела и наблюдал за всем со стороны. Я… ты… машина навстречу… Знаешь, а умирать не страшно.

Таня пристально посмотрела на него:

— Неправда, я видела ваши глаза…

— Ты права… Страшно… — Секунду он молчал, разглядывая свои ладони. — Жил, ел, спал, а потом раз — и просто кусок мяса.

Его голос звучал глухо, как из-под земли. Таня больше не могла скрывать под маской хладнокровия охвативший ее страх. Лицо Нины всплыло в ее памяти: нос картошечкой, круглые, наивные глаза, приоткрытые губы…

— Закопают, пройдет время — и останутся только кости, — продолжал он, не чувствуя, какой ужас охватывает ее.

— Не надо! — закричала она, зажимая уши. — Я шла к вам… новое платье… у меня было такое настроение! Мне хотелось петь, любить всех, а сейчас…

Она наклонилась, пряча лицо в ладонях, и разрыдалась. Максим встал, наклонился над ней. Ее медного оттенка волосы сбились в сторону, обнажив длинную тонкую шею; она тряхнула ими, и от нее дохнуло запахом, таким легким и в то же время дурманящим, что у Максима даже защипало в носу от приступа сентиментальности. Он коснулся пальцами ее шеи. «Это стало моим любимым местом», — подумал он, ощущая нежность ее кожи, наклонился и запустил пальцы в ее волосы, повернул к себе. Из ее глаз продолжали катиться слезы, нос распух, щеки были мокрыми, губы набрякли.

Максим наклонился и поцеловал ее в эти набрякшие губы, ощущая солоноватый вкус слез.

Она растерянно моргнула, из-под век скатились еще две прозрачные крупные капли. Он отстранился, взял салфетку со стола, подал ей. Таня вытерла щеки, высморкалась и чуть виновато улыбнулась.

— Давай о плохом не будем, — сказала она, всхлипнув. — Только о хорошем.

— Давай, — согласился Максим, и ироничная улыбка тронула его губы. — И больше не выкай.

Она подняла к нему заплаканное лицо.

— Мне твое платье очень понравилось, — сказал Максим. — Ты мне вся нравишься.

Он сел на пол, снял с одной ее ноги туфлю и взял узкую ступню в свои ладони. Таня дернула ногой.

— Ой, щекотно.

Не разжимая рук, Максим прислонил голову к ее бедру, закрыл глаза. Его рука, будто сама по себе, поползла вверх. Таня сжала колени, ладонь осталась между ними. Он пошевелил пальцами.

— Щекотно же… — с капризными нотками в голосе повторила она.

— Ну и смейся на здоровье, — сказал Максим, вытаскивая руку.

Он сидел на полу и смотрел на нее снизу вверх. «Какая красивая девочка, — думал он, разглядывая ее белоснежную шею, острый подбородок, плечи. — И запах от нее особенный». Максим положил голову на ее колени. Таня, чуть помедлив, приподняла руку и слегка коснулась его редеющих волос.

— Мр-р-р… — проурчал он.

Таня смотрела на лысеющего взрослого мужчину, и ей было неловко от его непонятной для нее игры. Она коснулась мочки его уха. Мочка была мягкой и прохладной. Она невольно улыбнулась.

Максим приподнял голову, наблюдая, как растянулись в напряженной улыбке ее припухшие губы.

— Мяу, — сказал он, глядя в ее полупрозрачные, цвета морской воды глаза. — Поцелуй своего котенка.

Легкий испуг отразился в ее глазах, но она наклонилась и дотронулась губами до его лба. Ее колени чуть раздвинулись, и Максим почувствовал, как мурашки побежали по его позвоночнику.

— Неудобно, — сказала Таня и сдвинула колени. — Может, пойдем? Вообще-то я проголодалась.

Словно в подтверждение слов, в ее животе заурчало.

— Голод — не тетка, пирожка не подаст, — усмехнулся Максим. — Что предпочтешь: быстро или вкусно?

— Конечно, вкусно, — ответила она, разглаживая ладонью подол своего платья. — Хорошо, чтоб рыбки плавали, — зачем-то добавила она, вспомнив о гостиничном баре, где они с Максимом впервые обедали.

Он привез ее в китайский ресторан. Они устроились за столиком на двоих в креслах с гнутыми деревянными спинками.

— Здорово, — сказала Таня, оглядывая зал. — Как в Новый год: фонарики, свечки. Не хватает только елки.

— Зато есть фонтан и водоем с рыбками. Заметила, у входа?

Таня кивнула, продолжая озираться по сторонам.

— Здесь, наверное, дорого… — сказала она и робко потянулась к меню, лежавшему перед ней.

— Это не твоя забота, — улыбнулся Максим и взял папку с иероглифами из ее рук. — Жюльен тут не подают, но вкусно. Ела что-нибудь китайское?

— Рис, — тут же нашлась она.

Максим засмеялся:

— Будем считать, что ты великий знаток китайской кухни, но я все же рискну заказать сам.

Максим сделал заказ. Вскоре им принесли несколько небольших тарелок с красиво оформленными блюдами.

— Салат будешь?

Таня недоверчиво покосилась на тарелку, где горкой лежало нечто, похожее на морские водоросли.

— Съедобное, не дрейфь, — сказал Максим, протягивая ей деревянные палочки, завернутые в полупрозрачную бумагу.

— Я — вилкой, — робко сказала она. — Можно?

— Это не то… Попробуй.

Таня разорвала бумагу, взяла в обе руки по палочке, постучала по краю тарелки.

Максим неодобрительно покачал головой.

— Смотри на меня.

Сжав палочки так, что они стали напоминать пинцет, он ловко подхватил зеленые ростки и отправил в рот. Таня попробовала повторить его маневр, но концы палочек никак не соединялись.

— Ладно, не мучайся, — сказал Максим, глядя на ее неуклюжие попытки. — Ешь вилкой. Хотя вот это, — он подхватил палочками нечто, напоминающее пельмень, жаренный во фритюре, — «Дим-сам» — можешь руками.

Максим захрустел, от удовольствия жмурясь. Таня тоже взяла с блюда жареный то ли пельмень, то ли блинчик и надкусила. Горячий мясной сок брызнул прямо на подбородок.

— Ой.

Она схватила салфетку и вытерла лицо.

— Сразу в рот и жуй, — сказал Максим. Ирония и в то же время умиление читались на его лице.

— Ага, — серьезно ответила Таня и, чуть запрокинув голову, кинула жареный «пельмень» в рот. — Вкусно, — продолжая жевать, сказала она.

— Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись…

— Это Пушкин, я знаю, — перебила его Таня. — «В день уныния смирись…»

— Пойди от пуза да нажрись, — закончил он.

Они рассмеялись.

— А еще? — подзадорила его Таня.

— Я не мастак, это Виталька всегда сочинял.

— Виталий Михайлович? — уточнила Таня.

— Ага. Он был такой заводной.

— Не похоже… Я с ним разговаривала… Мне кажется, он и улыбаться не умеет.

— Разве? — Максим наклонил голову, придвинул тарелку, где горку риса прикрывал, как крыша, громадный кусок мяса. — Верно… В последнее время он не такой. — Максим вздохнул. — Бизнес не одного его перемолол.

Максим взял нож с вилкой, стал резать мясо, на вид жесткое, но легко поддающееся тупому ножу.

— Тебе я курицу в соусе взял.

Таня пододвинула к себе блюдо с рисом, облитым бурым соусом. В соусе были видны кусочки куриного филе. Таня подхватила на вилку немного риса, подцепила кусок курицы.

— Странно… Сладкое мясо…

— Повар здесь — настоящий китаец. Правда, не знаю из какой провинции.

— Интересно…

— Интерес и пища — топливо жизни. Пища питает тело, интерес поддерживает мысль.

— Кто сказал?

— Я.

Таня перестала жевать.

— Так складно. И про черепаху, и вот сейчас…

— А ты молодец, что голову высунула, приехала сюда. По дороге ненароком меня спасла. Кстати, как обживаешься? Как твоя новая знакомая?

Таня подняла голову, в ее глазах читалась растерянность.

— Как там Оля? — уточнил он.

— Ах Оля! — с облегчением выдохнула Таня, припомнив свое вранье. — Поссорились, — нашлась она.

— Парня не поделили? — настороженно спросил Максим.

— Глупости. Некого делить. Ну потанцевала с каким-то придурком. Трагедия, что ли? Не хочу я больше их видеть.

Таня пытался говорить равнодушным тоном, но это ей плохо удавалось.

— Точно? — спросил Максим, придвигая ближе к ней наполненный наполовину хрустальный бокал. — Попробуй.

— А это что? — спросила она и сделала глоток. Напиток был тягучим и сладким. — Ликер, — догадалась она.

— Китайское сливовое вино, — уточнил он. — Всем женщинам нравится.

— Всем?.. — Таня устремила на него вопрошающий взгляд. — И много их было… всех?

Максим взял свой бокал, приподнял до уровня глаз.

— Мы с Лилей на открытии здесь были. Потом еще пару-тройку сюда приглашал. Я люблю все красивое. Я люблю наблюдать, как женщина ест, пьет и еще больше хорошеет. Вино точно создано богами.

Поиграв бокалом, Максим поставил его на стол и посмотрел на Таню. Она, как прилежная ученица, пыталась подхватить кусок курицы палочками. Заметив его взгляд, она улыбнулась.

— Не китаянка я.

— Точно, — улыбнулся Максим. — Не мучайся, вилка рядом.

— Вилкой я уже ела. Действительно вкусно. Интересно, что они сюда кладут?

— Отгадай.

— Ну…

Таня наклонилась над тарелкой.

— Курица, сахар, вроде грибы… Не знаю…

Она положила палочки, взяла вилку. Подхватив кусок курицы, положила в рот, с видом дегустатора стала жевать. Максим, не стесняясь, любовался ею. Она не была похожа ни на одну из тех женщин, которых он знал прежде. В ней чувствовался какой-то надлом, и с другой стороны, весь ее облик — прямая спина, вздернутый подбородок и тонкая, чуть изогнутая шея — говорил о силе и хрупкости одновременно. И вдруг он поймал себя на мысли, что ему безумно хочется прижать к себе эту девочку, вдохнуть запах ее волос, притронуться губами к ее до прозрачности тонкой коже.

Таня поймала его взгляд. От смущения вилка выпала из ее рук.

— Не волнуйся, возьми другую, — остановил он ее попытку юркнуть под стол. Он вытянул руку и взял чистый прибор с другого стола.

— Вы так смотрите… — сказала Таня, опуская голову к тарелке.

— Не выкай, — недовольно проворчал он. — Привыкай, раз такой уродилась.

— Какой?

Она посмотрела на него и снова отвела взгляд.

— Ты же знаешь, что красивая.

— Мисс-сюрприз, — неловко пошутила она, не решаясь поднять глаза. — Не люблю, когда на меня пялятся.

Максим усмехнулся, взял графин, пополнил рюмку.

— Пей. Или не вкусно?

— Вкусно.

Таня протянула руку, словно радуясь поводу заслониться бокалом от его взгляда, но Максим внимательно наблюдал за ней: вот ее тонкие пальцы обхватывают талию бокала, вот острый локоток опирается на поверхность скатерти, вот мягкие губы приближаются к хрустальному краю, приоткрывается влажный рот.

— Красивая женщина — магнит, ничего тут не поделаешь, — сказал он, когда Таня чуть нахмурилась, выражая таким образом свое недовольство его пристальным вниманием. — Ты такая свежая…

— Как рыба. Свежая рыба… А другие что, продукты быстрой заморозки?

— Так оно и есть. Все люди делятся на свежих и замороженных, — спокойно сказал Максим.

Таня нашла в себе силы посмотреть ему прямо в лицо.

— Ладно, я свежая, а вы?..

— Ты, — поправил Максим. — Я — с душком, — хмыкнул он, и она невольно сморщила нос. — Помнишь, как в фойе гостиницы встретились? Видок у меня был еще тот…

— Да уж… — согласилась она. — А ваш директор, он уж точно замороженный.

— Виталий-то? Да… Если дело имеешь с большими деньгами — иначе нельзя. Нужно уметь загораживаться, отсекать ненужные чувства.

— А разве чувства бывают ненужными?

— Конечно.

— Например…

— Не знаю, что тебе и сказать… Знаю, что у Витальки денег в сто раз больше, чем у меня. Он умеет, а я нет. Виталька, конечно, раньше меня начал, но все равно… Он любит деньги, а для меня это так… средство для покупки. Я — транжира, деньги у меня не держатся. Виталька всегда говорит, что во мне есть изъян.

— А правда, что вы… ты спас его?

— Было дело… Он что-то тебе рассказывал?

— Намекнул. Расскажи.

Максим отодвинул тарелку, налил себе вина, выпил.

— Был праздник Военно-морского флота или что-то в этом роде, точно уж не помню. Мы в Суворовском третий год учились.

Он замолчал и задумчиво провел пальцем по краешку бокала.

— Решил один придурок экстрим для нас устроить: во всем обмундировании — вплавь через реку. Разрешил только обувь снять.

Максим замолчал, продолжая кружить пальцем по стеклянному краю бокала.

— И дальше, — подбодрила его Таня.

Максим отставил бокал в сторону:

— Виталька плавал не очень, а я — хорошо. Плыву я, значит, и вижу: Виталька уже совсем никак…

Максим придвинул пустой стакан, налил себе воды, сделал глоток.

— Будешь? — спросил он, подняв бутылку.

— Нет.

— Ладно…

— Чем закончилось-то? — напомнила Таня.

— А… — махнул рукой Максим. — Доволок я его до берега, сам еле жив остался.

К ним подошла официантка, поставила небольшие белые чашки с цветочным рисунком по краю.

— Ерунда все это, — сказал Максим, придвигая к себе чашку. — Давай лучше чай будем пить, пока горячий. Жасминовый…

— Зря вы так, — покачала головой Таня.

— Ты.

— Ладно, — отмахнулась она. — Жизнь другу спас, а говоришь — ерунда.

— А разве могло быть иначе?

Он хлебнул через край.

— Настоящий, китайский…

Максим поставил чашку на блюдце и посмотрел на Таню.

— Мы с Виталькой с десяти лет не разлей вода. Ни у него, ни у меня детства нормального не было, вот и держались друг дружки. Для меня — он и есть семья.

— А знаешь, как по-итальянски — семья? — вдруг спросила Таня.

— Знаю, — спокойно ответил Максим, — мафия. Пусть. Значит, мы с Виталькой — два мафиози.

— Ты не похож, а вот Виталий Михайлович… Он — да. Мне кажется, что если что не так… если что-то будет мешать его семье… он и убить может… Вина мне налей, — торопливо попросила она и, как только Максим наполнил бокал, выпила большими глотками, почти не ощущая вкуса.

— Понравилось? Еще?

— Чаю, — сказала Таня и придвинула к себе изящную кружку с нежным рисунком. Разглядывая эмалевые маргаритки, она старательно отгоняла от себя мысли об удушенном Пугаче. Она точно знала, что на Пугаче не было галстука.

— Что-то не так? — озабоченно спросил Максим, заметив, как у нее изменилось настроение.

— Нет-нет, все хорошо, — тряхнула головой Таня, заставив себя улыбнуться. — Чай действительно вкусный. А это что?

Она придвинула к себе блюдце с шоколадными колобками, на поверхности которых желтели ядра кедровых орехов.

— Десерт…

От наслаждения она прикрыла глаза, и Максим почувствовал, что тает. Он отвел глаза.

— Слушай, я в больницу сейчас не пойду, — сказал он. — Давай возьмем что-нибудь посмотреть и поедем домой. Ты что хочешь: детектив, триллер или мылодраму?

— Что?.. Мыло… драму…

— Мелодрамку. Женщины любят что-нибудь слезливое, типа «Красотки». Тома Круза им подавай.

— Вообще-то я тоже люблю. Только в «Красотке» — Ричард Гир. — Она улыбнулась. — Мыло-драма. Прикольно.

— Не скучно?

Таня повернула голову. Максим лежал на диване, подложив под голову подушку. Таня сидела на пуфе. Они смотрели «Формулу любви».

— Сказка, — ответил Максим. — Девчонка неплохо играет.

— Останови, — попросила Таня и скрылась на кухне. Вскоре она вернулась, неся перед собой тарелку с яблоками. — Бери. — Она протянула одно яблоко Максиму.

Он сел и с хрустом надкусил ярко-красный бок.

— Познаем добро и зло, — усмехнулся он.

Таня присела на диван, поставив тарелку между собой и Максимом.

— Не поняла… — растерялась она.

— Яблоко — символ искушения. Общее место… — ответил он.

— А для меня — символ счастья, — сказала она, бережно поглаживая яблоко.

— Как это?

Максим еще раз откусил.

— Как бабушка умерла, я от матери стала запираться у себя в комнате. Сяду на диван, ноги на батарею — у меня комната угловая, холодная, — читаю книгу и грызу яблоко. Хорошо…

Она улыбнулась.

— Предпочитаешь одиночество? — спросил он с удивлением, пытаясь поймать ее взгляд.

Таня молчала.

— Ты любишь быть одна? — повторил он и коснулся ее волос.

— Нет, — резко ответила она и с вызовом посмотрела на него. — Только лучше одной, чем с придурками всякими.

— Ты так о матери?

— Знаю, что о матери плохо нельзя говорить, только она точно… как бы помягче выразиться?.. Странная, что ли? У нее одни мужики на уме. Если б не бабушкина жилплощадь — никогда бы меня не признала.

— Значит, не у одного меня детства не было, — вздохнул Максим.

— Почему же? — не согласилась Таня. — У меня было детство. Баба Софа, как могла, меня баловала. Куклу даже купила.

— Эка невидаль!

— Может, у кого их и десять, а у меня одна только была. Конечно, не та, какую я хотела…

Она опять замолчала.

— А какую ты хотела? — спросил он, выводя ее из задумчивости.

Таня вздохнула:

— Помнишь, немецкие продавались? С резиновыми мордочками, в носочках, в туфельках. И платье в кружевах.

— Как же, помню! — рассмеялся Максим. — Все время с куклами играю.

Увидев, что Таня расстроилась, он примирительно улыбнулся и погладил ее по руке:

— Ладно-ладно. Не сердись. Купим тебе куклу.

Она покачала головой:

— Поздно уже, выросла. Когда девочке лет шесть, кукла для нее — все.

— А когда двадцать, она ищет мужчину. Или не так?

Таня надкусила яблоко, медленно поднял глаза на Максима и застыла, ощущая за щекой твердость откушенного куска. Максим смотрел на нее как-то странно, как будто ждал какого-то особенного ответа на свой простой вопрос.

— Давай дальше смотреть кино, — вместо ответа сказала она, повернувшись к экрану.

На экране мужчина с седыми висками сидел на полу и заразительно смеялся, глядя в растерянное лицо героини, которая без очков выглядела преумилительно. «А ей, наверное, как Тане, около двадцати, а французу, как мне, за сорок», — вдруг подумал Максим и стал следить за разворачивающимся сюжетом внимательней. Когда же француз подошел к спящей девушке, прикоснулся к ней и она, открыв глаза, улыбнулась, Максим уже не мог оторвать взгляд от экрана.

Киногерой откинул одеяло — во весь экран обнаженное женское тело. Мужская рука заскользила от шеи к груди; пальцы с отличным маникюром на секунду застыли и тут же начали кружить около розового ореола, словно боясь уколоться об острие девичьего соска. Камера пошла вверх — крупно лицо героини: немного испуга в ярко-голубых глазах, взмах ресниц — и веки плотно прикрыли глаза, крылья носа задрожали, губы приоткрылись.

— Классно сняли, — сказал Максим и искоса взглянул на Таню. Она сидела неподвижно, только спина и плечи еле заметно двигались в такт дыханию. Ее пальцы сжимали надкушенное яблоко. — Вкусное?

Таня повернула голову.

— Что?

В ее глазах Максим увидел потаенный страх, и в то же время она была похожа на ребенка, которого взрослые застали за неприличным занятием.

— Я говорю, яблоки вкусные, и фильм вроде тоже ничего. Я думал, хуже будет. Чайник поставить?

Она кивнула. Когда Максим ушел на кухню, Таня расслабилась, его присутствие сковывало ее. Она села поудобнее, с хрустом вгрызлась в яблоко. Фильм ей нравился. Вначале бедная девочка-очкарик ушла от мачехи и нашла работу, потом превратилась в красавицу и все мужчины стали добиваться ее. «Конечно, она своего добьется, и ее герой влюбится в нее», — решила Таня, продолжая с интересом следить за перипетиями сюжета.

Максим вышел из кухни. Таня по-прежнему, не отрываясь, смотрела телевизор. Она сидела не шевелясь и, казалось, даже не дышала. «Пусти меня, я не игрушка», — послышалось из динамиков. Максим взглянул на экран, потом на Таню. Сцена насилия, развернувшаяся в фильме, полностью поглотила ее внимание. Максим старался не выдать своего присутствия, ему казалось, что сейчас, когда Таня не замечает его, он может отгадать ее тайну и, таким образом, освободиться от ее магнетизма. Но тут его рука дрогнула, блюдце накренилось, и чашка упала бы, если б он тут же не поставил ее на стол.

— Я там печенье нашел, будешь? — спросил он.

Она невидящим взглядом посмотрела сначала на чашку, затем на него. В ее ясных до прозрачности глазах застыл такой ужас, что Максим испугался. Он протянул к ней руку, она отшатнулась. Ее губы дрожали, как у обиженного ребенка.

— Я сейчас печенья принесу, — повторил Максим и скрылся на кухне.

Когда он минут через пять вернулся, Таня спокойно сидела, поджав под себя ноги, и доедала яблоко. Максим поставил перед ней блюдце с печеньем, и она, опустив ноги на пол, подвинулась ближе к краю, положила огрызок на салфетку и взяла чашку.

— Спасибо, — сказала она. Голос ее звучал тихо, на губах играла улыбка.

— Ну как чай?

— Не жасминовый, но вкусно.

— Сахар надо?

— Нет, я с печеньем.

Ее рука потянулась к блюдцу.

— А вы почему не пьете?

Максим, нажав на паузу, сел рядом с ней, обнял за плечи, почувствовав ее невольное сопротивление.

— Танюш, мы с тобой столько уже знакомы… Ну что ты мне все время выкаешь?

Таня поставила чашку на стол, положила руки на колени. Он притянул ее к себе, ощущая, как напряжено ее тело.

— Ну что ты? Я тебя не съем. Я вот лучше печенье.

Он отпустил ее, уловив, с каким облегчением она вздохнула.

— Я хочу досмотреть, — сказала она и робко взглянула на него.

— Смотри.

Он снова нажал на пульт. Мужчина с седыми висками, озираясь, шел по улице и вдруг как вкопанный остановился около стеклянной стены. Рядом с входной дверью висела вывеска: «Дамский салон «Леди».

— Ух ты, «Леди»! Фильм не про тебя ли? — спросил Максим, трогая ее волосы.

— Нет, — серьезно ответила Таня, тряхнув головой.

Максим опустил руку. Пока не пошли титры, он больше не пытался дотронуться до нее. Когда фильм закончился, Максим несколько раз нажал на пульт, видеоплеер выключился, экран погас.

— А теперь давай поговорим, — сказал он, поворачиваясь к Тане. — Расскажи о себе.

Таня потупилась, как ученица, не выучившая урок.

— Что рассказывать? Вы все знаете.

— Тебе необходимо держать дистанцию?

Таня приподняла голову.

— Не поняла…

— Ты какая-то холодная. Чуть-чуть потеплеешь, и опять. Мне кажется, что ты очень одинока и в то же время никого к себе не пускаешь. Поэтому все время выкаешь. Или не так?

— Не знаю…

— Может, боишься, что, если примешь меня за своего, что-то с тобой случится?

Таня нерешительно посмотрела прямо в его глаза, и Максим в ее взгляде уловил растерянность и в то же время скрытую мольбу о помощи.

— Тебе нужно мне все рассказать, — продолжил он. — Все плохое надо выплеснуть, иначе это съест тебя изнутри, как ржавчина. Так что говори, я смогу тебя понять. Тебя отчим изнасиловал?

Таня вздрогнула и закрыла уши руками.

— Нет-нет-нет, — зашептала она, мотая головой из стороны в сторону.

Максим прижал ее к себе. Таня опустила руки и вздохнула.

— Рассказывай, — спокойно сказал он.

— Мне нечего рассказывать, — повторила она. Несколько минут она сидела, будто ждала, когда Максим ее отпустит. Но он держал ее крепко. Он тоже ждал. Наконец, вздохнув, она начала:

— Ничего я не понимаю. Все фильмы и книги — о любви, а в жизни — всякая дрянь. В детстве все так просто было! Меня любила баба Софа, я ее тоже любила. Потом у меня появилась подружка, Нинка. Она была славная, как ребенок, я всегда рядом с ней чувствовала себя взрослой. Вот сейчас и дружить девчонке с девчонкой по-настоящему нельзя, все «татушки» испортили. А я скажу, что я Нинку любила без всяких там пошлостей. С ней было хорошо, она была какая-то… — Таня задумалась, подбирая слово, и незаметно для себя теснее прижалась к Максиму. — Она была теплая… настоящая…

— Ты тоже настоящая. Поэтому ты мне и нравишься.

Он взял ее за подбородок, но она тут же высвободилась.

— Не надо.

— Не буду, — согласился он. — Рассказывай дальше.

— Почему мужчины всегда хотят этого… этой дряни?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… этого… — Таня сняла его руку со своего плеча и чуть отодвинулась.

— Ты имеешь в виду секс?

Она кивнула.

— Это же так противно.

Максим с недоумением посмотрел на нее.

— Разве? У тебя еще никого не было? — удивился он.

Таня ничего не ответила. Он посмотрел на ее опущенные плечи и вздохнул.

— Значит, у тебя пока негативный опыт.

Таня кивнула.

— Кто он? Отчим?

— Генка, сожитель матери. Я почему из дома тогда удрала… этот, последний у матери, тоже напился и стал приставать. Ну почему, почему вы все такие козлы?!

— Теперь понятно. — Максим встал. — Значит, ты меня тоже в это стадо записала.

Таня вскинула голову.

— Нет! — выкрикнула она. — Я не хочу, чтоб и ты…

— Ну наконец-то…

Максим снова сел, положил ее голову на свое плечо, погладил по волосам.

— Ты не бойся, я тебя никогда не обижу.

Она подняла голову, заглянула в его глаза:

— Никогда?

— Нет.

Она обняла его, прижалась к груди. Его сердце билось часто и как-то неровно.

— Ой, что это я? Нужно только о хорошем, а я негатив лью, — сказала Таня, отстраняясь. — В больницу сегодня вернешься?

— Вообще-то надо бы, с утра консилиум. Ты когда завтра наведаешься?

— Когда нужно?

— Как сегодня, нормально. Сейчас такси вызову, а ты чем займешься?

— Надо еще белье постирать, постельного — целая гора.

— Хозяюшка моя…

Он осторожно поцеловал ее в висок. Его рука медленно коснулась ее шеи, и ему неимоверно, до спазма где-то внутри живота, захотелось ощутить всем своим телом ее тело, но он только провел своей ладонью вверх, где начинались ее волосы.

— До завтра, — прошептал он и еще раз прикоснулся губами к ее лбу.

ГЛАВА 7

«Волга» остановилась рядом с оградой больничного комплекса. Таня вышла из машины и нос к носу столкнулась с Виталием Михайловичем.

— Вот и хорошо, — сказал он, не здороваясь, и взял ее под руку. — Пройдемся.

Таня поежилась и попыталась высвободиться, но он продолжал бесстрастно сжимать ее локоть с таким видом, как будто задержал Таню на месте преступления.

Они сделали несколько шагов по неровному асфальту, свернули на песчаную дорожку, ведущую к небольшому скверу. Здесь, вероятно, любили прогуливаться выздоравливающие. Пока же аллея была пуста.

— Вроде распогодилось, — сказал Виталий Михайлович, опуская ее локоть. — Черемуха отцвела, теперь тепло будет.

— Да… — Таня облегченно вздохнула и сделала движение рукой, будто стряхивая воду. — В этом году черемуха поздно цвела.

— Ты в платье, это хорошо, — сказал друг Макса, закуривая. — Как настроение? — спросил он.

— Нормальное.

— Нормальное — это тоже хорошо.

Они продолжали шагать по тропинке между деревьями. Земля была сухая, плотно утрамбованная, и Таня подумала: «Наверное, много людей гуляли здесь, о чем-то думали, мечтали, может быть, страдали».

Виталий Михайлович остановился, бросил недокуренную сигарету себе под ноги и посмотрел по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Таня тоже настороженно оглянулась.

— Никого, — сказала она.

— Тихо-то как…

Он еще немного помолчал, словно обдумывая свои слова, а потом произнес:

— Мужик один сегодня умер. Максимка от этого сам не свой. Я его хочу к себе за город отправить. Поедешь?

Он посмотрел на Таню. В ее взгляде читалась настороженность.

— Задание свое помнишь? — спросил он.

— Какое? — растерялась она.

— Положительные эмоции. Я разговаривал с врачом, опять ничего путного не услышал. Единственное, что я понял: отдых ему нужен и положительные эмоции. Отдых обеспечу я, ты — остальное. Поняла?

Он взял ее за подбородок.

— Поняла? — повторил он так, что от страха у Тани пересохло в горле.

Он опустил руку.

— Я хочу, чтоб ты усвоила: для меня Максимка как брат, больше брата. Мы с ним — семья.

— Я знаю, — кивнула Таня. — Максим мне сказал. Он вас из реки вытащил, когда вы тонули.

— Значит, помнит…

Виталий Михайлович постоял, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор.

— Запомни: ты для меня — ничто, — наконец сказал он. — Про косоглазого — забудь, Максимке о нем — ни гугу. Если еще с кем свяжешься…

Он стиснул ее пальцы так, что Таня вскрикнула.

— Ты — только функция, — продолжал говорить он, наклонясь к самому ее уху, как будто бы их могли подслушать. — Все, что Максим скажет, для тебя закон. Захочет тебя трахнуть — ложись, не кривляйся. Если все будет в порядке — не пожалеешь.

Таня вырвала руку и сделала шаг в сторону, будто готовясь к побегу.

— Вы так со мной обращаетесь потому, что заступиться за меня некому. Потому что сирота, — сказала она и тут же пожалела, заметив, как в усмешке искривился его рот.

— Ах, ты, оказывается, сирота… Значит, в случае чего искать тебя никто не будет.

— Нет! — выкрикнула Таня. — У меня мать есть… и отчим…

На ее глазах появились слезы.

— Да ладно тебе, — снисходительно сказал он, — шуток не понимаешь. Не такой уж я и Бармалей. Просто жаль мне Максимку.

— Мне тоже его жалко.

Таня опустила голову, и слезы потекли из ее глаз.

— Чур, болото не разводить!

Он шагнул к ней, она отпрянула.

— Мы же договорились, — сказал он и протянул ей платок. — Положительные эмоции, а ты сопливишься.

Таня машинально взяла платок, прижала к носу, вдохнула запах дорого парфюма с еле уловимой горчинкой.

— Спасибо, — сказала она и, осторожно промокнув слезы, шмыгнула носом, не решаясь высморкаться. Не поднимая головы, она вытянула руку с так и не развернутым платком. — Нате.

— Детский сад.

Виталий Михайлович покачал головой, взял Таню за руку и потащил за собой.

— И что в тебе Максим нашел? Лилька нормальная баба была, а ты… Ладно, у каждого в башке свои тараканы.

Когда они вышли из лифта, Виталий Михайлович направился в ординаторскую, а Таня осталась в фойе. За столом, спиной к ней, сидел толстяк. Он оглянулся, и широкая улыбка озарила его круглое лицо.

— Эй, привет, — сказал он и махнул рукой. — Присаживайся.

Таня, несколько замешкавшись, подошла, села напротив него и улыбнулась, как старому знакомому.

— К Максиму Юрьевичу? — спросил толстяк.

— Ага.

— Он пока не освободился. Подожди. В шахматы играешь?

— Нет, только в шашки.

— Ну и ладно.

Толстяк стал расставлять фигуры.

— Кирилл Петрович, почему не в палате? — бросила на ходу молоденькая медсестра.

— Солнышко, не сердись, я уж лучше тут… с девушкой.

Медсестра кивнула и скрылась за крашеной белой дверью.

— Ночью сосед скончался. Сороковник с хвостиком. Молодой…

Таня недоуменно посмотрела на него.

— Ну для тебя-то он старик, а по мне только жить начал. Мне вот за шестьдесят перевалило, а как будто только родился. Каждый день заново рождаюсь…

Таня вспомнила, что, когда Виталий Михайлович сообщил ей о смерти в отделении, она подумала как раз об этом толстяке. Сейчас же, глядя на него, она была рада, что смерть обошла его стороной.

— Вот вы молодые не понимаете, — продолжал он, попеременно двигая то белыми, то черными фигурами, — живете, будто репетируете. А потом раз — и, как моя дочь говорит, «зе енд и даже титры не покажут».

— Дочка к вам приходит?

Кирилл Петрович покачал головой:

— Какое там… я даже не знаю, где она.

Он передвинул белого слона.

— Вы в ссоре? — спросила Таня и сделала робкую попытку двинуть черную пешку, но Кирилл Петрович машинально отстранил ее пальцы и сделал ход черным конем.

— Да нет, — покачал он головой. — Просто она — вся в меня: где-то сейчас колесит по Европе. Я ведь тоже был путешественником, фотографией профессионально занимался: и в Сибири, и на Алтае, и в Средней Азии снимал. Вот выпишусь — хочу на Байкал поехать.

Кирилл Петрович одной рукой двинул белую ладью, другой — подхватил черную пешку.

— А не боитесь? — спросила Таня.

Кирилл Петрович усмехнулся.

— Я уже ничего не боюсь, — сказал он и выдвинул белого ферзя.

— Как это?

— Когда первый раз сердце прихватило, было мне… ну, наверное, как твоему Максиму сейчас, — вздохнул он. — У нас в палате один старик лежал, умный до жути, все время книжки читал. Как выписывался, одну мне оставил. Я открыл, а там по латыни: «Memento mori», что означает — помни о смерти, и чуть ниже уже по-русски — «Не бойся жить».

Кирилл Петрович наклонился над шахматной доской, сделал рокировку черными и снова откинулся на спинку стула.

— Вот с тех пор я и не боюсь. Живу на полную катушку. «Девять девок бросил я, десять бросили меня», — фальшиво пропел он. — И ты не бойся, — добавил он, улыбаясь.

Таня обиженно поджала губы.

— А почему вы считаете, что я боюсь?

— Выглядишь, как испуганный щенок.

— Побитая собака…

— Нет, щенок. И любопытно тебе, и страшно. Приласкают или пнут? И не понимаешь, что только любовь открывает все двери.

Таня вздохнула и отвернулась.

— И вы туда же.

Одним движением руки Кирилл Петрович смахнул фигуры с шахматной доски на стол.

— Ты сходи на собачий рынок, — сказал он и перевернул шахматную доску полем вниз.

— Птичий, — поправила Таня.

— Не, туда, где собак продают, — не согласился Кирилл Петрович и начал собирать шахматные фигуры внутрь. — Щенка, который в ладошки тычется, всякие сентиментальные дурочки берут, тем, кому любовь нужна. — Кирилл Петрович накинул крючок на еле заметный гвоздик, отодвинул шахматы в сторону и продолжил: — А тем, кто скулит да рычит, достаются в хозяева всякие придурки, которые издеваются да на цепь сажают.

— На цепь не хочу, — сказала Таня. Она поднесла руку к горлу, будто хотела проверить, нет ли ошейника.

— Вот и делай вывод, — сказал Кирилл Петрович и встал. — Вон твой идет, так что…

— Мордой нужно тыкаться…

— Какой мордой? — переспросил Максим, положив руку Тане на плечо.

— Да так… Мы тут о собаках говорили, — ответил Кирилл Петрович. — Ну что? Какой вам вердикт вынесли?

— Жить буду. В отличие от того парня, что…

— Жить — это хорошо, — перебил его Кирилл Петрович и взял в руки шахматную доску, внутри которой брякнули фигуры. — Значит, выписали?

— Хотели еще оставить, да невмоготу мне. Друг в свой коттедж приглашает.

Он похлопал Таню по плечу:

— Тань, поедем?

— Поезжайте, поезжайте, — закивал Кирилл Петрович, будто это он приглашал. — Погода вон какая замечательная.

Таня посмотрела в окно. Действительно, не погода — мечта.

— Когда? — спросила Таня, оглядываясь на Максима.

— А прямо сейчас. Домой только за вещами заедем. Виталька мне ключи передал.

— А сам он где?

— Работы много. Уехал.

— Серьезный у вас товарищ, — заметил Кирилл Петрович и со вздохом добавил: — Только с кем мне нынче играть?

Не успел он договорить, как на него вихрем налетело нечто большое, пестрое, все в воланах и кружевах.

— Папанька!

— Ляленька моя милая…

Кирилл Петрович сразу обмяк, превратившись из толстячка-бодрячка в усталого, обрюзгшего старика. Он по-прежнему одной рукой поддерживал под мышкой доску, а другой обнимал полную женщину.

— Ну зачем ты здесь?.. Зачем? — всхлипнула она, прижавшись лицом к его груди.

— Так получилось, детонька, так получилось.

«Детонька» посмотрела на него. Глаза ее были влажными.

— Домой поедем? — еле слышно спросила она.

— Поедем, доченька, поедем. А то плохо мне тут, ой как плохо.

— Ты иди в палату, собирайся, — сказала она, отстранясь. Ее лицо вмиг стало серьезным. — Я сейчас все с врачом утрясу. Уколы-капельницы, знаешь, если надо — сама сделаю.

— Знаю, знаю… — затряс головой Кирилл Петрович. — Только я не могу в палату… лучше я тут посижу.

Дочь Кирилла Петровича скрылась за дверью с надписью «Ординаторская».

— Все хорошо, что хорошо кончается, — произнес он, грузно опускаясь на стул. — Дочура приехала, а я уж думал — помру, не дождусь.

— Ну вот и дождались, — сказала Таня и, нагнувшись, поцеловала его в макушку. — Значит, жизнь продолжается?

— Верно, — усмехнулся он. — «Зе енд» откладывается.

— Вы это о чем? — вмешался Максим.

— Наши девичьи секреты, — ответил Кирилл Петрович и, подмигнув Тане, хрипло пропел: — «Десять девок бросил я, девять бросили меня».

— Скоро? — спросила Таня, когда машина, чуть замедлив ход, взобралась на пригорок.

— Пять минут, — ответил Максим, не отрывая взгляда от дороги. — Вон шлагбаум, это въезд.

Таня посмотрела вперед. За бетонным забором виднелись покатые крыши.

— Здесь в перестройку землю на дачный кооператив выделили, да охотников не нашлось. Виталька под шумок все к рукам прибрал, на завод приписал. Себе дом построил, пару-тройку участков отдал нужным людям.

— У тебя тоже есть?

— Есть. Только я не строился. Может, когда-нибудь…

Полосатая штанга шлагбаума поднялась, открывая въезд, и Максим повел машину по бетонированной дороге мимо роскошных коттеджей.

— Пара-тройка… — растерянно повторила Таня. — Да здесь же целый город.

— От центра — меньше часа. Только в прошлом году — пять новых домов построили.

«Волга» остановилась у кирпичной ограды с большими железными воротами. Не успел Максим достать телефон, как створки ворот поползли в стороны.

— Вылезай, — сказал он, останавливая машину у небольшого двухэтажного кирпичного строения. Максим высунулся из окна и крикнул: — Привет, Степаныч!

Таня вышла из машины. К ним приблизился мужчина с густыми седыми волосами и такой же бородой.

— Приветствую, Максим Юрьевич, — сказал он. — Как здоровьице?

— В норме, — ответил Максим, выходя из машины. — Поставишь?

— Не вопрос.

Степаныч искоса глянул на стоящую около машины Таню, но промолчал.

— Вот мы и на месте, — сказал Максим. — Хорошо-то как!

Таня огляделась: молодые деревья и кустарники радовали свежестью листвы, вымощенные серым камнем дорожки казались только что вымытыми. Недалеко от забора, справа, виднелась беседка, украшенная деревянными кружевами, впереди, метрах в пяти от входа, стоял желтый двухэтажный коттедж под зеленой черепичной крышей.

— Мы здесь будем жить? — спросила она, словно не веря своему счастью.

— С недельку поживем, — ответил Максим и, легко подняв объемную сумку, пошел вперед. Сделав несколько шагов по вымощенной камнями дорожке, он остановился и оглянулся. — А ты что?

Таня подхватила свою сумку и поспешила следом.

— Как хорошо пахнет! — воскликнула Таня. Она стояла у распахнутого окна и смотрела вдаль.

— Это ирисы цветут. Сейчас их время, — сказал Максим.

— Да… — вздохнула Таня. Спиной она чувствовала взгляд Макса, но не оглянулась, как будто боялась расплескать ощущение счастья, переполнившее ее.

— Я вообще-то городской житель, — сказал Максим и сел в кресло, стоявшее около окна. — Дня два поживу, и тянет обратно.

Он замолчал, прислушиваясь к шелесту листвы за окном.

— Здесь слишком тихо, — после минутной паузы сказал он.

— Тихо, — повторила Таня.

Она еще некоторое время смотрела в сад, вдыхая аромат весенних цветов и нагретой жарким солнцем зелени. Развернувшись, она обвела взглядом комнату: стены, оклеенные обоями в еле заметную полоску, накрытую покрывалом с ярким цветочным рисунком широченную кровать, расположенный на элегантной тумбе музыкальный центр, большое зеркало.

— Это моя будет комната? — спросила она, все еще боясь поверить в реальность происходящего.

— Нравится? — спросил Максим, добродушно улыбаясь.

Таня закивала:

— Очень-очень. Как в кино.

— С Ричардом Гиром?

— Почти… Значит, это будет моя комната? — повторила она.

— Вообще-то это гостевая. Я здесь раньше останавливался.

— Ладно, — с легкой ноткой сожаления сказала Таня. — Где моя?

Максим помолчал, как будто обдумывая ответ.

— Дом такой большой… — сказала Таня чуть сконфуженно. — Сколько же здесь комнат?

— Не считал, — ответил Максим. — Знаешь, ты оставайся тут, а я устроюсь за стенкой.

— Спасибо, — воскликнула Таня и с трудом удержалась, чтоб не запрыгать от радости.

Она вновь повернулась к распахнутому окну:

— Здесь даже воздух другой. Кажется, что его можно потрогать.

— Навыдумываешь…

— Нет, правда. В городе все по-другому. Там и воздух какой-то жесткий. А здесь… — Прикрыв глаза, она глубоко вдохнула. — Как в раю.

Она вновь открыла глаза и улыбнулась. Ее глаза светились.

— Я знаю, почему ангелам есть не хочется, — сказала она.

Максим удивленно приподнял брови:

— И почему?

— Я читала, что в раю много цветов, и ангелы просто дышат пыльцой. Им этого вполне достаточно.

— Хочешь сказать, что и ты есть не будешь?

Таня растерянно заморгала.

— Ну я же не ангел, так что… Буду.

Максим рассмеялся и поднялся с кресла.

— Я — вниз. Посмотрю, чем там можно поживиться. Перекусим, а потом подумаем, чем заняться.

Таня проводила его взглядом. Как только за ним закрылась дверь, она подошла к музыкальному центру, включила радио. «Come end kiss my eyes», — вырвалось из динамиков.

Таня запрыгала по комнате. «Kiss… eyes», — повторяла она, поглядывая на себя в зеркало и довольная отражением. Когда музыкальный трек разорвал блок рекламы, она остановилась и шагнула к зеркалу. «Привет», — сказала она и помахала себе рукой. Ее отражение ответило тем же. «Как я счастлива», — прошептала Таня, и отражение улыбнулось, повторив ее улыбку.

Снова зазвучала музыка. Мелодичный, с хрипотцой голос запел: «She say «Good by». «Good by», — шепнула Таня и, подмигнув отражению, сделала шаг назад и упала спиной на кровать. Ее душа ликовала. Она смотрела наверх, в потолок, и ей казалось, что все ее огорчения, ее боль и страх навсегда остались в далеком прошлом.

«А мы любили, а мы могли свою любовь найти на краешке земли…» — запело радио. «Ведь мы поем, когда нам хочется любить!» — подхватила Таня.

ГЛАВА 8

Максим проснулся в холодном поту. Ему снился все тот же сон: широкая серая река, полные отчаяния глаза, лихорадочно бьющие по воде руки. Он тряхнул головой, отгоняя ночной кошмар, и приподнялся на кровати. В комнате было темно и тихо, ночной мрак, казалось, поглотил не только предметы, но и звуки. Макс нащупал выключатель. Раздался щелчок, и свет залил комнату, резанул по глазам. Он инстинктивно зажмурился, но уже через секунду осторожно приоткрыл сначала один, потом другой глаз. Ночник освещал низкую тахту со смятыми простынями, кресло, высокий стеллаж. Обстановку можно было бы назвать скудной, если бы не обилие комнатных растений, которые занимали большую часть пространства комнаты.

Он поднялся с тахты, обогнул кадку с торчащими вверх острыми листьями и подошел к окну. По-прежнему не было слышно ни звука. Максим повернул ручку на раме. Створка отошла, и комната наполнилась звуками ночи. Ярко светил набирающий полноту месяц. В саду гуляли тени. Максим вдохнул свежий ночной воздух, проникающий сквозь тонкую преграду москитной сетки. «Я как пойманный муравей», — вдруг подумал он, вспомнив, как, перевернув стакан, накрыл муравья, а потом наблюдал, как тот бегал по кругу в поисках выхода, каждый раз натыкаясь на невидимую преграду.

Максим еще немного постоял у окна и вернулся к тахте. Одеяло было откинуто, на подушке виднелась вмятина от его головы. Он перевернул подушку на другую сторону, потрогал шероховатую шелковистую поверхность наволочки и вдруг почувствовал, что не может оставаться в одиночестве.

Он быстро оделся и, сделав несколько шагов по коридору, осторожно приоткрыл дверь. Пахнуло теплым и сладким. Днем Таня срезала несколько ирисов, и теперь в ночной темноте цветы отдавали свой аромат. Максим остановился у кровати. Таня, свернувшись клубочком, слегка посапывала во сне.

«Спит, как ребенок», — подумал он, и по его губам скользнула улыбка. Он вспомнил, как днем, гуляя по заросшему травой берегу пруда, она сорвала покрытый белыми пушинками одуванчик и, набрав в грудь побольше воздуха, дунула; парашютики сорвались и полетели по ветру, и только два упрямо продолжали торчать на вмиг облысевшей головке. И тогда он, выхватил из ее рук сочащийся белым молочком стебель, тоже дунул что есть сил. Парашютики только качнулись, продолжая насмешливо торчать на голой сердцевинке. Раздосадованный, Максим дунул еще раз, а потом еще и еще… Глядя на его старания, Таня смеялась звонко и так заразительно, что ему ничего другого не оставалось, как рассмеяться вместе с ней. «С ней чувствуешь себя не разочарованным мужчиной с потрепанным сердцем, а ребенком, который радуется всякой малости», — подумал Максим.

Его глаза привыкли к темноте, и он уже мог видеть ее разметавшиеся по подушке волосы. Он сел на ворсистый ковер и осторожно дотронулся до одной из прядей.

— Кто здесь?

Танина рука метнулась в сторону ночника, но Максим успел перехватить ее.

— Не надо, не включай, — тихо сказал он, осторожно отпуская ее руку. — Это я, Максим.

Таня судорожно сглотнула и присела на кровати.

— Зачем… Зачем ты здесь?

— Не спится, — сказал он и, словно оправдываясь, добавил: — Я не хотел тебя будить.

Она согнула ноги в коленях, натянула одеяло до подбородка.

— Господи, как я испугалась!

— Мне показалось, что ты крепко спишь.

Таня ничего не ответила, но Максим почувствовал, что ей не по себе.

— Извини, — сказал он и дотронулся до одеяла, ощутив под ним пустоту. — Извини, — повторил он, и его рука, скользнув вниз, вползла в теплое пространство между простыней и одеялом. Он нащупал Танину лодыжку и чуть сжал. Таня дернула ногой, освобождаясь.

— Не надо.

— Ладно, — согласился Максим, вытащив руку из-под одеяла. — Никак не привыкну к одиночеству. Уже два года один, и все равно не могу. От тишины прямо глохну. В городе все совсем по-другому: то машина под окном, то вода в трубах, то соседи…

Таня невольно вспомнила поскрипывание кровати за дверью, еле слышные вскрики, иногда вполне различимые слова: часто мать материлась во время соития. Таня брезгливо передернула плечами.

— А по мне, лучше тишина, чем соседи, — сказала она.

— Говорят, заключение в одиночную камеру — самое суровое наказание. Недостаток пространства замещают избытком времени.

— Если преступление страшное, то, конечно, совесть замучит.

— А твоя, значит, совесть чистая, как простыня? — пошутил он.

— Да, — не замечая его игривого тона, серьезно ответила она. Перед ее глазами встало улыбающееся лицо Нинки и светлые, чуть навыкате глаза Пугача. — Да, — повторила она, как будто хотела убедить в этом саму себя.

— Счастливая… — вздохнул Максим. — Или просто молодая. Чем старше человек, тем большего ему уже не исправить.

— И много… не исправить?

— Наверное…

Он замолчал. Вновь ему привиделись молящие, полные ужаса глаза, скрюченные судорогой руки, захлебывающийся рот.

— Тебя что-то мучает, я это чувствую. Расскажи мне об этом, — сказала Таня. Она придвинулась к краю кровати, тронула его за плечо. — Расскажи, — повторила она. — Иначе это разъест тебя изнутри, как ржавчина.

Он усмехнулся, встал с пола, прошелся к окну.

— Рассказывать нечего. Давно было… Быльем поросло.

— И все равно не можешь забыть.

— Не могу, — выдохнул он. — Помнишь, рассказывал, как Витальку из воды вытаскивал?

— Помню, вы реку переплывали. Что-то не так?

— Так, только не совсем, — сказал Максим и снова замолчал, словно ночь поглотила все его мысли.

Таня тоже молчала, боясь помешать ему. Наконец Максим снова заговорил:

— Парень с нами учился в Суворовском. Не больно, конечно, мы его любили… Он был из приюта, сирота. Карась мы его звали. Хлюпик, нос вечно в соплях, цыпки… И вот плыву я, значит… чувствую, кто-то за руку хватает, потом всей тяжестью — на плечи. Я — нырк и с головой под воду. Изворачиваюсь, стараюсь сбросить, а он вцепился, не отпускает. Не помню уж как, я отцепился, вынырнул. Дышу, а в горле, в носу вода жжет. Оглядываюсь — рядом он, Карась. Глаза бешеные, руками по воде колотит, кричать не может — рот уж под водой. Я — от него. Раз, два, три… гребу, машу руками-ногами, и вдруг внутри — чирк: дак потонул же Карась. Разворачиваюсь и назад. А тут вижу: Виталька еле держится, шлеп-шлеп — и под воду, вынырнет — и опять. Я его — за шиворот и поволок. Не знаю, откуда силы взялись.

Он замолчал.

— И?.. Что дальше-то? — напомнила о своем присутствии Таня.

— Что дальше? Ничего… Карась потонул, а Витальку я дотащил.

— Жалеешь, что Карася не спас?

Максим ничего не ответил и только по-прежнему глядел в темноту. Наконец он сказал:

— Снится он мне.

— Да… — Таня вздохнула. — Бабушка говорила — сироту обижать нельзя.

Максим повернулся к ней:

— Да все мы там сиротами были. Что Виталька при отце-полковнике, что я при своей матери. Все без детства. Только знаю, что судьба по-другому бы повернулась, если б я не Витальку, а Карася вытащил. Мне кажется, Виталька считает себя обязанным. Он думает, я повернул за ним. А это так, случай.

— Ты сам говорил, что вся жизнь из случайных совпадений.

— Я? Может быть… Хотя… как мне кажется, жизнь определяет наш выбор. Иногда мне кажется: не свою жизнь живу, — сказал он. — Хотя… Жизнь — лабиринт, всегда есть вероятность уткнуться в тупик.

— Ты в тупике? — спросила Таня.

Максим подошел к ней, присел на кровать и прижал к себе, явственно ощущая ее тепло.

— Уже нет, — сказал он, отпуская ее. — Хочешь чаю?

— Ага, — кивнула она, не поднимая глаз.

Они спустились на кухню. Максим включил свет. Неяркий свет лампы делал их лица бледными. Таня села за стол, Максим достал чашки, налил воды в чайник. Вскоре вода забурлила.

— Заварка последняя, — сказал Максим, наливая кипяток в заварочный чайник. — Ну ничего, завтра купим.

— А варенье есть? — спросила Таня.

— Мед вроде в холодильнике видел.

— Сойдет.

Максим поставил на стол двухсотграммовую банку, положил рядом чайную ложку.

— Ешь, медвежонок.

— А ты?

— Я с вафлями. С детства люблю. Нам на полдник давали. Виталька терпеть не мог, свою пайку мне отдавал, а я для него у мамки сигареты воровал, когда на каникулы приезжал.

Максим сел, положил перед собой пачку вафель, разорвал бумажную обертку, захрустел.

— А ты почему не куришь? — спросила Таня, пододвигая к себе банку с медом. — Сейчас все курят.

— Странно, конечно. Мать курила, Лилька баловалась после выпивки, опять же, Виталька. А я — редко, за компанию, хотя и не люблю. Запах мне не нравится. Особенно когда одежда табаком пахнет, волосы. Я вообще к запахам как-то по-особому отношусь. Ты «Парфюмера» читала?

— Это журнал? Я покупаю «Hair’s».

— «Парфюмер» — это книга. Там главный герой искал такой запах, чтоб сразу всем нравиться.

— Нашел?

Максим сделал глоток, хрустнул вафлей и посмотрел на Таню с таким видом, будто только о том и мечтал, чтобы сидеть именно с ней на кухне загородного дома, когда за окном — глубокая ночь.

— Мне сразу твой запах понравился, — сказал он, не отрывая глаз от чашки. — Ты хорошая.

— Свежая, — фыркнула Таня, облизывая ложку. — А мед засахарился.

— Новый только к концу лета будет. Мы с Лилей раньше в августе к одному старичку в деревню ездили, на весь год сразу покупали.

Таня подняла голову. Она чувствовала какую-то странную пустоту в голове, вероятно, от прерванного сна.

— А твоя жена… какая она была?

Максим недовольно поморщился.

— Нет-нет, я понимаю… Ты говорил… — зачастила Таня. — Я похожа на нее?

Максим отставил чашку и исподлобья взглянул на нее.

— Нисколечки. Что-то в ней было от Деми Мур. Смотрела «Солдат Джейн»? «Стриптиз»?

— А…

Таня отодвинула от себя чашку, откинулась на спинку стула и улыбнулась. От горячего чая ее потянуло в сон.

— А я, как мне говорили, похожа на Настасью Кински, которая кошку играла, — сказала она.

— Пантеру, — поправил Максим, внимательно глядя на нее. — Это ты на кошку похожа… Рыженькая кошечка с зелеными глазками. Гуляет сама по себе… Мед не понравился? — кивнул он на отставленную в сторону банку.

— Если честно, не очень.

— Так бы сразу и сказала. Там еще сыр есть. Будешь?

— Ага, — кивнула Таня. — После сладкого всегда соленого хочется.

Максим подошел к холодильнику и, вытащив небольшой кусок сыра, вернулся к столу.

— Он же испортился уже, — сказала Таня, брезгливо глядя на сыр с плесенью.

— Нет, это просто сорт. Я люблю.

Максим снова сел за стол, отрезал себе ломтик, положил в рот.

— А я точно такой же нашла у тебя в холодильнике и выбросила, — сконфуженно призналась Таня, с недоверием глядя, как Максим жует.

— Когда успела?

— Прости. Когда убиралась, конечно. А он очень дорогой, да?

— Ерунда. Попробуешь?

Он отрезал кусочек, протянул ей. Таня растерянно улыбнулась. Ей не хотелось обижать Максима отказом, но она никак не могла себя заставить даже просто взять в руку сыр с плесенью.

— Может, завтра? — сказала она.

Он приподнял брови.

— А что завтра изменится?

— Не знаю… Мне кажется, я все время меняюсь. Вот сейчас я как будто перенеслась в другой мир.

— Так всегда бывает, когда жизнь в корне меняешь. Начинается другой отсчет.

Максим замолчал, рассеянно крутя чашку в руках. Тане показалось, что он перенесся мыслями куда-то далеко, оставив ее в одиночестве.

— Эй…

Максим вздрогнул. Его глаза ожили.

— Я тебе удивляюсь: ты везде так быстро осваиваешься?

— Нет. — Таня отвела взгляд. — Просто у меня такое чувство, что та жизнь, которая была до, — это далекое прошлое, и только сейчас я начинаю жить по-настоящему.

— До?.. Что ты имеешь в виду? До чего? До нашей встречи?

— Да, — ответила Таня, хотя понимала, что говорит неправду. Вернее, не полную правду, потому что она еще не осознала, когда пришло к ней иное ощущение жизни. — Знаешь, — продолжила она, — есть в кино прием: когда прошлое показывают, пускают черно-белую пленку, а настоящее — в цвете. Так и у меня. Когда вспоминаю мать, ее сожителей, даже свою работу в парикмахерской и на автозаправке — все темно и тускло, а сейчас хоть и ночь — как-то особенно ярко, как будто скоро — праздник.

— А я Дед Мороз, — пошутил Максим, вставая. — Деткам пора в кроватку — утро вечера мудренее.

— Да… действительно…

Таня встала, сделала шаг к выходу, затем оглянулась. Максим смотрел на нее с нежностью. Свет от лампы падал под таким углом, что он не видел выражения ее глаз, но если бы он мог это сделать, то заметил бы в них благодарность.

— Спокойной ночи, — сказала она, и голос ее дрогнул.

— На новом месте приснись жених невесте, — ответил он.

— И тебе, чтоб только хороший сон.

Максим кивнул. Он надеялся, что заснет сразу же, как только голова его коснется подушки, и проспит до утра безо всяких сновидений.

… — Как спалось?

Таня вздрогнула и оглянулась.

— Я не слышала, как ты вошел.

Она стояла рядом со столом. На ней была вчерашняя футболка. Максим подошел к ней вплотную, но не обнял. Она показалась ему какой-то новой, неизвестной, совсем не той, что сидела вчера ночью за столом и облизывала ложку с медом.

— Ты давно встала? — спросил он.

— Нет… — ответила она, не посмотрев на него. — Вот… сломался.

Максим взглянул на кувшин, куда вчера Таня поставила срезанные ирисы.

— Стебель тонкий, а цветок тяжелый, — сказал Максим. — И вообще срезанные ирисы долго не живут.

— Что ж ты вчера не сказал? Я этого не знала, — сказала Таня, трогая пальцами вянущий цветок.

— Ерунда.

Он посмотрел на часы.

— Куда-то спешишь? — спросила она, оглянувшись.

— Все же на работу хочу заглянуть. Интересно, что там с договором. Потом за продуктами съезжу. Что привезти?

— Краски.

— Что?

Максим с недоумением посмотрел на нее, но тут же улыбнулся. Волосы ее были растрепаны, футболка помята, но от всего ее облика веяло уютным теплом только что проснувшейся юной женщины.

— Порисовать захотелось, — сказала Таня. Она заметила его улыбку. — Ой, я же еще не умывалась и не причесывалась, — стала оправдываться она, растерянно приглаживая волосы.

— Какие краски?

— Акварельные… и бумагу формата A3, специальную, и кисточки. Можно?

— Ноу проблем. В художественный салон загляну. С утра чем займешься?

— Не знаю… Погода хорошая?

— Солнце. Можешь на пруд сходить, позагорать. Только не купайся.

— У меня и купальника-то нет.

— Посмотри в стенном шкафу, рядом с сауной. Там всякого добра полно. Читать любишь?

— Да. «Парфюмер» есть?

— Поищу, если что — в гостиной стеллаж. Найдешь что-нибудь. Виталька любит детективы, Юлька — дамское. Юля — это его жена, она сейчас с дочкой в Европе, а сын — на сессии. Он в Москве, в МГУ учится.

— Здорово!

— У Витальки оба детеныша что надо. Ну я пошел. Наверное, только ближе к вечеру приеду. Ты не скучай. Пока.

Максим вышел. Таня привстала на цыпочки и сладко потянулась.

Еще некоторое время она постояла около стола, глядя на увядающие цветы, потом заправила кровать и спустилась вниз. Наскоро позавтракав, решила пройтись по дому. Гулкая тишина почему-то радовала ее. Она представляла себя принцессой, запертой во дворце. Еще немного — съедутся женихи со всего света, чтобы просить ее руки. Таня остановилась у громадного стеллажа, на треть заполненного книгами. На матовой поверхности деревянного журнального стола она заметила книгу небольшого формата. «Парфюмер», — прочитала она. Она взяла книгу под мышку и пошла к выходу.

Переступив порог, Таня вышла на крыльцо и зажмурилась от яркого солнечного света.

— Хай, — раздалось где-то рядом.

Она открыла глаза. Перед ней стоял молодой парень и улыбался во весь рот, демонстрируя два ряда безупречно ровных зубов.

— Привет, — растерянно ответила она.

Парень откровенно разглядывал ее. Таня спохватилась: она по-прежнему была в одной футболке.

— Ой, — смутилась она. — Я думала, здесь никого нет. А ты кто?

— Я тоже думал, что все уехали. Я — Тимур. Только без команды.

— Какой команды?

— «Тимур и его команда». Что, в детстве не читала?

— А… Отстой.

— Понятное дело, только дед книгу эту очень даже…

— Прости.

— Фигня. Тебя как?

— Таней. Бабушка в творчество Пушкина влюблена была.

— Значит, мы жертвы литературных пристрастий. Я вижу, ты тоже с книжкой?

— Ага, почитать хочу.

— Мне тоже вот надо.

Тимур показал ей книгу, и Таня прочла: «Высшая математика».

— Студент?

— Перед сессией к деду приехал готовиться. Слушай, а пойдем на пруд. Там классно. Позагораем.

Таня чуть более пристально, чем полагалось, взглянула на него. Его глаза были, как водная гладь в безветренный солнечный день — ясные и абсолютно спокойные.

— Я только переоденусь, — сказала она и, развернувшись, открыла дверь.

— Возьми что-нибудь жевануть, — крикнул ей вдогонку Тимур.

Таня глянула через плечо.

— Сыр французский будешь?

— С плесенью? Класс!

— Значит, взять?

— Не вопрос.

…Таня достала из холодильника завернутый в полиэтилен сыр, из хлебницы — остаток каравая. Кинула все это в пакет, спохватившись, туда же бросила нож. Потом оглядела себя. Купальник, как, впрочем, и сауну, она так и не нашла, зато заметила в комнате, где спала, комод. Она поспешно поднялась наверх. В верхнем ящике комода она нашла нечто, похожее на летний костюм. Быстро напялив пеструю одежду, она взглянула на себя в зеркало и осталась вполне довольна. Длинная, до щиколоток, юбка была ей в талии великовата, и Таня опустила ее на бедра, что считалось писком сезона. Топ прикрыл грудь, но талия осталась открытой.

— Круто, — сказал Тимур, когда она вышла из дома. Тимур был по-прежнему в голубых потертых джинсах и серой футболке и надписью «Diesel».

— Пошли, — ответила Таня. — Дом можно не закрывать? Я что-то про ключ у Максима не спросила.

— Дед остается, не волнуйся.

Они вышли за ограду.

— Ты с Максим Юричем давно? — спросил Тимур, уверенно шагая по утрамбованной песчаной дороге.

— Нет. А что ты его по отчеству?

— А как же иначе? Это ты с ним… А для меня он… — Тимур на секунду задумался. — В общем, он с Виталий Михалычем из другой тусовки. Кстати, тебе ничего не будет?

— А что может быть? — удивилась Таня.

— Не взревнует? Или ты за плату?

— Идиот.

Таня даже остановилась. Тимур оглянулся.

— Я ж пошутил, пойдем.

Таня по-прежнему стояла, решая, не вернуться ли ей обратно.

— Пойдем, пойдем.

Тимур сделал шаг ей навстречу, взял за руку.

— Что дома скучать, лучше позагораем. На пруду была?

— Максим показал, — ответила Таня и, высвободив руку, пошла вперед, стараясь, чтобы ее походка выглядела непринужденной.

Тимур догнал ее, пошел рядом.

— Он неплохой мужик, не скандальный, я знаю, — сказал он, и с Таниного лица сошло хмурое выражение.

— А ты часто здесь бываешь? — спросила она.

— Когда хозяев нет. Они всегда предупреждают, когда едут. Когда сауну затопить, когда еще что-нибудь. Зимой редко наведываются, а так — с мая по ноябрь. А тут мне повезло: хозяйка решила девчонку на Кипр свозить, она у них одаренная, стихи пишет. Дед говорит, она всякие мифы знает, чуть ли не Гомера цитирует.

— У них и сын в МГУ, — добавила Таня.

— Знаю. Виталь Михалыч — крутой, все лучшее — детям.

— Это плохо?

— Нет. За своих он горло перегрызет. Жуткий собственник.

Тимур остановился под большим раскидистым деревом.

— Здесь нормально, чтоб сразу не перегреться. Клади покрывало, раздевайся.

Таня расстелила махровое полотенце и села. Полы юбки распахнулись, обнажив ноги. Тимур снял с себя джинсы и футболку, оставшись в одних плавках. Таня невольно залюбовалась его телом. В одежде он казался просто худым, сейчас же выглядел мускулистым и ладным, как гимнаст.

— Ты спортом занимаешься? — спросила она, чтобы как-то оправдать свой пристальный, долгий взгляд.

— Есть немного. Зимой — лыжи, баскетбол. Летом хотел бы на паруснике.

Тимур присел рядом с ней.

— А ты тоже ничего, — сказал он и потрогал искусственную бусинку в ее пупке. Язык не проколола?

— Зачем?

Он внимательно посмотрел ей в глаза, усмехнулся и, положив под голову учебник, растянулся на покрывале.

Таня раскрыла книгу. Через некоторое время Тимур перевернулся на живот.

— Интересно? — спросил он, по-прежнему не раскрывая учебник.

— Вроде ничего, — ответила Таня, не поднимая головы.

— А чего морщишься?

— Разве?.. — Она оторвалась от книги. — Здесь про Францию восемнадцатого века. Оказывается, там была такая вонь! А нам фильмы показывают — все так красиво… а они не мылись и зубы не чистили. Фу…

— А ты, значит, чистюля?

Она попыталась перехватить его взгляд, но глаза Тимура были прикрыты.

— Я нормальная, — ответила она и поправила топ, опасаясь, что он может увидеть ее груди — она не надела бюстгальтер.

— Как же ты с Максимом оказалась? — спросил он с едва уловимым презрением.

— Ты думаешь, что я его любовница? — с вызовом сказала она и закрыла книгу, оставив между страниц свою ладонь.

— А что, это не так? — спросил он, приподняв бровь.

— Нет.

— Ну и ладно, — легко согласился Тимур и потянулся за учебником.

— Мы случайно встретились, он заболел, я вроде сиделки при нем, — пояснила Таня, обращаясь к его затылку с курчавыми, темными волосами.

— Да мне все равно, — сказал он, раскрывая учебник. — Вперед на амбразуру науки!

Она заглянула ему через плечо.

— Ух ты, одни формулы. А шпоры что, не пишешь?

— У меня почерк хреновый. У кого-нибудь возьму, если надо будет.

Таня тоже раскрыла книгу и попыталась снова погрузиться в чтение, но неприятные мысли завертелись у нее в голове. Почему-то на память пришел Колька, его раскосые глаза, мягкие губы, мокрый поцелуй. Она невольно передернула плечами.

— Замерзла, что ли? — поднял голову Тимур.

— Нет, вспомнила.

— Что-то неприятное?

— Бывшего парня.

Тимур несколько секунд смотрел на нее, а потом отложил книгу и сел.

— Расскажи, — попросил он.

— Нечего рассказывать. Был и сплыл.

Таня опустила голову и вытянула вперед руки. Еле заметные волоски в лучах солнца выглядели необыкновенно легкими, полупрозрачными. Тимур взял ее руку и провел пальцем снизу-вверх до локтя. Таня с удивлением посмотрела на него. Казалось, он был полностью поглощен своим занятием. Она осторожно потянула свою руку к себе. Он крепче сжал ее кисть, щекой прижался к руке и закрыл глаза. Несколько минут они сидели в полной тишине, прислушиваясь к своим ощущениям. Наконец Тимур открыл глаза и отпустил ее пальцы, потянулся.

— Знаешь, от тебя пахнет детством, — сказал он.

— Это как? — спросила она и чуть отодвинулась, словно опасаясь его прикосновений.

— Не знаю… Помню, меня дед на море возил, он тогда еще во власти был. И вот сейчас… Пахнет песком, нагретой солнцем кожей и морем. Я любил, когда меня в песок закапывали, чтобы одна голова была на поверхности.

— Ты тоже без родителей вырос? — осторожно спросила Таня.

Тимур нахмурился:

— С чего ты взяла?

— Да ты все: дед да дед. А меня прабабушка растила, — сказала Таня и сделала вдох, чтобы продолжить, но Тимур ее тут же перебил:

— У меня предки нормальные. А деда я действительно очень люблю. Родители-то что? У них своя жизнь, молодая.

— Разве? — удивилась Таня. — А сколько им?

— Где-то около сороковника. Плюс — минус. Только очухиваются от совдепии да перестройки. Мамка вот в первый раз в заграницу съездила. Радости было — полные штаны.

— А отец?

— Отец — нормально, фирму организовал, торты-пирожные делали, денег поднакопили. Вот теперь новую квартиру купили, успели. Цены, говорят, чуть ли не вполовину поднялись. Везунчики.

— А ты?

— Что?

— Везет тебе?

— Пока да… тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. У меня детство нормальное было. Баловали меня все, кому не лень. Дед, правда, строгий был. Зато сейчас мы с ним — душа в душу.

— Хорошо, — вздохнув, сказала Таня. — Мы тоже с бабой Софой друг дружку понимали.

— Померла?

Таня кивнула и опустила голову.

— Что куксишься? Все там будем. Только б попозже.

А ей вдруг вспомнилась Нинка. Она уже готова была расплакаться, когда Тимур тронул Таню за плечо:

— Эй. Никакого негатива. Смотри, кругом — один позитив.

Таня огляделась. Солнечные лучи играли с тенью, образовывая причудливое кружево на гладкой поверхности пруда. Таня встала и спустилась к кромке воды. Присев на корточки, она осторожно опустила ладонь в воду и тут же отдернула: вода была обжигающе холодной. Таня в недоумении посмотрела в сторону. Там с шумом, раскидывая вокруг себя каскады брызг, резвилась детвора.

— Ну как водичка? — спросил Тимур, не поднимая головы, когда она вернулась. Он лежал на животе, опершись на локти, и смотрел в раскрытую книгу.

— Холодная, — ответила Таня, присаживаясь рядом. — А детям нипочем, купаются.

— Тут родники бьют, а чуть подальше — заводь.

— А… — Ей вспомнились слова Максима о его любимом местечке с теплой водой.

Таня легла на спину, вытянув ноги. Сквозь листву пробивались веселые солнечные лучи. Она закрыла глаза, наслаждаясь теплом и покоем.

Проснувшись, она обнаружила, что лежит в тени, а Тимур перенес свое покрывало на солнышко. Таня поднялась и подошла к нему.

— Я спала?

— Часа полтора. Чем ночью-то занималась?

— Крестиком вышивала, — огрызнулась Таня.

— Крестиком? — ухмыльнулся Тимур и подмигнул. — Что-то новенькое. Покажешь?

— Пошляк.

Она шагнула в сторону. Тимур схватил ее за щиколотку.

— Да брось ты. Посиди на солнышке, а то вон вся аж посинела.

— Ага, аж мурашки, — согласилась она и села рядом с ним.

— Не сгори, — сказал Тимур и отложил книгу.

— Много выучил?

— Да я твоего «Парфюмера» читал. Классная книга.

— Жуткая…

— Вся жизнь на страхе замешана, — сказал он весело.

— Ты считаешь, это нормально? — удивилась Таня.

— Конечно. Ты в школе хорошо училась?

— Да.

— Тогда знаешь о естественном отборе. Выживает сильный, а слабый загибается. И пусть, туда и дорога.

Широкая, как на рекламных постерах, улыбка вновь обнажила два ряда белоснежных зубов. «Крепкие зубы, что угодно перегрызет», — подумала Таня, а вслух сказала:

— Тебе хорошо говорить, ты сильный. Вон какие мускулы.

И осторожно дотронулась пальцем до его бицепса.

— Не только. Мускулы и в голове должны быть, — ответил он и попытался сымитировать позу «Мыслителя». Впечатляет? — усмехнулся он.

— Скорее да, чем нет… — растерянно сказала она.

Он пожал плечами и открыл книгу. Некоторое время они молчали. Потом Таня приподняла голову и сказала:

— Как может не пугать такой мир, в котором мужчины убивают девушек только ради их запаха?

Тимур продолжал скользить взглядом по странице, потом закрыл книгу и потянулся за пакетом.

— Я тут вспомнил о еде. Будешь?

Он протянул ей кусок хлеба с сыром. Таня помотала головой:

— Не хочу.

— Я съем?

— Ешь.

— Спасибо.

— На здоровье.

Тимур в три приема съел бутерброд. Вынув бутылку с водой, открутил крышку, отпил и протянул Тане. Она тоже сделала пару глотков.

— А если о книге… — продолжил Тимур, поставив бутылку между ног, — нормально. Во-первых, это все вымысел. А смысл я в этой книжке вижу такой — тот выживает, кто хочет выжить. А вообще, я еще не дочитал.

— У тебя экзамен когда?

— Через день.

— Так что же ты? — Таня протянула руку и забрала книгу. — Не отвлекайся.

— Хорошо, — пожал плечами Тимур и, вздохнув, раскрыл учебник.

ГЛАВА 9

Максим стоял на крыльце. Он приехал около трех и, не застав Таню в доме, был раздосадован. С самого утра его не покидало отличное настроение. Он не раз ловил себя на том, что улыбается неведомо чему.

Вчера, после ночного чаепития, он действительно заснул быстро, спал крепко, и только под самое утро ему приснился сон. Даже не сон, а так — мимолетная зарисовка.

Перед ним в золотом ореоле лучей стоит женская фигура. Он чувствует тепло от этого света на своей коже. «Будь счастлив», — говорит женщина. Он протягивает руку, чтобы откинуть с ее лица золотистые пряди волос и разглядеть ее лицо, и… просыпается.

Утром у него не было времени на раздумья, и только сейчас, за рулем машины, к Максиму вернулись воспоминания об этом сне. Он был уверен, что ему приснилась Таня. Именно ее хрупкая фигурка стояла в лучах восходящего солнца. Только волосы у женщины были другие: чуть вьющиеся, пшеничного цвета…

Максим прислонился к перилам. По ярко-голубому небу плыли рваные облака. Они двигались быстро, с запада на восток, вероятно, там, высоко, их гнал сильный ветер. Внизу же было тихо, только еле уловимый шепот листвы свидетельствовал о движении воздуха.

Максим сошел с крыльца и пошел по направлению к забору, но, как только протянул руку, калитка отворилась.

— Ой, ты уже дома, — воскликнула Таня и, улыбнувшись, оглянулась через плечо. — А мы тут… — Она снова оглянулась. Тимур прижал палец к губам. Таня тут же поправилась: — Я тут гуляла, вот «Парфюмера» читала. — Она вынула из пакета книгу и показала ему. — Это ты нашел?

Максим кивнул. Он заметил на ее лице тень смущения.

— К деду приехал? — спросил он, глядя куда-то за Таню.

— Здравствуйте, — стараясь казаться спокойным, сказал Тимур. — Я всего на два дня. Послезавтра экзамен.

— Ну-ну, — ответил Максим и, взяв Таню за руку, повел за собой.

Тимур облегченно вздохнул вслед. Он хорошо знал выражение недоумения, сменяющееся еле скрытым гневом. Так реагировал отец, когда заставал сына не за учебниками, а за просмотром «Пентхауза» или в обнимку с девушкой. Отец никогда не ругал его, даже не повышал голоса, но всегда давал понять, что его сын полный кретин и только зря коптит небо. Другое дело дед. Тимур и дед были, что называется, одного поля ягоды. «Истребитель девушек» — так называл себя дед, когда здорово набирался.

— Эй, — раздалось откуда-то сверху. Из окна выглядывала седобородая голова. — Поднимайся, — тихо сказал дед.

Тимур, перепрыгивая через ступеньку, поднялся на второй этаж сторожки.

— Я приехал, а тебя нет. Быстро с делами управился. Правда, дел сейчас особых нет пока. Договор зреет. Торопился… так хотелось поскорей увидеть тебя, — с легкой обидой в голосе говорил Максим, быстрым шагом направляясь к коттеджу и не замечая, что Таня с трудом поспевает за ним. — Краски, как ты просила, купил. А еще принес курицу-гриль и огурцы-помидоры. Салат сделаешь? — спросил он, остановившись на крыльце.

— Ноу проблем, — чуть запыхавшись, ответила Таня. Ее ладонь выскользнула из его руки. — Я сейчас, — сказала она и, развернувшись, побежала по дорожке назад. Легкая тень понеслась за ней. Максим смотрел на ее удаляющуюся фигурку и чувствовал, как горячая волна ревности поднимается в его груди.

«Пока я в городе занимался делами, желторотый прохиндей, может, вскружил ей голову. Она, конечно, скромница, но и Тимка — не промах, своего никогда не упустит», — безуспешно пытаясь справиться с раздражением, думал Макс, открывая дверь. Он знал, что Тимка изредка бывает у деда, и не один, а с часто меняющимися подругами.

Как-то, уже глубокой зимой, Витальке захотелось на дачу. Он пригласил Максима, еще пару-тройку приятелей. Макс приехал первым. В беседке уютно устроилась теплая компания: три начинающие шлюшки, Тимка и два ящика пива. Длинноногие девки, румяные то ли от морозца, то ли от вожделения, под оглушительную музыку усиленно крутили задницами перед вальяжно развалившимся в кресле Тимкой, который дул пиво из горла бутылки. «Не переборщи», — только и сказал тогда ему Максим. Девки, прихватив пиво, тут же ретировались. Тимка тогда слезно просил его ничего не говорить хозяину. Виталька страх как не любил посторонних в своей вотчине. Исключение он делал лишь для Максима и еще немногих друзей-компаньонов.

Максим тогда не стал рассказывать Витальке про Тимку — деда пожалел. Степаныч был отличным мужиком. Бывший военный, ответственный и дисциплинированный. Но в том, что касалось внука, был мягок, как пластилин. Все подлецу разрешал. И покрывал.

— Максим Юрьевич, машину помыть?

Максим поднял голову. Блекло-серые, почти бесцветные глаза под густыми седыми бровями виновато смотрели на него.

— Можно, Степаныч, — кивнул он и, развернувшись, вошел в дом.

По-прежнему испытывая раздражение, Максим включил телевизор и лег на диван. Вскоре вернулась Таня.

— Продукты где? — не проходя в гостиную, спросила она с порога.

Максим ничего не ответил, как будто не услышал.

— Овощи в холодильнике? — уже громче спросила она, но он даже не пошевелился.

Таня скинула босоножки и босиком прошла в гостиную.

— Что-то случилось? — спросила она, присаживаясь перед ним на корточки. — Не заболел? — Она протянула руку и пощупала его лоб. — Прохладный. Устал, наверное. Отдыхай.

Она улыбнулась и, чмокнув его в нос, сказала:

— Я быстро, не волнуйся.

Ее глаза лучились чистым, ярким светом, словно где-то внутри нее находились громадные резервуары энергии. От ее взгляда, от нежного лица, от всего ее облика веяло такой свежестью и неподдельной искренней радостью молодого существа, что в одно мгновение его раздражение растворилось.

— Тебе помочь? — спросил Максим, по инерции еще продолжая хмуриться, но глаза его уже подобрели.

— Давай, — ответила она. — Вместе мы быстро. Я жуть какая голодная!

Когда обед был готов, они накрыли на стол в беседке. Солнечные лучи, проскальзывая сквозь прорези деревянной решетки, создавали на дощатом полу причудливый орнамент. Ветер шелестел листвой, донося сладкие запахи цветущих растений.

— Как в раю, — сказала Таня, погружая ложку в салат.

— А змея не боишься? — пошутил Максим, крутя в руках вилку. Он сидел напротив Тани и с удовольствием наблюдал за ней.

— Змея? — испуганно переспросила она, но тут же успокоилась, заметив на его лице усмешку. — Здесь не растут яблоки, — сказала она, тоже взяла вилку и принялась за еду.

— Курицу тебе отломить? — спросил Максим, придвигая в себе стеклянную тарелку, где среди нарисованных ярко-желтых тюльпанов лежала аппетитная тушка жареной курицы.

— Ага, — кивнула Таня.

— Ножку?

— Ручку, — хихикнула она.

— У тебя сегодня хорошее настроение. Может, выпьем вина? — предложил он, разрезая курицу на части.

— Мне и так хорошо, — ответила она и приняла из рук Максима обжаренное до золотистой корочки куриное бедро.

Он вытер руки бумажной салфеткой и придвинул к себе бутылку из темного стекла.

— А я вот решил по пивку. Тебе налить? — спросил Максим, открывая крышку. Легкое облачко пара зависло над горлышком.

— Нет, — отказалась Таня. — Ты лучше мне сок передай.

— Мясо с соком? — удивился Максим, но послушно открыл темно-зеленый пакет с изображением красного яблока.

— Ты же кормил меня сладкой курицей, — сказала Таня и подставила стакан.

— Помнишь?..

Максим внимательно посмотрел на нее. Лучи солнца играли в ее волосах, создавая ощущение огненных всполохов. Таня, заметив его пристальный взгляд, чуть смутилась.

— Я все помню… И я благодарна… Так благодарна, что…

Она поспешно подняла стакан, как будто хотела заслониться от его взгляда.

— За что, детка? — с нежностью спросил Максим, протянул к ней руку и слегка коснулся ее плеча.

Она поставила стакан и робко посмотрела на него.

— За твою заботу обо мне… Спасибо, папка.

Его брови резко метнулись вверх.

— Что?! Не понял…

Таня потупилась.

— Я, когда тебя увидела, подумала, что хорошо бы и мой отец был таким, — принялась врать она, искренне веря, что говорит правду. — Ты хороший, такой хороший…

Максим ничего не сказал, только смотрел так, что ей казалось, как его взгляд прожигает ее насквозь. Еще немного помедлив, он произнес, стараясь не выдать своего волнения:

— Таня, я знаю, что ты росла без отца. Но я не могу…

Он отодвинул от себя тарелку и медленно встал.

— Ты уже наелся? — с явным облегчением спросила она.

Обогнув стол, Максим сел рядом с ней, бедром касаясь ее бедра. Он взял ее за подбородок и повернул к себе. Их взгляды встретились, Он прикоснулся губами к кончику ее носа, потом отстранился и, по-прежнему не отводя глаз, провел указательным пальцем по ее бровям, очертил скулы. Таня застыла в оцепенении, загипнотизированная этими легкими прикосновениями. Он дотронулся до ее губ, и она инстинктивно сжала их плотнее. Тогда он обхватил своими губами ее губы и, слегка надавив рукой на подбородок, заставил приоткрыть рот. Его язык коснулся ее языка. Таня слегка вздрогнула. Он успокаивающе погладил ее по плечу.

Его губы разомкнулись, и Таня отстранилась. Ей захотелось вытереть рот, но, боясь обидеть Макса, она сначала сделала несколько глотков из стакана и уж потом промокнула губы салфеткой.

— Тебе привет от Виталия, — сказал Максим, снова занимая свое место за столом напротив нее. — Что ты ему там наобещала?

Таня растерянно захлопала глазами:

— Я?..

— Ну не я же. Виталька сказал, что в выходные приедет, проверит. Ты для этого краски просила?

— Нет… Да, — растерянно ответила Таня. — А сегодня какой день?

— Четверг.

— Хорошо…

Она бездумно тыкала вилкой ломтик огурца. Ничего не изменилось, но Максим почти физически почувствовал, как между ними выросла невидимая стена.

— Что с тобой? Чем Виталька тебя запугал?

В очередной раз пронзив огурец вилкой, Таня исподлобья взглянула на Максима.

— Как ты себя чувствуешь? Как настроение? — нарочито деловым тоном спросила она.

— Беда… — покачал головой Максим.

— Как сердце? Не болит?

— Кончай из себя сиделку корчить, — улыбнулся он.

— Лежалку…

— Не понял… — Максим нахмурился. — Это тебя Виталька настращал…

Он стукнул себя по лбу:

— Блин! Так ты поэтому такая замороженная?

— Ты же говорил — свежая, — попыталась пошутить Таня.

— Брось, — отрубил Максим. — Давай начистоту. Что там тебе Виталька наговорил?

— Он сказал… — Таня замялась. — Чтоб я была тебе зайчиком… чтоб один позитив, никакого негатива.

— И все? — недоверчиво переспросил Максим.

— Чтоб я больше ни с кем не разговаривала, только с тобой. А я с Тимуром…

— Что с Тимкой? Что ты натворила? — повысил голос Максим.

Таня опустила голову.

— Ничего… Мы только вместе на пруд сходили… Я забыла… что нельзя. Ты ведь ему не скажешь?

— Ерунда какая, — ответил Максим. — Болтай с ним, пожалуйста, если нравится. Только ничего с Тимкой не допускай. Он еще тот ухарь. Вообще-то ему здесь бывать не положено. Скажи, что в выходные хозяин приедет. Виталька не любит чужих, а Степаныч местом дорожит.

— У тебя на завтра какие планы? — спросила Таня несколько настороженно.

— Придется с утра в цех заглянуть. Кое-какие проблемы порешать. Но я быстро, к обеду буду.

Таня машинально кивнула. Солнечный луч коснулся ее волос, и они заполыхали огненными бликами.

— Тань… — робко спросил Максим.

— Что? — Она вопросительно посмотрела на него.

— Волосы… Чем ты красишься?

— Это у меня свои такие. Что, не нравятся?

— Нравятся… Только зря ты постриглась. Волосы у тебя красивые. Немного вьются?

— Это у меня в бабу Софу. Она в молодости была красавицей. Муж ее очень любил. Жаль, после войны сразу от туберкулеза умер.

— Ты ее, видать, тоже здорово любила.

— Ага… Если б не она… — Таня вздохнула. — Жизнь, оказывается, такая страшная, а она учила видеть во всем хорошее. Всегда повторяла: «Не в деньгах счастье. Радость — внутри человека». Ты тоже так считаешь?

— Да, — кивнул Максим. — А бабка твоя умница была.

…Макс ушел в дом, а Таня осталась в беседке, открыла книгу. Дурацкая привычка заглядывать в конец испортила ей все удовольствие. Некоторое время она пыталась скользить по строкам, но так и не увлеклась. Захлопнув книгу, она вышла в сад и остановилась около куста сирени.

— Пять лепестков ищешь?

Таня оглянулась. Рядом стоял Тимур.

— Нет, просто смотрю, — ответила она, улыбаясь.

— Подарок хочешь?

Таня кивнула. Тимур протянул ей сжатую в кулак ладонь.

— Что это? — Таня постучала по выпирающим костяшкам. — Сезам, откройся!

— Сюпрайз. — Он разжал кулак. С ладони в панике метнулась прочь желтая бабочка.

— Ой, — воскликнула Таня от неожиданности и расхохоталась. — Ну ты даешь!

— А вот и настоящий сюрприз.

Тимур сломал ветку и протянул ей:

— Тут точно есть пять лепестков. Я видел.

Таня поднесла к лицу нежную пену цветов:

— Какой запах!

Тимур усмехнулся:

— Обыкновенный… Ты «Парфюмера»-то прочитала?

— Нет еще. В такой день хочется что-нибудь доброго.

— Дай тогда.

— А экзамен?

— Буду сочетать приятное с полезным.

Таня протянула книгу. Тимур сунул ее под мышку.

— Завтра верну. Мне немного осталось.

— Кстати…

Таня замялась.

— Максим сказал, чтоб ты уехал.

— Значит, все же приревновал.

— Нет, Виталий Михайлович скоро приедет.

— Понятно. Если хозяин узнает, достанется деду на орехи.

— Не узнает. Я не скажу и Максима попрошу.

Тимур усмехнулся и похлопал по корешку книги:

— Завтра забеги с утра. Ты, наверное, долго спишь? Если меня не будет — оставлю в прихожей на столе. Пока.

Тимур быстрым шагом направился к сторожке. Таня еще некоторое время постояла, чувствуя спиной тепло летнего солнца. «Странный парень… — думала она. — Как будто киногерой из вестерна. Без признаков сомнения на лице, глаза чистые, голубые. А у Максима?.. Какие у Максима глаза?» — Она на секунду задумалась.

— Эй.

Таня повернула голову, и безотчетная радость озарила ее лицо. На крыльце стоял Максим и махал ей рукой. Таня помахала в ответ и пошла ему навстречу.

— Я случайно задремал, а ты как? Не скучаешь? — сказал он, остановившись в шаге от нее.

— Нет. Мне вообще скучно не бывает, — ответила она.

— Значит, нравится тебе здесь?

— Здесь бесподобно.

— А я тебя хотел в одно местечко свозить.

— Свози, я не против. А краски ты купил?

— Купил все, что просила. Я же говорил тебе — ты не помнишь? В своей комнате найдешь. Хочешь с собой взять?

Таня на секунду замешкалась с ответом.

— Мне кажется, что-то в тебе изменилось, — сказала она, пристально глядя в его глаза. — Мне казалось, глаза у тебя темные… а оказывается…

Она вплотную подошла к нему, не отрывая взгляда от его глаз, вглядываясь в них.

— Нарисовать такие трудно… Изумрудная зелень, нет… потемнее… и желтенький кружок вокруг зрачка. — Она сделала шаг назад. — Иногда изобразить легче, чем описать.

— Да, слова — грубый инструмент. И главное — не точный, — согласился Макс. — Ну что, пойдем к машине? Я уже все собрал.

— Я только переоденусь.

Таня сделала шаг в сторону, но Максим остановил ее:

— Пожалуйста… Постой немного… вот так.

Он смотрел на нее с умилением, скользя взглядом по ее фигурке, волосам, лицу, и все не мог налюбоваться. Сейчас она казалась ему совершенством. Таня переступила с ноги на ногу и, поборов смущение, сказала:

— Ну я пойду. Скоро солнце начнет садиться, похолодает.

— Я жду, — ответил Максим и улыбнулся.

Машина осторожно шуршала шинами по утрамбованной песчаной дороге, чуть подпрыгивая на ухабах. Вдоль дороги плотным строем стояли деревья.

— Здесь, наверное, воздух очень чистый. Сосны такие красивые… — говорила Таня, глядя перед собой. — У нас деревья другие: гораздо выше, но какие-то… запыленные, что ли…

— А как ты хотела? Промышленность и вообще… А здесь действительно хорошо.

Максим повернул руль, и машина начала спускаться с пологого холма.

— Ой, речка! — выдохнула в восторге Таня.

— Я ж тебе обещал, — сказал Макс и остановил машину. — Вылезай.

Таня выскочила из машины, Максим вылез следом.

— Ну как? — удовлетворенно озираясь вокруг, спросил он.

— Я сейчас лопну от восторга, — оглянувшись на него, ответила Таня.

— Хорошо б тут чайку попить…

— Пикник, ура! — подпрыгнув, хлопнула она в ладоши. — Мы костер будем разжигать? Чур, я — за дровами! — сказала Таня и в мгновение ока скрылась из виду.

Максим вдруг почувствовал какую-то пустоту вокруг. По-прежнему ярко сияло закатное солнце, раскидывая рыжие блики по почти безупречной глади воды; слегка шуршала листвой ива, уныло склонив ветви к влажному прибрежному песку, стучал где-то в стороне дятел, но все это казалось только декорацией на пустой сцене.

Таня появилась из зарослей, с трудом волоча за собой громадный сухой сук. Максим почувствовал, как тепло разливается в его груди.

— Смотри, что я нашла, — гордо сказала Таня, выпуская из рук толстый конец высохшей ветки.

— Не поцарапалась? — спросил он и взял ее ладонь в свою руку.

— Чуточку.

Он повернул ее кисть тыльной стороной к себе. Тонкая розовая царапина почти сливалась с линиями на ее ладони. Он поднес ее ладонь к своему рту.

— Грязная же, — сказала она и вырвала руку.

— Слюна — хорошая дезинфекция.

Она доверчиво посмотрела на него.

— Правда?

— Каждый индеец знает, — ответил он.

Таня улыбнулась, но царапину лизнула.

— Значит, жить буду?

— Несомненно.

— Тогда ты все приготовь, а я еще схожу за дровами, — сказала она.

— Лады, — ответил Максим и заметил, как Таня поморщилась. — Что-то не так?

— Все нормально, только… Не люблю я это «лады»…

— А «ладушки»? — улыбнулся он. — «Ладушки-ладушки, где были? — У бабушки».

— Не придуряйся, — проворчала она. — Лучше делом займись.

И опять скрылась в зарослях. Максим достал топор, разрубил сук. Сложил поленья, зажег бумагу.

— Ты без меня…

Он оглянулся. Таня стояла над ним, растерянно глядя на пламя, пожирающее бумагу.

— Давай хвою, бумага быстро прогорает.

Таня присела рядом, сунула в костер сухую ветку сосны. Иглы разом вспыхнули.

— Ой, — отпрянула она и рассмеялась. — Гори-гори ясно, чтобы не погасло, — запела она, протянув к огню ладони.

— Замерзла? — удивился Максим.

— Нет. Но так хорошо…

— Да… — сказал Максим и приобнял ее за плечи. Она, пошатнувшись, с трудом удержалась на корточках.

— Давай побыстрей все организуем… Будем сидеть и смотреть. Я люблю, когда горит огонь.

— Ты давай за костром следи, а я все приготовлю, — сказал Максим, вставая.

«Хорошо все же, что я встретила Максима, — думала Таня, глядя, как огонь осторожно облизывает тяжелое полено. — Если бы осталась дома, то…» Перед ее глазами встало бледное материнское лицо с сигаретой в углу рта, руки с пожелтевшими от никотина пальцами, липкая клеенка, чашка с трещинкой. Таня поежилась.

— Прошу к нашему шалашу, — сказал Максим, дотронувшись до ее плеча. — Все готово.

Таня очнулась.

— Ой, как здорово! — воскликнула она, глядя на расстеленный невдалеке плед. — Я, чур, тут.

Она легла на живот, лицом к костру, и, положив подбородок на руки, стала наблюдать за пламенем. Максим взял штопор, открыл бутылку и, разлив красное вино по бокалам, протянул один Тане.

— Что это? — спросила она и бережно, как нечто ценное, взяла бокал.

— Напиток богов. Вино с Кипра.

Таня осторожно, чтоб случайно не расплескать рубиновую жидкость, села. Ее лицо, плечи и еле заметные холмики грудей теперь освещались неровным светом от набирающего силу костра. Она посмотрела сквозь вино на костер.

— Как расплавленное золото, — сказала Таня задумчиво.

Максим не сводил с нее взгляда. Ее лицо было подвижным, и он читал все мимолетные чувства, которые отражались в его чертах. Она поднесла бокал к лицу, вдохнула аромат вина. С минуту она сидела неподвижно, задумчиво прислушиваясь к своим ощущениям. Край бокала коснулся ее губ.

— Нравится? — осторожно спросил Максим.

Она медленно перевела на него взгляд, но он был отсутствующим, словно мыслями она была не здесь.

— Интересно. Никак не определю вкус, — сказала она и вновь пригубила вино.

— Закрой глаза, чтобы тебя ничто не отвлекало.

Таня повиновалась. Ее ресницы легко подрагивали.

— Пей и говори, что чувствуешь, — сказал он, продолжая любоваться ее профилем в отблесках пламени костра.

Она сделала глоток, помолчала, вероятно пытаясь найти правильные слова.

— Не знаю… Вкус кислый и горький, пряный и еще какой-то… Я и слов таких не знаю, — сказала она, открыв глаза.

— Да… — сказал Максим и тоже сделал глоток. — Вкус настоящего вина может передать лишь музыка.

— Или краски… — добавила Таня, повернувшись к нему. — У нас однажды было такое занятие… Наш педагог по рисованию включил «Queen», и мы должны были нарисовать музыку.

— Ну и как?

— Фигня какая-то получилась. Краски — это те же ноты. Мне кажется, я даже нотную грамоту не одолела. И вообще, у меня такое ощущение, что за что я ни возьмусь — ничего толком не знаю.

— Узнавание — самое увлекательное занятие.

— Я помню. Но чтобы узнавать, надо много чего знать. Правильно?

Максим усмехнулся:

— Почти что.

Он допил вино, поставил бокал в дорожную корзинку. Таня протянула ему свой пустой бокал.

— Еще?

— Да.

— Хочешь распробовать?

— Хочу.

Максим налил ей полбокала и стал наблюдать, как она пьет маленькими глотками. Она опять прикрыла глаза, тень от длинных ресниц упала на щеки. Ресницы подрагивали, придавая ее лицу особое выражение беззащитности, незащищенности.

— Все равно я не нахожу правильных слов, — сказала она, открыв глаза.

Она протянула вновь опустевший бокал Максиму. Ее пальцы были холодны. Максим встал, подошел к костру, подбросил несколько сухих веток. Огонь взметнулся вверх. Недолго постояв у костра, он вернулся и сел рядом с Таней. Она легла на спину, положив голову на его вытянутые ноги.

— Мне так хорошо, — прошептала она.

Он осторожно провел пальцами по ее волосам. Таня закрыла глаза. Максим не мог отвести от нее взгляда. В свете костра ее волосы полыхали ореолом. Она была похожа на спящую царевну из сказки.

— Ты как спящая красавица, — сказал он, наклоняясь.

Таня ничего не ответила, и только легкая улыбка скользнула по ее губам.

— Знаешь, — сказал он, — я снова чувствую себя мальчишкой. Глупым сентиментальным мальчишкой, который исподтишка, чтоб никто не узнал, читает сказку.

— Андерсена? — рассмеялась Таня.

Максим, не раскрывая рта, машинально провел языком по своим зубам. Почти треть из них были новыми, из хорошей дорогой металлокерамики.

— Да… — сказал Максим и продолжил: — У нас в Суворовском была библиотека. Стащил я как-то книжку. Синий переплет, толстая, в триста страниц, не меньше…

— Я знаю такую. — Таня открыла глаза, попыталась приподняться.

— Лежи, — жестом остановил он ее.

— Баба Софа мне такую читала, — с легкой грустью сказала Таня. — Книжка старая была, потрепанная. Без картинок, но я ее любила. — Таня лежала на спине. Ее глаза были широко распахнуты, и в них застыла печаль. — Плакала, когда девочка со спичками замерзла. И когда самому любимому лебедю рукава рубашки не хватило. Почему так? — спросила она, обращаясь скорее к темнеющему небу, нежели к Максиму. — Почему любимых всегда заставляют страдать?..

— Не знаю… — ответил Максим.

Они помолчали. Огненный шар солнца медленно опустился на остроконечные верхушки деревьев.

— Я тоже плакал над «Девочкой со спичками», — сказал после продолжительной паузы Максим. — «Двенадцать лебедей» тоже мне нравилась. А потом я увлекся Гомером. У матери была большая книга в черной обложке. Неохота дома сидеть — иду на реку, в сумке книга. Сижу, читаю. Парни со двора смеялись, а потом, когда я вслух стал читать, им понравилось. Но сначала, конечно, подрался, нос одному здорово расквасил. Я всегда умел за себя постоять.

— «И, обратясь к женихам, он воскликнул: «Новую цель, в какую никто не стрелял до меня, выбрал теперь я. И в этом мне Аполлон должен помочь», — нараспев прочла Таня, села и, улыбаясь, добавила: — Переврала все, конечно. Мы в школе постановку по Гомеру делали. И ту книжку, о которой ты говоришь, я знаю. Наша училка по «литре» на «зарубежке» была продвинутая. Год всего в школе пробыла, а всех нас книжками заразила.

— Ну я привитый, — усмехнулся Максим. — Не замерзла?

Таня огляделась вокруг, словно только что проснулась. Солнце уже почти село. Воздух пах сыростью. Огонь в костре медленно угасал. Она поежилась.

— Подкинуть дров? — спросил Максим.

— Не хочется двигаться. Так бы всю жизнь… — вздохнув, ответила Таня и обняла себя руками. — А вообще-то холодно.

Они перенесли плед поближе к костру, сели с подветренной стороны. Таня прислонилась головой к плечу Максима, он обнял ее за талию. Они сидели молча, глядя на колеблющееся пламя. Сумерки сгустились, и огонь, казалось, стал ярче.

— Помню, мне баба Софа еще про птицу счастья читала. Как мальчик с девочкой все искали, искали… вроде так и не нашли, — сказала Таня.

Максим чуть отстранился и взглянул на нее. В свете костра она показалась ему старше.

— Я тоже помню… — подхватил Максим. — Не нравилась мне эта история. Фальшивая и с плохим концом. Еще дров принести? — спросил он, но так и не двинулся с места.

— Не надо, — ответила она и, подтянув к себе колени, обхватила их руками. — Я точно знаю, что счастье есть, и никаких птиц за хвост хватать не надо, — сказала она, пристально глядя на огонь. — Вот, например, я точно знаю, что сейчас я счастлива. И вчера, и когда жюльен ела и китайские пельмени. Мне с тобой так хорошо…

Максим не ожидал услышать от нее такое. Он опять прижал ее к себе и поцеловал. Таня закрыла глаза и замерла, удовлетворенно вслушиваясь в ровный ритм его сердца. Он погрузил свои пальцы в ее мягкие волосы и шумно, через ноздри, вдохнул ее запах. Таня открыла глаза и прошептала:

— Ты только меня не торопи.

— Не буду, — пообещал он и провел рукой по ее груди.

Таня вздрогнула. Не дав ей опомниться, Макс принялся расстегивать на ней рубашку.

— Не надо, — выдохнула она, и он почувствовал, как напряглось все ее тело.

— Не волнуйся, — сказал он и погладил ее по плечу. — Я ничего не сделаю, если ты сама не попросишь. Договорились?

Максим заглянул в ее тревожные глаза и смотрел так долго, пока не увидел согласия. Он провел указательным пальцем по ее губам, вниз, по подбородку, шее, к ложбинке между ее грудей. Наклонившись, он взял в рот сосок. Таня сидела напрягшись и ничего не ощущала, кроме холода и страха. Он долго ласкал языком ее сосок, теребя другую грудь рукой, потом надавил на плечи, пытаясь опрокинуть на спину.

— Я замерзла, — тихо сказала она.

Он вздрогнул, будто его окатили водой. Таня запахнула рубашку, и ее пальцы ловко пробежались по пуговицам.

— Ты не сердись, — сказала она, поправляя одежду. — Мне надо привыкнуть. Я ведь ни с кем…

Не закончив фразы, Таня замолчала. Она хотела сказать, что еще ни с кем не была близка, но тут же осеклась, поняв, что лжет.

— Совсем?..

— Да, — потупясь, сказала она. Лицо Кольки в мелких каплях испарины предстало перед ее мысленным взором. — Не надо, пожалуйста, не надо, — словно сбрасывая воспоминания, затрясла она головой. И, не поднимая глаз, повторила: — Не торопи меня… пожалуйста.

— Ладно, — серьезно сказал Максим и шутливо добавил: — По коням. Доставим вас, гражданка, на место дислокации.

Таня подняла с земли плед, встряхнула и свернула его.

— Куда положить? — спросила она Макса.

— В машину кидай.

Он поднял дорожную сумку, в другую руку взял недопитую бутылку и пошел к застывшей в ожидании «Волге».

Таня раскидала ногой тлеющие угли и, еще раз взглянув на тонущий в сумраке пейзаж, поспешила к машине. Она открыла заднюю дверцу и положила плед на сиденье. С легким щелчком отворилась передняя дверца. Максим сел на водительское место и повернулся к Тане. Его взгляд был теплым и нежным. В сумраке салона Максим показался ей особенно близким и родным, и с легким чувством сожаления она вспомнила о своем невольном вранье.

— Я еще никого не любила, — вдруг сказала она. — Но я хочу… Я стараюсь… Домой приедем, вина еще выпьем. Хорошо?

Таня положила свою руку ему на бедро. Максим легко коснулся своими губами ее губ. Они были прохладными и чуть подрагивали. Машина тронулась с места.

Он приготовил ей ванну. Пока Таня нежилась в мягкой, ароматной пене, он организовал все для романтического ужина — зажег свечи, поставил диск с тягучими блюзами, наполнил бокалы вином.

Когда Таня вошла в гостиную, Максим, по пояс обнаженный, ждал ее на диване. Таня, потуже затянув пояс на своем махровом халате, присела рядом и взяла из его рук бокал.

— Праздник продолжается, — сказал Макс и улыбнулся.

Таня отвела взгляд и послушно сделала глоток. На этот раз вино показалось ей невкусным.

— Чувствуешь себя Афродитой? — спросил Максим, касаясь одним пальцем дорожки из тонких волос на ее шее.

Таня повела плечами.

— Сделай потише, — попросила она, косясь куда-то в угол. Музыка, доносящаяся из невидимых динамиков, казалась ей чересчур навязчивой.

— Не нравится? Это из «Красотки», «Леди в красном». Помнишь, как мы с тобой встретились? Дождь накрапывал, а ты шла по обочине…

Он наклонился и коснулся губами ее шеи.

— И опять от тебя чудно пахнет, — прошептал он, трогая губами мочку ее уха.

Таня повернула голову и протянула ему бокал:

— Поставь.

— Не выпила? — удивился он.

— Что-то не хочется.

— А мне тебя хочется, — сказал он и приблизил свое лицо к ее лицу.

Его горящие глаза заставили ее отвести взгляд. Влажными губами Максим обхватил ее сжатые в полоску губы. Ее руки уперлись в его обнаженную грудь. Таня усилием воли остановила подкатывающую тошноту и закрыла глаза. Его рука скользнула в теплое пространство между ее бедер. Она машинально сжала ноги.

— Ну, — сказал он и пошевелил пальцами, силясь раздвинуть ее бедра. — Будь хорошей девочкой.

— Я постараюсь, — сказала она и сглотнула слюну.

Максим ухмыльнулся. Одной рукой он оттянул резинку ее трусиков, другая скользнула внутрь.

— Ух ты, моя заинька… — шепнул он, дотрагиваясь до ее самого чувствительного места.

— Мне больно, — прошептала Таня.

Он отдернул руку, резинка трусиков хлопнула по ее животу. Таня открыла глаза. Максим смотрел на нее, досада и раздражение читались в его взгляде.

— Ладно, — сказал он и встал.

— Свечки жгли, когда бабушка умерла. Я теперь не люблю, — попыталась оправдаться Таня, запахивая полы халата.

Максим задул свечи и скрылся в темноте коридора. Музыка стихла. Таня вдруг почувствовала себя очень одинокой. Она испугалась, что Максим не вернется, но он отсутствовал недолго. Минут через пятнадцать он вошел уже полностью одетый. Впереди него, поскрипывая колесиками, катился столик.

— Чай жасминовый, сыр без плесени, — сказал он, подвигая кружки поближе к краю.

— Спасибо, — ответила Таня, робко поглядывая на него. Максим разливал чай и казался полностью поглощенным этим занятием. Таня взяла кружку.

— Осторожно, кипяток, — сказал он.

— Я люблю горячий, — ответила Таня и поднесла кружку ко рту. Чай обжег ее губы. Она отставила кружку и виновато посмотрела на него.

— Фантастику смотришь? — спросил Максим и тут же нажал на кнопку пульта.

— Да, — поспешно ответила она. — Хлеб с сыром будешь?

Он кивнул, взял бутерброд из ее рук и взглянул на нее. На ее лице мелькнула улыбка, короткая и светлая, как сверкнувший луч солнца в долгий дождливый день. Ему опять захотелось распахнуть полы ее халата, стянуть трусики и наконец прижаться губами к ее мягкой и влажной тайне. Ее глаза испуганно вспыхнули, словно она угадала его желание.

— Как фильм? — спросил он, чтобы снять напряжение. — Может, другой поискать?

— Да нет, интересно, — ответила Таня, разворачиваясь к экрану. — Ты, наверное, устал. Приляжешь?

Она сделала попытку встать, но Максим удержал ее.

— Сиди, — сказал он. — Я тут лягу. Можно?

Таня кивнула. Максим растянулся на диване, положив голову ей на колени, и вскоре заснул. Таня же, увлеченная зрелищем, досмотрела фильм до конца и выключила лишь после того, как злые инопланетяне потерпели поражение и Мел Гибсон вновь поверил в божественное провидение.

Таня еще некоторое время посидела в темноте, вслушиваясь в мерное дыхание Максима. Осторожно приподняв его голову, она подложила вместо себя диванную подушку, встала, накинула на него плед, подоткнула край и присела рядом на корточки. Ее глаза привыкли к темноте. Таня смотрела на спокойное лицо Макса и ощущала, как в ее груди теплеет от нежности. «Ты хороший, — прошептала она. — Ты очень хороший. Я постараюсь тебя полюбить».

ГЛАВА 10

Когда Таня открыла глаза, было еще рано. Она накинула на себя платье и сбежала вниз. Плед валялся на полу, но диван был пуст. Поднявшись на второй этаж, она осторожно открыла дверь соседней комнаты. Но и там Максима не было. На мгновение ей стало грустно, но, взглянув в окно, она улыбнулась. «Похоже, день будет солнечным и теплым», — решила она и, бросив на тахту плед, выбежала из комнаты.

Наскоро выполнив все ритуальные утренние процедуры, Таня вышла в сад и, не задумываясь, пошла к домику сторожа. Ей нужно было забрать книгу. Она поднялась по железной лестнице и толкнула дверь. Прихожая была небольшой, только кушетка и тумбочка. «Парфюмера» на тумбочке не было. Из-за двери, ведущей, вероятно, в другую, более просторную комнату, доносились глубокие вдохи и шумные выдохи. «Тимур делает зарядку», — подумала Таня, не стучась вошла и остолбенела. На полу, лицом к двери, стояла на четвереньках женщина. Ее груди, как два пустых мешочка, болтались из стороны в сторону, раскачиваемые равномерными движениями.

— Хай! — услышала Таня и подняла взгляд.

Тимур улыбался во все свои тридцать два зуба, нисколько не смущаясь. Он стоял на коленях позади женщины, опирающейся на локти. Он и его партнерша были полностью обнажены. В его ушах Таня заметила наушники плеера, который валялся рядом. Женщина выпрямила в локтях руки, приоткрыла глаза и тут же закрыла их, не прекращая двигаться в заданном ритме.

Таня опрометью выскочила из комнаты, одним махом миновала лестницу и без оглядки помчалась вперед. Поскользнувшись на мокрой дорожке, она упала бы, но ее подхватил Максим.

— Ты куда так неслась?

— Ой, Максим… Как хорошо… Как здорово… что ты не уехал.

Таня выпрямилась.

— Больно? — спросил Максим, отряхивая ее подол.

— Нет-нет…

— А глаза чего на мокром месте?

Таня заставила себя взглянуть прямо ему в лицо. В его глазах она прочла такое участие, что слезы, только что вскипавшие в ее глазах, мгновенно высохли.

— Ты в город? — спросила она, задержав взгляд на узле его галстука.

— Да, — ответил он. — Что, с узлом что-то не в порядке?

— Все в порядке. Меня возьмешь?

— Ты завтракала?

— Нет. Да. Неважно.

— В город тебе зачем? Я же по делам, а после обеда вернусь. Оставайся.

— Нет-нет, — заторопилась она. — Мне тоже по делам. Надо купальник купить и еще… Ты — на работу, я — в магазин. Только дождись. Я мигом.

Таня поспешила в дом и минут через пять, перекинув через плечо сумочку, уже садилась в машину.

— Значит, по городу соскучилась, — усмехнулся Максим, выезжая из ворот.

— Немножко, — ответила она, отводя глаза.

— Хорошо. Значит, за покупками?

— Да, — кивнула она, по-прежнему косясь вбок. — Включи музыку.

Максим нажал на кнопку. «Самый, самый человек дорогой», — зашептала безголосая певичка.

— Оставить? — оглянулся через плечо Максим.

— Пусть. Мне все равно, — махнула она рукой.

Таня прошла мимо дремавшей консьержки и поднялась по ступенькам на четвертый этаж. Открыв дверь, она поставила пакеты с покупками у порога и вошла в нагретую солнцем комнату. Диван, телевизор, пуф. На стеклянном столике — тонкая пленка пыли, пепельница в виде ладони как будто просит подаяния.

Таня нашла в ванной мягкую тряпку, вытерла пыль со стола, подошла к подоконнику. Под окном раскинулась забытая рощица из десятка американских кленов и лип. Тяжелая листва деревьев трепетала, словно стараясь защититься от назойливых приставаний ветра. Птицы то взлетали, то снова садились на ветви. Люди сновали туда-сюда. Сверху они казались до смешного уродливыми, похожими друг на друга. Иногда в поле зрения попадало яркое пятно. Вероятно, это совсем юная девушка в легком, летнем платье спешила по своим делам. Таня приоткрыла створку окна. Сухой ветер, наполненный запахом пыли, ворвался в комнату. «А за городом воздух пахнет влажной землей и цветами», — подумалось ей.

Прозвенел дверной звонок. Вздрогнув от неожиданности, Таня поспешила закрыть окно, щелкнула шпингалетом. «Максим пришел», — решила она и вприпрыжку побежала в прихожую, открыла дверь. Улыбка тут же сползла с ее лица.

— Ты?… — выдохнула она.

Колька шагнул ей навстречу, ногой прикрыл за собой дверь. На нем была все та же рубашка. От него разило потом и каким-то затхлым, несвежим запахом, как от прелого веника, забытого в старой бане.

— Не ждала? — скривив губы, спросил он. Его глаза были холодны, как талый снег.

— Н-нет, — с секундной задержкой ответила она. Но тут же, подавив неосознанный страх, вскинула голову. — Что тебе надо?

Колька продолжал изображать улыбку.

— Чаем напоишь?

Таня поджала губы, взглянула в его лицо, пытаясь определить выражение его глаз.

— Ну стакан воды-то хоть подашь? — добавил Колька, по-прежнему холодно глядя в ее растерянные глаза.

— Проходи, — неохотно ответила Таня и пошла на кухню.

Гость, не снимая обуви, пошел за ней следом.

— Значит, прижилась, — сказал он, усевшись на стул и оглядываясь по сторонам.

Таня нажала на кнопку электрического чайника.

— Тебе чай, кофе?

— Потанцуем…

Таня нахмурила лоб.

— Что? При чем тут?..

— Да так говорят: «Чай? Кофе? Потанцуем?» Я бы кофе с коньяком выпил. И поесть.

— Ты говорил: «Стакан воды», — напомнила Таня.

Колька резко встал и вплотную подошел к ней. Запах стал просто невыносимым.

— А ты — стервоза, — прошипел он.

Как никогда отчетливо она увидела его лицо — складки от носа к углам рта, тонкие губы, впалые щеки, узкий разрез глаз с частыми, прямыми ресницами. Его глаза смотрели зло, на щеках появились багровые пятна. Вытянув вперед руки, Таня брезгливо оттолкнула его:

— Что тебе надо от меня?

Колька сощурил свои и без того узкие глаза.

— Все, — коротко бросил он. — Для начала дай поесть. Жрать хочу до чертиков. На казенных харчах не разжиреешь.

Таня отвела взгляд, стараясь скрыть страх.

— У меня ничего нет… Мы на даче были… Может, яичницу?

Она кинулась к холодильнику, но тут же остановилась.

«Почему я должна его бояться? — подумала она. — Его выпустили, значит, он не виноват». Опершись спиной в прохладную дверцу, она сказала:

— Мне нечем тебя кормить. И вообще… Уходи. Я жалею о нашем знакомстве.

— Ах, она жалеет… — осклабился Колька. — А уж я-то как!

Он оглянулся. На столешнице, рядом с раковиной, из высокой подставки торчали стальные рукоятки. Обхватив одну, он вытянул нож с длинным, широким лезвием.

— Крутой у тебя, Багира, зуб.

— Нашелся Маугли, — съязвила Таня, но голос ее предательски дрогнул.

Колька потрогал ногтем лезвие.

— Ух ты! Ничего себе! Враз голову куренку можно отчекрыжить.

— Положи, — сказала Таня и, оторвавшись от дверцы холодильника, сделала несколько острожных шагов в сторону выхода.

Колька резко поднял руку:

— Куда торопишься? Яичницу вроде обещала.

Таня некоторое время молча смотрела на него, снова подошла к холодильнику, достала из ячеек два яйца.

— Садись, я мигом, — стараясь казаться спокойной, сказала она.

Колька вернул нож на место, сел за стол. Таня положила яйца на столешницу и быстро выхватила нож.

— Значит, кормежка отменяется, — с видимым спокойствием сказал Колька, положив руки перед собой. — А ножичек-то тебе зачем?

Он растопырил пальцы, будто хотел проверить, не дрожат ли руки. Руки не дрожали.

— «Буду резать, буду бить, все равно тебе водить», — паузами разделяя слова, произнес он. Вдруг он вскочил, и Таня от неожиданности вздрогнула. Нож выскользнул из ее рук и со стуком упал на пол. Колька, даже не наклонив головы, отшвырнул ногой в угол.

— Голодный я злой, — сказал он и одной рукой схватил Таню за горло.

— Больно, — вскрикнула она.

— Конечно. Еще больнее, если ножичком…

Палец его скользнул по ее уху.

— Нежная какая…

Он наклонился над ней, и его губы коснулись ее шеи.

— Жалко даже такую свеженькую…

Продолжая одной рукой держать ее за горло, другой рукой он дотянулся до подставки и вытянул нож с тонким, зазубренным лезвием.

— Какое разнообразие, — сказал он, отпуская ее горло. Таня пошатнувшись, оперлась рукой о столешницу.

— Что тебе от меня надо? — всхлипнула она. — Что я тебе сделала?

— Ничего… — Он откинул голову назад и с ненавистью посмотрел на нее. — Предала немножечко… — брезгливо сказал он и усмехнулся. — Я теперича одним ребятишкам десятку должен. Деловые меня за Пугача на счетчик посадили. Пугача-то того… — Он сделал неопределенный жест, махнув над своей головой, закатив глаза, наклонил голову, вывалил язык.

Таня сделала робкий шаг в сторону.

— Стой, паскуда, — схватил ее за руку Колян. — Слушай сказочку дальше. Значитца, обшибочка вышла…

— Что? Какая еще ошибка? — залепетала Таня, пытаясь вырваться из цепких Колькиных пальцев. Он толкнул ее на стул. Сел напротив и, не сводя с нее взгляда, спросил:

— Знаешь, кто Пугача в петлю сунул?

Таня отчаянно замотала головой. Мгновенно ее спина покрылась потом, кровь отхлынула от лица.

— Ну и хорошо… — осклабился Колька. Довольный произведенным эффектом, он откинулся назад, упиваясь собственной силой. — Пугач был крутой. По мокрому делу мастак. Ему человека убить — что пернуть. — Он приблизил свое лицо к Таниному лицу. Она вся сжалась. — Я не такой, — тихо сказал он и провел пальцем по ее щеке. — Кысонька ты моя…

— Что ж тогда с мразью такой связался? — Таня дернула головой, сбросив его руку. Колька вздохнул и с молящими интонациями произнес:

— Да я сроду бы на мокрое не пошел… Карточный долг. Дело чести, блин… И за кайф задолжал. Вот Пугач и решил меня кровью повязать…

— И ты Гошку убил. Да?.. — с трудом прошептала она вмиг ставшими бесчувственными, как от наркоза, губами.

Колька не ответил, но по судорожно метнувшемуся его кадыку Таня догадалась, что попала в точку.

— Значит, ты? — выдохнула она.

Колька зло глянул на нее:

— Догадливая…

Он встал со стула, наклонился над ней. Холод в его глазах буквально парализовал ее.

— Значит, про заправку в курсе? Вроде тебя не Варварой зовут, а придется кое-что тебе подкоротить. — Он распрямился, подошел к столешнице, взял нож, пробуя ногтем лезвие.

— Ничего… востренький. Почти как мой… — Колька с силой всадил нож в столешницу. — Парень только пукнул. А толстуха сама напросилась.

— Ты?!! — Кровь бросилась Тане в лицо. — Ты Нину убил!

Колька сплюнул.

— Не ори… Девку не я. Меня так рвало, что я мало что видел. Сова потом хвастался. Он в машине сидел. Девка заорала как оглашенная и бегом к машине. Ну он ее и придержал. Это уж Пугач пистолет у парня взял и прям ей в живот. Меня опять рвать…

Он замолчал, и только дрожащие крылья носа выдавали его злость. Колян еще некоторое время помолчал, вероятно что-то обдумывая. Наконец он сказал:

— А ты, если будешь умницей, до ста лет доживешь.

— Умницей… Умницей… — эхом повторила Таня. — Коля, как же так?.. — только и могла произнести она, пряча лицо в ладонях.

— Я теперь тебя не отпущу. Буду под прицелом держать. Как только денег добудешь, отпущу.

— Деньги… деньги… — Таня приподняла голову. — Какие деньги? Ах деньги! Я сейчас, сейчас…

Таня бросилась из кухни. Колька последовал за ней. Она судорожно схватила сумку, вытряхнула содержимое на ковер. «Время тянуть, время… Скоро Максим придет», — судорожно думала она, запихивая обратно носовой платок, тюбик помады, пудреницу. Словно в ответ на ее мысли зазвонил телефон. Колька выдернул шнур.

— Дэнги давай! Давай дэнги! — прокричал он, подражая гайдаевскому Бендеру.

Таня защелкнула замок сумки, заметалась по комнате.

— Дэньги… Как я люблю денежки… — говорил Колька, шаря рукой в полиэтиленовом пакете с символикой гастронома. Вытащив кошелек, вытряхнул деньги, пересчитал. — Две тысячи с копейками. — Хмыкнув, Колька сунул деньги в карман. — Бум считать, мелкий должок отдала.

— Какой должок? — растерялась Таня. — Это ты мне пятьсот должен.

— Привет! А про дискотеку забыла? Думаешь, кайф дармовой?

— Какой кайф? — судорожно сглотнула она. — Наркотики?..

— Не строй из себя дурочку… А откупорил я тебя классно, даже не ойкнула, — хохотнул он.

Краска бросилась Тане в лицо, ярость захлестнула ее. Она бросилась на него с кулаками. Колька схватил ее за запястья.

— Дрянь! Сволочь! Ненавижу! — кричала Таня, пытаясь вырвать руки или пнуть его ногой.

Колька враз разжал пальцы и с силой толкнул ее. Таня упала на ковер, стукнувшись локтем о деревянный край стола. Не чувствуя боли, она опять вскочила.

— Пошел вон, ублюдок! Подонок! Мразь… — продолжала она кричать, колотя кулаками воздух.

Колька ловко увиливал от ее ударов. Наконец Танин кулак достиг Колькиной скулы, и он со злостью отбросил ее так, что она опять упала.

— Убийца. — Таня разрыдалась.

Колька с силой пнул ей в живот. Таня рухнула навзничь, лихорадочно хватая ртом воздух.

— Поостынь. Будь хорошей девочкой и найди мне денежки. — Колька наклонился над ней. Взяв за талию, приподнял. Точно безвольная кукла, она висела в его руках и бормотала сквозь слезы: «Боже мой… боже… как же так?.. как?..»

Колька ударил ее по щеке. Таня замолчала, и только наполненные яростью глаза говорили о той ненависти, которую Таня испытывала сейчас.

— Найди мне деньги, — повторил он сквозь зубы, опять бросая ее на пол. — Много денежек. Красивых, зелененьких.

— У меня нет… Нет… — задыхаясь, ответила Таня.

Колька сел на диван, вытянул ноги.

— Нет, так будут. У своего богатенького дядюшки возьмешь.

— У меня нет дяди, — приподнявшись на локтях, ответила Таня.

— Не придуривайся. Десятку достанешь — отпущу.

Таня села, держась руками за живот.

— Десять тысяч рублей?

— Дура, долларов. Можно по курсу.

— У меня нет… нет…

— Тогда в бордель тебя отдам. За свежачок неплохо платят.

— Что я тебе сделала? — выкрикнула она.

— Когда ты сердишься — бесподобна. Хотя в постели дура дурой. Ничего, обучим.

Колька поднялся с дивана, подошел к ней, подал руку:

— Вставай и приготовь мне пожрать.

Таня отшатнулась от его руки.

— Я все про тебя расскажу!

— Кому? Доблестным ментам? — Колька опустил руку и чуть отклонился. Его лицо побледнело до серости.

— Ты, ты убил…

— Мед, пиво пил… — Его рука гадюкой метнулась к ее горлу. — Если хочешь знать, у меня с ментами договор. Деловые за меня дали. За десятку я чист. Мокруху на Пугача списали. Сове по малолетству по минимуму дадут. Я теперича деловым и за себя, и за Пугача должен. — Колька судорожно вздернул верхнюю губу, оскалив зубы. — Из-за тебя, паскуда, на счетчике сижу.

Таня, не мигая, смотрела в его налитые кровью глаза и судорожно глотала пересохшими губами воздух. Пальцы Кольки все сильнее сжимали ее горло. Наконец он отпустил ее.

— Ищи деньги, б…ь. Наврала небось, что дядька. Знаю, любовничек…

— Нет… Максим меня защитит. — Вдруг ее озарила догадка. Уже увереннее она сказала: — Виталь Михалыч тебя достанет.

Колька застыл на месте.

— Кто такой? Почему не знаю?

— Я тебе говорила… Я предупреждала… Он — крутой мафиози, а ты его племяшку убил, — бросала она слова, как плевки, прямо в лицо Кольки. — Виталь Михалыч думал, что это Пугач… Кровь за кровь.

На один бесконечно долгий миг их взгляды скрестились. В его глазах промелькнул страх, но он тут же был вытеснен ненавистью. Его губы превратились в тонкую полоску, лоб прорезала поперечная морщина. Наконец он выдавил из себя:

— Значит, это ты, ведьма, науськала мафиози… А я-то думал: за что зуб менты на Пугача держут, раз в петлю сунули… Значит, говоришь, кровь за кровь…

Колька наклонился над ней, и Таня прочитала в его глазах приговор.

— Нет! Нет! — закричала она.

Он схватил ее за волосы и коротким прямым ударом рассек губу. Кровь хлынула на подбородок. Таня, всхлипнув, замолчала. Он схватил ее за руку, рывком поднял на ноги и толчками погнал перед собой. Распахнув дверь, он втолкнул Таню в ванную комнату и зашел следом.

— Значит, куколка, ванную решила принять…

— Нет… — прохрипела она, вытирая кровь с подбородка.

— Да, — прошептал Колька и стукнул ребром ладони ей под ребра. Таня от боли присела. Колька, заткнув ванну пробкой, включил краны. Одним махом он стянул с нее футболку, расстегнул «молнию» на джинсах. — Штаны давай сама.

— Нет! — вскрикнула Таня и попыталась встать, но он опять ударил ее так, что она осела на пол.

— Не шали, малышка. Давай куп-куп…

— Не надо, Коленька, пожалуйста, — залепетала она. — Я достану деньги, достану.

— А тем временем меня твой мафиози кокнет… как Пугача. Кто много знает — пусть крепко спит. Ну, быстро!

Таня дрожащими руками стала стягивать с себя джинсы. Как только джинсы оказались у нее в руках, она бросила их Кольке в лицо и попыталась проскочить мимо. Одним движением отбросив джинсы, он опять ударил ее так, что у нее потемнело в глазах. Схватив за талию, Колька потащил ее к ванне, заполненной больше чем до половины.

— Давай, дура. Давай, дрянь.

Таня с шумом упала в ванну. Брызги окатили Кольку с ног до головы. Судорожно схватившись за края, Таня попыталась подняться. Положив ладони ей на макушку, Колька нажал что есть силы. Таня скрылась под водой. Он отпустил руки, Таня пробкой выскочила из воды, жадно хватая ртом воздух. Колька встал, снял с подставки фен.

— Несчастный случай, — сказал он.

Таня сделала попытку подняться из воды. Колька протянул руку и снова толкнул ее. Фен зашумел.

— Шнур короткий, бля… — ругнулся он и тут же, выпучив глаза и хватая ртом воздух, стал оседать.

За его спиной показалась фигура Максима. Долю секунды Таня смотрела перед собой, ничего не понимая, потом приподнялась, но, поскользнувшись, упала. С глухим стуком она ударилась затылком о край ванны и ушла под воду.

ГЛАВА 11

Пять дней Таня провела в больнице. Три дня она только спала, одурманенная лекарствами. На четвертый пришел следователь. Он много спрашивал, Таня подробно отвечала, старательно продираясь сквозь туман в голове. Она рассказала все, что знала о Кольке и его компании. Единственно, о чем умолчала, — что Гошу убил не Пугач, а Колька. Следователь просто не задал нужного вопроса.

Как только Таня подписала все бумаги и проводила глазами сутулую спину местного представителя «убойного отдела», в палату вошел Виталий Михайлович. Он сел на стул рядом с кроватью. Сплетя пальцы на животе, он с минуту наблюдал за нею. Его лицо было абсолютно бесстрастным, даже темные глаза-буравчики сейчас казались нарисованными.

— Ну как? — спросил он.

Таня села на кровати, спустив ноги на пол. На ней был хлопчатобумажный больничный халат размера на три больше, чем нужно.

— Максим где? — еле слышно произнесла она.

— Он не придет, — жестко сказал Виталий Михайлович.

Таня кивнула.

— Вы все ему о Кольке сказали?

— Твой узкоглазый так орал — в Нью-Йорке слышно было.

— И что?.. Что он сказал? — спросила она, по-прежнему уткнувшись взглядом в подол.

Виталий Михайлович еще раз окинул взглядом ее понурую фигуру. Он бы не узнал Таню — настолько она показалась ему взрослой, усталой, замученной женщиной. Казалось, что в ее волосах проблескивает седина. Но это беглый луч утреннего солнца, заглянув в палату, застрял в ее растрепанных волосах. Таня провела ладонью по голове, словно хотела стряхнуть солнечный блик, и робко подняла голову. Ее зеленые глаза смотрели настороженно, и в то же время в них была боль. «Бедная девочка, эк тебя судьба-то по башке твоей глупой настукала», — подумал Виталий Михайлович и, поймав себя на жалости, с досадой сказал:

— Знала бы, сколько грязи вылил на тебя твой ухажер.

— Он не ухажер… — прошептала Таня, и еле слышный звук ее голоса вызвал такое раздражение у него, что он почти выкрикнул:

— Хочешь сказать, что не спала с ним? И наркотики не глотала? Небось подстелилась под мразь в первый же день. Эх ты… Максим к тебе со всей душой, а ты за три копейки продалась.

Таня растерянно моргала, еще теснее сжимая коленями ладони, и только шептала: «Нет, нет, нет…». Виталий Михайлович остановился. Внезапно пришло к нему воспоминание из далекого детства. Как они с Максимкой как-то играли с девчонками в снежки. Как он, тогда еще подросток, сжал теплыми руками без варежек талый снег, размахнулся и кинул что есть силы так, что девчонка упала. Подбежав, он стал закидывать ее снегом, а она в бессилии только махала руками и повторяла эти свои «нет». Тогда он впервые поцеловал. Ее губы были твердыми и холодными…

— Ладно, — крутанул головой Виталий Михайлович, стряхивая воспоминания. — Я принес тебе вещи, деньги. Выпишут — езжай домой.

— А Максим? Он где? Дома? — с трудом проговорила Таня, ощущая, как горло сводит спазм.

— На работе, — спокойно сказал Виталий Михайлович, и в его голосе Тане почудился незнакомый, теплый оттенок. Таня подняла глаза. Он смотрел куда-то в сторону, и она опять опустила голову.

— Скажите ему… Скажите… — Таня с трудом справилась с комом в горле. — Я прошу у него прощения… Он… он… он лучше всех.

Виталий Михайлович окинул ее быстрым, но внимательным, чисто мужским взглядом. Словно почувствовав это, Таня еще больше сжалась. Он приподнял руку, и Таня отшатнулась, будто опасаясь удара. Он опустил руку на ее плечо, другой приподнял подбородок. Таня в ужасе отпрянула, закрыв лицо руками.

— Не трогайте меня… Пожалуйста…

— Да… — вздохнул он. — Выздоравливай, покалеченная. Я завтра зайду.

— Не надо, — вскрикнула она, опуская руки. Ее глаза расширились от ужаса.

— Так-так-так… — произнес он и, достав сигарету, закурил. Таня неотрывно следила за тлеющим огоньком. — Ты меня боишься? — спросил он после продолжительной паузы.

Таня не ответила.

— Боишься… — покачал головой Виталий Михайлович. — Неужели я такой страшный?

— Что со мной будет? — прошептала она, наблюдая, как он гасит сигарету о край блюдца. — Я ведь сирота, — зачем-то добавила она.

— Ты уже говорила, — оборвал он ее. — Не знаю. Мне наплевать. Я думал, если Максим в тебе что-то нашел, значит, ты чего-то стоишь. А ты с отребьем связалась. Дешевка, как все.

Он встал.

— Вы меня убьете? — срывающимся голосом выпалила она.

Виталий Михайлович опять сел на стул. Взял ее за руку. Она смотрела на него испуганными глазами.

— Дурочка, — ответил он, и взгляд его потеплел. — Винегрет у тебя в башке…

Он провел рукой по ее волосам. Она, вжав голову в плечи, ждала.

— Ладно. — Он снова прикурил, задумался. — Не боись, не тронет тебя никто. А если хочешь знать, Лысенко повесили без меня. Он же беременную убил. А это даже по бандитским законам — беспредел.

— Как это? Кого?.. — в ужасе вскинула голову Таня.

— Не хотел говорить, да ладно… — Виталий Михайлович вздохнул. — Хуже зверя выродок. Сова как узнал, что его хотят за убийства посадить, раскололся, показал, куда жену Пугача закопали.

— Жену?..

— Сожительницу. Он как из колонии вышел, к женщине прибился. Свой дом на окраине. Пугачу лишь бы где жить-спать, а ей ребенка захотелось. На пятом месяце заметил… Сова в свидетелях оказался. — Виталий Михайлович вновь резко раздавил окурок в блюдце. Его глаза излучали такую ярость, что Таня невольно отшатнулась. — Не хочу больше говорить. Такое и представить нельзя, что этот зверь со своей женой сделал… Газеты писали: он, мол, раскаялся, поэтому голову в петлю сунул… — Виталий Михайлович замолчал, погрузившись в свои мысли. Он сидел, отвернувшись.

Глядя на его поникшие плечи, Тане стало его жалко. Ей вдруг захотелось погладить эту сутулую спину, сказать что-нибудь ласковое и ободряющее, но она так и не нашла нужных слов.

— Вот так… — сказал наконец он и выпрямился. Его лицо опять было спокойным. — Завтра к тебе одна моя знакомая придет. Надо тебя из ямы вытаскивать… Больно жить-то? — Тане показалось, что его глаза увлажнились. — Как много вас, баб покалеченных… Сколько лет-то тебе?

— Девятнадцать, — прошептала она. — А число сегодня какое?

— С утра пятнадцатое.

— Значит, двадцать… Вчера исполнилось.

Она помолчала.

— Бабушка в день рождения всегда пирог пекла… С рыбой хек… Со сладким чаем — вкусно.

Таня внезапно заплакала. Он протянул руки и привлек ее к себе. Ее плечи мелко тряслись, словно она не могла согреться.

— Ну хватит, хватит, — наконец сказал он, осторожно похлопывая ее по спине. Всхлипнув последний раз, она затихла. Еще некоторое время они сидели обнявшись, пока не почувствовали всю неестественность этих объятий. Виталий Михайлович разжал руки и встал.

Ногой толкнув дверь, вошла грузная женщина.

— Обед, — крикнула она и поставила на стол поднос.

— Я не хочу, спасибо, — поморщилась Таня.

— Папаша, скажите ей, чтоб кушала. А то через капельницу кормить будем.

Виталий Михайлович брезгливо покосился на поднос.

— Унесите, — сказал он. — Тут и здоровый эту дрянь есть не будет, не то что больной.

— Уж если в отдельной палате, так сразу и нос воротите, — проворчала женщина и, схватив поднос, удалилась.

— Там в пакете сок, печенье, яблоки. Красная икра есть, батон. Ох-хо-хо, — выдохнул он, и на Таню пахнуло табаком. Она брезгливо повела носом. Он покосился на нее, но не отодвинулся. — Удивляюсь я тебе. Максим тебе хотел новую жизнь показать, так сказать, с лицевой стороны. А ты… Из грязи опять в грязь.

— Нет… я не хочу, — затрясла головой Таня.

— Ведь всей душой к тебе Максимка, а ты… — Он махнул рукой. — Уезжай… Нечего моему другу в душу плевать. Откуда приехала, туда и возвращайся. Чтоб духу твоего здесь не было.

Таня боязливо подняла глаза и тут же опустила, испугавшись колючего взгляда. Но, собравшись с духом, все же спросила:

— Хоть разочек могу я Максима увидеть?

— Нет, — ответил Виталий Михайлович, встал и пошел к выходу. Уже у самой двери обернулся и добавил: — Я тут ни при чем. Максим сам не хочет тебя видеть. Говорит, оскорбила ты его и обманула.

Еще раз смерив ее, сжавшуюся в комок, взглядом, он кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, будто боясь потревожить тяжелобольную.

…Максима Таня действительно не увидела. Он приходил, когда она спала.

Он встал у кровати и простоял так, не шевелясь, минут десять. Таня лежала на спине, скрестив на груди руки, и только по едва слышному дыханию было понятно, что она жива. «И хорошо, что жива», — подумал Максим и ощутил, как бешено заколотилось его сердце. Он почувствовал боль. Но эта боль была не физической, не той, какая застала его в машине. Его душа ныла от боли, и он понял, что влюблен. По-дурацки, бездумно, как мальчишка. И тут же глухая волна ярости затопила его. «Мне уже сороковник, нахватался за жизнь дряни по макушку. А она только выглядит святой, а сама…» Таня пошевелилась во сне, всхлипнула. Максим чуть наклонился к ней. На ее губах мелькнула улыбка. Это была какая-то призрачная улыбка, она скользнула по ее губам и исчезла без следа. Максим отвернулся. Непонятный звук привлек его внимание. Яркокрылая бабочка, проснувшись, стала биться в стекло. Он подошел к окну, вынув из кармана платок, осторожно накрыл бабочку, вытряхнул в открытую форточку и даже не проследил за ней взглядом. Вернувшись к столу, он наскоро черкнул несколько строк, вынул из стоящего рядом большого пакета коробку и водрузил ее на стул, стоящий рядом с кроватью, где спала Таня. Затем, еще раз взглянув на спящую девушку, вышел.

Таня так и не почувствовала его присутствия. Когда она открыла глаза, первое, что увидела, — куклу. Роскошная принцесса с золотыми волосами, перехваченными розовой атласной лентой, и в длинном кружевном платье пряталась за прозрачной крышкой картонной коробки. Таня открыла крышку, взяла куклу на руки, прижала к себе. От шелковых волос пахло сладким. Таня закрыла глаза, вдохнула карамельный запах и мыслями перенеслась в детство.

…До шести лет мир казался ей безопасным и справедливым. У нее было все, что нужно: бабушка, которая кормила ее и одевала, гуляла с ней и читала сказки. Был у нее и свой кукольный уголок, где среди кубиков и ковриков жили два медведя: один бурый, с потертой шкурой и облупившимся носом, второй — серый, с пятном зеленки на ухе. Таня их очень любила. Но однажды она увидела настоящую кукольную принцессу. Кукла была очень красивой: с голубыми глазами, черными ресницами, в кружевном платье и белых туфельках. Принцесса сидела на лавочке в парке. Недолго думая, Таня схватила ее и бросилась бежать, но тут же была остановлена собственной бабушкой. В это самое мгновение Таня почувствовала, что весь ее мир рушится. Куклу баба Софа у нее отобрала, да еще и отшлепала.

После того как в ее руках побывало кружевное видение, Таня забросила своих когда-то любимых медвежат, которые вдруг показались ей жалкими и убогими. Она могла часами сидеть в одиночестве, всматриваясь в темноту, и думать свои невеселые детские мысли.

Чтобы утешить внучку, баба Софа купила ей другую куклу, маленькую и твердую, хотя тоже в кружевной юбке. Когда баба Софа достала из картонной коробки это жалкое подобие, Таня даже пожалела бабушку, которая не понимала разницу между чудом и обыкновенной пластмассовой дурочкой. Таня вежливо поблагодарила и поставила куклу на самое видное место — на подоконник, лицом к улице и затылком к себе. Так и простояла Маша (такое имя было указано на этикетке, пришитой к подолу), пока полностью не облезла под воздействием перепада температур и прямых лучей солнца.

Таня машинально загнула подол — никакой этикетки. Кружева пришиты ровно, а на ножках — белые носочки и туфельки. Таня прижала куклу к груди и неожиданно разрыдалась.

— Это еще что такое? — услышала она и подняла голову. Над ней стояла грузная женщина с мелкими чертами лица. — Часто плачешь? — строгим голосом спросила она.

— Вы кто?

— От Виталь Михалыча. Он не предупреждал?

— Вы врач?

— Да, психиатр.

— Я — сумасшедшая?

— Нет. Травма, говоришь, была?

— Да… — Таня потрогала голову руками. — Сотрясение мозга, сказали. Прыгать, бегать нельзя. Я много спала. Голова не болит. Завтра, вероятно, выпишут.

Женщина-психиатр усмехнулась:

— А чего белугой ревешь?

Таня опустила голову и поправила кукле подол.

— Давай по-деловому, — сказала женщина-гора и тяжело опустилась на стул. — Я — дорогой врач. Ради Виталь Михалыча с дачи приехала. Я буду задавать вопросы, а ты, не задумываясь, отвечай. Кстати, меня Натальей Петровной зовут. Твое имя?

— Таня…

— Ну вот что, Танюша… — Наталья Петровна взяла куклу из ее рук и, не вставая, положила на край стола. — Начнем работать… Сядь прямо, смотри мне в глаза. Я вопрос, ты — ответ. Только быстро, первое, что на ум придет. Понятно?

Таня села прямо и робко кивнула.

— Лет?

— Девят… Двадцать.

— Работаешь?

— Да. Нет. Пока не работаю, но буду.

— Работа нравилась?

— Вроде… Когда клиент доволен, аж плясать хочется.

— Девственности когда лишилась?

Таня внезапно побледнела. Ее сердце забилось, как маятник метронома в темпе аллегро. Все мысли мгновенно испарились. Остался жгучий, рвущий душу страх.

— Секс тебе приносит удовольствие? — продолжала допрос врач.

Таня опустила голову и, обхватив себя руками, попыталась собраться с мыслями.

— Сколько мужчин у тебя было? Один? Два? Твой ровесник? Взрослый мужчина? — продолжала допытываться врач, неотрывно следя за ее реакцией. — Кто он был? Отец? Отчим?

— Нет!!! — Таня зажала руками уши. — Нет! Нет! Нет! — кричала она, мотая головой. Слезы градом катились по ее щекам, оставляя мокрые полосы.

Скрипнул стул. Наталья Петровна поднялась, отошла к окну. Она была довольна. Буквально за минуту она нашла скрытую язву. Теперь предстояло лечение. Она повернулась и, прислонившись к подоконнику, начала:

— Когда меня отец изнасиловал, мне было двенадцать. Я с трудом пережила тот кошмар. — Она замолчала. Ей не было стыдно за свое вранье. Ложь во благо — вполне удобный прием. — Меня даже стошнило…

— Меня тоже…

Наталья Петровна вернулась на стул.

— Продолжай, — спокойно сказала она. — Это был отчим?

— Сожитель матери. Только у него ничего не вышло. А потом его на войне убили. Сказали, что я его сглазила. А я его смерти не хотела! Просто он мне был противен!

— Значит, вину на себе держишь?.. — спокойно спросила Наталья Петровна, сложив под пышной грудью руки. — Так-так-так… Значит, гордыня обуяла…

Таня робко подняла глаза:

— Почему?.. Я, конечно, гордая… но гордыня… Что вы имеете в виду?

— Думаешь, в твоей власти кого-то убить, кого-то помиловать. Нет, в жизни не так все просто. Если б мыслями можно было б убивать, не нужны были бы войны. Давно истребили бы друг друга.

— Что, так много злых людей?

— Нет ни злых, ни добрых. Просто люди и есть люди. Страдают, любят, ненавидят. Ненависть разрушительна, как чума. А ты веришь в любовь? — неожиданно спросила она и пристально посмотрела Таню.

Таня была похожа на затравленное животное. Свет от окна падал под таким углом, что освещал только одну половину лица. Таня отвернулась. Лицо, как под вуалью, скрылось в тени.

И Таня начала говорить. Сначала еле слышно, с трудом выталкивая из себя слова, сбивчиво и нелогично, потом голос ее окреп и речь полилась сплошным потоком. Она говорила о смерти бабушки, о матери и ее сожителях, о встрече с Максимом, о Кольке. О том, что ей легко со своими ровесниками, и она теряется в присутствии взрослых мужчин.

— Но я чувствую, что это неправильно. Виталий Михайлович — хороший человек, а я его боюсь до чертиков. Колька пытался меня убить, а я переспала с ним в первый же день. Максим столько для меня сделал… Он спас меня… И у костра так хорошо было… С ним всегда хорошо, пока… когда он…

Таня замолчала.

— Ты не можешь заняться с ним сексом? — бесцветным голосом спросила Наталья Петровна.

Таня опустила голову.

— Не могу… Знаю, что хороший он… но все во мне стынет. Становлюсь, как резиновая… Я тут Тимура случайно застала с женщиной. Вот, опять же, Тимур. Раз — и познакомились. Он простой такой, совершенно без комплексов.

— Что там с Тимуром и женщиной? — спросила Наталья Петровна, мельком взглянув на часы.

— Она старше его лет на сто. Он наушниками уши заткнул, а у нее глаза были закрыты… В общем… Как будто они вместе и в то же время по отдельности. И вроде им это нравится.

— Бывает.

Наталья Петровна поднялась со стула. Таня тоже встала.

— И вы мне больше ничего не скажете?

— А надо?

Таня посмотрела в ее глаза. Взгляд был печальным.

— Ты еще молодая, все в тебе спит… Еще не знаешь, когда тело рвет от голода. А голодный и медяку рад.

— Значит, это нормально, когда вот так… по-собачьи.

— Хоть по-кроличьи, если хочется. — Наталья Петровна сделала неопределенный жест, и ее полные груди повело волной. — Формула проста: есть два взрослых человека, желательно разнополых. Обоим нравится, чем и как они занимаются. Главное — чтоб никому не мешали при этом.

— А любовь?

Наталья Петровна вздохнула, и ее глаза на секунду заволокло туманом. Но чуть заметная улыбка, искривив тонкие губы, снова вернула им стальной блеск.

— Если владеешь золотом, на медяки менять не захочешь, — припечатала она. — Если полюбишь — узнаешь. — Она наклонилась, подняла с пола объемную сумку, повесила на плечо. Поправляя ремень, она опять повернулась к Тане. — Отношения между полами — чудовищно запутанная штука, — сказала она профессионально-врачебным голосом. — Мой совет — слушай свое тело, но не забывай о голове. Мозг — самая сильная эрогенная зона. А сейчас, — она приподняла свою пухлую руку и еще раз взглянула на часы, — я отработала. Даже переработала. Если что, приходи. Запись по телефону.

Наталья Петровна пошарила в сумке и протянула узкий прямоугольник картона.

— Спасибо, — несколько разочарованно ответила Таня и, не взглянув, положила визитную карточку на стол. — До свидания.

Дверь закрылась. Она осталась одна. Придвинув стул к столу, посадила куклу к себе на колени и потянулась за визитной карточкой. Ярко-сиреневые ирисы на золотом картоне остановили ее взгляд. Она протянула руку и осторожно, будто боясь обжечься, дотронулась до открытки. Немного поколебавшись, взяла в руки. «С днем рождения, — развернув, прочитала она. — Немецкую куклу не нашел. Это английская. Прощай. Максим. Твой поезд идет каждый день в 13.30 и 20.40. Можно автобусом, рейсы не знаю».

Таня опустила руки. Хотелось заплакать, но слез не было.

Таня вошла в здание вокзала, взглянула на громадную таблицу с расписанием.

— Поездом тебе удобно? — спросил кто-то у нее за спиной. Голос показался ей знакомым. Таня обернулась.

— Кирилл Петрович, — обрадованно сказала она. — Дочку провожаете?

Полная женщина, задрапированная цветастой тканью, метнула на нее любопытный взгляд.

— Я — Таня, ваш папа лечился с моим… моим… — Она на секунду замешкалась.

— С Максим Юричем я в шахматы играл, — пришел ей на помощь Кирилл Петрович. — Ничего игрок, как любитель неплох. Как его здоровье? Тоже выписали?

— Выписали. Он уже на работе.

— А ты что-то бледненькая… И щечки ввалились. Плохо кушаешь.

— Зато я — хорошо, — сказала полная женщина и, широко улыбнувшись, протянула руку. — Будем знакомы, ваша тезка — Татьяна батьковна. Папка, загадывай желание, ты между двух Танек.

Тяжелые веки на секунду закрыли глаза.

— Загадал, — сказал он и, раскинув руки, одним движением обнял обеих женщин.

— А что загадал, что? — Дочь подергала его за рукав.

Кирилл Петрович разжал объятия и, чуть тронув кончик курносого носа дочери, сказал:

— Много будешь знать — скоро состаришься.

— Чур, тебя, чур! — замахала руками Татьяна Кирилловна. И, обернувшись к Тане, уже серьезно спросила: — Ты уезжаешь?

— Нет, — неожиданно для себя самой ответила Таня. — Говорят, бабки на станцию приходят, квартиры предлагают. Снять мне надо.

— Папанька! — вскрикнула Татьяна Кирилловна. — Вот тебе мой заменитель. И путаться в именах не надо. Как все улажу, приеду. А пока… — Она оценивающе посмотрела на Таню. — Присмотришь за отцом?

— Да… Конечно. Только я уколы делать не умею, и на работу мне надо.

— Я и так весь уже истыканный, — ответил Кирилл Петрович. — Работаешь где?

— В салоне, — ответила Таня. — Вообще-то я и работу ищу.

— Нормально, — воскликнула Татьяна Кирилловна. — Пока найдешь — я приеду.

Таня невольно взглянула на торчащие во все стороны короткие волосы Татьяны Кирилловны.

— Как приедете, голову вашу приведем в порядок.

— Наверное, только недели через две. Все дела утрясу, материалы сдам и вернусь. Дождешься?

Она посмотрела на отца, и такая мольба звучала в ее голосе, что на его глаза навернулись слезы.

— Куды ж деваться… Мне торопиться некуда, — ответил он, неумело имитируя Евдокимова. — Я ж хожу, никого не трогаю… Морда красная…

Дочь вдруг всхлипнула и бросилась ему на шею.

— Папочка… миленький… ты только дождись.

Он бережно обнял ее, погладил подрагивающую массивную спину.

— Ну что ты… что… Мне еще дитятю крестить. Рожать сюда, как договорились.

— Конечно, конечно…

Она отстранилась, виновато улыбаясь, вытерла слезы.

— Значит, две недели поживешь у папаньки, — сказала она, глядя на Таню в упор. Ее вопрос прозвучал как утверждение. Таня послушно кивнула. — Папань, купи «Караван», мне в дороге почитать, — сказала она отцу, кивая куда-то в сторону. Кирилл Петрович взял из ее рук кошелек и засеменил в угол, где находились киоски.

Татьяна Кирилловна с тревогой следила за удаляющейся фигурой отца. Потом повернулась к Тане.

— Ты не сердись, — сказала она, раскрывая сумку, которая болталась у нее на плече. — Мне надо списать твои данные. Так, на всякий случай.

— Конечно… Все понятно… — Таня протянула ей паспорт. — Я умею за пожилыми ухаживать. Меня прабабушка растила.

Шариковая ручка в руках женщины на секунду застыла. Татьяна Кирилловна подняла голову и захлопнула свой блокнот.

— Хорошо, что мы тебя встретили. Ты мне враз понравилась. Редко так девушки на стариков глядят. Теперь понимаю…

— Я очень свою бабу Софу любила. А Кирилл Петрович — забавный старик и добрый.

— Слишком добрый, — вздохнула Татьяна Кирилловна. — Значит, так. По утрам — кашка, творожок. На обед мяско готовь, ужин около восьми. Водочка или коньячок, но не больше пятидесяти грамм в день.

— А разве можно?

— Почему ж нет? Не пятнадцать лет. Но один пусть не пьет, а то может увлечься. Я ему скажу. Он послушается. Я ведь того… беременная.

— Я поняла. Сколько?

— Пять. Может, ближе к шести. Мальчишка, — сказала она и погладила рукой живот. — Брыкается, гаденыш.

К ним подошел Кирилл Петрович. Под мышкой он держал толстый журнал.

— Ну и тяжеленный. У тебя и так чемодан.

— Ничего. Я ведь только в дороге. Потом кому-нибудь подарю. Ну давай прощаться. Мой уже объявили.

Они обнялись. Когда разжали объятия, у обоих на глазах были слезы.

— Значит, через две недели? — моргая, спросил отец.

— Плюс-минус.

— Лучше минус.

— Я постараюсь.

Татьяна пошла к выходу на перрон. Чемодан послушной собакой скользил рядом. Сделав несколько шагов, она обернулась. Ее губы дрожали, а по щекам катились слезы.

Кирилл Петрович жил в двухкомнатной квартире старого дома, построенного в стиле «сталинский ампир». Квартира была похожа на склад, а еще больше — на свалку. Какие-то коробки и пакетики, пустые бутылки и баночки, пачки газет и стопки книг занимали большую часть пятидесятиметрового пространства. Для Тани тоже нашелся уголок. Она разместилась на тахте в маленькой комнате, где старые вещи были сложены в картонные коробки.

Как только Таня пристроила свою куклу на тумбочке рядом с тахтой и немного огляделась, коротко набросала план. В первой строке она написала: «Найти работу», во второй — «Снять постоянное жилье (можно комнату)». Под цифрой три значилось: «Позвонить матери». Она поставила цифру четыре и задумалась. Больше всего ей хотелось увидеть Максима, но, вспомнив его размашистое «прощай» на поздравительной открытке, она вздохнула и отложила ручку.

На следующий день Таня разместила объявление, о поиске работы в местных изданиях, но, не дожидаясь предложений, стала планомерно обзванивать салоны и парикмахерские по номерам, обозначенным в «Желтых страницах». Чаще всего она попадала совершенно не туда, или на другом конце не брали трубку, или выдавали быстрый и однозначный отказ. И с поиском квартиры дела тоже обстояли не лучше. По тем телефонам, которые ей дали в агентстве недвижимости, все квартиры были либо уже сняты, либо за аренду запрашивали слишком большие деньги.

Таня исправно готовила для Кирилла Петровича завтраки, обеды и ужины, а по воскресеньям, когда все поиски были бесполезны, попыталась делать уборку. Начала она с комнаты, в которой остановилась. Сначала вытерла пыль, потом решила помыть серое от грязи окно.

Поставив на стул таз с водой, она попыталась встать на подоконник. Внезапно доски под ней покосились, и подоконник выпал из стенной ниши. Раздался страшный грохот. Когда с испуганным выражением на лице Кирилл Петрович заглянул в комнату, Таня стояла посреди развалин и растерянно глядела на темную нишу в стене.

— Жива? — спросил он, не спуская глаз с лежащих на полу гнилых досок.

— Вроде… Я тут решила прибрать…

— Зачем? И так хорошо, — поморщился Кирилл Петрович.

— Ребенка надо в чистую комнату…

— Ребенка?.. — почесал в затылке Кирилл Петрович.

Вечером, после ритуальной рюмочки коньяка, Кирилл Петрович, сказал:

— Я вот тут подумал… Деньги у меня подкоплены. Может, ремонт сделать? — И тут же добавил: — Только в одной комнате. Чтоб ребенку… Возьмешься?

— Я — нет, — после некоторого раздумья ответила Таня. — Но знаю, кто вам подойдет. Я тут случайно слышала, как одна женщина свои услуги предлагала. В соседнем подъезде живет. Мастером в строительном училище работала. Говорит, денег не хватает. Ее Тамарой Викторовной зовут.

— Соседка, говоришь… Не мужик…

— Не мужик, — подтвердила Таня.

— Не мужик — это хорошо, — сказал Кирилл Петрович и решительно кивнул: — Пусть придет.

Уже на следующий день Тамара Викторовна начала «мини-революцию» в жизнеустройстве Кирилла Петровича. Вначале он пытался оказать слабое сопротивление, но вскоре полностью отдался на милость превосходящих сил бывшего мастера производственного обучения. Кирилл Петрович вдруг помолодел и даже сменил свое пузырящееся на коленях трико на новый спортивный костюм «Адидас». И Тамара Викторовна заметно похорошела, как умеют хорошеть только женщины. Игривость появилась в ее жестах, кокетливая улыбка пробегала по губам, ласково щурились глаза.

Однажды вечером, когда после долгого блуждания по городу в поисках работы Таня пристроилась в кресле в углу комнаты, чтобы почитать, зазвонил телефон. Кирилл Петрович с Тамарой Викторовной сидели на кухне. Таня отложила книгу, зашла в гостиную и сняла трубку.

— Это Таня? — спросила трубка женским голосом.

— Я…

— Не узнала? Я — твоя тезка, дочь…

— Татьяна Кирилловна! — перебила ее Таня. — Я сейчас Кирилл Петровича позову.

Она бросилась к дверям, но услышала:

— Нет-нет… Я с тобой хочу переговорить. Как он там? — Голос звучал напряженно, как будто Татьяна Кирилловна пыталась скрыть волнение.

— Нормально, — поспешила успокоить ее Таня, прислоняясь к стене. — К рождению внука готовится.

— Готовится, говоришь… А у меня ситуация изменилась…

— Что-то серьезное? — испугалась Таня. — Как ваше здоровье?

— Нормальное. Только… В общем… Мы тут с Толькой помирились. Он сказал сделать аборт, я его послала. А теперь… В общем, папашка из него получится. Спока тут читает, заставляет меня зарядку делать. Платно буду рожать, с анестезией. Он сказал, что с одним условием — сам будет рядом. Хочет сразу ребенка увидеть. Ведь парень… — Таня услышала глубокий вздох. — Не знаю, как папке сказать. Расстроится. Не приеду я.

— У него тут женщина появилась, — выпалила Таня.

— Что?! — вскричала Татьяна Кирилловна.

Таня резко отстранила трубку от себя. Немного помолчав, она опять поднесла трубку к уху и нерешительно сказала:

— Соседка тут… они вместе ремонт делают…

— Ремонт?! — опять вскрикнула Татьяна Кирилловна. — Конец света… И что папка?

— Обои отдирал. Подает что-то, скоблит.

— Папка?! Ну, если такой лентяй… значит, точно что-то серьезное. Слушай, дай-ка мне его.

Таня постучалась и осторожно приоткрыла кухонную дверь. Кирилл Петрович недовольно сверкнул глазами:

— Что?

Таня протянула ему трубку:

— Дочка звонит.

— А…

Он торопливо схватил трубку.

— Ляленька, солнышко, как ты? — зачастил он. — Да… Да, ремонт затеяли… Да… Очень хорошая… Да?.. Ну и ладно. Ну и хорошо, что хорошо… Привет этому прохиндею. Когда с Тимкой приедете? — Он прикрыл трубку ладонью и, наклонившись, спросил: — Когда закончим?

— Недели через две, — ответила Тамара Викторовна.

— Через три недели, — прокричал в трубку Кирилл Петрович. — Значит, жду.

Он отключил связь и широко улыбнулся.

— Я всегда говорил, что у меня самая лучшая дочь на свете.

Он вскочил на ноги и широким жестом обнял за плечи сидящую на стуле женщину.

— А мы тут, Татьянка, решили пожениться, — сказал он, улыбаясь во все щеки.

Тамара Викторовна с удивлением взглянула на него:

— С чего это ты вдруг?

— А что? — И тут же запел: — «Десять девок бросил я, девять бросили меня».

Его широкие ладони накрыли мягкие груди женщины.

— Да ну тебя, — кокетливо хихикнула та и хлопнула его по рукам. — Охальник.

— Кирилл Петрович, — напомнила о себе Таня, — мне надо вам пару слов сказать. С глазу на глаз.

— Я пойду, — приподнялась Тамара Викторовна.

— Впрочем, какие секреты? — остановила ее жестом Таня. — Я квартиру нашла, — сказала она. — Завтра перееду.

По довольным лицам влюбленных Таня поняла, что ее ложь принята с одобрением.

— А с работой у тебя как? — спросил Кирилл Петрович.

— Нормально… — Невольный вздох вылетел из ее груди. Пришлось добавить: — Пока не нашла.

— Ты, говорят, женский мастер, — вступила в разговор Тамара Викторовна. — Племяшка вчера звонила. Жаловалась, что заведующая рвет и мечет, в отпуск не отпускает… Кто-то у них там срочно замуж вышел.

— Почти как мы, — ухмыльнулся Кирилл Петрович.

— А где это? Как салон называется? — спросила Таня.

— Черт, — хлопнула себя по бокам Тамара Викторовна. — Не интересовалась никогда. А Люська ж меня на дому стрижет. Знаю, что на центральном проспекте где-то. Телефон мне она свой давала, но там столько цифр, все и не упомнишь. Значит, так… — Она снова хлопнула себя по широким бедрам. — Как Люська объявится, спрошу.

Но Таня решила не ждать. Утром следующего дня, как только открыла глаза, поняла — сегодня ее день. Уверенность к ней пришла просто так, безо всякой причины. Во сне она видела бабушку. Баба Софа пекла пирог. Сладкий пирог с джемом. Когда Таня проснулась, она еще ощущала во рту вкус сваренных в сахаре абрикосов.

— Заезжай к нам, — сказал Кирилл Петрович, когда Таня обняла его на прощание. Он выглядел растроганным.

— Я буду звонить, — бодро пообещала Таня, стараясь не замечать, как нахмурилась Тамара Викторовна. — Татьяне Кирилловне — привет. И спасибо вам.

— Тебе спасибочки, — ответил он, поглаживая руку своей будущей жены. — Честно скажу, не больно поверил, когда Максим сказал, что ты особенная. Что удачу приносишь…

— А я тут при чем? — удивилась Таня.

— Если б ты не надумала дурацкое окно помыть, сроду б на ремонт не сгоношился. И вот… — Он улыбнулся и чмокнул невесту в щеку. — На ловца и зверь бежит.

— Это кто тут зверь? — поинтересовалась Тамара Викторовна.

— Конечно, я, — усмехнулся он, поглаживая себя по круглому животу.

— Кстати, ты завтракал? — спросила женщина.

— Нет. Куды мне без тебя?

Тамара Викторовна самодовольно улыбнулась. Кирилл Петрович поспешил закрыть за Таней дверь.

Таня оставила вещи на вокзале и, взяв с собой только сумку с профессиональными инструментами, села в троллейбус. Выйдя на проспекте и прошагав метров сто, она увидела вывеску: черные буквы на зеркальном пластике.

— «Леди», — прочла Таня вслух. «Добрый знак», — подумала она и, сжав в кулак пальцы, взошла по обложенным кафелем ступеням, толкнула стеклянную дверь. Приветливо звякнули колокольчики, кулак сам по себе разжался.

На мягких кожаных диванах сидели две женщины, лениво листая журналы. Стены пестрели рекламными постерами «Л’Ореаль». Таня зашла в зал. В зале — четыре кресла. Работали два мастера. «И это хороший знак», — подумала она.

— Вы по записи? — выключив фен, спросила мастер с короткой стрижкой и высветленными прядями на челке. Ее светло-карие глаза глядели дружелюбно.

— Нет, — ответила Таня.

— Может, вас на завтра записать? Люда, у тебя есть место? — обернулась она к невысокой девушке с длинными, перехваченными резинкой светлыми волосами.

— Только на девять, — ответила та, продолжая выдавливать темную краску из тюбика.

— Мне вообще-то к заведующей, — сказала Таня.

— Проходите, — сказала внезапно возникшая за ее спиной высокая женщина, похожая на принцессу Диану. — Садитесь. — Она кивнула на кожаное кресло, а сама села за письменный стол.

— Я тут по делу… — начала Таня, не решаясь окунуться в низкое кресло.

— Садись, — еще раз сказала похожая на принцессу Диану женщина, на этот раз кивнув на стул, стоящий рядом с ее рабочим местом. — Слушаю.

— Мне очень нужна работа, — сказала Таня, отодвигая стул. — Очень.

— Что заканчивала?

— Годичные курсы.

— Есть рекомендации?

Таня села на стул, протянула сложенный вдвое документ. Пока заведующая разглядывала диплом, Таня изучала ее лицо. Вблизи она уже мало напоминала принцессу Диану — нос коротковат, губы — тоньше.

— Ксения Валерьевна тебя учила? — спросила заведующая.

— Да, — быстро ответила Таня.

— Хвалила?

— Да.

— Да? — Тщательно выщипанные брови взметнулись вверх. — Чтоб Ксения Валерьевна?.. Не верю!

— Один раз… за молодежную стрижку.

— Так-так-так… — покачала тщательно уложенной прической лже-Диана. — Значит, специалист по тинейджерам?

Таня кивнула. Тонкие губы заведующей еще больше сжались. Тане показалось, что она дала неправильный ответ, и поспешила добавить:

— Но не только. Я тут женщину уложила, она случайно к нам в салон заскочила. В тот же вечер она с мужчиной познакомилась… Говорит, я удачу принесла, — выпалила она и тут же пожалела об этом. Лже-принцесса мгновенно превратилась в Снежную королеву. — Это она так сказала… — попыталась оправдаться Таня.

Снежная королева, сцепив пальцы в замок, поинтересовалась:

— А чего с прежней работы ушла, раз, говоришь, на хорошем счету?

— Переехала.

— Приезжая?..

— Да. Но с жильем все нормально. Не беспокойтесь.

— Мне все равно…

Наступила короткая пауза. Таня скрестила пальцы. Наконец заведующая сказала:

— Я сама когда-то у Ксении Валерьевны училась. Если похвалила — знаю, есть за что. У нас тут вакансия освободилась… Замуж отдали Иринку. Кстати, ты замуж не собираешься?

— Нет, — вспыхнув, ответила Таня. — Я еще молодая, мне двадцать.

— Ну и ладно…

— Когда можешь приступить?

— Хоть сейчас.

— Хорошо. Иркиных клиентов — кто, конечно, согласится — возьмешь. И кто с улицы заскочит. Месяц — испытательный срок. Работаем мы на проценты. Пока тридцать, дальше — посмотрим. Девочки у нас неплохо получают. Мы на хорошем счету. Договор на следующей неделе подпишем. Бухгалтер у меня в отгулах.

К концу смены Таня обслужила четырех клиенток. Четыре стрижки, две покраски, причем одна сложная: нужно было добиться имитации солнечного отсвета на длинных, с большим количеством седины, волосах. Клиентка осталась довольна и даже сверх расценок накинула сотню.

Таня присела в кресло, вытянула уставшие за день ноги.

— Считай, прошла крещение боем, — сказала кареглазая женщина, которая работала за соседним креслом. — Эта мымра поочередно над нами всеми поиздевалась. Ирка от нее аж ревела. И что это с ней нынче? Только зря ты чаевые берешь. У нас не положено.

— Учту. Кстати, меня зовут Таня.

— Меня — Марина, — отозвалась кареглазая.

— Меня — Люда, — кивнула блондинка. — Марин, ты куда сейчас?

— Славка ждет. А ты?

— Домой. Отец с мамой — на даче. Виталька — в командировке.

— Не знаете, здесь в гостиницах дорого? — робко спросила Таня.

— А ты что, бездомная? — удивилась Люда.

Таня кивнула.

— У меня соседка комнату студенткам сдает. Сейчас — лето. Может, пустит. Пойдем.

Примерно через час Таня познакомилась с квартирной хозяйкой, а через два — уже вселилась в крошечную комнату, где стояли кушетка, письменный стол и платяной шкаф. Вся мебель была старой, но в комнате было чисто.

Первые два пункта своего плана Таня выполнила. Осталось позвонить домой.

В субботу Таня зашла в здание узла электронной связи. Пять рвущих душу гудков — и…

— Алло… выдохнула Таня. Сердце громко стучало в груди. Пальцы побелели от напряжения.

— Кто это? — спросила трубка хриплым голосом.

— Мам, это я, Таня…

— Здррррасте… — хохотнула мать, — объявилась, не запылилась.

— Я… Мне… Как ты?

— Нормально. Уволилась.

— А как… Олег Никанорыч?

— Нормально, злится. Мы тут перестановку сделали. Твой диван выкинули, новый купили. Теперь как перепьет — спит один. У нас спальня теперь в маленькой, туда кровать переставили. Новый диван — в большой.

— А мои вещи?

— В шкаф сунула. Всякое старье повыкидывала.

— А… а… мишки мои где?

— В п… — выругалась мать. — Конечно, в мусорку отправила.

Тане стало до слез обидно.

— Не смей ничего трогать! — вскрикнула она.

— Поздняк метаться, — проскрипела мать. — Ты когда за вещичками?

— Скоро, — глухим голосом ответила Таня.

— Ты там случайно не обженилась?

— Случайно. А что?

— В подоле только не принеси. Все равно не пущу.

Трубка противно запищала. Таня сердито смахнула со щеки слезу. Конечно, она не рассчитывала, что мать будет скучать, но не была готова и к такому разговору. И медвежат было очень жалко…

Снова дни заскользили за днями. В новом салоне Тане понравилось. Девчонки были молодыми; не сказать, конечно, чтобы веселыми, но не завистливыми и вполне дружелюбными. Работы хватало всем. Особенно плотный график был по пятницам. Салон славился своими свадебными прическами.

В последнюю пятницу июня Таня не спешила на работу. Она шла пешком. Свежий ветерок ласкал кожу, играл подолом длинной, до щиколоток, юбки. Было утро, но яркое летнее солнце уже палило вовсю. Прикрыв глаза ладошкой, как козырьком, Таня подняла голову. По небу дрейфовала мелкая кучка облаков. Одно облако было похоже на невесту с длинным шлейфом фаты.

— Что выглядываешь? — остановился рядом прохожий. — Думаешь, дождь нагонит?

Таня не успела ответить, как незнакомец, бодро перебирая ногами, скрылся за углом. Она опять подняла голову. Облака, перегруппировавшись, превратились в кучки небесной ваты.

Из задумчивости ее вывела трель телефонного звонка (как устроилась на работу, Таня подключилась к сети сотовой связи).

— Тань, ты где? — спросила трубка голосом Марины.

— Скоро буду, — ответила она.

— Как скоро?

— Минут через двадцать.

— Хватай машину, нужна позарез.

Как только она подняла руку, тут же остановилась старенькая «пятерка». Минут через пять Таня входила в салон.

— Молоток, — встретила ее Марина. — У нас тут запарка. К Диане Валерьевне зайди.

Таня вошла в кабинет заведующей. Этим утром Диана Валерьевна скорее была похожа на всклокоченного воробья, чем на принцессу.

— Тань, говорят, ты со старухами умеешь ладить?

Таня пожала плечами:

— Не знаю…

— Выручай. Позвонили из налоговой областной, срочно нужно на выезд. Замуж Инна Дмитриевна выходит. С ней нам ссориться — ну никак.

— Понятно.

— Бери инструмент — и дуй. Там истерика. Ей где-то за пятьдесят, жених — лет на …дцать моложе. Ты уж постарайся. Машину уже прислали.

— У меня запись.

— Сама встану.

Диана Валерьевна улыбнулась. Улыбка была теплой и чуть виноватой. Таня вспомнила, как еще недавно представляла ее Снежной королевой. Как ошибочно может быть первое впечатление!

Невеста с первого взгляда вызвала у Тани сочувствие. Женщина действительно нервничала. Она была в длинном, до полу, шелковом халате и… с тщательно уложенными волосами. На вид ей было далеко за пятьдесят.

— Я нужна? — спросила Таня, разглядывая залитые лаком светлые кудри.

— Ты из «Леди»? — спросила подбежавшая женщина лет сорока с торчащими во все стороны рыжими прядями.

— Вас уложить? — обратилась к подбежавшей Таня.

— Нет, Инну.

Таня еще раз внимательно оглядела крупные завитые пряди, окружавшие круглое лицо немолодой невесты.

— Вам нравится моя прическа? — обратилась к ней невеста сухим, безжизненным голосом.

— Прическа хорошо сделана, — ответила Таня и тут же добавила: — Только я бы предложила вам что-нибудь посовременней. Есть у нас час?

— Регистрация в пятнадцать тридцать, — сказала взлохмаченная женщина.

— Еще вагон времени, — воскликнула Таня и ободряюще улыбнулась. Ее улыбка вызвала еле заметное потепление в глазах невесты. — Покажите мне фотографии, где вы себе нравитесь.

— Фотографии?.. Сейчас! — Тряхнув рыжей головой, подруга невесты скрылась в другой комнате, но буквально через минуту вернулась. — Вот, выбирай.

Инна Дмитриевна положила на колени альбом, стала медленно переворачивать страницы. Ее лицо расслабилось, по губам пробежала еле заметная улыбка.

— Тут я первый раз за границу съездила… А тут мы с Женькой встретились.

— Можно? — Таня протянула руку. — Какое лицо у вас хорошее, — сказала она, глядя на глянцевую фотографию. Женщина сидела вполоборота к камере на берегу моря. Ее волосы шевелил ветерок. — Я знаю, что надо! — вскрикнула Таня. — Мойте голову.

На Таню снизошло вдохновение. Она, не задумываясь, щелкала ножницами, мурлыча что-то себе под нос. Инна Дмитриевна, не мигая, смотрела на свое отражение в зеркале. Когда Таня закончила и на шаг отошла чуть в сторону, Инна Дмитриевна надела очки и внимательно начала разглядывать себя в зеркале. В комнате возникла напряженная тишина, словно в зале суда перед оглашением приговора.

— Где тут молодая?

Все женщины разом оглянулись. На пороге стоял дородный мужчина. Он потряс бумажкой.

— Мы торты привезли, — добавил он, добродушно разглядывая сидящую напротив трельяжа женщину. — Поздравляю, — сказал он. — Сам бы женился на такой красотке, да за старика не пойдешь.

Инна Дмитриевна снова повернулась к зеркалу сняла очки и просидела так секунд десять, тщательно всматриваясь в свое отражение. Когда она поднялась, лицо ее было совсем другим — как будто за эти мгновения она успела войти в новую роль: молодой, уверенной в своей силе женщине.

— Один килограммовый сюда. Свадебный — в кафе. — Она подошла к мужчине, взяла из его рук квитанцию, он подал ей ручку. — Адрес кафе я написала.

— Еще раз поздравляю, — сказал мужчина. Теперь их не разделяло расстояние, но мужчина по-прежнему смотрел на нее с восхищением. — Повезло же кому-то… — Он улыбнулся и вышел.

Инна Дмитриевна протянула Тане руку.

— Спасибо, — сказала она. Ее рукопожатие было быстрым и сильным. — Сколько с меня?

— А я? Я тоже хочу — вскричала рыжеволосая женщина, садясь перед трельяжем. — Мне тоже, чтоб красиво.

В комнату вошел молодой парень.

— Торт куда? — Он протянул коробку перевязанную ленточкой. — Таня! Привет.

Их глаза скрестились.

— Ой, Тимур, — вскликнула она и почему-то смутилась.

— На кухню, — вскочила взлохмаченная женщина и, взяв из рук Тимура коробку, скрылась за кухонной дверью.

— Я сейчас, на минуточку, — сказала Таня и вышла вслед за Тимуром.

— Ты подрабатываешь? — спросила она, когда они вышли на лестничную площадку.

— Отцу помогаю.

— Прикольный дядька, который торты привез — твой отец?

— Нет, мой же — в начальниках. А я, как говорится, должен знать бизнес с самых низов.

— Нормально, как Форд.

— Форд торты не делал. И вообще это из другой оперы.

— Пусть… — Таня вздохнула. — А я вот на работу устроилась…

— По квартирам обслуживаешь?

— Нет, от салона послали. Я в хорошем месте работаю, в престижном. Салон «Леди» знаешь?

— Может, куда-нибудь сходим? — вместо ответа предложил Тимур.

Таня взглянула ему в глаза. Они по-прежнему были безоблачно-спокойны.

— Не знаю… — сказала она. — У деда бываешь?

— Сейчас — нет. Хозяйка вернулась. Ты Максим Юрича, что ли, бросила? Он все один.

Таня опустила голову.

— Ладно, мне надо бежать. — Тимур нажал на кнопку вызова лифта. — А ты все же зря, — сказал он. — Максим Юрич — нормальный дядька.

Лифт остановился, распахнул двери.

— Как он? — спросила Таня, но дверцы уже сошлись, и Таня не слышала, что ответил Тимур.

ГЛАВА 12

Заканчивалось лето. Таня вполне обжилась на новом месте. Хозяйка редко бывала дома, проводя большую часть времени на участке в садовом кооперативе. Тане на новом месте было вполне уютно. Солнце с утра наполняло комнатку теплым, ласковым светом, и она всегда просыпалась легко.

Таня по-прежнему много работала. Иногда коллеги приглашали ее в кафе или в кино. Пару раз она ездила к Марине на дачу. Дачка была дощатая, со старой облупившейся краской, внутри стояла видавшая виды дешевая мебель. Никакого сравнения с коттеджем Виталия Михайловича. Но Марина Тане нравилась, и ее муж был приветливым человеком. Но больше всего Таня подружилась с их сыном. Мишке было всего четыре года, и он уже вовсю болтал. Тане нравилось гулять с ним. Мишка всегда находил что-то интересное. Остановится, присядет на корточки и долго смотрит на улитку, или паучка, или просто на травинку. Родителей это раздражало. А Таня, бывало, присаживалась рядом, пытаясь увидеть мир таким, каким видел его малыш. Иногда ей это удавалось, и она была благодарна парнишке, что он смог заставить ее разглядеть чудо в обыденном. Она с удовольствием ложилась рядом с Мишкой на теплую землю и смотрела на солнце сквозь лист лопуха. Или наблюдала, как качается от еле заметного ветерка ветка. Или, закрыв глаза, слушала запахи. Это Мишка так говорил — ему не нравилось слово «нюхать». «Как «нюнить», — говорил он.

Марина часто вспоминала Максима. «Воспоминания — единственное, что мне осталось», — думала она, мысленно прокручивая картины недавнего прошлого. Потрескивающие ветки костра, бокал в руке, деревянные палочки, выскальзывающие из пальцев, обращенное к ней приветливое лицо… Таня помнила его улыбку. Немного грустную, но такую родную… Мягкие губы… нежное прикосновение…

Не раз Таня представляла их новую встречу. Как случайно остановится «Волга», откроется дверца и она, скользнув внутрь салона, увидит немного усталое лицо Максима. Она скажет: «Привет» — и дотронется до морщинок между его бровями. А он улыбнется и погладит ее волосы…

Или ей представлялось, что она выиграет на каком-нибудь профессиональном конкурсе, о ней напечатают в газете, и он позвонит ей… Он скажет, что давно ее искал, что узнал через газету адрес… Или…

Конечно, проще было самой позвонить. После долгих раздумий Таня так и сделала. Но трубку никто не брал. Ни утром, ни днем, ни вечером. Она делала не одну попытку, и даже пыталась встретить его у дома, но Максим не пришел. Она простояла у подъезда до глубокой ночи. Окна в его квартире так и не зажглись.

В августе Таня стала встречаться с Игорем. Они познакомились в салоне сотовой связи. Игорь работал охранником. Они вместе гуляли, много разговаривали. Вернее, Таня больше слушала, а Игорь говорил. Он очень много знал. Говорить мог практически на любую тему: от кулинарии до дипломатии времен Первой мировой войны. Тане было с ним интересно. И он не торопил события. Он не пытался ее обнять, ни разу не делал попытки поцеловать. Зато представил Таню своим родителям и закадычному другу Славке. Иногда они гуляли втроем. Славка был толстеньким и очень смешливым. Смеялся он заразительно. Втроем они прекрасно проводили время даже после того, как Таня стала замечать странности во взаимоотношениях парней. Когда Славик прикасался к обнаженной руке Игоря, странный блеск появлялся в его глазах. И у обычно сдержанного в эмоциях Игоря при виде Славки расползались в улыбке губы.

— Зачем я вам нужна? — однажды спросила Таня.

Они сидели вдвоем с Игорем в кафе, дожидаясь Славку, который, как бывало часто, опаздывал.

— Давно ты догадалась? — спросил Игорь, напряженно глядя в ее лицо.

— Нет. Так зачем? Для отвода глаз?

— Сначала — да. А сейчас я рад, что познакомился с тобой. И Славке ты очень нравишься.

— Значит, мы просто друзья?

— Это плохо?

— Хорошо, — сказала Таня и приветливо помахала подходившему к их столику Славке. Тот сел рядом.

— Таня все знает, — сказал Игорь.

Славка широко улыбнулся.

— Нормалек. Истерик не было?

Таня улыбнулась в ответ и потрепала его по мягкой щеке.

— Сейчас глаза-то повыцарапываю!

— Ой, боюсь, боюсь, — замахал руками Славка и рассмеялся.

Таня засмеялась вслед за ним.

После того разговора они продолжали встречаться. Только не так часто. Зато когда ребята приглашали ее отдохнуть куда-нибудь за город или просто посидеть в кафе, Таня была искренне рада. Но такие приглашения поступали все реже. Таня все чаще уходила домой одна, сожалея о том времени, когда Игорь провожал ее с работы до дому. Ей нравились те прогулки. Вечереющее небо, легкое головокружение от усталости и свежего ветра, а главное — ощущение рядом близкого человека.

Однажды, вернувшись с работы, Таня обнаружила на столе неподписанный конверт. С замиранием сердца она оторвала край. Выпала всего лишь рекламная листовка. Таня вздохнула и взяла на руки куклу. Рука сама собой потянулась к телефону. Шесть нажатий на кнопки — и…

— Слушаю.

— Максим…

Пауза застыла ледяной глыбой.

— Таня?

Опять пауза.

— Я…

— Таня! Ты где?

Голос был немного растерянным, но Таня почувствовала, что Максим скорее рад, чем озадачен.

— Дома, — тихо сказала она.

— Уехала… — Голос выдал разочарование.

— Нет-нет. Я комнату снимаю! — крикнула Таня. — Ты где был? Я столько раз звонила, — не удержалась она.

— Нигде. Ах ты, черт! Кабель тут порушили. На сотовый бы позвонила или на работу.

— Сотовый — не знаю, на работу — боюсь.

— Глупая… Если я сейчас за тобой заеду — не поздно?

Таня не могла произнести ни слова.

— Алло, алло… Ты меня слышишь?

— Я слышу, — выдохнула Таня. — Не поздно.

— Давай адрес.

— Здесь заплутаешь. Я выйду к театру… к кукольному.

— Через полчаса буду.

— Кстати, спасибо за подарок, — сказала Таня гудящей трубке: Максим уже отключил связь.

Таня положила куклу на кровать, взглянула на себя в зеркало. Глаза лихорадочно блестели, губы дрожали. Таня взяла щетку, провела по волосам. «Сейчас я увижу Максима», — подумала она, и ее собственное отражение словно заволокло туманом.

«Тойота» цвета кофе со сливками остановилась у обочины. Таня повернулась, делая вид, что уходит. Еще не хватало, чтоб ее приняли за профессионалку.

— Тань, ты куда?

Она резко развернулась и бегом поспешила навстречу. Максим стоял рядом с открытой дверцей.

— Привет… — сказала она, не решаясь его обнять.

— Садись, — вместо приветствия ответил Максим, отошел и, обогнув капот, сел на свое место.

— У тебя новая машина, — сказала Таня, усаживаясь рядом.

— Подарок фирмы.

— Значит, хорошо дела идут.

— Хорошо.

«Тойота» тронулась с места.

— Тебя в городе не было? — спросила Таня, нерешительно поглядывая на его сосредоточенный профиль. Максим не казался обрадованным.

— С чего ты взяла? — продолжая следить за дорогой, ответил Максим.

— Я тебя ждала…

— Где?

— У подъезда.

Максим искоса поглядел на нее и опять уставился перед собой. Наконец он сказал:

— Я тоже к тебе приходил.

— Куда? — удивилась Таня.

— Ты же в «Леди» работаешь? Мне Тимур сказал.

— И?.. — Таня всем корпусом развернулась к нему. Максим по-прежнему напряженно смотрел на дорогу. — Ты видел Игоря? — догадалась Таня и рассмеялась. — Он просто друг.

— Как тот узкоглазый, — хмыкнул Максим.

В одно мгновение кровь отхлынула от ее лица.

— Останови, — сказала Таня.

Максим, крутанув руль, нажал на тормоза. Машина встала.

— Мы дома.

Таня потянулась к дверной ручке. Максим тронул ее за плечо. Она мельком взглянула на него. Его глаза, внимательные и глубокие, были совсем рядом.

— Прости, — сказал он и взял ее за запястье. — Кто этот Игорь?

— Он провожал меня с работы, мы вместе отдыхали. С ним интересно, он много что знает… С ним безопасно.

— Он что, голубой? — усмехнулся Максим.

— Да, — спокойно ответила Таня.

— Да?! — Максим взял ее за плечи и развернул ее к себе. — Почему?

— Что — почему? — не поняла она.

— Зачем тогда он тебе?

Таня сняла его руки и откинулась на спинку, глядя сквозь лобовое стекло.

— Мне было так одиноко… И спасибо за куклу, — добавила она, улыбнувшись. — Я как девчонка… смотрю на нее и мечтаю…

— О чем?

— О чем девчонки мечтают?.. О любви, конечно.

Максим дотронулся до ее ладони.

— Ты вспоминала меня?

Она опустила голову и еле слышно произнесла:

— Каждый день.

Максим порывисто обнял ее.

— Прости, — прошептал он, и Таня почувствовала слезы в его голосе.

Максим посмотрел ей в глаза. Она, не выдержав его взгляда, закрыла глаза. Он поцеловал ее в губы и крепко обнял обеими руками. Сначала напряженное, как струна, тело Тани сопротивлялось, потом, отдавшись новым ощущениям, расслабилось. Его рука соскользнула и обвилась вокруг ее талии. Тане показалось, что все окружающее вдруг исчезло. Исчезла и она сама. Осталось лишь ощущение неизбывного счастья.

Поцелуй был долгим и страстным, и, когда Максим отпустил ее, Таня почувствовала холод, пронзивший ее насквозь. Словно боясь замерзнуть, она взяла в свои ладони его лицо. Оно показалось ей таким родным, что каждая линия, каждая морщинка вызывала у нее умиление. И вдруг она заметила, что его губы дрожат. Безмерная нежность накатила волной. Таня робко коснулась губами его дрожащих губ. И когда ощутила тепло его дыхания, едва заметный сладковатый запах манго, все недавнее прошлое всей своей тяжестью навалилось на нее, и она, неожиданно для самой себя, разрыдалась. Максим обнял ее за плечи, а она только и могла, что бормотать: «Прости меня… прости… прости». Максим осторожно гладил ее по голове и отвечал: «Глупая… малышка моя… дурочка моя маленькая…» А когда, мало-помалу, всхлипы ее стали реже, он вынул из кармана пиджака платок и протянул ей. Она уткнулась в него лицом и вдохнула такой родной запах.

— Максим, — всхлипнула она, — давай начнем все сначала. — Помнишь, как мы познакомились? Еще дождь шел. — И, словно иллюстрацией ее словам, на ветровое стекло посыпались частые капли. — Откуда? — улыбнулась сквозь слезы она.

— Мокрота, видно, твоя заразительна, — улыбнулся Максим, взял из ее рук платок и уголком провел по щекам. — Кончай слякоть разводить. Вот дождь опять наревела.

— Это не я… — растерялась Таня.

— Конечно, нет, — улыбнулся Максим и слегка тронул губами ее опухшие от слез веки. — Поедем ко мне?

Таня нерешительно кивнула и вдруг предложила:

— А давай купим вина.

— Вина?.. — Его брови взметнулись вверх.

— Помнишь, как тогда, у костра?..

Максим взял ее за ладонь, поднес к губам, поцеловал. Таня другой рукой погладила его по голове.

— Я тебя обещала постричь.

— А надо? — хмыкнул он, отпуская ее руку.

— Надо. Мы тебе такую стильную стрижку сделаем, все волосатики обзавидуются.

— Обещаешь? — усмехнулся он.

— Честное пионерское.

Максим протянул к ней руку, потрогал оборки на ее блузке.

— Пионерского галстука нету, но вот это мне нравится. — Он потянул за тесемку. — Так хочется развязать.

— И что? — улыбнулась Таня и смело заглянула в его глаза.

— А теперь хочется тебя съесть.

Таня замахала перед собой руками:

— Не ешь меня, я тебе еще пригожусь.

— Съем, съем, съем… — Максим обнял ее и стал целовать щеки, лицо, шею. — Какая ты вкусная… теплая… — Он дотронулся губами до ее груди. Таня отпрянула. Максим вопросительно посмотрел на нее.

— Мы так и будем, как школьники… — насмешливо сказала Таня.

Максим огляделся и улыбнулся.

— Точно, как подростки. Значит, говоришь, вина купить, — сказал он и завел машину.

Когда они вышли у супермаркета, дождь прекратился. На асфальте остались лишь еле заметные редкие отметины.

— Вот видишь, колдунья. Не ревешь — и с неба не каплет, — пошутил Максим и взял ее за руку. Так рука об руку, как школьники, они вошли в торговый зал.

Максим взял коляску и покатил перед собой. Таня шла рядом и глупо улыбалась. Ей нравилось останавливаться около огромных стеллажей, разглядывать яркие пакеты, коробки, баночки.

— Чай какой взять? — спросил Максим, вертя в руках желтую пачку.

— Марина сказала, «Ристон» ей понравился.

— «Ристон»? — Он поставил желтую пачку на место и поискал глазами новое название. — А цвет знаешь?

— Нет. А вот он. — Таня положила в коляску коробочку синего цвета с изображением Биг-Бена. — Кофе надо?

— Нет, я зерна в кофейне беру.

…Так они переходили от стеллажа к стеллажу, разглядывая товары на полках, изредка кое-что кидая в коляску. Таня представила, как они вместе с Максимом регулярно будут приезжать сюда, в супермаркет, и набирать продукты для всей семьи на целую неделю. Потом она будет готовить ужин, а Максим пойдет укладывать Мишку спать… Если у них родится сын, она хотела бы, чтоб он был похож на Марининого сына…

— О чем задумалась? — наклонился над ней Максим.

— Представила себя твоей женой.

— И?..

От его напряженного взгляда у Тани перехватило дыхание. Она заставила себя улыбнуться.

— Как в американской мылодраме.

— Я — не Гичард Гир и на Круза не тяну.

— Ты лучше, — сказала Таня и чмокнула его в нос. Женщина, что стояла поодаль, недовольно нахмурилась. Таня еще раз, пристав на цыпочки, поцеловала Максима в щеку. — Ой, ты колешься.

— С утра брился, — виновато проведя ладонью по щеке, сказал Максим. — Теперь придется утром и вечером.

— Или бороду отпустишь, — сказала Таня. — Будешь как Дед Мороз — борода из ваты…

— Дурочка, — ласково сказал Максим и потрепал ее по волосам.

— Обижать маленьких нельзя.

— Не такая уж ты и маленькая, — хмыкнула женщина, проходя. — Шли бы домой, там и тискались.

Таня с Максимом переглянулись и прыснули.

— Действительно, давай-ка к выходу. Вино выберем, и домой.

— Домой, — согласилась Таня и пошла вслед за Максимом.

Они не стали накрывать на стол в гостиной, а расположились на кухне. Очутившись наедине, они вдруг почувствовали, что между ними возникло напряжение. Воздух вокруг словно наэлектризовался.

Максим с особой тщательностью разлил вино. Таня, подняв бокал, принялась пристально разглядывать рубиновые переливы. Молчание становилась все более невыносимым.

— Максим, — наконец произнесла Таня, отрывая взгляд от бокала, — мне кажется, я люблю тебя. — Она поднесла бокал к губам и медленно сделала глоток. Максим не мог оторвать от нее взгляда. Он смотрел на нее, как будто хотел запомнить на всю жизнь эти полуприкрытые веки, еле заметное дрожание ресниц, приоткрытые губы. Таня поставила пустой бокал на стол и посмотрела на Максима. — Я люблю тебя, — повторила она, не отводя взгляда. И я хочу… — Она судорожно вздохнула. — Я хочу быть с тобой.

Максим опустил глаза. Взял бокал в руки.

— Ты мне ничего не хочешь сказать? — растерянно спросила Таня.

Максим поставил бокал на скатерть. Медленно встал, отошел к окну. Таня еще немного посидела, а потом подошла к нему. Максим стоял, опершись ладонями на подоконник, и смотрел в темноту ночи. Он перевел взгляд на Таню, и ее ужаснула пустота его взгляда. Ее охватил страх, парализуя, лишая способности мыслить. Он повернулся к ней. Таня прислонилась лицом к его груди. Она закрыла глаза, слушая, как ровно бьется его сердце. И вдруг ее пальцы сами собой стали расстегивать пуговицы его рубашки. Она прильнула к нему, вдыхая запах его кожи. Потом отстранилась и, запрокинув голову, взглянула на него. Он смотрел на нее спокойно и даже как-то расслабленно, и Таня не могла угадать, о чем он думает. Он погладил ее по спине, но в этом жесте было скорее примирение, чем нежность.

Ее губы заскользили по его груди, ощущая жесткость волос. Сердце забилось чаще, Максим крепко обнял ее.

— Ты не будешь жалеть? — спросил он.

Она ничего не ответила, продолжая сжимать его в объятиях. Он осторожно отстранил ее и, взяв за руку, повел за собой. В спальне он помог ей раздеться, уложил в постель и, раздевшись сам, лег с ней рядом. Его пальцы заскользили по ее телу, и она вдруг задрожала. Приподнявшись, обхватила его шею руками и тесно прижалась к нему. Их губы встретились, языки сплелись. Таня раздвинула ноги, словно приглашая, и он вошел в нее. Медленно он начал свое движение в ней, и она застонала, задвигала бедрами. Максим не хотел спешить, но она была слишком горячей и влажной, и он, не в силах больше сдерживать себя, кончил.

— Прости меня, — сказал он, ложась рядом с ней.

Таня лежала бездвижно, не открывая глаз. Максим наклонился над ней. По ее щеке медленно катилась слеза. Внезапно она открыла глаза.

— Я не знала, что так бывает, — прошептала она. — Догадывалась, но не знала.

Она опять прикрыла глаза. На ее губах играла улыбка. Максим положил ее голову себе на плечо.

— Я тоже не знал… — задумчиво сказал он, играя ее волосами. Некоторое время они лежали молча, прислушиваясь к дыханию друг друга. Потом Максим опять заговорил: — Я когда впервые увидел тебя — подумал… нет, просто почувствовал, что ты сможешь дать мне что-то новое… что с тобой можно жизнь заново начать. Мне кажется, что до тебя я еще никого не любил.

— Разве? — Она приподнялась на локте. — Ты же был женат.

— Был… Был брак. Лиля хорошая жена… Но знаешь… — Он немного помолчал, глядя куда-то вверх. Его взгляд затуманился, словно он мысленно нырнул в глубину своего прошлого. Таня не тревожила его, инстинктивно догадываясь, что сейчас она услышит нечто, что перевернет всю ее жизнь. Наконец Максим глубоко вздохнул и продолжил: — Я не знал, что бывает так. Я, наверное, перед Лилей очень виноват. Я не умел тогда любить. Главное, считал, верить друг другу, помогать, строить семью… Теперь я понимаю, почему она от меня ушла. — Максим повернулся к Тане, обнял ее. — Любовь — странная штука. И не всегда удобная… Как ты могла с этим выродком?.. Ты мне сделала больно, очень больно…

— Прости, — прошептала Таня и спрятала лицо на его груди. Даже запах его пота был ей приятен.

— Зачем ты мне солгала? — спросил Максим, чуть отодвигаясь.

— Я не врала… Я действительно никого, никогда… Все вышло случайно… Мне показалось, что Колька хороший, при живых родителях сиротой живет… А он мне наркотики подсунул. Я ведь не знала… А потом как курица… Выпотрошенная курица… — Она отвернулась. Слезы душили ее. — Почему люди бывают такими жестокими?! — Выдохнула она и опять крепко прижалась к Максиму.

— Если б знать все ответы, — вздохнул Максим и погладил ее по голове. — Если б знать, отчего люди бывают злыми.

— Я знаю… — вдруг сказала Таня.

Максим недоуменно посмотрел на нее. Она лежала, тесно прижавшись, пряча лицо у него под мышкой.

— Скажи мне. — Он отодвинулся, чтобы видеть ее лицо. Она лежала с широко открытыми глазами. Они казались бездонными, почти черными от расширившихся зрачков. — Мне баба Софа говорила, что все зло оттого, что люди не умеют любить. Она говорила, что сама — великая грешница. Она рано родила, ребенка бросила на мать, а сама поехала на дурацкую комсомольскую стройку, коммунизм строить. Чтоб всем хорошо было. — Таня вздохнула и, вытянув руку, провела пальцем по груди Максима. Максим накрыл ее руку своей ладонью. Таня услышала, как стучит его сердце. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Нормально. Ты про свое детство…

— Ладно, — вздохнула Таня и продолжила: — Когда я с бабушкой жила, мы не так много разговаривали. Только когда она заболела, стала совсем другой… Доброй… впрочем, она всегда была доброй… В общем, она сказала, что не надо для всех счастье строить. Главное — любить тех, кто рядом. Если каждый будет любить тех, кто рядом, — вот и наступит коммунизм.

— Хорошая у тебя бабушка, мудрая. Жаль, что не смогу познакомиться.

— Жаль… — вздохнула Таня. — Вообще-то она мне снится. Ты веришь в вещие сны?

— Не знаю… — ответил он и почему-то вспомнил свой недавний сон и женщину с золотыми волосами.

— А я верю, — сказала Таня. — Как-то во сне бабушка мне сказала: «Сама люби», а кого — не показала… Но, я думаю, ты бы ей понравился. У нее муж был, как она сама говорила, шибко кучерявый. Ей нравились волосатики, — хихикнула Таня и взъерошила волосы на груди Макса.

— Какая она была? — взволнованно перебил ее Максим, машинально отстраняя ее руку. — Опиши. Какая она была в молодости?

— Фотокарточка у нее старинная есть. К сожалению, она дома осталась. Боюсь, мать выкинула… Там баба Софа на берегу реки стоит. Высокая, молодая, улыбается. Она очень красивая была…

— Волосы светлые, как пшеница? Немного вьются? Да?

— Да, я тебе рассказывала…

— Так… — Максим улыбнулся. — Я тут сон видел. Когда мы на Виталькину дачу приехали.

— На новом месте приснись жених невесте, — прыснула Таня.

— Я редко сны запоминаю, а этот такой ясный, как картинка, — продолжил Максим. Его голос звучал взволнованно, словно он хотел поделиться важным открытием. — Значит, стоит женщина, волосы летят по ветру. Лица не разглядел, а фигурой, как ты, и говорит: «Будьте счастливы!»

— Ой… — Таня прильнула к Максиму, обняла. — Я верю, что это она была. Я чувствовала, что это ты… Только я вся напуганная была.

— Разве я страшный?

— Нет-нет. Ты — настоящий. И Виталий Михайлович тоже хороший. Но его я все равно боюсь…

— Он такой, — вздохнул Максим. — Жизнь круто его колошматила, вот и пришлось толстую кожу нарастить, чтоб не так больно было. Но ты не боись. Виталька, как тебя за свою примет, помягчеет. Жена у него чудесная, ребята. Обязательно вас познакомлю. — Максим приподнялся на локте. — Знаешь, мы с Виталькой решили спортивный центр строить. Чтоб бассейн, тренажерный зал и прочее. Я парнишек тренировать буду. У меня, знаешь, черный пояс.

— Ух ты… — Таня повернула голову и улыбнулась. — А я хотела поступать в институт, но опять год пропустила.

— Ничего не пропустила. Жизнь впереди.

— Вообще-то мне работа нравится. И ребенка хочу. А ты?

— Сто штук.

Таня щелкнула его по носу.

— Я серьезно.

— Ну, если серьезно… — Максим лег с Таней рядом, обнял ее за плечи и твердо сказал: — Остановимся на пятидесяти.

— Ах ты… — Таня пощекотала его под мышками. Максим только повел бровью.

— Не проймет. А если я тебя. — Он приподнялся и, согнув руку в локте, пошевелил пальцами в воздухе.

— Ай. — Таня замахала руками.

— Коза-коза-коза. — Максим пощекотал Таню.

Она с криком вскочила:

— Не трогай… ай… хи-хи…

Максим, схватив ее за плечи, опять опрокинул на спину. Постепенно ее смех превратился в стоны. Она металась под его ласками и, когда он опять вошел в нее, на минуту застыла и вдруг расплакалась.

— Я люблю тебя, люблю, — шептала она, всхлипывая.

Максим приподнялся и погладил ее по волосам.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он и поцеловал ее чуть солоноватые губы. Дрожь замершей в его руках Тани передалась ему. Он попытался отстраниться, но Таня, схватив его за шею, прижала к себе.

— Не уходи.

— Не бойся, малышка, — ответил он и коснулся губами ее век.

Это теплое и нежное прикосновение вдруг показалось Тане самым чудесным, что она когда-либо испытывала.

— Как хорошо с тобой… — выдохнула она, прижимаясь к нему всем телом.

ИЗ ОДНОГО ЦВЕТКА БУКЕТ НЕ СОСТАВИШЬ

В яркий теплый августовский день особенно чувствуешь свое одиночество. Тем более когда тебе двадцать с таким «хвостом», что еще немного, и он завернется в ноль. Что скрывать? Мне двадцать восемь, и в жизни моей все, как в песне, которую очень любила первая жена моего отца: все подруги по парам, и только я засиделась одна.

Это так, но не совсем. Действительно, две мои закадычные подружки обзавелись мужьями, но и я не куковала. Просто Валька и Томка законно вышли замуж и даже родили по младенцу, а я свое золотое невестино времечко провела с мудаком, который парил мне мозги целых шесть лет, но так и не развелся. Мало того, на днях я узнала, что его жена родила ребенка. Третьего по счету.

Вот я и не выдержала: пусть-ка мой ненаглядный, раз он такой козел, катится ко всем чертям, а именно — к законной своей супруге и малым деткам, пусть меняет памперсы и греет бутылочки в лоне официально зарегистрированной ячейки общества. А я умываю руки. Так я ему и сказала: «Пора и мне позаботиться о своем стабильном будущем. И так я кучу времени на тебя, козлину, потратила. Если уж ты удосужился обрюхатить не меня, а свою законную, я говорю вам обоим: «Прости-прощай!» — и с чистой совестью на чистенький свой пальчик надену вскорости обручальное колечко». И еще я добавила, что у меня уже есть на примете один молодой и неженатый. На что мой бывший только ухмыльнулся во всю ширину своей холеной сорокасемилетней морды и покачал своей лысеющей макушкой. Не поверил, гад. Правда, я сама виновата — опять, как дура, покраснела. Не умею врать — и это мой главный недостаток.

Новоиспеченный папаша даже попытался сунуть мне в нос загодя припасенные астрочки с тещиного огорода. Так я этим поганым веником по его щекастой морде прошлась по русскому обычаю: раз-два-три. А он ничего… Только поиграл мягкими своими плечиками, похмурил ершистые бровки и даже попытался пошутить. «Чем бы дитя ни тешилось… Все равно ведь позовешь. Не в первый раз».

Он прав: не в первый и даже не во второй… За время нашего знакомства была у нас пара-тройка серьезных размолвок. Только на сей раз всему действительно конец. Навсегда. Надо вернуть в лоно многодетной семьи беспутного папашу розовопопого младенца. Я знала, что старшей его дочке — почти как мне, средняя закончила престижный лицей и в университет зачислена, а единственного наследника надо будет растить и растить… Вот пусть и займется.

С этими благими намерениями я выставила своего любовника, с которым провела почти год в любовном угаре и еще пять лет в ритуально-привычной любовно-сексуальной связи. Обдумывая свое новое положение одинокой женщины, я всю ночь проревела белугой и только под утро заснула.

Проснулась после полудня — лицо словно пальто на синтепоне, волосы — торчком во все стороны, синяки под глазами. А главное — гнетущее чувство одиночества, пронзительное и острое, как визг пилы.

Дотянувшись до пульта, я включила телевизор. Похожая на стерву актриса уныло пыталась изобразить интеллект на недавно подтянутом лице. Щелк — мужики привычно мочат друг друга в сериале. Щелк — шоу-миллионер устраивает дачный уют на личной паре-тройке гектаров. Мутотень и скука на всех доступных моей антенне каналах.

Наконец я нашла нечто подходящее: лощеный мужик ест-пьет-нахваливает в каком-то жутко дорогом ресторане. Рубашка на мужичке отутюженная, галстук-бабочка, пухленькие пальчики без обручального кольца. Выпил, закусил и пригласил на собеседование. Он, мол, предлагает работу за рубежом. Высшее образование, можно неполное (у меня — три курса начфака), знание английского (ple-e-ase), танцевальная подготовка (полтора года хореографической студии). Крупно, во весь экран, номер телефона.

Чтобы не забыть, черкнула на листочке и тут же набрала заветные шесть цифр.

— Алло, вас слушают, — сказал кукольный голос.

— Когда можно на собеседование прийти?

— Лет?

— Не знаю… Сначала месяца на три…

— Вам сколько лет? — В кукольном голосе проскользнуло раздражение.

— Двадцать… — Я поперхнулась.

— Значит, незаконченное?

— Три курса педагогического, — поспешила я сказать полную правду. — Немножко танцую, рисую, английский…

— Можете сейчас подъехать?

— Yes! I am sure…

— Пишите.

На том же клочке бумаги я записала адрес: Комсомольский проспект, 28. В номере дома, совпадающем с моим возрастом, я увидела добрый знак. Все остальные числа оказались случайными и ничего не предвещали. Пятнадцатый этаж, офис 159.

Трубка отключилась, я соскочила с дивана. «Почему бы нет?! — взвилась я. — Поеду в чужестранные дали, где, по сводкам статистики, превалирующая масса холостых-неженатых, встречу там суженого-ряженого, и будем жить-проживать да добра наживать».

Не позволяя себе вдаваться в детали моего авантюрного плана, я встала под душ, вымыла, вытерла, высушила, расчесала, подвела и накрасила. Наконец, окинув себя с ног до головы беглым, но вполне дружелюбным взглядом, я выскочила за дверь.

Недавно отец отдал мне свою старенькую «шестерку». Хорошая машина, немного строптивая, но мы с ней ладим. Я села в свою ненаглядную, крутанула ключик. Моторчик ободряюще заурчал. Его тихий рокот сродни мужскому баритону вселил в меня еще большую уверенность.

Взглянув в зеркало заднего вида, я осталась довольна своей уже пришедшей в себя физиономией с вполне приличным макияжем и тщательно замаскированными тональным кремом веснушками. Я попробовала было размять плечи, но мышцы спины словно окаменели. Потянув рычаг, я заставила машину сдвинуться с места. Моя старенькая автомобилька сейчас была мне более послушна, чем мое собственное тело. Продолжая ощущать скованность мышц, я покрутила рукоятку на левой дверце — стекло медленно опустилось. Запах городского асфальта, нагретого солнцем, показался мне приятным. Чуть крутанув руль вправо, я выползла на шоссе и прибавила скорость.

Шины шуршали успокаивающе монотонно, как дождь. Я посмотрела на небо — ни облачка. Открыточный глянец солнечного дня вселял в меня уверенность. Я перешла на вторую скорость, косясь на таблички с названиями улиц. Наконец на серой стене огромного домины увидела крупно выведенную черным цифру 28. Это было высокое, не менее чем в два десятка этажей, грязно-бездушное здание из стекла и бетона, спроектированное, вероятно, в глубокие застойные времена архитектором-номенклатурщиком в период жесточайшего похмельного синдрома.

Припарковавшись за углом, я направилась ко входу, миновав уличное кафе с пластмассовыми столиками и рассевшимися под псевдо-пляжными зонтами парочками. И опять я почувствовала себя жутко несчастной. «Вот ведь, люди встречаются, — думала я, — пьют свой кофе, любезничают, заигрывают, обсыпают друг друга комплиментами, а я, как дура, иду сама по себе, и ни одна сволочь даже «здрасте» не скажет».

С этими невеселыми мыслями я потянула на себя стеклянную дверь, предъявила паспорт заслуженному седовласому вахтеру и согласно направлению его указующего перста подошла к стене с тремя дверьми.

Ужасно не люблю закрытое пространство лифтов и предпочитаю простор лестничных площадок, даже если приходится шагать по немытым ступеням и вдыхать отнюдь не пахнущий озоном воздух. Но нужный мне этаж был пятнадцатым, и я обреченно нажала на мигнувшую кнопку. Лифт толчками, словно спотыкаясь, пополз вверх.

В приемной офиса под номером сто пятьдесят девять женщины с кукольным голосом не оказалось, так что путь в кабинет с табличкой «директор» был открыт. Беспрепятственно я надавила на рычаг дверной ручки, дверь открылась, и я вошла в светлую, узкую комнату с длинным столом, кожаным креслом и десятком стульев. У громадного, чуть ли не во всю стену, окна стоял мужик в мятой рубашке и, потягиваясь, чесал под мышками.

— Можно? — робко подала я голос.

Мужик резко опустил руки и кинулся к креслу, где с поникшими, как крылья, рукавами висел цвета голубиного оперения пиджак.

— Почему без доклада? — проворчал он, продевая руки в рукава-крылья. В пиджаке, скрывшем выбившуюся из брюк рубашку, он выглядел намного лучше, а когда сел за массивный стол, то стал похож на самого себя в рекламном ролике — эдакий мужчина-душка, золотое сердце.

— По телевизору реклама… Я на работу… Английский, танцую… — залепетала я, с каждым вымолвленным словом понимая, что своим неожиданным вторжением произвела наиневыгоднейшее для себя впечатление.

— Запись на собеседование у секретаря, — сказал мужчинка и, вероятно для солидности, вынул из кармана ручку фирмы «Parker», наверняка с золотым пером.

— Секретарши нет, а я здесь, — нашлась я.

Мужчинка приподнял свои очень похожие на выщипанные брови, постучал престижной ручкой по столешнице и, не мигая, уставился на меня. Вероятно, он думал.

— Ладно, — сказал он, опять засовывая ручку в карман пиджака. На его лице появилось выражение приценивающегося покупателя. — Сколько лет? Образование? Профессия?

— Двадцать… два, — пролепетала я и покраснела. Больше я решила не врать — неприятно это, да и убедительно у меня все равно не получается. — Незаконченное, факультет начальных классов педагогического университета, — добавила я уверенней. — Хочу стать дизайнером.

— А мы тут при чем? Нам нужны девушки для баров, гостиниц. — Он сделал паузу. Взгляд, каким он окинул всю меня, мне не понравился. — Хорошо танцуешь? — спросил он и пошевелил указательным и средним пальцем.

— Сольные партии исполняла, — вскинув подбородок, гордо ответила я.

— Сольные, говоришь? — Мужчинка-душка надул и без того пухлые губы, и в его масленых глазенках появился блеск.

— В детской студии, — добавила я уже менее решительно. — Лягушку-квакушку…

— Так-так-так, — зашлепал он губами. Его пальцы-сосиски радостно заелозили по столу. — А как относишься к… так сказать… трудностям?

— Стараюсь избегать, — ответила я, выбирая из арсенала свою самую обаятельнейшую улыбку.

— Н-да… — Пухлые ладошки плашмя опустились на столешницу, издав резкий, хлюпающий звук. — Я думаю, ты нам не подойдешь, — сказал мой несостоявшийся работодатель, постепенно выходя из амплуа «душки». — Так что можешь быть свободна.

Я и без этого холеного борова знала, что свободна. «Ни мужа, ни ребенка, ни нормальной работы, — думала я, последний раз оглядывая узкий кабинет с громадным окном. — И что во мне за изъян? Постоянно спотыкаюсь на собеседовании. Наверное, самая главная моя беда — не умею врать». Я пожала плечами и вышла из кабинета.

— Как ты там оказалась? — раскрыла пунцовый рот оказавшаяся за недавно пустующим столом секретарша. Я узнала искусственный голос, с которым говорила по телефону. Без искажений ее голос звучал еще противнее. — Кто разрешил? — продолжала допытываться она, хлопая длинными, в три слоя накрашенными ресницами.

— Я сам с усам, — ответила я. Последний раз, наверное, я произносила эту фразу больше двадцати лет назад.

— Не взял? — ехидно поджала рот секретарша.

— Не больно-то и хотелось, — бросила я через плечо и вышла из приемной. Пройдя по коридору, встала перед дверями лифта. Вздохнув, нажала на кнопку. Лифт радушно раздвинул двери. В окружении собственного унылого отражения я съехала вниз. Шагнув в вестибюль, уткнулась в доску объявлений. Прямо перед моими глазами оказалась строка, набранная не менее чем тридцатым кеглем: «Требуется официантка». Строчкой ниже и гораздо мельче — «Обращаться к Владу, 1-й этаж».

«Что ж, — решила я, — буду поднимать родной пищепром».

На благо своей страны и для собственного заработка я и так уже работала больше шести лет. Два года — в библиотеке (скучно и безденежно), два — в видеопрокате (разорился), остальное время продавала поочередно цветы, джинсы, книги, бакалею и косметику.

«Официанткой я еще не была. Хоть что-то новенькое в моей биографии», — решила я и, толкнув расхлябанную дверь, сделала несколько шагов по направлению к стойке бара. Тут же меня остановил мой внутренний голос:

— Не хочу. Тут воняет.

Я развернулась на сто восемьдесят градусов и чуть не сбила с ног девчушку лет пяти с распахнутыми, словно от удивления, глазами-блюдцами. Похоже, это она озвучила мои мысли.

— Не воняет, а пахнет, — сказал высокий синеглазый мужчина, который держал девочку за руку.

— Воняет, — не согласилась девочка с такими же синими, как и у отца, глазами. — И таракан.

— Тараканище… — в ужасе подтвердила я, загипнотизированная величественным зрелищем откормленного животного, спокойно передвигающегося по столешнице.

— Пойдем, каприза.

Я машинально двинулась за синеглазой парой в сторону выхода. Мужчина внезапно остановился. Я с размаху налетела на него.

— Простите.

— Не за что, — ответил он и с видом экскурсанта, изучающего музейный экспонат, воззрился на меня. — Что ж делать? — не отрывая от меня взгляда, произнес он.

— Извечный вопрос, — вздохнула я и развела руками.

Мужчина подхватил мою руку и сжал ладонь.

— А вы, гражданка, как? Не заняты? Свободны?

— Вообще-то я не очень спешу… — сказала я, сама удивившись своему ответу. — И свободна, как чайка Джонатан Ливингстон.

Синеглазый мужчина озадаченно посмотрел на меня, как учитель, получивший блестящий ответ от троечника.

— За ребенком присмотришь? — с надеждой спросил он. — Ее мать в командировке. У меня договор горит. С этим чудовищем — никуда.

Он опустил голову, и мне показалось, что из его синих глаз вот-вот потекут слезы. В растерянности я взглянула на девочку. Светлые волосы на ее маленькой головке были спутаны, кофточка вылезла из-под испачканных на коленях штанишек, в углу рта виднелась белая полоска, скорее всего от сгущенного молока.

— Вполне симпатичное чудовище, — сказала я и протянула руку девочке. — Меня Дарья зовут. А тебя?

— Тима, — сказала девочка и, вложив свою теплую, мягкую ладошку в мою ладонь, добавила: — Пойдем?

Я слегка сжала ее пальчики и вопрошающе взглянула на папашу. В его синих глазах вспыхнул свет надежды, а углы рта растянулись в улыбке.

— Здорово, — удивленно выдохнул он. — Дарья, ты волшебница!

— Она фея, — подтвердила Тима и потрогала рюши на моей блузке. — Мягонькие.

— Нравится? Папин подарок, — поглаживая себя по бокам, сказала я.

Тима повернулась ко мне спиной.

— Это Мумрик, — сказала она, показывая себе за спину. — Папа подарил.

Я пощупала рюкзак-игрушку в виде грустной собаки.

— Мягкий, — констатировала я. — Что там у тебя?

— Показать? — Девочка сделала движение плечом, но Мумрик только тряхнул ушами и остался у нее за спиной.

— Покажешь, покажешь, только давайте сначала до места доберемся, — засуетился папаша и, подхватив меня под руку, семимильными шагами направился к лифту. Тима с подпрыгивающим на ее спине Мумриком, едва поспевала за нами. — Нам на четвертый. Вы в вестибюле подождите. Поиграйте или еще чем-нибудь займитесь… У меня очень важные дела. Не знаю, сколько придется тут проторчать. Не повезет — так уже через пять минут буду с вами. Или через полчаса, если опять придется уговаривать. Но если все — тьфу-тьфу-тьфу — выгорит, то освобожусь не раньше чем через час.

Пока папаша излагал нам свой мысли, мы добрались до четвертого этажа. Оставив его напротив приемной фирмы «Биком», мы с Тимой уселись на обшарпанный диван около фикуса, под табличкой «Здесь не курят».

Мы не курили. Мы знакомились.

Я узнала, что Тиму мама зовет Томой, когда сердится — Тамарой. Папа предпочитает оригинальные варианты вроде пупсика, капризы, котика или чудовища. Также мне стало известно, что у Тимы была раньше няня, потому что мама с папой — до невозможности занятые люди. Сейчас мама улетела куда-то в Африку, няня внезапно вышла замуж, а папа оказался крайним.

Тима горько вздохнула, соскочила с дивана и, повернувшись ко мне спиной, подергала плечами. Я помогла ей освободиться от Мумрика. Из его недр Тима принялась извлекать всевозможные предметы и вещи: карандаш, набор фломастеров, скомканный платок, чистые трусики с маечкой, растрепанную голую куклу, зубную щетку в футляре и, наконец, классического плюшевого медведя. Разложив все свое богатство в ряд, Тима сказала:

— А теперь ты.

Мой походный набор оказался гораздо скромнее: косметичка, связка ключей и книга. Тима, внимательно изучив обложку, положила книгу мне на ладони и сказала:

— Читай.

— Это для взрослых, про йогов, растерялась я.

— Читай, — повторила она и распахнула книгу.

— Ладно, — согласилась я и начала: — «Что такое йога? Йога зародилась на полуострове Индостан несколько тысячелетий назад… Йогу определяют как «успокоение безостановочных колебаний сознания». — Я мельком взглянула на девочку. Она тихо сидела рядом, внимательно глядя на строчки. — Это поиск свободы от мира образов и разочарований, ловящего наши мысли в западню страхов и условностей. — Я остановилась. — Тебе интересно? — спросила я.

Тима кивнула, решительно перелистнула сразу несколько страниц и ткнула пальцем в рисунок:

— Это что?

— Поза дерева, — прочла я.

Тима внимательно изучила рисунок стоящего на одной ноге индуса, соскочила с дивана, поджала ногу и вытянула руки вверх.

— Я — дерево, — сказала она проходящему мимо нас сотруднику «Бикома».

— Может быть, — философски заметил тот и помял в пальцах сигарету. — Соберите свои вещички, гражданка. Я тут присяду, покурю.

— Здесь не курят, — серьезно ответило «дерево», опять превращаясь с Тиму. — Штраф.

Мужчина нахмурился и, развернувшись, ушел.

— Ты читать умеешь? — удивилась я, кивая на табличку.

— Я вундеркинд, — сказала Тима.

— Скромно, — заметила я.

— Давай дальше, — сказала Тима и опять ткнула пальцем в страницу.

— Сама читай, — сказала я.

— Не хочу, — замотал головой чудо-ребенок.

— Поза воина, — продолжила я безропотно.

Тима опять соскочила и, вытянув руки перед собой, отставила назад ногу. — Правильно? — спросила она, глядя из-под руки. Я положила книгу и встала рядом. У нас получилось два воина.

С наклонными позами дело пошло не так просто. Если Тима с первого же раза положила ладошки на пол рядом со ступнями, то я с трудом дотянулась кончиками пальцев до пола. Из сидячих поз у меня получилась лишь поза ребенка, из лежачих — рыба. Когда я выбилась из сил, Тима, похоже, только вошла во вкус.

— Ты точно вундеркинд, — сказала я, в изнеможении падая на диван.

— Я никогда не вру, — кивнула Тима и села в позу лотоса.

— Значит, мы поладим, — кивнула я и посмотрела на часы. Прошло уже больше часа с тех пор, как Тимин отец скрылся за дверями приемной.

— Посторожи вещички, я сейчас, — сказала я и, пройдя по коридору, толкнула дверь приемной.

Волоокая секретарша перестала пилить когти.

— Директор занят? — поинтересовалась я.

— Отсутствует, — ответила секретарша, лениво косясь на меня.

— А где клиент? В светлом пиджаке, с синими глазами.

— Они уже час назад вместе ушли.

— А как же я? — вынырнула из-под моей руки Тима. — Я есть хочу.

Я оглянулась на Тиму. Уголки ее губ поползли вниз, кончик носа покраснел. «Похоже, она готовится зареветь», — решила я.

— У меня дома есть борщ, — сказала я.

— Со сметанкой и сухариками? — проявила заинтересованность она.

— С майонезом.

— Ладно. — Она взяла меня за руку. — Пойдем.

— Записку твоему папе оставлю, а ты Мумрика готовь к походу.

Я продиктовала секретарше номер своего телефона, домашний адрес и вернулась к дивану.

— Здесь был вор, — сказала Тима, запихивая медведя в рюкзак.

— Что пропало? — спросила я, начиная пугаться.

— Йоги и карандаш.

Карандаш я нашла под диваном, но книга действительно исчезла.

— Я все запомнила, — успокоила меня Тима. — Я тебе расскажу.

Мне пришлось примириться с такой заменой, и, собрав оставшиеся вещи, мы спустились вниз к моей машине.

— Ты как мама, — сказала Тима, влезая на заднее сиденье.

Я оглянулась. Тима, уже устроившись, болтала ногами и оглядывалась по сторонам. Я повернула ключ зажигания.

— Поехали! — завопила Тима. — Вперед!!

Я вдруг почувствовала себя капитаном корабля. Наша ракета стартовала и, осторожно пробиваясь сквозь гущу других мчащихся четырехколесных кораблей, вгрызалась в звездное пространство.

— Мы летим к Марсу, — сообщила я.

— Это далеко? — Тима подозрительно покосилась на меня.

— Нет, три квартала, — спускаясь на землю, сказала я. — Сейчас поворот, потом еще один, светофор, и мы дома. Минут десять.

— Ладно, — согласилась она и уже гораздо спокойнее стала смотреть через стекло. У светофора я притормозила, шины недовольно взвизгнули.

— Круто, — сказала Тима и с уважением посмотрела на меня.

— Почему? — хмыкнула я.

— Моя мама тоже рулит, — ответила она, наблюдая, как красный сигнал сменяется желтым. — Ой, зеленый, жми, — неожиданно взвизгнула она прямо мне в ухо. С перепугу я слишком резко надавила на газ. Моя «шестерка», вильнув, чуть не вляпалась в серебряный зад новенького «форда».

— Не ори! — закричала я.

Выровняв машину, я почувствовала, что с Тимой что-то не так. Слишком часто и громко она сопела.

— А почему у вас мама рулит? Папа что, боится? — как можно спокойнее спросила я.

Тима молчала.

— Значит, с папой вы на своих двоих пришлепали? — не унималась я.

— Ничего мы не пришлепали, — пробубнила Тима. — У папы покрасивей машина будет. И у мамы — «королла».

— Здорово, — вырвалось у меня. — На одну семью две тачки.

— Две, — подтвердила уныло Тима. — Две машины и одна девочка.

Я крутанула руль, заехала на стоянку и выключила мотор. Внезапно стало тихо. Даже сопения Тимы не было слышно. Я вышла из машины и открыла заднюю дверцу.

— Вылезай, — бодренько крикнула я.

Тима опустила сначала одну ногу на землю, потом вторую. Счастливой она не выглядела.

— Устала? — спросила я участливо и, захлопнув дверцу машины, закрыла машину на ключ.

— Есть хочу, — напомнила Тима.

— Потерпи, щас дома будем.

Мы вошли в обшарпанный, пахнущий кошками темный подъезд классической старенькой хрущевки, по серым ступенькам поднялись на пятый этаж. Пока я разогревала борщ, Тима бродила по моему однокомнатному жилищу, изучая обстановку. Честно говоря, особенно изучать было нечего. В свои двадцать три «квадрата» жилой площади я переехала несколько месяцев назад, и квартира была еще полупустой: стенные шкафы, стопки книг на подоконнике, у стены, накрытый пледом, стоял ортопедический матрас. Перед новым телевизором, стоявшим на большой коробке, продавленный старый диван.

— Мне понравилось у тебя, — сказала Тима, зайдя ко мне на кухню. — Ну что, готова еда или нет?

— Мой руки в ванной и садись, — ответила я, разливая борщ по тарелкам.

Тима несколько минут отсутствовала и, вернувшись с мокрыми руками, уселась на стул, взяла ложку.

— Сухарики, — напомнила она.

Я достала из тостера мелко нарезанные сухари, ссыпала в ее тарелку, добавила майонез.

Тима захрустела сухариками, с видимым удовольствием на лице съела тарелку борща и вышла из-за стола.

— Спасибо, — еле слышно сказала она и осторожно прикрыла за собой кухонную дверь.

Я доела свою порцию, убрала пустые тарелки в раковину и вдруг почувствовала, насколько тяжела моя голова. Мне показалось, что такую тяжесть не сможет удержать моя бедная, тонкая шея. Придерживая голову руками, я вышла из кухни.

Тима лежала на матрасе, подложив под голову Мумрика. Я прилегла рядом. «Странно, почему отец называет ее капризой?» — подумала я, обняла девочку и тут же, вторя ее сопенью, улетела в сон.

— А взрослые днем разве спят?

Я открыла глаза. Накануне я проревела чуть ли не всю ночь, и дневной сон явно был мне нужен.

— А борщ еще есть? — спросила Тима и, не дожидаясь ответа, пошла на кухню.

Я потянулась и снова закрыла глаза. Заиграла с нарастающей громкостью известная увертюра. Я покосилась на сумку, валяющуюся на диване. В темном кармашке, застегнутом замком-«молнией», исполнял Шопена мой сотовый телефон. Таким образом, давала о себе знать Vір-группа, состоящая из единственного абонента с гладким лицом, едва намечающейся лысиной, двумя дочерьми, новорожденным младенцем и законной женой. Других абонентов Vір-группы, без жен и детей, у меня не было. Приподнявшись, я потянула сумку за ремень, дернула замок и взяла телефон.

— Ну как ты? — услышала я, как только нажала на зеленую кнопку.

— Нормально, — машинально буркнула я.

— Все еще сердишься?

— Нет.

— Значит, встретимся?

— Нет, — повторила я, но почему-то так и не решилась нажать «отбой».

— Вечером свободна?

— Я теперь всегда свободна. А что? — не удержалась я.

— Помнишь, ты говорила о супердизайнере?

— И?..

— Пригласительные есть.

Мое сердце запрыгало, как новенький резиновый мячик. Конечно, своего бывшего любовничка мне совсем не хотелось видеть, но об открытии выставки я ему уже давно все уши прожужжала. У него были кое-какие связи в нужных кругах, и, вероятно, он этими связями наконец воспользовался.

— Когда начало? — осторожно спросила я.

— В шесть.

Я взглянула на часы. Было четыре часа двадцать минут.

— Я не знаю… Как же?.. — заметалась я.

Неожиданно из кухни послышался какой-то подозрительный звук, напоминающий шум водопада. Тимина всклокоченная голова выглянула из кухни.

— Там вода из крана, — сказала она и опять исчезла.

— Зачем трогала? — взревела я, а в трубку сказала: — Ты кран умеешь чинить?

— Ты что, с дуба рухнула? Я тебя на фуршет зову. Или не поняла?

— Поняла. Только у меня кран сломался.

— Не пори чушь, — произнес он. — Говори, заезжать за тобой или… вон Лилька тоже просится!

Из кухни послышался грохот, вмиг заглушивший голос моего бывшего любовника и шум падающей воды. Прижав трубку к груди, я бросилась на кухню.

Вода с шумом хлестала из крана, орошая брызгами пространство вокруг раковины. Тима сидела на полу, рядом валялась керамическая супница, в которой я держала муку. Большая часть содержимого супницы была рассыпана по полу, остальное осело на девочке.

— Класс, — только и смогла я произнести, глядя на лицо Тимы, внезапно превратившееся в японскую маску.

— Ты не одна? — поинтересовался мой бывший любовник.

— Нет, — ответила я. — Мальчика из экспресс-службы вызвала. Камасутру изучаем, — ответила я, наблюдая, как Тима поднимается с пола и деловито отряхивает испачканные мукой штанишки.

— В ванной трахаетесь? — прорычала трубка, и в трубке тут же зазвучали короткие гудки.

— Ты чудовище, — вздохнула я, присев перед Тимой на корточки и помогая ей отряхнуться от муки.

Трель дверного звонка прервала наше интересное занятие.

— Папа! — ринулась Тима в прихожую и, ловко открыв английский замок, застыла, глядя на молодого мужчину в синем комбинезоне и с глазами цвета свежей чайной заварки.

— Что тут у вас стряслось? — спросил он, перешагивая через порог. — Я внизу ремонт делаю — слышу грохот, будто лягушонка в коробчонке едет. — Он присел на корточки, внимательно глядя Тиме в лицо. — Никто не пострадал? Все нормально?

— У нас кран течет, — сказала Тима, отступая. Даже на корточках парень чуть ли не на две головы был выше ее. — Там вода, — повторила она, почему-то показывая в угол.

Великан выпрямился. Рядом с почти двухметровым парнем девочка выглядела миниатюрной статуэткой с белым фарфоровым лицом. Осторожно отодвинув девочку, великан шагнул на кухню.

— У вас, как я вижу, потоп. Хорошо, что холодная. — Он наклонился, покрутил что-то, и вода, сделав несколько бульков, остановилась. — Я быстро, только инструменты возьму. Ждите.

Ждать, когда незнакомец вернется, я не стала, взяла веник и подмела пол. Парень вернулся, как только я собрала побуревшую муку в совок. Поколдовав над краном минут десять, он, развернувшись в нашу сторону всем своим великанским торсом, сказал:

— Принимайте, хозяйки!

Я осторожно взялась за язычок крана и потянула на себя. Холодная струйка ударила в ладонь. Я закрыла кран — струйка исчезла. Тима стояла рядом и с явным любопытством наблюдала.

— Теперь я, — сказала она. Я уступила ей место у раковины. Она осторожно повторила мои движения и, удовлетворенная, отошла.

— Спасибо, — поблагодарила я слесаря. — Только денег у меня пока нету. С работой все никак.

— Накормить-то сможешь? Голодный, как черт. Все работаю, работаю, перекусить некогда, — засмущавшись, сказал слесарь.

— Есть борщ, — напомнила о себе Тима, уже сидевшая за столом.

— Борщ — это здорово! Сто лет не ел борща, — потирая ладони, сказал слесарь, садясь напротив Тимы.

Я наполнила две тарелки: большую и маленькую. Мои гости с аппетитом набросились на еду. Попросили добавки. Все съели и снова вопрошающе посмотрели на меня.

— Больше нет, — развела я руками.

— Спасибо, — сказал парень, вставая. — Меня, кстати, Димой зовут. Он протянул мне руку. — Будем знакомы.

Я пожала его ладонь. Она была жесткой, но теплой. Задрав голову кверху, я поймала на его лице улыбку. И улыбка его тоже была теплой.

Когда я закрыла за ним дверь, мне отчего-то стало грустно.

— Тебе борща жалко, да? — спросила Тима, как только я вернулась в комнату. Я усмехнулась и потрепала ее по спутанным волосам, припорошенным мукой.

— Ты стала несчастная какая-то, — констатировала Тима. — А папа когда придет?

Я пожала плечами. Почему-то после ухода улыбчивого великана Димы я почувствовала рядом с собой гулкую пустоту. Тяжелый вздох вырвался из моей груди.

Снова заиграл Шопен, я ринулась к дивану, где валялся мой сотовый телефон.

— Ну что? — услышала я.

— Кран починили.

— Кто?

— Слесарь-волшебник.

— Так ты пойдешь?

Я посмотрела на часы — начало шестого. Перевела взгляд на Тиму. Она, нагнувшись, шарила в своем рюкзаке-Мумрике.

— Последний раз спрашиваю: пойдешь на Кошелева?

— Отдай старшей дочке. Мне некогда, — сказала я и почувствовала, как холод разливается в моей груди. — И не звони мне, — как можно тверже произнесла я. — Все равно не отвечу… Не отвечу, — повторила я, обращаясь к погасшему экрану сотового телефона.

Я уже не испытывала того отчаянного одиночества, придавившего меня сегодня ранним утром. Но безотчетное сожаление клещами впилось в мое горло, на глаза навернулись слезы. Мне нестерпимо захотелось очутиться среди шумной, многолюдной компании незнакомых, но очень интересных людей, ходить по гулкому залу, приближаться, отдаляться и вновь пристально разглядывать работы модных дизайнеров. И восхищаться, и пить вино, и знакомиться, знакомиться, знакомиться… А потом пойти в еще более красивое, но не такое людное место с каким-нибудь начинающим, но очень талантливым неженатым мужчиной. И опять пить вино из тонконогих бокалов, есть вкусности из красивых тарелок, смеяться и слушать, слушать комплименты, изредка загадочно улыбаясь… Я смахнула слезу.

— Не плачь, я куплю тебе калач.

Погруженная в свои переживания, я не сразу поняла, что это говорит девочка. Тряхнув головой, словно избавляясь от остатков сна, я наконец посмотрела на Тиму. Она стояла, прислонясь к косяку, и машинально трепала и без того растрепанные волосы куклы. Я взглянула на свое отражение в прислоненном к противоположной стене зеркале. Выглядела я ничуть не лучше Тиминой видавшей виды куклы.

— Ты не как взрослая, — констатировала Тима. — А папа когда придет? — снова спросила она.

Я пожала плечами. Мне действительно было грустно. Тяжелый вздох вырвался из моей груди.

— Я должна плакать, а не ты, — сказала Тима. — Или тебя папа тоже бросил?

— Нет, мой папа купил мне эту квартиру, — ответила я.

— Твой папа хороший, — довольно кивнула Тима. — Мой тоже хороший. И он учит меня рисовать.

— И как? Получается? — машинально спросила я.

— Мне нравится. А папа говорит — больше работать надо. Давай порисуем?

Я взглянула на циферблат, потом на трубку сотового. Часы показывали семнадцать двадцать восемь. Если я сейчас наберу номер моего любовника, можно еще успеть на открытие выставки. Я представила, как мы с моим лысеющим любовником ходим от одного экспоната к другому, как я беру с подноса бокал, наполненный шампанским, а он украдкой смотрит на часы. Мои плечи невольно дрогнули. Нет уж, как говорится: «Умерла так умерла».

— Кто умер? — шепотом спросила Тима.

Я с недоумением воззрилась на нее.

— Умер кто-то? — переспросила она еще тише.

Я рассмеялась. Вероятно, сама не заметив, я произнесла фразу вслух.

— Никто, это анекдот такой.

— Плохой анекдот. Давай лучше рисовать.

— Давай, — согласилась я и вытащила из темного угла комнаты мольберт.

— Чур, я буду сидеть, — сказала Тима и, взяв из моих рук папку для эскизов, уселась на матрас. Я встала за мольберт.

Низко опустив голову и высунув от усердия язык, Тима принялась за работу. Она ни разу не взглянула на меня. А я вдруг залюбовалась этой девочкой. Ее мягкими, спутанными волосами, нежной кожей, густыми ресницами, а особенно тем восторженным выражением, которое не сходило с ее лица.

Первой закончила Тима.

— Еще чуть-чуть, — попросила я. — Поиграй с мишкой.

— Ладно, — согласилась Тима и взяла растрепанную куклу.

Когда зазвонил телефон, я сделала уже пять эскизов. На этот раз звучала мелодия, обозначенная в моей галерее как Pastoral. Это означало, что мне звонит некто посторонний.

— Дарья? — услышала я робкий баритон, как только поднесла трубку к уху. — Тима у тебя?

— Конечно, — недовольно проворчала я и протянула трубку Тиме: — Папа.

— Да, — сказала Тима. — Нет… Да? Да.

Тима опять передала мне трубку.

— Извини, что так получилось… — услышала я. — Клиент на объект потащил. Увлекся… Я не привык. С Тимой всегда няня. Ты здорово меня выручила… Я заплачу…

— Кровью, — выдохнула я.

— Что? Не понял…

— Шучу, успокоила я разволновавшегося папашу. — Все нормально. Потоп нам не грозит — кран починен. А то, что на открытие выставки я не попала, с супердизайнером не познакомилась, как и то, что мой любовник нянчит теперь новорожденного младенца, — так это сущие пустяки.

— Конец света…

— Будем считать, утрата иллюзий. Когда вас ждать?

— У меня тут еще мероприятие… Если я утром приду — ничего?

Я взглянула на Тиму. Она усиленно кивала, Я тоже кивнула трубке.

— До завтра, — сказала я и отключила связь.

— Я у тебя остаюсь, — констатировала Тима и засунула куклу в рюкзак. — Ребенка пора купать, — решительно сказала она и встала.

Я набрала воду в ванну, из мыльницы сделала кораблик, из деревянной ложки — торпеду Морской бой утомил бойца. Наскоро поужинав гречневой кашей (за время боя каша успела хорошо развариться), Тима без сил упала на свежую простыню, и я накрыла ее одеялом.

— Расскажи сказку, — попросила Тима.

Я села на матрас рядом с ней.

— В некотором царстве, — начала я, — в некотором государстве жил-был король. И была у него дочка — царевна Несмеяна.

— Я знаю такую сказку, — села на постели Тима. — Царевна была одна у папы. Он ее забаловал. Она была капризная и все время ревела. Ее папе, королю, надоело, и он позвал женихов. Царевна стала капризничать — не хочу принца, не хочу принца. — Тима закрыла глаза и замотала головой, всплескивая руками.

— Тогда король решил отдать ее замуж за первого встречного, — вставила я.

— Ага, — кивнула головой Тима. — А он оказался бедняк.

— Нет, — не согласилась я. — Это был принц, переодетый бедняком.

— Пусть, — согласилась Тима. — Он все умел делать и научил принцессу. Она стала хорошей и вовсе не капризной.

— Трудотерапия, — подвела я итог. — Давай-ка спать.

Тима опять легла на бок, положила ладошку под щеку.

— Другую теперь расскажи, — сказала Тима, когда я наклонилась над ней, чтобы подоткнуть одеяло. — Я же хорошая девочка? Вовсе не капризка. И кашу почти всю скушала.

— Молодец, — похвалила я Тиму. — Жили-были, — снова начала я и сделала паузу, чтобы вспомнить или придумать что-нибудь экзотически-неизвестное.

— Папа, мама и дочка, — продолжила Тима, воспользовавшись моей заминкой. — И были они всегда вместе. Мама варила борщ, кормила дочку гречневой кашей, а папа любил их и…

— Ходил на охоту, — перебила я, увидев, что ее синие глаза предательски заблестели. — Папа охотился на мамонтов. Он был большой и сильный…

Чтобы не дать девочке разреветься, я, не особо задумываясь, принялась плести все, что приходило на ум. Сказка вышла престранной. Сказочный папа получился у меня очень похожим на слесаря Диму: высокий, почти два метра, с сильными, теплыми и умелыми руками, с яркой улыбкой и светлыми, немного курчавыми волосами. Его жена — сказочная королевна — была одинокой и беззащитной. Богатырь спас ее от змея-динозавра, который хотел сначала съесть королевну, но, очарованный ее красотой, светло-карими глазами и задорными веснушками на курносом носу, решил жениться. Но королевна не захотела за динозавра замуж. А он проголодался. Но тут подоспел двухметровый великан, в жарком бою победил змея и женился на королевне. И у них родилась дочь — писаная красавица с голубыми глазами.

— А папа любил дочку, да? — сонно заметила Тима.

— И папа, и мама, и все вокруг. Дочка была послушной и спала крепко-крепко.

Я поправила упавшую на ее лоб светлую прядь волос и поцеловала Тиму в лоб. От нее пахло теплом, покоем и медом (я люблю гели для душа с медовой добавкой).

Когда Тима заснула, я еще долго сидела рядом. «Ничего нет прекраснее, чем спящий ребенок», — думала я и чувствовала, как буквально всю меня обволакивает, опутывает и убаюкивает спокойное состояние счастья. И пусть мой бывший любовник милуется со своей женой и сюсюкает над новорожденным наследником, пусть новомодный дизайнер хвастает своими достижениями, пусть все вокруг суетятся и выпендриваются, мне хорошо и спокойно с Тимой.

И тут меня словно током ударило: чего же я жду?! До сих пор я летаю в поисках призрачного счастья, когда счастье — вовсе не призрак. Вот же оно, здесь, рядом, ровно дышит во сне. Весь день, пока Тима была со мной, у меня ни разу не возникло повода для тоски, и я напрочь забыла, что мне двадцать восемь, а совсем скоро двадцать девять — и… прямая дорога к тридцатилетию.

Я еще раз взглянула на розовые щечки Тимы и осторожно пересела на диван. «Тима, несомненно, прекрасный ребенок. Только она дочь своего папы и своей мамы. А мне надо родить моего ребенка, — приняла решение я. — Умного, красивого, пусть даже непохожего на меня, но самого родного. И тогда я уже никогда не буду одинока. Интересно, а что бы мои родители сказали по поводу моего решения? Как они бы отреагировали, если б узнали, что вскоре станут бабушкой и дедушкой?» — подумала я, включила торшер, подошла к стенному шкафу и из груды картонных коробок вытащила одну. Это была черная коробка из-под обуви с надписью «Lourve» белыми буквами. Когда-то в ней были мои ботинки, а сейчас — фотографии, открытки, визитные карточки и прочая мелкая бумажная дребедень.

Плюхнувшись на диван, я поставила коробку на колени, сняла крышку. В куче разноцветного и разнокалиберного барахла я нашла черно-белую фотокарточку с острыми, волнистыми краями. Это была единственная фотография моей мамы. Она, еще молодая, черноволосая и кудрявая, в платье в горошек и с белым кружевным воротничком, сдержанно улыбаясь, держит на руках кулечек с оборочками. Я поднесла карточку ближе к глазам и тут же чихнула — старые фотографии всегда вызывают у меня приступ сентиментальности. Я еще раз взглянула на карточку и полюбовалась белым кружевным кульком с оборками, из которого торчала крошечная мордашка с носом-кнопкой, на котором пока еще не было веснушек. Это была я — двадцать восемь лет назад.

Я вздохнула, отложила фотографию и выключила свет. В темноте легче думать…

…Моя мать родила меня в двадцатисемилетнем возрасте будучи не замужем (по тем временам это было лихо). Мой отец (вовсе не моей матери муж) узнал о моем существовании, когда мне было больше пяти лет. Наше знакомство произошло при довольно драматических (хорошо, что не трагических) обстоятельствах.

Мать моя работала на заводе-гиганте каким-то инженером. Как мне потом рассказал отец, лето в том году, когда я переехала к нему, выдалось жутко жарким и до невозможности мокрым. Дожди шли и день и ночь, словно субтропический муссон заблудился и осел в нашем городе. Тогда всем было плохо. В «совдепии» ни кондиционеров, ни даже порядочной вентиляции не было. С матерью прямо на рабочем месте случился обморок. Она упала на какую-то железную штуку со штырями и в нескольких местах сломала ногу. Вот тогда из небытия возник мой папа и взял меня к себе.

Кость на ноге у матери срасталась долго. Так долго, что мать успела влюбиться в хирурга, а он в нее. Когда сняли гипс, врачу предложили поработать в советских войсках в Восточной Германии. Его жена не захотела ехать с ним, зато согласилась моя мать.

К тому времени мой папа привык ко мне и полюбил, я же вообще души в нем не чаяла. Папина жена оказалась бездетной. Они меня оставили, а мама уехала с новым мужем к новой жизни. Сначала мать посылала мне глянцевые картинки с котятами и посылки с консервами и платьишками, потом только консервы и открытки. В последнее время она вспоминает обо мне только под Рождество и в день рождения. На Рождество она обычно шлет мне открытки со свечками, а на день рождения — изящное кружевное белье.

В последний раз я видела мать, когда мне было шестнадцать. Тогда же мой отец развелся со своей бездетной женой. Он не стал жениться на моей маме, хотя она к тому времени тоже развелась и потолстела, а взял в жены очень красивую стерву.

Я продолжала быть его любимой дочкой. Красивой стерве, конечно, я не нравилась, и мы здорово цапались. Победа осталась за мной. Когда я училась на третьем курсе, отец женился в третий раз. Его последняя жена была хорошей теткой, немного полноватой, зато деловой. Отец помолодел с ней лет на сто. Я решила им не мешать. Ушла из университета, пошла работать. Жила то у Вальки, то у Томки, то комнату где-нибудь снимала. Подружки повыходили замуж, а у отца с третьей женой неплохо бизнес пошел. Отец купил мне квартиру, отдал машину. Но моя жизнь все никак не устраивалась… Может, все же был во мне какой-то изъян?

Моя рука сама собой потянулась к выключателю. Лампа торшера вспыхнула, ослепив меня на несколько секунд. Переход от темноты даже к неяркому свету всегда кажется слишком неожиданным.

Я встала, подошла к зеркалу. В рассеянном желтоватом свете мое отражение выглядело неплохо. Гораздо лучше, чем на последних фотографиях, когда мой бывший любовник сфотографировал меня на пляже. На них я вышла полной уродиной: глазки-щелочки, нос картошкой, на щеках — непонятно откуда взявшиеся рытвины, сплошной целлюлит, а главное — вся словно обкапана темными пятнами. Я притронулась к своему лицу. Кожа гладкая, веснушки почти не видны. Я подошла поближе к зеркалу и еще раз провела тщательную ревизию. Ни в уголках глаз, ни около носа, ни на лбу морщины обнаружены не были. Сделав два шага назад, я тщательнейшим образом оглядела себя сверху донизу: грудь не выдающаяся, талия есть, бедра широковаты. Говорят, с такими бедрами хорошо рожать…

Фигурой я была в мать. По крайней мере, так сказал мне папа. Как-то, будучи еще подростком, я спросила его, почему он не женился на моей матери. «Она была некрасивая. Да?» Он тогда очень пристально посмотрел на меня, потрепал по плечу и как-то слишком грустно ответил: «Если б все было так просто, — и немного погодя добавил: — К красивости быстро привыкаешь, а красоту надо еще отыскать. Красота — она ведь глубоко в душе спрятана. — А потом хохотнул и сказал: — А вообще-то каждой твари — по паре. Так и ты свою пару когда-нибудь отыщешь».

Легко сказать — отыщешь… Я опять села на диван. «А где искать-то?» — думала я, глядя на желтый круг, который образовался на полу от света торшера. Где ты, мой суженый-ряженый? Приди ко мне наряженный…

Есть такие женщины, перед которыми мужики готовы выстраиваться в очередь, складываться в штабеля и бить друг другу морду. Стоит такой стерве только надеть кофточку с вырезом поглубже или мини покороче, как все мужики, даже самые высоколобые, мгновенно становятся дебилами. Эти ведьмы преспокойненько вынимают сердце из любого, даже самого непробиваемого крутого парня. Такие самки легко выбирают себе нужного производителя, вьют гнезда и рожают здоровое потомство.

Совсем другое дело мы, простые девчонки с веснушками. Наш выбор куда как скромнее. А если честно, то совсем скромный. За десять лет моей половозрелой жизни у меня было всего двое мужчин.

В университете я познакомилась с Владом. Он учился со мной на одном курсе нашего девчачьего факультета, но хотел стать журналистом или, по крайней мере, писателем. Мне казалось, что он и есть моя половинка. Встречались мы с ним полтора года. Я была у него первой, он у меня тоже. Я не хотела второго, но в этом желании мы не совпали.

На третьем курсе Влад перешел на филфак и перекинулся к нашей сокурснице Элке. Без объяснений. Это потом я узнала, как он трепался на всех углах, какая я никакущая любовница. Что, мол, заводить меня замучаешься — десять потов сойдет.

Я не стала требовать сатисфакции, а просто ушла из университета и потом еще долго не могла ни с кем познакомиться. Только через три года я стала встречаться с Евгением Петровичем. Вернее, это он стал встречаться со мной. Я тогда работала в видеопрокате. Евгений Петрович все интересовался новинками и наконец соблазнил меня. Купил вина, фруктов, снял номер в гостинице. Начал со стихов, Маяковского читал, Есенина, наливал «Шардоне», потихоньку раздел. Целовал долго. Так долго, что я сама, не выдержав, расстегнула ему ширинку.

Женька же был поражен моим темпераментом. Он сказал, что я прекрасная любовница. Таковой я и оставалась на протяжении шести лет. Только любовницей…

«И почему я никак не удосужилась завести от него ребенка?» — задала сама себе я риторический вопрос. Риторическим он был потому, что мне действительно ни разу, ни на секундочку, не захотелось иметь от этого лысеющего и среднепреуспевающего господина малютку. А хотела я сначала выйти замуж, чтоб у моей дочки или сына был папа, который брал бы ее или его на руки, гулял и рассказывал им всякие интересности. А жене, то есть мне, приносил бы этот папа зарплату и всем нам построил дом. А я бы развела сад… Вот какие у меня были планы.

В первый год нашей с Женькой страстной любви я еще верила, что, когда его старшенькая закончит университет, а младшенькая начнет учиться в университете, вот тогда и будет нам семейное счастье и мир во всем мире. Наконец Лилечка получила какой-то банковский диплом, а Катенька, вытряхнув из папеньки кучищу денег, сунулась куда попрестижней. Все эти окончания-начинания никак не повлияли на мою судьбу. А мой любовничек мало того что не развелся, так еще и наследника родил…

В сердцах я пнула коробку из-под обуви так, что она отлетела в сторону и, шлепнувшись об стену, затихла в углу. Тима пошевелилась во сне, а я сжалась в комок, будто хотела спрятаться в углу дивана. Она затихла, а я, опять расправив плечи, взяла лист бумаги, шариковую ручку и задумалась. Я была полна решимости составить реестр потенциальных папаш моего будущего ребенка.

Почему-то первым делом на ум пришел Билл Гейтс. Но включать его в свой список я не стала. Конечно, он и умный, и до неприличия богатый, но получить доступ к его телу будет трудновато. По той же причине я отвергла Мела Гибсона, Владимира Познера, Артемия Лебедева и многих других знаменитых, талантливых и богатых людей и перешла к более реальным кандидатурам.

Когда я перебрала в уме своих бывших одноклассников, коллег, врачей, продавцов и соседей по подъезду, всех знакомых и почти незнакомых, в моем списке появилось всего три кандидата. На первом месте стоял мой бывший одноклассник, с которым мы сидели за одной партой в седьмом, восьмом и девятом классах. Звали его Кузя. После школы он удачно определился с местом учебы и теперь работал программистом в какой-то компьютерной фирме. Я знала, что он очень-очень талантливый и почти такой же одинокий, как я. Последний раз мы с ним виделись в июне. Я тогда ждала своего любовника, а тот, старый козел, позвонил и отмазался. Я сидела в кафе и была жутко злая, и тут вошел Кузя, как всегда помятый и как будто невыспавшийся. Я обрадовалась ему, как лучу света в темном царстве (помню, Кузя так и не прочитал «Грозу», и мне пришлось писать сочинения за двоих). Кузя, увидев меня, тоже расплылся в улыбке.

Целый вечер мы проболтали и даже случайно напились. Как я тогда добралась до дома, не помню. А гораздо позднее я обнаружила в сумочке Кузину визитку.

Я вскочила с места и ринулась к картонной коробке, которая все еще валялась в углу. Переворошив все ее содержимое не менее трех раз, я наконец нашла нужную мне карточку. Я воззрилась на картонный прямоугольник. Замечательно: ни телефона, ни адреса, только адрес электронной почты с окончанием на «сот». «И почему он не указал номер своего телефона?..» — задумалась я.

И тут кое-что стало всплывать в моей памяти… Мормоны, снега и непродажные полицейские. Коттеджи, не совсем нормальные доллары и свобода без границ. Кто-то что-то говорил про эмиграцию. То ли Валька, то ли Нинка болтали, что вид на жительство в Канаду за просто так надыбать можно… Нет, не Валька и не Нинка… Это Кузя весь вечер вливал мне в уши сказочные истории о заграничной жизни! — озарило меня. Это он говорил, что сдал то ли минимумы, то ли максимумы, получил какой-то сертификат от «Майкрософта» и… И вдруг меня как молнией ударило — я вспомнила весь тот пивной вечер.

Мы с Кузей сидели за шатким столиком, заказывали и пили, пили и заказывали. Когда мы оприходовали, наверное, по сотой банке пива, Кузя неожиданно стал звать меня замуж. «Блин! — выругалась я с двухмесячным запозданием. — Упустила свою канадскую птицу счастья. А все из-за моей тупиковой многолетней связи».

В тот вечер одумавшийся любовник мне все же позвонил… Но что было дальше — как я ни силилась, не могла вспомнить. Вероятнее всего, я дала полный отлуп лопоухому Кузе. По крайней мере, проснулась я на следующий день у себя дома, совершенно голая, с жуткой головной болью, а громадный Женькин носовой платок со следами губной помады лежал рядом с моим ортопедическим матрасом.

Вздохнув, я вычеркнула Кузю из списка потенциальных женихов и взглянула на вторую строчку. Под номером два значился Влад. Владислав Николаевич Сыров. Моя первая, самая сильная и наивная любовь. Кто влюблялся в студенчестве, знает, что это за напасть…

Хоть мы и учились с Владом на одном курсе, влюбилась я в него не сразу. Да и он довольно долго приглядывался. Начфак всегда считался «невестиным» факультетом, на двадцать девчонок в среднем — один парень. А у нас в группе было целых три! Влад был одним из трех представителей этого малочисленного мужского контингента.

Любовь накрыла нас одновременно. Для меня и для Влада все случилось спонтанно, но я думаю, что это был заранее продуманный план моей подруги, которая, как настоящая подруга, видела, что я маюсь в девках.

Нинка пригласила нас с Валькой на свой день рождения. Нас двоих и трех парней. Салаты, пиво, музыка, видик. Поели, выпили. Парни пытались острить, мы дружно хихикали. По традиции после выпивки должны были быть танцы, но Нинка этого не любила (считала, что ноги у нее слишком толстые, хотя, на мой взгляд, вполне обычные ноги). Тем не менее вместо дискотеки Нинка включила видео с Блейком, знаменитым эстетствующим порнографом. Нинка у нас всегда была самая продвинутая и тут продумала все до мелочей.

Нам было по семнадцать-восемнадцать, гормоны — через край. Влад сидел рядом со мной. Его рука очень быстро оказалась на моей талии, заелозила по бедрам, и совсем через короткий промежуток времени мы уже целовались. А еще через полчаса оказались в постели.

Есть мужчины, которые считают, что переспать с женщиной — как банку пива выпить (или стакан водки, или бокал вина — в зависимости от личных вкусовых пристрастий). Влад относился ко мне, как к мороженому. Он осторожно лакомился мною (по крайней мере, так он говорил).

Влад любил смотреть на меня. Как я двигаюсь, как улыбаюсь, как жестикулирую… Он всегда осторожно, словно боясь повредить меня, прикасался ко мне. А потом нежно целовал. У него были мягкие, теплые губы и жесткие, холодные пальцы. Пламень и лед. Эти вкрадчивые контрастные ласки доводили меня до исступления. И только тогда, когда я буквально плавилась от желания, он входил в меня и… Увы, он был спринтером: раз-два — и готово. Он мог бы выиграть приз на самый скоростной секс. Но я вовсе не была строгим судьей с секундомером. Я любила его…

Когда я узнала, что он перекинулся к Элке, то чуть не умерла от горя. Валялась в депрессии и только и делала, что ревела. А потом Валька сказала, что он треплет мое имя по всем углам. Что, мол, я холодная дура и извращенка — мол, люблю трах в экстриме. Да, мы занимались сексом и в парке, и на верхних этажах высоток, и даже в телефонной будке. Но не потому, что так хотелось мне, а потому что нам просто было негде. Это он затаскивал меня во все чуть притемненные места. И какое там мороженое, лед и пламень?! Ни ласк, ни поцелуев. Ширинку расстегнул, прижался к моей попке, раз-два — и доволен. Я еще никак, а он уже глаза закатил.

В раздражении я густо замалевала вторую строчку и подписала: «Не подлежит реставрации». Как говорится, кобыла сдохла, и нет смысла делать искусственное дыхание.

Под номером три в моем списке значился «Мистер X». Иными словами — «первый встречный».

Я смяла листок и подумала, что самым благоразумным решением будет лечь спать. «Утро вечера мудренее», — как сказала бы Тима. Я постелила себе на диване и моментально заснула.

Заиграла пасторальная «посторонняя» мелодия. Я отчаянно не хотела просыпаться. Мне снился интересный сон. Будто я в чьих-то теплых и мягких объятиях. Меня целуют, ласкают, касаются влажными губами…

— Ой! — Я вскочила на постели.

Рядом со мной стояла Тима. В одной руке она держала ковшик с водой, другая ладошка была мокрой.

— Ты что?.. — От возмущения у меня все слова застряли в горле. Я провела рукой по лицу. Оно было мокрым.

— Я тебя будила, а ты — никак… И звонок…

Словно в подтверждение опять зазвучала мелодия.

— Да, — выдохнула я в трубку. — На проводе.

— Вообще-то связь мобильная, — усмехнулись на том конце. — Как там Тима?

Я посмотрела на девочку. Она продолжала стоять рядом со мной с ковшиком в руках.

— Водными процедурами занимается, — ответила я.

— Значит, я еду?

— Давайте. Вкусненького захватите к чаю.

— Без проблем. Скажи, как легче вас найти.

Я дала нужные ориентиры, положила мобильник рядом с диваном и поплелась в ванную. Когда я появилась после душа, свежая, пахнущая медом и причесанная, Тима сидела на диване. Мое одеяло, подушка и простыня лежали одной кучкой. Рядом примостился грустный Мумрик.

— А ты умывалась? — поинтересовалась я.

Тима потупилась. Я вспомнила, что она, как и я, не умеет врать.

— Быстренько в ванную, надо умыть личико и ручки. А еще надо тебя причесать. Папа уже едет.

Тима послушно засеменила в ванную. Я зашла следом. Тима открыла кран и осторожно, словно боясь обжечься, подставила руки под струю воды. Немного поелозив ладошками друг о друга, она провела мокрыми пальцами по щекам и закрыла кран. А потом безропотно терпела, пока я умывала ее, вытирала, расчесывала и заплетала волосы. Когда пришел ее синеглазый отец, он остался вполне доволен своим чадом.

— Ты прямо как настоящая принцесса, — сказал он, подавая Тиме шуршащий кулек. Тима немедленно залезла в него.

— Ой, дадончики. И печенинки. А мюсли я не буду. А это что? — Она вынула сверток, развернула. — Чи-и-и-з, — улыбнулась она.

— Это для Дарьи. «Эдам» почти как Эдем.

— Райское наслаждение, — проявила я свою эрудицию.

— Где? — Тима высыпала содержимое пакета на кухонный стол и принялась его придирчиво исследовать. — Где батончики?

— Какие батончики? — не понял отец.

— Даша сказала «Баунти» — райское наслаждение.

— Нет, — рассмеялась я. — Это я про сыр.

— Неправильно ты сказала, — вздохнула Тима. — Давайте кушать. — И первая села за стол. — Мне, чур, с ягодками. — Она открыла баночку йогурта с изображением киви.

— Я уже позавтракал, — сказал ее отец, но, заметив на лице дочери сожаление, добавил: — А чай с девочками с удовольствием выпью.

— Девочки вприкуску? — пошутила я.

— Вприглядку.

Я разлила чай по чашкам, высыпала на тарелку печенье и взяла себе йогурт с ананасом.

— Как у вас вчера вечер прошел? — поинтересовался Тимин отец.

— Хорошо, — ответила я. — А у вас? Кстати, я даже не знаю вашего имени.

— Станислав, — ответил мужчина и шумно отхлебнул чай. — Сори, — смутился он. — Пить очень хочется. Вчера, если честно, я немножко перебрал. Открытие «персоналки» как-никак.

— Станислав Кошелев?.. Супердизайнер… — От неожиданности ложка выпала у меня из рук.

— Ну уж и супер, — усмехнулся Станислав, явно довольный моим восхищением.

— А мы, пап, тоже рисовали, — сказала Тима и тут же выскользнула из-за стола. Уже через секунду она вернулась, прижав к себе листы бумаги. — Даша меня рисовала, а я ее.

Станислав взял в руки эскизы. Бегло просмотрел первый листок, второй. Третий заинтересовал его уже больше, на последнем он задержался. Наконец, отложив эскизы в сторону, он с явным любопытством посмотрел на меня:

— Что посещала?

— Кружок при дворце… хореографический, — ляпнула я.

— Где рисованию училась?

— Так… В школе… Год в клуб ходила, потом сама, по книжкам… Да знаю я, знаю, что таланта у меня нету…

— Кто тебе фигню такую сказал?

— Что же, я сама не понимаю?..

— Выходит, что нет. Во-первых. — Он встал, вышел из кухни и уже через несколько секунд вернулся. В его протянутой руке я заметила сложенный вдвое прямоугольник картона. — Это пригласительный на выставку. Если интересно — сходи. Но там, переверни… — Я послушно перевернула. На обратной стороне я увидела написанный от руки многозначный номер. — Это телефон одной моей знакомой, — пояснил Станислав. — Нелли Петровна немного консервативна, но зато она прекрасный педагог и недорого берет.

— Недорого — это как? — испугалась я.

— Сто пятьдесят в час. Но после нее и в Мухинское без проблем поступали.

— Спасибо, — вздохнула я. — С работой все никак.

— А в няни пойдешь? — спросил Станислав и посмотрел на Тиму.

— Ура! — закричала она. — Даша няней будет!

Древние философы говорили: все, что вы ищете, само ищет вас. И они не были дураками. Я сходила на выставку и стала работать у Кошелевых. Три раза в неделю посещала изостудию. С Тимой мы ладили, денег на обучение и на скромное житье-бытье мне хватало.

Не хватало мне только «первого встречного». Конечно, я не жила затворницей. В студии познакомилась с Серегой, мечтающим стать web-дизайнером. Он был некрасивым брюнетом, ростом не выше ста пятидесяти. Рост меня не волновал. Мне не нравилась щетина на его щеках, подбородке, а особенно на шее. И еще — единственной приемлемой формой общения он считал монологи. Причем предпочитал свои. Когда я пыталась излагать собственную точку зрения на что-либо, его взгляд тускнел, и всем своим видом Серега демонстрировал, что все, что я так упорно пытаюсь втолковать ему, — полная туфта, а ему все это вообще до фонаря.

И все же после двухнедельного знакомства он пригласил меня в кафе. Без энтузиазма я согласилась и даже с видимым интересом выслушала его монолог о пользе глобальной сети в сфере личных знакомств. Теоретическую часть я выслушала спокойно, но, когда Серега начал хвастать своими практическими интернет-секс-победами, мне тут же захотелось уйти, залезть в ванну и потереть себя жесткой мочалкой. Но, воспитанная своим папой в уважении к мужчинам, я молчала и терпела. Оказалось, зря. После второй бутылки пива Серега совершенно неожиданно предложил мне переспать и тут же полез целоваться. Я дала ему по морде. Даже на ощупь его щетина оказалась премерзкой.

Серега обиделся и больше предложений мне не делал, а в студии нашел место в самом углу, подальше от меня, рядом с длинноволосой брюнеткой с легким пушком над верхней губой.

Честно сказать, Серегино перемещение в пространстве оказалось мне на руку. В тот же день к нам в студию, легко ступая громадными ногами в бесшумных кроссовках, вошел Дима. Я очень удивилась, когда слесарь, починивший мне кран, взял мольберт и сел рядом со мной.

— Ну как ты? — спросил он, как будто мы были давно и хорошо знакомы. — Как дела? Кран больше не течет?

— Нормально, — шепотом ответила я. — Не течет. Ты как здесь оказался?

— Шабашку закончил. Буду теперь регулярно посещать. Как там сестренка?

— Не мешайте, — цыкнула соседка справа, которая старательно грунтовала изображение ступни неизвестного негра.

— Не злись, Ритка, — улыбнулся Дима, сделал неопределенный жест влево и, повернувшись, кивнул.

— Ты здесь всех знаешь? — удивилась я.

— Ага, я второй год. В прошлом не поступил. Но в следующем — обязательно.

— Замолчишь ты или нет?! — опять подала голос Ритка, и грифель ее карандаша треснул от возмущения.

— Садись сюда, Дима, — шепнула дама среднего возраста, которая стояла за мольбертом в двух шагах позади меня.

— Спасибо, Клавочка Сергеевна. Я тут с Дашей, — ответил он. А мне предложил: — Давай после занятий где-нибудь посидим?

Я кивнула. Думаю, мой кивок не смог выразить непомерное ликование, вмиг охватившее меня. Отчего-то Дима был мне очень симпатичен. «И почему я не внесла его в свой список?» — с недоумением подумала я, искоса поглядывая на него, усердно трудившегося за мольбертом слева от меня. От усердия он даже высунул кончик языка, как пятилетний мальчуган, рисующий свой первый кораблик.

В тот день я работала над натюрмортом: бутылка с одиноко торчащим искусственным цветком, велюровая ткань на столе. Мягкий простой карандаш скользил по бумаге, легко повинуясь моим пальцам. Когда я закончила, Нелли Петровна чуть дольше обычного задержалась около моего мольберта.

— Странно, — наконец сказала она. — Пропорции чуть искажены, а править не хочется. Живая картинка у тебя получилась.

— Живее всех живых, — съехидничала Ритка.

— Действительно, — задумчиво кивнула Нелли Петровна, — цветок у тебя живой… не пластмассовый. — Она покосилась на сидящего рядом Диму, который с видом болельщика, благоговеющего перед судьей, не сводил с нее взгляда. — А у тебя что?

Дима, скрипнув стулом, чуть отодвинулся от мольберта.

— Н-да… — только и сказала Нелли Петровна. — Зря ты занятия пропускаешь. Где был так долго? Опять шабашил?

— Есть такое, — улыбнулся Дима.

— Неужто с утра до вечера?

— Именно так, Нелли Петровна. С утра и до самой глубокой ночи.

— Не обманываешь? — приподняла Нелли Петровна седеющие брови и поправила бархатный шарфик на груди.

— Вы же знаете, уважаемая Нелли Петровна, я никогда не вру.

Я с еще большим обожанием посмотрела на Диму. У него были широкие, крепкие плечи честного рабочего парня. Открытый взгляд на широкоскулом лице. Рекламный тип с плаката шестидесятых годов.

— Верю, — улыбнулась Нелли Петровна. — Небось опять перепланировкой занимался?

— Ага, — кивнул Дима. — Все поменял. Хозяйка сначала хотела так, легонечко, а потом мы во вкус вошли — и пошел дым коромыслом. Она даже некоторое время у какой-то подружки жила, ведь у нее однокомнатная.

— Однокомнатная, — подтвердила я.

— Вот-вот, — продолжил Дима. — Сейчас она вся в сомнениях.

— Значит, не угодил? — посочувствовала я.

— В том-то и дело, что ей ой как понравилось.

— Денег много угрохала, — подключилась Ритка.

— Да… Потратилась. Сейчас не знает, что и делать — то ли в этой квартире жить, то ли к мужу переезжать. У него-то трехкомнатная.

— А ремонт в однокомнатной чего затевала, коли есть трехкомнатная? — вставила Клавочка Сергеевна.

— Так это ее подружка со своим брательником познакомила. Хозяйка как вернулась, я ее прямо не узнал. Думал тетка, как тетка: перманент, юбка ниже колен. А тут дама такая… — Дима, не удержавшись, присвистнул. — Вот что любовь с вами, женщинами, делает.

— А с мужчинами? — опять приподняла седеющие брови Нелли Петровна.

— Ну и с мужчинами… наверное… — Дима как-то неуклюже склонил голову, оценивающе глядя на свои руки.

Пальцы его были длинными, с короткими ногтями красивой формы. Кайма на ногтях была темно-серого цвета. Дима поспешно спрятал ногти в ладонь. Я тронула его за локоть.

— Мы хотели куда-нибудь зарулить, — напомнила я.

— Я, чур, у руля, — сказал Дима и, схватив меня за руку, поволок к выходу.

Через несколько улиц от здания, в котором находилась наша студия, Дима показал на сверкающую неоном вывеску Я припарковалась, и, преодолев преграду в виде пяти кафельных ступенек, мы вошли в полутемное помещение. Пахло свежесмолотым кофе, сдобными булочками и домашним уютом. Никто не курил. Играл ненавязчивый, сентиментальный блюз.

— Как хорошо, — только и сказала я, когда мы уселись за столик в глубине небольшого зальчика. — Здесь уютно, — добавила я, разглядывая картину, висящую на стене. Картина представляла собой нагромождение ярких геометрический фигур, но все равно мне понравилась.

— Знаешь такого Кошелева?

— Да… На выставке была.

— Его интерьер. Я тоже хочу дизайнером интерьеров стать.

— Ты и сейчас говоришь, что что-то строишь.

— Это ж так, ради денег. — Он заелозил на стуле, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. — Только не все ж руками, ногами, спиной. Хочется и мозгами поработать. Мне уж скоро тридцатник, а образования нет.

— Мне тоже скоро, — выпалила я и тут же пожалела.

— Что — скоро? — не понял Дима.

— Того… Это… — замялась я. — Тоже образования нет… Вернее, есть, но начфак я не закончила.

— Я тоже бросил. На мехмате был…

— Круто. А что бросил? Не справился?

— Справлялся, хоть и скучновато было… Тут другое дело.

В это время нам принесли заказ. Дима тут же уткнулся в тарелку.

— Люблю морскую капусту, — сказала я, последовав его примеру. — И креветки здесь есть.

Дима только мотнул головой, не отрываясь от тарелки. Немного погодя он все же расправил плечи и, придвинув к себе высокие стаканы, разлил светлое пиво.

— Спасибо, — сказала я, принимая стакан из его рук, и тут же, не удержавшись, спросила: — Так все же отчего ты универ бросил? Несчастная любовь?

Его глаза потемнели, а щеки, наоборот, мгновенно побелели.

— Прости, — сказала я и, потупясь, продолжила ковырять вилкой в тарелке.

Повисла тяжелая пауза. Даже обволакивающе-теплый голос чернокожей певицы не мог согреть наше холодное молчание.

— Да, — вдруг резко сказал Дима. От неожиданности я даже вздрогнула. Он был по-прежнему бледен. — Отгадала. Ушел, убежал, все бросил… Очень я тогда одну девочку любил…

И тут я почувствовала укол ревности. Противной, вязкой и жгучей, а самое главное — глупой до абсурдности. К глазам подступили слезы. Дима потянулся ко мне, поправил прядь волос, упавшую на лицо.

— Ты чего? — осторожно спросил он. — У тебя такая же история?

Не поднимая глаз, я кивнула. Слеза-предательница потекла по щеке.

— Да… — только и сказал Дима и, осторожно взяв мои ладони в свои, поднес к губам, словно хотел согреть. — Сильно любила?

Я опять кивнула, незаметно для себя входя в роль женщины с разбитым сердцем.

— Я тоже любил без памяти… Только все уже перегорело. А у тебя? — Он отпустил мои руки, и я поспешно спрятала их под стол. — Неужто до сих пор?..

Я оторвалась от созерцания своей пустой тарелки и посмотрела на Диму. Его карие глаза смотрели участливо. Похоже, с ним можно быть откровенной, — подумала я, а вслух сказала:

— История вполне банальная. Мы были молоды. Я приняла взрыв гормонов за любовь…

— Ой ли?

Взгляд Димы был настолько теплым, что я опять не смогла соврать.

— Нет, — со вздохом ответила я. — Я любила. Он, похоже, тоже. А потом вроде испугался. Ушел к другой. Ничего не сказал. Вернее, сказал… — Я замялась, не решаясь поведать правду. Но так как врать я не умела, то замолчала.

— И?..

Я взяла бокал с пивом и сделала несколько больших глотков. Дима сидел напротив меня, положив согнутые в локтях руки на стол.

— Ладно, — наконец сказала я, отодвигая бокал. — Только давай баш на баш. Я тебе свою историю, ты мне — свою.

— Договорились, — спокойно ответил Дима и откинулся на спинку стула. Вся его поза говорила об ожидании. — Итак, вы любили друг друга?

— Ага, — кивнула я и вкратце рассказала историю моей первой любви. — Главное не то, что он ушел к другой, — заключила я, — а то, что все переврал, испачкал… Неужто нельзя было уйти по-хорошему, чтоб светлая память осталась?

Дима усмехнулся:

— Как о покойниках: либо хорошо, либо никак.

— Ну да… — подтвердила я. — Ведь мы наполовину состоим из воспоминаний. Если много хорошего в прошлом, и будущее не пугает.

Дима посмотрел на меня с удивлением:

— Ты говоришь так, как будто сто лет прожила.

— Ну не сто, а чуть меньше, — улыбнулась я и напомнила: — Теперь ты.

— Значит, ты уже закончила? Больше ни о чем не хочешь рассказать? — удивился Дима.

Я опустила глаза и кивнула. Мне действительно не хотелось рассказывать ему о моей многолетней и пустой связи с женатым Женькой.

— У меня история похожая, — сказал Дима, не замечая моего замешательства. — Я тебе сказал, что в универе учился…

Я кивнула, обрадованная, что мне не придется рассказывать, с кем и как я провела последние несколько лет.

— Ну вот… — Дима ненадолго задумался, словно вытаскивая воспоминания из дальнего угла памяти. — Так все это давно было, словно в другой жизни… — Он снова наклонился и снова положил руки на стол. — Мы были молодыми. Где-то лет по семнадцать-восемнадцать. Ты про школу ничего не сказала, а у меня еще в девятом случилось… На юге, куда мы с матерью и отцом ездили. Соблазнила там меня одна старушка… Я думаю, что ей всего лет тридцать — тридцать пять было, но тогда она мне очень взрослой казалась… В общем, это не в счет. — Дима взял бокал, он был пуст. — Ты пиво еще будешь? — спросил он.

— Нет, — отказалась я. — Рассказывай.

— Рассказывать-то особенно нечего, — ответил он. — Все почти как у тебя. Мы учились на одном курсе. Красивых мехматовок в принципе не бывает, но она была красивой. Встречались мы почти два года, даже в стройотряде две недели вместе работали. На третьем курсе, после каникул, она сказала, что беременна. Я знал, что не от меня. Она тоже знала. Я сказал, что готов жениться. Она отказалась и сделала аборт.

Дима замолчал и сделал знак официантке.

— Кофе будешь? — спросил он меня.

Я кивнула.

— Черный? С молоком? Капуччино?

Я снова наклонила голову, но тут же спохватилась: как китайский болванчик только и делаю, что киваю и киваю.

— Я буду несладкий черный кофе с булочкой.

— Два двойных кофе без сахара, две булочки и четыре рогалика, — сказал Дима подошедшей официантке.

— Четыре-то зачем? — удивилась я.

— С собой возьмем. Утром позавтракаем.

Я буквально застыла. Что он имел в виду? Может, он хочет пригласить меня к себе? Или я должна позвать его с собой? Или его слова вообще ничего не значат, просто он такой заботливый? — рой вопросов вился у меня в голове. Но, отбросив ненужные мысли, я напомнила:

— Рассказывай дальше.

— Особенно нечего рассказывать, — сказал Дима чуть погодя. — Она стала встречаться с другим. Он на историческом учился, в номенклатуру метил. У него был мотоцикл… Они попали в аварию.

— Погибли? — выдохнула я в ужасе.

— Нет. У него сейчас крутая фирма, метил в местные депутаты, но пока провалился. Она — чуть ли не доктор наук. Позвоночник повредила, с палочкой ходит… и по-прежнему очень красива.

— Они поженились?

— О нем — не знаю, вроде. Она точно замужем за каким-то физиком, мне один сокурсник сказал. Только детей у них нет.

Подошла официантка, расставила чашки с блюдцами. Дима пододвинул ко мне тарелку с выпечкой. Сладко запахло ванилью.

— Боль проходит, — пристально рассматривая кофейную чашку, сказал он, когда официантка удалилась. — Все проходит… рано или поздно.

— У тебя прошло? — робко спросила я.

Дима приподнял свою густую бровь и ухмыльнулся:

— Я все сделал для этого.

— И что? Поделись? — спросила я, и холодные металлические нотки прозвучали в моем голосе. — Клин клином? Качество количеством?

— Кофе здесь шикарный, а булочки… — вместо ответа сказал Дима и надкусил облитый шоколадом рогалик.

Я осторожно потянула с тарелки булочку с марципаном. Мои пальцы, казалось, схватили липкий воздух.

— Действительно, вкусно, — сказала я, прожевав. — Ты один живешь? — вдруг помимо моей воли вылетело у меня.

— С родителями, но они на даче. Ко мне хочешь?

Я вспыхнула. От смущения заерзала руками по столу, зачем-то полезла в сумку.

— Я заплачу, — сказал Дима и сделал рукой знак официантке.

Пошарив в сумке, я вытащила косметичку, украдкой посмотрела на себя в зеркальце. Выглядела я странно: лихорадочно горящие глаза, пунцовые губы, как будто мы только и делали, что целовались.

— Ты готова? — Дима отвлек меня от критического созерцания собственного лица. — Пошли. — Он взял меня за руку, и, пройдя между столиками, мы вышли на улицу и нырнули в мою «шестерку». Очутившись за рулем, я снова пришла в себя.

— Значит, тебя подбросить? — осторожно спросила я.

Дима несколько секунд пристально изучал мое лицо, потом наклонился и поцеловал. Я знала, что это может произойти, и все же не успела приготовиться. Поэтому я так и не разжала губы.

— Что-то не так? — отстранился он.

— Нет-нет, все хорошо, — поторопилась заверить его я и, обхватив за шею, сама впилась в его губы. Первое мгновение Дима напрягся, но вскоре взял инициативу на себя. Его губы стали мягкими и нежными. Я почувствовала жар его дыхания, смешанный с горчинкой кофе. Его чувственный, горячий язык проник в мой рот. «Свершилось! Наконец-то свершилось! — запульсировало у меня в голове. — Меня целует молодой мужчина! Настоящим поцелуем, без дураков. Я уже и забыла, кто и когда меня так страстно и горячо целовал. Уж явно не мой многодетный любовник».

Невольно отстранившись, я заметила, что кофточка на мне расстегнулась, а Дима, обняв меня за плечи, пытается найти застежку на спине. Я улыбнулась — на мне был бюстгальтер, застегивающийся спереди.

— Погоди… Потерпи чуточку, — остановила я Диму. Крутанув руль, я вывела машину на шоссе, и уже через полчаса мы были у меня дома.

Как только за нами закрылась дверь, мы буквально набросились друг на друга. Пока Дима покрывал поцелуями мою макушку, уши, нос, щеки и другие попадавшие под его горячке губы места, я расстегивала пуговицы его рубашки, льнула к его пахнущей почему-то тмином груди и даже сломала ноготь, наткнувшись на уже расстегнутую ширинку. Дима поднял меня на руки и легко, как тряпичную куклу (а именно так я себя и ощущала) положил на матрас, покрытый пледом. Я ловко щелкнула застежкой бюстгальтера, и моя грудь обрела наконец свободу, выскользнув из поролоновых чашечек. Произошедшее было встречено с восторгом. Придерживая ладонями мои грудки, словно боясь, что они сбегут, Дима заскользил губами все ниже и ниже.

Растерявшись от такого смелого маневра, я крепко сжала ноги. Но он был очень, ОЧЕНЬ нежен, и я сдалась, полностью утратив контроль над собственным телом, которое извивалось, словно обезумев. Димины руки прижали меня к его груди, а мои бедра почувствовали твердость его горячего члена.

— Подожди, — вдруг выдохнул он и на минуту, которая показалась мне вечностью, оставил меня одну.

Он вернулся с глянцевым серебристым пакетиком. Разорвав зубами обертку, натянул презерватив (я этого не видела, но по характерному шуршанию догадалась), а затем осторожно вошел в меня. Не открывая глаз, я наслаждалась непривычными ощущениями (мой бывший женатый любовник имел пенис отнюдь не выдающихся размеров — чуть больше среднего пальца). Несколько секунд мы совсем не двигались, синхронизируя дыхание. Но вот Дима плавно качнул бедрами, я сделала ответное движение. Мы задвигались в едином ритме, сначала медленно, потом — все быстрее и быстрее. Я чувствовала, как пульсирует мое тело, и в то же время словно растворилась, отдала себя во власть другого, столь же горячего и живого чужого тела. Никогда прежде я не ощущала ничего подобного. Я была уже не я, ибо я растворилась, растаяла, как Снегурочка… И это было прекрасно!

Вновь образовавшееся существо о двух головах, четырех руках и четырех ногах двигалось все быстрее и быстрее. И вдруг опять наступила пауза, длинная, горячая, влажная…

Словно на облаке, я опустилась в реальность и открыла глаза.

— О боже, как хорошо, — прошелестели мои губы, и снова сами собой опустились веки.

Димино дыхание обожгло мою щеку, его руки обвили мои плечи. И снова я ощутила его твердость в моей мягкости…

Я подчинилась естественному ритму, словно внутри меня работал двигатель, заставляющий меня двигаться именно так, а не иначе. Вперед-назад, вперед-назад… Он сильный — я слабая… ослабевшая, потерявшаяся…

— О-о-о…ох… О! — вырвалось у меня, и я, ослепленная невероятно яркой вспышкой, улетела в бездонную черноту.

Я лежала на спине, раскинув руки. Моя ладонь угодила прямо Диме по носу. Он поморщился и обнял меня. Я прижалась к его груди, прислушалась к мерному стуку его сердца.

В комнату сквозь незанавешенное окно лился солнечный свет; сквозь форточку долетали шумы просыпающегося города: тявкнула выбежавшая на утреннюю прогулку собака, поворчав мотором, тронулась с места машина, лязгнула подъездная дверь.

Я приподняла голову. На электронном будильнике было 8.29. Я опять проснулась за минуту до сигнала и тут же вспомнила, что вообще не завела будильник. Я пошевелилась, нехотя вылезая из уютных Диминых объятий. Он еще крепче прижал меня к себе.

— Мне пора на работу, — вздохнула я.

— Кофе в постель?

— Чай.

Перекатившись через меня, Дима встал и, втиснувшись в джинсы, босыми ногами прошлепал на кухню. Я с удовольствием потянулась.

Щелкнула кнопка электрического чайника, зашуршал полиэтиленовый пакет, заиграла музыка. Я вдохнула полной грудью, задержала дыхание и почувствовала себя до бескрайности счастливой. Один нудный англичанин сказал как-то: «Спроси себя, счастлив ли ты, и ты перестанешь быть счастлив». Я задала себе этот никчемный вопрос и сама себе ответила: «Да, да, да! Я действительно чувствую себя обалденно счастливой. Мне понравилось просыпаться вдвоем с мужчиной. Его утренняя физиономия, чуть опухшая после сна, не вызвала у меня ни капли отвращения, отчуждения или стыдной неловкости. Я перекатилась на другой бок, уткнулась в подушку, где только что лежала Димина голова, вдохнула еще не выветрившийся сладковатый запах тмина. «Какой возбуждающий запах!» — подумалось мне.

— Все готово, — выглянул из кухни Дима. — Ты встанешь или принести? Только подноса я не нашел.

— Я сейчас, — сказала я, выбираясь из постели.

Через несколько минут, проведенных в ванне, я, с еще влажными волосами и пахнущая мятной зубной пастой, сидела за столом.

— Ты сейчас куда? — спросила я, намазывая на ломтик белого хлеба апельсиновый джем.

— Домой, — ответил Дима и откусил сразу полбутерброда.

— Ой, у нас же рогалики есть, — вспомнила я.

— Точно. Где же они?

— В машине оставила. — Я виновато захлопала ресницами.

— Ерунда, — улыбнулся Дима, и его улыбка опять вызвала у меня острый приступ умиления. — Я люблю хлеб с вареньем, — добавил он, и остаток бутерброда скрылся у него во рту. Прожевав, он запил его чаем и спросил: — Тебе куда, на работу?

— Ты Тиму помнишь? — вместо ответа спросила я.

— Твою сестренку? Конечно.

— Она мне не сестренка. Я нынче в няньках. Тима — хорошая девочка, непоседа и вундеркинд.

— Ты сама еще киндер, — улыбнулся Дима и погладил меня по волосам. — Вам, наверное, хорошо вдвоем?

— Мне с тобой хорошо, — немного смущаясь, ответила я.

— Мне тоже, — вздохнул Дима и встал. — Надо торопиться. Мне завтра заказ сдавать.

— Что за заказ? — дожевывая, спросила я.

— Халтурка тут подвернулась, интерьер одной забегаловки. Я вообще-то «тридэшкой» балуюсь, — сказал Дима, убирая посуду со стола.

— Не поняла…

— Компьютерная программа такая есть, — пояснил он. Он уже стоял у раковины, в его руках была губка для мытья посуды.

— У меня компьютера нет, — ответила я.

— Значит, ты в прошлом веке застряла, — хохотнул он, открыл кран и наклонился над раковиной.

Я почувствовала, как краска заливает мои щеки.

— Не грузись, я тебя перетащу в двадцать первый, — сказал Дима, поставил последнюю кружку на сушилку и закрыл кран. — Ты готова?

— Секунду. — Я бросилась в комнату. — Я мигом!

Минут через пять я стояла перед ним в белой трикотажной тенниске со шнуровкой на груди, в голубых, протертых по моде джинсах и босоножках на низком каблуке. Мой «конский хвостик» удерживала махровая резинка.

— Девчушка, — улыбнулся Дима и, наклонившись, поцеловал меня. На этот раз его поцелуй был нежным и легким, но все равно внутри меня словно взорвалась бомба. — Давай бегом. Опоздаешь — девочка плакать будет.

— Не будет, — ответила я, снимая сумку со спинки стула. — Тима — супердевочка.

Оставив Диму на остановке троллейбуса, я добралась до нового многоквартирного дома, где жила Тима. Пока я парковала свою «шестерку», Станислав садился в «форд». В оправдание я развела руками. «Форд» извиняюще мигнул мне подфарниками.

— Ты опоздала, — встретила меня упреком Тима. — Я проснулась — никого нет.

— Ты уже большая, и у тебя куча игрушек есть, — ответила я. — Умылась?

Тима отвернулась.

— Быстро в ванную, я проверю, — улыбнулась я. — Рогалики будешь?

— Офкосно! — крикнула Тима, соединив русское «вкусно» и американское «of course» в одно слово.

— А ты сегодня другая, — сказала Тима, взяв в руки кружку с какао.

— Почему? — удивилась я, присаживаясь напротив.

— Не знаю, — ответила девочка и с видимым удовольствием откусила рогалик. — Мягкий… Где купила?

— Мы с Димой были в кафе…

— Дима — твой друг или жених? — спросила она меня настороженно.

— Помнишь парня, что кран мне чинил? — вместо ответа сама спросила я.

— А-а-а, — протянула Тима. — Он хороший. Значит, жених?

— Нет, — улыбнулась я. — Мы в один кружок ходим. Он тоже дизайнером, как твой папа, хочет быть.

— Как папа не получится. Он один такой, — уверенно сказала Тима.

— Я знаю, — кивнула я. — Твой папа очень талантливый. Дима, наверное, тоже талантливый. Он с компьютером на «ты».

— А я больше люблю настоящие игрушки, — сказала Тима. — И качели люблю, и гулять.

— А давай сегодня в парк аттракционов пойдем, — предложила я.

— Я ж говорю, что ты сегодня другая, — сказала Тима и выскочила из-за стола. — Я только Мумрика принесу. Давай эти булочки с собой возьмем. А там купим попкорн и газировку. И будет нам праздник.

Праздник удался на славу. Весь день сияло солнце. Мы катались на качелях-каруселях, купили по пакетику попкорна, по бутылочке фанты. Тима не умолкая болтала, смеялась, прыгала и лазала на всем, на чем можно было лазать. Я хоть и не лазала по «паутине», не каталась с горки и не ползала на четвереньках в «лабиринте», но в остальном ничуть не уступала Тиме. Во мне будто заработал атомный реактор, снабжающий весь мой организм таким количеством энергии, что я готова была обнять и перецеловать весь мир.

Прекрасное настроение сохранилось у меня и на следующий день, но ближе к семи я начала волноваться. Вечером в изостудии я должна была встретиться с Димой.

Но Дима не пришел.

— Ты сегодня явно не в ударе, — покачала головой Нелли Петровна, глядя на мои слабые попытки изобразить на листе ватмана профиль Нефертити. — Как себя чувствуешь?

— Настроение препоганое, — ответила я.

— Нехорошо, — неодобрительно поджала губы Нелли Петровна. — Нельзя идти на поводу собственных эмоций. Навык, навык и еще раз навык. Рука работает — голова на периферии. Выработаешь автоматизм — тогда пусть будет и настроение.

— Ладно, — вздыхая, согласилась я и, не поднимая глаз, спросила: — Дима не знаете где?

— Наверное, опять шабашит. И так Господь не много ему дал, а он все время прогуливает.

— Да он с Клавкой загулял, — подала голос Ритка.

Резко обернувшись, Нелли Петровна полыхнула на нее грозным взглядом так, что Ритка втянула голову в плечи, но у меня словно вытащили скамейку из-под ног. Задыхаясь, я соскочила с места и бросилась к выходу. Слезы застили глаза. Так мне и надо, дура набитая, — корила я себя. — Раз переспал, так, думаешь, любовь на всю жизнь, белое платье и фата до полу?! Он такой же козел, как и все!

Я села в машину и, вырулив на шоссе, помчалась куда глаза глядят. Слева мелькнула неоновая вывеска. Я почувствовала, как меня мучит жажда. Оставив машину у кафе, где мы с Димой еще совсем недавно пили кофе с булочками, я почти вбежала в наполовину пустой зал и первым же делом наткнулась взглядом на парочку, уютно расположившуюся в углу под картиной с цветастой абстракцией. Ноги мои подкосились, и я плюхнулась на первый подвернувшийся стул.

— Что будете? — подскочила ко мне официантка?

— Водку, — ответила я.

— Водки нет. Может, чаю из лепестков розы?

— И водки, — упрямо повторила я.

— А к чаю что? Эклеры сегодня особенно хороши.

— Ладно, — наконец согласилась я и тупо уставилась на салфетку, сотканную из соломки.

— Привет, — услышала я над собой. Я вздрогнула и, не поднимая головы, кивнула. В животе что-то ухнуло, и словно жестким шарфом в морозную погоду стянуло горло. — Я опять прогулял, — сказал Дима, садясь напротив. Моя голова сама собой качнулась вниз, пальцы заелозили по салфетке. Дима взял мою руку, спрятал мою ладошку в своих ладонях. — Даша… Мне нужно тебе все объяснить…

— Нет! — вскрикнула я и дернула рукой. Дима еще крепче сжал ладони.

— Дашенька… послушай… посмотри на меня.

Я нехотя подняла голову. Он выглядел усталым и… очень родным, словно я знала его чуть ли не с детства. Не выдержав его теплого, нежного взгляда, я опять отвела взгляд.

— Хорошо, — согласился он и выпустил мою руку.

— Ваш чай с эклером, — сказала официантка и поставила передо мной блюдце с чашкой и тарелку с пирожным. — На здоровье.

— Спасибо, — машинально ответила я.

— Здесь вкусный цветочный чай, — сказал Дима, — хотя я не большой любитель.

— Клавочка Сергеевна, значит, любит?

— Она — да… Не сердись на меня… — Он разжал руки.

— На что же мне сердиться! — как можно равнодушнее сказала я. — Ты мне не муж и не любовник.

— Даша, — мягко сказал Дима, — не надо. Я все тебе расскажу… — Он набрал в легкие воздуха, словно хотел нырнуть. — Клава действительно была моей… в общем, мы с ней изредка спали… блин! Не так. Мы с ней не спали, а…

— Трахались, — подсказала я и, откинувшись на спинку стула, посмотрела прямо в его глаза. На несколько секунд он смутился, затем глаза его сузились, и он выпалил:

— Именно так. Мы с ней трахались, и не больше. Но это не в счет…

— И со мной не в счет… Одной больше, одной меньше. Какая разница, да? — воскликнула я и передернула плечами.

— Есть, — тихо сказал Дима. В его глазах мелькнуло нечто, что заставило меня напрячься. — Есть разница… Помнишь, я тебе рассказывал, что я из-за девчонки универ бросил? А ты еще заметила, что качество, мол, на количество заменил. Ты угадала. — Он вынул платок из кармана, вытер, вероятно, вспотевшие ладони. Я невольно отметила, что ногти у него тщательно подстрижены и серой каймы под ногтями больше нет. — Я не скрываю, что у меня были женщины, — сказал он, убирая платок в карман.

— Ты же не умеешь врать, — ехидно заметила я.

— Были… — словно не замечая моей иронии, продолжил Дима. — Только быстро все это надоедает, одна морока от этого.

— Но, судя по всему, тебе не надоело? — парировала я.

— Надоело, и очень быстро. Но думал, что не смогу больше полюбить… Вот изредка и встречался с замужними… Пока тебя не увидел. Помнишь, как муку в совок собирала? Как борщом кормила? Волосы торчком, на щеках мука…

— Веснушек не видно…

— Ты такая забавная. — Он протянул руку и дотронулся до моей щеки. Его рука была холодна, а мои щеки пылали. — Знаешь, как я обрадовался, когда увидел тебя на выставке Кошелева?!

— Ты там был? — удивилась я. — Ты такой большой, я не могла тебя не заметить!

— Ты же с Кошелевым чуть ли не в обнимку ходила. Я думала — это твой папаня или еще кто.

— Еще кто, — передразнила я. — Он мой работодатель.

— Я тоже хотел к нему на работу… Свои проекты как дурак принес. А он даже голову в мою сторону не повернул. Везде нужен диплом, блат…

— А меня он сразу взял. И без диплома, и без блата. Кстати, тебе эскиз интерьера детской понравился?

— Ага, четыре на пять, а все вместил, и красиво.

— Это он для дочки делал. Уголок для сна, у окна — чтоб рисовала. И шведская стенка хорошо вписалась, и стеллажи для игрушек. Я бы тоже так хотела.

— Сделаем, — улыбнулся Дима.

— Да нет… — растерялась я. — Я просто так. У меня, сам знаешь, ребенка нет.

— Будет, — серьезно ответил Дима. — Или ты против?

— Ты в отцы просишься? — с вызовом ответила я.

— Да.

Я уткнулась взглядом в недоеденный эклер. Я не хотела, чтоб это было шуткой, и, с другой стороны, боялась, что Дима говорит серьезно.

— Даша… — Он сказал это таким тоном, что я невольно вздрогнула. — Для меня это очень важно. Я хочу настоящую семью. Мне скоро тридцать. Я неплохо зарабатываю, откладываю на свою квартиру. Я делаю тебе официальное предложение.

Я продолжала молчать. От его решительного тона я совсем растерялась.

— До свидания, Дима.

Мимо нас прошла Клавдия Сергеевна. Я заметила, что ее нос был чуть темнее, чем все остальное лицо. Глаза тоже покраснели.

Дима ничего не ответил и только проводил ее взглядом.

Я глубоко вздохнула.

— Спасибо, Дмитрий, за предложение, — ответила я, как можно четче проговаривая каждое слово. — Мне лестно. Но ты понимаешь всю абсурдность…

— Даша, — перебил меня он, — не надо…

— Почему я? — вдруг вырвалось у меня. — Чем я отличаюсь от других, с кем ты спал?

— Веснушками…

— Ах, ах… — задохнулась я и вскочила с места. Слезы так и брызнули из моих глаз.

…«Ни одно доброе дело не остается безнаказанным», — любит повторять мой папа.

И еще он говорит, что я хорошая девочка и в конце-концов мне должно повезти. Мне действительно повезло.

Когда Тимина мама вернулась из своей дальней командировки, она осталась вполне довольна своей дочерью и моей работой в качестве няни. Сразу по приезде Алла Демьяновна устроила ревизию своего гардероба, и я оказалась обладательницей шикарных деловых костюмов, которые не застегивались на полнеющей талии Тиминой мамы.

То ли из-за костюмов, то ли из-за удачного расположения звезд я восстановилась в педагогическом университете (на заочном отделении), устроилась преподавателем рисования в ближайшем Доме творчества, а Дима, в связи с валом заказов, организовал свою дизайнерскую фирму.

Но все это произошло в сентябре. А сначала он добился меня.

Правда, далеко не сразу. Как говорится, взял долгой, изнурительной осадой.

Держалась я за стенами неприступности целую неделю.

А что случилось за эту неделю, я расскажу подробнее. На следующее утро после того, как я разревелась в кафе, в своем почтовом ящике я нашла открытку с изображением трех человечков, каких обычно рисуют дошколята: высокий мужчина с желтым «ежиком» на голове, синеглазая девочка в платьице и женщина в плиссированной юбке. Типографским шрифтом было напечатано: «Папа, мама, я — дружная семья», а от руки — «Ты самая лучшая веснушчатая девчонка». Я внимательнее рассмотрела рисунок. Круглое лицо женщины в плиссированной юбке было обсыпано мелкими точками.

Открытку я не стала ни мять, ни выбрасывать. Она стала первым экспонатом в моей коллекции. Вторым стал цветок.

Тем же вечером, когда я возвращалась с работы, Дима ждал меня у подъезда. Великолепная, бархатно-пурпурная роза на длинном стебле прекрасно гармонировала с его деловым костюмом.

— Здравствуй, — сказала я, старательно удерживая сердце, которое так и рвалось из моей груди.

— Здравствуй, — ответил Дима и протянул мне розу.

— Одинокой женщине одинокий цветок, — сказала я, принимая подарок.

— Да, из одного цветка букет не составишь, — подтвердил Дима. — Но все в твоих силах. — Он взял меня за руку и, пристально глядя своими одуряюще красивыми глазами, тихо, но твердо сказал: — Я хочу, чтоб ты вышла за меня замуж.

Я ничего не ответила и как можно величественней проплыла мимо.

Вечером следующего дня Дима опять ждал меня у подъезда. На этот раз его руки были пусты, и я только замедлила шаг.

— Ты любишь театр? — спросил он, когда я поравнялась с ним.

— Кукольный, — бросила я в его сторону и скрылась за подъездной дверью.

Мне трудно давалось мое видимое хладнокровие. Дима мне нравился, да что уж там — я была без ума от него. Но я боялась, что меня опять постигнет неудача, как с моими первыми двумя мужчинами. И я никак не могла примириться с его прошлым.

Тем более что Клавдия Сергеевна после очередного занятия в изостудии заставила меня выслушать очень трогательную историю о своей тяжкой доле замужней женщины.

— Димочка стал для меня рыцарем, Ланцелотом, — говорила она, теребя кружевной платочек. — Он настоящий мужчина из плоти и крови.

— А ваш муж? — не удержалась я. — Из гипса, что ль?

— Глупая, — сказала она, сверкнув на меня глазами, и, скомкав, бросила платок в сумку. — Муж — это обязательная программа, а Димочка — это ж необкатанная произвольная.

— А вы знаете, что Протопопов с Белоусовой больше полвека вместе катаются: и в произвольной, и в обязательной… и везде, — заметила я, стараясь сохранять хладнокровие.

— Слушай, пичужка, — приблизила ко мне лицо любительница импровизаций. Сетка морщин около ее глаз стала заметнее. — Я первая его заняла, — сказала она, и замок ее сумки щелкнул, как щеколда на двери туалета.

При следующей встрече, когда Дима снова ждал меня у подъезда, я так и сказала:

— Ты, говорят, занятый?

— Нелли Петровна сердится?

— Клавочка Сергеевна.

— С Клавой мы все точки над «и» расставили, — нахмурившись, сказал Дима.

— Она считает, что многоточие.

— Нет, жирную черную точку. И вообще, я билеты в театр купил. Пойдем?

Он протянул мне билеты.

— «Капризная принцесса», — прочла я и недоуменно посмотрела на него: — Это что?

— Ты же сама сказала, что любишь кукольный театр. Вот я и купил. И девочку с собой возьмем. Больше она в супнице муку не искала?

— Нет, — рассмеялась я.

В воскресенье мы все втроем сходили в кукольный театр. Контролерша, посмотрев на наши билеты, сказала: «Папочка пусть с краю сядет, а то деткам плохо видно будет». Тима не стала ее поправлять, а, наоборот, добавила, горделиво сверкнув своими синими глазами: «Он у нас настоящий великан. Правда?»

Диме-великану и Тине спектакль понравился. По крайней мере, сколько я за ними наблюдала, они, не отрывая глаз, смотрели на сцену и смеялись, когда надо было смеяться. А потом хлопали в ладоши. Дима крикнул «Браво», и Тима тоже закричала «Браво! Браво!» А потом мы сидели в кафе, ели мороженое и Тима рассказывала нам что-то интересное. Только я уже плохо ее слушала. Я смотрела на Диму, на девочку, опять на Диму и на девочку и ощущала себя до невозможности, до самой крайности счастливой. Потому что я приняла предложение Димы.

Как только мы передали Тиму с рук на руки ее законным родителям, Дима обнял меня и поцеловал. И я поняла, что я больше не смогу жить без его губ, без его рук… просто без него.

Как только он разжал свои объятия, я так ему и сказала:

— Ты мой мужчина.

— Полностью с тобой согласен, — ответил он и снова поцеловал меня.

Он целовал меня и в машине, и в подъезде старенькой пятиэтажки, и опять, и снова, когда мы очутились за закрытой дверью в нашей однокомнатной квартирке…

Утром, когда я открыла глаза, прямо на полу рядом с матрасом в стеклянной банке стоял шикарный букет нежно-прозрачных лилий с темными крапинками на лепестках. Тут же лежала записка: «Букет для моей женщины».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ирина Тарасова
Не бойся, малышка

НЕ БОЙСЯ, МАЛЫШКА

ВМЕСТО ПРОЛОГА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ИЗ ОДНОГО ЦВЕТКА БУКЕТ НЕ СОСТАВИШЬ