Юрий Федорович Греков

На кругах времен

НА КРУГАХ ВРЕМЕН

1. Нашедший, храни!

На столе у меня лежит распечатанная телеграмма, а Устя все не уходит. Делает вид, будто что-то ищет в сумке, битком набитой газетами, письмами тем, что Устя важно именует «корреспонденцией». Устя ждет. Мы с ней приятели вот уже два месяца-с тех пор, как я принес в нашу районку заметку, которую после изрядной правки напечатали, снабдив совершенно оригинальным заголовком: «Молодой почтальон У. Корняну». Принося мне «корреспонденцию», Устя за пять минут выкладывает все те городские новости, которые вряд ли попадут на страницы нашей «Дунайской искры».

И вот теперь Устя ждет. Чтоб не томить ее, я беру телеграмму и читаю вслух: «Работа закончена зпт результаты потрясающие вскл первой возможности приезжай тчк леня».

На лице у Усти недоумение. Но и сам я понимаю не больше ее. Конечно, я знаю, о какой работе идет речь. Но почему результаты-потрясающие? Интересные возможно. Важные-да. Но потрясающие? Ленька восторженностью никогда не отличался, значит, придется поверить, что найдено что-то необычайное.

— На носу у меня был отпуск и я решил заехать на пару дней к Леньке. Но это было потом. А началось все так.

Заведующая читальным залом заболела, и мне пришлось заменить ее. Сначала двое мальчишек взяли «Туманность Андромеды» и уселись у окошка, время от времени сердито перешептываясь, когда один успевал прочитать страницу быстрее. В такое время дня посетителей мало-все на работе. И только перед самым обедом вошел еще один читатель. Вежливо поклонившись, он назвал себя. Я отыскал его карточку; Колосов Дмитрий Степанович.

— Что бы вы хотели?

— Седьмой том Антон Павловича Чехова, прошу вас. Он так и сказал — Антон Павловича. Я нашел ему книгу, и он, поблагодарив, присел за стол под филодендроном (гордостью нашей библиотеки — даже в городском ресторане филодендрон был меньше) и углубился в чтение, почти касаясь страниц аккуратной серебряной бородкой. Я заглянул в его формуляр. «Пол — муж., год рождения 1880, образование-высш.» Обычный формуляр обычного пенсионера. Но вот внутри было кое-что поинтереснее. Я сразу не сообразил, но, вчитавшись, увидел: старик берет только русскую классику. Это еще ладно, но как читает! Одиннадцать записей-Пушкин. Все тома собрания сочинений. Потом весь Толстой, за ним Бунин, Гоголь, Достоевский и, наконец, шесть томов Чехова. Сейчас он взял седьмой. В принципе каждый человек может читать по любой системе, это его собственное дело. Но когда к закрытию библиотеки он подошел сдать книжку, я не удержался и спросил:

— Скажите, почему вы читаете не книгами, а, если можно так сказать, собраниями сочинений? Он помолчал, как будто подбирал слова:

— Видите ли, мне много нужно вспомнить. Из литературы, конечно. Много лет это было мне недоступно.

Через несколько дней он дочитал Чехова, и спросил Иван Сергеевича Тургенева. А вскоре заведующая читальным залом выздоровела, и я вернулся на абонемент.

Вновь со своим странным читателем я столкнулся совершенно неожиданно. В базарные дни по утрам я обычно отправлялся на толкучку. Интересовали меня, конечно, не ржавые гвозди, замки без ключей и ключи без замков, которые с непонятной настойчивостью из года в год раскладывают у забора старой церкви замшелые деды. Возможно, при иных «экономических предпосылках», как выражался Остап, они знавали лучшие времена, и сейчас за этими гвоздями и стоптанными башмаками на левую ногу им мерещатся электрические витрины, вывески «Бакалея и колониальные товары» и звон золотых лобанчиков. В общем, барахольщики продолжают делать деньги. Пусть без толку, но «при деле». Но в закутке между керосиновой лавкой и церковным забором всегда можно найти двух-трех старушонок, торгующих совсем иными вещами. Холодно ли, жарко, они, плотно закутавшись в бархатные салопчики, сидят на специально принесенных из дому скамеечках перед стопками старых книг. Чего здесь только не встретишь разрозненные комплекты «Нивы» и «Арифметика» Киселева для четвертого класса неполной средней школы, потрепанные томики «Библиотеки для юношества» и альманах «Бессарабец». Случайно забредя сюда в первые дни после приезда нa работу, я нашел книгу Джека Лондона «Обреченные» двенадцатого года издания, и с тех пор регулярно заглядываю сюда. Здесь я вновь встретил его. Он листал какую-то толстую книгу. Увидев меня, он вежливо кивнул и спросил:

— Интересуетесь старыми изданиями? И тут же сам себе ответил:

— Да, вы же библиотековед… Он говорил не «библиотекарь», а «библиотековед», усматривая, очевидно, какой-то недостаток смысла в первом названии. Когда мы сошлись ближе, я заметил в нем настойчивую привычку пользоваться словами и понятиями, приобретавшими в его устах еще и второй смысл. Так он упорно за все время нашего знакомства именовал меня по имени-отчеству. Но стоило ему назвать меня «молодой человек» — и я сразу чувствовал себя на шестьдесят лет младше его, хотя никакого нажима на слове «молодой» он не делал. Говоря, например, что сегодня хорошая передача из Ленинграда, он добавлял, что Ленинград чудесный город, он там бывал в молодости, и спохватывался:

— Да что же я вам рассказываю, вы ведь учились в Петербургском университете…

В маленьком городке незнакомые люди быстро становятся знакомыми. Я стал бывать у Дмитрия Степановича.

Я не решался расспрашивать старика о том, чего он не хотел или не считал нужным рассказывать. Хотя меня так и подмывало спросить, когда в разговоре о какой-нибудь книжке он вдруг говорил: «в Сорбонне у нас был профессор», и дальше шла история о профессоре, который «тигра Франции» Клемансо обозвал «бумажным тигром», и это было справедливо, а теперь некоторые (он осторожно говорил «некоторые») взяли этот термин для обозначения совсем не бумажных вещей. Или вспоминая, когда ему удалось познакомиться со знаменитым парижским букинистом Бурдонне, он говорил: «Ну да, мы к нему ходили с Александром Ивановичем…», и выяснялось, что Александр Иванович — это Куприн. В общем, я однажды не вытерпел и спросил напрямик.

Дмитрий Степанович помолчал и как-то задумчиво сказал

— Да как вам сказать… Все довольно просто…

Но все было совсем не просто. В последние два года до революции Дмитрий Степанович преподавал латынь в нашей городской гимназии, носившей пышное название «Мужская классическая имени императора Александра Третьего». В восемнадцатом году городок наш, как и весь край, был оккупирован. Гимназия была переименована в лицей имени Карла Второго, а Дмитрию Степановичу было предложено вместо «Цицерон» говорить «Чи-черон». Спорить было трудно и бесполезно. И после крупного разговора с самим попечителем лицея господином Попеску Дмитрий Степанович собрал вещи, попрощался с квартирной хозяйкой и отправился на вокзал. А дальше — потекли годы, тасуя города. В лучшие времена — репетиторство, уроки русского и латыни. В худшие — носильщик, грузчик. Не очень сытно, не очень тепло. Но так жилось многим. Потом война. Жена — женился в Гренобле — погибла при облаве. Сын — в сорок четвертом, «маки». Сам тоже немного воевал… После войны было трудно. В Париже иностранцев не прописывали, только студентов. Пришлось снова поступить в Сорбонну. Утром на лекции, вечером — с метлой — уборщик на рю Блаз.

Три факультета кончил — из-за прописки. Как говорится, нет худа без добра… В пятьдесят пятом пришел утвердительный ответ на просьбу о репатриации. Пожил сначала на родине под Киевом. Потом решил сюда. Городок тихий, пенсия, книги.

Он покопался в ящике стола и вынул коробку. — В коробке лежали две тонких книжечки и два креста на ленточках.

— Один его, один — мой… — сказал Дмитрий Степанович.

Это были ордена «Крест франтирера». В одной книжечке стояло имя «Анри Колосов», в другой — «Дмитрий Колосов».

Вот такая история. Конечно, это только канва, за десять минут больше не расскажешь. Жизни практически любого человека хватит на большую и интересную книжку. Но я не стану рассказывать обо всем, что услышал от Дмитрия Степановича позже. И вообще, я, может быть, не стал бы о нем рассказывать вовсе, если бы не одно обстоятельство. Не встреть я его, не познакомься с ним близко, возможно, никто и не узнал бы о том, что случилось, не возникла бы цепочка он — я — Ленька. И крик о помощи заглох бы где-то в глубине веков. Но этого не случилось.

Однажды, уже в конце рабочего дня, меня позвали к телефону. Я сразу узнал голос Дмитрия Степановича.

— Я просил бы вас зайти вечером ко мне, — попросил он.

— Конечно, приду, — ответил я. — Что-нибудь случилось?

— Нет, просто мне нужно с вами поговорить… В восемь часов я шагал к дому Дмитрия Степановича. Со стороны лимана стал подниматься неясный рокот-даже в центре города, если прислушаться, можно его услышать. Это лягушки в лиманских камышах начинают вечерний концерт. Тени стали длинными, жара спала, на танцплощадке Клуба моряков запустили модную пластинку «Кумбанчерро», где-то вдалеке загавкали собаки, — наступил вечер.

Дмитрий Степанович сидел в кресле, тяжело опершись на подлокотники. Лицо его казалось сильно постаревшим, если можно так сказать о лице восьмидесятилетнего человека.

Сейчас я пытаюсь вспомнить некоторые подробности этого разговора и не могу. Почему-то кажется, что начался он с каких-то малозначительных слов — о здоровье, о погоде. Но суть нашего разговора я помню до малейших подробностей. Вот то дело, о котором он хотел поговорить.

— Я много рассказывал вам о себе. Но почему-то я все время избегал одной мысли, одной мечты — пусть не покажется вам это слово высокопарным, — которая наполняла всю мою жизнь почти десятилетия. — Он помолчал. — Может быть, потому, что рассказать об этом значило бы признаться самому себе, что уже не успеть, не суметь, а значит и не помочь…

Он умолк. Я ничего не понял, но ждал…

— В сорок четвертом году наши подорвали в Арденнах Оппель немецкого генерала Фокса. Среди трофеев были важные документы, походный сейф и несколько чемоданов, набитых книгами. В спешке ребята не заглянули в чемоданы, это и спасло книги-кто бы их стал на себе тащить в горы… Я разобрал чемоданы. Книги были… Сказать, что нам в руки попало чудо-сказать мало. Рукописи, малоизвестные и неизвестные издания Ариосто, Кардано, Кастильоне, Саннадзаро и многое другое… Надписи и печати говорили, что книги принадлежали монастырю бенедиктинцев близ Вероны. Видимо, оттуда они были взяты, вернее украдены Фоксом. Говорили, он был библиофил. Другие краля картины, коллекции вин, а он книги. Мы сохранили наши трофеи и сдали их в библиотеку в Седане. Но одну книгу я оставил себе. На память? Но почему именно эту?-Дмитрий Степанович убрал газету, и я увидел небольшой томик в странного цвета обложке. Сначала я подумал, что это старое серебро.

— Эта книга лежала в генеральском сейфе. Я не думаю, чтобы немец подозревал, что это такое, — Дмитрий Степанович сделал нажим на последних словах, — скорее, его привлек металл…

Дмитрий Степанович расстегнул застежки книжки и повернул ее ко мне.

Вверху страницы была надпись латинскими буквами.

— Надпись сделана на классической латыни. Она означает, — Дмитрий Степанович помолчал и продолжил, — «Нашедший, если не можешь прийти на помощь, храни!». Теперь взгляните на текст. Вы видели что-либо подобное?

Цветные кружки, углы, квадраты переплетались, отходили, проникали друг в друга, то покрывая всю страницу, то сходясь к краю, к центру и опять расходясь.

Я мучительно вглядывался, стараясь вспомнить, и вспомнил: забытые книги Магацитлов! Только те звучали!

Дмитрий Степанович покачал головой.

— Я знаю, о чем вы подумали. Нет. Марсианские книги — это чудесная фантазия Алексея Николаевича. А это — факт. Ни Лось, ни Аэлита не держали ее в руках.

— Но… — сказал Дмитрий Степанович, — но взгляните сюда.

Он раскрыл книгу на нужной странице, и я увидел правильный круг, испещренный точками, концентрическими кружками и ломаными линиями.

— А теперь возьмите, пожалуйста, вон ту книжицу.

Я снял с полки книгу в мягком синем переплете. На обложке стояло: «Академия наук СССР. Фотографии обратной стороны Луны, снятые советской автоматической станцией в октябре 1959 года». II ниже — большая фотография.

— Теперь вы понимаете? — глухо спросил Дмитрий Степанович.

Я ошеломленно молчал. Фотография и рисунок в странной книге были тождественны!

Немного придя в себя, я набросился на Дмитрия Степановича с вопросами.

— Бесспорно одно.- В сорок четвертом году, когда я нашел эту книгу, люди, кто бы они ни были, не могли знать того, что человечество узнало лишь пятнадцать лет спустя, — до той поры никто не видел обратной стороны Луны. До пятьдесят девятого года я сам не придавал значения этому рисунку. По другим признакам я чувствовал необычайность своей находки. Во-первых — эти странные движущиеся знаки. Или, например, ее не смогла пробить пуля. Или, когда взрывали сейф, заложили больше взрывчатки, чем было нужно. Броню разнесло вдребезги, и среди груды обломков мы обнаружили ее. Тогда, собственно, я и решил разглядеть ее повнимательнее. Попробуйте вырвать страницу.

Видя мою нерешительность, он подбодрил:

— Рвите, я пытался.

Как я ни тянул, страница не поддавалась, медленно скользя из моих стиснутых пальцев.

— А теперь…-Дмитрий Степанович взял лежавший рядом электропаяльник. Я понял, что он основательно готовился к разговору со мной. Подождав, пока паяльник накалится, он положил его на раскрытую страницу.

После всего услышанного и увиденного, я, конечно, предполагал, что ничего не произойдет. Но, когда так и вышло, мне снова стало не по себе.

— Это не бумага, — устало сказал Дмитрий Степанович. — Книга неуничтожима. Вот все, что я знаю. А теперь предположения. Вы вольны с ними согласиться или нет. — Он с минуту передохнул. — Кто были они? Космонавты из иного мира, потерпевшие аварию вблизи земли и вынужденные совершить посадку? Или специально посланные исследователи, попавшие в беду? Не знаю и не берусь предполагать. Почему сигнал о помощи они послали в будущее? Не знаю. Но что он послан в будущее, ясно из надписи «Нашедший, если не можешь помочь, храни!». Это значит — храни, пока не наступит Время, люди которого смогут прочесть! А значит и помочь. Почему они избрали книгу как носитель сигнала? Такой выбор говорит о многом: если у них не было способа связаться со своими напрямик, та же авария например, нужно было выбрать самый безопасный. Он не должен бросаться в глаза и должен быть застрахован от случайной гибели. Иначе говоря, его должны хранить, даже не зная всего смысла, этого действия. Книги в знакомом нам и сегодня виде появились в XI веке. Значит, раньше она появиться не могла. Иначе бы не было соблюдено первое условие — незаметность. К XIV веку книги перестали быть редкостью, оставаясь ценностью. К этому времени они стали сосредотачиваться в монастырских библиотеках — значит, охрана еще надежнее: стены, стража. Теперь. На нашей книге нет никаких печатей, кроме печати бенедиктинского монастыря, откуда она была украдена генералом Фоксом или его поверенным. А монастырь основан в 1501 году. Это значит, что примерно в это время и произошло то, о чем я говорил.

Будь это иначе, и сигнал был бы иным. Во времена фараонов они построили бы пирамиду. Главное для сохранности — равновесие, равнодействие взаимоотвергающих сил. В данном случае — ценность я относительная привычность…

Он умолк. И только сейчас я увидел, как страшно он устал; Под глазами легли тяжелые тени. Дыхание было неровным.

— Вам надо отдохнуть, Дмитрий Степанович. Поздно уже.

Он не ответил, глядя прямо перед собой. Мне даже показалось, что он не слышит. Но он слышал.

— Вы правы. Но я еще не сказал всего.

— Может быть, завтра?

— Вы знаете, для человека моего возраста завтра иногда может оказаться никогда, — усмехнулся он через силу. — Но я недолго. Всего два слова. Я хочу просить вас взять эту 'книгу. Не для того, чтобы прочесть. Теперь я понял, что одному человеку это не под силу. Храните ее. Потом передайте дальше… Сигнал должен дойти… Feci quod potui, faciant meliora potentes*. (Я сделал все, что мог, пусть сделают больше те, кто сможет (лат.).)

Когда я пришел домой, меня ждал Коля Иванченко, секретарь райкома комсомола.

— Где тебя носит? Давай собирайся. На поезд как раз успеешь.

— Какой еще поезд?

— А сколько у нас поездов? В общем, ты собирайся, а я тебя в курс введу. Телефонограмма пришла из обкома, чтоб одного человека на семинар пропагандистов послать. Завтра утром начало. Как раз успеешь.

— А почему мне ехать? Больше некому?

— А почему не тебе? — набычился Коля.

Я понял, что спорить бесполезно. Да, собственно, почему бы и не поехать?

Три дня пролетели быстро. Днем я слушал лекции. А вечером в гостинице допоздна разглядывал цветастые страницы. Метод Холмса тут не подходил — его человечки хоть и были пляшущие, но стояли смирно. А тут эти круги, пятна, треугольники вились, как рой мошкары, снятый замедленной съемкой. Короче, тьма. И тут мне пришла мысль:

а не рассказать ли Леньке? Он как-никак кандидат каких-то там кибернетическо-математических наук. Может, подскажет какой-нибудь способ?

Семинар закончился. Сойдя с поезда, я решил по дороге домой зайти на толкучку. Бабки уже сидели со своими богатствами. Перебирая книги, я спросил:

— А Дмитрий Степанович не приходил?

— Да что ты, милый, его ж еще вчера схоронили…

Я шел домой, прижимая портфель, в котором лежала книга, его книга, которую он хранил и велел хранить мне…

Через неделю я получил письмо от Леньки, а еще через два дня он, как и обещал, ввалился ко , мне ранним утром.

— Чудак все-таки был этот дед, — сказал Ленька. — Ну где одному такую вещь разобрать. Отдай-ка ты ее мне, у нас знаешь, какие машины — в два дня любой орешек расщелкают…

Я отдал ему книгу. Под честное слово, что он сразу возвратит ее мне. Но ничего в два дня машины его не расщелкали. Из Ленькиных писем я знал, что сначала он «крутил» книжку после работы. Потом, когда его отругали за перерасход электроэнергии, он рассказал об этом на какой-то кафедре. Чем дальше, тем больше. Два дня превратились в два года. Ленькину самодеятельность сменила научная деятельность сначала группы из трех человек, потом пяти, пока, наконец, не была создана специальная лаборатория для расшифровки. И Ленька ее шеф. Правда, сама книга лежит в здоровенном сейфе — Ленька мне специально показывал, когда в прошлый раз я был у него. Берут ее только для особых экспериментов, а вообще всю ее переписали в память машины. Все это я хорошо знал — и вдруг эта Ленькина телеграмма.

2. Dum spiro spero (Пока дышу, надеюсь)

— Ну, вот, смотри,-сказал Ленька. Я приехал вчера поздно. И Ленька за полночь рассказывал про какого-то Петьку Вихрова, который придумал какие-то блоки, и эти блоки машинную память не то усиливают, не то увеличивают. И еще какие-то формулы он пытался мне втолковать. Но главное я понял, книжку расшифровали. И вот сейчас в лаборатории Ленька говорит:

— Смотри.

Тонкая пачка листков, отпечатанных на машинке. Это шрифт такой у здешних думающих машин.

— Ты не гляди, что такая тонкая получилась, — поспешно говорит Ленька. Там три четверти объема формулы занимали. Их отдельно. Потому что все равно непонятно. Решить мы их не можем. Значит, помочь тоже, — смущенно бормочет Ленька. — Сейчас знаешь, какая комиссия заседает.

Решают, что делать.

Я разглядываю громадные машины, потом тоненькую книжечку у себя на ладони.

— Но все-таки формулы формулами, а главное понятно. Они до такой штуки додумались! Читай, в общем…

Текст No 1.

«Большому Совету. 1473 год минус времени. В результате непредвиденных причин при проведении опыта, содержание которого будет понятно Совету из приведенных формул, произошла материализация участников опыта Рете и Цига на уровне 1473 года минус времени.

Вероятность помощи, и ее способ могут быть определены Советом после решения уравнения No 12, которое мы решить не можем, не зная причин неудачи опыта.

Мы ждем!

Рете, Циг.»

Текст № 2.

«Когда мы с Цигом пришли к выводу, что дематериализация собственными силами невозможна, решено было найти способ сообщить о себе. На первый взгляд, это бессмысленно — расстояние между нашим временем и временем, в котором мы сегодня существуем, безнадежно велико. Но мы пришли сюда иным путем, миновав тысячелетия за несколько мгновений. Если бы не ошибка, которой мы не знаем, материализация не произошла бы и мы возвратились бы в свое время за те же несколько мгновений. Циг считает, что мы замкнули время а гигантскую окружность, где расстояние между двумя соседними точками — расстояние, пройденное нами, а расстояние между ними по всей окружности — путь, который должен пройти наш сигнал. Циг рассчитал, что за время прохождения сигнала по большой темпоральной окружности расстояние, пройденное нами за мгновение, возрастет до десяти часов. Если сигнал дойдет, окружность будет разомкнута и после десятичасового отсутствия мы возвратимся, проведя здесь около пяти дней. Одного я не могу представить. Сигналу предстоит преодолеть века, а для нас это будет всего пять дней. То есть мы будем спасены раньше, чем он пройдет ничтожную долю пути. На мои расспросы Циг говорит, что все дело в разных системах отсчета времени. Ему виднее — он темпораник. Мое дело психопластика. Когда был изготовлен сигнал, я решил вместе с письмом Совету послать и свои записки на тот случай, если Циг ошибается и сигнал дойдет, когда уже будет поздно.

Я пишу это в маленькой каменной комнатке. На столе (подставка для еды, письма, чтения) источник света, поначалу показавшийся мне странным — быстрое истощение, запах, малый радиус действия. Столь же малопродуктивен и способ регистрации мыслей — с помощью птичьего пера наносятся определенные знаки на специально приготовленной шкуре, взятой у животного. Определенная последовательность знаков означает ту или иную единицу речи. Но нам приходится подражать всем деталям и мелочам здешнего образа жизни. Иначе помощи нам не дождаться: мышление людей, к которым мы попали, во многом может быть определено как антимышление, где истина — абсурд, и абсурд — истина.

Мы с Цигом принадлежим к одной из многочисленных категорий, на которую делится общество. Наша называется — монахи. О содержании этого понятия я еще расскажу. Пока же я хочу вернуться к тому времени, когда задумывался опыт, приведший нас сюда.

О Циге я много слышал, но знаком с ним не был. Это понятно. Мы ведь работали в полярных областях знания. Он занимался временем, я психопластикой. Поэтому я, честно говоря, удивился, когда секретарь сообщил, что обо мне справлялся Циг, и, узнав, что меня .нет, оставил письмо (я уже начинаю пользоваться здешними терминами). Если я удивился, узнав, что меня разыскивал Циг, то содержание его письма меня просто ошеломило. Я помню его наизусть:

«Губы раскрылись в широкой улыбке, а за ней открылась вторая улыбка, третья — и возник целый коридор улыбок. И вел он прямо к тому месту у озера, где у самого берега в камышах лежало лицо с закрытыми глазами. Маленький мальчик уверенно пробирался через анфиладу улыбок — каждое утро он ходит сюда посмотреть на лицо. Еле слышно шелестят камышовые острова. Суетятся рыжие муравьи. Высоко в небе стоит белое облако. У самого берега лежит лицо.

Теперь я знаю, что это мое лицо. Я уже давно ношу его. А там далеко-далеко — маленький мальчик пробирается сквозь коридор улыбок к тихому озеру в камышах, чтобы посмотреть на лицо, которое станет его лицом. Он ничего не знает об этом, но что-то властно тянет его сюда. И каждое утро далекий, только ему слышный горн будит его: «Встань пораньше…»

Рете, жду тебя завтра. Циг».

Вот такое письмо оставил Циг. Первой мыслью было: странная, если не хуже, шутка. Но потом: Циг достаточно занят, чтобы тратить время на шутки. Уж кто-кто, а он знает цену времени.

В общем, на следующий день рано утром я пришел в лабораторию Цига, справедливо рассудив, что если он не уточнил времени встречи, написав просто «завтра», он будет у себя весь день. Так и оказалось. Циг не выказал никакого удивления моему раннему приходу.

— Хорошо, что ты пришел, — сказал он. — Мне нужна твоя помощь.

В лаборатории не было больше никого. Циг вышел в соседнюю комнату и возвратился с двумя футлярами от циркониевых грасов.

— Придется посидеть на этом, — сказал он и пояснил: — Всю энергию от бытовых силоустановок я переключил вот на эту штуку, — он показал на небольшой аппарат у стены. — Нужно очень сильное поле. Порядка…

Какого порядка — я не запомнил. Да меня и не интересовал его аппарат. Я ждал, что он объяснит свое странное письмо и приглашение.

Усевшись на футляр-да, это тебе не силовое кресло, — я приготовился слушать.

— Прежде чем сказать, что мне от тебя нужно, я хочу тебе рассказать кое-что и кое-что показать, — начал Циг.-Что ты думаешь о машине времени?

— Ничего,-сказал ему я. — Кроме того, я ничего не думаю о спектральном анализе, квазизвездах и еще много о чем. Он выслушал с невозмутимым видом.

— Ты не сердись, — сказал он, когда я кончил.-Прежде, чем перейти к делу, тебе придется выслушать небольшую лекцию. Я постараюсь популярно. Если я скажу что-либо известное тебе, кивни, я перейду к другому.

— Хорошо, — согласился я.

— Идея машины времени высказана очень давно. Когда впервые-неизвестно. Идея состоит в том, что время — это четвертое измерение. И точно так, как можно двигаться по высоте вверх-вниз, по ширине влево-вправо, во времени можно двигаться вперед-назад. Внешне это выглядит просто. Но машина времени до сих пор не создана.

Я кивнул.

— Вернее, она создана в сотнях моделей…Я удивленно поднял брови. … — в фантастических романах.

— Почему она не создана до сих пор? Если созданы вещи и не снившиеся самому разгоряченному воображению еще совсем недавно? — продолжал он. — Я скажу тебе… — Он помолчал. — Потому что создать машину времени не-воз-мож-но, — он сделал сильное ударение на последнем слове, произнеся его по слогам. — Точно по тем же причинам, по которым невозможен вечный двигатель — это расходится с единственно вечными законами — законами природы, — он умолк и, мне показалось, с интересом поглядел на меня. — Так вот. Я сделал эту самую машину.

— Какую машину? — привстал я.

— Времени. Какую же еще, — он явно наслаждался моей растерянностью. Как я сообразил потом, это было маленькой местью за мою агрессивность в начале разговора. Но разозлиться мне он не дал.

— Никакой машины времени нет и не может быть, — заговорил он серьезно. — Во времени нельзя двигаться туда-сюда. Нет ни временных туннелей, нет ни аппаратов с велосипедными седлами. Если их построить, они, конечно, будут двигаться, но не во времени, а вместе с ним. Как все существующее. Как само время.

У меня в голове стало темнеть. Чего он все-таки хочет?

— Но способ проникнуть в прошлое есть, .

продолжал Циг. — Не механический, лежащий в основе идеи, о которой мы говорили. А принципиально совершенно иной. Я назвал бы его передвижением в памяти. Что такое память?

— Ну, если коротко, — ответил я, почувствовав себя в близкой области, память — это консервация информации.

— Информации об окружающем- мире?

— Конечно.

— И во временной последовательности?

— Консервация — да. Выдача — не обязательно.

— Отлично. — Он казался довольным. — А теперь я расскажу тебе об одном наблюдении, которое сделал не я. И слышал я о нем в пересказе. Информация, что называется, через пятые руки, Суть в следующем… Хотя нет. Скажи, тебе снилось когда-нибудь, что ты падаешь с какой-то огромной высоты?

— Это очень распространенное сновидение.

— Помнишь ли ты панический, я бы сказал, животный ужас, который охватывает в этом сне?

— Да, это страшновато.

— И еще один вопрос: хоть раз ты долетел до земли? Или просыпаешься раньше?

Я попытался вспомнить:

— Пожалуй, от страха просыпаешься до конца падения.

Он торжествующе посмотрел на меня.

— Вот в этом и заключается древнее наблюдение. Все падают и никто — до конца. Вот как объясняет свое, я сказал бы, гениальное наблюдение его автор, или, может быть, пересказчик. То, что я сейчас скажу, тебе, специалисту, покажется банальным, дилетантским утверждением: все дело в наследственной памяти.

Я рассмеялся.

— Подожди, — сказал он. — Я не собираюсь читать тебе лекций по твоему профилю. Ты сам сказал, что память — это консервация информации.

— Ну и что?

— А такой распространенный сон говорит, по-твоему, о том, что предками подавляющего большинства людей были летчики и канатоходцы, оставившие им подсознательное воспоминание об ужасе падения?

Я промолчал, ища подвоха в этом вопросе.

— Ну, ладно, — махнул он рукой. — В общем, это воспоминание куда древнее. Обезьяна, сорвавшаяся с ветки в доисторическом лесу и упавшая на землю, либо разбивалась вдребезги, либо попадала на обед какой-нибудь зверюге, которая только этого и ждала. Но иногда ожидания этой самой зверюги бывали обмануты. Не долетев нескольких метров до земли, обезьяне удавалось ухватиться за сук и она оставалась жива. Каков диапазон впечатлений, доступных примитивному мозгу? Боль, холод, тепло, страх. Страх. Ужас, испытанный нашим хвостатым прапредком, прочно закрепился в наследственной памяти потомков вместе с отсутствием воспоминания о конце падения, которого не было!

Все, что он говорил, было верно. Я просто никогда не задавался целью взглянуть на дело под таким углом. Так я и сказал Цигу.

— Послушай, ты так ничего и не понял, — с сожалением проговорил он. — А еще психопластик. Я ведь тебе не о самом факте наследственной памяти толкую. Этот обезьяний ужас, который испытываем мы, свидетельствует о непрерывности цепи между нею и мной, между нею и тобой, между нею и всеми людьми. Это значит, что если разбудить клетки, откуда к нам в сон врывается единственный прорвавшийся сигнал, то мы вскроем консервную банку со всеми впечатлениями этой обезьяны, иными словами, очутимся в мире, окружавшем ее, проще говоря перенесемся в самих себе на миллионы лет назад!

Я похолодел. Если цепочка непрерывна, а это несомненно, то в кладовой памяти мы можем взять с полки любую «консервную банку» и, вскрыв ее, оказаться в любой на выбор эпохе человеческой истории!

— Ну, наконец-то, — сказал он с насмешливым облегчением.

— Хорошо, — остановил я его. — Ты в самом начале сказал, что нужна моя помощь. В чем же она может заключаться? Не в том же, конечно, чтобы я подтвердил выводы, которые ты сделал.

— Нет, дело в том, что я сделал консервный ключ…

Это был тот самый аппарат, из-за которого вместо силового кресла я сидел на жестком футляре.

— Послушай, — осторожно опросил я, — а ты уже пробовал?

— Да. В записке, которую я тебе оставил, — результат третьего опыта. Прежние два еще темнее. Где-то пересекаются континуумы. Получается, будто я вместо одной вскрываю две, а то и три банки и все вперемешку.

— Чем же я могу тебе помочь?

— Я хочу, чтобы ты попробовал сам. Твои собственные ощущения могут дать тебе материал для анализа. По-моему, барахлит настройка прибора.

Может быть, ты подскажешь, это ведь твоя область.

Так начался опыт. Циг переключил тумблер. «Экранировка, — пояснил он, чтоб в твою память не влез еще кто-нибудь».

…Кромка берега была еле различима не потому, что была далеко. Какой-то все время неуловимо меняющейся и почти не существующей линией она изгибалась, выпрямлялась, свивалась кольцами в совершенной темноте. А еще дальше за ней лежала черная, как пустота, полоса, вытянутая стоящей на ребре линейкой. Все это было позади, мы не видели этого, но знали, что это есть. Мы плыли, то медленно, то стремительно поднимаясь вместе с огромной волной, как песчинки, взметнутые порывом ветра к самым облакам. И с этой высоты мы еще лучше знали, что у нас за спиной, и что произойдет сейчас. И оно произошло. Где-то в невидимости, за черной стеной возникло слабое пятнышко света, и через какую-то долю секунды весь горизонт вспыхнул широкой расплавленной полосой. И вниз от нее, через пальмовый лес, к морю, рванулись брызжущие огнем стремительные потоки. И стало светло, как днем. И мы увидели, что мы не одни. Позади, впереди, справа, слева, во все концы плыли люди. Мерные волны покачивали их, как детские мячики. Я знал, что Ольхэ не умеет плавать, но вовсе не удивлялся тому, как она, плавно вынося руки над водой, загребает рядом со мной. Только успел удивиться, почему до сих пор не появились акулы. Бегущие вниз потоки с шипением ворвались в море, и паром окутало берег, и вода стала теплее и продолжала теплеть. И тут раздался грохот, который шел со всех сторон, отовсюду, как будто мы были в центре шара. Я сначала даже не понял, что это грохот — он был настолько огромен, что терялся где-то на грани слышимости. А вода становилась все теплее, одновременно желтея. «Ну, а теперь акулы и вовсе не появятся, — подумал я, — они не любят жары», и вдруг почувствовал, что руки мои увязают в воде, она стала плотной и желтой, как жидкая глина. И тут появился откуда-то сбоку небольшой паром с колесами, лопасти которых медленно шлепали по густой воде.

— Эй! — крикнул нам какой-то парень в плавках. — Мы спасатели!

— От чего спасатели? — подумал я. Паром подшлепал к нам, и рыжий в плавках снова крикнул:

— Сначала женщина!

Но мне почему-то не понравилось выражений его лица, и я, подсадив Ольхэ, крепко вцепился в борт и вскарабкался вслед за нею. И в ту же секунду паром рванулся с места. Это было так неожиданно, как если бы карета с выпряженными лошадьми вдруг сорвалась бы с места и помчалась со скоростью гоночного автомобиля.

— Ах ты, гад! — сказал я рыжему. Он только ухмыльнулся в ответ и отошел. Но в глазах его было недоумение, а может быть страх. На маленькой палубе сгрудились какие-то люди, в плавках и купальных костюмах. А паром летел, разрезая желтую воду. Потом стало темно, и я забыл, что позади расплавленное небо и неслышимый грохот. А потом паром на той же бешеной скорости влетел в какую-то узкую вертикальную щель с черными стенками. Щель была вдвое уже парома, но он продолжал скользить вперед, даже не задевая бортами черных стен. И когда движение исчезло, на одной из стен появилась вертикальная лесенка и рядом табличка, как в купейных вагонах. Только вместо номеров мест на табличке было написано «Прапор фон Папен». В узком, неярком и захламленном коридорчике я огляделся и, когда обернулся, увидел, как кто-то широкий и плоский кладет руку на плечо Ольхэ. Я развернулся и хлопнул тыльной стороной ладони по щеке его, но в тесном пространстве удар получился обидно несильным. А он, ухмыльнувшись, сказал:

«Гм…» И в ту же секунду он исчез, а на каком-то ящике, стоявшем тут же, остался лежать целлофановый пакет, в котором были ажурные, из каких-то цветочков чулки. В какой-то исчезающе малый миг я понял, что чулки оставил он, и оставил их Ольхэ. А она тут же принялась разглядывать их на свет, которого почти не было…

Они лежали посреди большой комнаты на каком-то странном ложе, похожем на громадную шкуру. Они лежали рядом, обнаженные, касаясь друг друга, чувствуя, что надо что-то делать, и не зная, что надо делать, потому что они и не могли знать, что надо делать. Потому что они были очень молоды. И наконец она, приоткрыв губы и закрыв глаза, прижалась к нему и стала целовать его тело, а он сжимал ее изо всех сил…

— Видишь, какое у него большое тело, — сказала Ольхэ, — и какие они молодые…

И в этот миг она вдруг отстранилась от него и, быстро поднявшись, с нахмуренным лицом шагнула к распахнутому окошку.

— Так и есть! — сказала она, не оборачиваясь назад, в комнату. — Они здесь!

Снизу под окном на высокой куче гравия стоял грузовик. А в его кузове сидел человек и ждал. Услышав ее, он потянул руку из кармана, но она резким движением вырвала у него пистолет и подняла дуло. «Но-но!» — с угрозой сказал человек, сидевший в кузове, и вытащил второй пистолет. Она вырвала и его. Второй пистолет был игрушечный. И тогда она выстрелила. Человек мешком осел на пол. И тогда открылась дверца кабины и тот, что был с чулками, выглянул, с уважением ухмыляясь. Дверца тут же захлопнулась. И исчезло все.

Это было за четыре года до того, как я родился. Это было за семь лет до того, как родилась Ольхэ. Это было через двадцать лет после того, как взорвался вулкан Кракатау…

Туман разошелся, и я ошалело огляделся. Циг деловито хлопотал у аппарата. Через секунду он обернулся ко мне.

— Видишь, как путает?

— Послушай, но ведь это невероятно!

Я пробормотал еще несколько невнятных, бессвязных фраз и замолчал.

— Первый раз я тоже так, — ободряюще улыбнулся Циг.

В тот день я не мог рассуждать — мысли разбегались, как мыши. Встретившись с Цигом назавтра, я попросил его, прежде чем искать решение, рассказать мне нет, не принцип, а порядок, если можно так выразиться, работы его аппарата.

Коротко это выглядит так. Энергии поля для «консервного ключа» нужно очень много, и поэтому он может вскрывать «крышки» в присутствии лишь одного человека. Иначе говоря, в память одного человека могут проникнуть не больше двух исследователей, включая его самого. Задача состоит в том, чтобы отработать точность настройки и достичь максимального эффекта присутствия в совершенно определенной точке времени…

В общем, я додумался. С точки зрения здравого смысла это было, конечно, неудобно. Какая хозяйка, войдя в кладовку, станет перебирать все банки подряд? Так прежде не поступал и Циг. Он устанавливал включатель сразу на желаемое время. Я предложил проходить всю временную цепочку последовательно: не наугад, а от верхней точки вниз. Мы совершили несколько мгновенных перемещений, и через неделю у нас была шкала темпоральной локации. Теперь мы уже знали, где что лежит, как выразился Циг.

— Послушай, Рете, а почему мы не видим друг друга?

— То есть?

— Ну, в другом времени. Мы ведь отправляемся в одну точку времени. Все видим одинаково, а друг друга не видим?

Тут уж я не мог упустить возможность поддеть Цига за все его прежние насмешки.

— Да, — сказал я, — сложно. А может быть, не все обезьяны были знакомы?

— Что? — воззрился на меня Циг.

— Чудак-человек, мы же видим только то, что есть в памяти. В моей нет тебя, в твоей нет меня. Как же можно увидеть то, чего нет? А себя ты видишь? Конечно, нет. Нас ведь не может быть в собственной памяти дальше тридцати лет назад. Так что путешествовать мы можем спокойно, как в шапке-невидимке.

Шкала локации была готова, и Циг предложил провести серию контрольных опытов.

На этот paз мы собирались проверить аппарат на крайних точках: сначала влезть в шкуру праобезьяны, а потом возвратиться в свой собственный вчерашний день. Сравнение впечатлений от путешествия во вчера с тем, что мы помним сами, должно было показать степень точности наших впечатлений от путешествия в другую крайнюю точку.

Циг медленно вращал верньер. Как обычно, стены расплылись, и с каждым поворотом верньера колышущаяся масса тумана подступала все ближе к нам. Я следил за руками Цига. Стрелка подошла к 1473 году минус времени и остановилась. Циг продолжал вращать верньер, но стрелка не двигалась. Я приподнялся, чтобы взглянуть поближе, и вдруг окружающий нас туман вспыхнул ослепительным светом, идущим отовсюду. Когда через мгновение я открыл глаза я увидел вокруг себя высокие заросли. Я был зажат между двумя стволами так, что побаливало плечо. Это на минуту отвлекло мое внимание от того, что происходящее со мной — невозможно. Я не могу быть зажат между деревьями, я вообще не могу чувствовать боли, тепла, холода — потому что меня здесь нет. Для этого мира я фантом. Сквозь меня можно проехать, пройти, потому что я не только не видим, но и не осязаем в этом мире, в котором меня нет.

Все это мгновенно пронеслось у меня в голове и испарялось. Я увидел себя, свои руки, тщетно пытающиеся вытащить из ловушки своего владельца. Я увидел свое тело, которое в действительности должно было находиться на невероятно далеком временном расстоянии от меня. А через секунду стоявший в двух шагах куст шевельнулся и из-за него вышел… Циг! Мы с ужасом воззрились друг на друга. Потом он помог мне выкарабкаться, и мы уселись на траве, не в силах заговорить- происшедшее было ужасно, и оба мы это понимали.

Циг заговорил первым:

— Послушай, Рете, мы, конечно, придумаем, как выбраться…

— Не нужно, Циг. Конечно, придумаем. Но прежде, чем придумывать, нужно понять, что произошло.

— Произошло то, что не могло произойти. Во всяком случае, это настолько невероятно, что даже сама возможность не приходила мне в голову. Мы материализовались в собственной памяти.

— Почему?

— Это мы узнаем, когда вернемся.

— А когда это случится?

— Вот этого не знаю…

— Хорошо, тогда давай решим, что делать сейчас…

Мы находились в неизвестном месте. Следовало узнать — где. Мы не знали, на каком языке объясняются туземцы, и даже если б знали, это бы нам не помогло, мало знать название языка, надо знать язык. По нашему отсчету, мы находимся в 1473 году минус времени. Какой это год по местному отсчету? На какой стадии находится общество? Ни Циг, ни я — не историки. Ошибка в 200 лет может быть качественной. Мы одеты так, как одеваются в нашем времени. Здесь же это может показаться странным, неприличным, ужасным.

Мы не знаем, когда сможем послать сигнал о помощи и как послать.

Когда мы детально обсудили наше положение, у меня уже окрепла мысль, которую я вначале отверг. Выхода у нас не было. Так я и сказал Цигу.

— Нам придется нарушить второй и третий законы психоохраны.

— Какие законы? — удивился Циг. Конечно, Циг не мог знать этих законов, потому что нарушить их мог только психопластик.

— Я сниму у себя психоограничение гапноза, которым запрещено пользоваться в нашем времени, и расторможу у нас обоих телепатические центры, что запрещается третьим законом. Циг подумал и сказал:

— Это выход. Мы сможем узнать все, что нам нужно, не зная языка. И в случае опасности-гипноз. Но почему ты называешь это нарушением? Законы ведь запрещают использование телепатии и гипноза в нашем времени, а не в любом?

Я не стал объяснять Цигу, что это этические законы.

Времени было мало, и, попросив Цига помолчать, я концентрированным усилием воли нейтрализовал психоограничение гипноза и растормозил телепатический центр у себя. Через минуту я проделал то же самое с Цигом, предварительно усыпив его на мгновение, так что он даже не заметил. Теперь мы могли разговаривать друг с другом, не привлекая внимания. И тем же способом говорить с любым человеком ему и в голову не придет что-либо заподозрить.

— Ну что ж, не станем терять времени. Через несколько сотен шагов мы выбрались на свободное .место. Неровная, лишенная деревьев и больших камней полоса рассекла заросли. Мы зашагали налево, — нам было безразлично, в какую сторону идти. В обоих вариантах выбор являлся случайным.

Солнце клонилось к вечеру. Мы уже начали уставать, хотя Циг в Академии Времени был вторым по семиборью, а я совсем недавно прошел циклическую тренировку на Кулоне, в условиях повышенного тяготения.

И тут позади послышался приближающийся шум. Из-за поворота выбежала пара животных, таща за собой громоздкое сооружение на колесах, страшно грохотавших на неровностях дороги. Таких животных мы знали, — в предыдущие поездки в память мы узнали, что в определенный период человеческой истории они использовались для перевозки людей и различных грузов.

Карета (так называется это средство передвижения) проскочила мимо нас и, проехав несколько десятков шагов, остановилась. Человек, управлявший движением, соскочил и замахал руками, что-то крича.

— По-моему, нас зовут, — сказал я Цигу.

— Ну, держись, — шепнул Циг, — первая проверка…

Увидев, что мы идем, человек наклонился, и что-то сказал кому-то сидевшему внутри и снова уселся на возвышении в передней части кареты. Когда мы подошли, дверца кареты распахнулась, и грузный человек в странной одежде что-то громко оказал. Я перехватил его мысль и послал общую телепатему: «Мы люди. Идем вперед». Он разглядывал нас, переводя взгляд с меня на Цига. На нас хлынул целый поток обрывочных мыслей, большинства которых мы не поняли, не зная многих понятий. Но главное я уловил и послал приказ: «Не удивляйся». Его лицо разгладилось, тень подозрения исчезла. Он спросил, и я, расшифровав вопрос: «Кто вы?»,-послал ответ: «Такие же, как ты». На лице его появилось изумление, а в голове забушевал целый рой мыслей, забивающих друг друга. «Где же ваши одежды?» — перехватил я новый вопрос и послал приказ: «Подумай. Выбери самое вероятное объяснение».

Я схватывал каждый его вопрос раньше, чем он успевал открыть рот, и стоило труда не ответить сразу, а дождаться, пока он произнесет несколько ничего не значащих для нас звуков.

Получив мой приказ, он быстро нашел объяснение: «У вас отняли…?» Кто отнял — я, не понял, не найдя аналога примененному им понятию. Но поскольку это объяснение с его точки зрения было правдоподобным, я ответил: «Да».

Но мы с Цигом оба чувствовали, что у него в мозгу копошится подозрение, причина которого нам не была ясна. «Они говорят, что они такие же, как и я… Одежды у них отняли… Это возможно — на дорогах опять неспокойно… Опять эти… Но не могли же у них отнять…?» И я увидел возникшие у него в мозгу склоненные головы людей, одетых, как и он, в длинные коричневые одеяния. И у всех у них, старых и молодых, на макушке не было волос. И слово, которое он произнес, мы поняли сразу. И тут же я услышал мысленный приказ Цига: «У нас тоже есть тонзуры!»-Я подхватил:

«Есть!» Он внимательно осмотрел наши макушки, и я почувствовал, как он удовлетворенно обмяк.

Разговор затягивался, напряжение с непривычки быстро росло, нужно было передохнуть. Взглянув на Цига, я понял, что он думает о том же, и приказал нашему собеседнику: «Пригласи нас поехать с тобой».

Он показал на узкое сиденье напротив себя. Как только карета тронулась, я приказал ему уснуть, чтобы избавиться от неожиданных .вопросов.

Но Циг сказал:

— А почему бы не расспросить его, пока он спит? Это была хорошая мысль. Я перестроил сон толстяка в гипнотический. Увы, мы не много поняли из того, что он нам рассказал. И сейчас, когда я знаю неизмеримо больше, чем в тот, первый, день, я мог бы расшифровать его бессвязный рассказ так: «Повелением его Святейшества Палы (звание главного монаха) он, Бонифаций (имя нашего попутчика) из Мантуи (местность), назначен настоятелем (руководителем) бенедиктинского монастыря близ Вероны (монастырь — место, где живут монахи. Монахи — люди, посвятившие себя служению богу, — по их представлениям, некоему, управляющему миром, или одному из его коллег. В данном случае Бенедикту). Это приятно. Такое доверие. Но заботы! Монахи глупы, невежественны. Ленивы! Хорошо настоятелю болонских бенедиктинцев. Говорят, у него один из монахов-ученик самого Гусениуса, алхимика из Гейдельберга. Поговаривают, что он почти открыл тайну превращений свинца в аурум. (То и дело среди остальных мелькал образ «аурума». Анализ убедил меня, что это первичный металл, который у нас называется тран. Здесь он служит мерилом всех без исключения ценностей. Это непонятно, но это так). Нам бы такого!.. Beati possidentes!..» (Счастливы владеющие (лат.).)

Мы с Цигом переглянулись. Кто бы ни был этот ученик Гусениуса, но аурум он, конечно, добывает не мановением руки. Ему нужна лаборатория. Самая примитивная, возможно, но все же лаборатория. И если Бонифацию так нужен аурум, мы можем ему сделать сколько угодно — в нашем времени превращения вещества давно перестали быть загадкой. А взамен он даст лабораторию, пристанище, безопасность и, наконец, возможность изготовить сигнал и дождаться помощи. Обсудив все варианты, мы разбудили Бонифация. Пользуясь понятиями, усвоенными за время его сна, я сказал ему:

— Бонифаций, тебе нужен аурум?

Он ошарашено воззрился на меня, и в голове у него всплыл странный образ: человек с рогами и длинным хвостом.

Но я продолжал:

— Мы бедные странствующие бенедиктинцы. Пока ты спал, мы решили оставить бродячую жизнь и поселиться в монастыре. Если ты примешь нас, ты не пожалеешь. Мой спутник, брат Циг, величайший алхимик, получивший знание от самого Гусениуса Гейдельбергского. Я тоже его ученик. Если ты дашь нам кров и место для работы, ты получишь столько аурума, сколько захочешь.

В продолжение всей этой телепатемы Бонифаций сидел, раскрыв рот. Он бессвязно ответил:

— Братья, мой монастырь… Братья ждут вас! О, аурум!..

В общем, он был в трансе, и в голове его творилось нечто невообразимое. К счастью, вскоре карета подъехала к воротам в стене, окружавшей несколько строений с куполообразными крышами, которые в лунном свете были видны издалека. В маленькое окошко выглянул человек, и, узнав нашего попутчика, поспешно отворил ворота.

Когда мы вышли из кареты, я послал Бонифацию телепатему: «Пусть нам отведут место для ночлега. Вели прислать одежду. Будем спать. Дела — завтра».

Он засуетился, и через несколько минут человек со связкой бренчащих предметов отвел нас в небольшую комнату с каменными стенами и сводами. Он же, спустя некоторое время, принес нам тяжелые одеяния, похожие на то, что было на Бонифации и на нем самом.

Тут мне пришла новая мысль. Я посоветовался с Цигом. Он одобрил. Тогда я велел нашему сопровождающему: «Сядь».

Система Геда-Борса, запрещенная Восьмым законом психоохраны, как известно, дает возможность установить особый контакт мозга с мозгом, и — либо передать другому всю информацию, содержащуюся в мозгу индуктора, либо переписать с мозга перципиента его информацию в свой.

Боже! (Я все чаще пользуюсь местной терминологией). Какой же мусор был в голове этого человека! Но мы получили все, что хотели:

язык, представление о мироощущении и мировоззрении наших новых современников, весь комплекс житейских правил. Короче, мы узнали все, что он знал сам. Теперь мы знали, как себя вести. Разбудив ключаря (я вынужден воздержаться от объяснения терминов — это заняло бы слишком много времени. Если мы не вернемся, Большой Анализатор Академии без особого труда расшифрует все. В противном случае, мы это сделаем сами по возвращении). Итак, разбудив ключаря, мы велели ему принести бритву и отпустили его. Теперь мы знали, что такое «тонзура», что такое «бриться». Мы даже довольно уверенно — информацию получили и двигательные центры — выбрили друг другу макушки. Так мы превратились в фра Цига и фра Рете. Теперь, когда мы решили все вопросы, мучившие нас сразу после катастрофы, дальнейшее нарушение законов психоохраны было бы неэтичным. Я снова затормозил телепатические центры у нас обоих и усилием воли установил у себя психоограничение гипноза. Мы улеглись на узкие твердые ложа и уснули.

Вышло все, как мы и предполагали. Разбудить нас не решились, но, как только мы проснулись, патер Бонифаций буквально влетел в нашу келью. На лице его были написаны одновременно недоверие, жадность, страх — целая гамма вполне отвратительных чувств, которые и без телепатии показывали, какого рода мысли вертятся у него в голове.

Подробности разговора я опускаю. Мы подтвердили патеру наше намерение остаться, а также обещание насчет аурума.

В лаборатории, оказавшейся темным, закопченным помещением, уставленным сосудами из прозрачного хрупкого материала, мы нашли различные примитивные орудия, назначение которых нам было понятно благодаря Геду и Борсу.

Цигу пришлось поднатужиться и вспомнить кое-что из курса кристаллической перестройки первичных металлов. И через час он протянул патеру Бонифацию кусок аурума величиной с кулак. По-моему, Цит перестарался, потому что патера чуть не хватил удар. Я тут же тихонько посоветовал Цигу поумерить пыл, не то мы рискуем обесценить этот странный эквивалент. Придя в себя, патер, перекрестившись, схватил слиток и, пряча его под полой, умчался с невероятной при его тучности скоростью.

Вечером мы с Цигом обсудили наши первые шаги и решили, что посылка сигнала становится возможной. Оставалось решить, какой избрать носитель. Циг сказал:

— Я думаю, что тебе как психопластику нужно определить свойства, которые позволили бы носителю пройти сквозь века и донести сигнал до

Совета.

— Я с самого начала думал об этом, — признался я. — Вариантов много. Например, ввести информацию в наследственную память какого-либо человека.

— Это исключено. Мы не можем быть уверены, что цепочка не прервется через год, десятилетие или век.

— Верно. Поэтому я пришел в конце концов к выводу, что сигнал нужно поместить в предмет, который должен обладать по меньшей мере тремя свойствами.

— Какими же?

— Первое — неуничтожимость. Ясно почему.

— Ясно. И выполнимо.

— Второе. Он должен представлять собой ценность, которая будет храниться людьми хотя бы как дорогой предмет.

— Как аурум.

— Как аурум. С одним отличием. Как мы знаем, аурум постоянно переходит из рук в руки. Он может быть разрублен, расплющен, переплавлен. Наш предмет должен сохранять свою ценность только а целом, первоначальном виде. Больше того, он должен походить на нечто, существующее в довольно большом количестве. И круг его возможных владельцев должен быть ограничен.

— Ты клонишь к чему-то? Ты уже придумал?

— Подожди. Тот предмет, о котором я говорю, будет сохраняться как ценность сама по себе. Но наступит время, когда мы сможем доверить свою тайну людям. Иначе говоря, в нашем носителе должен быть знак, который будет понятен людям, достигшим знания высокой степени, которое позволит им понять важность, необходимость сохранить любым способом наш носитель. Такое время, судя по анализу психопластических тенденций, должно наступить через четыре — пять веков. Вот эти пять веков и должен выдержать носитель. А дальше нам помогут его сохранить.

— Что это за предмет?

— Ты обратил внимание, что келарь носит в связке не все ключи? -Нет.

— Один у него висит на цепочке рядом с нагрудным крестом.

— Ну так что ж?

— Это ключ от книгохранилища.

— Книга — это тот предмет, который отвечает всем требованиям?

— Да. Ценный и одновременно распространенный предмет обихода довольно ограниченного круга лиц. В массе себе подобных она может легко затеряться надолго, не бросаясь в глаза…

Циг провозился целый день, подыскивая материал, который при преобразовании в монокристалл приобретал бы форму, цвет и гибкость книжной страницы.

Я тем временем, взяв у келаря с разрешения настоятеля ключ от книгохранилища, подбирал наиболее распространенный формат и внешний вид книги. Отобрав одну, я показал ее Цигу.

Циг наморщил лоб и вдруг сказал:

— Послушай, а зачем мне возиться с каждой отдельной страницей? Куда проще, то есть удобнее, вырастить монокристаллы в друзе, имеющей форму книги.

Это было нелегко, но, по-моему, у Цига получилось неплохо. Он принялся за обложку. А я начал переводить сигнал и свои записи в психооимволы. Большую часть я уже перенес на страницы носителя. К тому времени, когда Циг закончит переплет, а это будет к завтрашнему вечеру, я запищу все, что успею, и мы отправим сигнал. Проще говоря, поставим его на полку среди других книг. И нам останется только ждать…

Носитель закончен. Все записанное мною перенесено в него. Остались три чистые страницы. И мне не хочется оставлять их чистыми. Потому что, пока я пишу, мне кажется, что я рядом со своим временем. Стоит мне оторваться и взглянуть вокруг — я вижу низкие каменные своды, оплывший огарок на узком столе, и безнадежность овладевает мною. Циг много раз говорил о кругах времени, о пересечении их. Но передо мной огарок, надо мной камень, и я не могу представить себе эти круги…

Вчера монастырь охватило странное беспокойство. К вечеру все монахи попрятались. Мы с Цигом сидели в лаборатории. В келью идти не хотелось. Циг рисовал углем на стене пересечения темпоральных окружностей, пытаясь популярно объяснить мне возможность соседства двух отдаленнейших точек времени.

Вдруг дверь распахнулась, и быстрым шагом в лабораторию вошел высокий незнакомый монах в черной сутане. За ним, мелко переступая, вкатился отец Бонифаций.

— Мир вам, — сказал монах, пристально вглядываясь в наши лица. Мы поклонились.

— Это, — каким-то заискивающим тоном принялся объяснять патер Бонифаций, наши новые братья. Послушны и трудолюбивы, высокочтимый брат мой.

Монах взглянул на исчерченную стену, перевел взгляд на нас, потом наклонился и поднял с пола оброненный Цигом рисунок обратной стороны естественного спутника, который он переносил на страницу носителя.

— Что это? — раздельно спросил монах, обращаясь к отцу Бонифацию, но глядя на нас. И не дожидаясь ответа, стремительно повернулся и вышел, забрав рисунок. За ним ринулся патер Бонифаций…

Итак, я дописал последнюю страницу. Сигнал уходит.

Мы ждем. Рете».

Я перевернул последнюю страницу… Сигнал дошел до нас. Сколько ему идти еще?

Дверь хлопнула так громко, что я вздрогнул. Ленька возбужденно хлопнул меня по плечу:

— Слушай! Комиссия Академии решила принять все меры, чтобы сохранить книгу навсегда. Сигнал дойдет!..

Когда, возвратившись из отпуска, я шагал по центральной улице, ища взглядом знакомых, из-за угла вывернулась Устя со своей сумкой. Поздоровавшись, она сказала:

— А я знаю, что за тайна в той телеграмме была! Все теперь знают!

— Ну?

— А вот, — и она, покопавшись в сумке, протянула мне сегодняшний номер районки.

Вверху четвертой страницы была фотография высокого прозрачного обелиска. Текстовка, пересказывавшая известное мне, заканчивалась так:

«Перед зданием Академии наук воздвигнут обелиск, в основании которого замурован знаменитый «Сигнал». Надпись на одиннадцати языках Земли гласит: «Нашедшие — хранят».

А ниже была подверстана маленькая заметка под рубрикой «В городском совете»: «Решением горсовета улица Николаевская переименована в улицу имени Колосова в знак признания заслуг Д. С. Колосова.»

По терминологии Цига, события в данной точке времени подошли к логическому концу. Но…

Во время очередного похода к бабкам-букинисткам я обнаружил потрепанную книжку неизвестного года издания — низ титульного листа был оборван. Называлась она довольно витиевато «От Лойолы до наших дней. Очерк деяний Святейшей Инквизиции тайных и явных». Большую часть этой весьма занятной книжки занимали архивные тексты- выдержки из обвинительных заключений, доносы, решения, приговоры.

Один из этих текстов я должен привести полностью.

«Монсиньор, как я уже доносил Главному Инквизитору, во время посещения монастыря святого Бенедикта близ Вероны мною было обнаружено, что при попустительстве настоятеля брата Бонифация ересь свила себе гнездо за святыми стенами. Двое слуг дьявола, творивших кабалистическое чародейство, по требованию моему именем Святейшей Инквизиции закованы и помещены были в келью монастырской тюрьмы. У врат кельи оставлен был на страже монах, по слову настоятеля твердый в вере слуга Святой Церкви нашей. Войдя в келью наутро с инквизитором веронским Иоанном, нашли мы оковы свободными, без следов пилы или другого орудия. Еретиков же дьявольских в келье не найдено. Кознями врага божьего, да будет проклят он во веки веков, еретики избегли суда на земле, да не избегнут они его на небесах!

Прошу Ваше Преосвященство о предании суду Святейшей Инквизиции Бонифация и монаха именем Игнатия, ибо они суть пособники слуг диаволовых, и да спасутся их души через огненное искупление.

Хвала господу!

Паоло Кампанья, офицер ордена Иисуса».

Совпадение? Невероятное совпадение. Но куда менее невероятное, чем… «Нашли мы оковы свободными». Сигнал дошел? Но как? Книга лежит под обелиском. Круги времени? Два пересекающихся круга. В одном сигнал еще идет. В другом уже дошел тысячу лет назад. Возможно ли это? Не знаю. Я рассказал то, что знал.

ДРОТИК ОДИССЕЯ

— Сергей Григорьевич какой-то вроде не в себе был,-заключила Настя, закончив подробный отчет о событии, состоявшем в том, что в библиотеку заходил Сережка Гриценко и, не застав меня, просил вечером зайти к нему.

Конечно, если бы зашел с той же просьбой, скажем, Василий Иванович, другой мой приятель, Настя просто сказала бы: заходил, мол, просил передать… Но Василий Иванович по Настиному искреннему убеждению безнадежно стар, поскольку ему уже почти под сорок, и уже поэтому абсолютно никакого внимания требовать не может. Настя- практикантка из Кишиневского университета, лет ей от роду девятнадцать, а Сергей Григорьевич, или, для приятелей, просто Сережка Гриценко, по общему признанию в некотором роде эталон мужского обаяния, которое подкреплено двумя немаловажными деталями: холостяк двадцати пяти лет (даже в глазах Насти это приемлемый возраст) и прочная репутация очень хорошего педиатра.

Недавно Сережка получил квартиру в только что сданном пятиэтажном доме, первом в нашем райцентре. По плану в ближайшие годы рядом должны подняться еще три таких же небоскреба, но уже сейчас местные патриоты, гордые приобщением к высотному строительству, называли новый дом не иначе, как Черемушки.

В маленьком городке случается историй, пожалуй, не меньше, чем в столицах, хотя на первый взгляд, что тут особенного может произойти? Но это только на первый взгляд — тому, кто живал в маленьком городке, этого доказывать не нужно. Вот и Сережкиному вселению в новую квартиру- событию отнюдь не национального масштаба, но вообще-то, безусловно, радостному, предшествовали события куда более значительные, вошедшие в устную летопись нашего райцентра под названием «мамский бунт». Вкратце эта история, которой суждено было стать преданием, выглядит так.

Три года назад, приехав к нам по распределению, Сережка прямо с поезда с чемоданом, дипломом и запасом нерастраченного простодушия явился в горсовет, чтобы с ходу получить ордер на квартиру, причитавшуюся ему как молодому специалисту. Из кабинета председателя он вышел с полным представлением о грандиозных перспективах жилищного строительства в городе, а также с твердым обещанием, что, когда эти перспективы станут явью, ему немедленно будут выданы и ордер, и ключи, и золотые горы в придачу. А поскольку в ожидании всех этих благ жить где-то пока было нужно, Сережка снял комнату у больничной сторожихи и принялся уменьшать процент детской заболеваемости в районе. Надо сказать, что делал он это весьма и весьма успешно. Детишки на приеме у него не орали, не ревели, не дергались, готовно разевали рты на глазах у растроганных мамаш, высовывали языки, охотно ели всякие пилюли и порошки, даже самые горькие, и самое главное — выздоравливали. А поскольку половина населения любого города состоит из мам, тетушек и бабушек, нетрудно догадаться, что это (плюс помянутые уже качества) обеспечило Сережке популярность, которая, будучи изображенной графически, выглядела бы в виде прямой, устремленной в бесконечность.

Когда минули два года, которые Сережке нужно было отработать по распределению, по городу пополз панический слушок: доктор Гриценко собирается уезжать! Неизвестно как возникший (Сережка и не помышлял об отъезде), слух оброс деталями и подтверждениями, среди которых самой весомой причиной предполагаемого докторского бегства было отсутствие приличной квартиры. И тут вспыхнул бунт, который начали мамы, отчего он и получил название «мамский». К мамам присоединились тетушки и бабушки. Депутации и делегации оккупировали приемную председателя. Начальник почты стал опасаться, что придется выделить еще одну почтальонскую единицу — поток писем с припиской «председателю лично» грозил выйти из берегов. В общем, «мамский бунт» хоть и не приобрел размеров Медного, зато окончился полным успехом бунтовщиков, вернее бунтовщиц. После недельной осады, к которой присоединились председательская супруга и, главное, его теща, председатель сдался и клятвенно обещал очередной депутации, что, как только будет сдан новый пятиэтажный дом, он лично вручит доктору Гриценко ордер…

Сережка открыл сразу, как только я нажал кнопку. Вид у него был действительно встрепанный, «не в себе», как заметила Настя.

— Случилось что-нибудь?

— Садись, — сказал Сережка и в упор спросил: — Ты фантастикой балуешься? Так вот… Садись, садись, я тебе сейчас такое расскажу, закачаешься…

Сегодня после утреннего приема Сережка забежал за чем-то домой, за чем не помню. И минуты через две в комнату вдруг волной хлынула страшная духота, стало трудно дышать, Сережка почувствовал, что сознание туманится. «Как будто кто-то хлороформу напустил», — пояснил он.

Чувствуя, как подгибаются ноги. Сережка кинулся к балконной двери, рванул и выскочил на балкон. Едва он успел хватануть воздуху полной грудью, как вдруг что-то оглушительно треснуло, — ив следующий миг он инстинктивно отшатнулся, не веря глазам. Да и как поверить? Во все стороны до самого горизонта катили, пенясь белыми барашками и гребешками, зеленые валы. Волны медленно колотились о стену дома, расшибались под балконом, водяной пылью обдавало лицо. Сережка зажмурился, задержал дыхание, по-детски взмолился про себя: пропади, пропади!а когда открыл глаза, прямо перед собой в полусотне метров увидел большой крутобокий, с высоким носом корабль. Секунду назад его не было! А еще через секунду он уже совсем ясно видел, как мерно вздымаются по бокам корабля длинные черные весла, радужно вспенивая воду.

«Трирема? Галера? Схожу с ума!» — с пугающей уверенностью подумал Сережка. Галера нырнула под волну, взлетела; еще несколько секунд — и она врежется прямо в балкон. На высоком носу, рядом с потемневшей от воды женской статуей, вырос полуголый человек в блестящем гривастом шлеме, тяжело опершись на короткое копье. Зрение странно обострилось — глаз схватывал одновременно и бесконечные волны, и капли, слетавшие с весел, и пятна соли на плечах статуи, и четкий профиль под высоким шлемом. И тут стоявший на носу повернул голову, и Сережка понял, что тот тоже видит его. Внезапно лицо воина исказилось яростью, он что-то хрипло выкрикнул и резким, почти неуловимым движением метнул копье. Раздался оглушительный треск, заломило в ушах. На мгновение ослепило странной темнотой. И снова — солнце. Сережка обессилено прислонился к стенке: звонко горланя и размахивая деревянными саблями, соседские мальчишки штурмовали груду строительного мусора. Из-за угла вывернулся мотоцикл: приехал домой пообедать дядя Петя из третьей квартиры. Все было, как всегда. Только в воздухе чувствовалась какая-то свежесть, как после грозы. Но какая там гроза, вот уже с месяц и малого дождика не было…

— Ну, что скажешь?-спросил Сережка.

— Что я скажу? Ты же врач, мне ли тебе объяснять: у галлюцинации может быть миллион причин.

— Миллион? А ну, иди сюда.

Мы вышли на балкон. Сережка ткнул пальцем: это что такое? В шероховатом бетоне стены рядом с дверью светлела свежая выбоинка. Я подумал невольно: зачем ему меня разыгрывать?

— Ну и что?

— Тебе мало? А что ты на это скажешь?-Сережка, видно, успел подготовиться к рассказу и вел его теперь по всем правилам к кульминации. С этими словами он вытащил из-за двери короткую палку с массивным бронзовым наконечником, с погнутым острием. Это был настоящий дротик, изображения каких можно увидеть почти на каждой античной вазе…

Из распахнутого окна соседней квартиры донесся рассерженный голос-слов было не разобрать: видно, ругались в глубине комнаты. Но то ли Маша, Сережкина соседка, подошла ближе к окну, то ли рассердилась основательно, но я отчетливо расслышал:

— Где взял, я тебя спрашиваю?! В ответ раздалось что-то неразборчивое, вперемежку с всхлипыванием.

— Долго ты мне голову морочить будешь? — не унималась Маша.

— Ваську воспитывает, — сказал Сережка. Ваську, восьмилетнего Машиного сына, я знал. Паренек был тихий, и влетало ему сейчас наверняка за какой-нибудь пустяк или же просто для профилактики.

— Ну, так что скажешь? — повторил свой вопрос Сережка.

Сказать мне было абсолютно нечего. Будь я сам свидетелем происшедшему, тогда другое дело. А так, со слов… В общем, рассказанное Сережкой, меня, к его удивлению, не взволновало нисколько. Верить-то ему я верил, но примерно так, как иной раз веришь прочитанному: мало ли, мол, что бывает.

— Да черт его знает. Вообще-то похоже на сдвиг времени.

— Слушай, если бы не эта штука, — Сережка щелкнул по отполированному древку, — я бы сам поверил, что этот Одиссей, Язон или еще какой-то там древний грек мне привиделся… Сдвиг во времени… Ты мне лучше скажи, как это может быть:

он ведь кинул колье две тысячи лет назад, а оно чуть не продырявило голову мне? Как это может быть?

— Вообще-то этого быть не может, — сказал я, но, увидев, что Сережка мгновенно нахмурился, поправился: — До сих пор, во всяком случае, не бывало. Но теоретически представить можно так: возьми лист бумаги и нарисуй две точки в разных концах. Расстояние между ними может быть каким угодно большим — все зависит от величины листа. Но сложи лист пополам так, чтобы точки совместились, и расстояние практически исчезнет. Кстати говоря…

В передней звякнул звонок. Сережка пошел открывать. Из прихожей послышался Машин голос. Я прислушался.

— Вы уж извините, Сергей Григорьевич. Боюсь, не заболел ли мой оболтус: плетет что-то непонятное. Так я подумала…

— Давайте его сюда.

— Где, говорю, эту штуку взял? А он: приснилась! И так, и сяк…. может, подарил кто-нибудь, спрашиваю, или, не дай бог, стащил где-нибудь? А он свое: приснилась, и все! Ну, что ты с ним будешь делать!

— Да вы заходите, — сказал Сережка. — Что, так и будем через порог разговаривать?

— Вы уж посмотрите его, Сергей Григорьевич, а я сбегаю к себе, керогаз горит.

— Ладно, ладно, — успокоил ее Сережка, — сейчас посмотрим.

— Ну, заходи, старик, — говорил он, легонько подталкивая неожиданного пациента.

Васька робко поздоровался со мной и потупился.

— Ну-ка, клади свое богатство сюда,-скомандовал Сережка, — и садись.

Васька поставил на краешек стола квадратный ящичек матово-серого цвета и застыл столбом. Но доктор Сергей Григорьевич не подкачал. И через минуту Васька стал рассказывать охотно и подробно. По его словам, дело было так. Сидел себе парень за столом и честно готовил уроки. Вдруг что-то как трахнет! (Сережка быстро взглянул на меня). Когда струхнувший Васька огляделся, он увидел, что сидит в какой-то совершенно незнакомой и очень большой комнате, опутанной разноцветными проводами, как паутиной. Какие-то люди в белых водолазках (Васькино определение) щелкали выключателями, беззвучно переговаривались и вообще вели себя спокойно, хоть и не очень понятно. Один из них, не обращая никакого внимания на Ваську, поставил перед ним на стол небольшой ящичек и отошел. Васька совершенно успокоился, поскольку ему стало абсолютно ясно, что все это снится. Он с интересом разглядывал незнакомую обстановку и даже собрался походить по комнате, но тут, к сожалению, что-то снова грохнуло, и он проснулся. А проснувшись, увидел, что ящичек по-прежнему стоит на его столе, только почему-то съехал к самому краю. В общем, на тот счет, что ящичек достался ему из собственного сна, у Васьки не было никаких сомнений, потому он и объяснил матери коротко и, на его взгляд, исчерпывающе точно: приснился…

Сергей дотошно выпытывал у Васьки подробности, пока тому не надоело повторять одно и то же и он не попросил:

— Дядя Сережа, давайте я вам другой сон расскажу.

— Какой еще? — не сразу понял Сергей.

— А как меня собака чуть не укусила!

— А, нет, это как-нибудь в другой раз, — спохватился Сергей. И тут вмешался я:

— Вася, а ты не помнишь, случаем, сколько было времени, когда ты заснул?

— Не, — сказал Васька, — не знаю. После школы, в обед. — Подумав, он добавил: — А когда снова треснуло-дядя Петя приехал на мотоцикле. А может, это он меня разбудил? У него глушитель барахлит.

Васька совсем освоился, но Сергей, не церемонясь, сказал:

— Вот что, старик, дуй-ка домой и спать ложись пораньше. А эту штуку пока оставь, посмотрим, что это такое.

Закрыв за Васькой дверь, Сергей еще из прихожей спросил:

— Тоже галлюцинация?

Он присел к столу и, поглаживая Васькин ящик, продолжал:

— Итак, что мы имеем? Вариант первый: два психа — одному двадцать пять, второму восемь. Вариант возможный, хотя меня лично он не устраивает. Вариант второй: преступный сговор доктора Гриценко с второклассником Васькой с целью заморочить голову некоему лицу, то есть тебе…

Сергей продолжал трепаться, пытаясь побороть собственную растерянность, а я вдруг подумал совсем о другом: о том, как я сам выгляжу во всей этой истории. И сравнение, пришедшее на ум, выглядело, при всей своей обидности, совершенно справедливым, потому что с самого начала я действительно повел себя, как страус. Интуитивно почувствовав в рассказанном Сережкой опасность здравому смыслу, я инстинктивно сунул голову в песок безразличия. Или, если говорить точно, ухватился за самое удобное объяснение: галлюцинация, — вместо того, чтобы попытаться вникнуть в невероятный факт. Собственно, многим свойственно закрывать глаза на факты, которые представляются им невозможными с точки зрения здравого смысла, или же с этой точки зрения их объяснять. У Шекли даже есть специальный термин для этого психологического явления — «пан-саизм»: Дон-Кихот считает ветряную мельницу великаном, а Санчо Панса считает великана ветряной мельницей. При донкихотстве обыденные явления воспринимаются как необычные… при пан-саизме же наоборот: необычные — как обыденные… А целая компания французских академиков во главе с самим Лавуазье в свое время очень точно сформулировала принцип отношения к неприемлемому и невероятному: «Этого, не может быть, потому что этого не может быть!» Удивительная логичность данной формулы вызывает ироническую ухмылку лишь до того случая, когда ухмыляющийся столкнется нос к носу с чем-то абсолютно немыслимым.

Вообще-то при случае можно с достаточным апломбом порассуждать о прямом и обратном ходе Времени, о темпоральных параллелях, о сдвигах, перепадах и даже о моменте вращения времени, доказывать или с равным успехом отрицать возможность путешествия в прошлое или будущее. Можно даже прослыть знатоком проблем и гипотез, которые столь успешно решают отважные герои и не менее отважные авторы фантастических сочинений и перед которыми в тупик становятся ученые, тоже не отличающиеся трусостью, но связанные тем пониманием сложности проблемы, которое отнюдь не обременяет дилетантов. Но вот, когда доходит до дела…

И тут я поймал себя на мысли, что эти рассуждения, при всей их справедливости, — всего-навсего еще одна инстинктивная попытка уйти от главного вопроса: что же все-таки произошло?

Сережка прервал свой монолог о вариантах и, чертыхнувшись, кивнул на ящичек:

— Ну что, поковыряемся?

Ковыряться долго не пришлось: на трех сторонах ящичка были небольшие углубления, точно такие, как на крышках школьных пеналов. И каждая стенка легко отходила в сторону, открывая ряд узких цветных клавиш. Мы несколько раз откидывали и закрывали крышки, так и сяк разглядывая ящик.

— Приемник — не приемник, — рассуждал Сережка. — Похоже, и не похоже… Может, попробуем? Нажмем?

Ящичек был совершенно мирного вида, но мне почему-то вспомнились мины-сюрпризы, которые при отступлении разбрасывали немцы, — перочинные ножи, авторучки, зажигалки и прочая безобидная с виду дребедень, которая взрывалась, стоило только попытаться открыть ножик или чиркнуть зажигалкой. Такой вот «авторучкой» Вовке Фролову кисть оторвало.

Сережка, не дожидаясь ответа, утопил сначала одну, потом вторую красную клавишу. И только собрался нажать третью, как боковая стенка ящичка слабо засветилась, потом вспыхнула и на противоположной стене комнаты сфокусировался резкий белый квадрат. Кино, что ли?

Едва успел я это подумать, как квадрат вдруг стремительно расширился, охватив вторую стену, и краем глаза я успел приметить, что стена тут же растаяла, а в следующее мгновение я понял: надо обязательно успеть. Сережа, шагавший впереди, ускорил шаг и почти побежал. И в ту же секунду я почувствовал, что меня будто что-то подхватило, шаги стали широкими, длинными, незначительным усилием я пролетал, наверное, десяток метров при каждом шаге. При этом никаких других неожиданных ощущений я не испытывал — ничто не толкало меня, ничто не поддерживало. Только умом я представил что-то подобное: огромная труба, и сильный ток воздуха мягко, но настойчиво несет меня вперед и вперед, с каждым мигом быстрее. Но никакой трубы не было-мы бежали по Бульварной, вернее по тротуару ее, почти вплотную к домам. Вот мимо проскочил магазин Бондарева — культмаг, где в детстве я покупал марки в целлофановых пакетиках, и, с позволения дяди Георгия Бондарева, читал книжки, пристроившись у прилавка (дома за моим чтением следили, опасаясь за зрение, а здесь можно было читать, сколько влезет). Магазин проскочил мимо, и только краем глаза я приметил: ремонт- дверь снята, и вместо одного из косяков стоит почти законченная бутового камня колонна в свежих потеках цементного раствора.

А Сережкина спина все удалялась, я поднажал, и когда он круто свернул и впрыгнул в распахнутую дверь бывшего ателье индпошива, я в тот же лиг перелетел через порог следом за ним. Посреди ободранной, давно нежилой комнаты зиял широкий люк с невысоким колодезным срубом из рыжего кирпича. Сережа оглянулся, задохшимся голосом крикнул: быстрей, не успеем!-и прыгнул в люк. Я, не раздумывая и не удивляясь, прыгнул, как в воду, «солдатиком», и через мгновение барахтался, стараясь выпростаться из душной массы, окутавшей меня. Кто-то сильно дернул меня за руку, я встал и, пружиня на груде желтой ваты, попытался оглядеться, но Сережа снова крикнул: скорей! И, волоча за собой клочья приставшей ваты, мы побежали, по низкому кирпичному коридору. За третьим или четвертым поворотом коридор кончился и выбросил нас в широкий просторный зал, похожий на холл большой современной гостиницы. Холл негромко, но ровно гудел голосами. Какие-то совершенно незнакомые, очень элегантные люди поодиночке, парами, группками гуляли по мраморным плитам меж отделанных деревом стен, разговаривали, прислонившись к цветным витражам и кованым фигурным решеткам, стряхивали пепел в пасти украшенных чеканкой огромных пепельниц — дельфинов. Едва я успел оглядеться, Сережа, потянув меня за рукав, кивнул: сюда. Машинально наклонившись, чтоб не стукнуться о низкую притолоку, я оказался в просторной невысокой комнате со сводчатым потолком. Из узких небольших окошек в комнату лился свет, ровно, без бликов, без лучей распространяясь по всей комнате, — такой ровный теплый свет неподвижно стоял, наверное, в маленьких датских домиках андерсеновских времен.

В комнате тоже были люди, но совсем другие. Я сначала не понял — почему другие. Но, оглядевшись, увидел: взрослых совсем немного, зато мальчишек множество. Все они как-то бесцельно слонялись по комнате, почти не переговариваясь и упорно вглядываясь в тускло шлифованные кирпичи пола.

— Успели, — облегченно вздохнул Сережка. — Смотри.

И в ту же секунду у моих ног кирпич брызнул звоном и во все стороны раскатились блестящие монетки. Мальчишки повалились на пол. Я незаметно для себя тоже опустился на кирпичи. Взяв одну монетку — венгерские пять пенго — я подбросил ее на ладони и уронил. И, едва коснувшись пола, монета с легким хлопком взорвалась — точнее слова не подберу, — и с мягким звоном передо мной раскатилось несколько новых монет. Я вгляделся: гривенник, какая-то желтая монета с иероглифом, пфенниг. Последнюю я не успел узнать: она вдруг подпрыгнула, удар о пол, и в легком звенящем взрыве передо мной раскатились совершенно другие монеты. Звон и легкие хлопки наполнили комнату. Я огляделся. Шагах в двух от меня на полу устроился пацан лет двенадцати в сбитой на затылок шапке. Он ловко и привычно щелкал монетой о пол, и как только перед ним рассыпались новые-быстро и наметано выхватывал, пока не исчезли, двадцатикопеечные монеты. Набрал он их уже много — зажатые в левом кулаке, они высовывались между пальцами. Держать было неудобно, а когда одна выкатилась из кулака и взорвалась на какие-то совершенно ненужные красные медяки, мальчишка оглянулся беспомощно.

— В шапку сыпь! — посоветовал я ему осторожно.

Он благодарно взглянул на меня, сдернул шапку и, высыпав монеты, показал:

— Во, уже трояк набрал! Еще раз приду — как раз на «Смену-8» будет…

Прижав локтем шапку, он снова принялся звенеть монетами о пол.

Я хотел поискать глазами Сережку, но тут передо мной снова звякнул хлопушечный взрыв, и я не поверил глазам: среди нескольких мелких монет лежал, серебряно поблескивая, константиновский рубль — одна из редчайших русских монет…

Хорошо, должно быть, выглядели мы со стороны, когда очумело уставились друг на друга. А ящик смирно стоял на столе, стенки были обычного матового цвета, только откинутая панелька, казалось, ухмылялась краснозубой улыбкой клавиш.

— Ну, дела… — промычал Сережка и, не спрашивая, наугад нажал две крайние клавиши…

Просыпаться не хотелось, но какой-то странный звук — не то шорох, не то царапанье — пробивался сквозь сон, мешал и тревожил. И только когда что-то скрипнуло совсем громко и в комнате потянуло холодом, я внезапно легко и сразу проснулась. Кто-то лез в окно. Странно, что меня поразил не сам факт: вор лезет в мое окно, — а то, что он, этот вор (или воры?) ухитрился добраться до моего окошка — на четвертом этаже. Я инстинктивно нащупала кнопку, и яркий свет ударил по глазам.

Окно было распахнуто настежь, и в ту секунду, когда вспыхнул свет, через подоконник легко перепрыгнул молодой красивый парень. Он тут же обернулся к окну, наклонился, помогая влезть следующему.

Я сдавленно крикнула, чувствуя, как слова с трудом продираются из окостеневшей гортани:

— Что вам нужно? Кто вы?!

Вор даже не обернулся. Я вскочила, заворачиваясь в одеяло. А в окно влез уже второй, третий, и через полминуты моя комната заполнилась чужими людьми. Две умело накрашенные красивые девицы принялись за дело. В окно полетел японский транзистор, привезенный тетей в прошлом году из загранплавания, следом отправился содранный со стены ковер, потом сервиз, потом еще что-то. Я соскочила с кровати и, кутаясь в сползавшее одеяло, бросилась к стоявшему ближе всех парню, деловито вытаскивавшему из шкафа теткины платья.

— Что вы делаете?! Кто вы?!

Он не обратил на меня внимания. Я бросалась от одного к другому, пока, наконец, один из грабителей — тот, первый, удивленно уставившись на меня, не рявкнул:

— Иди ты!.. — и отвернулся.

Через несколько минут все кончилось. Оглядев пристально комнату — стены со следами выдранных гвоздей, шкаф, сиротливо распахнувший дверки, пустые полки серванта, вожак удовлетворенно оказал:

— Лады…

В полминуты комната опустела. А я, уронив одеяло на пол, растерянно оглядывалась по сторонам. Что я скажу тете? — колотилась единственная мысль. Что?

Мой взгляд задержался на тумбочке, где еще полчаса назад стоял цветной телевизор. На тумбочке лежала какая-то пачка. Машинально взяв ее, я прочла размашистую надпись: «За соучастие». Так же машинально развернув бумагу, я увидела деньги. Их было пятнадцать красных десяток — полтораста рублей. «За соучастие». И тут только до меня дошло — ведь это мне. За соучастие…

Коленки у меня ослабли и, внезапно обессилев, я опустилась на пол…

— Ну и ахинею несет эта штука! — единственное, что я нашелся сказать, инстинктивно отпихивая подальше вопрос: что же все-таки происходит?

Сережка, нахмурясь, вертел ящик так и сяк, распахивал панельки и, только когда я дважды повторил вопрос, ответил, как отмахнулся:

— Ничего не понимаю. Похоже на галлюцинатор.

— Что-то я о таком не слышал.

— Я тоже. Но если аппарат вызывает галлюцинации, как ты его назовешь?

Сережка умолк, как будто что-то подсчитывая в уме и, пробежав пальцами по клавишам одной панелью и, быстро повернул ящик и нажал несколько клавиш на второй боковинке.

— Ну, посмотрим, что сейч…

Сумерки окрасили все вокруг в ярко-красный цвет. Бордовые тени изогнутых мачт легли причудливыми многоугольниками на полупрозрачные кубы и полушария Станции. Он, откинувшись на пологую спинку, с интересом следил, как красная полусфера стены становилась бледнее и, наконец, стала оранжевой — наступила ночь. Второй раз он был на Станции — в этот раз уже три осевых оборота, — и все равно было интересно.

Завтра заканчивается Время Порога — период проверки пилота и его корабля после перелета с Этерны на Станцию перед новым гигантским прыжком в неизведанное. В неизведанное — потому, что Станция была крайним форпостом человечества, портом на берегу галактического океана. И каждый, кто стартовал отсюда, отправлялся туда, где еще никто никогда не был.

Он прошел весь курс Порога, и сегодняшний вечер был отведен программой активному отдыху — воспоминаниям о пройденном человечеством пути к звездам. Он пододвинул глубокую коробочку и наугад нажал кнопку. Коробка беззвучно выбросила небольшой кружок величиной с ноготь. Он вложил диск в наручный гипнатор. В ушах раздался тихий голос: «Полет Эпохи Начала. Легенда «Глубоко в небе, звездочка…»

Растаяла оранжевая полусфера. Не стало Станции. Со всех сторон — слева, справа, внизу, вверху — вокруг невероятная темь, которую не могут рассеять мириады звезд, висящие сверкающими точками в бездонной черноте. Позади звезды красноватые. Действует закон Доплера — корабль уходит, свет звезд смещается в красную часть спектра. Впереди звезд нет: они ушли в невидимую часть.

…Шел восемнадцатый год полета, и близко уже была Земля. Корабль возвращался. Далеко позади — восемь световых лет — осталось все. И только память говорила о страшных огненных бурях чужих солнц, об обломках далеких миров и великих минутах открытий.

Корабль вез на Землю огромный запас наблюдений, разгадки изумительных тайн, новое знание, потому что никто не проникал так далеко в неизведанные глуби Вселенной, и впервые ступила нога человека на планету чужого солнца.

Корабль вез Земле рассказ о страшных вспышках материи, о багряном сиянии тьмы, о бесстрастных изваяниях, что увидели люди на погибшей планете синей звезды; корабль вез рассказ о пропасти Времени и о тоске по Земле и людям. И еще корабль вез человека.

…Много лет назад «Рассвет» впервые в памяти людей ушел к мечте человечества — созвездию Норд-Диадемо, что в переводе с древнего языка означает «Северная Корона». Корабль вел Альт Ген, один из немногих «штурманов бури» — людей, смелости которых удивлялись звезды, и перед которыми в страхе отступала опасность.

Наконец кончились долгие годы пути, и «Рассвет» достиг цели.

На мертвой планете синего солнца корабль оставил четырех астролетчиков. Они должны были прожить здесь три земных года, разгадать странные тайны чужого мира, понять и не ужаснуться разгадкам великих загадок.

Остальные ушли к другой планете…

Корабль вернулся через три года. И страшно удивились люди, увидев человека с волосами странного цвета, цвета того древнего металла, который люди когда-то называли серебром.

Один из четырех, оставшийся в живых. Его звали Альт Орг.

В, глазах человека не было ничего. И поняли люди, что значило это.

Корабль уходил от страшной планеты, отнявшей у троих жизнь, а у одного больше, чем жизнь, — разум.

Человек с серебряными волосами часами сидел без движения и молчал. Он знал то, чего не знали другие. Он узнал одиночество, увидел смерть товарищей и познал страх Времени.

Гаоль, астроврач «Рассвета», пришла к Альт Гену и сказала:

— Ген, я теперь знаю, что значит слово «отчаяние». Я ничего не могла сделать. Остается последнее…

— Тебе известна степень риска, и ты решаешься на это? — спросил Альт Ген.

— Я знаю, что могу раствориться в его безумии навсегда. Но другого способа нет.

И тогда Альт Ген, штурман бури, без страха глядевший в глаза Вселенной, сказал:

— Великий мудрец Эры Зари говорил: счастье — это борьба. Он прав. Попытайся…

…Альт Орг покорно позволил надеть на себя шлем цереброна, и Гаоль приказала: «Вспоминай!»

Свет померк, и Гаоль стала Альт Оргом.

…Дни шли, бежали, уходили. Черные тени падали, ломались, разбивались на тысячи брызг.

Дни шли, бежали, уходили. Время стекало по скользким стенам ледяных гор. Люди жили, а потом нет. Дробилось время и не было солнца…

И почувствовала Гаоль, как кольцами свивалась обезумевшая мысль и давила мозг страшными обручами — разум исчезал. …Тревожно загудел индикатор опасности и отключил прибор. Гаоль сорвала с себя шлем и перевела дыхание. Великий риск опыта на самой себе оправдался. Теперь она знала, что случилось с Альт Оргом. Это была ностальгия — мучительная тоска по родине и по людям.

А в то время люди уже не знали неизлечимых болезней — и надежда вернулась к ним — Альт Оргу нужен свет родного Солнца…

И вот глубоко-глубоко среди мириадов звезд, рассыпанных по черному полотну неба, засверкала голубая искорка. Наступал великий час возвращения. И он настал. Земля встретила своих сыновей древней песней Мечты о звездах, и радовались люди братьям, вернувшимся из Неведомого.

И ударил свет Солнца в глаза Альт Орга, осветил и преломился в них. И разжались кольца болезни, освободив разум…

Три венка легли к подножию Памятника Ушедшим и Не вернувшимся. Торжественно звучала песня, сложенная в те времена, когда впервые покинул Землю ее гордый сын:

И летят к Ориону и Лире,

Обгоняя серебряный свет,

Звездолеты из гордого мира

Открывателей новых планет.

Солнце светило, как и тысячи лет назад.

И новый корабль ушел к звездам…

Голубое сияние медленно гасло, рассеялся туман гипнотического забытья, и снова перед ним распахнулась оранжевая ночь Станции.

Он поднялся. Через семь единиц заканчивается Время Порога. Завтра он уйдет в бездонную черноту, и так же за кормой его корабля покраснеют звезды. Легче ли будет ему, чем тем, на «Рассвете»? Наверное, легче. Ведь те были первыми, одними из первых. А за ним тысячелетний опыт. Но что этот опыт перед лицом Вселенной? Ничто и одновременно — очень много… Он опустил диск в прорезь коробочки и, легко оттолкнувшись, всплыл к потолку. Ухватившись за изогнутый поручень, он скользнул в светлый люк и, включив силовые присоски, зашагал вверх по отвесной стене к выходу.

Лифт вынес его на верхушку телескопической антенны и остановился у входа в наблюдательную кабину. Стенка лифта плотно прижалась к стенке кабины, щелкнул переключатель, и он шагнул в овальный проем.

Прозрачная шарообразная кабина, казалось, висела в пространстве. Только малое притяжение Станции позволило конструкторам поставить огромный прозрачный шар на тонкую опору мачты.

Человек, полулежавший в кресле, обернулся и кивнул на место рядом. Он вспомнил его имя — Ольф.

— Завтра? — спросил Ольф.

Он знал, что Ольфу известно время отлета, но кивнул.

— Хочешь посмотреть на Этерну?

— Да.

Звезды в оранжевом небе Станции казались выточенными из желтоватого льда. Вдруг передняя часть кабины помутнела, стремительное приближение разметало звезды, и они превратились в мчащиеся в разных направлениях белесоватые полосы, сплетающиеся в бесформенные клубки. Через минуту бег звезд замедлился и впереди засверкал знакомый узор.

— Вот, — показал на голубую точку Ольф.

Ему вспомнилось: глубоко в небе звездочка…

— Сделать ближе? — спросил Ольф.

— Нет. — Он знал, что система приближения работала на пределе и то, что хотел показать ему Ольф, было заранее сделанной видеозаписью.

Справа внизу сквозь прозрачную стену ясно был виден корабль. «Тоже красный»,-отметил он про себя. Большая стрелка медленно подобралась к черте, щелкнул переключатель, стены кабины потемнели — выдвинулись мощные светофильтры. Наступил рассвет. Взглянуть на солнце Станции — все равно, что на атомный взрыв с десятка шагов. Даже суперсветофильтры не выдерживают долго, приходится часто менять.

До отлета оставалось три единицы времени.

Вспыхнул экран связи, на нем появился Ранд,

Главный Дежурный Станции.

— Пилот, прошу на Последний совет.

Он поднялся.

Воздух в просторном кабинете Главного Дежурного казался голубым: светофильтры отбирали из мощного потока света местного солнца именно этот оттенок. Он выслушал результаты испытаний во Времени Порога, о них коротко рассказали ассистенты-испытатели.

— Пилот готов, — заключил эксперт психовыносливости.

— Корабль тоже, — добавил начальник технической обработки.

Главный Дежурный улыбнулся; испытания были сложными.

Теперь предстояло главное — задание. Еще на Этерне, в Академии неба ему сообщили, что основное задание он получит только после прохождения Времени Порога. И вот сейчас он должен узнать, чем и как ему придется заняться.

Ранд нажал кнопку на прямоугольном щитке, и на большом экране вспыхнула объемная карта звездного неба. Он плавно повернул вращающееся кресло и приготовился слушать.

— Тебе известно, что в квадрат «Сигма-234» ушел Долин на «Стрелке». Тебе неизвестно, что Долин не вернулся. — Ранд помолчал. — И уже никогда не вернется… Мы покажем тебе то немногое, что успел передать Долин. Может быть, это поможет тебе. Я могу высказать только предположение о том, что случилось.

Ранд повернул верньер, и светлая полоска четко очертила на карте небольшой квадрат.

— Вот «Сигма-234». Расстояние три с половиной световых года. По собственному времени корабля твоего класса — полтора месяца Этерны. На пути выступ газовой туманности, занимающей квадраты «АБС-Сигма». Долин почти прошел толщу туманности, когда прекратилась связь. По тому, что мы успели принять, можно предположить, что в этом районе происходит что-то странное с пространством. Суди сам.

Карта погасла, и на экране появились кадры сообщений Долина.

Вначале картина была обычной: звезды расположились по кругу, в центре которого зияла чернота. Корабль шел со субсветовой скоростью — действовал все тот же закон Доплера…

И вдруг в центре круга, — он даже приподнялся в кресле, — появилась одна красноватая! — звездочка. Потом другая, и через минуту весь экран залило красным светом. Единственное объяснение этому: корабль повернул на сто восемьдесят градусов и с той же скоростью рванулся в обратном направлении. Это невероятное предположение он отбросил тут же: на той скорости, с которой шел корабль Долина, поворот даже на доли градуса грозил мгновенным разрушением корабля. Безопасное торможение, разворот корабля и новый разгон до прежней скорости требовали не меньше месяца. Здесь же все произошло за минуту. Это невозможно.

Ранд следил за впечатлением, которое производили кадры сообщения на пилота. И когда экран погас, Главный Дежурный сказал:

— Я ничего не хочу утверждать, но мне кажется, что мы имеем дело с гигантским искривлением пространства. Корабль Долина, видимо, втянуло в эту невероятную воронку, откуда назад он выхода не нашел. Из ловушки не могли вырваться и сигналы — те, что мы получили, были посланы на входе. Если все это так, тебе должно быть ясно, насколько велика опасность. Правда, у Долина не было трансформатора времени, который имеешь ты. Но насколько он тебе поможет, предсказать нельзя. Добавлю, что раскрытие загадки Долина, или даже намек на раскрытие, сделает реальным овладение пространством и временем, что, впрочем, одно и то же, — заключил Ранд.

Пилот помолчал, потом встал и легко прошелся по комнате.

— Я согласен — твое предположение наиболее вероятно. Гадать дальше бесплодно. Цель понятна. — Он взглянул на светящийся диск отсчета времени.

Все поднялись.

— У меня есть просьба, Дежурный, — вдруг сказал он.

— Говори.

— Пусть мой корабль назовут «Рассвет»…

— В общем так, — сказал Сергей, когда мы немного пришли в себя, — кто-то великий сказал, что гениальная гипотеза должна быть достаточно безумной.

— Слыхал.

— Предлагаю рабочую гениальную гипотезу… Спорили мы часов до четырех. Сережкина идея в нескольких словах выглядела так. Искривление пространства-времени — результат чьего-то гигантского эксперимента (может, в отдаленном будущем). По случайности или неизбежности крайние точки кривизны, одна из которых в прошлом, другая в будущем по отношению к нам, сомкнулись в третьей точке — где-то посередине, почти совместившись. И в результате Сережка едва не схлопотал привет от сердитого древнего грека, а соседский Васька угодил в какую-то лабораторию или еще что в далеком будущем. Когда взбешенный древний грек метнул в Сережку дротик, он позорно промазал, но зато хрупкое равновесие в точке сопряжения времен мгновенно нарушилось и рухнуло. И единственными свидетельствами происшедшего остались выпавшие из своего времени дротик и этот вот странный аппаратик. И если назначение дротика ясно, то о назначении серого ящика можно только гадать.

— А теперь спать, — спохватился Сережка, посмотрев на часы. — Ты, согласно закону гостеприимства, — на тахте, а себе я кресло разложу. Так, есть заключительное предложение: завтра в обеденный перерыв покрутим еще эту штуку, может, о чем и догадаемся. А не догадаемся, вреда ей все равно не будет. При случае отвезем в Кишинев, есть там у меня знакомые электронщики…

С утра, как назло, прибыли новые книги, и по заведенному заведующей порядку нужно было тут же описать их для каталога. После полубессонной ночи это было не очень легко, и провозился я до обеда. Когда я изорвал очередную испорченную карточку, Настя, помогавшая мне, спросила:

— Что это с вами?

Но тут зазвонил телефон, Настя потянулась к трубке, пропела:

— Да-а… Здрасьте… Сейчас…

Звонил Сергей. Отвечая, я краем глаза видел, что уши у Насти стоят торчком, но из моих «угу», «ага», «ладно» и Шерлок Холмс не выудил бы даже одного бита информации, так что Настя была совсем разочарована. Положив трубку, я сказал:

— У любопытных нос быстрее растет.

Настя скосила глаза на кончик носа, и тут я добавил:

— Сергей Григорьевич сказал, что у тебя красивый голос.

Ничего такого Сережка не говорил, но он — «эталон», а я — гуманист, так отчего же не сделать Насте приятное?

С Сережкой мы встретились у подъезда «Черемушек». Когда мы поднялись на третий этаж, на площадку выбежала Маша, Васькина мама, — наверное, еще из окна нас увидела, — и, остановив Сергея, сокрушенно сказала:

— Вы уж извините, Сергей Григорьевич, моего сорванца…

— А что такое?

Наконец, уразумев, в чем дело, мы в один голос спросили:

— А где он?

— Да здесь где-то, во дворе. Вы уж отругайте его как следует!

— Отругаем-отругаем…-И мы бросились вниз по лестнице.

Перелезть с балкона на балкон Ваське было раз плюнуть, что он и сделал, решив, что приснившийся ему ящичек уже достаточно побыл у дяди Сережи…

Ваську мы нашли за угольным сараем. Рядом, аккуратно разложенные кучками, лежали какие-то стекляшки, проволочки, железки, а Васька, закусив от усердия губу, продолжал выковыривать из ящичка новые сокровища большим ржавым гвоздем.

Мы постояли и, не замеченные усердным исследователем, ушли, не сказав ни слова…

Косые лучи заходящего солнца ломаным квадратом легли на противоположную окну стенку. Сережка взял с тумбочки книжку, раскрыл на заложенной странице.

…После ты две повстречаешь скалы:

до широкого неба

Острой вершиной восходит одна, облака окружают

Темносгущенные ту высоту, никогда не редея.

столь ужасно, как будто, обтесанный, гладок

Камень скалы; и на самой ее середине пещера,

Темным жерлом обращенная к мраку Эреба

на запад;

Мимо нее ты пройдешь с кораблем,

Одиссей многославный;

Даже и сильный стрелок не достигнет

направленной с моря

Быстролетящей стрелой до входа высокой

пещеры;

Страшная Скилла живет искони там…

— И так далее… «Одиссея». Песнь двенадцатая. — Сергей захлопнул книгу.

Я только утром вернулся с месячных курсов по повышению квалификации и под вечер заглянул к Сергею.

— Вот такие дела. Не послушался Одиссей Афину Палладу. Правда, не быстролетящую стрелу в меня пустил, а дротик.

— Ты что, в самом деле думаешь, что это был Одиссей?

— А почему бы и нет? Пятиэтажный домище посреди моря — чем не скала? «Гладкообтесанный камень». И жерло пещеры… и не одной. Кстати, посмотри в окно.

Солнце уже наполовину зашло за горизонт — Сережкины окна выходили прямо на запад.

— Усек? — спросил Сергей. — «…пещера, темным жерлом обращенная к мраку Эреба на запад». Я не нашелся что сказать, кроме:

— Слушай, надо бы дротик в музей отдать.

— Носил… на свою голову. Павел Федорович разобиделся. Вы, говорит, неудачно шутите. Где это видано, чтоб деревянное древко с античных времен до нас дошло! Да и наконечник-как вчера сделан. Подшутить хотите? Мы подделок не держим, у нас серьезный очаг культуры… — я так далее. Еле ноги унес. Вот такие пироги.

Я молчал. Сережка взял «Одиссею», лениво полистал. Остановился на каких-то строчках, улыбнулся, отложил книгу, не закрыв. Встал, вышел на кухню, принес молоток и гвозди, и через минуту дротик висел наискосок над телевизором. Сережка полюбовался, потом взял раскрытую «Одиссею» и прочел:

…к колонне высокой

прямо с копьем подошел он и спрятал его там

в поставе

гладкообтесанном, где запираемы

в прежнее время копья царя Одиссея,

в бедах постоянного, были…

С той поры минуло десять лет. Я работаю все в той же библиотеке. Сережка, согласно законам хэппи-энда, женился на Насте, которая вдобавок стала моей начальницей — прежняя наша заведующая вышла на пенсию. Дротик по-прежнему висит наискосок над телевизором. Древко слегка потемнело, наконечник позеленел пятнышками. Сережка как-то пошутил, что остается всего две тысячи лет до того, как дротик приобретет вид, который даст ему право переселиться в наш краеведческий музей. Подождем!

КАЛИФ НА ЧАС

Глава первая

— Фельдмаршал идет!-звонкий мальчишечий вопль распорол послеобеденную тишину. И сразу же хлопнуло, распахнувшись, окно, и толстая тетка в шлеме из папильоток высунулась по пояс, и на той же ноте принялась честить хулиганов, мешающих людям отдыхать. Гнев ее был громок, но справедлив, поскольку вопли под окошком никак не способствуют тому, что в Испании называется сиестой, а у нас проще и понятнее — вздремнуть после обеда.

Но «горлопан», «крикун», «байстрюк» (все это в одном лице) был уже далеко. А вопль его не только разбудил почтенную пенсионерку, но пал на более благодатную почву: через минуту на углу собралась целая компания «байстрюков», а попросту говоря, публика, в которой любой мог бы послужить прототипом знаменитого вождя краснокожих, навсегда прославленного О. Генри.

Высокое внимание «вождей» на сей раз привлекла странная фигура, показавшаяся в конце квартала.

Тут, пожалуй, можно и нужно сделать небольшое отступление.

У городов, как и у людей, свои судьбы. Несмотря на некоторую банальность этого тонкого наблюдения, факт остается фактом. Многие маленькие городишки, именовавшиеся у Брокгауза заштатными, давно стали гигантами и даже всемирно известными. Иные же с грехом пополам дослужились до почетного звания райцентров. Но еще остались маленькие и, надо сказать, уютные городишки, непримечательные ничем и гордящиеся в основном тем, что когда-то по ухабистой центральной улочке проезжал куда-то Пушкин, ругая при этом городского голову последними словами за то, что теперь называется «состояние дорог». Проезжал Пушкин или нет, в точности неизвестно, но думать так приятно. Городского головы, естественно, давным-давно нет, а есть горисполком с Председателем. Центральная улица вымощена еще на памяти старшего поколения, а года три назад и вовсе заасфальтирована. И отличается такой городок от бывшего своего заштатного собрата, ставшего знаменитостью, только тем, что в большом городе большая промышленность, а здесь маленькая — хлебозавод, кожевенный, кирпичный, сыродельный заводы и еще всякие другие. В большом городе дома побольше, здесь — поменьше. Короче говоря, маленькие городки — это большие в миниатюре. Но была в них, а кое-где есть и сейчас своя специфическая и обязательная достопримечательность. Кто живал в таких городках, знает, что почти в каждом непременно есть свой дурачок. Несчастные эти люди, несчастья своего не сознающие, народ совершенно безобидный. Не зря испокон веков к таким людям бытует трогательно сочувственное отношение. И странности их иногда могут оказаться преувеличенными. В детстве я знал такого дурачка-немого Пантюшу. Немцы застрелили его в сорок третьем году на Первое мая, когда Пантюша явился на площадь, где до войны проходили митинги, и стал маршировать с разукрашенной рождественской звездой прямо перед окнами полевой жандармерии…

Но тот, чье появление мальчишечья братия приветствовала громкими криками «Фельдмаршал!», был не совсем обычный дурачок. Появился он в нашем городке около полугода назад неизвестно откуда. Просто однажды на центральной нашей улице — Бульварной — возникла посреди газона фигура, перемазанная с головы до ног… пардон, как бы это сказать помягче?.. — в навозе.

Одежка на будущем фельдмаршале (поскольку сначала был он безымянным) бросалась в глаза: на сером рваном кителе три ряда больших погнутых пуговиц, а на правом плече пучок обвисших спутанных веревочек. А тут вскоре в летнем кинотеатре пустили какой-то мексиканский фильм, где все полтора часа скакал по экрану на белом коне фельдмаршал Алонсо ди Гарсиа — в золотых эполетах и со здоровенными бляхами орденов на труди. Конечно, сходство пучка веревочных обрывков с фельдмаршальскими эполетами было очевидно только мальчишечьему глазу, способному увидеть в плохо выструганной палке знаменитый оленебой Кожаного Чулка, но прозвище прилипло, за неимением другого. Одновременно высокое звание фельдмаршальского дворца получила старая полуразрушенная водонапорная башня, где, как выяснила разведка, обосновался фельдмаршал.

Но даже самые храбрые мальчишки не решались сунуть нос в эту самую башню. И, завидев ее нового владельца, покрикивали издалека. И мне было понятно почему — это не добродушно мычащий Пантюша… Однажды он прошагал мимо меня своим деревянно-расслабленным шагом, глядя перед собой отсутствующим взглядом и что-то не то напевая, не то бормоча под нос. Я прислушался — бормотание было бессвязным, какой-то Странный набор, слов: тилле… тилле… раталара…

И вдруг он обернулся, взглянул в упор — и… Такая злобная ненависть стояла в его закисших глазах, что и сейчас, годы спустя, мне немного не по себе, когда я вспоминаю об этом.

А теперь мне пора поставить три точки. Потому что, несмотря на подзаголовок «фантастическая повесть», рассказ мой относится скорее к тому жанру, законы которого требуют, чтобы читателю стало ясно, «кто убил», если не па последней странице, то уж во всяком случае и не на первой…

Глава вторая

«Неподалеку от полуострова Флорида разместился знаменитый «дьявольский Бермудский треугольник». Знаменит же он тем, что здесь, как утверждают, таинственно, не успев подать сигнал бедствия, исчезают суда и самолеты. Не тонут, не падают в воду — просто исчезают, не оставляя следа. Как сообщает исследователь Т. Сандерсон, который, по его словам, собрал все данные о таинственных исчезновениях, это не единственный зловещий район. Сандерсон, проанализировав все данные, с удивлением обнаружил, что таких трагически странных районов на Земле ровно десять…»

«Много опасностей таит в себе океан, но ничто не наводит такой страх на моряка, как «шестиугольник Хаттераса» (морская территория у берегов американского штата Северная Каролина к северу от так называемого «Бермудского треугольника»). На памяти только нынешнего поколения в этом районе исчезло не менее тысячи судов. Какая сила (или силы?) действует в этом районе Атлантики, не может объяснить ни один ученый. Вспомним случай с «Кэррол Диринг». Эта шхуна, пересекая Атлантику, неожиданно исчезла. Ее обнаружили в районе «шестиугольника». Паруса на всех пяти мачтах подняты, но на борту ни души. По сообщению такого достоверного источника, как журнал «Нэшнл джиогрэфик», катер морской пограничной службы, наткнувшийся на шхуну, не обнаружил на судне никого, кроме двух кошек. На камбузе стояла свежеприготовленная пища. Судьба экипажа и по сей день — загадка…»

«5 декабря 1945 года при идеальной погоде с базы Форт-Лодердейл поднялась в небо «Эскадрилья-19» в составе пяти бомбардировщиков-торпедоносцев под командой лейтенанта Чарльза Тэйлора. Через 65 минут диспетчер базы услышал тревожное сообщение Ч. Тэйлора: «…Мы находимся на грани катастрофы… кажется, сбились с курса…» Для обнаружения терпящих бедствие в воздух поднялся военный гидросамолет. Но и с ним связь вскоре прервалась. Всего же в Бермудском треугольнике с 1945 года погибло свыше ста больших 'и малых судов и около двадцати самолетов. Но это не единственное место, где отмечены столь странные происшествия. В районе между Японией, островом Гуам и Филиппинами так много пропало без вести кораблей и самолетов, что японское правительство официально объявило его опасной зоной»…

Такие сообщения появлялись и появляются в газетах всего мира не один десяток лет. Но, конечно, вряд ли кто станет утверждать, что читателю становится известно обо всех подобных происшествиях. И если уж большинству таинственных случаев находятся самые различные, в том числе и абсолютно невероятные объяснения и толкования, то случаи никому не известные даже на такие объяснения рассчитывать не могут. Последнее замечание, при всей своей внешней ясности, скрывает в себе принципиальное обстоятельство. Ведь все имеет первопричину, все имеет начало. И кто может поручиться, что в числе событий, оставшихся неизвестными, не лежит ключ к пониманию всех остальных — известных, но так и не понятых?

…На рассвете 17 апреля 1945 года три танко-десантных корабля США подошли к пустынному побережью Шлезвиг-Гольштейна в пяти милях севернее порта Хальтштадт. С каждого из кораблей было спущено по четыре десантных катера, и через час на берег высадились последние солдаты полуторатысячного десанта морской пехоты и семьдесят легких танков М-41. В задачу части отряда с приданными ей десятью танками входило блокировать Хальтштадт. Остальным танкам с десантом на борту предстояло форсированным маршем двинуться в глубь Германии. Уже стало известно, что накануне войска маршала Жукова начали заключительные операции по овладению Берлином. И высаженный у Хальтштадта американский десант был одной из многих ударных групп, в задачу которых входило на конечном этапе войны оккупировать как можно большую часть территории Германии.

Когда группа блокирования на полной скорости проскочила пять миль, отделявших место высадки от окраин Хальтштадта, командир группы майор Холкнер, высунувшись из люка передового танка, даже присвистнул от удивления:

— Ну и поработали ребята!

Танки круто затормозили у края огромной воронки, добрых пяти километров в диаметре. На всякий случай Холкнер сверился с картой, потом заглянул в тоненький справочник, выданный ему перед операцией: «Хальтштадт. Порт. Население 138 тысяч… Четыре завода по производству… Исследовательские лаборатории флота…» — и, захлопнув книжицу, вызвал по рации командующего высадкой коммодора Фланга, находившегося на борту одного из десантных кораблей.

Фланг ничего не знал о налете авиации на Хальтштадт, но, выслушав доклад майора Холкнера, рассудил, что во-первых, знать ему и не обязательно, а во-вторых, — поскольку блокировать нечего, эта задача отменяется. И, решив так, приказал майору Холкнеру полным ходом нагонять ушедшую часть десанта.

Бессмысленность массированной бомбардировки Хальтштадта не удивила коммодора Фланга. Собственно, вся Германия уже лежала в руинах, налетами американской авиации с лица земли был стерт Дрезден и многие другие, куда более известные, нежели Хальтштадт, города. Четыре месяца спустя мир узнал о Хиросиме. И уж, конечно, никому не пришло в голову искать иное объяснение полному .исчезновению Хальтштадта с лица земли, чем то, что пришло в голову майору Холкнбру. Между тем такое объяснение существовало. Однако до поры до времени, а может, и навсегда, оно было, как пишут в старинных и некоторых современных романах, «скрыто покровом тайны».

Глава третья

Желтый свет кривобокой настольной лампы распихал тени по углам и улегся круглым расплывчатым пятном на щербатой столешнице. Человек, склонившийся над узким столом, поправил абажур — теня по углам колыхнулись и снова замерли, и, поставив последнюю точку, откинулся назад, придирчиво перечитал написанное и раздраженно нахмурился: «Каррамба, ногой теперь писать, что ли?» За долгие годы сочинительства он — дон Эдуардо Франсиско Адолфо Куртис — выучился писать левой рукой почти так же каллиграфически, как и правой. И именно это обстоятельство и раздражало его. Потому что вот уже добрых три десятка лет, начав еще в розовые гимназические времена, дон Эдуардо ежевечерне сочинял те самые опусы, которые и в просторечии и в уголовном кодексе называются анонимками. В отличие от знаменитого симпатичного мошенника Куртис упомянутый кодекс не чтил, но принимал всяческие меры, чтобы этого никто не заметил. И вот теперь он с огорчением убедился, что испытанный анонимщиками всех времен и народов способ вдруг подвел его. Поднеся к носу испачканную чернилами руку, он снова раздраженно выругался: «Порка путана, каррамба!» Чертыхнувшись еще раз, перечел написанное и несколько повеселел: дон Эдуардо Куртис (он же, согласно подписи, Гражданин) сообщал в полицию нравов, что директриса воскресной школы беспардонно и бесцеремонно вот уже вторую неделю щеголяет новым шиншилловым боа. А поскольку размер муниципального жалованья директрисы общеизвестен, спрашивается — как она на помянутое жалованье себе шиншилловые боа добывает? Чтобы полицейским недолго ломать голову, Гражданин советовал внимательно просмотреть картотеку желто-билетных дам, и на тот случай, если карточки мадам директрисы там не окажется, упущение это немедленно исправить.

Куртис аккуратно вложил листок в простой, без марки, конверт, надписал покорявее адрес и, лизнув крап, заклеил конверт. Сообщения свои дон Эдуардо посылал исключительно доплатными письмами: покупка марок в нужных ему количествах — прямой путь к разорению, которого он никак допустить не мог, так как не только не собирался разоряться, а совсем наоборот — хотел разбогатеть. Это было главной его целью, стремясь к которой он в последние тридцать лет перепробовал множество способов и об иных сегодня предпочел бы не вспоминать.

Решив бросить письмо завтра: не горит, пусть мадам директриса еще ночку поспит спокойно, — Куртис, блюдя здоровье, выпил запасенную с вечера бутылочку портикаллы и, по недолгом размышлении, вознамерился задать храповицкого, на что после столь многотрудного дня и особенно вечера имел полное право. Но тут он вспомнил, что еще не просмотрел купленный на почте свежий номер «Плейбоя». Потянувшись за журналом, почему-то завалившимся за кресло, Куртис скрипнул зубами и выругался: больно стрельнуло в колене. Виной тому был не внезапный приступ ревматизма или, скажем, аристократической подагры, хотя колено и давало о себе знать довольно часто. Если это случалось при клиенте, Куртис, морщась, небрежно пояснял: «В молодости я командовал ротой (или батальоном, или даже полком) Иностранного легиона. Шальная пуля в джунглях, куча операций — и вот, нет-нет да и напомнит…» Эта героическая версия очень Куртису нравилась, но тем не менее оставалась лишь версией, так как на деле все обстояло несколько иначе: четыре года назад Куртис некоторое время подвизался на севере страны в роли штрейкбрехера. Подробности ему вспоминать не хотелось, осталась только глубоко прятавшаяся мыслишка: хорошо еще, что только колено расшиб, когда пришлось, не разбирая дороги, удирать от пикета забастовщиков.

Обосновавшись с год назад на крайнем юге, почти у самого побережья Шелльского залива, в городке с несколько длинноватым названием Хасиенда-дель-Нигрос, он без особого труда устроился для начала клерком-делопроизводителем маклерской конторы по продаже недвижимости Бантке и К+. Устроиться ему помогли рекомендательные письма (почти подлинные, если не считать подписи, которую Куртис изобразил вполне квалифицированно). Хасиенда-дель-Нигрос некогда была процветающим центром черного товара на перевалочном пути из Африки, что и закрепилось в ее имени. Сейчас это был совсем захудалый городишко, где Куртис намеревался передохнуть перед новым рывком к заветной цели.

Куртис откинулся в кресле, поднял с пола журнал. И тут кто-то постучал в окно.

Куртис встрепенулся, но, решив, что почудилось, снова присел на краешек кресла. Но стук, уже настойчивее, повторился. Куртис, встревожено вглядываясь в заоконную темноту, осторожно, под стеной подобрался к окошку, гадая: кто? И в самом деле, как не ломать голову: ни друзей, ни просто знакомых, да еще таких, что в поздний час могли бы стучаться к нему в окно, у него не было.

Неизвестный постучал опять. Куртис, прижимаясь к стене у окна, приподнялся на цыпочки и шепотом спросил в сторону открытой форточки:

— Кто там? Что нужно?

— Нужен господин Куртис,-так же шепотом отозвался неизвестный и чуть громче спросил: — Это вы?

— Ну, я, Куртис, — согласился, продолжая держаться под прикрытием стены, дон Эдуардо.

— У меня к вам поручение.

— Приходите завтра в контору. — Едва Куртис успел это сказать, как рама вдруг подалась, и через подоконник тяжело перевалился человек. У дона Эдуардо обмякли ноги, в животе заныло.

Нежданный и незваный гость вежливо поклонился и подал ему длинный узкий конверт. Куртис машинально надорвал край, вытащил плотный листок и пробежал пяток строчек, отпечатанных на машинке:

«Мой дорогой племянник! Вне всякого сомнения, ты не подозреваешь о моем существовании. Но, надеюсь, наша встреча состоится в ближайшие часы, и тогда ты многое узнаешь. Подателю письма можешь доверять безоговорочно. Твой дядя».

Чувство, мгновенно охватившее дона Эдуардо, было чем-то средним между бессильной яростью и глухим разочарованием. Злость и разочарование Куртиса понять нетрудно: вроде замел следы, если не навсегда, то уж, во всяком случае, надолго, и тут на тебе — разыскал-таки, старая перечница!

Лет восемь назад дон Куртис едва не стал миллионером. Очень даже мог стать, но тем не менее не стал, а взамен лишился тысячи монет, выложенных, чтобы откупиться от чересчур проницательного чиновника из комиссии по борьбе с наркотиками. Монеты он, правда, выложил не свои, а одолженные у дядюшки под фальшивые векселя.

Куртис уперся взглядом в строчку — «…надеюсь, наша встреча состоится в ближайшие часы». Сюда едет, что ли? И тут до него дошла некоторая странность обращения: «Дорогой племянник…» Старый Куртис так написать просто не мог. «Отродье дьявола, вонючая свинья» — другое дело. Так, помнится, обращался к нему дядюшка в одном из писем, нагнавшем его, когда он вояжировал то ли из Сан-Фелипе в Ныо-Джерси, то ли из Коботы в Торвилл. Потом… что за черт:

«…ты не подозреваешь о моем существовании». Столько лет бегать от того, о чьем существовании не подозреваешь? Нет, тут что-то не то. Дон Эдуардо, несколько обессилев от попыток сообразить, в чем дело, присел на подлокотник кресла. И тут гость заговорил, раздельно произнося слова с каким-то странным выговором:

— Ваш дядя ждет вас.

— Какой дядя? Где? — вскинулся Куртис.

— Это станет вам ясно чуть позже. Пока я уполномочен сказать: вы не подозреваете, что ожидает вас.

— Что?

— Власть, — спокойно сказал гость. — И все остальное…

Странный посланец решительно шагнул к двери. Куртис, чуть ошарашенный навалившимися на него непонятностями, покорно двинулся за ним. За соседним забором звякнул цепью и заворчал Консул — здоровенный дог, охраняющий покой отставного полковника национальной гвардии Пшют-та.

Незнакомец вынул из кармана крошечный аппаратик, крутнул диск. И мгновенная тошнота, как воздушная яма. Куртис почувствовал, что его подхватили под локоть, и пошатнувшись, устоял. Незнакомец, увидев это, отпустил его локоть и отступил назад. Куртис огляделся по сторонам:

широкая асфальтированная улица, двумя рядами тусклых фонарей уходящая вдаль. За фонарями по обеим сторонам мостовой густела темнота, в которой угадывались дома, — кажется высокие, во много этажей. Но не успел дон Эдуардо удивиться, как увидел, что из-за крыши невидного в темноте дома выплыла щербатая луна, а следом… вторая! Не успел Куртис ни удивиться, ни испугаться странностям, вдруг обступившим его, как, тихо урча, подкатил длинный серый автомобиль, и спутник почтительным жестом приоткрыл дверцу…

Куртис украдкой поглядывал в окошко: так и есть — две луны. И оттого, наверное, что автомобиль то и дело сворачивал, виделось Куртису, что первая щербатая — луна выписывает восьмерку в черном беззвездном небе, а вторая вроде бы норовит то ли наперерез ей, то ли пристроиться в пару…

…Машина тихо скользнула в темный безлюдный переулок и остановилась у ступеней, полукругом поднимавшихся ко входу, похожему на гостиничный. Стеклянную, слабо освещенную изнутри дверь никто не распахнул перед ними — она распахнулась сама. Правда, Куртис заметил, как провожатый наклонился к какой-то пупырчатой бляхе на косяке и что-то промычал.

В конце длинного, крашенного серой краской коридора провожатый, остановившись перед массивной дверью, снова что-то бормотнул, — и дверь отошла. После тускло освещенного коридора яркий свет, ударивший из дверного проема, заставил дона Эдуардо зажмуриться на мгновение. Перешагнув порог, он огляделся со вновь вспыхнувшим недоумением: огромная комната, скорее даже зала, а не комната, совершенно пустая — ни стола, ни стула. Голые белые стены. Шагах в двадцати на желтом паркете черное пятно. Куртис вгляделся:

посреди комнаты прямо на полу стоял телефонный аппарат.

Провожатый наклонился, взял трубку, молча что-то выслушал, положил трубку и обернулся:

— Мне приказано оставлять вас один. Я уйду, наберите номер 12-34-56-78…

Дон Эдуардо мелкими шажками, — как бы не поскользнуться, — подошел и, дождавшись, когда дверь закрылась, поднял трубку, подержал, приложил к уху, потом повертел, разглядывая, и, наконец, решившись, набрал номер.

В трубке щелкнуло. И негромкий, какой-то жестяной, голос сказал: Здравствуй, племянник… Куртис вежливо ответил:

— Здравствуйте…

Голос ровно, без всякого выражения, продолжал:

— Не перебивай меня. Не отвечай мне. Этого не нужно. Я тебя не услышу. Все, что я хочу тебе сказать — магнитозапись. Я обманул тебя, пообещав скорую встречу. Этой встречи не будет… почему — об этом позже. Но мне нужно было обеспечить твое согласие. Обман этот — пустяк. А если учесть, что получаешь ты — то он и вовсе благо…

Жестяной голос умолк. Дон Куртис перевел дыхание, и в это мгновение в голове у него всплыл во всей своей пугающей недвусмысленности вопрос: да что это с ним приключилось?

Голос в трубке возник снова:

— Но к делу. Меня зовут Готлиб Гуртис. В 1942 году я был на твоих крестинах а Хальтштадте, и с той поры я не видел ни тебя, ни твою матушку — мою дорогую сестру Генриетту. — Голос умолк.

Куртис был ошеломлен. — На каких крестинах?! Матушка его, Сильвия Куртис, а не какая-то там Генриетта, благополучно скончалась незадолго до войны. А о помянутом Хальтштадте ни он, ни тем более матушка его, за всю жизнь не ездившая дальше соседнего городка Катапульта, и слыхом не слыхивали! Голос заговорил снова, но дон Эдуардо все еще лихорадочно соображал: какие крестины, и чьи это крестины, если в сорок втором году ему, дону Эдуардо Франсиско Адолфо Куртису, было уже далеко за двадцать?..

Но, заставив себя слушать, он поймал обрывок последней фразы:

— …тебя было нелегко — ты оказался на другом континенте. «Каком другом?» — мелькнула мысль, но в трубке, которую он продолжал прижимать к уху, шелестело:

— В последние месяцы войны я сделал открытие, суть которого ты узнаешь позже. До последнего времени я был хозяином созданного мною мира… До последнего — потому что теперь, когда ты слушаешь мой голос, меня уже нет… Теперь властелин этого мира — ты. Мой наследник…

И тут Куртис совершенно четко понял: этот господин с жестяным голосом все перепутал!

А голос повторил:

— Да, ты властелин этого мира! Тебе предстоит закончить то, что не успел я… — голос в трубке смолк, как бы давая слушателю освоиться с услышанным;.

И тут только до Куртиса дошло: этот-то «дядюшка» помер… сам только что сказал!

Мысли — куцые, сбивчивые — завертелись в голове Эдуардо каруселью, даже тошнота подступила к горлу, — и сложились в одну, наполнившую все его существо дикой, оглушающей радостью: повезло! Первый раз в жизни повезло! «Этот, все напутавший, «дядюшка» проверить теперь уже ничего не сможет — когда там я родился, где меня крестили…»

Голос тут же подтвердил:

— Теперь хозяин ты!

И после короткой паузы — Куртис напряженно ждал — продолжал:

— А теперь прощай. Все остальные инструкции, мое завещание ты найдешь в своем кабинете, — голос нажал на слове своем, и Куртис неожиданно для себя крякнул. — Схема твоей резиденции нанесена на нижней крышке этого телефонного аппарата. Итак, прощай. На твои плечи легла огромная власть, и огромная цель стоит перед тобой. Прощай.

Жестяной шелест в трубке умолк. Дон Эдуардо на всякий случай еще немного подержал трубку возле уха. Потом осторожно положил и, наклонясь, поднял с пола аппарат, перевернул-трубка соскочила с рычагов. Жарко вспотев, он поймал ее у самого пола. Не хватало еще за разбитую трубку платить… И только снова водрузив ее на рычаги, дон Эдуардо подумал: «Стой! А кому платить?..»

Переваривая эту неожиданную мысль, он пожевал губами, потом осторожно снял трубку и, подержав ее немного на весу, примерился и с размаху хряснул о пол. Пластмассовые брызги взлетели и черным веером осели на желто блестящий паркет. Это неожиданно понравилось, и Куртис вознамерился трахнуть о пол и аппарат, но вспомнил — схема. Перевернув вверх дном телефон, он отковырял желтую пластинку и принялся внимательно разглядывать. Потом, осторожно сверяясь со схемой, двинулся к боковой двери — знакомиться с «резиденцией».

Входя таким манером в роль Хозяина, дон Эдуардо даже и мельком не подумал усомниться в реальности происходящего. Неожиданный гость, две скачущие луны, голос — эти, невероятные еще вчера и абсолютно реальные сегодня, факты подтверждали, что реально и все остальное. И Куртис в единый миг подсознательно и прочно уверился в этом. Хозяин чего — дон Эдуардо еще и понятия не имел, но сознание того, что — Хозяин, стало бесповоротной уверенностью в считанные мгновения…

Самое нужное он нашел сразу. Осмотрев выложенные зеленым кафелем стены с зеркальными полочками, заглянул в унитаз; шевеля губами, прочитал на дне синие буквы «Standart». Подумал немного, но к чему надпись, что значит, — не понял. Примерившись, плюнул — попал в букву «d». Потом, оборотясь, повертел головой перед зеркалом, всмотрелся, но никаких перемен в собственной, такой знакомой, можно сказать, с детства физиономии не углядел…

Толкнув тяжелую дверь — на схеме за дверью спальня, — Куртис чуть не присел: в углу комнаты тесно сгрудилось штук двадцать овец!

— Ну и ну! — крутнул головой Куртис, Но овцы стояли и он, шагнув через порог, сообразил: чучела это. «На кой черт?» — снова удивился он, и тут неожиданно его осенило: «Да это же… как его… ну да, тахта! Ну и живут же люди!» — позавидовал он, но вспомнил тут же: это не люди какие-то, это он теперь живет!

Рядом с овечьей тахтой на столике с тонкими паучьими ножками лежала стопка толстых кожаных тетрадей. Взял верхнюю, прочитал тисненые буквы «Инструкция». Повертел, потом осторожно положил на место и, не без опаски присев на крайнюю «овцу», попробовал — прочно ли? Оказалось, прочно, и он уже без опаски растянулся на овечьих спинах. Лежать было удивительно удобно, не то что на скрипучей софе, стоявшей в снятой им холостяцкой квартирке с незапамятных времен.

В тот вечер, сморенный обилием впечатлений, дон Эдуардо уснул незаметно на овечьей тахте, и снились ему всю ночь одни приятные вещи… По страда Генерал дель Кампо, петляя между ревущими машинами, мчалась, сверкая голыми коленками, директриса воскресной школы в шиншилловом боа. А за нею, улюлюкая, гнались агенты полиции нравов, потрясая бумажками, в которых Куртис не без удовольствия узнал свой, размноженный типографским способом «сигнал»… Потом встретившийся ему вождь племени Мумбо-юмбо Чир Сов с каким-то странным акцентом спросил, не знает ли он некоего Куртиса, которому он, Чир Соа должен тысячу, монет…

Проснулся дон Эдуардо хорошо отдохнувшим и приятно посвежевшим. Огляделся, все вспомнил и снова похолодел до мурашек на спине: повезло! Наконец повезло!

Глава четвертая

Затрещал звонок. Куртис трубку брать не стал. Весь день звонки то и дело оживали, вспыхивали экраны, но дон Эдуардо твердо решил: пока не разберется, что к чему, ни на какие вызовы не отвечать, никаких кнопок не нажимать и вообще признаков существования не подавать. В холодильнике — плоском, во всю стену, нашел колбасу в целлофановой кожуре, сыр (правда, какой-то вонючий), целый ящик шампанского. Порадовался: захочу, сам вылью! И выпил-таки бутылку. Снова поспал. А проснувшись, принялся изучать инструкцию.

«Начиная с 3200 года до нашей эры по середину двадцатого века на земном шаре отполыхало 14513 войн. Две из них — мировые. За пять с лишним тысяч лет человеческой истории набирается всего 392 мирных года. Во всех этих войнах, по подсчету весьма приблизительному, но никак не завышенному, полегло в землю около четырех миллиардов человек — армии, поколения, цивилизации. И только потому, что человечество время от времени давало выход накопившимся стремлениям к разрушению 'и убийствам, оно продолжает существовать. Вот почему история человечества — это цепь кровопролитий, жестокостей, войн, бунтов, погромов, массовых казней — все это психические разрядки…

Природа отвечает на все эти непрерывные попытки самоубийства привычным и единственно известным ей способом: если виду грозит опасность истребления, она заставляет его размножаться пропорционально степени угрозы. Слепая природа не видит, что в этом конкретном и единственном случае угроза существования виду не извне. Она гнездится в самом существе человека. И природа, не понимая этого, пытается защитить его от самого себя… Заря человеческой истории. Орудие убийства — дубина. Несовершенное, малоэффективное. Угроза виду мала, и малочисленно человечество — несколько десятков тысяч на всей планете. Совершенствуется (медленно) оружие-медленно возрастает опасность — растет (тоже медленно) численность человечества… Луки, копья, протазаны и… пушки. И на Земле многие сотни тысяч людей. И вот — двадцатый век. Первые опыты Кюри. И взрыв… За несколько десятков тысячелетий численность человечества едва-едва приблизилась к двум миллиардам. И вот за каких-то полвека она выросла до четырех миллиардов. Пятьдесят тысячелетий — два миллиарда, и пятьдесят лет — тоже два миллиарда. Это ответ природы на самую реальную и страшную в истории угрозу тотального истребления вида.

Прямая и очевидная взаимосвязь совершенствования орудий убийства и роста численности населения Земли не видна только слепому. Но слепцов много. Слепцы все. И эта слепота лежит в основе всех неудач даже самых великих попыток стать хозяином планеты. Наполеон, Гитлер, Александр Македонский — слепцы и маньяки, одержимые неосуществимой идеей. Потому что, пока существует закономерность, которую я открыл, пока существует равновесие между технической возможностью уничтожить человечество и обеспеченной природой невозможностью сделать это,-до тех пор все эти попытки обречены в зародыше. Но, если представить себе, что эта закономерность, это равновесие взломаны, — идея становится реальной. Будь у Александра Македонского хотя бы один танковый взвод — мир лег бы к его ногам.

Задача может быть сформулирована так: мощным пинком отшвырнуть человечество в его собственное прошлое и явиться следом во всеоружии двадцатого века. Тогда великая идея, профанированная дилетантами, будет осуществлена раз и навсегда, наполнившись неизмеримо 'более весомым и вечным смыслом, нежели тот, что вкладывали эти профаны в термин «мировое господство».

Сегодня ясно: задача в принципе решена. Техническое ее исполнение — дело времени.

Вопрос: в какое прошлое? Сначала я предполагал уйти с преданными мне и идее людьми, вооруженный техникой двадцатого века, во времена древних германцев. Это удивительно заманчиво: дать своему народу — молодому, только начинающему свой великий путь, — новую, невиданную силу. Посадить могучего варвара не на коня, а на «тигра». Какие бури могли бы пронестись над Европой молодой, только вступающей в зарю своей истории! И раздуть эту зарю в гигантский пожар, и в пламени его закалить юный народ, сделать его народом богов, сильных и могущественных, — спустить Валгаллу на землю! Ax, какой мир можно было бы создать! Но все это, увы, романтика. И только. Потому что преданных людей нет. Страх — основа любой преданности…»

— Во-во! — одобрительно бормотнул Куртис. Вообще-то говоря, ему уже порядком наскучило читать эти, местами и вовсе непонятные, рассуждения, но последняя фраза остановила его засыпающее внимание. И, повторив вполголоса «страх — основа любой преданности», — Куртис снова уткнулся в «Завещание-инструкцию»:

«Это — во-первых. А во-вторых, это все-таки не решение вопроса. Я смертен, и рано или поздно созданный таким образом мир станет неуправляемым. И все рухнет; рано или поздно история вернется на свой путь, и созданный мною мир окажется только минутным шагом в сторону с этого пути. Идея рухнет в который раз… Поэтому, как ни заманчива Валгалла на земле, мне нужен готовый мир (и не только Европа), который я получу в единый миг и который будет оставаться моим, пока я буду жить. А жить я буду тысячелетия, сколько захочу, техническая возможность этого проверена и подтверждена самим фактом существования Хальт-времени»…

Дон Эдуардо ухмыльнулся: хорошо шутит «дядюшка» — тысячелетия жить будет! А чего ж тогда взял да помер?

«Да, пожалуй, я остановлюсь на раннем средневековье. На сей раз не из романтических соображений, конечно. Просто, по-моему, это время идеального состояния человеческого ума, уже прочно позабывшего античные истины и не придумавшего еще тех, что потрясают мир сегодня. Сказано в Евангелии: блаженны нищие духом. Это и нужно прежде всего. Они верят в бога? Ну, так я стану им!»

Куртис вздохнул: мудрена закручено… Вздохнув еще раз, он перевернул страницу и уперся в строчки, подчеркнутые красным: «Характер времени, представляющего собой спиральную ленту, которая вечно вращается, но не передвигается в своем сверхпространстве…»

Каждое слово в отдельности было понятно, а вот все вместе — темный лес. Куртис, обозлясь то ли на себя, то ли на непонятность смысла, хотел было отложить тетрадку, но, помедлив, достал из кармана пухлую записную книжку, с которой не расставался никогда, занося в нее кратенько все, что могло пригодиться при изготовлении очередного «сигнала». Перелистав исписанные страницы, он аккуратно кое-что для памяти переписал своими словами. А рассуждение насчет характера времени, прельстясь его непонятностью и явной научностью, на всякий случай списал дословно.

Положив себе за правило каждый вечер прочитывать сколько сумеет, дон Эдуардо решил, что на сегодня хватит я, бросив тетрадку на паучий столик у изголовья, развалился на тахте, к необычному виду которой он уже несколько попривык, как и ко многим другим вещам и порядкам.

Глава пятая

К вечеру второго дня он уже кое-что знал. Вот эта штука в кабинете, например, в полстены, поблескивающая никелированными шишечками, — информарий. Жми на шишечку и задавай вопрос. А через минуту или даже меньше в щель вылезет бумажка с ответом.

Проделав это впервые, он порадовался предусмотрительности «дядюшки»: информарий выдавал ответы на любом языке. Из инструкции Куртис знал, что в информарий встроена другая штука, названная в инструкции непонятно «ретрадуктор». Эта штука все и переводит. Если нажать левую кнопку — можешь говорить на каком хочешь языке, а твой собеседник услышит все по-немецки. И наоборот. С той поры прошло уже четыре дня, и дон Эдуардо довольно прилично научился пользоваться никелированными шишечками информария и уже составил себе довольно сносное представление о структурах и нормах мира, Хозяином которого он стал столь неожиданно.

Подумав сейчас об этом, Куртис на мгновение ощутил гордость за себя, но смаковать это высокое чувство не было времени: ждали дела. Сбросив ноги с тахты, он поудобнее устроился на крайней черного каракуля овце и, перелистав инструкцию, нашел нужный раздел, решив повторить для памяти и самое нужное переписать в записную книжку.

«Тумблер «X» — включение в связь Хозяина. В случае входа в поле зрения абонента надеть одно из лиц Хозяина — они находятся в отделении «А». Тумблер «Ш» — выход на связь под видом секретаря Штеркопля (лицо несуществующее. Ретрадуктор искажает голос Хозяина на известный всем голос «секретаря». Применяется в самых различных случаях, в зависимости от задачи и обстановки. Набор лиц «Штеркопля» во втором А-отделении. Все остальные необходимые лица находятся в резерв-отсеке)».

Списав все это в записную книжку, Куртис еще раз пробежал глазами по пульту вызова, стараясь вспомнить, не заглядывая ;в инструкцию, какую кнопку в каком случае нажимать. Так: СОТ — Служба Охраны Тайны… ЭЭ — Элита Элиты, СС-Служба Стражи… УНР-Управление Набора Рук… САД — Служба Активного Дознания…

Эти кнопки были черного цвета. Остальные, помельче, — коричневые, запоминать их дон Эдуардо решил не торопясь, постепенно, чтоб потом не путаться.

— Ну, а теперь баиньки! — пропел он вполголоса, с удовольствием отметив про себя, что день прошел не напрасно. Но, чтоб проверить себя напоследок, нажал кнопку вызова Службы Охраны Тайны. И, едва на экране появился Начальник СОТ Мехельмердер, Куртис, не входя в экран, рявкнул начальственно:

— До утра не беспокоить!

Динамик в кабинете Мехельмердера синхронно пролаял приказ Хозяина по-немецки, и Начальник СОТ с автоматической готовностью ответил:

— Слушаю и пови… — Куртис на полуслове оборвал связь, почесал переносицу и, пропев басом: — Баиньки… — принялся укладываться.

В круглой коробке на стене щелкнуло. И хотя дон Эдуардо знал, что за этим последует, он вздрогнул когда в репродукторе затрещала пулеметная очередь.

Крутнув верньер, он уменьшил звук, — очереди как будто отдалились. Глухо бухнула граната, другая. Послышались далекие вопли, и снова очередь. Потом все смолкло. Куртис прибавил звук — то, что предстояло услышать следом за отгрохотавшими позывными Хальт-радио, ему нравилось.

Глухо вступил тамтам, и сквозь рокочущие звуки вырос и окреп низкий мужской голос:

Я Тилле из Раталара, Гордый Тилле,

Тилле Кровавого Могильного Холма

И Барабана Смерти,

Тилле из Раталара, Убийца Людей!

Второй голос подхватил:

Я Иорр из Венделло, Мудрый Иорр,

Истребитель Неверных!

Еще не умолк второй голос, как вступил мощный мужской хор:

Мы воины, мы сталь,

Мы воины, мы красная кровь, что течет,

Красная кровь, что бежит,

Красная кровь, что дымится на солнце…

Дон Эдуардо вполголоса подпевал:

— Я Тилле из Раталара…

Я Мудрый Иорр… красная кровь, что дымится на солнце…

Последний раз взорвались тамтамы, и диктор объявил:

— Мы передавали любимую песню Хозяина «Марш серо-зеленых». Слушайте известия.

Куртис решил выключить радио: что оно там может сообщить!.. Все самое главное, самое важное сразу же становится известно ему, Хозяину.

Диктор тем временем продолжал:

— Смирно! Слушать всем! Семнадцать комнат смеха оборудованы новыми легко бьющимися зеркалами. Забота Хозяина!

— Смирно! Слушать всем! В центральных кварталах, сектор 8-11, готовится перемена моды. Забота Хозяина!

В репродукторе послышался шорох бумаги — диктор переворачивал страницы.

— Смирно! Слушать всем! Двенадцать арифмомейстеров третьего и второго разрядов получают право доступа в ресторхауз. Забота Хозяина!

Куртис задумался, и, пока диктор продолжал докладывать о других проявлениях заботы Хозяина, мысль, неясная вначале, оформилась и укрепилась окончательно.

В динамике снова загрохотали тамтамы, низкий голос повел:

Я Тилле…

Подпевая вполголоса, дон Эдуардо поднялся и отправился в гардеробную. Распахнув дверь второго шкафа, он взглядом обежал ровные ряды висевших на гвоздиках лиц. Недолго подумав, снял форменное лицо Ревизора, привычным движением натянул, с удовлетворением отметил, что маска прилегла плотно. Поглядев в зеркало, подмигнул, растянул губы в улыбке, нахмурился и остался совершенно доволен — нигде не жало. Из зеркала смотрело на него повседневное лицо Ревизора — чуточку суровое и в меру бесстрастное. На левой щеке синел тонкий крест — знак высшего офицера Ревиз-службы.

В нагрудный карман Куртис сунул плоскую размером с портсигар коробку ретрадуктора. Это-на всякий случай: разговаривать он ни с кем не собирался, а первым к нему — в данный момент Ревизору Высшего Разряда — не имел права обратиться никто, даже сам Начальник Охраны Тайны. Ретрадуктор мог пригодиться, если дону Эдуардо нужно было бы понять, что говорят окружающие. Хотя и это в общем-то исключалось: в присутствии Ревизора произнести хоть слово не посмел бы никто.

Еще раз оглядев себя в зеркале, Куртис влез в узкую кабину личного пневмолифта и через пять минут вышел через дверь, замаскированную под дверцу трансформатора высокого напряжения, в тупике одного из коридоров Службы Счета.

Конечно, достаточно было бы нажать нужную кнопку и на экране перед ним возник бы любой уголок Хальтштадта. Но то ли ему надоело все время пялиться на экран, то ли просто захотелось поразмяться, — он, собственно, и сам не знал,-а в последние дни он твердо и окончательно уверился, что ему вовсе необязательно кому бы то ни было объяснять свои желания, захотел — и точка…

В огромном сводчатом зале стоял ровно стрекочущий шум. Зал был заставлен концентрическими рядами низких треугольных столиков. За каждым столиком, на котором посередине стоял большой никелированный арифмометр, сидело по трое человек.

Судя по форменным лицам мужчин и женщин, здесь работали младшие арифмомейстеры третьего класса, производившие первичную обработку материалов.

Куртис остановился у одного из столиков. Форменные лица оставались абсолютно бесстрастными, но по тому, как дрогнули плечи одного из арифмомейстеров, Куртис с удовлетворением отметил, что его внимание вызывает страх. В недавнем прошлом появление ревизора тоже доставляло мало удовольствия маклеру Куртису, но то дело прошлое. Сейчас — он ревизор. И не из какой-то там муниципальной комиссии. А-Ревизор.

Первый из трех арифмомейстеров, прижав наушник к уху, быстро нажимал клавиши. Второй, глядя куда-то перед собой, по знаку первого резко проворачивал ручку арифмометра. Третий же быстро печатал на длинной, уползающей в щель стола бумажной ленте полученный результат. Дон Эдуардо в который раз подивился порядку и разумности организации дела: первый арифмомейстер знал исходные цифры, которые ему диктовали через наушник. Но не знал результата. Третий знал результат, но не знал исходных данных. Вертевший же ручку не знал ни того, ни другого. Сохранение тайны гарантировалось полностью.

Куртис с удовлетворением оглядел сотни склоненных голов, вслушался в ритмичный треск арифмометров. Здесь идет первый этап работы, которая через час ляжет на его стол короткими и предельно ясными строчками информации:

…За последнюю неделю проведено одиннадцать рейдов в Пространство-1. Доставлено двести пар рук… Для обеспечения охраны Тайны потоплено семь судов, сбито три самолета… Производство фенола увеличено на двенадцать тонн в сутки… К точкам выхода доставлено еще семь панцертанков..

Войдя снова в лифт, Куртис продолжал размышлять о том, что подумалось ему в те минуты, когда он наблюдал за отлаженной, как часы, работой Службы Счета. А возвратясь к себе, он сразу прошел в спальню, где на паучьем столике лежала стопка кожаных тетрадей. Читать дон Эдуардо вообще-то не любил, да и времени не хватало — ежевечернее сочинительство было занятием не только приятным, но и трудоемким. Но «дядюшкины» кожаные тетрадки он не только читал регулярно, но иные страницы стал даже и перечитывать. А самое, на его взгляд, важное даже конспектировал довольно подробно в своей неизменной записной книжке. И представление об открытии Гуртиса, которого про себя привык именовать «дядюшкой», он получил вполне сносное. Точнее говоря, не о самом открытии, которое осталось для него абсолютно непонятным, а о путях поиска и применения этого самого открытия, которое в записках Гуртиса именовалось то «трансформатор времени», то «исказитель», а чаще просто «ТВ». И хотя некоторые разделы записок Гуртиса дон Эдуардо, благодаря прекрасной памяти, знал почти наизусть, перечитывание стало для него ежевечерней привычкой. Вот и сейчас он уселся в глубокое кресло под торшером, наугад раскрыл тетрадку и, скользя взглядом по ровным строчкам, стал не столько читать, сколько вспоминать уже не однажды читанные заметки «дядюшки»;

«…Сорок четвертый год и весна сорок пятого ушли на постройку относительно мощного трансформатора времени-пространства. Мощного настолько, чтобы выполнить предварительную задачу — свернуть пространство-время в своеобразный кокон, в котором мог бы уместиться для начала Хальтштадт. Несколько маленьких моделей ТВ подтвердили готовность идеи к воплощению. Я испробовал их на самолетах. Направленный поток времени перемещал летящий самолет назад — в то время, когда его еще не было, или вперед, когда его уже не было. Для наблюдателя летящий самолет просто исчезал — не разваливался, не падал, просто исчезал. Я получил мощное оружие, но, естественно, скрыл его. Разумеется, Шикльгрубер с компанией отдали бы что угодно, чтобы получить его. Но продлевать дни «тысячелетнего» рейха в расчеты мои не входило, мне это было не нужно. Мое оружие пригодится мне самому в самом ближайшем будущем…»

«Хорошая штука!» — одобрительно подумал Куртис, вспомнив последнюю сводку о количестве сбитых Охотниками самолетов, имевших неосторожность оказаться над точками перехода в Пространство-1 в тот момент, когда туда возвращались из удачного рейда за новым набором рук подводные лодки Охотников.

«16 апреля 1945 года, когда угроза захвата Хальтштадта врагом стала абсолютно реальной, я принял и осуществил решение, которое можно считать величайшим в истории человечества. Включив ТВ (риск был трудно представим), я свернул пространство-время, и в гигантской складке «спрятал» город, которому суждено стать первым кирпичом того великого мира, который я создам, как только придет время…

В астрономическом смысле место Хальтштадта неопределимо — может, он отброшен в иную звездную систему или галактику, а может, соскользнул в иное измерение. Это неважно. Важно, что он недоступен, а проходы сквозь свернутое время существуют, мне они известны, и выход в Пространство-1, иначе говоря в мир Земли, доступен в любое время…»

Куртис откинулся в кресле и незаметно для себя погрузился в то странное состояние, когда сон еще не пришел, но мозг уже готов принять его. В такие минуты думается и вспоминается легко, и грань между явью и нереальностью почти исчезает. Тогда слышанное или читанное кажется лично виденным, слышанным, пережитым.

«…Первый год был трудным… Было объявлено, что город накрыт специальным полем, защищающим от бомбежек продолжающейся войны… Приходилось даже сначала добывать, а потом наладить выпуск фальшивой «Фелькишер беобахтер» — для подтверждения… Второй год, год великих реформ…».

Куртис встряхнулся, отогнал подступивший сон и, отложив «папашины» записки, вынул собственную записную книжку, где достаточно подробно было законспектировано сочинение «дядюшки»;

Куртис при этом опустил слишком подробные рассуждения и, само собой разумеется, всякие формулы и выкладки.

«Второй год — год великих реформ: создание нового населения Хальтштадта. Прежнее население представляло потенциальную угрозу: груз знаний и сведений о прежнем мире. Единственный выход — табула раса. Да, только табула раса, на которой можно написать что угодно, а вернее, то, что нужно…

…Полгода было потрачено на то, чтобы начинить специальный информарий направленно отобранными знаниями. Система блоков, каждый из которых соответствует нынешним Службам. И сегодня, сами того не подозревая, все — от Начальника Охраны Тайны до последнего садиста — пользуются знаниями истинного спеца своего дела гауптштурмфюрера Бантке. Охотники воспитаны блоком, который начинял Георг Шульце, учитель самого Скорцени…

Включение Трансформатора времени на ускорение было произведено трижды. Каждый раз на время действия Гуртис уходил в Пространство-1, чтобы избежать влияния ускорителя. После первого включения Хальтштадт был брошен на пять лет вперед — годовалые ребятишки стали пятилетними, часть стариков вымерла, пожилые постарели. После недельной гипнопедии, когда информарий подтвердил, что детьми усвоено все, что им дано, второе включение перебросило мост через десять лет — и в Хальтштадте не осталось стариков. Третье включение и несколько коррекций — и сегодня никто в городе, кроме Охотников, не знает о существовании иного мира. Для Охотников же выход в Пространство-1 — факт их профессии, не больше. И термин Пространство-1 для них просто термин, о смысле которого они и не подозревают…

Если искать сравнение, то лучшего, пожалуй, не найти: Хальтштадт — это муравейник, каждый житель которого идеально знает свою роль и не помышляет ни о чем другом, как только о том, чтобы сделать свое дело возможно лучше: неважно — арифмомейстер или садист, Охотник или ээсовец, рядовая Батальона любви или Начальник Охраны Тайны.

Опасностей две. Первая: человеческая психика таит множество сюрпризов. И не исключено, что время от времени могут возникать некоторые эксцессы, простительные в Пространстве-1 и абсолютно неприемлемые в ювелирно специализированном Хальт-обществе. Даже единичные проявления пессимизма, недовольства, непослушания и случаи нарушения (пусть даже мелкого) дисциплины чрезвычайно опасны. Ибо достаточно малой песчинки, чтобы вывести из строя точнейший механизм.

Вторая и не меньшая опасность: население Хальтштадта может обеспечить поддержание определенного жизненного уровня и дисциплины в городе, решение повседневных задач в действующих системах и службах. Этого было бы достаточно, если бы создание Хальтштадта было конечной целью. Но Хальтштадт-это только ступень, трамплин для достижения цели. Для достижения же ее необходимо обеспечить насыщение энергией накопителей ТВ и создание необходимой в будущем техники. С помощью населения Хальтштадта сделать это невозможно: каждый специализирован для выполнения определенной и узкой задачи. Поэтому и пришлось прибегнуть к другому способу привлечения рабочей силы для энергозаводов и строительства нужного количества техники (панцертанки, подлодки, стрелковое оружие и всевозможная аппаратура). Обеспечение этих объектов рабочей силой возложено на Охотников и Управление Набора Рук.

Здесь и таится опасность номер два. Возможные отклонения от Хальт-нормы относительно легко выявляемы. Но привлеченные к работам люди из Пространства-1 — это инородное тело, это грозная инфекция, которую приходится вынужденно допускать в свой мир. Но пока микробы сидят в пробирке — они не опасны. Так вот — жесточайший карантин, в тысячу раз более жесткий, чем чумной, — это закон No 1 Хальтштадта. И так будет до тех пор, пока не наступит срок исполнения великого дела и надобность держать микробы в пробирке вообще не исчезнет…

Дон Эдуардо почувствовал, что устал. И, откладывая в сторону записки, потянулся, зевнул и подумал: «А головастый все-таки был этот дядюшка…»

Глава шестая

Минуло всего три недели. Но вряд ли кто-нибудь из прежних сослуживцев по маклерской конторе Бантке и К0 узнал бы своего недавнего коллегу в человеке, сидящем за широким столом черного дерева в кресле с высокой резной спинкой на манер трона. Куртису эта мысль не единожды приходила в голову, каждый раз опаляя радостью до щекотки в ушах.

Но несколько последних дней он все чаще ощущал какое-то подспудное недовольство. Казалось бы, чего еще? Ешь-пей вволю, хочешь — молчи, хочешь приказывай, лежи или стой на голове, казни, кого захочешь, или милуй. Власть, которая не могла и присниться маклеру Куртису еще какой-нибудь месяц назад, пьянила дона Эдуардо веселее шампанского, которого, он, кстати, положил себе за правило выпивать по бутылке с утра. И все-таки чего-то ему не хватало…

Распорядок он, как человек в высшей степени аккуратный и сознающий свою высокую ответственность перед самим собой, установил четкий и неизменный. Надо сказать, трудился он в поте лица — и за себя, и за Штеркопля: выслушивал доклады Служб, отдавал приказы, учинял разносы, обдумывал, что бы придумать еще, копался в памяти информария. Работал, чувствуя себя настоящим, единственным Хозяином.

На третью или четвертую ночь приснился ему сон: сильно зачесалось между лопатками — он, не просыпаясь, поерзал спиной, и тут вдруг послышался легкий треск — кожа на спине небольно лопнула вдоль и расползлась, как будто кто-то вдруг быстрым движением рванул вдоль хребта застежку-молнию. Куртис, почему-то вовсе этому не удивясь, выпростался из легко, как чехол, свалившейся с него собственной кожи, вылез из нее — свеженький, новенький, в сверкающем пуговицами и галунами мундире. И только тут, проснувшись, ощупал себя — кожа как кожа, никаких застежек ни на груди, ни между лопатками. И хотел, было обидеться на странный и глупый сон, но тут вдруг подумал: «Погоди, а мундира-то у меня нет. А должен быть, поскольку Хозяин и властелин!» И, не долго думая, хоть было уже за полночь, нажал первую попавшуюся кнопку вызова. Оказалось — САД: на экране всплыло форменное лицо дежурного садиста. «А, какая разница!» — решил дон Эдуардо. Садист не успел открыть рот, как он рявкнул голосом Штеркопля:

— Хозяину нужен мундир. К утру.

И отключился, успев краем глаза заметить некоторую растерянность на форменной физиономии дежурного.

Наутро пневмопочта выбросила в приемник серый пакет с надписью наискосок «Хозяину. Лично».

Когда бумага треснула и расползлась под нетерпеливыми пальцами Куртиса, вспомнился ему недавний сон. «Сон в руку»,-довольно ухмыльнулся он, стряхивая с новенького мундира последние клочья обертки. Мундир был что надо -в этом он убедился тут же, натянув его и крутнувшись перед зеркалом в туалете. Сверкающие, в три ряда, пуговицы с пятак величиной, галуны, на правом плече пышный золотой эполет — из зеркала на него глядел он — тот — из собственного сна.

И все-таки чего-то не хватало…

Конечно, Куртис в конце концов докопался бы до причины своего странного настроения, но случилось так, что догадка явилась в совершенно неожиданный момент.

Перечитывая очередную сводку Службы заводов, он обратил внимание на пункт: расход фенола повысился здесь на семь тонн против расчетного. Куртис не знал, для чего используется на заводах фенол, но такой резкий перерасход показался ему явно подозрительным. И тут его осенило: пьют, сволочи!

Дальше дон Эдуардо действовал с отработанной до автоматизма за многие годы четкостью:

он придвинул настольную лампу так, что ровный круг света лег пятном посреди стола, достал лист бумаги, попробовал иа ногте перо и тут, наконец, понял, что угнетало его в последние дни: за многими заботами он совсем запустил дело, которому отдавал все вечера в последние двадцать лет, — за три недели он не написал ни одной анонимки… Стоило дону Эдуардо понять это настроение его поползло вверх, как столбик термометра, к которому поднесли горящую спичку…

Он поставил точку, перечел еще раз написанное, и сунул листок в приемную щель кабинетного ретрадуктора. Через полминуты печатающее устройство выплюнуло листок с переведенным на немецкий язык текстом. Куртис взял чистый лист и стал переписывать. Получалось коряво, что особенно порадовало его. Изготовив два экземпляра, один он адресовал самому себе, и тут же положил в папку «Для принятия мер». Второй, тщательно заклеив в конверт, отправил пневмопочтой самому Начальнику Охраны Тайны Мехельмердеру.

На следующий день дон Эдуардо занимался делами столь же прилежно, как и в предыдущие, ко уже ничто не угнетало его. Больше того, он чувствовал какой-то особый прилив сил, предвкушая те вечерние минуты, когда он сможет, окончив многотрудные занятия, приняться за любимое с отрочества дело. Иначе говоря, жизнь дона Эдуардо наполнилась смыслом до отказа, и он гордо сознавал это.

Вечером, несколько поразмыслив, он вспомнил, что перед переходом в Хальт-время не успел отправить сигнал о шиншилловом боа мадам директрисы, и огорчился. Но только на мгновение. И тут же, взяв золотое перо, по памяти восстановил свое сочинение, нимало не смущаясь абсолютной его бессмысленностью вообще и здесь в особенности. При всей своей изобретательности и опыте доя Эдуардо был анонимщик ординарный и поступал согласно правилу: твое дело сигнализировать, о чем — не важно, пусть разбираются, за то им и деньги платят.

Выждав два дня, Куртис натянул лицо Штеркопля и вызвал Охрану Тайны:

— На имя Хозяина прибыло сообщение доброжелателя о хищениях фенола на заводах.

— Я тоже получил, герр секретарь, — доложил Мехельмердер.

— Ну?

— По-моему, этот доброжелатель просто кретин. Куртис поперхнулся, но, сдержавшись огромным усилием воли, спросил голосом Штеркопля:

— То есть?

— На кой черт кому-то этот фенол? Известно, что он растворяет ткани человеческого тела, для чего, собственно, и применяется на наших заводах. Только идиот может предположить, что кто-то станет его пить.

— Так вы не будете расследовать?

— Нет, конечно!

Большего оскорбления, чем отказом «реагировать», Куртису нанести было нельзя. Но разговор на том не кончился. Мехельмердер, порывшись в бумагах, достал из папки листок.

— Есть еще одно. Явно та же рука. Но бред еще похлеще. Некто биссектриса воскресной школы…

«Директриса» — хотел поправить дон Эдуардо,

но спохватился.

— …В общем, бред. Начать с того, что в списках

всех Служб не значатся никакие школы, ни воскресные, ни какие-либо другие… Писал явно маньяк. Точно смогу сказать дня через три. Дел много, но этого доброжелателя мы найдем.

И тут Мехельмердер вдруг запнулся — ему пришла неожиданная и мгновенно насторожившая его мысль: ведь расход фенола и его применение — глубокая тайна, в которую посвящены всего несколько человек, известных Начальнику Охраны Тайны поименно…

— Впрочем, дело, кажется, принимает скверный оборот, герр секретарь, сказал он. — Эта анонимка свидетельствует, что где-то в системе происходят утечка секретной информации. Вопрос — где? Надеюсь, что ответить на этот вопрос мы сумеем в кратчайший срок.

— Я тоже надеюсь, — сказал дон Эдуардо голосом Штеркопля и отключился.

Содрав с себя лицо Штеркопля, дон Эдуардо несколько минут пытался успокоиться старым способом: матеря и про себя и вслух Мехельмердерл и всю его банду до восемнадцатого колена. Кое-как придя в себя (обида засела тяжестью где-то под печенью), Куртис ткнул информарий в бок и громко, все еще кипя, бросил:

— Фенол!

Через минуту, пока он в нетерпении барабанил пальцами по лакированной столешнице, из подающей щели выползла широкая голубая лента с грифом: «Информация особой секретности».

— Ну-ну, посмотрим, что там еще за секретность, — все еще не остыв, бормотнул дон Эдуардо.

«Средний ежемесячный отход рабочих рук в соответствии с нормой радиации на энергозаводах семьсот двенадцать единиц, которые, ввиду невозможности дальнейшего использования на работах, подлежат изъятию из производственного процесса. В целях быстрейшего проведения акции и соблюдения санитарных норм используются феноловые ванны. Объем…» Куртис скользнул глазами дальше. «Все ткани человеческого тела растворяются без остатка. Полученный раствор поступает на перегонку с целью выделения очищенного фенола и некоторых побочных продуктов. Возобновление рабочей силы лежит на Управлении Набора Рук».

Дальше Куртис читать не стал: было ясно, что .Мехельмердер относительно фенола прав. Но правота эта никакого значения не имела. Прав он или не прав, но оскорбление лучших чувств дона Эдуардо оставалось. И сойти с рук обидчику это не могло…

Люди Мехельмердера, конечно, место утечки секретной информации обнаружить не сумели: кому могло прийти в голову, что неизвестный «доброжелатель» — сам Хозяин? На всякий случай по приказу Начальника Охраны Тайны после допроса в подвале САД были расстреляны начальник Службы Счета, восемнадцать арифмомейстеров разных разрядов и пять ээсовцев из Элиты Элиты, в чьем ведении находились заводы.

Но столь быстрые меры, принятые Мехельмердером, не могли утешить дона Эдуардо. Он не мог забыть пренебрежительного отзыва о его святая святых, а «кретин, маньяк, идиот» горели в его воспаленном оскорблением мозгу подобно валтасаровым «мене, текел, фарес». Оставить обиду неотмщенной было невозможно. Судьба Мехельмердера была предопределена. Как и когда это произойдет, дон Эдуардо не знал, но рассчитаться с Мехельмердером он решил при первом же удобном случае.

Глава седьмая

Катарина лежала у самого обрыва. Это было ее любимое место. Уголок, отгороженный, как ей казалось, от всего мира. С одной стороны рощица бетулей и густые заросли черной бромберии. С другой — обрыв. Двадцать метров над водой, а сколько уходит в серую глубину, бог знает. Катарина любила приходить сюда после еженедельной экскурсии в комнату смеха. В будний день выбраться не удавалось, после работы нужно еще часа два упражняться дома на арифмометре: крутить ручку равномерно и быстро, плюс-минус полсекунды. Если не тренироваться дома, реакция притупляется, и тогда может случиться… Катарина старалась не думать о том, что произойдет с нею, если она станет причиной задержки раз навсегда отлаженного процесса. А вот в выходной — другое дело. Обязательная групповая экскурсия в комнату смеха и битье зеркал по команде старшего группы занимало два часа. И хотя тренироваться на арифмометре нужно было и в выходной, Катарине все-таки удавалось выкроить часок, чтобы прийти сюда, к обрыву. В первое время ей здесь чего-то не хватало, и прошло немало дней, прежде чем она догадалась: тишина, никаких привычных звуков. И неожиданно это ей понравилось, хотя и показалось странным: как это может понравиться тишина? Оказывается, может. Катарина просиживала у обрыва, обхватив колени руками и вглядываясь в серую воду, пока обе луны не обегали небо раз двадцать. А иногда и дольше. Но хоть вокруг не было ни души, она ни разу не решилась снять лицо; впрочем, оно ей не мешало.

Хозяйка, у которой Катарина снимала одну из двух комнат, несколько раз пыталась узнать, куда это уходит Катарина в выходной день. И расспрашивала она квартирантку не только потому, что по закону Охраны Тайны была обязана каждую неделю письменно докладывать в квартальный участок Стражи о всех мелочах, но и потому, что за несколько лет как-то непривычно привязалась к Катарине. Но Катарина ловко уходила от ответа, ей ни с кем не хотелось делиться своей неожиданной тайной.

Но в последнее время Катарина с тревогой стала замечать, что кто-то кроме нее нашел сюда дорогу. Однажды она даже подобрала окурок сигары, втоптанный во влажную землю, и с отвращением швырнула окурок в воду.

Сегодня Катарина лежала у самого обрыва, вглядываясь в ту неразличимую полоску, где серое небо сливалось с серой водой, и раздумывала о том, что двоюродному брату Эльзы очень идет его темно-серый мундир добровольца Стражи, и о том, что, может, он все-таки когда-нибудь пригласит ее в ресторхауз, куда несовершеннолетним вход Запрещен без спутника. Катарине было двадцать, и должны были пройти еще долгих три года, прежде чем она получит право обратиться с прошением в участок Стражи; и тогда ей, может быть, выдадут билет с серой полоской, дающий право раз в месяц приходить на час в ресторхауз и на групповое посещение фильм-дома дважды в полгода.

Первая луна выплыла из-за бетулевой рощи, и минуту спустя вынырнула вторая. Катарина поднялась: пора домой. И тут внизу, под обрывом, послышался всплеск и мужской голос скомандовал:

— Быстро!

Катарина осторожно наклонилась над обрывом. Внизу, почти у самой стены покачивалось что-то длинное, отливающее металлическим блеском. Сквозь серую воду было видно, что над поверхностью только меньшая часть огромной металлической сигары. Из круглого люка, посреди «сигары», снова послышалась резкая команда.

Царапая по металлу подкованными ботинками, на небольшую палубу выбралось семь или восемь человек. Катарина смотрела сверху, поэтому лиц не видела, но серо-зеленые мундиры Охотников она узнала сразу, и порадовалась, что они ее увидеть не могут. Никто не имеет права заговорить с Охотником, и даже офицеры Стражи первыми отдают честь серо-зеленым и стараются поскорее пройти мимо. А вообще им лучше не попадаться на глаза…

Вдруг Катарина заметила, что примерно на середине обрыва от него медленно стала отделяться огромная глыба, и чуть не вскрикнула: глыба опускалась прямо на людей. И только то, что они, несомненно видя опасность, нисколько не обеспокоились, удержало ее. И с удивлением она слепила, как глыба медленно опустилась на воду, едча не .коснувшись субмарины, и образовала широкий трап. Снова раздалась команда, и Охотники рассыпались редкой цепочкой, сдернув с плеча шмайсеры. Из люка один за другим поднялись на палубу два десятка человек в разорванной одежде. У некоторых были окровавлены лица, и у всех руки были скованы за спиной. Подгоняемые окриками Охотников, они прошли по каменному трапу, и, 'когда последний исчез в невидимом сверху входе, Охотники один за другим попрыгали в люк. Люк тут же захлопнулся, и огромная металлическая сигара стала быстро таять ,в серой толще воды. Одновременно скала бесшумно поднялась на свое место, и через минуту никто бы не мог догадаться, что здесь что-то произошло.

Катарина вскочила, отряхнула колени, и вдруг за ее спиной раздалось:

— Что вы здесь делаете?

Катарина испуганно обернулась. Рослый мужчина с форменным лицом унтершуцмана Стражи пристально смотрел на нее.

— Что вы здесь делаете? — повторил он.

— Гуляю, — нерешительно ответила Катарина.

— В запретной зоне?

— Я не знала… — попыталась оправдаться Катарина. Она действительно видела на дороге, ведшей к этому месту, какие-то знаки, но не придала этому значения.

Шуцман вынул блокнот.

— Кто вы? Адрес?

— Ката… — Катарина запнулась на мгновение и четко, как положено, отрапортовала: — младший арифмомейстер Службы Счета, номер 1247 дробь три. Квартал номер восемнадцать, тридцатый блок, квартира Эльзы Ратте…

— Хорошо. Садитесь в машину. Только тут Катарина заметила стоявший за кустами фургон Стражи.

— Зачем?

— Я подброшу вас.

— Но здесь же недалеко!

— Садитесь.

Машина затормозила на углу.

— Выходите. Вон ваш блок.

Катарина вылезла из машины и, уже подходя к дому, вдруг инстинктивно поняла, что избежала какой-то непонятной, но серьезной опасности…

Дон Эдуардо был в прекраснейшем расположении духа, и только что прочитанная информация даже несколько рассмешила его. Заботливо подобранная и переведенная «чертовой машиной» подборка заметок из газет, только что доставленных «оттуда», как уже по привычке именовал дон Эдуардо некогда родной мир, могла развеселить и менее веселого человека.

Он снова перечитал коротенькую заметку из какой-то то ли голландской, то ли нидерландской газеты, — в географии он был не особенно силен, о чем и не сожалел нисколько — наплевать, скоро ни этой Голландии не будет, ни вообще географии.

«Кто предупредил оборотня?» — называлась заметка. Куртис ухмыльнулся. «Гаага. 20 ноября. Здесь состоялось экстренное заседание второй палаты парламента, созванное в связи с бегством из страны бывшего нациста Петера Лентена. Лентен, участвовавший в годы минувшей войны в массовых расправах над жителями оккупированных районов Польши и Советского Союза, исчез через день после того, как было принято решение о его аресте. Ряд депутатов подверг резкой критике органы юстиции, в результате попустительства которых преступнику удалось скрыться. Отвечая на вопросы парламентариев, министр юстиции вынужден был признать, что бегство эсэсовского палача накануне ареста вряд ли можно назвать случайным совпадением. Он признал также, что в «деле Лентена» были допущены серьезные ошибки. Ответ на вопрос, кто предупредил нациста и куда он бежал, должен быть получен в результате специального правительственного расследования», Дон Эдуардо хмыкнул и громко сказал: -Держи карман шире. Как бы не так, «должен быть получен»… Шиш вам!

Он знал, что говорил: позавчера по его приказанию этот самый Лентен, человек опытный, был назначен начальником охраны концентрационных заводов. «Должен справиться, — решил Куртис. — Молодцы все-таки помощнички у этого подлеца Мехельмердера, прямо из-под носу парня уволокли. А то вполне могли шлепнуть эти самые голландцы…»

Пробежав наскоро вторую заметку, а вернее, ее последний абзац: «Катер морской охраны не обнаружил на судне никого. На камбузе стояла свежеприготовленная пища. Судьба экипажа по сей день — загадка», — Куртис подумал: «Кому загадка, а кому и нет». Он взял сводку, поступившую из Управления Набора Рук. Управление сообщало, что из двенадцати рейдов в Пространство-1 доставлено триста пар рук, снятых в различных точках выхода с четырнадцати судов. Пробежав список названий, Куртис встретил знакомое помянутое в только что прочитанной заметке, и снова подумал с некоторым злорадством:

«Кому загадка, а кому…»

Он, не глядя, сунул пачку бумаг в широкую щель информария — пусть на всякий случай запомнит, — и подошел к окошку. Из окна открывался привычный и как-то успокаивающий своей привычностью вид: невысоко над крышами выписывали восьмерку, гоняясь друг за другом, обе луны. Зеленовато-тусклая цепочка фонарей уходила вдаль, и там, в пяти кварталах, за корпусом Охраны Тайны, переломившись под косым углом, сворачивала влево, очерчивая границы суперцентра. Суперцентр — район высших учреждений Хальтштадта: та же Охрана Тайны, Главное Управление Стражи, САД, Управление Набора Рук и прочие. И, конечно же, резиденция Хозяина. Далеко, за сереющими в пляшущем свете лун крышами, было видно неверное, то гаснущее, то багровеющее, зарево — это работали, не останавливаясь ни на мгновение, концентрационные заводы. Куртис мельком глянул на пульт: семь индикаторов горели ровным красным светом. Восьмой розовел, но энергия поступает в накопители беспрерывно, скоро розовый цвет потемнеет, и восьмой индикатор покажет, что эстафета передана девятому, предпоследнему, накопителю. А там…

Часы на ресторхаузе отбили барабанную дробь. И в этот момент, когда, казалось, ничто не могло испортить дону Эдуардо настроения, на пульте замигала тревожным красным светом лампа срочного вызова — просила связи с Хозяином Охрана Тайны. Куртис щелкнул тумблером, и на экране выплыл из глубины кабинет Мехельмердера. Тот сразу вскочил — не потому, что увидел Хозяина, увидеть его он не мог, — просто прозвучал сигнал связи. Куртис нажал кнопку с пометкой «Ш» и спросил:

— В чем дело?

Из динамика в кабинете Мехельмердера раздался пронзительный голос Штеркопля.

— Герр Штеркопль, — прищелкнув каблуками, начал докладывать Начальник Охраны Тайны, — крайне неприятное происшествие: пункт 12 под угрозой раскрытия…

— Что это значит?

— В запретной зоне пункта 12 был замечен посторонний. Вернее, посторонняя.

— Когда?

— Час назад.

— Хорошо, я сейчас доложу Хозяину. Ждите. Куртис минуту помолчал и заговорил снова голосом своего «секретаря»:

— Вы меня слышите, Мехельмердер?

— Так точно, герр Штеркопль!

— Хозяин спросил, не идиот ли вы? — и дон Эдуардо завизжал штеркоплевским голосом: -Вы потеряли целый час! Начальник Охраны Тайн, черт возьми! Ну да об этом мы еще поговорим. А сейчас, если вы сами не догадываетесь, что нужно делать…

— Я понял, repip Штеркопль! Слушаю и повинуюсь!

Куртис дал сигнал прекращения связи, но еще с минуту наблюдал, как взмокший Мехельмердер нажимал кнопки, орал на кого-то то в одну, то в другую трубку стоявших на столе телефонов. И услышав истерический вопль Начальника Охраны Тайны: «Убрать! Убрать и доложить!», дон Эдуардо, он же Штеркопль и он же Хозяин, удовлетворенно хмыкнул и отключил канал.

Глава восьмая

…Музыка лезла в уши, надрывалась, рвалась в окна… Ганс тряхнул головой: «Хватит!».

Блондинка с ярко накрашенными губами («Вылитая Мари Рок», — подумал Ганс), сидевшая за соседним столиком, незаметно, как ему показалось, кивнула кому-то за его спиной.

Ганс осторожно притронулся к слегка вздувшемуся карману. «Нормально подумал он. — Так просто я вам не дамся!» На эстраду вылез длинный парень с гитарой и тоскливыми собачьими глазами. Оркестр смолк, а ударник, приподнявшись, ткнул палочкой в сторону парня с гитарой и лениво объявил:

— Шангер…

Парень потоптался, подергивая струны, — настраивал, — потом перехватил покрепче гриф и не то запел, не то запричитал глухим речитативом :

Все чаще и задумчивее пьем,

Мозги все чаще пьяный ветер кружит,

И с каждым днем все медленней живем

И уже…

Ганс отвернулся и плеснул в стакан.

…Склизкий туман заползал за воротник. Оба поеживались, ускоряя шаг.

— На кой черт она нам? — остановившись, спросил коротышка Карл.

— Помалкивай, — сквозь зубы бросил Ганс. — Не все равно тебе, за что талоны получать?

Шли долго, куда-то сворачивая, ежась от сырости. Наконец Карл сказал:

— Стоп. Пришли…

В половине двенадцатого Катарина, натянув чехол на тренировочный макет арифмометра, собралась ложиться. Эльза в соседней комнате уже спала. Вдруг в прихожей задребезжал звонок. Катарина накинула халат, подумала: «Кто бы это мог быть?» — и, подойдя к двери, повернула ключ…

Через час Эльза неожиданно проснулась: тянуло сильным сквозняком. Хозяйка заглянула в комнату Катарины — кровать девушки оказалась пустой. «Куда она среди ночи?» — подумала Эльза и рассердилась, поняв, откуда сквозняк: квартирантка, уходя, не прикрыла дверь, вот и тянет…

Эльза вышла в прихожую и остолбенела. Катарина лежала ничком на побуревшем коврике для ног. Сквозняк из полуоткрытой двери шевелил прядку у виска. Эльза бросилась к телефону. Через несколько минут прибыл Патруль Стражи. Все было ясно с первого взгляда. Катарину увезли в морг, а Эльзе было ведено на всякий случай помалкивать…

Наутро в специальной сводке для Хозяина о происшествиях дон Эдуардо прочитал короткое сообщение: «Неизвестным преступником убита Катарина Ирреаль, младший арифмомейстер Службы Счета, двадцати лет». Отложив сводку, дон Эдуардо потянулся и пропел вполголоса: «Хороша была девица, краше не было в селе!» Потом, поразмыслив, решил, что надо бы похвалить Мехельмердера, и нажал кнопку вызова Начальника Охраны Тайны. На сей раз он говорил голосом Хозяина, с удовлетворением следя за выражением лица Мехельмердера.

Начальник Охраны Тайны был потрясен оказанной ему честью: сам Хозяин!..

Выслушав сдержанную похвалу, он, стоя навытяжку, доложил:

— Прошу вашего разрешения, экселенц, принять в кадровую систему исполнителей задания.

Динамик так рявкнул, что Мехельмердер невольно отшатнулся:

— Да вы положительно идиот, Мехельмердер !

Исполнитель и свидетель — вы не усматриваете никакой связи между этими понятиями? Или, может, вам нужны свидетели? Или, может, вам не нужна ваша голова? Говорите.

Глядя на потрясенного, почти потерявшего от ужаса дар речи Мехельмердера, дон Эдуардо не слушал его косноязычного лопотания, он снова смотрел на себя со стороны: он — Хозяин. Он властелин жизни и смерти всех этих людишек, он волен поступать с ними, как захочет его левая или правая нога, и никто не посмеет даже на мгновенье усомниться в его праве! Это — сегодня. А всего через две недели то же самое ждет все это паршивое человечество, не сумевшее в свое время понять его и в своем высокомерии обрекшее его- его! — на крушение мечты выбиться наверх. Четыре миллиарда кретинов… Ну ничего — через две неделя все они узнают, что такое Власть. Власть Хозяина! Его Власть! И, не слушая Мехельмердера, он гаркнул:

— Все! Отправить следом за девчонкой.

…Внезапно рявкнул тромбон. Ганс встряхнулся. Блондинки напротив не было. «Пора сматываться», — решил Ганс и рывком поднялся.

Этих двоих он заметил, еще когда выходил из ресторхауза. Замедлил шаг. Нагоняют.

— Эй парень, дай прикурить!

Ганс медленно потянул из кармана «вальтер» и быстро вскинул два раза…

Он бежал уже минут двадцать, сворачивая то налево, то направо. Наконец, прислонившись к стене, прислушался. Погони не было…

Герта тяжело поднялась и побрела к двери.

— А, это ты. Входи.

Половицы заскрипели. «Ремонт нужен», — думала Герта, доставая из шкафчика бутылку и тарелки.

— Ну как?

— Да так…

— Ну, все-таки?..

— Нет еще.

— Жаль.

Под окном простучали каблуки. Оба насторожились. Часы гулко пробили три четверти.

— Пора!

…Он тяжело перевел дыхание: «Нужно переждать». Джаз ревел. В фокстроте дергались пары, «Тут не станут искать», — решил Карл. — Только бы Ганс пришел поскорее…»

Вдруг в зеркале напротив он увидел группу людей в форменных лицах Стражи. Чутье подсказало: «Беда!»

«Ну, держись!» — сказал сам себе Карл. Окно разлетелось стеклянными брызгами… Сзади слышался быстрый топот. «Беги! — подгонял себя Карл. Беги!»

— Стой!

«Беги!»

У тротуара стоял старенький открытый «мерседес» — такси.

Карл резко подскочил, рванул дверцу. Дремавший шофер удивленно поднял голову. Карл схватил его за воротник и вывалил на тротуар…

Волосы разлетались в стороны. Лезли в глаза. Ветер свистел и подвывал.

Вдруг впереди на дороге в жидком свете лун появились три точки. Точки росли, росли, росли… «Стража!» — мелькнуло в мозгу. — Прорвусь!..

Когда до шуцманов оставался десяток метров, вдруг поперек дороги опустился полосатый шлагбаум. Это было последнее, что видел Карл в своей жизни….

Мехельмердер был доволен: ему есть о чем доложить Хозяину — свидетелей нет, оба отправились вслед за девчонкой, которую, сами незадолго до этого препроводили на небеса. Карл Векслер разбился, пытаясь удрать от Стражи, а этого, как его, Ганса… ну да, Ганса Грубера нашли еще тепленьким в номерах фрау Швайне… Хозяин будет доволен, поручение выполнено, и начальник Охраны Тайны нажал кнопку просьбы связи.

Мехельмердеру повезло: Хозяин был явно в добром расположении духа и выслушал доклад благосклонно.

Дон Эдуардо действительно был, что называется, в настроении, и даже несколько приподнятом: перед самым звонком Мехельмердера закончилась ежедневная утренняя уборка его апартаментов. Конечно, повода для особого веселья этот факт вроде бы представлять не мог, если бы не одно обстоятельство…

Женщин дон Эдуардо не то чтобы побаивался, но, мягко говоря, недолюбливал. Как-то лет десять назад он оказался в захолустном городишке Восточной провинции в качестве полномочного представителя фабрики по производству подтяжек. Там приглянулась ему одна вдовушка. Он и стал захаживать к ней — по воскресеньям, а то и чаще. Вдовушка — не то Герта, не то Марта, — за долгим временем дон Эдуардо забыл, — принимала его с явным расположением, и от сытного обеда с красным кузельвеином местного происхождения у него кровушка начинала поигрывать и даже возникали непростительные, а порой и совсем бессовестные мысли. Неизвестно, чем бы закончилась эта история, — те мысли приходили все чаще, и даже сны определенного содержания стали беспокоить дона Эдуардо, да так, что утром просыпался он разбитым, — но вскоре он стал получать недоуменные запросы с плохо скрытым раздражением от своих подтяжечных патронов. Чем бы все это кончилось, трудно сказать; может, обозлившись на безделье своего полномочного представителя, выгнали бы шефы фирмы дона Эдуардо Франсиско Адолфо Куртиса вон, а может, оказался бы он в один распрекрасный день под ручку с Гертой (или Мартой?) у входа в местный костел XVI века… Трудно сказать, как все пошло бы дальше, но тут как раз подоспело очередное дядюшкино послание насчет возврата тысячи монет. И, вмиг разочтясь и распрощавшись с подтяжечным поприщем, дон Эдуардо через неделю оказался в диаметрально противоположном конце страны, обосновавшись на время в забытом богом и людьми местечке в лесах Горронды.

Марта (или Герта?) осталась далеко-далеко, как будто ее и не было вовсе. Сны некоторое время по привычке приходили, но недолго.

Этот малозначительный эпизод его биографии заставил дона Эдуардо принципиально выяснить с самим собой отношение к таким предметам, как женщина и женитьба. И по долгом размышлении он пришел к выводу, что выгоды от этих предметов весьма сомнительны, а неудобства очевидны и многочисленны. На одном месте по известной причине, как мы знаем, дон Эдуардо засиживаться не мог. А путешествовать с вероятной супругой не только малоудобно, но и весьма накладно. А там еще, не дай бог, детишки… Можно было бы, конечно, при нужде сняться с места и без ведома семейства, но, поразмыслив, дон Эдуардо решил, что это никак не выход. Накачивать себе на шею вдобавок к дядюшкиным воплям еще целый хор никакого резона не было — от одного преследователя еле-еле увернуться успеваешь.

Надо сказать, что это очень и очень важное ращение далось ему не без труда: воспоминания о Герте-Марте время от времени влезали а его безмятежные сны, особенно ближе к весне. А тут еще простучит перед носом на каблуках-шпильках точеная дамочка, как паром обдаст. И это бы еще ладно. Но, приглядевшись, Куртис сделал весьма неприятное открытие: встречные дамочки (как про себя с некоторым пренебрежительным оттенком именовал он всех особ женского пола приемлемого возраста) смотрят не столько на него, сколько сквозь него. И хотя отношение к ним он определил для себя основательно, столь явное и очевидное пренебрежение задевало его сильно, можно было бы сказать, до глубины души, если бы таковая существовала вообще и у маклера Куртиса в частности. И тогда он объявил войну, методы и приемы которой были им до блеска отшлифованы на другой — сильной половине человечества.

Сидя на бульварной скамеечке после работы, он оглядывал проходивших мимо женщин и намечал очередную жертву. Хмурых и старых пропускал беспрепятственно, но стоило ему заметить улыбку или, того хуже, услышать жизнерадостный смех или попросту углядеть в толпе оживленное девичье лицо, внутри у него все замирало в предвкушении победы.

— Иди-иди. Посмеешься, когда муж те рыло начистит, — бормотал он про себя, и в голове его, как по трафарету выведенные, вспыхивали строчки: «Ваша жена находится в незаконной связи с… Доброжелатель». Или на работу: «Аморальное поведение вашей…»

Дон Эдуардо провожал глазами ничего не подозревающую женщину, переводил взгляд на другую, и сознание собственной власти над ними всеми — над их благополучием, счастьем, семьей, добрым именем — вспыхивало в нем: «Раз — и нет тебя!»

Когда действия на этом участке его доброжелательской деятельности стали приносить первые плоды, он даже завел специальную графу в записной книжке, с подразделами: ПС (простой скандал), СП (скандал с побоями), Р (развод). В списке его со временем появились две жемчужины: две попытки отравиться (одна, правда, неудачная).

Сейчас Куртис понимал, что та его власть была довольно призрачной, и успехи в этой области были куда менее значительны, чем ему бы хотелось. То ли дело теперь. Вон только рот открыл, и девку эту любопытную раз — и прихлопнули. А можно и вообще рта не открывать — техника сама сделает. В этом он убедился почти с первых часов своего хозяйствования. На третий день после вступления в должность Хозяина, когда, уже несколько поосмотревшись, Куртис подключил каналы внешней связи, вскоре раздался звонок и динамик пролаял:

— Докладываю: временная горничная для уборки резиденции доставлена.

«Какая еще горничная?» — подумал Куртис. Он вспомнил подчеркнутую в инструкции строчку:

«Доступ в резиденцию Хозяина запрещен всем, независимо от ранга». А тут какая-то горничная… Куртис потянулся к информарию, нащупал кнопку «вопрос»:

— Что еще за уборка?

Информарий загудел и через минуту выбросил листок: «Уборка — наведение внешнего порядка в резиденции. Порядок уборки: доставка временной горничной уборка помещения — удовлетворение потребностей Хозяина — ликвидация временной горничной».

Едва дон Эдуардо пробежал эти строчки, как с легким щелчком включился обзорный экран: где-то там, в незнакомой еще ему части здания, распахнулась узкая дверь и в коридор вошла, боязливо озираясь, высокая девушка. «Голая, что ли?»-поразился Куртис, но, всмотревшись, увидел, что на нежданной посетительнице надето что-то полупрозрачное, не длиннее мужской рубашки. С некоторым смущением он разглядел, что под «платьем» и вовсе ничего не надето. На стенке вспыхнула стрелка, и девушка, мгновение помедлив, пошла в показанном направлении.

Куртис, следя, как она шла мимо вспыхивающих и гаснущих стрелок, вдруг услышал приближающиеся шаги и тут увидел на экране, что она — временная горничная — сейчас откроет дверь в спальню-кабинет, где он развалился на овечьей тахте. Куртис подхватился, метнулся через комнату и вскарабкался на подоконник, запахнувшись в тяжелую парчовую портьеру.

Девушка вошла осторожно, огляделась, секунду помедлила, будто что-то вспоминая, подошла к косяку, нашла розетку, — Куртис услышал облегченный вздох. Потом наклонилась — у него перехватило дыхание, — пошарила у плинтуса, нажала что-то и из-за откинувшейся панели достала небольшой пылесос. Вое это дон Эдуардо видел в каком-то полутумане. А когда она остановилась рядом, задев голым плечом портьеру, его бросило в жар. Она во второй раз наклонилась, передвигая пылесос, и дона Эдуардо начал бить озноб. Она тем временем, не подозревая, что кто-то следит за ней, наводила, как умела, чистоту в кабинете, порядком-таки захламленном за три дня безвылазного сидения. Дон Эдуардо почувствовал, что начинает задыхаться, и, не в силах больше терпеть, отдернул чуть-чуть портьеру. Горничная вскинула глаза и, увидев выглядывающего из-за портьеры Хозяина, уронила пылесос, вскрикнув: «Слушаю и повинуюсь!» судорожным движением стащила через голову платье-коротышку и бросилась навзничь на овечьи спины.

Дон Эдуардо потерял дар речи. Она лежала, не шелохнувшись, на тахте, разбросав руки, меловая бледность залила лицо.

Он потрясение смотрел, не зная, что делать. Потом, не сознавая, как во сне, спрыгнул негнущимися ногами на пол и вдруг неожиданно для себя заорал:

— А ну вон отсюда!

Впопыхах он забыл включить ретрадуктор, но тон его был понятен без слов. Девушка вскочила и в мгновение ока натянула свою полупрозрачную одежку.

— Вон!-распаляясь, снова заорал Куртис. Девушка метнулась к двери, а он в изнеможении плюхнулся в кресло.

Снова вспыхнул обзорный экран. Дон Эдуардо, вытирая лоб и шею, смотрел, как горничная почти бежала по коридору вдоль вспыхивающих стрелок. И вдруг она, будто споткнувшись, остановилась: впереди был тупик. Куртис, удивившись, всмотрелся: за спиной девушки быстро опустилась серая, во всю ширину коридора, плита, и она оказалась в образованной стенами тупика и опустившейся плитой клетушке. Она испуганно озиралась, трогая рукой стены. И тут вдруг экран вспыхнул так, что Куртис зажмурился. А открыв глаза, увидел, что девушка исчезла. Всмотревшись, он разглядел на зеркальном полу невысокую серую кучку не то пыли, не то чего-то похожего. Пока он раздумывал, что бы это значило, в стене откинулась дверца, .медленно выполз гофрированный шланг с широким раструбом и, в мгновение ока втянув кучку пыли, уполз обратно. Пол снова зеркально заблестел, плита медленно поползла вверх.

Дон Эдуардо ничего не понял, и тут взгляд его упал на судорожно зажатый в кулаке клочок бумаги. Машинально расправив его, он увидел, что это ответ информария и, снова пробежав, уперся взглядом в строку: «…удовлетворение потребностей Хозяина»… «Вон чего она разлеглась!» — наконец дошло до него. И тут он прочитал последнюю строчку: «ликвидация временной горничной» — фразу, которую понял только сейчас.

«Прикончили, значит!» — удивился он. И тут же по окрепшей уже привычке включил информарий:

— Зачем девку эту, того… ну, ухлопали?

Информарий ответил, не задумываясь: «Ликвидация временной горничной после выполнения задачи, как-то: уборка апартаментов Хозяина и удовлетворение потребностей Хозяина, — производится в целях Охраны Тайны. Пополнение резерва временных горничных производится Управлением Набора Рук. Параметры отбора: объем бедер… объем груди…»

Последние строчки поплыли перед глазами: нет, такие возможности ему и не снились!.. Вспомнив, как лежала она в беззащитной готовности на овечьих спинах, он вздрогнул, и что-то похожее на сожаление на миг перехватило горло: дал маху, черт возьми!

Ночью ему снилось такое, что он раза три вскакивал, ошарашенно тряся головой…

Но это дело прошлое. Больше маху дон Эдуардо не давал и, войдя во вкус, подумывал даже, не велеть ли дважды в день уборку делать, но, поразмыслив, отказался: много сил требует, и опять же — время, а дел у него, Хозяина, невпроворот. Зато придумал другое: приказал Управлению Набора Рук альбом сделать — фотографии в разных видах, параметры эти самые тоже. И если раньше убирать присылали по указке какого-то там вахмана, то теперь дон Эдуардо, полистав альбом, выбирал сам.

Вот сегодня, к примеру, выбор очень даже удачный оказался: чернявенькая, тоненькая, лет девятнадцати — из нового набора. Всего неделю назад нa яхте в свадебное путешествие с женихом и компанией пустилась. А тут раз тебе — и Охотники.

Дон Эдуардо внимательно проследил, как она, пошатываясь, шла по коридору, как опустилась стена и после яркой вспышки — он предусмотрительно прикрыл глаза ручкой, — шланг пылесоса втянул серую кучку легкого пепла — все, что осталось от чернявенькой и тоненькой.

Он отключил экран, потянулся и, чувствуя с удовлетворением, что день начался прекрасно, вынул записную книжку, пометил в ней коротенько что-то, номер чернявенькой вышел 38. И тут прозвенел сигнал вызова — просил связи Мехельмердер. Он, конечно, не подозревал, чем вызвано благосклонное внимание Хозяина к его докладу, но весь внутренне затрепетал, когда Хозяин, выслушав сообщение о ликвидации исполнителей, кивнул медленно и сказал:

— Хорошо. Старайтесь дальше.

— Слушаю и повинуюсь!

Дон Эдуардо пододвинул к себе папки и принялся просматривать бумаги, еще раз подумав, что день сегодня начался прекрасно.

Глава девятая

Часы над зеркалом щелкнули, и стрелки метнулись на два деления назад. «Пора»,-подумала Кондута Маль, в последний раз придирчиво осмотрела себя в зеркале и осталась довольна:

большой, тщательно нарисованный синяк под левым глазом выглядел в меру натурально — как раз настолько, чтобы подчеркнуть тонкое чувство цвета и вкус владелицы. С семи до двенадцати в десятом квадрате разрешалось гулять без лица, и Кондута не могла упустить такой возможности. Конечно, и парадное, и повседневные ее лица знал каждый из тех, кому был открыт доступ в десятый квадрат, но сегодня Кондута собиралась блеснуть. И не только модным лиловым фонарем под глазом. Накинув легкий китель вечерней службы, она еще раз крутнулась перед зеркалом, потом, присев на кушетку, натянула высокие сапоги с модными полуфунтовыми шпорами. И, почувствовав себя почти готовой, вышла в переднюю и, открыв дверцу клетки, стоявшей у стены на полу, потянула за поводок. Киси недовольно взвизгнула, поблескивая злыми красными глазками, попыталась вцепиться зубами в прутья клетки. Но Кондута ловко поддернула поводок, и Киси неохотно вылезла.

Слухи о том, что на днях будет введена очередная новая мода, носились давно. Но то, что она вводится именно сегодня, знало только начальство Сектора Благоденствия и, конечно, Начальник Охраны Тайны герр Афабиле Мехельмердер. А поскольку герр Афабиле был не только Начальником Охраны Тайны, но и государственным женихом Кондуты Маль, то еще в обед к ней явился посыльный шуцман с запиской и большой коробкой, в которой что-то скреблось.

Прочитав записку, Кондута пришла, естественно, в восторг, который ничуть не уменьшился, когда она содрала обертку с пакета. Из записки явствовало, что сегодня в Центральных кварталах вводится новый крик моды: прогулки дам с крысой на поводке. И этот самый «крик» сидел в клетке, присланной с дежурным шуцманом. Кондута в единый миг оценила подарок. Больше того, выгравированный на ошейнике номер 0001 свидетельствовал, что заботливый жених не позабыл документально оформить приоритет невесты, зарегистрировав крысу No 1 на ее имя.

Конечно, если бы Кондута знала, чем это кончится, она, безусловно, выбрала бы другое место или другое время, чтобы показаться с Киси. Но знать она, конечно, не могла и поэтому легкомысленно отправилась навстречу завистливым ахам дам и восторженным воплям мужчин.

Не успели обе луны протанцевать и половины пути, как Кондута свернула к плацу прогулок перед ресторхаузом. На плацу, щедро залитом светом красных фонарей, гуляющих было мало: Кондута пришла чуть раньше — до семи оставалось полминуты. Кондута, подтянув Киси за поводок, шагнула в тень под стеной, если бы торчавший посреди плаца дежурный шуцман заметил, что она появилась без лица раньше положенного времени, могли быть неприятности, и немалые. Но ждать оставалось всего полминуты, пустяк. И в тот миг, когда она напряженно вглядывалась в освещенный циферблат на фронтоне ресторхауза, следя за медленно ползущими стрелками, кто-то вдруг властно положил ей на плечо руку. Кондута дернулась инстинктивно, пытаясь освободиться, но неизвестный держал крепко, и на помощь ему из проулка подоспели еще двое.

На всех троих не было лиц, но в косом свете вынырнувших из-за крыши лун Кондута сразу разглядела серо-зеленую униформу Охотников.

Сомнений в том, что ее ждет, у Кондуты не возникло ни на миг, и только мелькнула шальная мысль, что все это вряд ли понравится герру Мехельмердеру. Охотники поволокли ее в подворотню, и здесь действительно могло произойти то, что наверняка не понравилось бы герру Мехельмердеру, при всей широте его взглядов. Но тут один из Охотников с размаху наступил на Киси, поводок которой был намертво зажат в руке Кондуты. Крыса взвизгнула и, извернувшись, вцепилась в наступившую на нее ногу. Охотник взвыл, выпустил Кондуту и задрыгал ногой, пытаясь стряхнуть крысу. Двое других бросились ему на помощь. От ресторхауза послышался топот — на крик бежал дежурный шуцман. Кондута швырнула наземь поводок и кинулась наутек…

День у Начальника Охраны Тайны выдался нелегкий. Неожиданные перебои с фенолом на заводах. Вторая лодка вернулась недоукомплектованная. В общем, больших и малых неприятностей хоть отбавляй. Но это бы все ладно, если бы Мехельмердер не чувствовал нутром главное: Хозяин чем-то недоволен. Чем? История с пунктом 12. Чуть не прошляпил… Но вряд ли только поэтому…

В дверь постучали. Мехельмердер машинально ответил:

— Да.

Через порог шагнул вице-шеф Охраны Тайны Хоррибле.

— Поступили дополнительные сведения об этих… ну, что поют… Установлено место.

Мехельмердер вспомнил: было уже несколько доносов, что где-то в одном из домов в районе семнадцатого квартала собираются неизвестные лица. Цель собраний не установлена. Заявок на разрешение собраний не поступало ни в один из участков Стражи.

Хоррибле протянул папку. Мехельмердер развязал тесемки. Сверху лежал листок серого цвета — спецдоносбумага, которую каждый желающий мог получить в любом участке Стражи, а также у представителя Стражи на службе. Листок был исписан аккуратным четким почерком. Мехельмердер перевернул листок — подпись есть. Осточертели эти анонимки. На всякий случай спросил:

— Подпись не подделана?

— Нет. Его на всякий случай приволокли сюда. Мехельмердер прочитал донос. Рольф Гемайн, старший арифмомейстер 12-го класса, адрес: квартал 17, блок 7, вход 3, — сообщал, что в блок через стену, где живет некто Шангер, приходят неизвестные, после чего начинается пение, мешающее отдыхать соседям, и ему в том числе. С помощью зеркальца, укрепленного на длинной палке, зая-таитель сумел разглядеть, что собирающиеся в соседней квартире сразу при входе снимают лица.

— Интересно, правда? — заметил Хоррибле, когда Мехельмердер отложил листок. — Есть еще вот что. Он ухитрился не только зеркальце подсунуть, но и микрофон. Вот, напечатано с магнитофона.

Мехельмердер взял подсунутые ему листки и с растущим недоумением стал читать:

Лист, покружась, во мраке тонет.

Дома всплывают, как понтоны.

И к небу тянутся колонны,

Как чьи-то руки без ладоней.

Кому помогут те понтоны?

Кто в эту ночь кричит и стонет?

А я домой к себе бреду,

Я сам несу свою беду,

Мне нет пути к тому порогу,

Мне те понтоны не помогут…

— В списке разрешенных песнопений не значится, — не ожидая вопроса, сказал Хоррибле. — Вторая тоже.

Мехельмердер взял второй листок.

Фабричные трубы,

Безглазы и грубы,

Пускаются в пляс.

И зыбко пороги

В начале дороги

Опутали ноги

В назначенный час.

Брожу в катакомбах

Людских сердец.

Творю гекатомбы

Идет конец.

Мы бродим молча

По площадям,

Слепые толпы

Нам вслед глядят.

Стоим мы оба на мостовой,

Летит автобус

И губы Гекубы,

Нежны и грубы,

Нам дарят покой…

Мехельмердер хлопнул ладонью по листку.

— Кто?

— Имена и номера собирающихся установлены. Хозяин квартиры некто Шангер, певец в рестор-хаузе.

Мехельмердер снова пробежал глазами второй листок: фабричные трубы… дороги опутали ноги… идет конец… слепые толпы… — и прищурился:

— Не так уж и безобидно, а? Сволочи… Хоррибле согласно молчал. Мехельмердер задумался. Потом перечитал последние строчки:

«Стоим мы оба на мостовой, летит автобус…»

— Ну что ж, пожалуй, сделаем так… Хоррибле, выслушав предложение-приказ, заулыбался во весь рот, неподдельно восхищенный выдумкой шефа, и встал.

— Займусь немедленно. А с этим что делать?

— С кем еще?

— С Гемайном. Он ждет в приемной.

— Гоните в шею. Или нет, впрочем… -Мехельмердер подумал и махнул рукой: — Дайте ему талон в бордель.

— Предельный возраст.

— Ну, тогда в ресторхауз. Да нет, гоните в шею. И займитесь немедленно делом.

Мехельмердер просмотрел оставшиеся бумаги, позвонил Кондуте; ее дома не оказалось. За делами незаметно пролетел час. И тут прозвенел сигнал вызова, на табло абонентов замигала лампочка Управления Стражи. Мехельмердер щелкнул тумблером, в экран вплыло форменное лицо субшефа Стражи.

— Коротко, — приказал Мехельмердер.

— По указанию вице-шефа Охраны…

— Короче.

— Час назад солдату Второго взвода любви Тедеске Осчено было приказано вызвать из ресторхауза певца Шангера, что и было выполнено. Полчаса назад на плацу перед ресторхаузом на Осчено и Шангера налетел автобус. Врачом Стражи констатирована смерть обоих. Номер автобуса…

— Все. Достаточно. — Мехельмердер погасил экран на полуслове и, порывшись в кипе бумаг, нашел листок и прочитал:

Стоим мы оба на мостовой,

Летит автобус

И губы Гекубы,

Нежны и грубы,

Нам дарят покой…

Глава десятая

Послышался шорох, легкое звяканье, и дверь медленно приоткрылась. Он толкнул, вошел. Человек, впустивший его, был ему незнаком. Высокий, со смутно блеснувшей лысинкой. В коридоре было темно, и в светлом проеме открытой в комнату двери силуэт открывшего — как вырезанный из черной бумаги. И только пройдя за ним по коридору, уже у входа в комнату, узнал — Картоне.

В комнате снова полузнакомые люди. Генрих, молча здороваясь, узнал, кажется, Фоминого отца.

— А где Фома? — опросил негромко Генрих.

Никто не ответил, и Генрих всем существом ощутил сгустившуюся в этой комнате тревогу. Он повернулся, ища взглядом, где бы присесть, и увидел слева — у стены — Фому. Фома лежал на кровати, полуоткинув простыню, и молча смотрел на него с какой-то нерешительной и чуть виноватой улыбкой.

Генрих присел у него в ногах. Люди в комнате переговаривались взглядами, и Фома, выпростав руку из-под простыни, показал на стенку и, покачав головой, приложил палец к губам.

В прихожей резко звякнул звонок. Михель потащился открывать. В комнату быстро вошла Ирландеза. Бросив сумку на столик в углу, она машинальным движением поправила волосы и, увидев Генриха, громко и зло спросила:

— А, и ты! Прощаться пришел? Все сидевшие в комнате встревоженно зашевелились, умоляюще глядя на Ирландезу. Фома снова ткнул рукой в стенку и приложил палец к губам…

На этот раз звонок прозвенел громко и требовательно. Комната наполнилась людьми в форменных лицах САД.

Фома, когда ему защелкнули наручники, негромко сказал, кивнув на Генриха:

— Он просто так зашел. Сосед.

— Молчать. Вперед.

Генриха вывели последним. Завернутые за спину руки ломило в плечах…

Мехельмердер потянулся, посидел немного, расслабившись, подумал: «Надо бы развеяться», — и позвонил Хоррибле:

— Все каналы переключите на себя. Я ухожу, надо отоспаться.

Как только Мехельмердер ушел, позвонил дежурный из Службы Активного Дознания и доложил:

— Сообщники Шангера арестованы и доставлены в САД.

— Отлично. Работайте, — приказал Хоррибле. И тут снова звякнул сигнал вызова: просила связи Служба Стражи.

— Ну, что там у вас? — бросил Хоррибле, когда на экране всплыло форменное лицо самого начальника Стражи.

Сообщение было сверхважное. Если начальник Стражи и знал, кто такая Кондута Маль, то виду не подал. Хоррибле же, конечно, знал и, тут же отключившись от Стражи, мысленно перебрал услышанные факты и решил немедленно информировать Мехельмердера. Но, когда он потянулся к кнопке экстренного вызова Начальника Охраны Тайны, вспыхнул сигнал, и на экране возникло хорошо знакомое лицо — Штеркопль. Он резко спросил:

— Новости?

Хоррибле коротко передал только что полученное сообщение Стражи. Штеркопль нахмурился:

— Покушение? На Охотника?!-и бесстрастным тоном, от которого у Хоррибле зачесалось между лопатками, спросил: — Кто?

На секунду замявшись, Хоррибле доложил:

— Стражей установлено, что крыса под номером 0001 зарегистрирована за унтер-офицером Элиты Элиты — Кондутой Маль.

— Взяли?

Хоррибле снова замялся и нерешительно пояснил:

— Унтер-офицер Кондута Маль — государственная невеста Начальника Охраны Тайны Мехельмердера…

— Вот как?

Хоррибле показалось, что в бесстрастном голосе Штеркопля прозвучало что-то похожее на радость.

— Будьте у себя. — Штеркопль отключился. Куртис, откинувшись в кресле, размышлял. Ну, вот, кажется, случай и подвернулся, теперь этого Мехельмердера можно взять на цугундер… А через минуту план у дона Эдуардо созрел до деталей.

Хотя Хоррибле и ждал связи, Штеркопль включился неожиданно, а то, что Хоррибле услышал, заставило его мгновенно вспотеть.

— Внимание! Приказ Хозяина. Поздравляю, Хоррибле: С этой минуты Начальник Охраны Тайны — вы. Мехельмердера разыскать и, ничего не сообщая, доставить в Охрану. Девку отправить в САД. Пусть там поработают. Исполнение доложить немедленно. Все.

Хоррибле некоторое время сидел в полном обалдении, и тут вдруг до него дошло — Начальник Охраны Тайны! Глянув на часы, он ужаснулся: напрасно потеряно полторы минуты, — и лихорадочно нащупал кнопку экстренного вызова САД.

Служба Активного Дознания откликнулась немедленно. Хоррибле сообщил дежурному садисту, что сейчас будет доставлена преступница. На подготовку признания максимум полтора часа.

Потом он связался со Стражей и получил подтверждение, что Кондута Маль с минуты на минуту будет доставлена в САД.

Теперь предстояло самое пугающее — то, что Хоррибле подсознательно оттягивал до последнего момента: арест Мехельмердера. Хоррибле, поколебавшись, решил: приказано доставить, но способ не указан. Значит, можно просто вызвать. И Хоррибле нажал кнопку сверхсрочного вызова Начальника Охраны Тайны, теперь, правда, уже бывшего, но ничего об этом не подозревающего.

Мехельмердер откликнулся немедленно:

— В чем дело?

— Суперсообщение. Контроль Хозяина. Через полчаса связь.

— Еду!

Едва Мехельмердер отключился, на связь вышла САД, и дежурный садист доложил, что признание подготовлено.

Хоррибле облегченно вздохнул: приказ Хозяина выполнен — и бросил дежурному:

— Доставить сюда.

— Слушаю и повинуюсь. Через двенадцать минут будет у вас.

Хоррибле успел позвонить Штеркоплю и услышать одобрение своим действиям, и тут в кабинет быстро вошел Мехельмердер. Он удивленно поднял брови: за его столом, нахально развалившись, сидел Хоррибле. И даже не сделал попытки встать при появлении шефа. Сдерживаясь, Мехельмердер спросил:

— В чем дело?

— Садитесь, Мехельмердер, — Хоррибле кивнул на стул у стены.

Мехельмердер задохнулся от ярости и прохрипел:

— Ты что, скотина?! Встать!!

Хоррибле не шевельнулся. И тут в коридоре послышался шум, дверь распахнулась и на середину кабинета, едва не сбив Мехельмердера с ног, вылетела Кондута Маль. Следом через порог шагнули три садиста.

Кондута мешком осела на пол, судорожно стягивая на груди края какой-то тряпки, которую впопыхах бросили ей в САД. Мехельмердер схватился за кобуру. Хоррибле подмигнул, и в то же мгновение Мехельмердер рухнул рядом с Кондутой. Старший садист на всякий случай с размаху пнул его сапогом в бок, наклонился, вынул из кобуры пистолет. Потом, по знаку Хоррибле, поднял обмякшего Мехельмердера за шиворот и усадил на стул,

Кондута, всхлипывая, попыталась отползти в сторону, но садист прикрикнул:

— Ну, ты! — И она застыла, судорожно вцепившись в расходящиеся края дерюги.

Хоррибле оглядел ее, подумал: «А у Мехельмердера неплохой вкус», — и, подмигнув, спросил:

— Ничего девчонка, а? Старший садист ухмыльнулся:

— Нашему взводу понравилась, а, ребята? Два рядовых, до сих пор неподвижно стоявших по сторонам двери, дружно кивнули.

Куртис внимательно наблюдал за происходившим в кабинете Начальника Охраны Тайны, не входя в экран. Приняв какое-то решение, он одним, привычным, движением стащил с собственной физиономии лицо Штеркопля, взял первое попавшееся из груды хозяйских лиц, надел и включился в связь.

Когда Мехельмердер очнулся, прямо перед ним на экране насмешливо щурился Хозяин.

— Ну что, сволочь, очухался?

Дон Эдуардо с наслаждением вглядывался в посеревшее лицо Мехельмердера, служебное лицо с него уже сорвали, — потом ласково сказал:

— Достукался…-и, повернувшись к стоявшим навытяжку рядом с Хоррибле садистам, спросил:

— Какая там у вас степень допроса покрепче? Садисты в один голос доложили:

— Третья!

— Так устройте ему восемнадцатую!-срываясь на визг, заорал Хозяин и, оборотясь в сторону, сказал тише: — Штеркопль, под контроль…

Экран погас, и через несколько секунд, пока юн Эдуардо опять надевал лицо Штеркопля, загорелся снова. Штеркопль заговорил ровно, без нажима;

— Девку сдать в полицейский бордель для нижних чинов САД…

Кондута всхлипнула и с ужасом взглянула на садистов. Те заухмылялись.

Мехельмердер только сейчас начал сознавать, что все вокруг не сон, и попытался встать.

— Сидеть, — приказал младший садист и ребром ладони легко дал ему по шее.

Штеркопль подождал несколько секунд, пока Мехельмердер, хватая ртом воздух, приходил в себя, и продолжил:

— Бывший Начальник Охраны Тайны! Обвиняетесь: в организации покушения на Охотника, а также в преступном небрежении к исполнению служебного долга и к сигналам важнейшего значения. В случае непризнания вины приговариваетесь к фенолу.

Мехельмердер застонал.

Штеркопль помолчал и добавил:

— В случае признания… тоже! Экран погас. Хоррибле приказал:

— Убрать!

— Пошла! — рявкнул младший садист и пич-ком поднял Крндуту.

Та, пошатываясь, потащилась к двери, все так же судорожно вцепившись в края сползающей дерюги.

Двое других садистов, серией коротких ударов уложив Мехельмердера на пол, ухватили его за ноги и потащили следом.

Глава одиннадцатая

«Результаты слушания комиссии были обнародованы осенью прошлого года в виде доклада на пятистах страницах. Одно из основных обвинений, выдвинутых против английских органов безопасности, состоит в том, что интернированные, подозреваемые в связях с Ирландской Республиканской Армией, подвергались пыткам и зверским истязаниям. Не удивительно, что некоторые из тех, кто побывал в концлагерях Ольстера, до сих пор страдают психическими расстройствами. В своем докладе о результатах проведенного ею расследования Европейская комиссия по правам человека сочла, что применение британскими силами безопасности пяти комбинированных методов психического давления (во-первых, заключенному надевают светонепроницаемый колпак на голову; во-вторых, применяют специальные шумовые раздражители: так называемый «белый шум» — невыносимый для уха звук высокой частоты; в-третьих, лишают узника сна; в-четвертых, не дают ему воды и пищи и, наконец, в-пятых, заставляют сутками стоять неподвижно, упершись руками в стену) представляет собой нарушение статьи третьей…»

Куртис поморщился и отложил листок. Потом полистал досье — вот это, пожалуй, интереснее. И дальше он читал, уже не отрываясь:

«Центральной тюрьмой страны считается «Сороковая», расположенная в сорока километрах от столицы. «Сороковая» принадлежит разведывательному управлению военно-морских сил. На первый взгляд, она напоминает обыкновенную виллу с небольшим участком. В небольшом доме сразу за оградой выясняется личность задержанного. Когда все сведения занесены в протокол, с задержанного (будь то мужчина или женщина) срывают одежду, разрезая ее при помощи обыкновенных лезвий для бритья. Затем человека, совершенно нагого, отправляют в камеру. Одежды заключенным не выдают. Допросы начинаются в четыре часа дня и кончаются на рассвете. Здесь, в «Сороковой», богатый выбор пыток. Кнут — используется пластмассовый шнур со стальной проволокой внутри. Для этой же цели используются резиновые шланги, колючая проволока. Если возникает необходимость, человека сажают на мокрый электрический стул, напряжение на котором колеблется от 20 до 130 вольт. Каждого заключенного (раздетого, но в наручниках) помещают на специально огороженной площадке, а затем туда же впускают собаку. Собаки надрессированы бросаться на человека, если он пошевельнется. Заключенным вырывают клещами ногти, выбивают зубы, тушат сигареты на теле. Ничего не стоит облить человека бензином и поджечь».

«Существует застенок под названием «Дом секса». В подвале этого роскошного, с мраморными лестницами здания пытают электрическим током, а на втором этаже насилуют заключенных женщин. По последним сведениям, полученным группой, чаще всего применяются следующие виды пыток:

— закапывание в песок. При этом на поверхности под палящим солнцем остается лишь голова жертвы;

— «телефон» — два палача одновременно наносят удар по ушам допрашиваемого;

— руки и ноги узника тянут в разные стороны. Были случаи, когда при этом рот арестованного набивали солью;

— «лора» — металлическая кровать, на которой жертве делают «массаж» пытают током;

— наезд на заключенного автомобилем. Сначала наезжают на его ступни, затем на ноги и, наконец, на все тело. В результате телесных повреждений чаще всего наступает смерть;

— бритвой наносят порезы по всему телу. Кроме того, применяется так называемый «сухой душ»: заключенного помещают в нейлоновый мешок и держат там до тех пор, пока он не начинает задыхаться. От этой пытки погибло множество людей. Группа получила также информацию о том, что при пытках женщин используют собак для надругательства над жертвами».

«Среди погибших генерал Репе Роман Фернандес, который был заподозрен в том, что принимает участие в заговоре. Агенты службы военной разведки доставили генерала в тюрьму, где он провел несколько дней, причем его веки были пришиты к бровям; затем его избили бейсбольными ракетками, облили кислотой и бросили на растерзание полчищам разъяренных муравьев».

Дон Эдуардо отложил досье вырезок, по его заказу подобранных и переведенных информарием из доставленных в последние дни газет.

«Умеют работать… — с некоторым раздражением подумал он. — А эти окоты из САД только колотить знают. И хоть бы выколачивали…» Дон Эдуардо был несправедлив и знал это:

садисты тоже многое умеют. Мехельмердер, например, еще вчера к вечеру признался во всем. Дон Эдуардо захлопнул папку, поискал красный карандаш, не нашел, взял синий и написал наискосок: «К сведению САД». Сунул папку в щель информария, вызвал САД и, не входя в экран, приказал дежурному садисту доставить Мехельмердера в камеру трансформатора времени.

Он ясно, будто наяву, представил, что происходит в полукилометре от его кабинета: Мехельмердера бросают плашмя на узкую ленту конвейера, и через секунду он исчезает в зеве квадратной трубы. «Сейчас будет на месте», подумал Куртис и включил обзорный экран камеры трансформатора времени. И действительно, через несколько мгновений лента транспортера выбросила на середину камеры что-то распухшее, ободранное и окровавленное, в чем трудно было узнать не то что бывшего Начальника Охраны Тайны, а вообще человеческое существо. Опустилась тяжелая дверь, отрезав этот небольшой куб пространства, огражденный стенками камеры от всего мира.

Куча окровавленного тряпья на полу лежала неподвижно. Дон Эдуардо положил руку на рычаг ТВ. И, помедлив, осторожно повел рычаг на пять делений, соответствующих пяти суткам. Посреди камеры стоял живой и невредимый Мехельмердер и ошарашенно озирался.

Куртис несколько секунд вглядывался в экран, потом резко сдвинул рычаг на тридцать с чем-то лет назад. Посреди камеры возник голый мальчишка — лохмотья взрослого свалились с его плеч. «Так вот каким ты был»,-подумал Куртис и снова двинул рычажок. На куче тряпья, суча ножками, лежал младенец. И вдруг он так заорал, что Куртис торопливо убрал звук и двинул рычаг вправо. В камере снова появился мальчишка, потом в один миг он превратился в здоровенного рыжего парня, потом стал таким, каким его знал дон Эдуардо, чтоб через секунду рухнуть на пол окровавленной кучей тряпья. Потом куча зашевелилась, поднялся сильно постаревший Мехельмердер, через несколько секунд превратившийся в глубокого старика, обросшего белой проволочной щетиной.

Дон Эдуардо преодолел искушение сразу двинуть рычаг дальше вправо и повел его назад. Так в течение доброго часа он забавлялся, возвращая Мехельмердера в младенчество и доводя до старости. Наконец, это ему наскучило и он резко двинул рычаг вправо. — Камера опустела. Куртис посмотрел на циферблат: стрелка показывала, что бывший Начальник Охраны Тайны благополучно скончался в камере трансформатора времени сто пятьдесят лет назад.

Глава двенадцатая

Ровно, не мигая, горели красным светофорным огнем девять индикаторов. Десятый — последний-уже розовел, и цвет его час от часу становился гуще. И густеть ему до того мгновения, когда он покажет полную нагрузку, четыре неполных дня, Н тогда…

Но на этот раз не успел дон Эдуардо помечтать о том, что наступит следом за этим самым «тогда», как звякнул звонок — просил связи Хоррибле. Его звонка Хозяин ждал с минуты на минуту, и хотя Начальник Охраны Тайны позвонил даже раньше, настроение у дона Эдуардо оставалось мрачным, а точнее сказать, и вовсе скверным.

Тремя днями раньше, когда девятый индикатор вот-вот должен был вспыхнуть ярко и ровно, Куртис сидел у пульта, дожидаясь этого радостного мгновения. Мгновения, которое делало осуществление мечты «дядюшки», а теперь и мечты дона Эдуардо, таким близким, что только протяни руку — и ухватишь человечество за горло.

И так хорошо и приятно, радостно было на душе у него от этой мысли, что не хотелось ни о чем больше думать, и дон Эдуардо, не долго размышляя, отключил все каналы связи-чтоб не мешали, не лезли с разными глупостями в такую минуту.

Черт его знает, сколько раз Хоррибле пытался связаться с Хозяином, прежде чем решился на такой шаг. Он, конечно, понял, что Хозяин не хочет почему-то откликаться на вызов, но донесение было столь важным и срочным, что Хоррибле долго ломал голову: в каком случае Хозяин больше разгневается-если он нарушит его покой или если не доложит вовремя? И Начальник Охраны Тайны, так окончательно и не решив для себя этот трудные, и страшный вопрос, все-таки, движимый служебным рвением, нажал рычаг пневмопочты. И через минуту на стол перед разомлевшим от мечтаний Хозяином плюхнулась тоненькая папка с красно-черной полосой по диагонали-знаком сверхсекретности.

Дон Эдуардо, как и ожидал Хоррибле, разозлился. Но привычное, неистребимое уважение к официальному документу заставило бывшего маклера раскрыть папку.

Первые же строки короткого донесения привели его в ярость. Нет, он не успел представить все возможные последствия, он просто инстинктивно ощутил опасность, грозно возникшую за короткими строчками донесения.

Служба Охраны Тайны докладывала, что сегодня-на второй день после акции по очистке третьего и восьмого бараков для размещения свежего набора рук ээсовским патрулем на стене одного из бараков была обнаружена меловая надпись. Фотография прилагалась.

Дон Эдуардо всмотрелся в неровные с раскрошившимися буквами строки, потом сунул фотографию в информарий, и через полминуты, медленно разъяряясь, перечитывал переведенные информарием строки: «Фашизм-это ложь, изрекаемая бандитами. И когда он уйдет в прошлое, у него не будет истории, кроме кровавой истории убийств».

«Сволочь! И еще имел наглость подписаться. Может, из нового набора?»-Хозяин раздраженно швырнул папку на лакированную крышку стола, так что она скользнула к самому краю, вызвал Охрану Тайны…

Через полчаса Хоррибле доложил: проверены все списки, и не только последнего набора. Эрнест Хемингуэй в списках не значится.

— Что дальше?

— Докладываю. Службой САД допрашивается по пятьдесят человек, взятых выборочно из каждой тысячи.

— Не мало ли? — вслух подумал дон Эдуардо и добавил: — Ладно, только пусть поторопятся…

В глубине души дон Эдуардо очень надеялся, что заботливо собранное им из газет досье поможет садистам вытащить из допрашиваемых все, что нужно. Как-никак, в досье были собраны не только старые, давно зарекомендовавшие себя способы, но и новейшие, можно сказать прогрессивные, методы-плод неусыпных стараний и практиков и теоретиков пыточного искусства.

И вот сейчас звякнул звонок, которого Хозяин ждал с понятным нетерпением.

— Ну, что у вас?-бросил он, едва на экране возник Хоррибле.

Тот, едва скрывая страх, промямлил:

— Докладываю. Ни от одного из допрошенных признания не получено…

Хоррибле умолк, напряженно ожидая реакции Хозяина. А тот молчал-был ошеломлен неудачей. Но, чтобы скрыть внезапную растерянность даже от самого себя, он встрепенулся и, хрипнув, приказал:

— Начальника САД разжаловать в унтер-надзиратели. Подберите кого-нибудь побойчее.

Хоррибле умолк, напряженно ожидая реакции обрушившись, раздавил другого, и отчеканив: — Слушаю и повинуюсь! — тут же потянулся к одной из кнопок.

А Куртис тем временем лихорадочно размышлял: что делать? А вдруг кто-нибудь из этих подонков-скажем, тот, что измарал намеками стену барака, или другой, — оборвет какой-нибудь проводок или что-то еще сделает… — тогда псу под хвост и мечта, и власть, и все, что уже подготовлено столькими трудами?

Он покосился на индикатор: тот заметно покраснел, розовый цвет уступил место алому. ; «А что, если?..»-вдруг взорвалась догадка, но дон Эдуардо сдержал вспыхнувшую надежду, лихорадочно нащупывая кнопку вызова технического отдела Элиты Элиты.

— Слушаю и повинуюсь! — вскочил дежурный техник — ээсовец, когда на экране перед ним возникло лицо Хозяина.

— Потребность в рабочей силе для зарядки десятого блока. Быстро!

— Докладываю. Потребности в рабочей силе для зарядки десятого блока нет. Для зарядки одиннадцатого…

Не слушая дальше, Куртис отключил канал и облегченно откинулся в кресле. Решение проблемы найдено. Откуда технику знать, что одиннадцатого блока не существует. А десятый в рабочей силе нe нуждается. Значит, нужды в рабочей силе на энергозаводах уже нет вообще!

— Хоррибле!

— Слушаю и повинуюсь!

— За сколько времени мы можем ликвидировать… гм, ну… весь контингент? — нашел подходящее слово дон Эдуардо.

— Докладываю. Пропускная способность феноловых ванн — триста единиц в сутки. В настоящий момент в деле и в резерве двенадцать тысяч единиц. При полной загрузке ванн потребуется…

Дон Эдуардо я сам уже успел подсчитать: чуть меныце полутора месяцев. Не годится. Полтора дня-куда ни шло, и то риск остается. Поди знай… может, этот проводок или что там еще… через полторы минуты оборвут.

— Так. Для начала-всех в бараки. Лагерь оцепить. Стрелять по каждому, кто высунет нос.

Про себя Куртис с удовлетворением отметил чеканность своих приказаний и бросил:

— Действуйте!

Трудно сказать, сумел ли бы найти выход из опаснейшего положения дон Эдуардо, если бы на стол к нему не легла очередная сводка, в которой значилось: к точкам выхода в Пространство-1 доставлена последняя партия панцертанков. Всего момента перехода ждут четыре тысячи машин.

Он покосился на индикатор. Через три с небольшим дня он нажмет кнопку и, высвободив гигантскую энергию из накопителей, отшвырнет ничего не подозревающее человечество в темень тринадцатого века. И четыре тысячи изрыгающих огонь машин проревут по равнинам планеты, бросив его — это самое человечество — ниц перед ним, Хозяином. Если только…

Пытаясь успокоиться, Куртис подумал, что до сих пор он, собственно, не знает, как будет осуществляться переход в Пространство-1, и нажал кнопку информария.

Минуту спустя он знал: через один из проходов в нужную точку Пространства-1 доставляется один из полюсов исказителя времени. После включения образуется коридор свернутого пространства-времени, по которому в неуловимый миг осуществляется перенос.

А еще минуту, спустя Хоррибле выслушивал приказ Хозяина:

— На территорию лагеря доставить нужное количество товарных вагонов сколько есть. Если нет-сколотить ящики побольше. Всех из бараков переместить в вагоны. Или в ящики. Чтоб хватило, набивайте поплотнее.

Хоррибле, ничего не понимая, торопливо записывал.

— Второе. Командиру Охотников немедленно отправить в Пространство-1 подводную лодку. Задача: установить полюс трансформатора времени где-нибудь в Тихом или каком там еще… океане. Все равно. Только подальше от берега. На все срок — сутки. Выполняйте.

Хоррибле исчез. Дон Эдуардо отвалился в кресле, глубоко вздохнул и потянулся к бутылке на льду. Задача решена. За это стоило выпить!

Глава тринадцатая

Хоррибле приложил к уху наушник и, услышав что-то явно неприятное, нахмурился.

— В чем дело? — резко спросил Куртис, не входя в экран.

— В районе выброски судно.

— И ваши Охотники не знают, что делать?

— Знают, экселенц, но это задержка…

— Почему?

— Надо убедиться, нет ли поблизости судов, которые могли бы принять их СОС.

— Вы идиот, Хоррибле. Пусть Охотники сначала уничтожат их рацию!

…Когда шлюпку выносило на гребень очередной волны, капитан видел вокруг, до самого горизонта, волны, волны, одни бесконечные волны, и сам горизонт казался неровно зыблющейся линией.

Есть не хотелось, голод ушел под ложечку, а вот пить-пить хотелось нестерпимо. Капитан давно перестал вглядываться в горизонт — он знал, что до любой земли отсюда так далеко, что гляди — не гляди, все равно. Правда, в первый день он время от времени приподнимался с банки, пытаясь выхватить взглядом хоть что-нибудь похожее на островок или корабль. Но теперь, когда пошли уже третьи сутки, капитан все реже поднимал голову от вёсел и снова греб, греб, греб… Отдыхать приходилось все дольше, мышцы деревенели, остро болела поясница. А когда становилось совсем невмочь, капитан перебирался к корме шлюпки и, опираясь спиной о борт, отдыхал, иногда даже подремывая. Сон одолевал под утро и тогда капитан на час-два проваливался в черную, без сновидений, яму.

Все было таким неожиданным, невероятным, что капитан вспоминал о случившемся так, будто это произошло не с ним, не с его кораблем, а с кем-то другим, и давно давно…

Четверо суток назад сухогрузный пароход «Этерна», шедший из Мадраса в Сидней, был остановлен всплывшей прямо по курсу неизвестной подводной лодкой. На борт поднялось четверо моряков в серо-зеленой форме. Капитан Хобб встретил их в своей каюте.

— Времени мало,-сказал по-английски один из неожиданных гостей.-Мы вынуждены просить вас, капитан, несколько изменить курс. — Что значит «несколько»? И зачем?-спросил капитан. — И вообще, кто вы?

— Кто мы — не имеет значения, — раздраженно -вмешался невысокий подводник.-Важно-и для нас, и для вас-то, что вы должны изменить курс. Капитан рассердился:

— Я сорок лет плаваю по разным морям. И я знаю, что такое международные воды. Кроме того, мы выдержали трехдневный шторм. Угля едва хватит до ближайшего порта. Менять курс я не могу и, кроме того, не вижу к тому причины.

— Иногда люди принимают необдуманные решения,-проговорил, поднимаясь, первый подводник и уже от дверей каюты добавил, обернувшись:-И случается так, что потом у них нет времени пожалеть об этом.

Не нужно было быть особенно проницательным, чтобы понять, что означают эти слова. И капитан ответил:

— В доброе старое время пиратов вешали на реях. И хоть теперь парусников все меньше, реи есть на любом корабле, даже на моем пароходе.

Неизвестные, держа команду под автоматами, быстро прошли к радиорубке. Простучала очередь. Рации на «Этерне» больше не существовало — капитан это понял сразу. А бандиты, все так же держа моряков под прицелом своих «шмайсеров», попрыгали в резиновую лодку. И через несколько минут принявшая их на борт громадная металлическая сигара быстро ушла под воду…

Шлюпки не успели спустить. Сейчас капитан понимал, что это было невозможно. Переломленная надвое «Этерна» пошла ко дну, как утюг. И только чудо — из тех, что иногда выпадают морякам в море, спасло капитана. Страшным толчком его вышвырнуло сквозь пролом в борту, и когда он, почти теряя сознание, изо всех сил работал руками, пытаясь выбраться из огромного водоворота, что-то налетело на него, больно ударив в плечо. Пальцы судорожно вцепились в край борта — это была шлюпка, сорванная взрывом.

Всю ночь капитан кружил на шлюпке у места катастрофы, окликая товарищей. А когда взошло солнце, капитан понял, что он один, совсем один в этом огромном океане…

— В районе выброски чисто! — доложил Хоррибле. — Можно устанавливать второй полюс исказителя.

Дон Эдуардо, помолчав, опросил:

— Сколько нужно времени?

— Три-четыре дня.

— Действуйте.

…Истекали четвертые сутки болтанки по серо-зеленым ямам. Капитан сидел, вернее полулежал, привалившись к борту. У него еще хватило сил поднять весла в шлюпку, иначе — капитан это знал,-их обязательно смыло бы волной. И тогда бы случилось самое страшное: что может быть страшнее, чем потерять возможность сопротивляться обстоятельствам, пусть даже самым безнадежным…

Куртис хрустнул пальцами. «Волнуюсь, что ли?» — удивился он, и тут же успокоился, ощутив уверенность и силу: шутка ли, сейчас он щелкнет этим рычажком — и в мгновение ока один за другим в океанскую пучину, там, далеко в Пространстве-1 рухнут все эти вагоны, что видны на левом обзорном экране. Он попробовал пересчитать вагоны, насчитал семнадцать, остальные оставались за краем экрана.

Он взялся двумя пальцами за рычажок, но тут вспомнил и щелкнул другим опустил на экраны защитные фильтры: техслужба предупредила, что при такой мощной депортации возможны сильные световые эффекты.

— Ну, с богом!-оглядевшись и увидев, что все предосторожности приняты, Куртис рывком сдвинул рычажок.

Капитан отдыхал, равнодушно скользя взглядом по гребешкам волн, колыхавшихся до самого горизонта, который временами то уходил далеко-далеко, то оказывался почти рядом. В полдень четвертого дня вдруг прямо по курсу вспыхнула ослепительно яркая точка света, и этот свет за долю секунды залил полнеба. Страшной болью резануло глаза. Капитан закрыл лицо руками, но свет был настолько сильным, что проникал сквозь плотно прижатые ладони. Потом все померкло. И тут грохнуло. В самый страшный шторм, когда в небе грохотали, меча молнии, тысячи громов, капитан не слышал такого грохота. Он отнял ладони от глаз. Вокруг было так темно, как будто на океан обрушилась ночь, густая, беззвездная. Капитан поднес руку к глазам и ничего не увидел. И в эту минуту он почувствовал, что огромная волна подняла шлюпку и понесла, понесла… Куда — капитан не знал. И вслед налетел горячий ветер и завертел суденышко юлой.

Шли часы. А ночь все не кончалась. И тогда капитан понял, что он ослеп…

— Да, здорово! Раз — и нету. — Дон Эдуардо с уважением погладил крохотный рычажок.

Щелкнул приемник пневмопочты-Служба Счета докладывала: за последние пять минут население Хальтштадта уменьшилось на двенадцать тысяч человек. Куртис удовлетворенно вздохнул и Придвинул фужер с шампанским. Опасности великим планам больше не существовало…

К Целебесскому берегу прибило шлюпку с потерявшим сознание моряком. Не приходя в себя, моряк умер на третий день.

Неделей спустя в регистры Ллойда было внесено, как пропавшее без вести, старое сухогрузное судно «Этерна».

Эти два внешне никак не связанных события остались лишь в каталогах знаменитой страховой компании да в недолгой памяти людей, видевших на своем веку немало погибших моряков…

Глава четырнадцатая

Не входя в экран, дон Эдуардо наблюдал за тремя людьми, смирно сидевшими в расставленных полукругом перед большим экраном креслax, — перед экраном, на котором должен был вот-вот появиться он, Хозяин.

Лентен, некрупный, круглоплечий, «со следами былой красоты», был явно оживлен, хотя и старался не ерзать в кресле. Три недели назад, когда он с минуты на минуту ждал прихода полицейских, к нему неожиданно явились совсем другие гости. Их предложение было ошеломляющим, но в тот момент он об этом и не задумался,-главное, ему было предложено спасение. Службу здесь он помучил знакомую-навыки, приобретенные в молодости, не забываются. И хотя только в последнее время какой-то не в меру ретивый следователь докопался, наконец, до содержания тщательно вымаранной страницы в биографии преуспевающего владельца доброго десятка шикарных ресторанов, там он об этом никогда не забывал и нередко вспоминал добрые старые времена, когда рестора-ны были еще в далеком будущем, а в настоящем был он-молодой и красивый гауптштурмфюрер Лентен, в двадцать три года удостоившийся высокого доверия и должности начальника концентрационного лагеря вместимостью 120 тысяч голов. И, неожиданно спасшись прямо из-под носу голландской Фемиды, он вошел в должность, порученную ему спасителем и Хозяином, как нога в хорошо сшитый по мерке сапог.

В первые дни, переживая спасение, Лентен и не обратил внимания на то, что служебный его кабинет больше похож на камеру, а удобства, представленные в его пользование, мягко говоря, минимальны. Но привычка к комфорту, естественная для человека его недавнего положения, в последние дни стала давать знать о себе все чаще: и койка была жесткой, и обычный кран-умывальник в углу тесной спальни вместо отделанной каррарским мрамором ванной комнаты, и стол, годный разве что для солдата-фронтовика. Все это вместе взятое и еще многое другое плюс прорва работы несколько поумерили его первоначальную радость. И сейчас, сидя в большой роскошной зале, он разглядывал стены, увешанные коврами, осторожно втягивал полузабытый запах орхидей, некоторые из них были ему вовсе незнакомы, хотя коллекция ресторатора Лентена вызывала в свое время зависть у крупнейших коллекционеров. Чувствуя ногами упругую мягкость медвежьей шкуры, брошенной на пол перед креслом, всеми порами ощущая аромат окружающей роскоши и великолепия, Лентен испытывал радостное предчувствие близких и приятных перемен, по крайней мере в быту, и с большим трудом сдерживал оживление, все больше охватывавшее его.

Пайнигер, неделю назад всего-навсего унтер-садист, еще не пришел в себя от ошеломляющего взлета собственной карьеры: по приказу Хозяина он, хорошо проявивший себя при допросе Мехельмердера, был назначен Начальником САД. Новенькое форменное лицо скрывало то, что было написано на его собственном. Но по пальцам его рук, то напряженно обхватывавшим подлокотники, то вдруг вздрагивавшим, невольно Куртис ясно видел, что Начальник САД волнуется. Еще бы, он сидел как равный с теми людьми, от кого всего неделю назад его отделяло расстояние, которое невозможно было преодолеть даже в мыслях. А вдобавок еще и приглашение к Хозяину.

Один Хоррибле сидел ровно, не шевелясь. Форменное лицо его было абсолютно бесстрастно, глаза уставлены в одну точку — он был в полной готовности встретить взгляд Хозяина, как только тот появится.

Куртис одобрительно подумал: надежный тип, правильное решение было назначить его вместо подлеца Мехельмердера.

Если бы Хозяин мог проникнуть взглядом под форменное лицо Начальника Охраны Тайны, то он очень удивился бы выражению крайней растерянности и страха, скрытым под бесстрастием служебной физиономии. Из троих приглашенных один Хоррибле знал, чем грозит вызов в резиденцию. Он знал, куда деваются временные горничные, запас которых в последние три недели пришлось пополнять трижды, специально выделив для этой цели две лодки Охотников. Месяц назад, когда неожиданно исчез Зигфрид-личный порученец Хозяина, служивший ему многие, годы, Мехельмердер приказал начать расследование и тут же велел прекратить, узнав, что Зигфрид был вызван в резиденцию, — все стало ясно. Хоррибле один из присутствующих знал: «вход в резиденцию запрещен всем, независимо от ранга» и, естественно, знал, что влечет за собой нарушение этой заповеди кем бы то ни было. Сейчас он мучительно думал, чем мог вызвать неудовольствие Хозяина, своим приглашением в резиденцию фактически пригласившим его принять феноловую ванну. И не мог вспомнить никакой провинности за собой. Но это нисколько не успокаивало его. Мехельмердер тоже был абсолютно чист перед Хозяином, и тем не менее ни преданность, ни исполнительность не спасли его, когда Хозяин принял решение по одному ему известным мотивам. Хоррибле ни на мгновение не приходила в голову мысль усомниться в праве Хозяина решать любую судьбу любым способом; он просто пребывал в полной растерянности, оцепенев от страха перед собственным будущим, которое, в отличие от сидевших рядом с ним таких же обреченных, было ему абсолютно ясно.

Дон Эдуардо и не подозревал о страхе, обуревавшем Хоррибле, он просто наблюдал за сидящими перед экраном в приемной, предвкушая эффект своего сообщения.

Ночью его разбудил резкий звонок. Недовольно выругавшись, он кинулся к пульту — все было в порядке, никто не просил связи в неурочный час звонок продолжал закатываться взахлеб. Оглядевшись в недоумении, дон Эдуардо увидел, что на панели информария мигает лампочка. Прислушался — настырный звон шел из нутра чертовой машины.

— Что бы это? — испугался необычному поведению информария Куртис, но, взяв себя в руки, нащупал кнопку «вопрос»:

— В чем дело?!

Звонок моментально смолк, лампочка погасла, а из подающей щели выскочил продолговатый конверт. На глянцевитой бумаге было крупно напечатано красным: «Последняя инструкция. Вскрыть после того, как накопители энергии ТВ будут загружены полностью».

Куртис обернулся и увидел, что последний индикатор пламенел тем же тревожно кровавым огнем, что и остальные девять. В горле запершило, он откашлялся. Ну, вот и все. Как ни ждал он этого часа, тот застал его врасплох. Но, подавив, вспыхнувшую в груди радость, он дрожащими еще пальцами надорвал конверт.

«Итак, до достижения Великой Цели остаются мгновения — достаточно повернуть рубильник на задней панели информария. Программа дальнейших действий записана на ленту. Включение красной кнопкой».

Кнопку эту дон Эдуардо заметил еще тогда, когда учился пользоваться информарием,-она единственная была красного цвета, остальные- коричневые и черные. Он даже нажимал ее несколько раз, но ничего не происходило. Не поняв, для чего она, оставил попытки — других кнопок хватало. И вот сейчас, прочитав «Последнюю инструкцию», он, не колеблясь, нацелился пальцем в красную шишечку.

Информарий зашуршал жестяным голосом «дядюшки»: «Итак, цель достигнута. Как только я включу рубильник…»

Куртис опешил: как это, дядюшка включит? С того света, что ли? Но, слушая дальше, понял, что речугу то свою «дядя» записал, когда был жив и собирался сам включить рубильник. Сообразив это, дон Эдуардо напряг внимание. «…То, что вы называете Пространством-1, будет возвращено в состояние, которое позволит осуществить идею Высшей власти. Моей Власти. Мне все равно, кто будет осуществлять эту идею. Я выбрал вас…»

Куртис дослушал до конца. Соображения «дядюшки» были ему известны. Новым было только намерение разделить планету на несколько районов, каждым из которых будет править один из подручных. Это показалось ему очень полезным. Он до сих пор не задумывался, каким манером будет управлять человечеством, и сейчас сообразил, что одному управиться было бы трудновато. А план папаши эту задачу решал просто и понятно.

По привычке Куртис сделал в записной книжке коротенькие пометки и решил, что тянуть незачем. И через минуту сигнал экстренного вызова сбросил Хоррибле с постели.

Экран ожил: Штеркопль. Он откашлялся и сказал: «Приказ Хозяина. Через час Начальнику САД, Начальнику охраны концзаводов и вам прибыть в резиденцию. Пароль для автомата: «Обер-гаупт юбер алес»

Экран давно погас, а Начальник Охраны Тайны, сидя на постели, все не мог унять дрожи в коленях. Наконец он поднялся и неверными шагами дотащился до пульта и передал приказ-приглашение Пайнигеру и Лентену…

И вот сейчас они втроем сидели в глубоких креслах перед большим, в полстены, экраном в приемной зале, каждый по-своему переживая приглашение Хозяина…

Дон Эдуардо потянулся к заранее приготовленному лицу-он долго выбирал его из многих, висевших в шкафу, прежде чем остановился на полупарадном-в меру суровом, в меру покровительственном, с легким корпорантским шрамом на подбородке. Сейчас лицо лежало на столе, ожидая своего часа. И он настал. Куртис собрался натянуть лицо и явить свой лик измаявшимся долгим ожиданием приглашенным, но тут тихонько звякнул вызов и невидимый дежурный Службы Обслуживания доложил, что специально проинструктированные временные горничные доставлены. Дон Эдуардо приказал:

— Действуйте, — и, натянув полупарадное лицо Хозяина, откинулся в кресле, продолжая наблюдать за тем, что происходит в приемной зале. Шевельнулась портьера, скрывающая боковую дверь, и три девушки в коротких прозрачных туниках, с распущенными по плечам волосами легко скользнули в залу.

Эту сценку Куртис придумал сам, чем очень гордился, хотя не мог не признаться самому себе, что нечто похожее видел в каком-то старом фильме об «изящной жизни». Задумывая этот прием, он некоторое время колебался: выдать приглашенным по бутылке шампанского или обойдутся одним фужером? Наконец, учтя важность момента, махнул рукой: гулять так гулять, — велел, чтобы временные горничные поднесли каждому по бутылке. И сейчас все трое сидели в креслах, держа в одной руке бутылку, в другой фужер — приказания Хозяина выполнялись точно. А временные горничные так же легко скользнули за портьеру, на этом их миссия сегодня и вообще заканчивалась. Дон Куртис подождал полминуты, пока звякнул звонок и на табло загорелось: «Ликвидация произведена». Ну, что ж, пора начинать…

Мысленно эту сцену он себе представлял не единожды: огромное, в полстены, лицо Хозяина и перед ним навытяжку три маленьких ничтожных человечка, которых он волен раздавить одним движением полуметровых бровей либо вознести так высоко, куда их мечты не долетали и во сне.

Так и вышло. Не зная, куда девать бутылки фужеры, Хоррибле, Лентен и Пайнигер, автоматически вскрикнув: «Слушаю и повинуюсь!»,- стояли навытяжку, не сводя глаз с экрана, с которого щурился, ощупывая их пронзительным взглядом, сам Хозяин.

Насладясь ощущением, острота которого за Минувшие пять недель его хозяйствования нисколько не притупилась, Куртис милостиво кивнул и приказал:

— Садитесь. Пейте.

Все трое, как автоматы, выполнили приказание: сели, плеснули в фужеры, залпом опрокинули и снова застыли.

Хозяин поморщился — чертовы истуканы! — и грубо сказал:

— Слушать внимательно! Дело, по которому я вас вызвал, не терпит отлагательства. Очень важно. Очень важно -для всех вас.

Хоррибле внутренне содрогнулся. Лентен ощутил горячий толчок в подвздошье — вот оно, долгожданное. Пайнигер молча ел глазами Хозяина.

Хозяин помолчал, потом резко сказал:

— Сидеть свободно. После моего сообщения разрешаю вопросы и короткое обсуждение. Ясно?- Все трое попытались вскочить, но Хозяин рявкнул: — Сидеть, я сказал! Впрочем вы, Хоррибле, можете встать. — Хоррибле вскочил. — Возьмите бумагу вон на том столике.

Хоррибле метнулся к стоявшему в углу столику, огреб три небольших квадратика бумаги.

Хозяин продолжал:

— На каждом напишите по номеру-1,2, З… Готово?

— Так точно, экселенц!

И тут Куртис про себя чертыхнулся: -обо всем позаботился, а о шапке забыл,-как же они теперь будут жребий тянуть? Но тут взгляд его упал на торчавший в углу фикус.

— Пайнигер!

Начальник САД вскочил:

— Слушаю и повинуюсь!

Пайнигер был силен, как два быка, — он в одиночку переламывал хребет человеку о колено — об этом способе Куртис вычитал еще в детстве из какой-то книжки о монголах и, как-то вспомнив, счел, что в САД это может пригодиться. Пайнигер с ходу освоил, причем один проделывал то, с чем Чингисхановы нукеры еле-еле управлялись втроем. Пайнигер в мгновение ока выдернул фикус, перевернул кадку, вытряс землю прямо на ковер и откатил кадку к креслам.

— Хоррибле, бросьте фантики в кадку,-приказал Хозяин.

Тот молча выполнил.

Куртис, прикрыв нижнюю половину лица рукой, чтобы не было видно, что говорит не он, нажал кнопку и из динамика зашелестело:

«Итак, цель достигнута. Как только я включу рубильник, то, что вы называете Пространством-1, будет возвращено в состояние, которое позволит осуществить идею Высшей Власти. Моей Власти. Мне все равно, кто будет осуществлять эту идею. Я выбрал вас…»

А дон Эдуардо вдруг подумал: с какой это стати ему молчать? Что он, хуже дядюшки все растолковать может? И на полуслове выключил запись.

— Так вы поняли, что я выбрал вас? Все трое дружно кивнули.

— Поняли, значит. — Хозяин помолчал и добавил: -Ни хрена вы не поняли. Выбрать-то выбрал, а для чего? Может, чтоб шлепнуть в назидание остальным олухам?

Хоррибле решил: все… Лентен ошарашенно мигал. Пайнигер ел Хозяина глазами.

— Ладно, пошутил, — грубо сказал Хозяин. Встал, шагнул в глубину кабинета, к столу, на котором было что-то накрытое белым покрывалом. Хозяин рванул покрывало-на столе стоял большой глобус. Хозяин взял заблаговременно приготовленный кусок мела и, поворачивая глобус, на глазок располосовал его сверху вниз на три примерно равные части. Потом на каждой написал. номер — 1, 2, 3.

Отряхнув пальцы от мела, Хозяин приказал:

— Тащите по одной бумажке. Живо. Едва не столкнувшись лбами, Хоррибле, Пай-Нигер и Лентен достали из кадки брошенные туда Хоррибле фантики с номерами.

— Ну, все? Хоррибле, какой у вас номер?

— Третий!

— Так. — Куртис крутнул глобус, показал: -Вот этот кусок я дарю вам… Пайнигер, номер!

— Второй!

— Это вам. А это, естественно, вам, Лентен… Теперь слушайте внимательно… — и дон Эдуардо, незаметно поглядывая в записную книжку, принялся растолковывать своим слушателям дядюшкины идеи.

Несколько уморившись, он спросил:

— Суть ясна?

— Так точно, экселенц! — первым ответил Хоррибле. Суть популярно изложенных Хозяином вещей он, действительно, понял, но главное во всем этом было — закон о входе в резиденцию впервые нарушен. А это означало спасение. Все остальное только в плюс…

Лентен едва сдерживал дыхание: неясные его предположения и надежды обернулись таким, что держать себя в руках стоило ему больших усилий.

Пайнигер же готов был выполнить любой приказ Хозяина: сломать хребет одному человеку или всему человечеству — какая разница?

— Слушайте внимательно и зарубите себе на носу. Я дарю вам полную и безраздельную власть над вашими районами. Любой из вас может объявить себя королем, императором, богдыханом или, скажем, пророком Магометом. Или римским папой. В общем, кем хотите, — можете придумать себе любой титул по вкусу или не придумывать никакого. Дело ваше. Одно условие: для ваших подданных и для вас самих я — бог. Коротко и скромно. Напоминаю: то, что я вам дал, я могу отнять в одно мгновение. Вот эта штука будет залогом вашей так называемой преданности. Достаточно мне нажать кнопку и вас вместе со всеми вашими титулами или без них швырнет туда, где сейчас Мехельмердер. Это предупреждение вы должны помнить и во сне. И пока вы будете выполнять мое условие, можете спать спокойно. Детали разработаем потом. Вопросы есть?

Первым решился Лентен:

— Экселенц, каким же образом мы вступим во владение вашими подарками?

Дон Эдуардо высокомерно прищурился и, незаметно полистав записную книжку, пояснил:

— Хальтштадт находится в пространственно-временной складке. Он послужит, а вернее уже практически послужил, плацдармом для мгновенного захвата власти в том мире, из которого, — дон Эдуардо ехидно усмехнулся, — вы столь своевременно для вас прибыли в наши края. Механика: трансформатор времени-об этом я вам толковал, по-моему, битый час. Этапы — коротко: отбрасывание человечества в тринадцатый век. Выход подводных лодок с десантом. Танковая атака в заранее определенных точках. Полагаю, что четыре тысячи панцертанков сшибут так называемое Человечество в нокаут получше любого боксера. Не придется и считать до десяти — наша победа предопределена. В общем, сопротивления не будет.-Хозяин помолчал и подумал вслух: — Какое там сопротивление, тринадцатый век-и танки! Кстати, Хоррибле, доложите готовность панцердивизионов и других частей.

— Слушаю и повинуюсь! Согласно приказу, переданному через герра Штеркопля, все приведено .в готовность плюс-минус секунда!

— Хорошо. Еще вопросы? Опять подал голос Лентен:

— Экселенц, а что будет с Хальтштадтом?

Хозяин поморщился: в такую минуту- о мелочах! — но все-таки ответил:

— В данный момент, по сведениям Службы Счета, население Хальтштадта составляет 120 тысяч, не считая тех, кто уйдет с нами в Пространство-1. Подданных у каждого из вас будет по миллиарду с кусочком. А вы беспокоитесь о каких-то ста двадцати тысячах. Учитесь мыслить масштабно, Лентен, это вам пригодится — голова-то у вас все-таки одна! Короче, когда поле трансформатора времени будет переброшено на Пространство-1, складка исчезнет. Хальтштадт свою задачу выполнил; и как плацдарм для захвата Пространства-1, и как полигон для отработки системы управления, Которую мы теперь применим в масштабах всей планеты. Ясно? А если ясно, терять время нечего. Так. На последние приготовления час сроку. Через час всем вам быть у точек перехода — каждому по инструкции. Хоррибле, растолкуйте им, чго к чему, по дороге. Помните, через час я включаю рубильник, через час в наших руках власть, какая вам и не снилась. Через час. А теперь убирайтесь!

Этот последний час Куртис провел в суетливых сборах: примерял мундиры, не решаясь остановиться на каком-то одном, выбирал лицо, приличествующее случаю, носился по всем апартаментам. Потом вдруг обнаружил, что нет записной книжки, перерыл все, пока наконец не нашел ее в заднем кармане только что надетых брюк. Бормоча себе под нос полюбившуюся песенку «Я Тилле…», он плюхнулся в кресло перед информарием, посмотрел на часы — оставалось пять минут. И тут, наконец, он понял всем своим существом то, что казалось уже привычной мыслью. И это понимание обрушило на него такой шквал радости, что он чуть не задохнулся. Через пять минут он — Хозяин Земли! всей Земли!! всей Земли!! колотилось у него в черепе. И, боясь, как бы не задохнуться в этом потоке радости, Куртис ухватился за рубильник и резко сдвинул его вниз. И в то же мгновение все вокруг поплыло, в нос шибануло страшной вонью, со всех сторон навалилось что-то липкое, сознание начало мутиться; судорожно корчась, он заработал руками, и когда казалось: все, — конец, — он последним усилием рванулся и с воплем вырвался на поверхность…

Глава пятнадцатая

Новости в маленьком городке, как известно, распространяются со скоростью, обратно пропорциональной его размерам. Правда, иные факты благодаря своей странности могли бы стать предметом живейшего обсуждения, но таковыми не становятся, и в каждом случае этому, естественно, есть причина. Так и то, чему оказался невольным свидетелем ночной сторож дядя Гица… Под большим секретом он рассказал об этом двум-трем своим приятелям, а они решили, что все это ему просто со сна привиделось. Дядя Гица же сообразил, что если так подумали приятели, то никаких гарантий нет, что точно так не подумает и директор коммунхоза, — хорош же ночной сторож, которому на дежурстве сны снятся! А поскольку дяде Гице до пенсии оставалось всего полгода, то он счел за благо, пока не дошло до начальственных ушей, просто-напросто забыть о том, чему оказался свидетелем во время ночного обхода. Хотя забыть было трудно, настолько ясно стояло все перед глазами.

Уже светало потихоньку, подтаявшая почти до .прозрачности луна сползала за забор, когда дядя Гица в очередной раз обходил коммунхозовский хоздвор. Делал он это добросовестно, заглядывая в каждый уголок, и только один «объект» обходил сторонкой — больно уж аромат был специфический. И на этот раз он повернул уже было от него, как вдруг в выгребной яме (тот самый «объект») что-то громко забулькало. Стараясь не дышать, дядя Гица шагнул к краю. Вдруг посреди ямы с шумом что-то вынырнуло, и через мгновение это «что-то» страшное, обляпанное — выкарабкалось наверх и с воплем ринулось мимо дяди Гицы. В нос ударило вонью. А когда он пришел в себя и кинулся следом, сдернув с плеча берданку, странного существа и след простыл…

В общем, дядя Гица благоразумно решил не распространяться насчет ночного случая. И то, что вполне могло стать благодаря своей непонятности и необъяснимости новостью номер один по крайней мере на неделю, ею не стало.

Это печальное обстоятельство в некоторой степени было компенсировано неожиданным появлением «фельдмаршала». Но и к нему вскоре иссяк всякий интерес, если не считать всюду сующих нос краснокожих вождей.

И вот, когда казалось, что все новости исчерпаны раз и навсегда, случилось нечто странное и, при ближайшем рассмотрении, непонятное. И новость об этом в один момент облетела весь городишко. В один прекрасный день начальник милиции, заведующий гороно, директор краеведческого музея и еще семнадцать заведующих, начальников и директоров разных городских учреждений получили анонимные письма, отличавшиеся только подписью:

одни были подписаны классически «Доброжелатель», другие непонятно — Тилле из Раталара и Иорр из Венделло. То, что эти самые Тилле, Иорр и Доброжелатель — единый анонимщик в трех лицах, ясно было с первого взгляда: все два десятка накарябанных на обрывках газет каракулей содержали одно и то же сообщение, которому их неизвестный автор явно придавал огромное значение, поскольку размножил их в таком количестве, на которое у обыкновенного анонимщика просто не хватило бы духу. Понять же, что было в них нацарапано, оказалось совершенно невозможным. Но, к счастью, директор музея Павел Федорович был в некоторой степени полиглот, и к тому же самой профессией приучен к разгадыванию всяческих загадок. Оказалось, что все письма написаны на какой-то странной смеси испанского, английского и ломаного немецкого языка. И во всех них коротко, без ненужных подробностей, сообщалось: «Эти гады Александру Македонскому танки за полцены отдали. Не иначе-взятка».

Люди серьезные пожали плечами, кое-кто счел анонимку плоской шуткой, но на базаре новость эта была в центре внимания почти неделю. И тут, как за первой каплей, хлынул настоящий анонимный ливень, хлестнувший даже в почтовый ящик нашей библиотеки. Однажды утром, вынув свежую почту, среди газет я обнаружил замусоленный обрывок с «донесением»: «Эта сволочь Хоррибле жрет фенол, и никто не смотрит».

Разбирая тусклые карандашные каракули, я вдруг спиной почувствовал чей-то взгляд и, обернувшись, увидел, что из-за афишной тумбы, пристально следя за тем, что я делаю, выглядывает «фельдмаршал». Что-то неприятное показалось мне в этом, может потому, что человеку всегда неприятно, когда за ним подглядывают. Я машинально скомкал бумажку и бросил. И тут фигура, прятавшаяся за афишной тумбой, с неожиданной прытью метнулась ко мне, я даже инстинктивно отшатнулся. С каким-то хриплым рыком «фельдмаршал» проворно подхватил с земли скомканную бумажку и отпрыгнул в сторону. В глазах его плескалась такая злоба, что я, честно говоря, растерялся. А он, вдруг выдернув из кармана какую-то деревяшку, наставил на меня: «Пух! Пух!». Довольная ухмылка пробежала по его заросшей физиономии, сунул деревяшку в карман и зашагал прочь… Так я в последний раз видел «фельдмаршала». В последний, потому что он вдруг исчез. В какой именно день это случилось, естественно никто не заметил. Может, неделя прошла, а может, месяц. Просто однажды один, потом другой и наконец все обратили внимание, что примелькавшаяся было фигура перестала мелькать. Раздумывать над этим фактом .не было никакой причины-как пришел, так и ушел.

Пролить же свет на это исчезновение мог бы тот же дядя Гица, но он попросту не усмотрел никакой связи между исчезновением «фельдмаршала» и тем, что снова произошло во время его ночного дежурства. Собственно, связывать было нечего, так как особенного, с точки зрения дяди Гицы, ничего не произошло. Просто снова под утро, по привычке и обязанности обходя коммунхозовскнй хоздвор, он услышал шаги за забором и, отодвинув висевшую на одном гвозде доску, разглядел в предрассветной полутьме фигуру, в которой без всякого труда узнал «фельдмаршала». «Тьфу ты, носит его по ночам!»-выругался про себя дядя Гица. «Фельдмаршал» остановился в двух шагах от забора и громко сказал кому-то:

— Хальтштадт! Хальтштадт!

Слов этих дядя Гица не понял, но что «фельдмаршал» ищет какой-то проход, было ясно, и еще более было ясно, что какой же еще проход искать, если не на территорию, им охраняемую. Поэтому дядя Гица, не долго думая, щелкнул затвором берданки и гаркнул:

— А ну, проходи! Стрелять буду! «Фельдмаршал» подпрыгнул и метнулся прочь. Сторож успокоено пристроил берданку на плечо и двинулся дальше. Он не видел, как за его спиной серая тень осторожно перелезла через забор, и только услышал, как что-то громко чавкнуло в выгребной яме. Обернувшись, он вгляделся в предрассветную темь, но ничего не увидел, хотел было повернуть, но, поколебавшись, решил: земля, наверно, осыпалась,-и зашагал дальше…

Месяца два спустя, уже к осени, я случайно проходил мимо полуразрушенной водонапорной башни и увидел кучку мальчишек, что-то оживленно обсуждавших. Поскольку я, хоть и давно, тоже был мальчишкой, мне стало совершенно ясно, что затевается некая грандиозная операция, цель которой была совершенно очевидной, так как торчала рядом. Я подошел к мальчишкам, они настороженно замолкли.

— А если кирпич на голову свалится? — напрямик спросил я.

Мальчишки, с ходу уразумев, что секретнейшие их планы разгаданы, загалдели в один голос:

— Не свалится! Мы только посмотреть! Да мы и заходить не хотели!

И тут я вспомнил: это же «фельдмаршальский дворец». То ли потому, что даже в седеющем мужчине сидит мальчишка, то ли еще почему, но во мне вдруг вспыхнуло понятное и одновременно малообъяснимое любопытство: интересно, как здесь жил «фельдмаршал»?

— В компанию берете?

Мальчишки, уже было примирившиеся с тем, что операцию придется отложить, пока этот настырный взрослый не уберется подальше, завопили радостно:

— Берем!

Осторожно переступая через осыпавшиеся кирпичи, мы пролезли в пролом. На полу среди щебня валялись какие-то тряпки, заплесневелые корки, битое стекло. Мои коллеги озирались по сторонам с горящими глазами: вот-вот должны были появиться привидения, которые, по свидетельству Вальтера Скотта, обязательно водятся в заброшенных замках. А я вдруг увидел в углу поставленную на два кирпича ржавую жестяную духовку. Мелькнула нелепая мысль: а, вот и сейф! Духовка действительно оказалась сейфом; открыв скрипнувшую дверцу, я выгреб кучу мятых бумаг и обрывков газет, исписанных поперек текста карандашными каракулями, — и с первого взгляда стало ясно, как это ни нелепо: анонимки, взбудоражившие город, писал он — псих с «фельдмаршальским» чином… Под бумажками в самый угол «сейфа» забилась пухлая засаленная записная книжка.

Просмотрев бумаги, — мальчишки, строя понимающие рожи, передавали их 'из рук в руки, — мы тем же путем выбрались обратно. Записную книжку я сунул в карман.

Прочитать записи, сделанные каллиграфическим, с писарскими завитушками, почерком, было нетрудно, хотя и пришлось покопаться в словарях. Труднее оказалось расшифровать сокращения слов и предложений, которых на каждой странице было по десятку. Но в конце концов вырисовалась с достаточной полнотой омерзительная картина. И только одно, как заусенец, мешало связать некоторые факты: никак было не вспомнить какую-то очень важную деталь.

Наконец, меня осенило. Вернее оказать, показалось, что смог нащупать тропку к этой самой недостающей детали. Взяв домой несколько прошлогодних подшивок газет, целую неделю я листал вечерами уже несколько подвявшие страницы и в результате выудил несколько фактов, которые оказались недостающими звеньями, а ухватившись за них, удалось вытащить всю цепь.

«Катастрофа на побережье»-называлась одна из заметок, к сожалению, очень краткая. «В ночь на тринадцатое июня вдруг без всяких видимых причин обрушился огромный кусок побережья в северной части Шлезвиг-Гольштейна, примерно в том месте, где находился полностью уничтоженный американской авиацией в последние дни войны порт Хальтштадт. Предположение, что виной тому пролежавшие в земле два десятилетия неразорвавшиеся авиабомбы, вряд ли серьезно — размеры обвала огромны. Очевидно, более вероятно другое объяснение: громадная каверна, свод которой наконец не выдержал и обрушился, увлекая за собой верхние пласты земли».

В нескольких газетах я обнаружил две небольшие заметки под рубрикой «Вокруг света». Первая: «Аквалангисты клуба Сан-Донато обнаружили кладбище подводных лодок на глубине двенадцать метров. Это не первая такая находка — в разных районах планеты совсем недавно обнаружено еще семь подводных «кладбищ». Национальная принадлежность подводных лодок не установлена». Вторая заметка: «Рейсовый вертолет, совершающий пассажирские перевозки между островами Кандами и Сенту в Целебесском море, обнаружил на вершине одинокой скалы Клык, возвышающейся в море на полпути между островами, тяжелый танк. Осмотр представителями полицейских властей показал, что танк принадлежит к известному во время второй мировой войны типу германских танков «тигр». Каким образом прекрасно сохранившийся, будто только сошедший с конвейера, танк оказался на вершине одинокой скалы площадью в несколько квадратных метров, неизвестно».

Все три заметки относились к июню прошлого года. Я подчеркиваю — к июню. Это очень важно. Я не помню, а вернее, не знаю точно, в какой день вдруг возникла посреди газона на бульваре странная и страшная фигура, прозванная мальчишками «фельдмаршалом». Но что это было в июне — помню точно.

И еще одно. Ни в одной из газет, начиная с июня прошлого года, мне не встретилось ни одного сообщения о таинственных происшествиях в Бермудском треугольнике и других районах, еще недавно регулярно поставлявших пищу для размышлений и догадок…

Не связать все эти факты с содержанием записной книжки, забытой исчезнувшим «фельдмаршалом» в развалинах водонапорной башни, было невозможно. Так передо мной встала во всем своем омерзении история ничтожества, попытавшегося осуществить параноический бред-порождение политической шизофрении, имя которой на всех языках — фашизм.

Почему я рассказал об этом? Потому что лезут из выгребных ям истории недобитки фашизма и их последыши, хоронясь в тени слов и фраз. И потому, что «Lide, bdite!» Фучика звучит в моих ушах.

СЛУЧАЙ С МОНТЕРОМ ЖУКОВЫМ

Вместо предисловия

Павла Федоровича я заметил издалека, он подходил к газетному киоску. Конечно, мне и в голову не пришло, что эта обычная, каждодневная встреча на сей раз обернется так. Павел Федорович уже расплачивался, когда я подошел. Он выложил полтинник, получил тридцать копеек сдачи и десяток экземпляров районки за сегодняшнее число. Это было явным свидетельством, что в газете напечатана его очередная заметочка. В таких случаях он на радостях скупал полтиража. Привет, Павел Федорович!

— А-а, привет.

— Что, напечатали?

— Ага, статейку дал. Не читал? — Он вытащил из пачки газету, развернул и показал:-Вот, внизу. Внизу крохотными буквами, — кажется, этот шрифт называется нонпарель,-под заголовком «Дар жителя нашего города» сообщалось, что этот самый житель, а именно монтер И. П. Жуков, подарил краеведческому музею коллекцию старинных монет. За что Павел Федорович от имени совета музея выражал монтеру благодарность.

Ивана Жукова я знал с детства-мы с ним учились вместе до седьмого класса. Был он детдомовский, родни никакой, и после седьмого класса — в те годы это образование называлось неполным средним,-подался в ремесленное училище. Исчез Иван надолго. Но когда три года назад, после института, я вернулся работать в наш райцентрик, Жуков уже был здесь. Из наших одноклассников в городе кроме нас двоих не осталось никого-это мы с Иваном выяснили при первой же встрече. Выяснил, вернее, я, так как Иван и в детстве особой разговорчивостью не отличался, а с годами это его достоинство не уменьшилось.

— А Толик? — спрашивал я.

— Плавает.

— А Сережка?

— Не знаю.

— А Юрка?

— Геолог вроде, — отвечал он сверху. Сверху-потому что, повиснув на монтерских «когтях», Иван подкручивал крепление изолятора, а я, задрав голову, стоял у подножья столба.

С тех пор встречались мы с Иваном не так уж редко, но все больше как-то мимоходом. Однажды я увидел его на бульваре с красной повязкой на рукаве. То, что Иван ходит в дружинниках, меня не только не удивило, а скорее даже обрадовало. Еще в школе мы заметили, что обычно спокойный, даже хмурый, Иван, увидев подвыпившего прохожего, буквально синел. По собственному его неохотному признанию, пьяниц он ненавидел «смертным боем». И вот теперь эта повязка на рукаве лучше множества слов подтвердила, что Иван Жуков нисколечко не изменился с тех, уже давних, школьных времен.

Года два назад он записался к нам в библиотеку. Первое время книги брал и возвращал регулярно. Читал, как говорится, «направленно» — одну фантастику. Как-то я спросил его:

— Не надоели тебе эти сказки?

— Надоели,-неожиданно ответил он.

— Так зачем берешь? — удивился я.

— Надо,-хмуро ответил Иван и, сунув в карман томик «Современной фантастики», ушел.

Потом он вдруг перестал появляться. Может, был занят, а может, все, что хотел, перечитал, или того больше — личную библиотеку завел. Но вот остался за ним долг — это плохо.

— Я всегда говорил, что успех музея в поддержке общественности, — с чувством произнес Павел Федорович, увидев, что я пробежал заметку.

— Хороша общественность — музею монеты дарит, а в библиотеке книжки зажиливает!

— Ты Жукова знаешь? — обрадовался Павел Федорович.

— Еще бы.

— Вот хорошо-то! — еще больше обрадовался Павел Федорович.

— Да что такое? Что с того, что я Жукова знаю?

И тут Павел Федорович еще раз напомнил, что вся общественность обязана помогать процветанию музея., и в данном случае я тоже — как представитель этой самой общественности. Моя помощь по мнению Павла Федоровича, должна заключаться в следующем. Дело в том, что Жуков, принеся монеты в музей, на вопросы отвечал невнятно — то ли нашел, то ли купил. А под конец, обозлившись на расспросы Павла Федоровича, сказал:

«Берете-берите. А не надо — и мне сгодятся…». Павел Федорович, конечно, тут же отступился, но беспокойство прочно поселилось в его душе. Беспокойство это питалось сугубо научными опасениями: из популярной литературы Павел Федорович хорошо знал, какой вред науке приносят самодеятельные археологи. Расковыряв случайно найденный клад, они берут то, что им представляется ценным, а всякие там черепки, костяшки, сочтя их мусором, так и оставляют. И гибнут ценнейшие материальные свидетели, которые опытному человеку могли бы рассказать удивительно много, а может быть, даже и произвели бы целый переворот в научных представлениях современников.

Все это Павел Федорович выложил мне в один присест и спросил:

— Согласен?

— С чем-с переворотом в научных представлениях?

— Э, — обиделся Павел Федорович, — я же серьезно, а тебе только шутки шутить.

— Да ладно, с чем же я согласиться должен?

— Надо поговорить с Жуковым. Может, он и в самом деле нашел их на каком-нибудь чердаке. А если раскопал? Вот это точно надо знать.

— Ты же с ним говорил?

— Мне не сказал. А тебе, может, скажет. Вы же знакомы.

Конечно, если бы не нужно было выручать Уэлса, я увернулся бы от выполнения своего «общественного долга», но, поскольку к Жукову, так или иначе, надо было идти, я согласился, чем обрадовал Павла Федоровича невероятно…

Так вышло, что обещание свое мне пришлось выполнить в тот же день. Как на грех, «Машину времени» опрашивали трижды, и когда какой-то очкарик-десятиклассник — уже четвертый по счету читатель — вежливо попросил ее же, я окончательно решил сегодня же вечером отправиться к Жукову. Посмотрев в формуляре адрес, я даже обрадовался: совсем недалеко, чуть ниже Соборного парка…

Свернув с Почтовой на Александровскую, сразу же на воротах второго от угла дома я заметил нужный номер-17. Во дворе какая-то тетка, хозяйка видимо, кормила цыплят. Приоткрыв калитку, я поздоровался и спросил:

— Иван Жуков здесь живет?

— Здесь, — ответила тетка и, прикрикнув на суетившихся цыплят: «Кыш!»,-добавила:

— Только пришел. Позвать или зайдете?

— Зайду, пожалуй.

— Ну так из сеней направо… Из-за двери послышалось:

— Вы, тетя Вера?

В комнате скрипнули пружины, послышались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял Жуков. Приходу моему он не удивился нисколько, только сказал:

— А, это ты… — и помолчав, добавил:-Заходи.

Сейчас я понимаю, что, если бы заговорил с Жуковым сразу о монетах, ушел бы несолоно хлебавши. Но, по чистой случайности, вовсе не из предусмотрительности, я заговорил с ним совсем о другом. Больше того, я не стал поминать ему его долг, поскольку сразу заметил на этажерке знакомый корешок. Я просто спросил, усевшись на пододвинутую табуретку:

— Что не заходишь?

— Да так, дела,-неохотно буркнул Иван, и тут бы нашему разговору и закончиться, но допустить этого я не мог, помня надежды Павла Федоровича.

— Ты ведь вроде фантастикой интересовался?

В глазах Жукова вспыхнули злые огоньки.

— Вот на днях Азимова получили. Хотя, признаться, я твоего интереса к фантастике не разделяю. Особенно вот такого рода,- я деликатно кивнул в сторону этажерки. .

Жуков меня не перебивал.

— Конечно, от Уэллса до Азимова расстояние такое же, как, скажем, от телеги до электровоза. Но, по-моему, разница все-таки внешняя. Потому что передвигаться во времени принципиально невозможно ни на уэллсовской машине, ни в азимовских капсулах.

— Как знать… — неожиданно сказал Иван. Я опешил:

— Ты считаешь, что путешествия во времени возможны?

— Уеду я отсюда… — вдруг сказал он.

— Что так? — удивился я неожиданному повороту. — Куда уедешь?

— А куда-нибудь… — обронил Иван и замолчал. Видно было, что продолжать об этом ему не хочется.

Взглянув на часы, я решил, что пора собираться восвояси и самый раз опросить Жукова о монетах.

— Слушай, Иван, в газете о тебе сегодня заметка есть. Видел?

— Еще чего? — удивился он. — Какая заметка? Я полез в карман, достал специально захваченный на этот случай номер. Иван прочитал внимательно, усмехнулся. И тут я спросил его напрямик:

— Слушай, а откуда у тебя эти монеты? Иван помолчал, потом встал, прошелся тяжело по комнате и, резко обернувшись, спросил:

— Погулять не хочешь?

— Пройтись, что ли?

— Ну, не на свадьбе же, — усмехнулся он. — Так пройдемся?

— Чего ж…

Жуков вышел в сени, копался там минут пять.

Вернувшись в комнату, достал из шкафчика электрический фонарик, оказал:

— Пошли…

В сенях он взял прислоненный к стенке небольшой сверток и пропустил меня вперед.

Уже совсем стемнело. Иван шагал быстро и уверенно, я едва поспевал за ним. Все это было мало похоже на прогулку.

— Куда это мы летим? — спросил я его в спину.

— Сейчас придем, — бросил он, не оборачиваясь, но скорость все же сбавил.

К Соборному парку мы подошли с нижнего конца — вход был с противоположной стороны. Жуков огляделся — в чахлом свете редких фонарей улица была пустынной — местный «бродвей» лежал в двух кварталах отсюда, вся толкотня сейчас там.

— Лезем здесь, — скомандовал Иван, бросил через ограду свой сверток и полез следом. Стараясь не зацепиться за декоративные пики, которые ничем не уступали своим недекоративным родичам, я перелез через ограду и оказал Ивану:

— Хороша прогулочка. На любителя. Жуков промолчал, посветил фонариком: здесь, под кронами, темнота сгустилась до осязаемой плотности. Он еще раз посветил, буркнул: — Сюда…

И, продравшись через кусты, мы оказались на крохотной полянке.

— На, свети, — ткнул он мне в руки фонарик и, присев на корточки, стал разворачивать свой сверток. В желтом пятне света остро сверкнула заточенная кромка маленькой саперной лопатки.

Иван взял лопатку, сказал снова: — Свети, — и, примерившись, очертил лопаткой неровный квадрат.

«Неужели у него здесь монеты закопаны?» — мелькнула мысль. — Часть отдал в музей, а часть оставил здесь и сейчас забрать решил?»

Тем временем Жуков аккуратно поддел лопаткой дерн толщиной пальца в два и отвалил пласт в сторону.

— Ну, а теперь гляди, — сказал он, отложив лопатку.

Я всмотрелся в черный квадрат свежей земли, и вдруг — я не поверил глазам — чуть в стороне от центра квадрата в луче фонарика тускло блеснула большая монета. Секунду назад ее не было!

«Когда же он успел подбросить ее?» — пронеслась нелепая мысль и тут же исчезла: прямо на моих глазах из земли высунулась наполовину вторая монета с тонкой насечкой по бортику.

— Слушай, что же это такое? — спросил я неожиданно осевшим голосом.

— Смотри, смотри, — ответил Жуков, осторожно высвободил застрявшую в земле монету, положил ее рядом на траву, туда же небрежно бросил вторую.

Мы просидели на корточках полчаса, и за это время из земли — именно из земли, потому что больше им взяться было неоткуда, вынырнули еще семнадцать монет — маленьких и больших, блестящих и тусклых, с понятными и непонятными надписями. Потом они перестали появляться, и минут через пять Иван сказал:

— Все, сегодня больше не будет… — и аккуратно взяв пласт дерна, положил его на место и притоптал. — Пошли…

— Слушай, что же это такое? Ты толком мне сказать можешь?

— Могу, — ответил Жук. — Потом.

— Ну, а те, что ты в музей сдал, здесь нашел?

— Нет.

— А где?

— Пошли, — вместо ответа сказал Иван и, не дожидаясь нового вопроса, поднял снова увязанную в тряпку лопатку и зашагал к выходу из парка. Сообразив, что пока Жуков сам не решит рассказать, слова из него не вытянешь, я замолчал. А предчувствие, что мне предстоит услышать нечто невероятное, крепло с каждой минутой, пока мы выбирались из кустов на освещенную аллею к выходу. Иначе на кой черт было показывать мне это поразительное место?

Выйдя из парка, мы свернули на улицу Танкистов и через квартал Иван облегченно сказал:

— Открыто…

«ЗэЗэ» была набита битком. Иван помрачнел, но поужинать где-то нужно было. Мы кое-как протиснулись к угловому столику, который, судя по всему, вот-вот должен был освободиться. Два осоловевших приятеля с надеждой пересчитывали медяки, так и сяк раскладывая их на скользкой пластмассе стола. Судя по их осанке, надежда отыскать в кармане завалявшийся рубль была несбыточной. И все-таки, чтобы уразуметь это, им понадобилось минут пятнадцать. Шашлычная гудела, в полной мере оправдывая свое неофициальное название «Зеленый Змий». Иван еще раз огляделся и, нахмурясь, сказал:

.-Ладно, завтра мы сюда с нашими ребятами заглянем. Давно эту рыгаловку прикрыть пора…

Первый мыслью было: разыгрывает!

Но Жуков, машинально тыкая вилкой, рассказывал ровно, неторопливо, и только в глазах его, когда он взглядывал прямо, появлялось какое-то беспомощное выражение.

— Не веришь? — вдруг вскидывался он. — Думаешь, вру?

— Верю, — как можно спокойнее отвечал я, хотя в голове колотилась мысль: да может ли быть такое?

Когда мы вышли из «ЗэЗэ» — перед самым уже закрытием, Иван сказал:

— Ты только не трепись об этом. Все равно никто не поверит…

Я кивнул и, ошалелый от двухчасового рассказа, побрел домой.

Ночью мне снились рыцари, давящиеся джемом, огромные трехкопеечные монеты, резиновые пружанки, некто по прозвищу Собака и самая обыкновенная желтая собака. Кот натягивал огромные сапоги и рассуждал об экзистенциализме…

Проснулся наутро я совершенно разбитым и, хотя накануне кроме чаю я не пил ничего — с тем самым ощущением, которое знакомо каждому, кто накануне несколько переборщил в соревновании с Бахусом. Встав, я принялся лечиться по системе йогов. Системе этой меня обучил еще в студенческие времена Сережка Андреев. Правда, насчет принадлежности этой системы йогам я еще тогда сомневался, поскольку, как известно, йоги водки не пьют, так что система такая им вроде ни к чему. Но так или иначе, Сережкий способ помогал хорошо, и через полчаса я чувствовал себя вполне сносно. И все-таки что-то мешало. Это «что-то» была пугающая уверенность, возникшая на грани сна и пробуждения и крепнувшая с каждой минутой: Жуков не врал.

Откуда она взялась, эта уверенность, я не понимал, и это раздражало еще больше.

Натянув брюки, я почувствовал оттягивающую карман тяжесть и вспомнил монеты… Осмотрев и ощупав каждую, я снова ссыпал их в карман.

Челюсть у Павла Федоровича отвалилась, когда я, подняв его с постели, небрежно сунул ему под нос наугад вынутую из кармана монету. А когда я высыпал перед ним целую горсть, он икнул и схватил меня за плечо:

— Откуда?! Да ты понимаешь, что это такое?!

— Одевайся и пошли, — сказал я, и он, довольно удачно попадая в рукава, оделся, время от времени повторяя:

— Нет, ты ничего не понимаешь. Я таких даже и не видел! Это же уникумы… Половина, по крайней мере…

Несмотря на расспросы, я не сказал Павлу Федоровичу, откуда эти монеты. Мне вдруг захотелось проделать с ним тот же опыт, что проделал со мной вчера Жуков и увидеть свое вчерашнее выражение на физиономии Павла Федоровича, когда у него на глазах из земли начнут выскакивать монеты, как лягушки из лужи.

Когда мы прошли через весь парк и до нужной полянки оставалось несколько десятков шагов, из-за кустов послышалось урчание мотора. А через минуту мы стояли у довольно глубокого с ровными стенками рва, который трудолюбиво прогрызал поперек полянки желтый канавокопатель. Для чего — под фундамент ли новой биллиардной или другого крайне необходимого культурного учреждения — не знаю.

— Ну, в чем дело? — потянул меня за рукав Павел Федорович.

И мне ничего не оставалось сделать, как ткнуть рукой наугад под ближайший куст:

— Вот тут валялись…

Павел Федорович присел на корточки и, пошарив в траве, огорченно выпрямился.

— А знаешь, — вдруг вспомнил он, — я ведь тоже где-то здесь, — он осмотрелся, — нашел в прошлом году монету — талер Оигизмунда…

Конечно, здесь — уж это я знал точно. И так же точно я знал, что прохода, по которому вернулся домой Иван Жуков, больше не существовало. Тончайшее равновесие сопряженного времени рухнуло под трудолюбивым ножом канавокопателя. Единственное достоверное свидетельство истинности рассказа Ивана Жукова исчезло навсегда…

Иван советовал «не трепаться», потому, дескать, что все равно никто не поверит. Я никому и не рассказывал, но не только из опасения, что не поверят. Нужно было сначала самому разобраться, попытаться найти объяснение тому невероятному, что случилось с Иваном Жуковым.

Но даже когда где-то вдалеке забрезжило — нет, не объяснение, а догадка, только догадка, — я и не помышлял еще написать об этом странном случае. Все сложилось само собой. Года через. два я познакомился с Дмитрием Степановичем Колосовым и узнал историю ничуть не менее невероятную, чем жуковская. О находке Колосова я написал рассказ, который был напечатан в кишиневском журнале «Копры». Правда, рассказ в редакции снабдили подзаголовком «фантастический», хотя скорее его нужно было бы назвать документальным — я старался не отойти ни на шаг от известных мне фактов. Но это редакционное «уточнение» послужило неожиданным толчком, развеявшим посеянное Иваном сомнение: «Все равно не поверят». И я решил рассказать о случае с монтером Жуковым, уже по собственной инициативе поставив подзаголовок «фантастическая повесть».

Когда я начал работать над этой повестью, Жукова уже давно но было в нашем городке. Это в какой-то степени осложнило мою работу — многое, о чем я не успел его расспросить, теперь спросить было не у кого. Так что, если у читателя по ходу рассказа будут возникать вопросы, он должен знать, что те же вопросы возникали у меня. На многие из них я нашел ответ или, по крайней мере, пытался найти. Но об этом после. Сейчас же я хочу рассказать все известное мне о случившемся с Иваном Жуковым.

Глава первая

Тот, кто случайно оказался бы в этот душный июльский вечер на задворках городской маслобойки, мог, бы стать свидетелем некоторых событий, не вполне понятных на первый взгляд. Ну, во-первых, сквозь кое-как заколоченное окошко развалюхи, абсолютно незаслуженно именовавшейся «склад», явственно пробивался свет. Даже очень глупый или, скажем, пьяный вор не стал бы залезать в этот «склад», поскольку утиль куда лучшего качества и «в ассортименте» и в количестве можно было раздобыть на площадке Вторчермета, располагавшейся через дорогу. Так что случайный свидетель тут же отбросил бы эту мысль, тем более что ему наверняка пришло бы в голову куда более романтичное и даже страшное объяснение. И если бы испуганный этим страшным объяснением прохожий не убрался бы, поминутно оглядываясь, восвояси, а постоял, прислушиваясь, он получил бы еще одно подтверждение своей пугающей догадке. Потому что время от времени из развалюхи доносился свист. Кто-то, прятавшийся внутри, через относительно равные промежутки высвистывал фразу, в которой, несмотря на некоторую фальшь, можно было услышать: «Эх, яблочко, куда ты катишься?» Даже начинающему почитателю детективных романов, повестей и рассказов в один момент стало бы ясно, что этот свист не что иное как условный знак или, по научному выражаясь, пароль.

Свет в заброшенной развалюхе и художественный свист в той же развалюхе в столь поздний час — сочетание настолько недвусмысленное, что даже недоверчивый читатель тут же раскаялся бы в прошлых своих сомнениях относительно того, что вражеский диверсант может быть заброшен в населенный пункт Н. с целью выкрасть годовую отчетность местного ателье индпошива или подложить бомбу, скажем, как в данном случае, под сарай маслобойки.

И, поскольку общеизвестно, что даже самый завалящий шпион обязательно вооружен минимум бесшумным пистолетом, то мы, конечно, не вправе требовать от нашего случайного прохожего пытаться собственными силами выяснить, есть ли у свистуна в развалюхе такой пистолет или еще какая-нибудь штука похуже. Вероятно, происходившее в тот вечер в сарае маслобойки так и осталось бы тайной, если бы случайным прохожим не оказался заведующий танцплощадкой в бывшем Соборном парке, он же кассир и билетер, Вася Трошин. Васе было основательно за сорок, но благодаря постоянному общению с молодежью он сохранил такой признак молодости, как право называться не Василий Кондратьевич, а просто Вася. Вася был человек нелюбопытный, но подвыпивший, и поэтому свет в сарае принял как нечто само собой разумеющееся, решив, что свет горит в сторожке. А так как, во-первых, в кармане у него было полбутылки, а во-вторых, домой ему идти не хотелось ни с бутылкой, ни без, он решил заглянуть на огонек. А решив, зашагал напрямик через заросли чертополоха, вообразившего, что задний двор маслобойки отдан ему в полное владение, что, впрочем, так и было.

Дернув щелястую дверь, Вася удивился — заперто. Но не успел он ничего подумать, как звякнула щеколда и на пороге встал хорошо известный Васе, как и всему городку, электромонтер Иван Жуков, за глаза называвшийся в высшей степени остроумно — Жук.

Жук был человек мрачный. Несколько лет назад он попал под машину, после чего месяца три провалялся в больнице, что, конечно, веселости ему не прибавило.

— Ну, чего тебе? — спросил Жук. — Больше шляться негде?

Вася, честно намеревавшийся разделить свои полбутылки с предполагаемым сторожем, был оскорблен в лучших чувствах.

— Давай мотай отсюда, — добавил Жук, не ожидая ответа.

Даже если бы Вася был трезв, появление незваного гостя вряд ли вызвало бы у Жукова прилив энтузиазма. Но вдобавок Жуков, как известно, не выносил пьяных. К своему несчастью, Вася об этом и не подозревал и потому вместо того, чтобы последовать совету Жука, оскорбленным голосом спросил:

— А чего вы грубиянничаете, гражданин? И чего в такой поздний час находитесь на невверенной вам территории? Так я и милицию могу вызвать!

— Ну, иди вызывай, алкаш, — спокойно сказал Жук, взял Васю за плечо, повернул, и Вася понял, что сейчас последует. Но возразить он не успел и, пролетев несколько метров — пинок был крепкий, — рухнул на груду кирпича в чертополоховых зарослях. Не оглядываясь, он вскочил и поступил так, как поступил бы случайный прохожий, увидев дуло бесшумного пистолета, — он кинулся наутек. За углом под фонарем он остановился, ощупал себя, и горькая обида сжала сердце: штанина была мокрая, а в кармане противно скрежетнули осколки. Вася, стараясь не порезаться, вытащил бывшую бутылку из промокшего кармана и, полный желания мести, быстро зашагал к центру — в милицейский пост, жаловаться и требовать возмездия хулигану Жуку.

Васин же обидчик, прикрыв дверь и чертыхнувшись, снова принялся за работу. Возясь у какого-то странного сооружения, он снова начал высвистывать, слегка фальшивя, фразу, которую вполне можно было принять за пароль. Но те, кто был знаком с Иваном Жуковым ближе, знали, что такое насвистывание (почему именно «Яблочко» — неизвестно) свидетельствует, что Иван чем-то очень доволен.

Иван Жуков действительно был доволен: работа, длившаяся уже третий год, близилась к концу. Странное сооружение, над которым с гаечным ключом склонился Жуков, вот-вот должно было начать действовать. Если бы Вася встретил более гостеприимный прием, он увидел бы, что Иван колдует над какой-то штукой, весьма напоминающей большой трехколесный велосипед. Но велосипед, опутанный разноцветными проводами и увешанный со всех сторон трансформаторными блоками, катушками и еще какими-то вовсе непонятными штучками.

Но ни Вася, ни самые заядлые знатоки научной и ненаучной фантастики, увидев машину Жукова, не смогли бы определить ее назначения, ибо с самого начала Жуков решил изобретать велосипед, не считаясь с тем опытом, который был накоплен со времен Уэллса. Жук был трезво мыслящим человеком и, основательно поразмыслив, пришел к выводу, что все его литературные предшественники шли неверными путями. Вывод такой сделал Жук на том справедливом основании, что машина, которую намеревался построить он, существовала только на страницах множества книг и не выпускалась до сих пор ни серийно, ни хотя бы одиночными экземплярами. Короче говоря, все эти машины, основанные на самых различных принципах- и простых, и сложных, и головоломных, были занимательной выдумкой, не больше. А Ивану Жукову позарез нужна была реальная, персональная, и главное действующая, машина времени.

Для чего она была ему нужна, скажем чуть позже, пока же пусть читатель поверит, что нужна была очень. Иначе зачем бы серьезный и рассудительный Жуков изо дня в день, без выходных и без праздников, после нелегкого трудового дня допоздна вкалывал в заброшенном сарае целых три года?

Итак, с самого начала отвергнув все псевдотехнические идеи, которые клали в основу своих машин многочисленные герои фантастических романов, Иван Жуков взялся за дело, руководствуясь здоровым инстинктом изобретателя велосипеда. Трудно сказать, что в конце концов получилось бы у него, скорее всего не получилось бы ничего, если бы не то жгучее желание, которое было стержнем предпринятой им работы. Именно то, чего не хватало его предшественникам и возможным конкурентам. По не совсем проверенным данным ежегодно в мире предпринимается около двухсот тысяч попыток изобрести перпетуум мобиле и примерно столько же попыток создать машину времени. И тот факт, что последнее удалось одному только Ивану Жукову, заставляет нас утверждать, что именно жгучее желание и было непременным условием, которое позволило Ивану Жукову решить не выполненную никем до него задачу.

Как часто великие открытия имеют поводом совершенно ничтожные происшествия — пресловутое яблоко Ньютона, например. И вполне могло случиться, что изобретение машины времени не состоялось бы, если бы обычный ход Ивановой жизни не был неожиданным образом нарушен и дальнейшие события не выстроились в совершенно иную цепочку, последним звеном в которой и стало небывалое изобретение. Дело было так. В декабре 1960 года Иван Жуков выиграл по трехпроцентному займу ни много ни мало целых пять тысяч рублей. И для начала решил заплатить вперед за квартиру — за год. Шагая домой вечером, он зазевался, а вернее задумался, и тут, прямо на него вылетел, ослепив фарами, грузовик. В беспамятстве Иван провалялся на больничной койке ровно три месяца и три дня. В общем, когда он выписался из больницы, оказалось, что выигранные им трешки, пятерки и полусотенные, которыми три месяца назад выдали в сберкассе выигранные им пять тысяч, сегодня интересуют только коллекционеров, и ни на один рубль из этих пяти тысяч не купить даже пачки сигарет «Памир». За неделю до выписки закончился срок обмена старых денежных знаков на новые, выпущенные при реформе 1961 года. Другой на месте Ивана плюнул бы с досады или, на худой конец, запил бы с горя. Последнего от Ивана ждать было невозможно, а плюнуть он не мог из принципиальных соображений. Потому что не меньше, чем пьянство, а может быть, даже и больше, он ненавидел всяческую несправедливость. Поэтому-то, в частности, он даже не задумался, когда участковый Хрисов предложил ему вступить в народную дружину. Дело даже не в том, что дядю Петю, как в неофициальной обстановке звался Хрисов, Иван уважал искренне и давно. И причины этого уважения были особые. В октябре сорок пятого года молоденький милиционер привел в детдом очень худого и голодного оборвыша, которого выудил из товарного вагона, стоявшего на запасных путях. Беспризорник этот путешествовал на товарняках уже второй год, но на сей раз перепутал в темноте и полез не в тот вагон. Путешественнику было семь лет, звали его Иван, фамилия была Жуков, а отчества своего он не знал. Поскольку при записи в детдом отчество непременно требовалось, то, недолго поразмыслив, милиционер сказал:

— Ну, нехай будет Петрович…

Шли годы, но ефрейтор, потом сержант и наконец старший сержант Петр Ильич Хрисов поддерживал с Иваном, как говорят, тесную связь. И не только потому, что у него самого судьба сложилась, как у солдата из песни «Враги сожгли родную хату, убили всю его семью…», и не только потому, что в судьбе его и в судьбе подобранного им пацана было так много сходного, но и потому, что этот малоразговорчивый мальчишка приглянулся ему какой-то внутренней твердостью и рассудительностью, редкой не то что у пацанов, но и у иных взрослых. По совету Хрисова: «Чего тебе не хватает? Специальности. Вот и думай!» — Иван определился в ремесленное.

Так что основания уважать Хрисова у Ивана, как видим, были.

Но было и еще одно. Ну зачем, спрашивается, тогда, в сорок пятом, нужно было ему возиться с каким-то вшивым беспризорником? Выгнал бы из вагона, и ладно. А он повез его за полсотни километров — в детдом. Первое было бы несправедливо, второе — справедливо. А понятия эти Иван к своим семи годам научился очень четко различать. И ничего более ненавистного, чем несправедливость, он не знал. И неважно — большая ли, малая ли. И первое интуитивное впечатление от Хрисова было — справедливый дядька. А раз справедливый — значит, хороший. Потому-то Иван и подчинился тогда, и поехал с ним. Захотел бы удрать — так в два счета, опыт у него по этой части был богатый. Но не захотел, и никогда об этом не жалел. С годами первое ощущение превратилось в уверенность: дядя Петя человек справедливый. Это было самое главное. И когда участковый предложил ему вступить в дружину, Иван нисколько не колебался, потому что, если хулиган, например, пристает к женщине или, скажем, к девушке — это прежде всего несправедливость.

Случившееся с ним Иван тут же, естественно, причислил к столь ненавистной ему категории: это было несправедливо. Деньги он выиграл по закону, но стечение обстоятельств помешало ему их получить. И именно по этой причине Иван никак не мог плюнуть на них. Неважно, что деньги, в общем-то, не такие уж большие. Главное — принцип: справедливость нужно восстановить. Но как?

Здесь бы и могла оборваться цепочка неожиданных событий, но вступил в действие закон лавины — один камешек потащил за собой кучу других. Таким камешком оказалась книжка, которую читал на дежурстве Иванов напарник Костя Белан. Даже не книжка, а одно ее название; Костя читал Уэллса — «Машину времени». Это уже потом Иван прочитал и эту, и многие другие книги такого рода в поисках технического решения, а не найдя, принялся изобретать собственный велосипед. Книжки он сдал в библиотеку, на этажерке осталась одна только «Машина времени», сохраненная Иваном из смутно сентиментальных соображений, память о первом, хотя и неверном этапе его поисков.

Не боясь повториться, напомним, что случай есть непознанная закономерность. И лишним подтверждением этой формуле служит то, что изобретение машины времени электромонтером Жуковым — факт, возвышающийся над поверхностью подобно вершине айсберга, сам же айсберг скрыт в толще воды. Но, зная историю Ивана Жукова, мы теперь понимаем, что он не мог не изобрести свою машину: ему очень не хотелось терять пять тысяч рублей (пятьсот — новыми), и именно это и привело его на путь, закончившийся столь успешно: поддерживаемый жгучим желанием вернуть свои денежки, Иван Жуков построил машину времени. С ее помощью он намеревался возвратиться на часок в январь или февраль 1961 года, обменять старые деньги на новые и спокойно возвратиться обратно.

Всего несколько минут оставалось до исполнения этой заветной мечты, на которую было потрачено три года работы и девяносто две бутылки «Вин де масэ» (из расчета по бутылке в аванс и получку-арендная плата сторожу маслобойки). Да, до исполнения жгучей мечты оставалось всего несколько минут, хотя изобретатель об этом и не подозревал.

Убедившись, что все трансформаторы гудят ровно, лампочки перемигиваются так, как нужно, и множество других мелочей тоже подтверждает, что в сарае маслобойки стоит законченная машина времени, Жук облегченно вздохнул и, насвистывая «Яблочко», стал собирать инструменты. Потом, полюбовавшись на мигающие лампочки, щелкнул выключателем, разом погасив все разноцветные огоньки. Гудение трансформаторов стихло — машина замерла. Иван разложил старую раскладушку, вместо подушки в головах положил толстый пакет, завернутый в газету. Иной на его месте, наверное, не выдержал бы и с ходу ринулся напролом сквозь время. Но Жуков был человек рассудительный: переноситься на несколько лет назад, чтобы очутиться там среди ночи, смысла не было. Сберкасса открывается в восемь утра, и вот именно к этому времени и нужно было успеть Ивану. В запасе у него, таким образом, было часов семь-восемь — выспаться можно вполне сносно. На самом же деле в запасе у Ивана оставалось всего минут пять, и эти пять минут подошли к концу. Чуткий слух Ивана уловил сначала осторожные шаги — кто-то старался незамеченным подобраться к его убежищу. А через несколько мгновений этот кто-то стукнул кулаком в дверь и знакомый голос участкового Хрисова потребовал:

— Иван, ты здесь? Открой!

— Да здесь он, товарищ старший сержант! — торопливо захлопотал другой голос — Иван узнал своего недавнего непрошеного гостя.

Что там наплел Трошин, Иван не знал, но он сразу понял другое. О предприятии своем он никому не рассказывал, в том числе и дяде Пете Хрисову. Сейчас он даже пожалел об этом — все было бы проще. Хотя ничего предосудительного он не делал здесь, пока он растолкует это дяде Пете, пройдет время, и немалое. Это во-первых. А во-вторых, Трошину-то при этом ни уши, ни рот не заткнешь — и завтра новость об Ивановой изобретении понесется по городу, обрастая слухами и сплетнями. А Ивану не нужна была слава — ни заслуженная, ни сомнительная. У него было только одно желание, то самое, о котором уже упоминалось. И откладывать исполнение этого желания Ивану не было никакого резона. С какой, спрашивается, стати? И решение пришло само собой, родившись в считанные доли секунды.

Жуков в один прыжок подскочил к машине, нажал кнопку — огоньки замерцали, на разные голоса загудели катушки, — и нарочито сонно спросил:

— Чего надо? Кто там?

— Открывай. Милиция.

— Чего тебе надо, говорю? — тянул Иван, быстро щелкая переключателями. — Не ломись, не ломись, сейчас открою…

Он схватил пакет, обернутый газетой, — пять тысяч, рубль к рублю, оседлал свой велосипед и нажал кнопку…

Когда, встревоженный неожиданным молчанием, участковый плечом высадил щелястую дверь, он едва устоял на ногах — в лицо ему ударила волна резкого странного запаха. «Ацетон, что ли, — мелькнуло в голове. — Нет, этот, как его,- озон».

Озон действительно был, а вот Ивана Жукова при самом тщательном обследовании участковый не обнаружил. Протрезвевший Вася, следуя за участковым шаг в шаг, осторожно предположил:

— Может, подземный ход есть?

Подземного хода не оказалось…

Глава вторая

Когда Иван нажал кнопку включателя, ему показалось, что по ошибке он ткнул пальцем мимо. На какой-то миг у него потемнело в глазах — от досады, наверное. Но, мгновенно взяв себя в руки, он нацелился пальцем в кнопку, и тут… Туг взгляд его уперся в круглый циферблат хроноспидометра. В узкой прорези стояло число «25 февраля 1961 года». Жуков огляделся по сторонам. Знакомая каморка -все как прежде. Стоп! Не все — механически отметил мозг. Нет раскладушки. В шестьдесят первом году ее и не могло быть- Иван устроил себе постель здесь всего три месяца назад, когда прочно установилась теплая погода. Из выбитого окна сильно тянуло холодом. Оно и понятно — на дворе февраль. Иван не помнил, какой была зима шестьдесят первого года, по февраль — это все равно февраль. Жуков поежился и ругнулся вполголоса — все вроде подготовил, деньги на всякий случай держал при себе, а вот запастись чем-нибудь теплым не догадался. Начисто позабыл, что предстоит ему из душного июльского лета махнуть прямиком в февраль. «Ладно, перезимуем», — подумал Иван, продолжая осматриваться.

В углу груда битого кирпича и обломки какой-то ржави. Но, главное, тишина, глубокая ночная тишина. Иван представил себе, как там, в будущем, сейчас разваливается под ударами участкового эта самая дверь и как наяву увидел ошарашенные физиономии непрошеных гостей, непонимающе разглядывающих пустую каморку. Ему стало весело. А поразмыслив, он развеселился еще больше: выходит, перемещение во времени занимает неуловимое мгновение. А это значит, что он спокойно дождется утра, обменяет свои денежки и успеет вернуться в ту самую секунду, когда участковый только начнет колотить в дверь. Ничего недозволенного он не делал в «складе», денежки будут при нем, так что гостям придется убираться несолоно хлебавши! Больше того — он может вернуться на час раньше, и тогда вообще ничего не произойдет — никто не обратит внимания на свет в окошке «склада», Вася еще будет на своей танцплощадке или шинке, где там он был, черт его знает. И все случится и закончится безо всякого шума.

Поскольку делать было нечего, Жуков выбрал местечко почище, снял пиджак, постелил, в изголовье положил свою пачку и завалился спать, нисколько не задумываясь над тем, что он совершил то, над чем тщетно бились до него легионы изобретателей.

Выспаться как следует не удалось — из окна дуло. Иван вертелся с боку на бок, натягивал пиджак то на голову, то на ноги. Так и перекантовался в полудреме до утра.

Проснувшись в девятом часу, Иван не стал непонимающе оглядываться, быстро поднялся, встряхнул пиджак и, скрипнув дверью, вышел в заросший чертополохом двор. За машину свою он не боялся — кому придет в голову совать нос в заброшенную развалюху. Свернув за угол маслобойки, он натолкнулся на сторожа. Тот равнодушно отвел взгляд. Иван здороваться не стал — в шестьдесят первом они еще не были знакомы.

Жук шагал по знакомой улице. Пронимало довольно сильно, но Иван не огорчался — мерзнуть ему оставалось какой-нибудь час, а там домой — в жару июля, прощай, февраль.

Дойдя, до столовой, он было решил, что не мешает перекусить. Но на дверях столовой висела писанная золотом по черному табличка «Закрыто на завтрак». «И ладно, — подумал Жук, — денежки целее будут.» И тут ему пришла мысль, от которой он невольно поежился — а вдруг хроноспидометр врет? Вдруг занесло его в какое-то совсем другое время? Проверить это предположение нужно было немедленно. Иван метнулся к газетному киоску., Киоск, конечно, был закрыт. Но Иван, npиникнув к мутноватому стеклу, увидел газеты, аккуратно разложенные на узеньком прилавке. Газеты лежали так, что числа было не разглядеть. Но Ивану все-таки повезло — одна газетка выбилась чуть в сторону и он исхитрился-таки прочесть «30 февраля 1961 года». Убедившись, что спидометр ошибся всего на пяток дней, Иван обрадовался, и тут только до него дошло — «30 февраля»… Пока он вытанцовывал, разглядывая газеты, грюкнул замок и за стеклом появился киоскер, мордастый парень, Ивану незнакомый. Откинув раму, киоскер радостно ухмыльнулся и спросил:

— Чего желаете? Что выбираете?

— Да так, ничего.

— Подтяжки хорошие к дамским калошам, — не обратив внимания на ответ Ивана, затараторил продавец. Есть кортики солхатские, пряники семиградские, сельдь в банках, прямые пружанки. А может, сугрессоны из Коты? Есть хорошие, с позолотой…

— Да нет, — сказал Иван, мельком отметив странный ассортимент в газетном киоске, но, постеснявшись спросить, что это еще за «пружанки» и «сугрессоны», добавил: — Тут у вас опечатка имеется…

— Какая опечатка? Где? — забеспокоился, перейдя на прозу, продавец.

— Да вот, ,в газете. «Тридцатое февраля» — написано. Тридцатого февраля же не бывает…

— Похмеляться надо вовремя, — обозлился киоскер, — тридцатого февраля не бывает! А какое же сегодня? — и, уткнувшись в какие-то бумаги, пробубнил: Ходят, бродят, брагу пьют, деткам спати не дают…

«Это тебе похмелиться не мешало бы», — подумал Иван, но спорить не стал и зашагал дальше.

Свернув к Соборной площади, Иван неожиданно налетел на группу странно одетых бородатых мужчин.

— С дороги, смерд! — рявкнул шедший впереди, замахиваясь длинной резной палкой. Иван отскочил в сторону. Они прошли совсем близко, метя полами длинных шуб и меся февральскую слякоть красными сапогами с загнутыми носами. В воздухе повис кислый запах овчины.

«Карнавал у них, что ли?» — подумал Иван. — «А может, актеры заезжие». Вполне удовлетворившись этим предположением, поскольку истинное объяснение ему и не могло прийти в голову, Жуков взглянул на часы и зашагал дальше, старательно выбирая на тротуаре места посуше. В этом был и второй смысл прыгая через слякотные лужи, Иван не то чтобы согрелся, но мерз все-таки меньше.

Жуков рассчитал точно — к сберкассе он подошел, когда часы на бывшей соборной колокольне уронили девятый удар. Иван толкнул дверь. В небольшом зальце народу не было. Уборщица, откинув дверцу голландки, ловко забрасывала в красный зев крупные куски антрацита. Ивану с холода показалось, что тепло от печки исходит упругими волнами, и он сразу согрелся.

За барьером у окошка с надписью «Кассир» сидел, склонив голову к бумагам, Павел Захарович, Ивану хорошо знакомый. Павел Захарович, с которым Ивану не раз случалось пропустить чарочку, был при исполнении и поэтому, кивком ответив на Иванове «Здравствуйте», вежливо сказал:

— Слушаю вас.

Иван вытащил из-за пазухи свою пачку, но на всякий случай спросил:

— Деньги меняете?

— Меняем, — ответил Павел Захарович и, приподнявшись, показал пальцем на объявление, прикнопленное к большой черной доске на стене. Иван, недоумевая, шагнул к доске и прочитал: «Курс по состоянию на 30 февраля». «Да что они — с ума все посходили? — изумился Иван. — И тут 30 февраля!» Он оглянулся, но над барьером виднелась только плешь Павла Захаровича, слышался стук костяшек кассир что-то подбивал на счетах.

Иван вздохнул и принялся читать «Курс по состоянию». Он читал, и изумление его росло от строчки к строчке: «…за один денарий — четыре тетрадрахмы полторы гривны киевские — семь рублей сорок седьмого — три пиастра…» «…за сестерций золотой — пять копеек — три дублона — одна денга серебром…» «…за один рубль — два ефимка — полгривны псковской — два обола — семь ассов — три экю серебряные — сто копеек медью…»

Иван перескочил несколько строк и трижды перечитал приписку, сделанную внизу от руки: «К сведению клиентов: талеры Лжедмитрия Пятого временно к обмену не принимаются до получения известия об исходе битвы под Суздалем».

Жукова нелегко было сбить с ног, но тут в голове у него загудело, как от хорошего апперкота. Он повернулся к барьеру и встретил вежливо-внимательный взгляд Павла Захаровича:

— Ну что — выбрали? Прошу вас. Иван протянул свою пачку. Кассир взвесил ее на ладони и удовлетворенно сказал:

— Пять тысяч сорок седьмого.

— Точно! — поразился Иван, и еще больше удивился тому, что еще способен удивляться.

— На что менять будем? — спросил кассир и ловко, не глядя, бросил пачку за спину прямо в открытую пасть сейфа.

Вместо того, чтобы ответить, Иван спросил:

— А пересчитывать не будете?

— Что пересчитывать?-удивился кассир.

— Да деньги мои!

— Так пять же тысяч ровно. Вы что думаете, если я их пересчитаю — их больше станет? — снова удивился кассир. — Так какими брать будете — ассами, оболами или еще чем?

— Мне бы новыми, — каким-то жалобным тоном, не узнавая собственного голоса, попросил Иван. — По новому курсу…

— Курс у нас каждый день новый, — наставительно сказал кассир. — У нас тут не столовка, где меню вчерашнее, а то и позавчерашнее. В общем так, советую половину взять гривнами, а половину мелочью. Ну, скажем, деньгами, серебром. И те и другие совсем новенькие, раз уж вам так хочется…

Иван обалдело смотрел, как Павел Захарович, деловито пощелкивая на счетах, ссыпал в полиэтиленовый мешочек сначала тусклые металлические брусочки, потом совком полез в большой мешок и отсыпал Ивану с две пригоршни блестящих, неправильной формы монеток.

Оказавшись за дверями сберкассы, Иван ошалело уставился на зажатый в кулаке мешочек, и вдруг со всех ног пустился бежать, не разбирая дороги. Добежав в одну минуту до маслобойки, он махнул через забор в заснеженный двор, споткнулся о кирпич и, отшвырнув дверь, влетел в «склад». Машина стояла на месте. Он, не раздумывая, вскочил в седло, крутнул диск набора времени, установил его на нужный день и нажал кнопку возврата…

Он нажимал кнопку пальцем, колотил по ней кулаком. Пока, наконец, понял, машина не работает.

И тогда Иван Жуков заплакал.

Глава третья

Мальчишки играли в орлянку. Вдруг кто-то крикнул: «атас!». Но было поздно. Учитель навис над сиротливо желтевшей в пыли монетой. Мальчишкам показалось сгреб ее вместе с целой горстью пыли. Но на самом деле учитель только чуть-чуть погрузил кончики пальцев в пыль, чтобы поднять монету. На лице его мелькнула тень то ли равнодушия, то ли разочарования. Он было хотел выбросить монету, но педагогический такт вынудил его сунуть ее в карман. Погрозив мальчишкам пальцем, учитель зашагал дальше и, только свернув за угол, вынул из кармана монету и снова внимательно оглядел ее с обеих сторон. Taк и есть обыкновенный золотой сестерций императора Септимия Севера. Совсем новенький. Учитель с долго сдерживаемым раздражением швырнул сестерций в придорожную канаву и зашагал дальше. Надо же, — сердился он на себя, — взрослый человек, а размечтался, как начинающий собиратель. Да, однажды ему невероятно повезло, такое бывает раз в жизни, и думать, что невероятная удача может повториться, абсурд. В прошлом году он отобрал на уроке у второгодника Иванова позеленевшую монету, которую тот выменял у такого же оболтуса на олимпийскую медаль. Оба менялы думали, что надувают друг друга: Иванов как выяснил учитель, считал, что за какую-то паршивую медаль выменял самую что ни на есть на стоящую вагонную пломбу.

Учитель на перемене и так и этак разглядывал позеленевший кружок, но под толстым слоем окиси невозможно было разглядеть ничего. Можно было, конечно, дождаться окончания уроков и на досуге заняться монетой. Но странное волнение, предчувствие, что ли, заставило учителя пойти в кабинет алхимии и попросить немного каленой кислоты. Отойдя в сторону, он положил кружок на подоконник и капнул из мензурки на зеленую поверхность. Зелень вскипела белыми пузырьками. Теперь нужно было сунуть монету под струю воды, но учитель не мог пошевелиться, одновременно стараясь устоять на подкашивающихся ногах и удержать рвущийся наружу вопль радости и удивления. На сером подоконнике, тускло проблескивая сквозь остатки окиси, лежало великое сокровище. Совершенно ясно можно было прочитать «З копейки» и ниже — «1958». Трехкопеечная монета пятьдесят восьмого года!

Так учитель халдейской истории Гай Петрович Сверливый стал обладателем редчайшей монете да что там редчайшей — единственной! Единственной во всем городе, а значит, и во всем мире. С тех пор он стал грозой мальчишек, игравших в орлянку. И каждый раз разочарование. Мальчишки играли какими угодно монетами — золотыми сестерциями, как сегодня, или наполеондорами, а то и вовсе ерундовыми мономаховскими копейками с рваными краями. Чеканка при Владимире Мономахе хромала, и вот теперь страдай — копейки эти рвут карманы, как бритвы. Давно пора изъять их из обращения, — раздраженно думал Гай Петрович, сознавая, однако, в глубине души, что вся вина мономаховских гривенников, впрочем как и драхм, сестерциев, луидоров и прочих монет, испокон веков обращающихся в городе, е том, что они — что угодно, только не столь желанные его сердцу сердцу истинного собирателя — трехкопеечные монеты.

Гай Петрович уже научился стойко переносить удары судьбы, то и дело представавшей перед ним в образе конопатых и не конопатых мальчишек, игравших в орлянку. Но то, что он увидел, свернув за угол, окончательно испортило ему настроение — и ближайшим следствием этого должно было стать резкое падение успеваемости по халдейской истории. Причиной двоек, предстоявших ни в чем не повинным троечникам, была сцена, а вернее один из участников сцены, открывшейся перед Гаем Петровичем на углу Училищной и Магазинной. На этом углу стояли двое. Один — совершенно незнакомый Сверливому чернявый парень с каким-то потерянным лицом. Это Гая Петровича не удивило, поскольку собеседником парня был хорошо знакомый ему человек. Даже если бы не сверкавший под солнцем золотой лавровый венок, слегка сбившийся набок, Сверливый все равно издалека бы узнал участкового центуриона Хрисова. А тут до Хрисова было всего несколько шагов, и Гай Петрович отчетливо расслышал, как незнакомый парень с отчаянием сказал:

— Да, домой я иду, товарищ сержант!

— А говорил, что знаешь, кто я такой!-торжествующе мотнул подбородком центурион. — Boт и попался. Даже фамилию мою не знаешь!

— Да знаю я, Хрисов вы!-уныло огрызнулся парень.

— Верно, — удивился центурион. — А что же ты путаешь? Э, да ты часом не пьяный?

Эта фраза была последней, которую расслышал Гай Петрович, свернувший в переулок Пять Углов, чтобы избежать неприятной встречи.

В прошлом году Гай Петрович на квартальной перестажировке коммунальных служащих имел неосторожность вкатить Хрисову двойку за незнание Кодекса Хамураппи, что задержало на целых две недели производство Хрисова из декурионов в центурионы. Конечно, он вполне мог бы вывести и тройку, тем самым осчастливив будущего центуриона. Но Гай Петрович предпочел осчастливить себя: двойка, поставленная Хрисову, была юбилейной-десятитысячной. Так в который раз осуществился принцип: кто-то теряет, а кто-то находит. Хрисов потерял двухнедельную разницу в зарплате, а Сверливый получил медаль комбината коммунальных предприятий «За ретивость на ниве просвещения».

А месяца через два Сверливый встретил Хрисова. Вернее, не встретил, а увидел его на противоположном тротуаре. Гай Петрович спокойно мог бы пройти мимо, и тогда ничего не случилось бы. Но теплое чувство шевельнулось у него в душе — ведь именно .благодаря этому человеку он заработал долгожданную медаль. И ему захотелось заговорить с ним, сказать что ни будь приятное. И Гай Петрович свернул к противоположному тротуару.

— Здравствуйте, Хрисов! Я вас сразу узнал.

— Я вас тоже, — буркнул центурион, и брови его под низко надвинутым форменным золотым венком угрожающе сдвинулись.

Тут бы и уйти Сверливому, но нет, ему так хотелось сказать Хрисову что-нибудь приятное.

— Вам очень идет венок, — сказал он любезно. — Хотя еще больше пошел бы вашему мужественному лицу золотой урей.

— Это еще что? — насторожился центурион.

— Удивительно изящный головной убор. Его носят египетские фараоны, пояснил Сверливый и невольно отшатнулся -центурион налился багровой краской, хватил ртом воздух и рявкнул:

— Оскорблять?!

И в следующую секунду Гай Петрович почувствовал, что ворот его накрепко зажат в кулаке центуриона… Так, крепко держа ошеломленного Сверливого за ворот выходного пиджака, центурион потащил бедного учителя по улице, покрикивая время от времени:

— Слово и дело!

Прохожие шарахались.

В кордегардии два стрельца играли в лото. Один из них при виде Сверливого оторвался от карточек и даже с некоторым сочувствием спросил:

— Что, споймался?

— Споймался, споймался! — вместо Сверливого торжествующе ответил центурион. — Сейчас протокольчик составим. Брось лото, пиши,-приказал Хрдсов одному из игравших. Тот с сожалением отодвинул фишки, достал из ящика бланк и под диктовку центуриона стал писать протокол. И тут немного пришедший в себя учитель вскинулся:

— Не имеете права, я буду жаловаться, я интеллигент!

Писавший протокол стрелец заинтересованно поднял голову:

— А как правильно писать — интиллигент или интеллегент?

— А тебе зачем? — раздраженно бросил Хрисов.

— А как же, центурион, мне на перестажировке грамматику сдавать, — пояснил стрелец.

Мести бы Сверливому улицы минимум пятнадцать суток, но пояснение стрельца спасло его: до очередной квартальной перестажировки оставалось чуть больше недели. Вспомнил об этом и Хрисов, Сверливый заметил, как легкая растерянность мелькнула в суровых глазах центуриона.

— Ну, так что дальше? — ехидно спросил Сверливый, не скрывая злорадства.

Но центурион тоже был не лыком шит, от удара он оправился мгновенно. Взяв протокол, он внимательно прочитал его, размашисто надписал сверху: «пятнадцать суток». Потом достал папку, вложил в нее протокол, сверху снова что-то надписал. Все это он проделывал не торопясь, и Гай Петрович снова малость струсил. Центурион отпер сейф, положил папку на полку, запер тяжелую дверцу, и только тогда, повернувшись, вежливо сказал:

— Вы свободны, Гай Петрович. Желаю здравствовать!

На очередную перестажировку Хрисов явился, демонстративно вертя на пальце ключ, в котором Сверливый без труда узнал ключ от того самого сейфа… Надо ли говорить, что центурион ушел с желанной тройкой по халдейской истории. И, тем более, нужно ли говорить, что даже случайная встреча на улице не приносила Гаю Петровичу ничего, кроме безнадежно испорченного настроения…

Издалека донесся гулкий удар — часы на соборной колокольне пробили половину двенадцатого. Гай Петрович заторопился — до начала его урока оставалось десять .минут. Когда он уже подходил к гимнасиуму, где его ожидали ничего не подозревающие кандидаты в двоечники, мимо промчался парень, в котором Гай Петрович узнал недавнего собеседника центуриона Хрисова. Сверливый досадливо фыркнул и стал подниматься по скользким ступенькам.

Глава четвертая

Потолок был в знакомых трещинках- Иван изучал его уже добрых пять минут, натянув одеяло до подбородка. Ночью снилась ему всякая чертовщина, и настроение, с которым он проснулся, было совсем не тем, что называют радужным. Иван покосился вбок — слева у окна, задернутого марлевой занавеской, стояла покосившаяся этажерка. Даже отсюда, с кровати, Иван легко прочитал на корешке одной из немногих книжек — «Машина времени». На книге лежала распечатанная пачка «Памира». О стекло, за занавеской, нудно жужжа, билась муха. Рановато она проснулась, — подумал Иван. — Впрочем, почему рановато? И вспомнил, что во сне привиделось ему, будто попал он в февраль прямиком из июля. Там бы мухе этой, действительно, пришлось туго. Впрочем, как и ему самому. Слава богу, сон. Иван спустил ноги с постели и облегченно сплюнул:

— Ну и приснится же такая чертовщина!

Натягивая брюки, он размышлял о том, что надо бы передохнуть, никуда машина от него не денется, днем позже закончит — какая разница? Перенапрягаться незачем — чего доброго свихнешься. Вот и так — всю ночь черт знает что мерещилось. Иван потянулся за сигаретами и свалил на пол книжку. Закурив, он наклонился поднять книгу и застыл. На такой знакомой обложке верхний угол надорван — стояло знакомое название — «Машина времени». А над ним имя автора. И это имя было — У. Герберт.

Иван, так и не подняв книги, шагнул вперед и плюхнулся на кровать. Он, конечно, в глубине души уже понял, что ничего ему не приснилось, но мозг пытался зацепиться хоть за что-нибудь, что опровергло бы страшную догадку. Пытался и не мог. Наоборот, память подсказывала совсем другое.

Эта абсурдная встреча с Хрисовым… Дичь какая-то — дядя Петя не узнал его! Участковый, с которым они знакомы и дружат добрых два десятка лет, не узнал его — это не укладывалось в голове… Иван встряхнулся — так и спятить недолго, — и, напрягшись, стал перебирать другие странности, вдруг ворвавшиеся в его привычный мир. Дядя Петя его не признал, а хозяйка, у которой он снимал комнату, узнала сразу, стоило ему постучаться. Но не удивилась нисколько. А не удивиться не могла — он-то в это время должен был лежать в беспамятстве в больнице, после того, как под машину попал. А она спросила только почему-то: «Выучился уже?» И вот теперь — эта знакомая чуть не наизусть книга, автор которой не Г. Уэллс, а какой-то У. Герберт…

Иван отчетливо и ясно понял, что все это было — и странная встреча на улице, и дикий разговор с киоскером, и сберкасса… Это было. Было вчера. И Иван окончательно убедился, что он влип.

Муха продолжала жужжать, колотясь о стекло. Иван машинально поднялся, шагнул к окну и отдернул занавеску.

Широкий желтый пустырь, залитый резким полуденным солнцем, высвечивавшим малейшие неровности, которых почти не было. Узенькая тропка бежала вдоль забора, нависшего над головокружительным обрывом. Высоко в небе, оставляя светлый след, двигались Две точки. Иван мигнул — свет резал глаза. А когда он снова взглянул в окно — по залитому ослепительным солнцем пустырю плавно, как в замедленной съемке, бежала желтая собака. Бульдог, что ли? — подумал Иван, стараясь не думать о том, откуда за его окном взялся этот никогда не виденный им пейзаж. И гут на собаку, плывшую по пустынному двору, вдруг посыпались невидимые удары, ее бросало из стороны в сторону, швыряло наземь — как будто что-то невидимый изо всей силы обрушивал на нee страшные удары тяжелой невидимой палки. И вдруг собака — Иван не поверил глазам — рассыпалась на стекляшки и винтики, ссыпавшиеся кучкой на желтой каменистой земле.

А спустя несколько мгновений один из двух самолетов, летевших в очень синем небе, вдруг зарылся носом, загорелся, неслышно взорвался и, рассыпаясь, рухнул куда-то за далекую черту горизонта.

А по двору снова медленно и плавно бежала желтая собака…

В дверь осторожно постучали. Но этот тихий стук показался Ивану громом, и он отскочил от окна, как ошпаренный. Что и говорить, будь даже у Ивана Жукова вместо нервов стальная проволока, и то все события минувших суток было бы тяжеловато переварить.

Из-за двери послышался обеспокоенный голос хозяйки:

— Ваня, а, Ваня! Ты спишь еще, что ли?

— Да нет, тетя Вера, — приходя в себя, ответил Жуков, — а что такое? Не одет я еще.

— Газетку тут принесли. Я тебе под дверь подсунy.

— Ага, спасибо, тетя Вера, — сказал Иван, нагибаясь за прошуршавшей в щель под дверью газетой.

То, что он влип, Иван Жуков понял основательно и окончательно. Но здравый смысл всегда, за весьма редкими исключениями, был основой всех его размышлений, решений и поступков. И если бы тетя Вера через минуту заглянула в щелку, она бы увидела, что постоялец ее, усевшись на кровать, напряженно вчитывается в газетные строчки, шевеля губами, словно старательно заучивает их наизусть.

На самом же деле Иван просто очень внимательно изучал принесенную хозяйкой газету, чего вообще то делать не любил. Он начал с заголовка, переходя от заметки к заметке, внимательно прочитывая даже подписи. И хотя время от времени глаза у него лезли на лоб, Иван продолжал читать, стараясь выудить хоть фразу или слово, которые могли бы подсказать разгадку, намекнуть, если не на выход, то хоть на возможность выхода.

Вверху первой страницы под названием газеты, набранным большими буквами «Зорька вчерашняя», мелко стояло «30 февраля». То, что это не опечатка, Иван уже понимал. Но первая заметка показалась ему настолько обычной и привычной, что он начал успокаиваться и даже дважды перечитал ее:

«Нью-Йорк. На борту американской межпланетной станции «Конунг-2» обнаружены неполадки, которые могут поставить под угрозу выполнение ее задачи — мягкой посадки на поверхность Марса в следующем году. Неполадки были обнаружены, когда из Центра управления полетом НАСА в Пасадене (штат Калифорния) пытались дать команду о зарядке четырех батарей на борту спускаемого аппарата «Конунг-2». Иван вспомнил, что эта станция в прошлом году таки гробанулась. И так кстати вспомнившаяся подробность, если и не улучшила его настроения, то все же чу точку успокоила — хоть что-то знакомое.

Но дальше пошла сплошная темнота.

Под «Неполадками» была заверстана небольшая заметка с интригующим названием — «Наконец-то!» В заметке автор со сдерживаемым восторгом сообщал, что наконец-то на доме No 13 по улице Новобазарной установлена мемориальная доска в честь того, что домоуправ этого самого дома в прошлом месяце стал героем опубликованного в «Зорьке ранней» фельетона.

В отделе официальной хроники сообщалось, что решением комбината коммунальных предприятий установлено почетное звание «географическая личность». Этим устранена вековая несправедливость, заключавшаяся в предпочтении истории, выразившемся в узком термине «историческая личность». Первым удостоен звания «географическая личность» пан профессор Квадрат, создавший впервые в истории географии глобус центральной части города. Далее сообщалось, что рассматривается предложение группы граждан об установлении званий «физическая личность», «химическая личность», а также «личность геометрическая с применением тригонометрии».

Обстоятельства, которые станут ясны читателю впоследствии, позволяют мне привести точный текст еще нескольких наиболее поразивших Ивана Жукова сообщений газеты «Зорька вчерашняя». Но я ограничусь только тремя короткими сообщениями, опубликованными под рубрикой «С телефонной ленты»:

«…Как сообщает наш корреспондент, вчера вечером — 12 октября 1492 года генерал Васко да Гама открыл Америку. Документальных подтверждений пока не поступило».

«…В минувшую субботу, 7 апреля 1901 года президентом Гишпанской республики избран Жорж Клемансо, который неделей раньше на заседании парламента 9 января 1913 года объявил себя сторонником Кортеса и кортесов».

«…Завтра, 3 июля 1804 года, завершается суд над консулом Буонапарте, организовавшим заговор с целью реставрации династии Каролиигов, вший консул, будучи разоблачен, пытался сать на свой родной остров св. Елены, но был перехвачен в пути казаками Давыда Денисова».

Иван Жуков, закончивший с довольно сносным аттестатом вечернюю десятилетку, если и не помнил точной даты открытия Америки, то уж то, что к этому событию адмирал (не генерал!) Васко да Гама не имел никакого отношения, он знал точно. Заметка же о суде над консулом Буонапарте вызла у него приступ тихой бессильной ярости, которую он тут же подавил, понимая, что лбом стену не прошибешь. В полное замешательство ввели его даты. Если в минувшую субботу было 7 апреля 1901 года, то как неделей раньше могло быть 9 января 1913 года?! Если сегодня — 30 февраля 1961 года, то как вчера может быть 11 октября 1492 года, а завтра-3 июля 1804 года?

Понять это было невозможно. Но, сопоставив свои вчерашние впечатления с сегодняшними, Иван все-таки понял главное — это реальность, дикая, странная, и все же реальность, непонятным образом сдвинутая по фазе.

Эта смутная догадка не успокоила Ивана. Но она позволила ему твердо и окончательно сформулировать цель действий: надо рвать когти… Так укрепилось решение, инстинктивно принятое еще вчера, когда он, как угорелый, бросился не разбирая дороги к оставленной в сарае машине. К той машине, на которую он угробил столько времени,. И которая, похоже, угробила его. Будь он сейчас в сарае маслобойки, Иван сорвал бы злость на собственном детище. Но поскольку машина находилась в пяти кварталах, Жуков встал и с размаху пнул ногой лежавшую на полу книгу, чье название в свое время подсказало ему гу злополучную мысль и, в конечном счете, послужило причиной его нынешнего безвыходно бедственного положения.

Трепыхнув страницами, книжка шлепнулась в углу у окна, а Иван снова уселся на неприбранную койку.

Конечно, Жуков мог бы попытаться отремонтировать свой велосипед, и он, несомненно, попытается. Но, как известно, ремонт машины времени равнозначен ее созданию. И, если построить ее Ивану Жукову удалось благодаря упоминавшемуся жгучему желанию, то сейчас, несмотря на то, что ему очень хотелось вернуться домой, к этому, тоже достаточно жгучему желанию примешивалось сильное опасение: а вдруг отремонтированная машина выкинет новую штуку и затащит его в еще более непонятный мир?

Совершенно ясно представив себе такую малоприятную вероятность, Иван тем не менее решил: машину он отремонтирует, попробует во всяком случае починить. Вполне может случиться, что обстоятельства принудят его просто бежать куда глаза глядят — ну, чтоб спастись, например. У попавшего в кораблекрушение есть два выхода — либо мирно утонуть вместе с пароходом, либо попытаться спастись на обломке бревна. В первом случае — все ясно. Во втором же есть мизерный шанс добраться до берега. Правда, этот берег может быть населен теми, для кого прибывший на бревне — приятный сюрприз к завтраку. Но такой вариант все-таки, как говорится, «или да или нет», и в конечном счете он только уменьшает шанс, но не уничтожает его.

Трудно поручиться, что ход рассуждений Ивана Жукова был именно таким, но главное-он решил попытаться починить машину, понимая, что она — «бревно», которое дает ему тот самый шанс.

Утвердившись в этой мысли, Иван тем не менее отдавал себе отчет, что одно дело — решить, а другое — вделать. Деньги у него есть — Иван потянулся к пиджаку, потрогал оттопыренный карман. Но вопрос в том — что можно купить на эти деньги? Сугрессоны, вспомнилось вдруг непонятное название, можно, а вот если понадобится, скажем, трансформатор или транзистор? Потом — сколько времени потребует ремонт? В общем, Иван понял, что готовиться надо к худшему. И этим худшим была необходимость жить в этом непонятном — таком знакомом и таком незнакомом мире — неизвестно как долго. Ходить по тысячу раз хоженной тропке, на которой кто-то расставил тщательно замаскированные капканы.

Будь на месте Ивана Жукова человек послабее, дела его были бы совсем плохи. Но Иван, как уже, очевидно, ясно читателю, был человек основательный и относительно здравомыслящий. Поэтому неудивительно то решение, которое он в конце концов принял: раз уж придется ходить по острию ножа, нужно научиться по нему ходить. Другими словами, нужно присмотреться к этому странному миру, не вызывая у него желания присмотреться к тебе.

Сказанное может вызвать впечатление, что Иван Жуков, взвесив все, пришел в ясное расположение духа и вот-вот примется высвистывать, слегка фальшивя по обыкновению, «эх, яблочко!» Это совсем не так. То чувство, с которым Иван, одевшись, вышел через полутемные сени во двор, было очень похоже на самый обыкновенный страх. Впрочем, судить его за это было бы совершенно несправедливо, потому что вряд ли кто-нибудь на его месте испытывал бы другое чувство.

Поперек двора на провисшей проволоке с жестяным шорохом трепыхались задубевшие на морозе простыни, наволочки и другие, более интимные принадлежности, вывешенные хозяйкой, конечно, не для обозрения.

Иван, поеживаясь, трусцой пересек двор и, осторожно приоткрыв калитку, выглянул на улицу. Ничего необычного он не увидел, и шальная мысль снова встряхнула его — все привиделось. Не может такого быть! Но мысль эта мелькнула и пропала, сменившись другой, трезвой: пора приступать к делу. И первый шаг на этом пути — в магазин. Нет, не за транзистором или еще какой ни будь деталью для чертовой машины. Иван прикрыл калитку и быстро зашагал к центру-покупать пальто и шапку.

Глава пятая

Сколько времени он сидит здесь, Иван не знал — два часа, три… давно, в общем. Какое-то отупение все больше охватывало его, и, прикладываясь к деревянной кружке, он уже почти не удивлялся происходящему вокруг.

Он забрел сюда нечаянно да так и застрял, почти обрадовавшись возможности традиционным способом заглушить отчаяние, прочно поселившееся в его душе от бесплодных попыток понять, что же произошло с ним, как выпутаться из положения, которое называется «кур в ощип».

В это утро Иван нацарапал на стенке седьмую черточку — миновала неделя с того — первого — 30 февраля. Первого, потому что и на второй день в «Зорьке» стояло то же самое число, только среду сменил вторник. На третий день тоже было 30 февраля, но уже суббота. Поняв, что и на четвертый день, даже если он окажется, скажем, понедельником, все равно будет тридцатое февраля, Иван прибег к способу Робинзона Крузо. С той разницей, что Робинзон делал зарубки на дереве, а Иван рисовал на беленой стене очередную черточку, чаще всего горелой спичкой.

Сегодня он чиркнул спичкой по стенке уже по привычке, усмехнувшись про себя: черточка-то последняя. Потому что всю эту неделю Иван занимался не только тем, что отмечал очередное тридцатое февраля. Просыпаясь с рассветом, он торопливо натягивал доху и, нахлобучив ондатровую шапку, купленную у мордастого киоскера за полторы гривны, осторожно выходил, стараясь не потревожить хозяйку, и по безлюдным еще улочкам пробирался в сарай маслобойки. Препятствие в виде сторожа он устранил испытанным способом- гранатой. Не «лимонкой», конечно, а «Лимонной». Оружие оказалось безотказным, хотя и дороговатым — в Ивановом времени сторож удовлетворялся втрое более дешевым «Вин де масэ».

Работая с утра до позднего вечера, Иван сделал с машиной то, что в просторечии называется «раскурочить», а проще говоря, разобрал ее до винтиков. И тут проявился закон, имеющий в физике легкомысленно кулинарное название: закон бутерброда. Закон этот состоит в том, что уроненный бутерброд обязательно шлепнется на пол маслом вниз — отсюда и название. Но поскольку действие «закона бутерброда» бутербродами не ограничивается, а проявляет себя в самых различных и непредвидимых случаях досаднейшими сюрпризами, тo чаще всего он известен под значительно более точным но еще менее научным названием — «закон паскудности». В нашем случае закон этот проявился в том, что, только разбросав машину почти до молекул, Иван убедился, что работу проделал напрасную: поломка была пустяковейшая, не поломка даже, а так — пустячишко: перегорел резистор пускателя. И заменить этот резистор, который Иван, вовсе не будучи славянофилом, называл прежним его именем «сопротивление», было раз плюнуть. Поняв это, Иван плюнул — надо же, сколько времени впустую просадил! Впрочем досада его улетучилась через считанные секунды, в течение которых до него доходило главное и самое важное: машина практически цела. На сборку уйдет еще одно тридцатое февраля. Резистор не проблема — в любом трехрублевом школьном «радиоконструкторе» этих резисторов горсть.

Сборка машины была уже позади, и в это утро Иван пришел в сарай, чтобы навести последний «марафет», после чего оставалось только купить резистор, воткнуть его на место — и «ариведерче, Рома»…

Иван присел на кирпичи, накрытые ветошью, и вытащил припасенную с вечера еду. В первые дни он пытался поесть в столовой, но, когда бы он ни пришел туда, на дверях висела писанная золотом по черному табличка, на которой в зависимости от времени дня значилось «Закрыто на завтрак», «Закрыто на обед», «Закрыто на ужин». На помощь пришел тот же киоскер — у него Иван купил три банки кальмаров, попутно узнав, что это и есть те самые «пружанки», и метровой длины закрученную жгутом булку, называвшуюся «франзоля».

Пружанки, напоминавшие плохо проваренную резину, Ивану не понравились, но крутить носом он не стал, рассудив, что жевать кальмаров все-таки калорийнее, чем читать золоченую вывеску на столовской двери.

Сжевав очередную банку резиновых калорий, Иван просвистел два такта «Яблочка» и пустился добывать резистор…

Только в пятый раз прошагав квартал из конца в конец, Иван понял, что радиомагазина на том месте, где ему положено быть, нет. Дом в полтора этажа, где за узкими витринными стеклами должны были лежать аккуратно расставленные радиодетали, стоял на своем месте. Но в окнах его были выставлены не радиодетали, а сбившиеся в тесную толпу разнокалиберные горшки с геранью. Над дверью висела вывеска, на которой было выведено вязью: «Карвон сарой». Иван было понадеялся, что так здесь радиомагазин называется, но робкая надежда протянула хилые ножки, едва только Иван прочитал чуть ниже: «Постоялый двор». И уже машинально скользнув по другим надписям — «Готель», «Весница» и еще каким-то, он отвернулся и зашагал прочь. И тут на противоположном тротуаре он увидел Ваську Трошина, танцплощадочного заведующего. Трошин стоял с видом витязя на распутье. Иван через плечо оглянулся — на ближнем доме висела вывеска «Трактиръ», а чуть подальше — «Шинокъ». Жуков машинально отметил, что заведений этих он не помнит почему-то, но раздумывать не стал и кинулся через дорогу к Васе. Тут бы и мог закончиться наш рассказ, потому что из-за угла с трамвайным лязгом вылетела группа всадников с копьями наперевес. Зазевайся Иван на секунду — и прости прощай, Иван Жуков! Но чудом каким-то он вывернулся из-под копыт, ощутив затылком конское дыхание, полуоглохший от лязга, пронесшегося у него над ухом, Иван выскочил на тротуар и остановился, глядя вслед странным всадникам, вырядившимся в костюмы из водосточных труб, молочных бидонов и с рогатыми ведрами на головах.

— Скачут, сволочи, — раздалось рядом. Жуков обернулся. Рядом стоял Васька, глядя вслед отдаляющемуся грохоту. В прищуренном взгляде его стояла зависть, и зависть прозвучала в слове, которое он произнес то ли про себя, то ли обращаясь к Ивану:

— Лыцари…

Жуков инстинктивно почувствовал, что Трошнн его не узнал, и убедился в этом тут же, когда просил:

— Извините, гражданин, где здесь радиомагазин?

Васька подозрительно посмотрел на него, Ивану показалось, что он вроде принюхался даже:

— Чего?

— Радиомагазин…

— Какой магазин?

— Да радио!

Васька обалдело смотрел на него.

— Да ты что? — обозлился Жуков. — Тебя же человеческим языком спрашивают: где здесь радиомагазин?

Трошин мигнул и плаксиво сказал:

— Какое радиво, чего вам, гражданин, надо? — стал по-рачьи отодвигаться. Оказавшись на относительно безопасном, по его мнению, расстоянии, Васька уже другим тоном вскрикнул:

— Вот я стрельцов сейчас кликну! Иван махнул рукой и повернул прочь. Сначала он обращался со своим вопросом к людям посолиднее с виду. А потом, ошалев от бессильной ярости, стал бросаться ко всем прохожим. Одни на его вопрос недоуменно пожимали плечами, другие пытались сообразить, что он хочет от них, третьи ускоряли шаг и еще долго подозрительно оглядывались на него. И ни один из нескольких десятков спрошенных, очевидно, даже и не слыхал прежде слова «радио». Охваченный отчаянием, Иван продолжал кидаться на прохожих, осознавая уже, что никто здесь и понятия не имеет о радио, а это значит, что радиомагазина и быть не может. А нет радиомагазина — нет и резистора. А это значит, что ему, Ивану Жукову, труба.

Нo он, бессмысленно надеясь, продолжал метаться по улицам, пугая прохожих расспросами, и кто знает, сколько бы это продолжалось, если бы не показался вдалеке медленно шествующий посреди постовой участковый Хрисов в низко надвинутом золотом венке. Жуков замер, как вкопанный, потом метнулся в кстати подвернувшийся проулок и через несколько шагов очутился перед широкой набухшей дверью с корявой вывеской: «Бухвет». И, толкнув дверь, он шагнул через высокий порог.

Подлетевший официант в долгополой малиновой рубашке, не спрашивая, провел его к свободному столу, отскочил, и через секунду, залитый в длинный черный фрак, поставил. перед Иваном большую деревянную кружку. Он появлялся еще не раз, как будто угадывая, что кружка у Ивана пустеет. И каждый раз появлялся одетый самым неожиданным образом, а один раз даже с бородой до пояса. Но Ивана удивить уже было трудно…

Из кухонной двери, распахнутой прямо в зал, сильно чадило. Над тесно сдвинутыми столами и лавками низко нависал густой табачный дым. То и дело чавкала забухшая входная дверь, и вместе с вошедшим врывались с холода клубы пара, мешались с дымом и чадом. Воздух слоился и дрожал, странно искажая лица и фигуры сидевших за кружками людей. Обрывки разговоров, которыми гудел зал, .вдруг явственно доносились до Ивана от самых дальних столиков, терявшихся в дымном полутумане. Он то вслушивался, то уходил в себя — механически, бездумно.

За соседним столиком сидели двое — оба удивительно на кого-то похожие. Иван чуточку, как-то нехотя, напряг память: ну да, один — вылитый Кот в сапогах; второй, — длинноносый, задиристый,-был удивительно похож на пожилого Буратино.

Кот в сапогах спросил:

— Слушай, а как ты относишься к экзистенциализму?

— Никак, — отвечал Буратино.

— Мне трудно поверить! — удивился Кот. -Разве можно «никак» относиться к экзистенциализму?!

— А мне начхать, — ответил Буратино, погружая в кружку длинный нос.

— Ты рисуешься!-возмутился Кот.

— Никак нет,-сказал, в кружку Буратино,- не художник…

Тут появился официант и поставил перед Иваном новую кружку, на секунду заслонив собой Кота с Буратино. А когда он снова отскочил, за Соседним столиком сидели два старика в черных высоких клобуках. «Монахи, что ли?» вяло подумал Иван. От столика донеслось:

— Милость без правды — малодушество есть. правда без милости-мучительство… Второй голос резко ответил:

— Чтый да разумеет!

Прислушиваться Иван не стал, и голоса как-то отдалились, словно говорившие отодвинулись далеко-далеко.

Хлопнула дверь, воздух сотрясся, и в противоположном конце зала открылись два сдвинутых стола. За ними, откинувшись на спинки стульев, сидели в расшнурованных синих куртках молодые усатые парни. Один вдруг поднялся и, высоко вздев кружку, завел:

— Нам каждый г-о-о-ость дарован богом… Собутыльники замолчали, подняв свои кружки.

— Какой бы ни-и-и был о-о-он земли… — тянул стоявший.

На лицах сидевших было написано ожидание и, когда их товарищ пропел:

— В парче иль ру-у-убище убогом… Bce гаркнули в один голос:

— Аллаверды!

Воздух заколебался снова, и клубы пара и дыма затянули пирующих в дальнем углу. И тут Иван услышал прямо у себя над ухом:

— Ярыжка, а ярыжка!

Нисколько не относя это обращение к себе, Иван оглянулся, привлеченный непонятным словом. К нему близко наклонился хитроглазый мужичонка с кривой, влево, бороденкой. Зашептал:

— Пиши. Быстро надо. Две денги дам.

— Что писать? — удивился Иван.

Мужичонка сдвинул кружки в сторону, присел на невесть откуда взявшийся стул и вполголоса спросил:

— Бланок-то есть?

— Какой «бланок»?

— Эх ты, ярыга-ярыга, голь кабацкая,-буркнул мужичонка недовольно, полез за пазуху, достал смятую бумажку и, расправив на столе, пододвинул Ивану:

— Пиши давай.

Иван мутно уставился на бланк с грифом «Срочная телеграмма».

— Пиши давай, пиши, — недовольно заторопил его кривобородый.

Иван достал авторучку. Чего, спрашивается, не написать, если просит человек, может, неграмотный,-подумалось равнодушно.

Мужичонка, поминутно сторожко оглядываясь, наклонился близко-близко и чесночно зашептал Ивану в самое ухо:

— Так, значит. Пиши: царю-государю бьет челом и извещает сирота твой государев Мишка Иванов, сын Чулков, на Александра Федорова, сына Нащокина, а прозвище на Собаку, что хочет тот Александр крестное целование порушить… мужичонка задохнулся, перевел дыхание, оглянулся и снова зашептал:-а тебе, праведному государю, изменить, хочет отъехать со всем своим родом в иную землю, а называет себя царским родом, и хочет быть тебе, государю-царю супротивен… Написал?

— Написал, — кивнул Иван.

— Ты пояснее, пояснее-то пиши. Ну, значит, дале так: Как Федор Иванов, сын Нащокин, у царя Василья Ивановича Шуйского царский посох взял из рук, так теперь Александр Нащокин хвалится тем же своим воровским умышлением на тебя, праведного царя, и Московским государством, твоею царскою державою смутить. Точка. Давай сюда.

Мужичонка схватил бланк, бросил на стол две кривые монетки и растворился в клубах дыма. — Вы позволите? — у столика стоял опрятно одетый полупожилой человек с французским выражением лица. Иван вспомнил-видел его мельком в первый день, когда, идя к себе на квартиру, наткнулся на участкового.

— Пожалуйста, — кивнул он на свободный стул.

— Да, сегодня прорыв большой, — непонятно сказал тот, садясь и медленно оглядывая зал. — Нy, что ж, не скрою, ожидал вас здесь увидеть. С тем и пришел. Позвольте представиться — Гай Петрович Сверливый, преподаватель халдейской истории в местном гимнасиуме.

— Иван Петрович Жуков, электромонтер,- казал Иван, пожимая протянутую через стол руку.

— Так-так, Иван Петрович, — проговорил Сверливый, пододвигая к себе принесенную долгополым официантом кружку. — Как вам наша брага нравится?-он сделал ударение на слове «наша». И — не ожидая ответа:

— Всю жизнь прожил в городе. Всех наших горожан знаю, если не поименно, то в лицо. Вас не знаю. Хотя вы и очень похожи на одного молодого человека. Но-только похожи. Значит, вы из этих, — он легким кивком показал на сидевших вокруг. — Не ошибаюсь?

Издалека донеслось:

— Аллаверды!

Иван вздрогнул и, почувствовав на себе внимательно-доброжелательный взгляд своего неожиданного собеседника, вдруг решился… Когда он закончил, его поразило то, что учитель нисколько не удивился его рассказу. Еще недавно внимательный, взгляд Гая Петровича стал каким-то рассеянным, блуждающим бесцельно. Но Жуков едва успел пожалеть о собственной откровенности, как учитель совсем другим, робким и одновременно полным скрытой надежды голосом спросил:

— Скажите, не осталось у вас случайно каких-нибудь монет из того, из вашего времени?

Иван полез в часовой карманчик, где обычно держал трехкопеечные монеты для автомата газ-воды, нащупал — есть, и положил на столешницу четыре монетки. Сверливый вспотел, голос его прерывался:

— Боже мой, боже мой…

Взяв себя в руки, что стоило ему явных усилий, он оказал:

— Видите ли, я коллекционирую трехкопеечные монеты…

— Да возьмите, о чем речь, — предложил

Иван, не подозревая, какой музыкой прозвучали его слова для Сверливого.

— Боже мой, боже мой, — опять зашептал учитель. — Это же невероятно, такое может только присниться…

— Рад бы я был, если бы все это только приснилось, — горько проговорил Иван.

Осторожными движениями поглаживая монеты, учитель хялдейской истории поднял на Ивана благодарный взгляд.

Глава шестая

Тот, кто случайно оказался бы в этот морозный февральский вечер на задворках городской маслобойки, мог бы стать свидетелем некоторых событий, не вполне понятных на первый взгляд… Впрочем надо признать, что если предыдущая фраза вполне уместна в первой главе, то сейчас она весьма сомнительна по существу. Потому что никто не мог бы случайно оказаться свидетелем происходящего в сарае маслобойки, поскольку Иван Жуков извлек нужный урок из случившегося с ним из-за собственной непредусмотрительности. Ведь кто знает-не пустись он сквозь время сломя голову, вспугнутый приходом участкового, может, и не случилось бы с ним беды.

На сей раз, хотя сооружение, над которым корпел Иван, вовсе не было машиной времени в общепринятом смысле, он предусмотрительно завесил окошко специально купленным одеялом. Случайный прохожий не только не увидел бы света в заброшенном сарае — его внимание не привлек бы ни малейший звук. Иван, помня горький урок, работал молча и даже молотком постукивал через аккуратно подложенную тряпочку.

И все же загляни кто-нибудь в случайно незаткнутую Иваном щелку, картина открылась бы ему странная. Непонятная машина, напоминающая трехколесный велосипед, была задвинута в самый угол, .а на свободном месте среди обрезков алюминиевых трубок возвышалось легкое ажурное сооружение, в котором без всякого труда можно было узнать самую обыкновенную лестницу стремянку, вроде тех, которыми пользуются в книгохранилищах, чтобы достать книгу с верхней полки.

На изготовление стремянки ушло три раскладушки, но хотя она уже почти упиралась в потолок, Иван принялся распиливать четвертую. По его расчетам лестница должна была быть не меньше трех метров в высоту, а для большей уверенности в успехе задуманного он решил накинуть еще полметра.

Поскольку всякое следствие имеет причину, и то, чем занимался в сарае маслобойки. Жук, а именно — сооружение складной переносной стремянки, конечно, тоже имело первопричину.

Встреча с учителем халдейской истории в «Бухвете» и была тем первым звенышком в цепочке поводов, фактов и, наконец, умозаключений, конечным результатом которых стала упомянутая лестница.

Из первого разговора с Гаем Петровичем Иван почти ничего не понял, а из того, что понял, почти ничего не запомнил. К счастью, первый разговор не оказался последним. Сверливый, как показалось Ивану, принял в нем живейшее участие и первым долгом почел просветить его. Конечно, Жуку и в голову не приходило, какие высокие и благородные побуждения руководили его неожиданным доброжелателем. А Гаю Петровичу мерещилось почти наяву, как он на отремонтированной Иваном машине совершает путешествия в любую точку времени по выбору и возвращается с очередным бесценным трофеем для своей трехкопеечной коллекции. Впрочем, что бы ни руководило Гаем Петровичем, помочь Ивану он старался искренне. Но поскольку Сверливый был гуманитарий, его представления о собственном мире вряд ли отличались большей глубиной, чем представления его двойника о нашем мире. В общем, Иван из пояснений своего знакомца почерпнул целый ряд разрозненных сведений, сложившихся в его смятенном уме в странную расплывчатую картину… По словам Гая Петровича, город занимает объем примерно в полторы тысячи кубических километров времени, расположенных по воображаемой вертикали. Как ни тщился Иван, представить это он не мог…

Конечно, аналогия не всегда доказательство, но в данном случае она поможет нам уяснить, почему Сверливого так удивляло упорное непонимание Иваном совершенно естественного для Гая Петровича явления: соседства, скажем, 1492 года и 1915, или следования вчера после сегодня. Ну, в самом деле: не удивились бы мы с вами, если бы кто-нибудь упорно отказывался понимать, что можно съездить в соседний город и вернуться обратно? А вот Гаю Петровичу, при всей широте его взглядов, такое предположение показалось бы абсурдным. Поскольку город, в котором он жил, был единственным в доступной вселенной. И, как сказано, расположен был по воображаемой временной вертикали. Поскольку же горизонтальной координаты не существовало, то и понятие вчера — сегодня завтра оказывалось ограниченным непосредственным восприятием. По аналогии: для человека, оказавшегося в центре огромной пустыни без каких-либо ориентиров, понятие вперед — назад теряет смысл — в какую бы сторону он ни шел, он идет вперед, даже круто повернув назад.

Читатель, предпочитающий легкое беллетристическое чтиво, вполне может пропустить следующий абзац, поскольку приводимые ниже рассуждения на ход дальнейшего повествования не влияют, а имеют единственную цель: пояснить точку зрения автора по поводу столь поразивших Ивана Жукова явлений.

Все дело в том, что в привычном нам мире ощутимой реальностью является пространство. В мире же, куда столь легкомысленно вломился на своем велосипеде Иван, такой единственно ощутимой физической реальностью было время. Разумеется, все сказанное только допущение, но нелишне будет напомнить, что время и пространство суть всеобщие формы существования материи. И поэтому справедливо предположить, что если в знакомом нам мире физической реальностью, постижимой нашими органами чувств, является пространство, то вероятен мир, в котором такой реальностью является время.

Надо заметить тем не менее, что Ивана Жукова меньше всего, а вернее сказать, вовсе не занимало теоретическое объяснение или обоснование странностей, окружавших его. И это понятно: человек, провалившийся в полынью, думает не о том, почему именно в этом месте вода не замерзла, не вспоминает химическую формулу воды или температуру таяния озерного льда. Он просто-напросто пытается выкарабкаться, судорожно цепляясь за кромку. И хотя положение Ивана было значительно хуже, нежели положение «моржа» поневоле, он в принципе делал то же самое — пытался нащупать опору, которая помогла бы ему выбраться из затягивающегося водоворота на твердую почву.

Отчаяние, охватившее Ивана в первые дни, мало-помалу отступало, возвращаясь приступами, промежутки между которыми становились все больше: практический оклад ума взял свое, помогая ему все прочнее сохранять относительное душевное равновесие. Отдавая себе трезво отчет, что шансов у него скорее всего нет никаких, Иван тем не менее отнесся к своему положению, как знаменитая лягушка, угодившая в крынку с молоком. Но, поскольку он был не лягушка, а человек, он не просто трепыхался, пытаясь сбить молоко в масло, чтоб обрести опору. Он с упорством, приводившим порой Гая Петровича в тихое отчаяние, выспрашивал у него детальное объяснение любому поражавшему его факту, Правда иные ответы его добровольного покровителя приводили Жука только в еще большее смятение. Так, на вопрос Ивана, почему здесь каждый день тридцатое февраля, Гаи Петрович, подавив легкое раздражение, ответил вопросом:

— Вы живете на Александровской улице, не правда ли? Так есть ли какой-нибудь смысл в том, чтоб назавтра переименовать ее в Госпитальную, окажем, а послезавтра-в Каракуртскую? Что, кроме путаницы, это даст?

Иван опешил, но все же нашелся, возразив:

— Но ведь все-таки существуют другие числа?

— Да, — ответил Сверливый. — Ну и что? Ведь помимо вашей Александровской существуют еще десятки улиц, и каждая имеет свое название.

— Хорошо, — не сдавался Иван, — но растолкуйте мне, как это может быть, чтобы после 12 февраля шло 3 января? Или вот еще: сегодня ведь 30 февраля 1961 года? Да? Так как же вчера может быть 24 августа 1572 года? Вот в «Зорьке» черным по белому написано: «Вчера, 21 октября 1805 года, близ мыса Трафальгар началось сражение между эскадрой адмирала Нельсона и франко-испанским флотом. Сражение продолжается уже неделю». Какое же это вчера, если почти полтораста лет назад? И как сражение может продолжаться неделю, если началось только вчера?

Такое упорное непонимание раздражало Гая Петровича, но он со свойственным ему педагогическим терпением и тактом втолковывал Ивану:

— Скажите, ваш дом второй от угла? Да? Он — на Александровской: А соседний — угловой — выходит одновременно на Александровскую и Почтовую. Если вы пойдете прочь от перекрестка — Почтовая останется позади. Если же к перекрестку — она будет впереди. А что такое позади и впереди, как не вчера и завтра? Дальше. Ваш — номер 17 по Александровской. А угловой — номер 108 по Почтовой. Почему вы не спрашиваете, как это может быть, чтобы цифры 17 и 108 стояли рядом? Думается мне, — заключал с некоторой язвительностью Гай Петрович, -- что по логике в гимнасиуме у вас редко бывала тройка…

Будь беседы со Сверливым только такого рода, Иван скорее всего наконец бы спятил. Но, к счастью, его напряженный ум отмечал и выхватывал из долгих разговоров с учителем халдейской истории мельчайшие крупицы — не сведений даже, а обломков сведений, из которых он, как из мозаичных плиток, пытался сложить относительно цельную картину. И с каждым новым 30 февраля, с каждым новым разговором эта картина приобретала все более зримую форму. В ней не хватало многих кусков, и заполнить эти пробелы не было никакой надежды. Но даже такая неполная картина-была уже что-то. А «что-то» всегда больше, чем ничего.

Это «что-то» было: Жуков совершенно твердо уяснил себе, что место, куда он попал, только внешне очень похоже на то, куда он хотел попасть. Сходство точно такое, как сходство двойников, живущих в разных концах земли. Одинаковые лица, походка, манера поправлять волосы, привычка сплевывать сквозь зубы и сотни других совершенно похожих мелочей. Это то, что бросается в глаза при первом взгляде. А вот при обстоятельном знакомстве становятся ясно, что люди эти абсолютно разные, и различий куда больше, чем внешнего сходства. А вдобавок, приняв на веру пояснение Сверливого насчет соседства времен, Иван сообразил, что удивляться появлению на улице средневекового рыцаря в компании с бухгалтером Павлом Захаровичем глупо. Сообщения в «Зорьке» он читал уже почти бесстрастно, к странному титулу и головному убору сержанта Хрисова, к разномастным деньгам и прочим поражавшим его в первое время вещам он как-то сразу, в несколько последних дней, привык. А дней-то вообще прошло уже много на стенке у кровати чернело двадцать семь черточек.

И еще одно успел узнать Иван: в городе есть несколько точек, где с временем происходят еще более необычные, на его, конечно, взгляд, штуки. Постоянно и последовательно меняющиеся таблички «закрыто…» на дверях столовки объяснялись тем, что в этой точке время было замкнуто на себя и движение его по кругу и отмечал круговорот табличек.

«Бухвет» же, где ему посчастливилось познакомиться со Сверливым, был фокусом, узлом, в котором перекрещивались, прочно перевязывались пути, пронизывавшие в разных направлениях кубическую толщу времени.

Эти два факта оказались для Ивана совершенно бесполезными. От попыток пообедать в столовой он отказался давно. Мысль же воспользоваться на худой конец «Бухветом», чтобы выбраться из этого времени, была Иваном без долгих размышлений отброшена, поскольку ему совершенно ни к чему было менять шило на мыло: ему не нужно было ко двору Владимира Мономаха или на бои гладиаторов в Капуе, ему нужно было домой, и только домой. Здесь картина была ясная, как в популярной песенке: «Париж открыт, но мне туда не надо…»

Третья же «точка», как выяснилось впоследствии, и стала той искомой опорой, с помощью которой Иван Жуков мог попытаться вывернуться из этого мира.

Справедливости ради надо сказать, что Иван понял это не сразу.

Однажды под вечер, прогуливаясь, он забрел в заброшенный уголок Соборного парка. И здесь, на небольшой полянке среди густоразросшихся кустов сирени, Иван увидел столпившихся в кружок людей. Филателисты, наверное, подумал Жук, или болельщики футбольные…

Но это были не футболисты и не филателисты.

Правда, узнал Иван об этом несколько позже, потому что, увидев в пустынном обычно углу парка неизвестно зачем собравшихся людей, он предпочел обойти их, благо тропинка как раз сворачивала за кусты. В толпе он углядел несколько полузнакомых лиц, но это его не остановило. Марок он не собирал, болельщиком не был, а впросак попасть можно было запросто. Случись это раньше, Иван, подавленный обилием первых впечатлений, скорее всего и не вспомнил бы на следующий день о виденном в парке, тем более что ничего необычного он не заметил. Но теперь, когда он привык почти автоматически примечать все вокруг, с тем чтобы при первом же случае расспросить Гая Петровича, в какой-то клеточке памяти отпечатался и этот совершенно непримечательный на первый взгляд эпизод.

В тот же вечер Иван, сидя со Сверливым а «Бухаете», между двумя кружками браги вскользь помянул о Соборном парке — дескать, и у вас водятся филателисты, хотя писем вроде писать некуда.

— Что это еще? — удивился Гай Петрович. Иван, как сумел, пояснил собеседнику, кто такие филателисты.

Гай Петрович с сомнением покачал головой:

— Никогда не слыхал, чтобы коллекционировали что-нибудь кроме трехкопеечных монет. Впрочем, видимо, всякое бывает…

За соседним столом, щуря рысьи глазки, переругивались негромко, угрожающе покачивая малахаями, трое. Иван скользнул взглядом по ним равнодушно, но те заметили и еще ниже наклонились друг к другу. Жук вспомнил картину в школьном учебнике: беременная тетка, на последнем месяце, наверное. На плече колчан, на голове ушастая шапка. Так древний китайский художник изобразил хана Батыя. Эти трое были сухощавые, поджарые, но точно в таких шапках. «Ишь куда их занесло», — подумал Иван и тут услышал обиженный голос Гая Петровича:

— Кажется, вы меня не слушаете, Иван Петрович?

Так Иван чуть не пропустил мимо ушей то, что в самом скором времени снова привело его в заброшенный сарай маслобойки. Обиженный Гай Петрович все же простил своему собеседнику его невольную рассеянность и подробно объяснил ему, зачем собираются по вечерам в Соборном парке те, кого Иван принял за филателистов или болельщиков.

Точности ради нужно сказать, что и здесь Жук чуть не проворонил свой шанс, решив, что упражнения в Соборном парке к нему никакого отношения не имеют. Должно было пройти целых три дня, прежде чем, буквально подброшенный с кровати неожиданно вспыхнувшей догадкой, Иван кинулся в хозяйственный магазин покупать раскладушки, которым предстояло превратиться в лестницу-стремянку.

Глава седьмая

Пахло хомутами, масляной краской и еще чем-то — неожиданно вкусным. Иван притворил за собой дверь и огляделся.

— Есть кто? — шагнул он вперед, почему-то подумав .тут же, что никто не откликнется. Но из-за приземистой бочки, грузно придавившей прилавок, отозвался тоненько голосок:

— Есть…

Жук, перешагивая через ящики с гвоздями и банками, подошел. Примостившись у прилавка за бочкой, сидела, уткнувшись в толстую книгу, молоденькая девчонка, кутаясь в телогрейку не по росту. Иван чуть не ахнул: за прилавком хозмага сидела Феня Панкрашкина, кассирша кинотеатра. Та самая Феня, с которой он как-то станцевал добрый десяток фокстротов на трошинской танцплощадке, в результате чего был традиционно отозван «поговорить» в сторонку. Там, в сторонке, парни с Залиманской магалы говорили с ним минут десять, и в основном это был монолог Мишки Кожокару с рыбзавода. Иван, правда, попытался было превратить «беседу» в диалог, успев пару раз садануть Мишке под дых, но Мишка был оратор известный, так что пришлось Ивану целую неделю ходить с малоприятным лиловым украшением под глазом.

И хоть случилось это совсем недавно — примерно за месяц до окончания постройки чертовой машины, Феня, эта Феня, его, конечно, не узнает, с некоторой даже горечью подумал Иван, хотя ясно сознавал, что виной тому не короткая женская память.

— Раскладушки есть? — стряхнул всплывшее некстати воспоминание Иван.

— Угу, — не отрываясь от книги, буркнула Феня.

— Читать на работе вроде не положено, — попытался привлечь её внимание Иван.

— А вот и положено! — не обижаясь на замечание, пояснила Феня, оторвавшись, наконец, от чтения. — Книга — источник знаний!

— Очень толстый источник! — усмехнулся Иван. — Прочитаешь — и прямо в академики.

Феня, заложив страницу, отодвинула книжку. Иван краем глаза приметил название — «Цены на электричество при дворе короля Артура».

— Так что вы спрашивали? — Фенин голосок вздрогнул, и Жук увидел, что смотрит она на него с удивлением и страхом. «Неужто узнала?» — подумал Иван, но тут же отмахнулся от этой мысли и сказал:

— Дай мне раскладушки. Штуки четыре.

— Я сейчас, — кивнула Феня и отступила за бочку. Облокотившись на прилавок, Иван ждал, оглядывав магазинные полки. И снова сквозь запах хомутов, керосина, масляной краски пробился другой, полузнакомый, но очень вкусный запах. Иван принюхался — пахло от бочки, стоявшей на прилавке. Он потянулся, сдвинул тяжелую крышку. Почти до самых краев бочка была наполнена чем-то густым и черным. «Деготь, что ли?» — мелькнула мысль. Но запах! В бочке был джем, да еще какой! — сливовый, любимый джем Ивана. К чудесам такого рода Иван вроде бы должен был уже привыкнуть — в газетном киоске тоже ведь черт-те чего только не продавалось. Но даже там не было такого. А тут, среди хомутов, цинковых корыт, сваленных кучей лопат и граблей стояла бочка со сливовым джемом.

Хлопнула невидная отсюда дверь, что-то звякнуло, зацепившись, и следом за этими звуками появилась Феня, нагруженная алюминиевыми раскладушками.

— Больше нету, — сообщила Феня, сваливая раскладушки на прилавок. — Все.

— Больше не надо, — успокоил ее Иван и, помедлив, кивнул на бочку: — А это что — не берут?

— Как когда, — неохотно сказала Феня. — Перед техосмотром очередища — не продохнешь. А так — вот, стоит.

— Чего так? — чувствуя, что он ничего не понял из Фениного пояснения, наугад спросил Иван.

— А так — целый год скрипят-скрипят, а перед техосмютром спохватываются.

— Да кто спохватывается? — не выдержал Жук.

— Извозчики, кто ж еще? — удивилась Феня.- Телеги часто мазать скупятся. А на техосмотре с них за это спрашивают. Вот и спохватываются, когда время подходит.

— Джемом колеса мажут? — не поверил своим ушам Иван.

— Ну… — подтвердила Феня. — Чем же еще? Иван почувствовал, что с него хватит. Но просто так уйти не мог почему-то и, высыпав на прилавок пригоршню монет, спросил:

— А вы давно здесь работаете?

— Не. Лоток у меня. А сейчас Ваньку подменить заставили. — Феня обиженно поджала губы. — Ему, видишь, на кассира учиться надо. А мне не надо?

Тут Феня вдруг смолкла и уставилась на Ивана с тем же выражением, какое мелькнуло у нее на лице, когда он только вошел.

Жук этому значения не придал, подумав неожиданно, что если ничего у него не выйдет, то, пожалуй, устроиться здесь можно, и даже неплохо. Вон даже джем сливовый — бери-не-хочу, колеса мажут. Тут его и осенило — прощай, резиновые консервы! И он спросил:

— А ведра с крышками есть?

— Есть… — робко ответила Феня.

— Ну-ка давай. Нормально, — осмотрев поданное Феней эмалированное ведро, сказал Иван. — Навали-ка мне сюда вот этого, — он ткнул пальцем в шершавый бок бочки.

— Да зачем вам столько? — удивилась Феяя.

— Колесики мазать — весело ответил Иван, похлопав себя по животу.

— Так вы извозчик, — обиделась Феня. — А все расспрашиваете, расспрашиваете…

— Извозчик, а то кто ж, — подтвердил Иван и заметил, как с Фениного лица сошло непонятное выражение растерянности и страха. А Феня и вовсе развеселилась:

— А я-то подумала… Надо ж такое, — вдруг прыснула она. — Думала, переоделся и проверять , пришел!

— Кто переоделся? — не понял Жуков. — О чем это вы?

— Да уж очень вы на Ваньку похожи, — пояснила Феня. — Ну, которого я подменяю. На Жукова.

Сказать, что Иван замер, как громом пораженный,-значит употребить набивший оскомину штамп. Но что поделать, когда чувство, которое мгновенно испытал Иван, услышав Фенино объяснение, в лучшем случае сравнимо с ощущением, что тебе на голову свалился, скажем, платяной шкаф или что-нибудь еще более увесистое.

В первые дни Иван подсознательно побаивался встречи с самим собой. Но мало-помалу уверился, что в этом мире его аналога, или, попросту говоря, двойника, нет. И вот Фенины слова развеяли это успокоительное заблуждение в пух и прах. Оставалось только удивляться, как они до сих пор не столкнулись нос к носу — два Ивана Жукова. В памяти всплыл хозяйкин вопрос, когда он явился к ней в первый вечер: мол, уже выучился?

Иван стряхнул охватившую его растерянность и спросил:

— А где он учится? Чего его не видать?

— Так в интернате же. Их там по два месяца держат. Говорят,-Феня понизила голос,-днем живые люди их учат, а ночью кладут под голову говорящую подушку. И она бубнит, бубнит, и все само собой в голове откладывается.

— И давно он там? — Иван ждал с тревогой.

— А через три дня выйдет, — беспечно ответила Феня и добавила с легкой завистью: — Кассиром будет…

Иван подтащил по прилавку разъезжающиеся раскладушки, хмуро буркнул: — Дай веревку… Быстро, но крепко увязав свою звякающую покупку, Иван кивнул Фене, сгреб с прилавка сдачу и бросился к двери…

Ему оставалось только три дня до того срока, когда, закончив курс кассирских наук, тутошний, Иван Жуков. явится на свою квартиру по улице Александровской. И вряд ли ему понравится, что место его занято, пусть даже очень похожим на него гражданином, пусть даже тоже Иваном Жуковым. Дальнейшее развитие событий могло быть всяким, но наиболее вероятное: заглянувшая на шум хозяйка остолбенеет при виде своего раздвоившегося постояльца, размахивающего кулаками перед собственным носом (или носами?) и в поисках самоуспокоения понесется к центуриону Хрисову… Съехать с этой квартиры? Это лишь отсрочит встречу — городишко-то плевый, двум Иванам Жуковым в нем не ужиться. Это соображение заставило Жукова ускорить шаг и он, громыхая раскладушками, перебежал мостовую прямо под носом у извозчика. Тот изо всех сил натянул вожжи и завопил вслед Ивану что-то нечленораздельное, но, безусловно, оскорбительное. Жуков через плечо огрызнулся: скрипи-скрипи, песок тебе в колесо, а не джем…

Втащив раскладушки в сарай, Иван достал из багажника велосипеда инструмент, быстро содрал с алюминиевых остовов брезент, и стал осторожно распиливать первую раскладушку.

Хотя в запасе у него оставалось еще три дня. тянуть было нечего. Потому что затеянное Иваном могло окончиться одинаково успешно или одинаково плачевно и через три дня и через час. Распилив три раскладушки, Иван принялся склепывать трубки, не забывая подкладывать тряпочку под молоток, чтоб не дай бог не нашуметь…

На следующий вечер уже к полуночи стремянка почти упиралась в потолок, но Ивану показалась все-таки низковатой. И он принялся распиливать четвертую раскладушку…

И тут, очевидно, самое время пояснить, зачем вдруг понадобилась Ивану Жукову самодельная лестница и что собирался он с ней делать…

Глава восьмая

Как и во всякой азартной игре, в этой тоже были свои, не сразу понятные, тонкости. Иван, собственно, и не пытался в них вникнуть — и прежде он никакого интереса не испытывал ни к картам, ни к другим способам заработать деньги, не работая. Поэтому, выслушав объяснение Гая Петровича тому, что происходит по вечерам в дальнем углу Соборного парка, он запомнил суть, не вдумываясь в детали. Суть же состояла в том, что упомянутый угол парка был своего рода местным Монте-Карло. Нет, рулетку здесь не крутили. Способ игры был совсем другой: игроки поочередно высоко подбрасывали монету, и, если она падала на замлю, партнер выкладывал ставку. Если же подброшенная монета исчезала, то платил бросавший. Примерно на высоте трех метров проходила незримая гранича, переход которой сулил проигрыш — за ней монета пропадала, словно растворившись в воздухе. Все искусство игрока заключалось в том, чтобы не бросить монету выше, чем нужно, бросив достаточно высоко.

На вопрос Ивана — что же происходит с монетой на высоте трех метров? Сверливый пожал плечами:

— Исчезает… Не в прямом, конечно, смысле. Ничего ей не делается. Очевидно проскакивает в другое время…

Гай Петрович еще что-то говорил, Иван слушал вполуха — в памяти его закопошилось неясное воспоминание, которое никак не могло выкарабкаться на поверхность. Иван напрягся мысленно, чувствуя, что воспоминание важное, но ничего не мог поделать. Казалось, вот-вот еще немного — и вспомнит, или хоть за кончик ухватится, но .воспоминание выскальзывало, как намыленное, оставляя в душе беспокойство и злость.

Сверливый, будучи человеком деликатным, довольно быстро сообразил, что собеседника его что-то гнетет, и отнеся это на счет браги, решительно сказал:

— Вот что, Иван Петрович, пожалуй, нам пора. И вид у вас, должен сказать, неважный. Пойдемте-ка по домам…

Иван ворочался на койке, злясь на себя, — сон не шел, голова гудела от браги и бессильных попыток выковырнуть из памяти неясно мелькнувшее воспоминание, нывшее занозой с каждой минутой все нестерпимее.

Стоило Ивану шевельнуться — пружины громко и противно взвизгивали в тишине и притихшая было за занавеской муха начинала биться о стекло, нудно жужжа. Глубокая ночь, но там, за окном, только отдерни марлевую занавеску, ослепительное солнце заливает пустырь, по которому в нескончаемом беге плывет желтая собака, а высоко в небе чертят невидимый путь два самолета, один из которых взорвется через мгновение, чтобы еще через мгновение вновь поплыла по выжженному полю собака, рассыпавшаяся на сверкающие стекляшки…

К открывающемуся из окна виду Иван привык, перестав обращать внимание и на муху и на все остальное. Но сейчас нудное жужжание лезло в уши, раздражая и без того взбудораженный мозг. Встать бы и придавить проклятую муху, но Иван уже убедился, что это напрасный труд — он передавил десятка два, наверное, но стоило задернуть занавеску, как нудное жужжание возобновлялось с прежней противностью.

Только под утро Ивану кое-как удалось задремать. И тут-то и произошло то, что никак до сих пор ему не удавалось сделать усилием воли. Отпустившее мозг напряжение распустило судорожно сжавшиеся кольца памяти, и воспоминание всплыло легко и свободно.

Перед закрытыми глазами возникла из ничего большая серебряная монета. И этот столь ординарный предмет оказался тем самым кончиком, за который вытащить всю цепочку было легко и просто. Иван проснулся мгновенно. Монета исчезла, но настойчивая потребность во что бы то ни стало вспомнить что-то очень важное, как от удара кремня о кремень, обернулась искрой, осветившей самые потаенные уголки памяти. И он уже знал, что через мгновение придет к поразительной догадке, которая все может изменить…

С полгода назад он менял старую проводку в городском краеведческом музее. Работы было немного — музей занимал три небольшие комнатки, в которых прежде помещалось ателье индпошива. Заведующий музеем Павел Федорович в благодарность устроил Ивану персональную экскурсию, подолгу останавливаясь у стендов и планшетов, развешанных по стенам. Жук добросовестно разглядывал обломки ядер и сабель, битые горшки и, как непочтительно подумал он про себя, прочий мусор. Но Павел Федорович рассказывал обстоятельно и даже интересно. Остановившись, наконец, у витрины, где на потертом черном бархате лежало десятка два монет, Павел Федорович пояснил, что все они найдены на территории района, что является очень важным свидетельством тон роли, которую, вероятно, играл в древности их paйцентр. Монеты были разного времени и разного происхождения, что заставляло Павла Федоровича предполагать и даже утверждать: их городок в течение веков поддерживал связи с самыми отдаленными краями. Павел Федорович по привычке не преминул пожаловаться, что серьезных археологических раскопок здесь не производилось.

Сейчас Иван как наяву услышал его шепелявый голос: «А представляете, что можно обнаружить, копнув чуть-чуть, если вот этот талер Сигизмунда Третьего я нашел в Соборном парке прямо в траве!» И, как бы отвечая этим словам, в ушах Ивана зазвучал голос Сверливого: «Исчезает… Видимо, проскакивает в другое время…»

Читателю, очевидно, ясно, что не соединить эти два факта Иван не маг. И он, конечно соединил их мгновенно. Искорка, брызнувшая от их соударения, подожгла бикфордов шнур логических следствий, и догадка взорвалась, породив вывод.

Конечно, найденная Павлом Федоровичем в Соборном парке монета и «Монте-Карло» в том же Соборном парке могли быть только совпадением, причем для Ивана — совпадением трагическим. Но по зрелом размышлении Жуков, не сбрасывая со счетов такой вероятности, решил, что иная вероятность тоже весьма значительна, если рассуждать логически. И ход его рассуждений был таков: поскольку проскочить из своего времени в это ему удалось, значит, в некоей точке такой проход существует или существовал. Пытаясь починить свой велосипед, Иван намеревался возвратиться домой тем же путем, которым попал сюда. В этом, собственно, и крылась принципиальная ошибка. Почини Иван свою машину, домой бы он все равно не попал. Потому что случилось то, что случилось бы с поездом, на пути которого кто-то перекинул стрелку. Что бы ни делал машинист — прибавлял бы пару, тормозил, останавливал локомотив — на прежний путь, даже если он лежит в двух метрах, перенести поезд невозможно. Единственный выход — найти стрелку.

Когда Иван нажал кнопку пускателя, он тем самым перевел воображаемую «стрелку», а на самом деле просто ударом напролом в стену времени вызвал возмущение в этой точке, и его машину отбросило на совершенно другие «рельсы». И теперь, почини он свой велосипед, он смог бы передвигаться вперед — назад только по этим рельсам, иначе говоря только в этом времени, а его собственное оставалось бы таким же недоступным, как недоступна поезду соседняя колея. И единственное, что ему оставалось — это либо отыскать «стрелку», либо спрыгнуть с поезда. Первое -было не только невозможно, но .и бесполезно — машина все равно не работала.

И Иван решил спрыгнуть. Спрыгнуть — в переносном смысле, потому что на самом деле он решил стать «монетой».

Конечно, даже если вероятность успеха и неуспеха была равной, риск был огромный. Ну, во-первых: игроки швыряют монеты в Соборном парке испокон веков, а Павел Федорович нашел одну-единственную. Значит, либо проход здесь непостоянный, либо соединяет он это время с любым другим, но только не Ивановым, и найденная Павлом Федоровичем монета просто-напросто кем-то потеряна.

Во-вторых: проход существует, но проскочить через него может только либо небольшой, либо неживой предмет. И вполне возможно, что Иван просто тюкнется макушкой в невидимый потолок. Или того хуже: проскочит в свое время, но в малоутешительном виде — облачком пара, окажем, или вообще разложенный на таблицу Менделеева.

Но выбирать было не из чего. И решение пришло твердое и ясное: надо построить легкую переносную лестницу и поздно вечером, когда игроки разойдутся, а еще лучше ночью, для пущей безопасности, попытаться выкарабкаться вон. С этим решением Иван поднялся, наспех оделся и побежал в хозмаг покупать раскладушки…

И вот лестница, почти готова. Иван в последний раз пристукнул молотком, потом встал на первую ступеньку, переступил на вторую, легко попрыгал лестница получилась на славу, только чуть поскрипывала. Теперь оставалось сделать последний шаг, и тут Иван почувствовал, что позорно трусит. К чести Жукова надо сказать, что управился он с этим недостойным чувством довольно быстро, хотя и успел взмокнуть. Сложив лестницу, он собрался взвалить ее на плечо, но в последний миг оглянулся. Прислонив стремянку к стене, он присел на пруду забросанных ветошью кирпичей, придвинул ведро и хлебной коркой аккуратно выскреб остатки джема. Встав, он огляделся еще раз, на секунду задержался взглядом на своем велосипеде, плюнул со злостью и, снова взвалив на плечо стремянку, толкнул дверь.

В голых ветвях Соборного парка свистел ветер. По дороге Ивану не встретился никто. Только издалека донеслась колотушка ночного сторожа. Иван, цепляясь стремянкой за ветки кустов и чертыхаясь про себя, пробирался в дальний угол парка. Наконец в жидком свете луны он разглядел проход в кустах и уже совсем уверенно зашагал по тропинке к нужному месту.

Аккуратно разложив стремянку на земле, проверил, хорошо ли держатся ее сочленения, и только после этого установил лестницу как надо. И теперь еще у Ивана оставалось два выхода: плюнуть на эту затею, повернуться и уйти от греха подальше, оставив стремянку на удивление завтрашним игрокам. Или хладнокровно ринуться в омут…

Иван ринулся в омут. Встав на первую ступеньку, он постоял немного, встал на вторую, потом на третью, поравнявшись головой с вершинкой стремянки. Хлипкий каркас поскрипывал, но держался. Иван осторожно поднял руку, потыкал ничего, воздух обыкновенный. И он решительно ступил на следующую предпоследнюю ступеньку. Стремянка угрожающе закачалась. Иван испугался свалиться с трехметровой высоты мало удовольствия. Едва он успел это подумать, как стремянка качнулась сильнее, Ивану показалось, что она как-то странно крутнулась, и он понял, что теряет равновесие…

Первое ощущение, выплывшее из подсознания, было — жив! И следом пришел страх — Иван боялся пошевелиться, боялся, что первое же движение принесет боль, — грохнуться с такой высоты не пустяк. И тут он почувствовал, что рядом кто-то стоит. Иван разлепил веки, и из розоватого тумана прямо перед его носом выплыли сапоги. Иван поднял глаза-над ним стоял центурион.

Заметив, что Иван очухался, центурион укоризненно сказал:

— Ну ты даешь, гражданин! С утра в стельку нализаться — это ж надо! Ну, вставай. Пойдем, я тебя устрою. Отдохнешь, метелку получишь. Или лопату, балагурил он, — это по выбору.

Последних слов Иван не расслышал — все его существо затопила оглушающая радость. Он бросился обнимать своего неожиданного собеседника.

— Ты чего? Ты чего? — отталкивая Ивана, изумился тот, наклонился и поднял свалившуюся наземь фуражку.

— Товарищ сержант, товарищ сержант, — захлебываясь, бормотал Иван, не сводя глаз с фуражки, обыкновенной милицейской фуражки.

— Ты чего? — снова забеспокоился тот. — Иван уже узнал его — это был недавно переведенный в здешнюю милицию сержант Краснопольский. Сержант снял фуражку, придирчиво осмотрел ее, на всякий случай обтер рукавом и снова надел. -Ну, пошли.

— Пошли, товарищ сержант, — согласился Жуков, с наслаждением перекатывая во рту слова «товарищ сержант».

— Ты чего радуешься? — спросил Краснопольский. — Думаешь, пятнадцать суток — каникулы?

— Да трезвый я, товарищ сержант! Краснопольский пригляделся и засомневался — действительно, вроде трезвый, но Иван спросил:- Какое сегодня число? — и сержант убежденно сказал: — Пьяный!

— Число, число какое? — повторил Иван.

— Двадцать пятое июля, какое еще! — сердито ответил сержант, крепко взяв Ивана за локоть, сказал: — Пошли!

Иван шел и радовался, даже не заметив, как дошли до милицейского поста.

Дежурный милиционер удивленно приподнялся из-за барьерчика, осмотрел Ивана с головы до ног и спросил Краснопольского:

— Чего это он так вырядился?

Иван увидел себя его глазами. Как не удивиться: оленья доха, шапка ондатровая. А на дворе двадцать пятое июля.

И тут скрипнула дверь, и вошел дядя Петя, вернее старший сержант Хрисов, поскольку в данный момент он находился «при исполнении…» Увидев Ивана, он несколько удивился, но тут же строго спросил:

— В чем дело?

Сержант доложил, добавив:

— На пятнадцать суток тянет, как пить дать.

Будь Иван виноват, ничто не спасло бы его от столь сияющего будущего, дядя Петя был человек справедливый. И хоть старший сержант Хрисов знал, что его старый друг и капли в рот не берет, тем не менее он достал стеклянную трубочку, какими шоферов проверяют, отломил кончик и велел Ивану дуть. На радостях Иван дунул так, что Хрисов заметил:

— Полегче, полегче..

Взяв трубочку, он осмотрел ее и протянул Краснопольскому. Тот, еще сомневаясь, сказал:

— А ну, дыхни.

Если в трубке сержант еще сомневался, то уж обонянию своему доверял абсолютно. И, с некоторым сожалением, сержант констатировал:

— Трезвый… Вмешался Хрисов:

— Чего же ты в парке валялся?

— Обморок, дядя Петя, то есть, виноват, товарищ Хрисов, — весело соврал Иван. — Плохо стало. От жары!

— Ну-ну, — покачал головой Хрисов. — Ну ладно, катись. Вечером загляну…

Иван весело кивнул и, насвистывая под нос «Яблочко», вышел, чувствуя спиной через доху недоуменный взгляд участкового.

ЭПИЛОГ

Вот такая история приключилась с Иваном Жуковым. Закончилась ли она на этом, или, оклемавшись от шока, Жуков снова в каком-нибудь сарае корпит ночами над усовершенствованной моделью своего небывалого агрегата, я не знаю. Дня через три после похода в Соборный парк и «ЗэЗэ» он пришел в библиотеку, хмуро поздоровался и, положив на стол аккуратно обернутую в газету книгу, оказал:

— Вот, сдать пришел. — И, помолчав, добавил: — Уезжаю…

— Куда? — удивился я. — Так вдруг?

— А-а, — махнул он рукой и, оглядевшись, понизил голос, хотя в библиотеке не было никого, кроме нас двоих: — Иду вчера вечером, навстречу Хрисов. Глядь, а на голове у него что-то как блеснет! Аж затрясло меня. Подходит-смотрю, а это у него кокарда под фонарем блеснула. — Жуков помолчал. — Если останусь здесь — спятить могу. Вчера венец почудился, а на днях, слышу — рыцари скачут, завернул за угол — водовозка…

— Когда ж едешь?

— А сейчас. Схожу за чемоданом — и на станцию, расчет вчера взял.

Он протянул мне руку. Уже от двери обернулся, но ничего не оказал, махнул рукой и вышел.

Развернув газету, в которую Жуков заботливо обернул Уэллса, я хотел было скомкать ее, но неожиданно уткнулся взглядом в небольшое объявление, взятое в зубчатую рамку. В объявлении было всего две фразы:

«Сдается комната с видом в прошлогоднюю

осень. Оплата в зависимости от погоды».

Это была «Зорька ранняя», вернее большой ее обрывок — с полстраницы. Случайно ли завалялся он у Жукова в кармане, не знаю, спросить не у кого. И случайно ли Жуков в этот обрывок обернул книгу, неся ее в библиотеку, я тоже, конечно, не знаю. Впрочем, это неважно. Важно другое: благодаря этому мне удалось привести в четвертой главе точный текст нескольких газетных сообщений, так поразивших в свое время Ивана Жукова.

На этом, собственно, можно было бы и закончить, поскольку все, известное мне об Иване Жукове и случившемся с ним, теперь известно читателю.

Но здесь выступает одно очень важное обстоятельство.

Предубежденному, скептически настроенному или просто недоверчивому читателю вся эта история может показаться .совершенно сомнительной. У читателя же любознательного, не стоящего на позиции «этого не может быть, потому что этого не может быть», все рассказанное вызовет массу законных вопросов, среди которых не самый трудный — как все это можно объяснить?

Стремление дать читателю факты в той последовательности, как рассказывал Жуков, не позволило мне раньше высказать свое мнение. Теперь же я должен еще раз сказать, что вся эта история вызвала у меня не меньше вопросов, чем у самого предубежденного и самого доброжелательного читателя. Предупреждаю сразу: на все вопросы однозначного ответа я не нашел. Но — пытался. К сожалению, рассказ о попытках найти исчерпывающее объяснение занял бы не меньше места, чем вся история. Поэтому я, обращаясь к любознательному читателю, поделюсь только некоторыми соображениями и почерпнутыми в ходе поиска сведениями. Для большей точности я процитирую одно из положений современной физики:

«Пространственно-временные отношения подчиняются не только общим закономерностям, но и специфическим… Особенно специфичны пространственные и временные отношения в таких сложных развивающихся объектах, как организм или общество. В этом смысле можно говорить об индивидуальных пространстве и времени таких объектов».

Комментировать это положение не стану, скажу только: мне кажется, что оно содержит если не объяснение, то намек на объяснение случившегося с монтером. А так ли это или не так… «Думай, товарищ! Думать полезно», — говаривал наш учитель математики Иван Александрович Решетилов.

Если же оставить физику физикам, я должен сказать определенно: я рассказу Жукова верю. Почему? Но, во-первых, врать ему было совершенно незачем. Во-вторых, полсотни монет в нашем музее, четыре из которых — редчайшие переданы в Эрмитаж. Что еще? Да, обрывок газеты.

Это — факты. Достаточно их или нет — зависит от точки зрения.

Но вот еще два факта, на первый взгляд совсем далекие от того, о чем мы говорим.

Четыреста лет назад итальянский монах Джордано Бруно высказал дикую для своих современников мысль о бесконечности природы и о бесконечном множестве миров во Вселенной.

Сегодня эта истина кажется абсолютно ясной. И тем не менее, как это ни парадоксально, применяем мы ее по привычке только к одной из форм существования материи — к пространству. Справедливо это? Нет. Очевидно, что идея бесконечности природы и множественности миров объемлет весь материальный мир — в обеих его формах. Если это так, — а диалектика вынуждает нас признать, что это так, — значит, границы этого мира становятся еще необозримее, если можно сказать так о безграничном. И это значит, что человека ждут потрясающие открытия не только на далеких звездах…

Четыреста лет назад итальянский монах Бруно взошел на костер.

Четыреста лет назад безымянный русский мужик, привязав к плечам самодельные крылья, прыгнул с колокольни и разбился. Полет первого человека-птицы был скорее даже не полетом, а падением. Но это падение обернулось крыльями для всего человечества.

Первая попытка проломить стену Времени едва не закончилась для Ивана Жукова так, как для его далекого предка попытка взлететь…

Сегодня человек чувствует себя хозяином в пространстве. Но наступит день и час, когда подчинится ему и океан Времени, и ждут его на этом пути новые острова, новые материки, новые миры…

Теперь же, как поступали древние римляне, мне остается сказать: dixi — я закончил.

Content

Юрий Федорович Греков
На кругах времен

НА КРУГАХ ВРЕМЕН 1. Нашедший, храни!

2. Dum spiro spero (Пока дышу, надеюсь)

ДРОТИК ОДИССЕЯ

КАЛИФ НА ЧАС Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

СЛУЧАЙ С МОНТЕРОМ ЖУКОВЫМ Вместо предисловия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая