Туччилло Лиз

Легко ли быть одной?

Лиз Туччилло

Легко ли быть одной?

Выражаем особую благодарность литературному агентству «Andrew Nurnberg Literary Agency» за помощь в приобретении прав на публикацию этой книги

Впервые опубликовано на английском языке Atria Books, a Division of Simon & Schuster, Inc.

Переведено по изданию:

Tuccillo L. How to Be Single: A Novel / Liz Tuccillo. – New York: Washington Square Press, 2009. – 368 p.

© Liz Tuccillo, 2008

© Shutterstock. сom / Giorgio Fochesato, Westend61, обложка, 2016

© DepositPhotos. сom / jovannig, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Восхитительный дебютный роман… знакомая территория для поклонников мемуаров Элизабет Гилберт «Есть, молиться, любить»… Туччилло показала себя одаренной писательницей с искрометным юмором. Читать ее диалоги, остроумные и добрые, – настоящее удовольствие.

Miami Herald

Отличное «летнее чтение», которое – в кои-то веки – в точности описывает надежды, страхи и неудачные свидания женщины, ищущей любви.

Parade

В своем первом романе Туччилло демонстрирует остроумную проницательность, описывая правдивые жизненные истории.

Entertainment Weekly

Станет ли Джулия Дженсон новой Кэрри Брэдшоу? Лиз Туччилло представляет читателю тридцативосьмилетнюю женщину, ищущую любовь. Она отправляется в путешествие по миру, чтобы посмотреть, как справляются с одиночеством другие женщины.

Us Weekly

Отчасти роман, отчасти описание путешествия, отчасти сборник советов по делам сердечным – и при этом захватывающее чтиво.

Hartford Courant

Туччилло рискует зайти на территорию выдуманной действительности, которая отчетливо перекликается с «Сексом в большом городе»… Дебютный роман Туччилло – и развлекательный, и одновременно заставляющий задуматься – обязательно нужно прочесть женщинам, которые отправляются в порой вероломный мир любовных свиданий.

Booklist

Туччилло показывает нам, что может на печатных страницах рассказывать историю не менее интересно, чем на малом экране. Повествование ее романа ловко перескакивает с путешествия к друзьям по всему миру к милым ежедневным подробностям жизни в Нью-Йорк Сити.

Romantic Times

Когда Туччилло описывает удивительные противоречия человеческих отношений – например, в эпизоде, где Дженсон узнает о том, что, оказывается, брак, запланированный родителями жениха и невесты в Индии, может быть счастливым, – она воспаряет… Очень напоминает «Секс в большом городе».

Kirkus Reviews

Веселый взгляд на поиски одной одинокой женщины, пытающейся открыть тайны жизни одиночки.

Complete Woman

Развлекательное чтение, напоминающее одиноким девушкам во всем мире, как классно быть одной.

Плам Сайкс, автор романа «Блондинки от“ Бергдорф”»

Изысканное пиршество первого романа… Лиз рассказывает о поисках любви и нюансах дружбы таким свежим, задушевным, забавным, современным и честным языком, что просто невозможно не влюбиться в персонажей этого романа, равно как и в саму Лиз.

Синди Чупак, автор книги «Девушка в период одиночества» и сценарист/исполнительный продюсер сериала «Секс в большом городе»

С порой грубоватой честностью и неистовым чувством юмора Лиз Туччилло достигает невозможного – новым, свежим голосом обращается к одиноким и ищущим любви женщинам. Туччилло заставляет нас выйти за рамки привычного мышления, увлекая в путешествие по всему миру и открывая нам жизнь одиноких женщин, живущих в разных странах. Она создала новый жанр в литературе: молодежная женская проза о путешествиях.

Джош Сафран, соисполнительный продюсер сериала «Сплетница»

Дебютный роман Лиз Туччилло, с одной стороны, подробное антропологическое исследование типа «по усам текло, а в рот не попало», с другой – ураганное путешествие по всему миру. Но в большей степени «Легко ли быть одной?» – это дань женской дружбе с двойной дозой веселого юмора и сердечности!

Клер Кук, автор национальных бестселлеров «Летнее приключение» и «Любовь к собакам обязательна»

Эта книга, как и все остальное, что я делаю, посвящается моей маме, Ширли Туччилло

Каково быть одной?

Люди просто не могут удержаться от того, чтобы не задать вам этот вопрос, неизменно вызывающий досаду. Вы обязательно слышите его на семейных торжествах, особенно на свадьбах. Мужчины спрашивают об этом на первом свидании. Психотерапевты без устали повторяют его снова и снова. Вы и сами очень часто задаетесь этим вопросом. Вопросом, на который нет удачного ответа и от которого никому никогда еще не становилось легче. Но когда люди перестают вас об этом спрашивать, вы чувствуете себя еще хуже.

Вот и я не могу удержаться и не спросить. Почему вы одна? Вы кажетесь мне удивительно хорошим человеком. И очень привлекательным. Я просто не понимаю, почему вы одиноки.

Правда, времена меняются. Практически во всех странах мира сегодня наблюдается такая тенденция: люди все дольше остаются одинокими, а развестись становится все проще. По мере того как все больше и больше женщин приобретают финансовую независимость, растет их потребность в личной свободе, а в результате они очень часто не торопятся выходить замуж.

И хотя желание человека найти партнера, супруга, стать частью пары остается неизменным, совершенно определенно меняется то, как мы приходим к этому, насколько в этом нуждаемся и что готовы принести в жертву ради этой цели.

Поэтому, возможно, вопрос уже не выглядит так: почему вы одна? Вероятно, следует спрашивать: каково вам быть одной? Перед вами раскинулся большой новый мир, и правила игры в нем постоянно меняются.

Итак, милые дамы, скажите мне, как с этим справляетесь вы?

Джулия Дженсон

Правило 1

Убедитесь, что у вас есть друзья

Каково быть одинокой Джорджии

– Я ПРОСТО ХОЧУ ВЕСЕЛИТЬСЯ! ТЕПЕРЬ, КОГДА Я ОДНА, Я ПРОСТО ХОЧУ ВЕСЕЛИТЬСЯ! ВЫ, ОДИНОЧКИ, ВЫ ВЕДЬ ПОСТОЯННО ТОЛЬКО И ДЕЛАЕТЕ, ЧТО ВЕСЕЛИТЕСЬ!! КОГДА ЖЕ МЫ КУДА-НИБУДЬ ВЫБЕРЕМСЯ И ХОРОШЕНЬКО ОТОРВЕМСЯ?!!

Мы говорим с ней по телефону, и она непрерывно вопит в трубку:

– Я ХОЧУ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ, ДЖУЛИЯ! ЭТО ТАК БОЛЬНО, ЧТО Я ПРОСТО НЕ ХОЧУ ЖИТЬ! ЧЕСТНО. Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ. ТЫ ДОЛЖНА ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ВСЕ ЕЩЕ БУДЕТ ХОРОШО! ТЫ ДОЛЖНА ВЫТАЩИТЬ МЕНЯ КУДА-НИБУДЬ И НАПОМНИТЬ МНЕ, ЧТО Я МОЛОДА, ЧТО Я ПОЛНА ЭНЕРГИИ И МОГУ ПОЛУЧИТЬ ОТ ЖИЗНИ МОРЕ ВЕСЕЛЬЯ И УДОВОЛЬСТВИЙ! В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ОДНОМУ БОГУ ИЗВЕСТНО, ЧТО Я МОГУ СДЕЛАТЬ!!!

Дейл, муж Джорджии, две недели назад бросил ее ради другой женщины, и теперь моя подруга, очевидно, была немного расстроена.

Звонок раздался в 8: 45 утра. В этот момент я находилась в кафе «Старбакс» на углу Сорок четвертой улицы и Восьмой авеню: в одной руке у меня был поднос с кофе, который нужно было удержать в равновесии, в другой – мобильный, по которому я вела этот самый разговор. При этом я как раз расплачивалась с симпатичным молодым человеком лет эдак двадцати с чем-то, сидевшим за кассой, пока собственные волосы застилали мне глаза, а чашки с горячим «гранд мокаччино» угрожающе кренились в сторону моей левой груди. Вот в таком мультизадачном режиме.

К этому времени я была на ногах уже четыре часа. Как специалист в области рекламы, работающий на один большой издательский дом в Нью-Йорке, я обязана таскать наших авторов, продвигающих свои книги, с интервью на интервью. Этим утром под моей опекой находилась тридцатиоднолетняя писательница Дженнифер Болдуин. Ее книга «Как оставаться привлекательной для собственного мужа в период беременности» в мгновение ока стала бестселлером. Женщины по всей стране раскупали ее быстрей некуда. Потому что для любой беременной главной заботой является именно то, каким образом продолжать привлекать своего мужа в этот специфический для любой женщины период жизни. В связи с чем сегодня мы совершали пробег по престижным утренним шоу – «Тудей», «Вью», «Реджис и Келли». На данный момент WPIX, NBC и CNN уже с восторгом оценили это произведение. Да разве может не понравиться, например, та часть, где рассказывается, как женщине на восьмом месяце беременности следует раздеваться перед своим мужчиной? И сейчас сама автор, ее личный агент по рекламе, а также литературный агент вместе с помощником с нетерпением дожидались меня в лимузине «Линкольн Таун-кар», припаркованном снаружи. А в моих руках находилась спасительная для них доза кофеина.

– Джорджия, ты что, действительно надумала покончить с собой? Потому что, если это и вправду так, я сейчас же позвоню 911, чтобы они прислали к тебе скорую помощь. – Я где-то читала, что со всеми потенциальными самоубийцами нужно говорить совершенно серьезно, хотя на самом деле я думала, что она просто хочет, чтобы я повела ее куда-нибудь выпить.

– ЗАБУДЬ О СКОРОЙ, ДЖУЛИЯ. ТЫ ЖЕ У НАС ГЛАВНЫЙ ОРГАНИЗАТОР, ЧЕЛОВЕК, РЕАЛЬНО ВЛИЯЮЩИЙ НА СИТУАЦИЮ. ВОТ И ОБЗВОНИ СВОИХ ЛУЧШИХ ПОДРУГ, С КОТОРЫМИ ТЫ ОБЫЧНО РАЗВЛЕКАЕШЬСЯ, И ДАВАЙТЕ КУДА-НИБУДЬ РВАНЕМ И ТАМ УЖЕ ОТОРВЕМСЯ ПО ПОЛНОЙ!

Продолжая двигаться в сторону машины и балансировать подносом, я подумала, что от одной только этой мысли я уже испытываю усталость. Но при этом я понимала, что у Джорджии сейчас сложный период и, прежде чем наступит какое-то улучшение, ей, вероятно, станет намного хуже.

История эта древняя как мир. Дейл с Джорджией завели детей, перестали регулярно заниматься сексом и начали ссориться. Постепенно они отдалились друг от друга, а затем Дейл заявил Джорджии, что влюбился в двадцатисемилетнюю инструкторшу по латиноамериканской самбе – грязную шлюху из сточной канавы, – с которой они познакомились в фитнес-клубе «Эквинокс». Можете думать, что я ненормальная, но лично я считаю, что горячий секс мог бы как-то помочь в данном случае. Не хочу показаться нелояльной, я никогда даже не подумаю, что во всем этом может быть хоть какая-то вина Джорджии, потому что Дейл – конченый придурок, мы теперь его ненавидим, однако я просто не могу удержаться, чтобы не заметить: Джорджия воспринимала Дейла как нечто само собой разумеющееся.

Откровенно говоря, я особенно критично отношусь к синдрому Замужней Женщины, Воспринимающей Своего Мужа Как Нечто Само Собой Разумеющееся. Когда я вижу промокшего насквозь мужчину, который держит зонтик над головой своей жены, после того как только что прошел пять кварталов, чтобы забрать машину и подогнать ее к ресторану, а она даже не говорит ему за это спасибо, честно, меня это просто выводит из себя. Поэтому я замечала, что Джорджия относится к Дейлу именно таким образом, особенно когда она говорила с ним таким тоном. Тоном, который вы можете рядить в любые одежды и называть как вам вздумается, однако, по сути, характеризуется он одним простым старомодным словом – «презрение». В этом тоне сплошное недовольство. В этом тоне нетерпение. Интонация человека, пренебрежительно закатывающего при этом глаза. Очевидное доказательство того, что данный брак является крайне неустойчивым образованием на грани развала, может содержаться в одной фразе вроде «Я же сказала тебе, что аппарат для попкорна стоит на полке над холодильником». Если бы возможно было облететь весь мир и собрать язвительные слова, сорвавшиеся с уст недовольных супругов, мужчин и женщин, а потом вывезти все это куда-нибудь в пустыню Невада и там выпустить, то земля в буквальном смысле разверзлась бы, лопнув в едином порыве глобального раздражения.

Джорджия разговаривала с Дейлом именно таким тоном. Конечно, это было не единственной причиной их разрыва. Люди вообще раздражительны, а брак – это как раз тот случай: дни удачные и неудачные. С другой стороны, что я об этом знаю? Мне тридцать восемь, и я уже шесть лет одна. (Да, я так и сказала – шесть.) Не давая обетов безбрачия и по-прежнему находясь в хорошей форме, я, тем не менее, определенно, в полной мере и официально одинока, в смысле вот-приближается-еще-один-сезон-отпусков-который-ты-проведешь-одна. Поэтому в своем воображении я со своим мужчиной всегда буду обращаться правильно. Никогда не буду говорить с ним резко. Всегда буду давать ему понять, что он желанный и уважаемый, что среди моих приоритетов он стоит на первом месте. Я всегда буду пылкой, всегда буду обворожительной, а стоит ему попросить, я вообще готова отрастить рыбий хвост и плавники, чтобы плавать с ним в океане топлес.

Таким образом, Джорджия превратилась из наполовину удовлетворенной жены и матери в мать-одиночку с несколько суицидальными замашками и двумя детьми. И при этом она хочет праздника.

Когда вы вновь становитесь одиноки, с вами, похоже, что-то происходит. Инстинкт самосохранения, должно быть, взбрыкивает так, что это напоминает последствия полной лоботомии. Потому что Джорджия внезапно унеслась мысленно обратно в прошлое, когда ей было двадцать восемь, и сейчас ей просто хотелось куда-то пойти «по каким-нибудь барам, познакомиться с парнями»; при этом она забывала, что на самом деле ей уже под сорок и что некоторые из нас последние несколько лет только то и делали, что без толку занимались этим без перерыва. Честно говоря, лично я не хочу никуда идти и знакомиться с парнями. Не хочу тратить битый час на то, чтобы имеющимися у меня многочисленными нагревательными приборами выпрямлять собственные волосы, дабы почувствовать себя достаточно привлекательной для того, чтобы отправиться куда-то выпить. Я хочу рано лечь спать, чтобы рано встать, успеть сделать себе фруктовый коктейль с молоком и совершить утреннюю пробежку. Я марафонец. Не в буквальном смысле, потому что пробегаю я всего три мили в день. А как одинокий человек. Я знаю, какой мне нужен темп. Знаю, сколько я могу пробежать. А Джорджии, разумеется, хочется побыстрее нанять беби-ситтеров и рвануть спринт, с места в карьер.

– ТЫ ПРОСТО ОБЯЗАНА ПОЙТИ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ СО МНОЙ! КРОМЕ ТЕБЯ Я БОЛЬШЕ НЕ ЗНАЮ НИКОГО, КТО БЫЛ БЫ ОДИНОК! ТЫ ДОЛЖНА СОСТАВИТЬ МНЕ КОМПАНИЮ. Я ХОЧУ ПОЙТИ КУДА-НИБУДЬ С ТВОИМИ ПОДРУГАМИ-ОДИНОЧКАМИ. ВЫ ВЕДЬ, ДЕВЧОНКИ, ВСЕГДА КУДА-ТО ХОДИТЕ ВМЕСТЕ!! ТЕПЕРЬ, КОГДА Я ТОЖЕ ОСТАЛАСЬ ОДНА, Я ХОЧУ ХОДИТЬ С ВАМИ!!!

При этом Джорджия забывает, что она продолжает оставаться той самой женщиной, которая, когда я рассказывала ей о своей жизни без мужчины, всегда смотрела на меня с такой жалостью и на одном дыхании восклицала что-нибудь вроде Охэтотакпечальнопростодосмерти!

Однако помимо этого Джорджия также делала то, что никогда и в голову не приходило никому из моих остальных замужних или с кем-то встречающихся подруг: она брала телефонную трубку и организовывала вечеринку, куда специально ради меня приглашала несколько одиноких мужчин. Либо шла к своему педиатру и интересовалась, нет ли у него на примете каких-нибудь подходящих холостяков. Она активно включалась в мои поиски Хорошего Мужчины независимо от того, чувствовала ли она себя при этом комфортно и была ли довольна собой. А это весьма редкое и прекрасное качество. Именно поэтому в то пятничное утро я, вытирая со своей белой блузки пролитый кофе, согласилась позвонить еще трем моим одиноким приятельницам, чтобы выяснить, согласятся ли они кутнуть в компании с моей несколько истеричного склада подругой, только что брошенной мужем.

Каково быть одинокой Элис

Джорджия права. Жизнь у нас и вправду развеселая – и у меня, и у моих одиноких подруг. Нет, честно. Боже мой, быть одинокой так весело. Хочу, для примера, рассказать вам об уморительно громовой Элис. На жизнь она зарабатывает крайне низкооплачиваемым занятием, защищая права жителей Нью-Йорк Сити, доведенных до нищеты в борьбе с бесчеловечными судьями, безжалостными прокурорами и вообще со всей неуклюжей системой, создающей людям дополнительные трудности. Элис посвятила себя тому, чтобы помогать аутсайдерам противодействовать системе, угнетающей человека, и защищать нашу конституцию. О да, от случая к случаю ей приходится защищать какого-нибудь насильника или убийцу, – причем зная о том, что он виновен, – и зачастую ей таки удается добиться его освобождения и снова выпустить его на наши улицы. Опаньки. В чем-то выигрываешь, в чем-то… опять выигрываешь.

Элис – адвокат, оказывающий бесплатную юридическую помощь. Хотя конституция гарантирует любому гражданину право на адвоката, она, к сожалению, не может обещать, что защищать его будет именно Элис. А жаль. Во-первых, она очень эффектная. Хоть все это, конечно, чисто внешнее, но какая разница. Потому что присяжные, сидящие в своей комнате с унылыми зелеными стенами и лампами дневного света, а также восьмидесятилетний судья, председательствующий среди всего этого убожества, что ж, они стараются получить эстетическое удовольствие там, где это для них возможно. И когда рыжеволосая сексуального вида Элис заговаривает с вами своим глубоким успокаивающим голосом с ярко выраженным акцентом неопределенного происхождения (Италия – Стейтен-айленд[1]), который словно говорит: «Я такой же человек, как все, только гораздо более очаровательный», вы, если она вас об этом попросит, готовы лично поехать в тюрьму Синг-Синг и выпустить оттуда всех узников до последнего.

Со своей юридической хваткой и незамысловатой старомодной харизмой Элис была настолько хороша, что стала самым молодым профессором права в Нью-Йоркском университете. Днем она спасала мир, а вечером вдохновляла студентов юридического факультета, родившихся и выросших в среде яппи[2], забыть свои мечты о прекрасных квартирах на Манхэттене и паевом участии в летних резиденциях в Хэмптоне ради того, чтобы пойти в бесплатные адвокаты и сделать в своей жизни что-то важное. Элис была возмутительно успешной. Она сделала так, что нарушение субординации и сострадание снова стали выглядеть круто. Она умудрилась заставить студентов поверить в то, что помогать людям действительно важнее, чем делать деньги.

Она была Богиней.

Ну да. Я говорю была, потому что мне не хочется привирать. Просто правда звучит слишком больно. Элис больше не является бесплатным адвокатом, предоставляемым государством.

– О’кей, это единственный случай, когда я не возражаю против смертной казни. – Элис, моя фантастическая подруга, помогала мне переносить книги из моего офиса на углу Пятнадцатой улицы и Восьмой авеню на автограф-сессию этих самых книг, которая проходила на Семнадцатой улице. (Книга, кстати, называлась «Идиотское руководство о том, как быть настоящим Идиотом» и, ясное дело, пользовалась шумным успехом.)

– Единственное исключение из общего правила составляет любой мужчина, который, семь лет встречаясь с женщиной, пока ей не стукнет тридцать восемь, вдруг обнаруживает, что у него есть вопросы насчет серьезности своих намерений по отношению к ней; который создает у женщины впечатление, будто у него нет никаких проблем относительно того, чтобы жениться и оставаться с ней до конца ее жизни; который постоянно говорит ей, что это должно вот-вот произойти, а затем в один прекрасный день вдруг заявляет, что думает: женитьба не для него. – Элис сунула два пальца в рот и свистнула так, что остановилось бы любое уличное движение.

В нашу сторону тут же вильнуло такси и притормозило, чтобы подхватить нас.

– Захлопни потом крышку, пожалуйста, – сказала Элис, силой забирая из моих рук картонную коробку с «книжками для идиотов» и швыряя ее в багажник.

– Дерьмово получилось, конечно, – признала я.

– Более чем дерьмово. Преступно. Это было преступлением против моих яичников. Тяжкое уголовное преступление против моих биологических часов. Он украл у меня пять самых благоприятных для рождения детей лет, что должно рассматриваться как кража материнства в особо крупных размерах и подлежит наказанию смертной казнью через повешение.

Рассуждая таким образом, Элис планомерно вырывала у меня из рук остальные коробки и метала их в машину. Я подумала, что лучше ей не мешать. Когда с погрузкой было закончено, мы обошли такси с разных сторон, чтобы сесть в него. Элис, не переводя дыхания, продолжила говорить со мной уже через крышу.

– Я не собираюсь безропотно с этим мириться. Я сильная женщина и контролирую ситуацию. Я смогу наверстать упущенное время, смогу.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я.

– Я собираюсь бросить работу и начать встречаться с мужиками.

Элис уселась в машину и звонко захлопнула дверь.

Сбитая с толку, я тоже упала на сиденье.

– Что, прости?

– «Барнс энд Ноубл» на Юнион-сквер, – рявкнула Элис водителю. Затем повернулась ко мне. – Ты не ослышалась. Я собираюсь зарегистрироваться на онлайновых сайтах знакомств, массово разослать имейлы всем своим друзьям, чтобы они свели меня с каждым одиноким парнем, которого знают. Я буду каждый вечер выбираться куда-нибудь в город и намерена быстро с кем-нибудь познакомиться.

– Ты бросаешь работу ради свиданий? – Эту фразу я попыталась произнести с минимальной дозой ужаса и осуждения в голосе.

– Именно так. – Элис энергично закивала головой, как будто уж я-то точно знала, что она имеет в виду. – Я продолжу преподавать: нужно же как-то зарабатывать деньги. Но в принципе, да, это станет моей новой работой. Ты правильно меня поняла.

Итак, моя дорогая подруга Элис, благодетель человечества, Супервумэн, Ксена Принцесса-воительница и Эрин Брокович[3] в одном лице, по-прежнему отдает все свое время и силы на то, чтобы помочь неудачнику. Однако на этот раз в роли неудачника выступала она сама: тридцативосьмилетняя одинокая женщина из Нью-Йорк Сити. Элис тоже старается все свалить на мужчину. Только в данном случае мужчина – это Тревор, который украл ее драгоценные годы и заставил почувствовать себя старой, нелюбимой и испуганной.

А когда Элис спрашивают, что она теперь делает с появившимся у нее свободным временем, которое раньше посвящалось тому, чтобы помочь молодым, впервые оступившимся правонарушителям избежать попадания на Рикерс[4] и неотвратимого физического насилия там, она зачастую разражается следующей небольшой речью:

– Не считая интернета и приема наркотиков, я принимаю любые предложения и хожу повсюду, куда бы меня ни пригласили, будь то конференция, ленч или званый обед. Как бы хреново я себя ни чувствовала. Помнишь, когда у меня был по-настоящему тяжелый грипп? Так вот, я вышла из дому и отправилась на вечеринку для одиночек, устроенную в Нью-Йоркской театральной мастерской. На следующий вечер после хирургической операции на руке я приняла перкосет[5] и посетила грандиозное мероприятие Комитета по охране природы Центрального парка. Никогда не знаешь, в какой день познакомишься с мужчиной, который изменит твою жизнь. Но у меня также есть хобби. Я преднамеренно занимаюсь тем, что люблю делать, потому что, понимаешь, встретить нужного человека можно как раз тогда, когда меньше всего этого ожидаешь.

– А когда ты меньше всего этого ожидаешь? – как-то спросила я свою подругу во время одной из ее тирад. – Элис, ты решила бросить работу и посвятить свою жизнь тому, чтобы с кем-то познакомиться. А когда именно ты меньше всего этого ожидаешь?

– Когда чем-нибудь занимаюсь. Когда делаю что-то интересное. Я плавала на байдарке по Гудзону, училась лазить по скалам в спортивном комплексе Челси Пирс, брала уроки плотницкого дела в «Хоум депот»[6], – где, кстати, тебе тоже очень понравилось бы: я сделала потрясающий шкафчик с ящиками, – и еще я подумываю о том, чтобы пойти на курсы по парусному спорту в морском порту на Саут-стрит. Я постоянно занимаю себя делами, которые нахожу интересными, чтобы обмануть себя и заставить забыть, что на самом деле я просто пытаюсь найти мужчину. Потому что нельзя выглядеть отчаявшейся. Это хуже всего.

Когда Элис говорит такое людям, им частенько кажется, что она немного не в себе, в особенности еще и потому, что при этом она одну за другой глотает таблетки «Тамс»[7]. Думаю, ее проблемы с пищеварением объясняются состоянием с нарушением кислотности, которое называется «я в ужасе от того, что осталась одна».

Поэтому, кому мне звонить в первую очередь, если я собралась «оторваться» в компании подруг, как не Элис, которая в таких вопросах стала практически профи. Она знает всех барменов, швейцаров, метрдотелей, все бары, клубы, укромные уголки, места паломничества туристов, все забегаловки и модные точки в Нью-Йорк Сити. И, само собой, Элис сразу изъявила готовность идти.

– Я в теме, – сказала она. – Не беспокойся, мы позаботимся о том, чтобы завтрашний вечер стал для Джорджии лучшим в ее жизни.

Я повесила трубку с чувством облегчения. Я знала, что могу рассчитывать на Элис, поскольку, как бы ни менялась ее жизнь, моя подруга по-прежнему не откажется от хорошего повода.

Каково быть одинокой Серене

– Там слишком накурено, так что ничего не выйдет.

– Ты же еще даже не знаешь, куда мы идем.

– Я понимаю, но там все равно будет слишком много дыма. Сейчас везде полно дыма.

– Серена, в Нью-Йорке действует запрет на курение; в барах никто не курит.

– Знаю, но все равно, похоже, будет слишком много дыма. К тому же в таких местах всегда очень шумно.

Мы с ней сидим в вегетарианском ресторане «Дзен Пэлит» – единственном месте, где я встречала Серену за последние три года. Серена не любит бывать в обществе. А также не любит сыр, клейковину, овощи семейства пасленовых, овощи, выращенные с применением химии, и еще ананасы. Все эти продукты не сочетаются с ее группой крови. Как вы уже, наверное, догадались, Серена очень – ну очень – худая. Она относится к типу хорошеньких, болезненно худосочных блондинок, которых можно встретить на занятиях йогой в любом крупном городе по всей Америке. Она шеф-повар, готовящий еду для одной очень известной в Нью-Йорке семьи, о которой мне не позволено говорить из-за соглашения о конфиденциальности, которое Серена заставила меня подписать, чтобы не страдать от угрызений совести по поводу другого соглашения о конфиденциальности, которое она подписала со своими работодателями и которое нарушила, разболтав мне о них. Так-то. Но в целях стройности повествования давайте здесь скажем, что зовут их Роберт и Джоанна и имя их сына Кип. Признаться честно, Серена вообще никогда ничего плохого о них не говорила; они относятся к ней очень хорошо и, похоже, ценят ее тонкую натуру. Но ради бога, когда на ленч к ним является Мадонна и бросает камешки в огород Серены по поводу ее стряпни, должен же человек иметь возможность рассказать кому-нибудь об этом. Она ведь всего лишь женщина.

А еще Серена – знаток индуизма. Она верит, что во всем должно присутствовать бесстрастное спокойствие. И хочет видеть в окружающей жизни божественное совершенство, даже несмотря на тот факт, что за последние четыре года у нее в буквальном смысле не было ни свиданий, ни секса. И в этом Серена тоже видит совершенство, поскольку таким образом мир показывает ей, что нужно еще больше работать над собой. Потому что как ты можешь быть для кого-то настоящим партнером, если еще не реализовал себя как личность?

Поэтому Серена работала над собой. Причем преуспела в этом до такой степени, что фактически превратилась в человека-лабиринт. Мне искренне жаль того, кто когда-нибудь попробует разобраться в этих дебрях извилистых коридоров и ведущих в тупик туннелей, которые представляют собой ее диетические ограничения, расписания медитаций, эзотерические семинары, уроки йоги, режим приема витаминов и потребность в дистиллированной воде. Если она еще немного поработает над собой, то превратится в нелюдимого затворника-инвалида.

Серена – это подруга, которую постоянно встречаешь одну и которую никто не знает, кроме тебя. Даже если мимоходом упомянуть о ней в компании, это тут же подталкивает остальных твоих друзей к уточнениям вроде: «Серена? Так у тебя есть приятельница по имени Серена?» Но положение вещей не всегда было таким. Я познакомилась с Сереной в колледже, там она была такой же, как все. Ну, может, чуточку обсессивно-компульсивной, но в те времена это было просто причудой, а не выбором образа жизни. Лет до тридцати Серена регулярно встречалась с парнями и ходила на вечеринки. В течение трех лет у нее был даже постоянный бойфренд. Клайд. Он был очень славным и сходил по ней с ума, но Серена всегда знала, что это не тот единственный мужчина, которого она ищет. Ее жизнь с ним утряслась и превратилась в некий рутинный порядок – а порядок, как вы уже догадались, Серена очень любит. Поэтому мы все советовали ей не таскать его за собой – никому и в голову не приходило, что это могут быть последние серьезные отношения в ее лишенной травки жизни. И даже после Клайда Серена еще умудрялась ходить на свидания, но не активно, а так – при случае. Однако где-то к тридцати пяти, так и не найдя никого, кто мог бы по-настоящему заинтересовать ее, она начала сосредоточиваться на других аспектах своей жизни. Что, честно говоря, и рекомендуют делать женщинам очень многие книги из серии «помоги себе сам» из тех, которые я рекламирую. В этих книгах также советуют любить самого себя. На самом деле, если выжать любую такую книжку, сведя ее содержание до двух слов, то останется как раз «люби себя». Не могу вам объяснить почему, но это обстоятельство раздражает меня безмерно.

Итак, Серена решила сосредоточиться на других вещах – вот тогда-то и начались все эти курсы обучения и безумные диеты. В отличие от Элис – с точки зрения поиска мужчин, по крайней мере, – Серена приняла решение пойти с нами на эту вечеринку, чтобы провести ее очень спокойно. Решение просто отпустить мечту о любви всей своей жизни – это скользкий путь. Потому что, если все сделать правильно, это может помочь тебе расслабиться, насладиться жизнью и фактически позволить твоему внутреннему свету засиять ярче, чем прежде. (Да, я говорю о чужом внутреннем свете: в конце концов, речь же в данный момент идет о Серене.) Но с моей точки зрения, эта стратегия, если следовать ей неправильно либо слишком долго, может привести к тому, что ваш внутренний свет будет гаснуть, медленно, но неуклонно, день за днем. Можно вообще стать бесполым и отрезанным от жизни существом. Хотя я считаю, что бросить работу ради того, чтобы ходить на свидания, – это уже какой-то экстрим, но и просто сидеть, дожидаясь, когда любовь сама тебя найдет, тоже, по-моему, неправильно. Любовь не настолько разумна. И она, собственно говоря, не может переживать только за вас. Я думаю, что любовь выходит, чтобы отыскать тех, чей огонь светит так ярко, что его можно рассмотреть с космического спутника. А у Серены, честно говоря, после всех ее промываний кишечника и занятий африканскими танцами свет этот почти погас.

Однако она по-прежнему производит на меня успокаивающий эффект. Серена способна выслушивать мои излияния насчет того, как я ненавижу свою работу, с терпением Ганди. Помимо уже упомянутых мною книг я еще помогала рекламировать такие творения, как «Часы тикают! Как встретить мужчину своей мечты и выйти за него замуж за десять дней», «Как узнать, действительно ли ваш мужчина вас любит» и еще один хит сезона – «Как быть очаровательной» (предполагается, что в этом и заключается универсальный секрет женского счастья).

Я выросла в Нью-Джерси, не то чтобы ужасно далеко от города моей мечты – всего один мост или один туннель. Я приехала сюда, чтобы стать писательницей, потом думала, что буду снимать документальные фильмы, после этого пошла на курсы по антропологии – решила, что могу поехать в Африку изучать воинов масаи или какое-нибудь другое племя, которое находится на грани вымирания. Я в восторге от разнообразия рода человеческого, и меня захватила идея каким-то образом рассказать об этом. Но затем я поняла, что унаследовала от отца ярко выраженную практическую жилку. Мне нравятся водопровод и теплые туалеты, я люблю сознавать, что у меня есть медицинская страховка. Вот я и пошла в издательский бизнес.

Но теперь новизна ощущений, оттого что я в состоянии позволить себе покупать разнообразные продукты, потеряла свою первоначальную остроту. И все мои жалобы Серена воспринимает спокойно.

– Почему бы тебе просто не бросить эту работу?

– И что дальше? Найти другую работу в рекламе? Ненавижу рекламу. Или стать безработной? Я слишком зависима от стабильной зарплаты, чтобы быть настолько беззаботной.

– Иногда нужно рискнуть.

Если уж даже Серена считала, что я в тупике, мне стало ясно – дело плохо.

– Например? – спросила я.

– Ну… ты же всегда говорила, что хочешь писать.

– Да. Но у меня недостаточно развито собственное эго, чтобы стать писательницей.

В своей профессиональной деятельности я была несколько инертной. Мой «голос разума», на который ссылаются окружающие, заставляет меня лишь высказываться по любому поводу. Но каждую пятницу Серена неизменно выслушивает мое брюзжание о моем недовольстве работой, как будто я завожу разговор об этом в первый раз.

Вот я и подумала: почему бы нет? Моим подругам Серена всегда была любопытна. Почему бы не попробовать убедить ее сходить с нами?

– Шансы, что кто-нибудь из нас завтра вечером встретит мужчину своей мечты, практически равны нулю. Так чего дергаться? – спросила Серена, снова откусывая свой вегетарианский темпей-бургер[8].

С точки зрения упрямых фактов Серена была права. Я сама хожу по вечерам во всякие заведения в надежде встретить единственного парня, который будет обожать меня до конца моих дней. Скажем, делаю я это два-три раза в неделю в течение – ох – пятнадцати лет. Я знакомилась с мужчинами и ходила с ними на свидания, однако на сегодняшний день ни один из этих парней не записан в моей большой книге жизни как «тот самый, единственный». Так что этот вечер может просто добавиться к той огромной уйме вечеров, когда я так и не встретила мужчину своей мечты.

Знаю-знаю, мы шли не просто знакомиться с мужчинами. Мы собирались повеселиться, отпраздновать то, что мы одиноки, что мы еще как бы молоды (или, по меньшей мере, еще не стары), что мы полны сил и живем в лучшем городе мира. Забавно, правда, что, когда на самом деле знакомишься с кем-то и начинаешь с ним встречаться, первое, что вы оба делаете, это начинаете зависать дома, чтобы поваляться на диване. Потому что куда-то выбираться с друзьями – это просто слишком уж весело.

Поэтому я не могла по-настоящему поспорить с Сереной. Концепция «куда-то пойти» сама по себе обладает изъянами. Но я продолжала возражать:

– Мы идем не для того, чтобы знакомиться с парнями. Мы просто идем, чтобы куда-то пойти. И показать Джорджии, как это может быть весело – просто куда-то выбраться. Выйти в свет, поесть, выпить, поговорить, посмеяться. Иногда при этом происходит что-то неожиданное, а иногда – и это чаще всего – ты просто возвращаешься домой. Но ты знаешь, что ты выходила, выходила куда-то. Чтобы посмотреть, что там может произойти. В этом все веселье.

Аргументы в пользу спонтанности и неизвестности обычно не находят пути к сердцу Серены, но на этот раз она по каким-то причинам согласилась.

– Ладно. Но я хочу, чтобы это было там, где не очень много дыма и не слишком шумно. И проверь, чтобы там в меню были вегетарианские блюда.

Каково быть одинокой Руби

И наконец, Руби.

В два часа дня в субботу я пришла под дверь квартиры Руби, чтобы попытаться подбить ее составить нам компанию сегодня вечером; пришла я еще и потому, что знала: вполне возможно, что моя подруга все еще находится в постели.

Она открыла мне дверь в пижаме. Волосы у Руби свалялись практически до такого состояния, что казалось, будто они заплетены в дреды.

– Ты сегодня уже вставала с кровати? – озабоченно спросила я ее.

– Да. Конечно. Только что, – обиженно ответила Руби. И направилась обратно в спальню.

Ее квартира была безукоризненно опрятной. Никаких банальных, избитых признаков, выдающих депрессию, вроде покрытых плесенью стаканчиков из-под мороженого, надкусанных и недоеденных пончиков или разбросанной повсюду нестиранной одежды. Руби депрессировала, оставаясь очень аккуратной. Это вселяло в меня надежду.

– Как ты себя сегодня чувствуешь? – спросила я, проходя следом за ней в спальню.

– Лучше. Когда я проснулась, он был уже не первым, о чем я подумала.

Руби медленно заползла в свою такую мягкую, уютную, всю в цветочках постель, и натянула на себя одеяло. С виду ей действительно там было очень удобно. Я начала уже подумывать о том, что мне и самой было бы неплохо вздремнуть.

– Замечательно! – сказала я, понимая, что мне, видимо, предстоит в данном случае сделать намного больше, чем я рассчитывала.

Руби – восхитительная длинноволосая брюнетка, женственное создание с идеальной соблазнительной фигурой, изъясняющееся с помощью нежных слов и мягких интонаций. И еще Руби очень любит поговорить о своих чувствах.

Она села.

– Первым делом сегодня утром я подумала: «Я чувствую себя отлично». Ты понимаешь, что я имею в виду: тот самый первый момент, когда еще не успеваешь вспомнить ни кто ты такой, ни каковы реальные обстоятельства твоей жизни. Так вот, моей первой мыслью, пришедшей откуда-то изнутри, из моего тела, было: «Я чувствую себя отлично». Я уже давно себя так не чувствовала. Знаешь, обычно, когда я только открываю глаза, я сразу чувствую себя дерьмово. В смысле, я чувствую себя дерьмово, когда сплю, а пробуждение оказывается просто продолжением этого. Но сегодня утром я первым делом подумала: «Я чувствую себя отлично». Понимаешь, как будто в моем теле уже нет печали.

– Так это же потрясающе, – бодрым тоном заявила я.

Возможно, все не так уж плохо, как я предполагала.

– Ну да, конечно, когда я все вспомнила, я начала плакать и не могла остановиться часа три. Но знаешь, я все равно думаю, что это улучшение. Это заставляет меня понять, что мне становится лучше. Потому что Ральф не может так прочно засесть в моей памяти, просто не может. Скоро после пробуждения у меня будет уходить уже три минуты на то, чтобы заплакать по нему. Потом пятнадцать минут. Потом час, целый день, а затем я наконец все это переживу, понимаешь? – Сейчас она выглядела так, словно снова собиралась разразиться слезами.

Ральф был котом Руби. Он умер от почечной недостаточности три месяца назад. И с тех пор она постоянно держала меня в курсе своих физических ощущений, связанных с ее глубокой депрессией. Для меня это было особенно сложно, поскольку мне абсолютно непонятно, зачем человеку изливать свою эмоциональную энергию на что-то такое, что даже не может почесать тебе спину. Не только поэтому, но я чувствую себя выше этого. Я считаю, что любой, у кого есть домашний любимец, слабее меня. Потому что, когда я спрашиваю у таких людей, почему они так сильно любят своих домашних животных, все неизменно отвечают примерно одно и то же: «Ты представить себе не можешь, какое количество безусловной любви возвращает мне мой Бими». А знаете что? Мне не нужна безусловная любовь – как вам такое? Мне необходима любовь обусловленная. Мне нужен кто-то, кто может ходить на двух ногах, формулировать фразы, пользоваться инструментом и напоминать мне, что я уже второй раз за эту неделю ору по телефону на сотрудника службы по работе с покупателями, когда не могу добиться своего, и что я имею право хотеть с этим разобраться. Мне нужно, чтобы меня любил человек, который в состоянии понять, что если он три раза в месяц видит, что я не могу попасть в квартиру, потому что забыла внутри ключи, то это может быть Чем-то Таким, Что Я Уже Никогда Не Смогу Изменить. И все равно будет любить меня. Не потому, что это безусловная любовь, а потому, что он по-настоящему хорошо меня знает и уже принял для себя решение о том, что мой блестящий ум и горячее тело стоят того, чтобы, вероятно, пару раз опоздать на самолет, потому что я забыла дома водительские права.

Но сейчас речь не об этом. В настоящий момент все упирается в то, что Руби отказывается выйти на чашку кофе, за покупками или просто прогуляться со мной, потому что Руби, справляющаяся со своими неприятностями, – это катастрофа. В особенности когда неприятности эти романтического толка. Как бы хорошо ей ни было с каким-нибудь парнем, это никогда не окупает той боли и мук, через которые она себя прогоняет, когда их отношения подходят к концу. Арифметическое сложение тут не срабатывает. Если Руби встречается с кем-то три недели, а затем происходит разрыв, то последующие два месяца она проводит сводя с ума и себя, и окружающих.

Поскольку я считаюсь экспертом в области эмоциональной томографии Руби, я могу безошибочно предсказать вам, что будет происходить во время ее упадка. Она встретит кого-то, точнее мужчину – в противоположность коту. Он ей понравится. Руби станет бывать с ним в разных местах. Сердце ее будет переполняться новыми возможностями и возбуждением, которые связаны с тем, что она наконец нашла человека свободного, доброго, приличного и которому она тоже нравится.

Как я уже отмечала, Руби очень привлекательна: вся такая мягкая, женственная. Она может быть любопытной и внимательной, прекрасным собеседником. По этим причинам, когда моя подруга знакомится с мужчинами, она сразу им нравится. Руби реально очень хороша на стадии свиданий, и когда у нее только завязываются отношения, она явно чувствует себя в своей стихии.

Однако это Нью-Йорк, это жизнь, а свидания есть свидания. Частенько такое не срабатывает. И когда это происходит, когда Руби отвергают, – по какой бы причине это ни произошло и с какой бы стороны ни пришла эта беда, – вот тут все и начинается. В первый Момент Разочарования Руби обычно чувствует себя нормально. Так было с ее парнем Нилом, когда он порвал с ней, потому что захотел вернуться к своей бывшей девушке. В момент удара Руби настроена философски. Ее захлестывает волна рассудительности и чувства собственного достоинства, она говорит мне, что все понимает: это означает, что он просто не тот человек, что она не должна принимать это близко к сердцу, что это в большей степени его потеря. Проходит несколько часов, и по мере отдаления от этого периода полной ясности Руби начинает скатываться в яму безумия. Ее любимый, ранее представлявшийся ей в нормальных человеческих размерах, начинает становиться все больше, больше и больше, так что за какие-то часы он по своей желанности превращается в гору Эверест. Руби становится безутешной. Он был лучшим, что с ней случилось в жизни. И такого хорошего человека ей уже больше никогда не встретить. Нил произвел на Руби самое мощное воздействие, какое только можно придумать, – он отверг ее; и теперь он – ВСЕ, а она – ничто.

Я настолько привыкла наблюдать за подобными переживаниями своей подруги, что взяла себе за правило находиться рядом с ней в течение этих нескольких критических часов сразу после разрыва, чтобы попробовать остановить ее наверху лестницы, ведущей вниз, к Сумасшествию. Потому что, должна вам сказать, когда она туда опускается, то уже неизвестно, когда вернется обратно. При этом она не любит сидеть одна. Руби норовит звонить своим друзьям и часами в мельчайших подробностях живописать, каково это – остаться в полуподвале под развалинами разрушенной мечты, где сложены приготовленные обои, обивка для мебели, кафельная плитка. И ничего мы тут поделать не можем. Мы можем это просто переждать.

Поэтому вы уже можете догадаться, что после нескольких лет таких взлетов и падений, когда Руби звонила мне и сообщала, что «познакомилась с классным парнем» или что второе свидание прошло «ну очень хорошо, по-настоящему хорошо», я не тороплюсь скакать от радости. Потому что, опять-таки, арифметика у нее неутешительная. Если после трех недель встреч следуют два месяца слез, можете представить себе мой ужас, когда Руби будет отмечать четыре месяца с момента своего знакомства с кем-то. Ну, а если она порвет с кем-то через пять лет совместной жизни, то, боюсь, ей до конца жизни не хватит времени, чтобы отойти от этого.

Поэтому-то она и решила завести Ральфа. Руби устала от разочарований. Она считала, что, если она будет закрывать окна и не станет держать двери нараспашку, Ральф никогда не покинет ее. А она, соответственно, никогда снова не испытает разочарования. Однако Руби ничего не знала о хронической почечной недостаточности у кошек. Что ж, теперь Ральф – лучший кот во всем мире. Он приносил ей больше радости, чем любое другое животное или человек, и она понятия не имела, как сможет жить без него. Тем не менее Руби еще умудряется работать. У нее есть свой бизнес, она специалист по подбору персонала, и ее клиенты полагаются на то, что она найдет им работу. Слава богу, что они существуют, потому что Руби всегда выбирается из своей постели, чтобы помочь какому-нибудь страждущему найти нетривиальное место работы. Но в субботу вечером все по-другому. Руби не сдвинуть с места.

До тех пор пока я не рассказала ей о Джорджии. Что муж бросил ее ради инструкторши по латиноамериканской самбе, что она опустошена, что хочет вырваться куда-то, чтобы снова почувствовать вкус жизни. И Руби это прекрасно поняла. Она поняла, что бывают в жизни такие моменты, когда, как бы хреново ты себя ни чувствовал, твой долг – выбраться из дому ради того, чтобы ввести новобранца армии одиноких женщину в заблуждение насчет того, что все еще будет хорошо. Руби интуитивно поняла, что сегодня намечается именно такой вечер.

Каково быть одинокой мне

Будем откровенны: у меня все ничуть не лучше. Я хожу на свидания, знакомлюсь с мужчинами на вечеринках и на работе либо через друзей, но это, похоже, никогда «не срабатывает». Я сама вполне нормальная и не хожу на свидания с ненормальными мужчинами. Но это просто «не срабатывает». Когда я вижу гуляющие по улицам пары, мне хочется встряхнуть их за плечи и попросить ответить мне на один вопрос: «Ребята, как вам удалось добиться этого?» Потому что для меня это остается загадкой Сфинкса, вечной непостижимой тайной. Каким образом двое людей умудряются сделать так, чтобы найти друг друга в этом городе и чтобы у них это «сработало»?

И как же я поступаю в таком случае? Я расстраиваюсь. Я пла́чу. Потом успокаиваюсь. А затем, встрепенувшись, я куда-нибудь выхожу, становлюсь просто очаровательной и стараюсь как можно чаще отлично проводить время в компании. Я пытаюсь быть хорошим человеком, хорошей подругой, хорошим членом своей семьи. Пытаюсь убедиться, что нет никаких неосознанных причин для того, чтобы я оставалась одна. И продолжаю в том же духе.

– Ты одна, потому что ты слишком чванишься, как настоящий сноб. – Это ответ Элис, который я слышу всякий раз, когда поднимается эта тема.

Между тем, я что-то не замечаю, чтобы она сама рвалась выйти замуж за красивого джентльмена, работающего во фруктовой лавке на углу Двенадцатой улицы и Седьмой авеню, который, похоже, ей очень нравится. Элис базирует свои выводы на том факте, что я отказываюсь встречаться через интернет. В старые добрые времена такие свидания считались жутким позором, чем-то таким, на что нельзя соглашаться под страхом смерти. Я люблю это время. А теперь реакция людей, которые слышат, что ты одинока и при этом не пользуешься возможностью знакомств в онлайне в той или иной форме, сводится к тому, что, видно, не так уж это тебе и нужно. Как будто твой мистер То, Что Надо обязательно, абсолютно гарантированно находится на связи. Он ждет тебя не дождется, и, если ты, чтобы познакомиться с ним, не хочешь потратить тысячу пятьсот часов своего времени на тридцать девять походов попить кофе, сорок семь – пообедать и еще четыреста тридцать два – выпить чего-нибудь горячительного, значит ты просто недостаточно хочешь встретить его и поэтому заслуживаешь того, чтобы состариться и умереть в полном одиночестве.

– Думаю, ты еще не полностью открыта для любви. Ты еще не готова. – Это вердикт Руби.

Я даже не собираюсь удостаивать его каким-то ответом – разве что скажу, что не знала, что найти свою любовь стало эквивалентным тому, чтобы стать Рыцарем-джедаем. Не знаю уж, сколько лет разных парапсихологических тренингов и метафизических испытаний мне пришлось вынести, через сколько горящих обручей скакнуть, прежде чем я смогла устроить свадьбу собственной кузины в мае. При этом я знаю женщин, у которых просто крыша поехала, которые лают как собаки и, тем не менее, находят мужиков, которые их обожают, да еще в своем безумии чувствуют, что сами любят этих мужиков. Ну да ладно.

Моя мама считает, что я одинока, потому что мне нравится моя независимость. Но она редко распространяется на эту тему. Мама принадлежит к поколению женщин, которые думали, что у них просто нет выбора, кроме как выйти замуж и родить детей. У нее не было других вариантов. Поэтому ей кажется: то, что я одна, – это отлично, и я не должна полагаться на мужчину. Не думаю, чтобы у моих родителей был такой уж счастливый брак, а после смерти отца мама стала одной из вдов, которые в конце концов получают все, чего хотели: всевозможные курсы обучения, летний отдых, бридж и книжные клубы. Когда я была еще девочкой, она считала, что оказывает мне громадную услугу, дарит чудесный подарок, напоминая, что для того, чтобы стать счастливой, необязательно нужен мужчина. Я вполне могу делать что захочу и стать кем захочу и без него.

А теперь… У меня не хватает духу сказать маме, что на самом деле я несчастлива, оставаясь одинокой, что, если ты хочешь быть чьей-то подругой или женой и при этом не хочешь обманывать себя, тебе просто необходим мужчина, прости, мама, но это так. Поскольку я знаю, что она встревожится. Матери не любят видеть своих детей печальными. Поэтому я всегда увожу разговор в сторону от моей личной жизни, а мама не спрашивает; я не хочу признаваться ей в своем вызывающем досаду несчастье, а она не хочет об этом знать.

– Умоляю тебя, – говорит Серена, которая из всех моих подруг знает меня дольше всего. – Никакое это не несчастье. Просто лет до тридцати пяти ты встречалась с плохими мальчиками, а теперь, когда ты наконец опомнилась, всех хороших разобрали.

Бинго. В самую точку.

Мой последний бойфренд, с которым я встречалась шесть лет назад, был худшим из всех. Среди парней, с которыми встречаешься, бывают такие плохие, что, когда рассказываешь о них кому-то, это характеризует тебя почти так же плохо, как и их. Звали его Джереми, и мы встречались с ним два беспокойных года. Он решил порвать со мной, не явившись на похороны моего отца. После этого я ничего о нем не слышала.

С тех пор у меня не было плохих мальчиков. Но и великой любви тоже.

Джорджия высказалась по поводу моего одиночества однажды особенно темной и тоскливой ночью:

– О, да ради бога, нет тут никаких причин. Все это полная фигня. Ты добрая, ты красивая, у тебя лучшие волосы во всем Нью-Йорке.

(Они у меня и вправду длинные и вьющиеся, но не курчавые, а когда я хочу выпрямить их, они все равно выглядят классно. Должна признать, что это лучшее в моей внешности.)

– Ты страстная, ты умная, ты веселая, ты одна из лучших моих знакомых. Ты – само совершенство. И перестань задавать себе этот ужасный вопрос, потому что нет никаких причин для того, чтобы самый сексуальный, самый милый, самый обворожительный мужчина в Нью-Йорке тут же не влюбился в тебя до беспамятства.

За это я и люблю Джорджию. Поэтому-то в этот уик-энд я возглавляю компанию своих лишенных пары подруг, решивших выйти в свет, – чтобы она почувствовала, что жизнь сто́ит того, чтобы продолжать жить дальше. Потому что в конце дня наступает ночь. А в Нью-Йорке, если есть ночь, то есть и ночная жизнь. А если есть жизнь, то, как с радостью скажет вам большинство оптимистов, есть и надежда. Думаю, это играет большую роль, когда ты одна. Надежда. Друзья. Только нужно обязательно выбираться из своей чертовой квартиры.

Правило 2

Никогда не сходите с ума, как бы вы себя ни чувствовали, потому что это бросает тень на всех нас

Когда вы вечером отправляетесь в город с главной целью – остановить свою подругу, которая угрожает, пусть и неубедительно, наложить на себя руки, вы должны тщательно выбирать место, куда пойдете. Я и Элис обсуждали это с основательной рассудительностью генералов, планирующих ночную атаку с воздуха. Хотя, честно говоря, подробное исследование нужно проводить при любом выходе в свет. Потому что неудачный вечер способен деморализовать даже самую приспособленную из нас, одиноких женщин. А раз так, вы должны задать себе массу вопросов. В какой пропорции там будут мужчины и женщины? Дорогие ли там напитки? Хорошая ли там музыка? Правильно ли выбран вечер, чтобы пойти туда? Вы должны учесть все эти факторы, а если потребуется, то воспользоваться графиками и диаграммами, а также сделать пару хорошо продуманных телефонных звонков, чтобы подготовить план атаки. В нашем случае стратегия была совершенно простая: нужно найти места, где море мужчин. Потому что вы захотите как можно дальше удержать свою только что покинутую подругу от концепции, настолько вездесущей и настолько гнетущей, что она первой придет в голову любой чувствительной женщине, когда та осознае́т, что теперь она официально одинока. И мысль эта, разумеется, звучит так: «Хороших мужчин больше нет». После чего придет следующая мысль: «Теперь я до конца жизни останусь одна».

Этот большой вопрос, действительно ли в Нью-Йорк Сити больше не осталось хороших парней, можно было бы обсуждать бесконечно, но предоставим это Бюро переписи населения и брачным агентствам. В отношении же сегодняшнего вечера меня больше заботило, как обеспечить общее ощущение, что здесь уйма красивых одиноких мужчин, которые буквально валятся на тебя с небес, падают с деревьев, натыкаются на тебя на улице и жаждут секса с тобой. Поэтому, с точки зрения Элис, выбрать место, где мы могли бы поужинать, было легко. Это должен быть стейк-хаус, причем самый большой из всех. Поэтому это будет «Питер Люггер» в районе Уильямсберг в Бруклине. Вы можете сказать: о чем вы думаете, вытаскивая свою только что ставшую одинокой подругу в Бруклин? Отвечу. Эй, проснитесь, вы что, с Луны упали? Бруклин сейчас – новый Манхэттен, Уильямсберг – новый Нижний Ист-Сайд, а «Питер Люггер» подает столько красного мяса, что вы гарантированно найдете там горы крепких мужиков (или женщин, подкрепляющихся перед очередными соревнованиями по поднятию тяжестей). В любом случае шансы там для нас довольно высокие, а большего я и не прошу. В такой момент, как сейчас, впечатление избыточности – это самое главное; причем не столько из-за килограммовых стейков, сколько из-за массы крепких мужиков, сидящих за большими деревянными столами группами по восемь-десять человек и жадно жующих куски мяса, как пещерные люди.

Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь брать на себя ответственность за то, чтобы свести вместе несколько человек и решить, куда они вечером пойдут. Если нет, позвольте сообщить вам, что это оказывается на удивление непростой задачей, действующей на нервы. Я говорю «на удивление», потому что, если вы этим никогда раньше не занимались, вы будете удивляться, почему ваша обычно такая спокойная подруга будет три раза подряд спрашивать у вас, понравились ли вам ваши тортеллини. А если вы уже делали это, вы поймете, что даже самый уверенный в себе человек станет дерганым и сомневающимся под воздействием каждой шутки, закатывания глаз или замечания со стороны ваших компаньонов. И если что-то пойдет не так, то это отложится в их памяти как вечер, когда вы их куда-то потащили, а они не получили от этого обещанного удовольствия.

Далее, ключевым моментом в том, чтобы хорошо повеселиться, является, конечно, разнообразие участников. Поэтому позвольте напомнить вам, с кем мы имеем дело: Джорджия, новая «одиночка», носящаяся с идеей собственного нервного срыва; Руби, которая по-прежнему скорбит по поводу смерти своего кота; Серена, девушка, заключившая себя в капсулу диет без молочных продуктов и злаков; и наконец, Элис, которая, благослови ее Господь, хоть и может заработать себе язву желудка с таким графиком всевозможных свиданий, является, тем не менее, моей главной надеждой на то, что все мы как-то переживем этот вечер целыми и невредимыми.

Видите ли, все они знают друг друга не слишком хорошо. В течение долгих лет они слыхали об остальных членах нашей компании по моим рассказам о празднованиях дней рождения, но мы определенно не являемся одной командой. С Элис я познакомилась пять лет назад, занимаясь на велотренажерах. С Джорджией я работала, пока та не уволилась, чтобы ухаживать за детьми. Серена – моя лучшая подруга со времен колледжа, а с Руби судьба свела нас пятнадцать лет назад на одной жуткой временной работе, после чего мы с ней три года вместе снимали квартиру. Друг для друга они практически посторонние люди. На самом деле можно с уверенностью сказать, что Элис, Джорджия, Серена и Руби равнодушны друг к другу, и единственной причиной этого является то, что все они относятся к совершенно разным, так сказать, типам. Я всегда хотела иметь компанию подружек, страстно желала завести этакую ватагу, свою маленькую семью друзей, но просто так это не происходит. Было бы здорово, если бы на одном из своих мест работы я смогла отловить их всех разом, как лобстеров в ловушку. Но группа женщин, живущих в одном городе, остающихся друзьями и делящихся между собой самыми интимными подробностями своей жизни, – явление весьма редкое и замечательное, о котором определенно можно только мечтать или, в крайнем случае, видеть такое по телевизору.

– Боже мой, как холодно, нужно было мне надеть пальто потеплее. Ненавижу октябрь. Октябрь – самый противный месяц, потому что никогда не знаешь, как одеваться, – заявила Серена, человек без подкожного жира.

Мы договорились встретиться на углу Двадцать третьей улицы и Восьмой авеню, а потом вместе взять такси до Уильямсберга. Настроение у всех было вполне приподнятое, но я уже сейчас видела, что Серена, оказавшись не в своей стихии, может стать для нас проблемой. Хотя нельзя сказать, чтобы я не переживала и за Джорджию, с ее декольтированной блузкой и мини-юбкой. Она эффектная женщина, которой есть что показать. Джорджия стройная, ростом метр семьдесят, с длинными светло-каштановыми волосами и челкой, несколько длинноватой, так что она опускается прямо на глаза. Губы у Джорджии от природы красные и пухлые, словно их покусали пчелы (многие женщины с радостью накачивают их себе до такого состояния), и до развода она всегда выглядела стильно, причем получалось это у нее без всяких усилий. Сейчас, однако, стоял октябрь. Было холодно. А мне была практически видна ее попа. Мы битком набились в такси и отправились в путь.

Пока Серена интересовалась, будет ли в этом месте что-нибудь вегетарианское, а Элис рявкала, давая указания водителю, на меня снизошло прозрение, каким образом сегодняшний вечер все-таки может пройти нормально. Я вдруг осознала, что божественный дух не покидает нас в этом мире. Потому что существует такая штука, как алкоголь. В тот момент идея с алкоголем показалась мне настолько удачной, что я поверила: на свете должен быть Бог, который любит нас достаточно для того, чтобы изобрести такое средство.

Когда мы вошли в стейк-хаус «Питер Люггер», выглядел он так, как и было задумано моим богом, создавшим алкоголь: насколько хватало глаз, он был забит красивыми и явно не безработными мужчинами. Тугой комок в моем желудке начал рассасываться. Я поняла, что первый этап охоты за сокровищами под названием «Гонка по Нью-Йорк Сити в поисках развлечений» моя команда, пожалуй, выиграет.

– Боже мой, я – гений, – с гордостью заявила Элис.

– Да уж! – подхватила Джорджия.

– Мне здесь очень нравится, – сказала Руби.

– Я уверена, что тут не найдется ничего, что я могла бы есть, – изрекла Серена, когда мы шли мимо многочисленных столов, заваленных жареным мясом животных.

Забавная все-таки штука – давление со стороны окружающих: это срабатывает в любом возрасте. Пока мы рассматривали меню, Серена заказала себе водку с тоником. Вам может показаться, что ничего такого в этом нет, но в моем повествовании это важный момент. А случилось это потому, что три мои подруги, которые вообще не знали Серену, просто сказали, что ей нужно расслабиться. Это поставило ее в неловкое положение и сбило с толку. До этого я в течение трех лет умоляла ее попробовать мохито[9], а тут все прошло как по маслу. Серена все же заказала себе на ужин порцию ботвы брокколи, но вы не можете не согласиться, что женская компания обладает особой магией, которая уже начала действовать.

Всегда лучше иметь перед собой какую-то цель, будь то на всю жизнь или просто на конкретный вечер, и на сегодня задача была предельно ясна: Джорджии необходимо было флиртовать с кем-нибудь напропалую. И вот мы здесь, в стране больших стейков и смелых действий. По мере того, как красное мясо, сопровожаемое выпивкой, начало исчезать с наших тарелок, настало время переходить в режим эксцентричных поступков.

Элис решила подойти к соседнему столу, за которым, по совпадению, сидело пятеро мужчин.

– Привет, ребята, мы тут пытаемся как-то развлечь свою подругу, которая недавно рассталась с мужем, вот и подумали, что неплохо было бы разбить вашу компанию.

Элис вообще бесстрашная. После того как на нее несколько раз через стол бросались убийцы, пытаясь ее задушить, заговорить с группой незнакомых мужиков в кабаке для нее – все равно что съесть сладкую булочку. И вот благодаря Элис мы уже переносим свои тарелки и столовые приборы за соседний стол и рассаживаемся, плотно втискиваясь в компанию симпатичных парней. А счастливая Джорджия перетягивает на себя львиную долю всеобщего внимания, словно будущая невеста на прощальном девичнике. Не было, правда, никаких романтических ставок, чтобы заставлять людей танцевать, и на этот раз ей не пришлось надевать пластиковую вуаль из презервативов и серьги в виде пенисов. Я оглянулась по сторонам, и что я увидела?

Джорджия хихикает, как школьница.

Руби хихикает, как школьница.

Серена хихикает, как школьница.

Элис хихикает, как школьница.

И как только я позволила себе перестать беспокоиться о том, чтобы всем было хорошо, в тот же миг я сама начала хихикать, как школьница. И еще я подумала: «Господи, какие же мы чувствительные создания. Все мы, адвокаты и рекламные агенты, деловые женщины и матери, со своей губной помадой и волосами, высушенными феном, все мы ждем только одного: когда же мы попадем в лучи мужского внимания, которые заставят нас снова почувствовать себя в полной мере живыми».

Наши новые знакомые учили нас всяким играм с выпивкой, мы шутили над их галстуками. Руби разговаривала с мужчиной, который, казалось, был от нее в особенном восторге, и все парни как один твердили Джорджии, что она – горячая штучка и что ей не о чем переживать. Это был не стейк-хаус, а чистое золото.

– О господи, как же было весело! – смеясь, сказала Джорджия, когда мы выходили из ресторана.

– Поверить не могу, что я пила водку! – сияя, воскликнула Серена.

– Парень, с которым я разговаривала, сказал, что хочет пойти с нами, куда бы мы ни отправились после этого! – хихикнув, сообщила Руби. – Кстати, а куда мы теперь идем?!

Когда отвечаешь за удачное времяпровождение людей, проблема в том, что в течение вечера ставки все время повышаются, независимо от того что происходило минуту назад. Если ужин был так себе, то ты, приятель, должен компенсировать это походом в какой-нибудь сногсшибательный бар или клуб. Если же ужин получился по-настоящему удачным, как в нашем случае, тогда лучше спустить пар, выбрав место, которое понизит настроение. Поэтому я посовещалась с моим персональным справочником «Загат»[10] – Элис. В головах у нас вертелись слова известной песни «Дождь из мужчин», так что Элис приняла решение быстро. И мы направились в «Спорт» – модный спортивный бар в Верхнем Вест-Сайде с совершенно невпечатляющим названием. Руби и ее новый парень Гари взяли одно такси, а мы, все остальные, погрузились в другое. Не самая дешевая поездка по городу, но что такое деньги, когда пять подвыпивших женщин пытаются получить кайф?

Когда мы приехали в «Спорт», я сразу поняла, что это было ошибкой. Проблема со спортивными барами бросается в глаза сразу, как только туда входишь: мужчины действительно пришли сюда, чтобы смотреть спортивные передачи. Потому что если бы в мыслях у них было познакомиться с женщинами, они не отправились бы в спортивный бар. Элис подумала о том же.

– Нужно было вместо этого поехать во «Флэт-айрон».

Однако Серена уже заказала себе водки, а Джорджия подошла к самому классному парню во всем заведении и попыталась с ним заговорить. К сожалению, в это время как раз показывали важную игру баскетбольного клуба «Нью-Йорк Никс» – что было мне непонятно, поскольку дело было в предсезонье и никаких «больших» игр у «Никс» не было. Как бы там ни было, но Джорджии удалось кое-как завладеть вниманием этого парня во время паузы на рекламу, и эти четыре минуты она использовала для флирта по максимуму.

Руби беседовала с Гари, который явно влюбился в нее и хотел уже никогда с ней не расставаться. Однако к нашему с Сереной и Элис неудовольствию, мы втроем сидели со своими напитками за стойкой и пялились на два десятка экранов, где показывали разные спортивные соревнования, на которые нам было в высшей степени наплевать.

Но Элис знала нечто такое, чего не знали мы.

– Боже мой, вон же настольный футбол! – воскликнула она слишком уж возбужденно.

– Я не играю в футбол, – отозвалась Серена раздраженно.

– Вы не думаете, что нам следовало бы пойти в какое-то другое место? – сказала я, игнорируя идею насчет футбола.

– Нет, вы не понимаете. Абсолютно достоверным фактом является то, что группа женщин не может играть в настольный футбол больше десяти минут, без того чтобы к ним не присоединились мужики.

– И много времени у тебя ушло на то, чтобы проверить этот факт? – несколько укоризненно сказала я.

Я вам, случайно, не говорила, что Элис была адвокатом и защищала интересы бедных и бесправных, заставляя их чувствовать себя уважаемыми и услышанными даже в самые мрачные периоды их жизни?

– Много. И сейчас я вам это докажу.

С этими словами Элис взяла наши напитки и перешла к столу с футболом. Мы с ней принялись играть, тогда как Серена следила за временем по часам. Ровно через три с половиной минуты к нам подошло двое парней. Через четыре с половиной минуты они предложили нам сыграть два на два.

Порой Элис меня просто пугает.

Ясное дело, в настольный футбол она играет блестяще, так что мы постоянно выигрывали, и в итоге вокруг нас образовалось кольцо из поклонников этой игры, желающих приобщиться к нашему футбольному искусству. При этом мы продолжали пить, и вскоре наше хихиканье возобновилось, а следующим, что я заметила, была Серена, жующая куриные крылышки, которые она стащила с тарелки одного из наших противников. Еще через одну игру она, облизывая свои перепачканные горячим соусом пальцы, заказала тарелку крылышек для себя. Это была вегетарианка, сорвавшаяся с катушек. Я быстро обвела взглядом зал и увидела, что Руби по-прежнему болтает с Гари, а Джорджия все еще пытается поговорить с тем крутым парнем в паузах между спортивными новостями. Я никогда раньше не видела Джорджию флиртующей; когда мы с ней познакомились, она уже была замужем. Но лишь раз взглянув на это, я могла сказать, что она слишком уж старается. Она говорила чуть более оживленно, чем нужно, слушала чуть более внимательно, смеялась чуть более весело. Джорджия пыталась конкурировать с «Никс», но, хотя они и проигрывали, шансов у нее не было. Однако, вместо того чтобы бросить это безнадежное занятие, Джорджия продолжала касаться руки парня и громко смеяться, а потом заказала себе еще выпивку.

Когда мы с Элис в очередной раз обыграли этих двух парней (Брюса и Тодда) в футбол, я вдруг услышала, как Элис, отвечая на вопрос, чем она зарабатывает себе на жизнь, совершенно серьезно ответила, что она косметолог. Я удивленно подняла на нее глаза, но она бросила на меня быстрый взгляд, мол, потом все объясню. Наигравшись в футбол и нафлиртовавшись вдоволь, я извинилась и поставила на свое место Серену – чтобы остановить эту подругу, которая уже достаточно долго набивала рот курятиной, – после чего направилась к бару. С одной стороны от меня Джорджия пронзительно вопила:

– Господи, я обожаю «Аудиослейв»! – как будто она знала, кто это такие.

А с другой стороны Руби говорила Гари:

– Я любила Ральфа, но хочу сказать, что это был всего лишь кот, понимаешь?

Когда Элис подошла ко мне, чтобы забрать свою выпивку, я хмуро посмотрела на нее, вложив в этот взгляд все осуждение и разочарование, какое мне удалось из себя выжать. Элис поняла мой намек.

– Ты слышала об одном исследовании, которое провели в Англии? Оказывается, чем ты умнее, тем сложнее тебе выйти замуж. Парней получают тупые девушки.

– Поэтому ты и сказала ему, что ты косметолог, а не адвокат, с отличием закончивший юридический факультет Гарварда?

– Ну да, и это срабатывает.

– И что произойдет, если ты вдруг начнешь встречаться с одним из этих парней?

– Я просто заинтересовываю их, обращаясь к низменным инстинктам. Как только они проявят ко мне интерес, я постепенно начну подключать больше мозгов, но к этому моменту они уже будут у меня на крючке.

Потрясенная, я развернулась – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джорджия хватает того красавчика за щеки и целует его прямо в губы. Как невменяемая. Парень ответил ей, но без особого энтузиазма. Он сделал это как бы шутя, пробормотав что-то типа «ох-хо-хо, какая ты неугомонная девушка» и стараясь вежливо оторвать ее от себя. Для всех нас это было тяжелое зрелище.

К нам подбежала Серена, лицо которой раскраснелось от горячего соуса.

– Брюс и Тодд считают, что теперь нам нужно пойти в бар «Кабаны и телки».

Серена, которая до сегодняшнего дня не бывала нигде, где не играли саундтреки Энии[11] или не звучал шум водопада, считала, что бар «Кабаны и телки» – классная идея. Я поняла, что она слегка опьянела.

– Круто, я знаю там всех барменов, – откликнулась Элис.

Руби и ее новый бойфренд Гари тоже сказали, что идея классная. И снова я, как ответственный за увеселительную программу, была озабочена. Наше мероприятие постепенно деградировало: сначала стейки с водкой, потом пиво с куриными крылышками, теперь «Кабаны и телки». Нью-Йорк – большой, стильный, гламурный город, и здесь нет никакой необходимости заканчивать вечер в старомодном байкерском баре, часто посещаемом туристами. Я сказала об этом, но куда там: лошадки уже вырвались из стойла и теперь собирались скакать до самого бара «Кабаны и телки» галопом, со мной или без меня. К нам подошла возбужденная Руби.

– Гари подъедет прямо туда; он хочет прихватить одного из своих друзей. Джулия, смотри, какая потрясающая получается история: у меня умирает Ральф, но сразу после этого я встречаю любовь всей своей жизни. Разве это не замечательно? А Гари очень классный, правда?

– Он абсолютно классный, Руби. На сто процентов.

И это была правда. Гари действительно казался очень славным и влюбленным в нее; боже мой, в конце концов, люди знакомятся и влюбляются друг в друга в любой день недели, так какого черта?

К этому времени Элис, Джорджия и Серена уже были на улице и вместе с Брюсом и Тоддом ловили такси. Руби тоже вышла, чтобы присоединиться к ним. Я решила приглядывать за ней. Согласно моему опыту, женщины, которые редко пьют и задерживаются допоздна вне дома, к моменту, когда все грузятся в такси, чтобы ехать в центральные заведения города, становятся сонливыми, их уже немного мутит и они готовы смыться домой.

Но, к сожалению, это был не тот случай. По дороге в центр Тодд рассказал Джорджии о том, чем знаменит бар «Кабаны и телки»: женщины там забираются танцевать прямо на барную стойку, а потом еще каким-то образом стаскивают с себя лифчики. Деми делала это, Джулия делала это, и Дрю[12] тоже делала. Вот это поступок так поступок. По крайней мере, так мне объяснила Элис, когда я, добравшись до места, увидела, что Джорджия уже взобралась на стойку бара и размахивает снятым бюстгальтером. Руби визжала и хохотала, Серена орала и улюлюкала, а у всего зала сносило крышу.

Бар «Кабаны и телки» славится эстетикой в стиле «грубых, неотесанных байкеров». Стены здесь, насколько хватает глаз, увешаны женскими лифчиками. А если вдруг где-то осталось свободное место, там красуется американский флаг или ковбойская шляпа. Все бармены тут женщины, затянутые в туго облегающие джинсы и еще более облегающие футболки, а заведение постоянно переполнено. Брюс с Тоддом куда-то исчезли, но я была уверена, что, где бы они ни находились, они сейчас тоже кричали и улюлюкали. Просто удивительно, как несколько танцующих на барной стойке человек могут заставить столько народа почувствовать себя частью по-настоящему уморительной и дикой вечеринки.

Теперь я хочу, чтобы вы поняли, почему я так встревожилась, когда увидела Джорджию на стойке бара. Если вы помните, я говорила, что познакомилась с ней, когда она уже была замужем. И Джорджия с Дейлом были не той парой, которую можно застать за какими-нибудь чувственными играми где-то на кухне. Поэтому я никогда не видела, чтобы Джорджия вот так отрывалась, так сказать, – да и не особо хотела бы видеть, честно говоря. Я смотрела, как она кружилась и размахивала руками, и вспоминала, как мы как-то пошли на пляж с ней и ее детьми, Бет и Гаретом. Джорджия весь день провела в воде, чтобы малыши привыкли к волнам. Некоторое время я ей помогала, поиграв с ними часок-другой, но она занималась этим дольше, чем в состоянии заниматься любой нормальный взрослый человек, – и не жаловалась. Потом Джорджия позволила детям закопать ее в песок, так что на поверхности оставалось только ее усталое лицо в разводах соли. Она запомнилась мне именно такой – женой и матерью двоих детей.

И вот теперь Джорджия позволила себе раскрыться. Она была одна, она вырвалась погулять, и она хотела ВЕСЕЛИТЬСЯ!

Бар был забит мужиками: кроме нескольких байкеров и пары ковбоев (не спрашивайте меня, как они тут оказались), здесь было много иногородних, и всю эту толпу объединяла одна общая черта – глубокое уважение к женщинам и их борьбе с трудностями на этой планете. Шучу. Серена тоже влезла на барную стойку с пивом в руке и теперь пила и танцевала. О’кей, признаю, это действительно было весело: Серена, которая оказалась не только в баре, но и на баре, и при этом еще и пыталась исполнять тустеп. После этого на стойку взобралась и Элис – вот они, три мои собственные маленькие ракеты, представители «белого отребья»[13]. Руби, однако, стояла у дверей, постоянно проверяла свой мобильный и выглядывала на улицу в ожидании Гари. Она напоминала своего любимого кота Ральфа, сидящего на подоконнике и ожидающего прихода хозяйки. При мысли о том, что для Руби неминуемо грядет еще одно разочарование, у меня тоскливо сжался желудок.

Самая длинная на свете песня в стиле кантри наконец завершилась, и Элис с Сереной слезли со стойки, как делают в подобных случаях пьяные, но не окончательно потерявшие берега женщины. Джорджия тем не менее осталась на прежнем месте, не готовая пока покинуть центр всеобщего внимания. Серене спуститься с бара помог здоровенный байкер лет под пятьдесят с густой седой бородой и длинными седыми же волосами. Я услышала, как он спросил у нее, может ли он взять ей что-нибудь выпить.

Она ответила:

– Да, и еще неплохо бы было немного ребрышек.

Я не вполне понимаю, что с ней произошло, но первая водка с тоником каким-то образом разбудила нечто, доселе дремавшее в Серене, и она внезапно превратилась в маленького славного вервольфа. Байкер сообщил Серене, что зовут его Фрэнки, что он торгует произведениями искусства и что сюда он заглянул, чтобы передохнуть после затяжного круиза по галереям живописи в Челси.

– Вау, вот уж не сказала бы! Я бы сроду не догадалась, что вы торгуете предметами искусства. Я совсем не знаю людей, Фрэнк. – С этими словами Серена пьяным жестом положила руку ему на плечо. – До сих пор я пряталась от жизни. И я ничего не знаю. Вообще ничего.

Элис также привлекла внимание нескольких мужчин. Думаю, пляски на стойке сработали как тридцатисекундный рекламный ролик, приглашающий на свидание. А со мной история повторялась: я переживала за своих подруг и при этом совершенно не веселилась сама. Я уже стала подумывать о том, чтобы вообще уйти. Я устала быть всеобщим судьей и, честно говоря, начала двигаться вниз по спирали страхов и беспокойства. Что будет со всеми нами? Появятся ли у нас в итоге мужья и дети? Останемся ли мы в Нью-Йорке? Что будет со мной? Буду ли я по-прежнему заниматься своей ненавистной работой, делая то, что не приносит мне удовлетворения, оставаясь одной и стараясь лезть из кожи вон до конца своей жизни? И подходящее ли это место, чтобы здесь находиться, – бар для байкеров и яппи в два часа ночи в субботу?

Но потом ко мне подошел парень и заговорил со мной. И этого оказалось достаточно, чтобы меня взбодрить. Потому что, как вы помните, мы – создания чувствительные. Он был симпатичным и увлек меня беседой, а я была польщена, как когда-то в школе, когда меня в первый раз пригласили потанцевать. Я позабыла о своем угрюмом настроении и глубокомыслии и начала флиртовать напропалую.

– Так что вас все-таки привело сюда? – спросил он.

Его звали Дэвид, он приехал из Хьюстона вместе со своим приятелем Томом. Я показала на Джорджию, по-прежнему кружившуюся в вихре танца.

– Моя подруга недавно рассталась с мужем, и мы пытаемся как-то расшевелить ее, чтобы она хорошо провела время.

Дэвид посмотрел на Джорджию и сказал:

– По-моему, вы отлично справились.

Как будто пляски на стойке бара и размахивание лифчиком были универсальным и общепринятым признаком хорошего времяпровождения.

Потом он добавил:

– Я расстался со своей девушкой два месяца назад. Это было реально тяжело, так что я понимаю, что она сейчас чувствует.

Он что, действительно пытался серьезно разговаривать со мной, когда в баре звучала мелодия в стиле кантри «Мое больное разбитое сердце», а на баре женщины размахивали бюстгальтерами? Это было довольно мило. Мы уселись за столик и завели очаровательную беседу, какую можно вести где угодно и когда угодно, если ваш собеседник – человек, с которым вам на самом деле приятно поговорить. Я рассказала Дэвиду о нашем вечере, о том, как я переживала по этому поводу, а он тут же начал меня поддразнивать, утверждая, что я стремлюсь держать ситуацию под контролем. Обожаю, когда меня поддразнивают. Дэвид рассказал мне о том, что он немного властный и любит покомандовать, потому что был старшим в семье, и еще он очень переживает за своих братьев и сестер. Классно.

Думаю, говорили мы с ним около часа, хотя с таким же успехом это могло продолжаться пять часов или десять минут. Точно сказать не могу. Я перестала беспокоиться, думать, судить других и теперь просто пыталась получить удовольствие, черт побери.

Наконец я подняла глаза и увидела, что какая-то девушка жестами сгоняет Джорджию с бара. Да, Джорджия до сих пор находилась на стойке, а для всех присутствующих новизна этого обстоятельства была утрачена и они хотели, чтобы кто-то другой воспользовался преимуществами данного весьма ценного места. Я видела, как моя подруга замотала головой, как бы говоря «это, блин, абсолютно исключено». На самом деле теперь я думаю, что даже слышала, как она сказала это вслух. Подойдя к Джорджии, я увидела, что за бармена тут Элис, которая по случаю умеет управляться за стойкой, вот и решила помочь. Серена, находившаяся на грани отключки, сидела в углу со своим байкером, который торговал картинами. Он придерживал ее, чтобы она не свалилась, и при этом одной рукой крепко держал за правую грудь. Где была Руби, я понятия не имела. Затем какой-то парень из толпы громко крикнул:

– Убери с бара свою усталую старую задницу и дай шанс другой девушке! Она моложе и горячей тебя, а тебе нефиг тут танцевать!

Все в баре засмеялись. Я обернулась, чтобы посмотреть, что за козел это ляпнул, – оказалось, это был Дэвид. Тот самый Дэвид, с которым я только что разговаривала. Симпатичный шутник Дэвид.

Джорджия услышала это; я видела, как эти слова ударили ей в уши, проникли в мозг и выплеснулись на лицо. Она была смертельно унижена. В этот момент прежняя Джорджия, та, которую я знала раньше, кое-как слезла бы со стойки и в слезах убежала бы в дамскую комнату. Однако новая Джорджия, как бы она ни была обижена, выразительно показала Дэвиду средний палец и наотрез отказалась спускаться. «Горячей» девушке, о которой шла речь, это очень не понравилось, и она начала хватать Джорджию за ноги, чтобы стянуть ее вниз. Но Джорджия уходить не желала. Она хотела оставаться на стойке и танцевать под музыку кантри, пока не свалится к чертовой матери с ног. Она решила оставаться там, пока ее боль не пройдет и пока она снова не почувствует себя привлекательной, цельной и любимой. А если это наступит не раньше Рождества, что ж, ради бога, – думаю, моя подруга рассчитывала как-то продержаться до этого времени.

Теперь Джорджия танцевала еще более непристойно, чем до этого, словно разошедшаяся стриптизерша. Глядя на это, я представить себе не могла более тягостного, болезненного зрелища. Пока через десять секунд не увидела, как выворачивает Серену. Я уже хотела броситься к ней на помощь, когда увидела, что Джорджия пытается лягнуть вышибалу, который все-таки стащил ее с бара. «Горячая» девушка воспользовалась этой возможностью, чтобы обозвать Джорджию сукой, а Джорджия, болтавшаяся к этому моменту на плече у вышибалы, умудрилась схватить ее за волосы и дернуть изо всех сил. После этого «горячая» девушка врезала Джорджии по физиономии, а бедный вышибала все это время крутился на месте и уворачивался, стараясь не дать им сцепиться. Как только он поставил Джорджию на ноги, кто-то из друзей «горячей» девушки ударил ее по руке.

Тут Элис перепрыгнула через стойку и принялась колотить «горячую» девушку, друзей «горячей» девушки, а также всех остальных, кто попадался под руку. Женщину можно вырвать из схватки, но нельзя вырвать жажду схватки из ее сердца, и до этого момента я, собственно, и не догадывалась, насколько хороша Элис в рукопашном бою. Честно говоря, я была под впечатлением. Из меня боец никакой, так что я побежала к Серене.

– Вот и хорошо, вы уж лучше сами с ней разбирайтесь. Эта зараза наклюкалась, – деликатно сказал мне торговец картинами, поднимаясь с места.

Как раз в этот миг Серену снова вырвало. Единственным спасительным обстоятельством было то, что она находилась практически в бессознательном состоянии и не могла видеть себя испачканной полупереваренными остатками ребрышек и куриных крылышек, и, таким образом, избежала этого унижения.

– И что же мне делать? – спросила я.

– Отвезите ее в приемное отделение скорой помощи. У нее может быть алкогольная интоксикация. – Байкер с отвращением взглянул на Серену.

Джорджия с Элис тем временем продолжали толкаться, царапаться и драться кулаками. Я протиснулась сквозь окружавшую их толпу, стараясь не получить физической травмы, и умудрилась крикнуть им, что Серене, похоже, нужно в больницу и что нам пора уходить. Соглашаться со мной моим подругам не пришлось, потому что в это время двое каких-то здоровенных мужиков буквально за шкирку вытащили их из зала и практически вышвырнули на улицу. Туда же Фрэнк вывел и Серену.

– Господи, я весь, блин, в этой ее хреновой блевотине. Твою мать. – Он горестно покачал головой и зашел обратно.

Зрелище было очаровательное: Элис с Джорджией в кровоподтеках и ссадинах плюс Серена в собственной рвоте, и все это под большой неоновой вывеской бара «Кабаны и телки». Я поняла, что не знаю, где находится Руби, но догадываюсь об этом. Вернувшись обратно, я протолкалась к дамской комнате и нашла там именно то, что и ожидала. Руби сидела на кафельном полу, ее красивое лицо в форме сердечка было преисполнено боли, а на щеках виднелись следы от поплывшего макияжа. Она всхлипывала.

– Он так и не пришел. Зачем он сказал, что придет, если не собирался этого делать?

Я села на пол рядом с ней и обняла ее за плечи.

– Как людям это удается? – спросила Руби. – Как они могут заставлять себя куда-то ходить, если знают, что там им могут причинить боль? Как справиться с таким разочарованием? Это противоестественно. Мы не должны быть такими незащищенными. Для того люди и женятся – никто не должен идти по жизни настолько уязвимым. Никого нельзя заставлять сталкиваться с таким количеством незнакомых людей, после встречи с которыми чувствуешь себя просто ужасно!

Мне нечего было ей ответить. Я была с ней полностью согласна.

– Я знаю. Все это жестоко, правда?

– Но что же нам делать? Я не хочу быть девушкой, которая сидит дома и плачет по своему коту. Я хочу быть одной из тех, кто сейчас находится здесь. Но что я могу сделать? Гари мне понравился, и я хотела, чтобы он приехал в этот бар, как он и обещал, но он не появился, и теперь я ужасно разочарована!

Я подняла Руби на ноги и направилась с ней к выходу. Проходя мимо Дэвида, я толкнула его. Сильно. Так что он пролил свой напиток. Я была очень зла на него – он унизил мою подругу Джорджию и в конечном итоге не стал мне мужем.

Когда мы с Руби вышли на улицу, я рассказала ей и о драке, и о рвоте. Джорджия сообщила нам, что Элис уже повезла Серену в больницу. Мы прыгнули в такси и отправились в медицинский центр Святого Винсента.

Когда мы туда добрались, Серене уже промыли желудок, что, как я слыхала, было далеко не самым приятным опытом. В течение вечера Серена поглотила штук семнадцать разных напитков.

Как же я этого не заметила? Я была так рада, что Серена наконец расслабилась, что не обратила внимания на то, как она наказывает себя. Появились и Элис с Джорджией; им обработали раны, обе они были замотаны в бинты, словно парочка девушек, занимающихся роллер-дерби[14].

Что-то все время шло не так, все это было как-то ужасно неправильно. Мы красивые, воспитанные, сексуальные, умные одинокие женщины – и при этом мы были катастрофой, олицетворением бедствия. Если бы о нас нужно было написать книгу из серии «Как что-то сделать», называться она должна была бы «Как вам не стать похожими на нас». Мы совершенно неправильно подходили к делу под названием «быть одной», но у меня не было ни малейшего понятия, как делать это лучше.

Размышляя о лучшей жизни, я подняла голову и увидела напротив нас двух женщин, которые очень оживленно говорили по-французски. Обе они были красивы, стройны, безупречно одеты, и обеим было чуть за тридцать. Одна была одета в коричневый фетровый плащ с крупным узором, сделанным стежками белой нитки, а на другой было короткое замшевое пальто с бахромой. Почему-то это отлично выглядело. Я никогда не обращаю внимания на обувь, просто не заморачиваюсь, но красивое тоненькое пальтишко, которое заставляет не замечать всю остальную одежду – да, это производит на меня впечатление. Эти изысканные дамы явно были чем-то недовольны. Что очень по-французски. Прислушавшись и подключив свои познания во французском, который я два года учила в колледже, я уловила суть: здравоохранение в Штатах – в состоянии deplorable[15], это отделение скорой помощи – отвратительное, а Америка в принципе – отстой. Мне стало любопытно, что же их тогда сюда привело. Они выглядели такими элегантными, такими безукоризненными. Что в их очаровательной французской жизни могло пойти настолько не так, чтобы они оказались в отделении экстренной помощи? Может, у одного из их друзей передозировка презрения?

– Простите, могу я вам чем-нибудь помочь? – Я старалась выглядеть дружелюбной, но при этом чувствовала себя несколько навязчивой.

Француженки перестали разговаривать и уставились на меня. Та, что была в фетровом пальто, взглянув на Руби и Серену с чувством полного превосходства, ответила:

– Наша подруга подвернула ногу.

Другая француженка в это время бросала на нас любопытные взгляды, тоже вдруг заинтересовавшись.

– А что привело сюда вас? – спросила она с очаровательным французским акцентом.

Я уже хотела ей что-нибудь соврать, но тут Элис выпалила:

– Мы подрались с девчонками.

– Они заставили меня слезть с барной стойки, на которой я танцевала, – подхватила Джорджия.

Она пристально уставилась на француженок, словно говоря: «Тогда как я была готова идти на новый виток». Те дружно наморщили свои носики, как будто уловили отвратительный запах испорченного сыра бри.

Дамы переглянулись и заговорили по-французски. Это было что-то вроде: «У американских женщин нет чего-то там. Куда смотрят их матери? Неужели они не учили их чему-то там?»

Я поняла все, кроме одного слова. Жаль, что на уроках французского я сачковала. Ладно, к черту.

– Простите, а что означает слово orgueil? – спросила я несколько вызывающе.

Та, что была в длинном пальто, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– Гордость. У вас, американок, нет гордости.

Элис и Джорджия тут же сели прямо, готовые устроить разборки. Руби, казалось, собиралась вот-вот расплакаться. Но мне стало интересно.

– Нет, правда? Что, все французские женщины гордые? Вы всегда ходите с гордостью и чувством собственного достоинства?

Француженки переглянулись и кивнули.

– Да, в основном мы так и делаем.

Сразу же после этого они пересели в другой угол комнаты. Опа. Как мы опозорились перед крутыми французскими дамами!

Но я действительно не могла с ними спорить. Мы никоим образом не вели себя как сильные и независимые одинокие женщины, хоть нас и учили, что мы можем быть такими. Непонятно, как мы могли пасть так низко. Нельзя сказать, что у нас не было образцов для подражания. Они у нас были. У нас есть Глория Стайнем, Джейн Фонда, Мэри и Рода[16], а также много других. У нас есть множество примеров красивых одиноких женщин, которые ведут веселую, насыщенную, сексуальную жизнь. Однако многие из нас – я не говорю «все», я отказываюсь говорить «все», но очень многие – продолжают плыть дальше, осознавая, что мы просто пытаемся выжать лучшее из неприемлемой ситуации, когда в нашей жизни нет романтической любви. У нас есть работа, друзья, увлечения, церковь, тренажерный зал, но мы все так же не можем обмануть свою глубинную природу, которая нуждается в том, чтобы быть любимой и ощущать близость другого человеческого существа. Как же мы живем, если жизнь не дает нам всего этого? Как мы можем с кем-то встречаться, вынужденные действовать так, будто это далеко не все, что заполняет нашу жизнь, и понимая при этом, что одно главное свидание может изменить весь ее ход? Как мы можем постоянно сталкиваться лицом к лицу с разочарованиями и неопределенностью? Как мы можем быть одинокими и не сходить при этом с ума?

Ясно мне было только одно: меня от всего этого тошнит, я от этого устала. Меня тошнило от вечеринок, шмоток, расписаний, поездок в такси, телефонных звонков, выпивок и ленчей. Я устала от своей работы. Я устала делать то, что ненавижу, но при этом бояться что-то изменить. Я откровенно устала от Америки, со всей нашей снисходительностью и недальновидностью. Меня заклинило, я очень устала.

И внезапно я поняла, что мне хочется сделать. Мне захотелось поговорить с одинокими женщинами. Поговорить с ними по всему миру. Захотелось узнать: может быть, кто-нибудь где-нибудь справляется с одиночеством лучше, чем мы? В этом была своя ирония: после прочтения всех имевшихся у меня практических рекомендаций я по-прежнему нуждалась в совете.

На следующее утро я вошла в интернет и весь день посвятила исследованиям о том, как живут одинокие женщины по всему миру. Я подняла статистику браков и разводов повсюду, от Нью-Дели до Гренландии. Я даже натолкнулась на описание сексуальной практики в Папуа – Новой Гвинее. (Почитайте об их фестивале батата, это очень интересно.) Остаток воскресенья я бродила по Манхэттену и размышляла о том, что будет, если все это покинуть. Я прошлась по Восьмой авеню, мимо кварталов и общин, пересекла Ист-Виллидж, посмотрела на студентов Нью-Йоркского университета, сновавших повсюду в большой спешке, затем миновала морской порт на Саут-стрит, поглазела на фотографировавшихся там туристов и направилась к Гудзону. При этом я все время думала: что я почувствую, если выдерну себя из этого бесконечного бала активности и напряжения, которым является Нью-Йорк. К тому времени, когда я вернулась на Юнион-сквер и стала следить за тем, как люди на фермерском рынке что-то продают и покупают, я вынуждена была признать: если я ненадолго покину этот город, Манхэттен прекрасно без меня обойдется. Он как-нибудь справится.

Поэтому в понедельник я зашла в кабинет к своей начальнице и подбросила ей идею насчет книги. Называться она будет «Каково быть одной», а для ее написания я проеду по всему миру и посмотрю, есть ли где-нибудь такое место, где одиноким женщинам живется лучше, чем здесь. Я имела в виду, что мы необязательно найдем ответы на все вопросы в Америке; возможно, есть пару моментов, которым нам нужно будет у кого-то поучиться. Я уже знала, что первая моя остановка будет во Франции. Эти женщины никогда не читают наших книг практических советов, – плевать им на Бриджит Джонс[17], – а французскую версию «Холостяка» еще не сняли. Так почему бы не начать оттуда? Моя начальница, Кэндес, исключительно неприятная женщина под шестьдесят, очень уважаемая и страшно перепуганная, ответила мне, что это худшая идея, которую она когда-либо слышала.

– «Каково быть одной»? Как будто нашим читательницам нужно хорошо в этом разбираться, потому что им предстоит быть одинокими до конца своих дней? От этого названия веет депрессией. Никто не хочет быть одиноким. Поэтому-то и нужно подбрасывать женщинам надежду, что скоро они перестанут быть одни, что мужчина их мечты ждет их за поворотом, а весь этот ужас в ближайшее время подойдет к концу. Если хочешь написать книгу, пусть это будет «Как не быть одной». – Все это она произнесла, не отрывая глаз от своего компьютера. – И кстати, какое нам дело, как справляются женщины с этим во Франции, в Индии или где-нибудь в Тимбукту? Это Америка, и нам, честно говоря, виднее, а лично мне глубоко плевать, о чем думают женщины в Танзании.

– Ага, – сказала я. – Тогда, полагаю, для вас так же ничего не значат новые статистические данные, согласно которым в Америке одиноких женщин больше, чем замужних.

Начальница внимательно посмотрела на меня поверх своих очков.

– Продолжай.

– Вы не думали, что, возможно, женщинам как раз нужна книга не о том, как заполучить мужчину или удержать его, а о том, как справиться с состоянием, когда тебя изначально переполняют конфликт, эмоции и ощущение собственного несчастья?

– Мне все еще скучно, – сказала Кэндес, снимая очки.

И я продолжила:

– И что, возможно, женщины хотят прочитать книгу, которая поможет им совладать с чем-то, что может затянуться надолго, а не будет в очередной раз все приукрашивать? На самом деле сейчас женщины во всем мире позже выходят замуж и легче разводятся. Женщин может заинтересовать глобальная перспектива такого приватного вопроса. Возможно, они найдут в этом утешение.

Кэндес скрестила руки на груди и на мгновение задумалась.

– Утешение – это хорошо. Утешение будет продаваться, – сказала она наконец, поднимая на меня глаза.

– К тому же все дорожные расходы я беру на себя, – добавила я.

За столько лет я таки поняла, что именно нужно говорить, чтобы действительно что-то продать.

– Что ж, идея на самом деле кажется мне не такой уж неприемлемой, – без энтузиазма проговорила Кэндис и схватила свой блокнот.

Она что-то написала в нем и подвинула мне его через стол.

– Аванс у тебя будет такой, если тебя это заинтересует. Соглашайся или забудь об этом, как знаешь.

Я взглянула на цифру на листке бумаги. Сумма была довольно маленькая. Не настолько низкая, чтобы я ушла обиженной, но и недостаточно высокая, чтобы демонстрировать благодарность. И я приняла предложение.

В тот вечер я вернулась в свою однокомнатную квартиру, села на диван и огляделась по сторонам. Я жила так же, как в двадцать пять. У меня были мои книги, мои CD, мой iPod. Мой компьютер, мой телевизор, мои фотографии. Талантом декоратора я не обладала. У меня не было своего стиля. Мое жилище было удивительно депрессивным местом. Пришло время его покинуть. Я села за телефон и обналичила все свои ценные бумаги: сумма в итоге получилась очень скудная. Затем я вышла на сайт электронных объявлений «Крейглист» и к концу недели сдала свое жилье в субаренду, получила на руки «кругосветный» авиабилет (воздушный аналог европейского железнодорожного билета EuRail Pass, только для всего мира) и объяснила маме, что я собираюсь делать.

– Что ж, это просто фантастика. Я всегда думала, что тебе необходимо вырваться из рамок «с девяти до пяти». Пришло время совершить что-то нестандартное. – Это было все, что смогла мне сказать моя невероятно участливая мама, всегда готовая меня поддержать. Однако затем она добавила: – Только не нужно ездить туда, где может быть опасно. Чтобы я потом не услышала в новостях, что тебя взорвали бомбой на каком-нибудь рынке.

После этого, уже перед самым отъездом, я позвонила своим дорогим подругам и попросила их приглядывать друг за другом. Серену, Руби и Джорджию я попросила проследить, чтобы Элис не злоупотребляла таблетками «Тамс» и походами на свидания; Элис, Джорджию и Серену – убеждаться в том, что Руби выбирается из дому; Элис и Руби – обеспечить, чтобы Серена и Джорджия вообще из дому не выходили. И тут я обнаружила, что по крайней мере об одной из этих моих тревог уже позаботились.

– Я решила стать свами, – по телефону сообщила мне Серена.

– С кем, прости? – остроумно переспросила я.

– Я бросила работу и теперь собираюсь отказаться от мирских желаний, приняв обет безбрачия в своем центре йоги. Церемония состоится на следующей неделе – ты не можешь отложить свою поездку, чтобы быть там? Джорджию, Элис и Руби я уже пригласила.

Я солгала (да, признаюсь, я солгала будущему представителю духовенства) и сказала Серене, что никак не могу прийти, что у меня назначена во Франции очень важная встреча по поводу моей новой интересной книги и я просто уже не могу изменить свои планы. Затем я повесила трубку и приготовилась к тому, чтобы поднять задницу и убраться из Нью-Йорка. Может, я сошла с ума? Я не могла ответить на этот вопрос с уверенностью. Иногда то, что я делаю, казалось мне полным безумием, но с другой стороны… оставаться в Нью-Йорке было бы еще бо́льшим безумием.

Правило 3

Решите, во что вы верите, и ведите себя соответственно

– В общем, на сегодняшний вечер я собрал четырех женщин. И все они рвутся пообщаться с тобой.

– Правда? Ты действительно сделал это для меня?

– Ты же сама сказала, что хочешь поговорить с одинокими француженками, вот я и нашел тебе одиноких француженок.

Стив – мой самый старый друг на всем белом свете. Я познакомилась с ним в первый день, когда перешла в среднюю школу. В классе он сидел позади меня. Я обернулась и сказала ему, что он – вылитый Джон Бон Джови, и с тех пор мы с ним друзья. Мы поддерживали связь, даже когда поступили в разные колледжи и когда Стив уехал в Париж учиться играть на клавесине и дирижировать. Романтических отношений между нами никогда не было, что, впрочем, не казалось нам странным, а затем, где-то после первого года учебы за границей, Стив вдруг понял, что он гей. Теперь он живет в Париже, разъезжает по всему свету с гастролями, дирижируя оркестром, который аккомпанирует певцам, исполняющим оперные арии, и ничто не доставляет ему большего удовольствия, чем быть радушным хозяином для приезжающих к нему в гости друзей и получать от них в подарок всякую вкусную, но неполезную еду – «Туинкиз», «Сно боллс», «желе-бобы»[18], – привезенную из Штатов.

Стив отхлебнул кофе из чашечки и улыбнулся мне. Десять лет назад, поняв, что лысеет, он побрил голову и теперь носил суперстильную, я бы сказала, бородку, которая, впрочем, выглядела на его лице скорее как какой-то орнамент – вдоль линии челюсти тянулась тонкая темная полоска, словно контур бороды. Так или иначе, но общий эффект получался очень утонченным и изысканным, – что крайне важно, если вы тридцативосьмилетний мужчина, работающий в опере. Я откусила самый восхитительный круассан из всех, известных человечеству, и удивилась, как мне вообще могла прийти в голову мысль о том, чтобы не есть мучного, когда я буду в Европе.

– Они предложили встретиться в «Реджине», и это отличная мысль.

– А что такое «Реджина»?

– Это место, куда в субботу вечером, начиная с восьми, приходят сотни самых красивых молодых женщин Парижа. Чтобы собраться вместе и поговорить.

Я смутилась.

– Сотни француженок приходят в ночной клуб, чтобы собраться вместе и поговорить? Бессмыслица какая-то.

– Я этого тоже не понимаю. Но, очевидно, их тянет туда, чтобы три часа побыть вместе без помех. Там в это время даже буфет работает бесплатно. После одиннадцати в «Реджину» впускают мужчин. Чтобы попасть туда, они, как и следовало ожидать, выстраиваются в очередь, потому что знают: внутри находятся сотни красивых женщин. На самом деле это гениальный маркетинговый ход.

Мой мозг уже находился в режиме сбора данных, и я возразила:

– Но женщины-то идут туда, просто чтобы собраться вместе? Это как-то странно.

– У нас в Штатах такого нет? – спросил Стив.

– Нет, нашим женщинам не нужен специальный вечер, когда они могли бы собраться вместе. Мы можем делать это в любой день недели.

Подумав немного, Стив сказал:

– Знаешь, думаю, француженки не ходят стаями, как это делаете вы в Штатах. Возможно, это дает им возможность завести новых подруг.

Я была взволнована. Находясь здесь всего каких-то несколько часов, я уже нащупала существенное отличие в культурах: француженки любят собираться компаниями, чтобы побыть где-нибудь без мужчин. Я начала обдумывать сложные последствия этого открытия. Может, французские мужчины так агрессивны, что женщинам нужно какое-то место, чтобы побыть подальше от них? Или же француженки в повседневной жизни так необщительны, что им требуется специальное место, где можно было бы познакомиться с новыми подругами? Мне не терпелось все это выяснить.

– Со стороны этих женщин очень мило, что они согласились поговорить со мной. Но я не знаю, о чем их спросить. Все это так ново для меня. Наверное, я просто их подпою, а потом посмотрим, что из этого получится.

– Француженки никогда не напиваются, – сказал Стив.

– Правда? – разочарованно спросила я.

– Они могут выпить бокал-другой вина, но я никогда не видел француженку пьяной.

– Что ж, тогда выходит, что это отличие номер два. Никогда не напивающиеся французские дамы. – Я сделала большой глоток café au lait[19].

– Не беспокойся. Женщины есть женщины. Только собери их вместе, и в конце концов они заговорят.

– Черт, очень на это надеюсь. – Я одним махом допила свой напиток. – Можно я теперь немного посплю? Ну пожалуйста! Или мне лучше не спать, чтобы быстрее войти в новый ритм из-за смены часового пояса?

– Сейчас ты можешь поспать. Но только несколько часов, не больше.

– Благодарю тебя, mon chéri[20]. Спасибо.

После этого Стив отвез меня в свою французскую квартиру, в которой было две спальни, и уложил в постель.

Перед «Реджиной» развернулась грандиозная массовая сцена. Казалось, что сотни эффектных молодых женщин целенаправленно сходятся в один ночной клуб. Они были нарядно одеты, торопились и отчаянно хотели попасть внутрь.

– Все эти женщины сбиваются в такие толпы только для того, чтобы завести новых подруг? Это ненормально! – сказала я Стиву, когда нас с ним оттолкнула в сторону какая-то высокая, ростом выше чем метр восемьдесят, красотка (которая, я уверена, где угодно проберется внутрь).

Как раз в этот момент мы вдруг услышали пронзительный вопль:

– Стиф! Стиф!

Через толпу к нам пробиралась невысокая коренастая женщина в простых черных брюках и футболке. Не похоже, чтобы она нарочно так вырядилась для выхода в свет.

– Это Клара, – пояснил Стив. – Она управляет бизнесом Парижской оперы. Когда ты рассказала, что тебе нужно, я первым делом позвонил ей – она знает всех.

– Bonsoir[21], – сказала Клара, подойдя к Стиву и поцеловав его в обе щеки.

Стив представил нас, потом наклонился ко мне, подставив лицо для поцелуя, и сказал:

– Au revoir[22].

– Что, правда? Я буду там одна? – растерянно произнесла я.

Внезапно меня захлестнула волна робости.

– Ты же сама знаешь правила: мужчин туда не пускают… – сказал Стив.

Мы с ним поцеловались, и он ушел. После этого Клара тут же схватила меня под руку и на огромной скорости понеслась к швейцару. Она что-то очень убедительно ему сказала, и мы с ней прошли в клуб.

Пока мы поднимались по ступеням длинного пролета и мои глаза привыкали к полумраку, я спросила у Клары:

– А как насчет остальных женщин? Как мы их найдем?

– Я приведу их позже. Давайте для начала сядем за столик.

Клуб был отделан красным бархатом и утопал в розовом освещении. Насколько хватало глаз, вокруг были одни женщины; складывалось впечатление, будто я швырнула динамитную шашку в озеро, в котором обитали прекрасные дамы, и все они всплыли на поверхность. Я была под впечатлением. До этого я понятия не имела о том, что француженки готовы ссориться, пререкаться и рисковать подвергнуться унижению со стороны швейцара, и все только ради того, чтобы провести друг с другом эти несколько драгоценных часов. Это был триумф кровного женского родства. Конечно, потом они встретят мужчин. Но сейчас – восемь часов, к стойке буфета выстроилась длинная очередь, места постепенно заполняются… В небольшой отгороженной шнуром зоне французская косметическая компания бесплатно выполняла макияж. Это была фантастика! В свой первый день в Париже я натолкнулась на местный культурный тренд, ломающий стереотипы: француженки, которые хотят быть француженками в обществе женщин. В конце концов, может быть, это не такая уж и безумная идея.

Мимо прошел официант с очень смуглой кожей, без рубашки и в крошечных гаремных шароварах. Он разносил шампанское – бесплатное шампанское. Класс, впечатляюще, сказочно – я взяла себе один бокал, а тут как раз вернулась Клара, которая привела с собой трех женщин: Патрицию, Одри и Джоан. Я встала, чтобы поздороваться с ними, но Клара усадила меня обратно, и все они опустились на кушетку. Мы обменялись приветствиями. Оказалось, что Патриция – девушка около тридцати, красивая, с волосами, уложенными в элегантную прическу, – литературный редактор; Одри – очень сексуальная брюнетка, с длинными непокорными волосами и в облегающем платье, выставляющем напоказ ее большие и красивые… в общем, легкие, – оперная певица; Джоан – дама, на вид лет сорока пяти, с каштановыми волосами, заплетенными в длинные симпатичные косы, в беспорядке болтавшиеся по обеим сторонам ее лица, – дизайнер ювелирных изделий. Клара, хоть и не такая элегантная, как остальные, тоже была по-своему хороша, какими бывают миловидные деревенские женщины. Я вытащила небольшой дневник в твердой обложке, который купила в Нью-Йорке и в котором, как мне виделось, я буду вести свои заметки. Я старалась выглядеть профессионалом. Француженки смотрели на меня выжидательно. Пришло время все объяснить.

– Мне тридцать восемь, я не замужем, живу в Нью-Йорке. Как-то в отделении скорой помощи я встретила двух француженок… Впрочем, это как раз не важно… Так вот, мне показалось, что они знают что-то такое, чего не знают американки. И это касается того, каково женщине быть одной.

Произнеся это, я почувствовала себя ужасно глупо, но, к счастью, Джоан тут же непринужденно прощебетала:

– О, умоляю вас, нет у нас никакого секрета. Бросьте, я серьезно.

С этим своим неподражаемым французским акцентом она мгновенно отвергла мою идею. Остальные, похоже, были согласны с ней.

– Правда? И у вас нет ничего такого, чему вы могли бы меня научить? – спросила я.

Француженки дружно покачали головами. Но я решила, что копать нужно глубже. В конце концов, они были аудиторией, которая не может сбежать просто так.

– Например, те дамы утверждали, что французским женщинам присуща гордость. Вам это о чем-нибудь говорит?

– Что вы имеете в виду? – спросила Патриция.

– Ну, скажем, идете вы с парнем на свидание…

Патриция тут же остановила меня.

– Мы не ходим на свидания.

– Как не ходите?!

Женщины опять покачали головами. Точно, никаких свиданий.

– Так куда же вы тогда ходите? – растерянно спросила я, совершенно сбитая с толку.

– Мы выходим в свет, отправляемся выпить, но не называем это свиданиями. Это называется «просто пойти выпить».

– Хорошо, но если вам нравится этот человек, если это мужчина, который вам интересен, разве это не свидание?

Француженки опять покачали головами – нет.

– Тогда давайте так: мужчина, с которым вы работаете, приглашает вас выпить, и этот мужчина вам по-настоящему нравится. Разве вы не будете, скажем так, немного возбуждены по этому поводу и не решите немного приодеться? – По выражению их лиц я видела, что теряю аудиторию. – И не будет ли это в таком случае свиданием?

Они продолжали качать головами. Совершенно очевидно, что «свидание» не относилось к английским словам, заимствованным французским языком. Это был явно тупиковый путь, поэтому я изменила тактику:

– О’кей, а что, если вы переспали с парнем. И он вам потом не звонит. Вам ведь плохо, верно?

Женщины пожали плечами, имея в виду что-то вроде «да».

– И в таких случаях вам когда-нибудь, в минуту слабости, не хочется позвонить ему и сказать, что вы хотите его видеть?

Все они опять энергично начали мотать головами.

– Нет, никогда, – сказала Одри.

– Абсолютно нет, – сказала Патриция.

– Нет, правда нет, – сказала Джоан.

Клара тоже покачала головой:

– Нет.

– Неужели? – удивленно спросила я. – И даже искушения не испытываете?

– Нет, конечно нет, – сказала Одри. – У нас есть гордость.

И тут они все согласно закивали.

Ну вот, опять. Гордость.

– Ладно, и кто вас этому научил? Этой идее собственной гордости?

– Моя мама, – сказала Клара.

– Да, мама, – сказала Патриция.

– Наш мир, наша культура. Это витает в воздухе, – сказала Одри.

– А если мужчина, бойфренд, начинает отдаляться от вас, звонит все реже и реже, говорит, что он, возможно, еще не готов к серьезным отношениям, что вы делаете тогда?

– Сама я звонить ему не буду.

– Я для себя решу, что это его проблемы.

– Я не буду из-за него переживать.

– Даже если он вам по-настоящему нравится?

– Да.

– Да.

– Да.

– Да.

Я сидела, пялилась на четырех женщин, которые так лихо готовы воспринимать отказ мужчины, и у меня складывалось впечатление, что дамы эти не из Франции, а откуда-то с Марса.

Элегантная Патриция попыталась мне объяснить:

– Джулия, вы должны понять: мы не бесчувственные, это не так. Мы влюбляемся, нам разбивают сердца, мы испытываем разочарование и грустим, но нас так воспитывали, что мы всегда должны помнить о гордости. И это превыше всего.

И снова массовое кивание головами.

– Это означает, что все вы очень сильно себя любите? Или что? – выпалила я.

Француженки заулыбались, но на этот раз реакция была различной.

– Нет, – сказала Патриция.

– Не обязательно, – сказала Одри. – Просто мы научились скрывать свою неуверенность.

– Да, – сказала Джоан, красивая сорокапятилетняя женщина с косами. – Я действительно люблю себя. Очень люблю.

– А вы не беспокоитесь о том, что постареете и на вас не хватит мужчин и все такое?

– Нет, – сказала Джоан. – Мужчин много. Чтобы найти их, нужно просто выходить в свет. И делать это регулярно.

Остальные с ней согласились. Я как раз хотела спросить, где же все эти мужчины, когда мимо нашей кушетки прошел человек, наряженный, как Лоуренс Аравийский[23]. Шел он по направлению к танцевальной площадке, и все женщины начали разворачиваться в его сторону. Прожекторы над помостом завертелись, и заиграла восточная музыка. Многие женщины стремглав кинулись туда. Одри закатила глаза.

– Ох. Стриптизеры пожаловали.

Площадка для танцев теперь была полностью окружена женщинами, которые стояли и наблюдали за происходящим.

– Стриптизеры? – удивленно переспросила я. – Здесь есть стриптизеры?

– А Стив вам разве не говорил? Именно поэтому женщины и приходят сюда к восьми. Чтобы бесплатно поесть и посмотреть мужской стриптиз.

Я была ошеломлена.

– Вы хотите сказать, что это просто французский вариант «Чиппендейлса»[24]? А Стив говорил мне что-то вроде того, что женщины приходят сюда, чтобы знакомиться друг с другом.

Франзуженки скорчили снисходительные гримасы.

– Я вас умоляю! – фыркнула элегантная Патриция. – Кому это нужно?

Так что, возможно, в конечном счете мы с ними не такие уж и разные.

Мы тоже подошли к танцевальной площадке и стали следить за происходящим. Такое я вполне могла бы увидеть на выступлении «Ханк-о-Рама» у нас в Бруклине. Двое танцующих мужчин снимали свои развевающиеся наряды, пока на них не осталось ничего, кроме малюсеньких джи-стрингов. Затем стриптизеры подхватили двух женщин из числа зрительниц, усадили их на стулья там же, на танцплощадке, и принялись танцевать вокруг них, касаясь своими жан-пьерами их лиц. Все женщины в клубе визжали и одобрительно вопили. Эти женщины наверняка завели себе здесь друзей. Я не могла дождаться, когда смогу рассказать все это Стиву. Куда только подевалась холодная, невозмутимая парижская отрешенность? Это был хороший урок. Иногда даже француженкам необходимо сбросить с себя свою гордость, чтобы как следует оторваться.

Где-то через час мы ушли наверх, потому что в залы, словно быки из загона, ринулись орды мужчин. На улице снова было столпотворение, только теперь уже из мужиков, отчаянно стремящихся попасть внутрь.

– Очень остроумно. Вы впускаете в заведение только самых красивых женщин, раздаете им бесплатное угощение и напитки, подгоняете стриптизеров, чтобы дамы начали сходить от них с ума и раскрепостились, а затем запускаете мужчин и с них уже лупите бешеные деньги. Дьявольски изобретательно, – сказала я, когда мы вышли из клуба и в лицо мне ударил прохладный вечерний воздух.

– Вам нужно познакомиться с владельцем этого заведения, Томасом. Он здесь вроде знаменитости. Ему принадлежат три ресторана и два клуба плюс еще много всяких заведений по всему миру. Он очень интересный человек, – сказала Клара, локтями прокладывая себе дорогу в толпе. – И еще он мой брат, – добавила она.

– Ваш брат? – оторопело переспросила я.

– А почему еще, вы думаете, мы смогли попасть внутрь сегодня вечером? – сказала Клара. Я постаралась не принимать это замечание на свой счет. – Я знаю, что Томас сейчас здесь. Я только что написала ему, чтобы он вышел поздороваться. Это именно тот человек, с которым вам стоит поговорить. У него есть на этот счет несколько интересных теорий. – Клара обвела глазами толпу. – Томас! Viens ici! Иди сюда!

Насколько я помню, в этот момент из моря людей появился высокий стройный мужчина и толпа перед ним начала медленно расступаться. У Томаса были коротко подстриженные черные волнистые волосы, бледная кожа и блестящие синие глаза. Выглядел он как член королевской семьи. Я только взглянула на него и сразу подумала: «Вот что имеют в виду, когда говорят “высокий класс”».

– Томас, это та самая леди, о которой я тебе рассказывала и которая занимается исследованием на тему, каково женщинам быть одинокими. – Из вежливости Клара произнесла это по-английски.

– Ах да, – сказал Томас, глядя мне прямо в глаза. – И что вы думаете о сегодняшнем вечере тут, у меня?

– Я думаю, что вы – злой гений, – с улыбкой ответила я.

Он рассмеялся.

– Это очень точно подмечено. Злой гений, верно. – Томас снова посмотрел на меня. – А для чего вы этим занимаетесь? Расскажите мне.

– Я пишу книгу. Об одиноких женщинах. О том, каково это – быть… одной. – Я чувствовала себя полной идиоткой.

– Ах! В Штатах написано столько о незамужних женщинах! Отношения намного интереснее.

– Хм… да, но одинокие женщины тоже по-своему интересны.

– Да, но порой они немного навязчивы, вы так не считаете?

Я чувствовала, что этот безукоризненный незнакомец обижает меня, и при этом совершенно не знала, что сказать в свою защиту.

– Так в чем же проблема? Слишком много одиноких женщин и не хватает мужчин? В этом дело? – Ничего более банального Томас произнести не смог бы, даже если бы очень захотел.

– Да, думаю, в этом и заключается главная проблема. Но не уверена.

Он продолжал:

– Но вы, американские женщины, слишком идеализируете брак. У вас что ни фильм, то обязательно свадьба. Или какой-нибудь мужчина, который прыгает с пирса или летит на вертолете, чтобы сделать предложение любимой. Детский сад, ей-богу.

Мои брови полезли на лоб.

– В отличие от французского кино, где все обязательно друг друга обманывают?

– Такова реальность. Таковы ее сложности. Это жизнь.

– Ну, вы ведь, думаю, можете не смотреть американские фильмы, если они вам не нравятся… – быстро отреагировала я.

– Однако это помогает мне чувствовать себя выше этого, – с улыбкой сказал Томас.

– Не похоже, чтобы у вас с этим были какие-то проблемы, – сказала я, быстро взглянув на него.

Томас расхохотался.

– А вы молодец, мисс Одинокая Женщина! Просто молодец! – И он, словно извиняясь, положил мне руку на плечо. – Я не хотел вас обидеть. Просто я имел в виду, что все меняется. Во всем мире. И уже трудно понять, что это вообще значит – быть замужем, не быть замужем… Разве не так?

Я не совсем понимала, к чему он, собственно, клонит.

– Я живу в Америке. И мы на самом деле не в курсе того, что происходит в остальном мире.

– Тогда получается, что ваше путешествие – именно то, что нужно, верно? – сказал Томас, сверкнув на меня своими синими глазами. – Поужинайте со мной. И я еще многое вам объясню. Очень люблю дискутировать на такие темы.

Я испуганно оглянулась на Клару, чтобы сообразить – может быть, я его неправильно поняла? Клара рассмеялась.

– Я же говорила вам, что мой брат может многое сказать по этому поводу.

Я не знала, что ему ответить. Томас воспринял мое молчание как согласие. Подозреваю, что он был прав.

– Тогда пойдемте. Я отвезу вас еще в один свой клуб.

Мы вылезли из машины Томаса и прошли с полквартала к ничем не примечательному городскому особняку. Томас нажал кнопку звонка, и дверь открыл джентльмен в костюме и галстуке. Он почтительно приветствовал Томаса и провел нас в полутемную элегантную комнату с длинной деревянной барной стойкой и хрустальной люстрой. Напротив бара на черных кожаных диванах, отделенных от остального зала золотистыми латунными перилами, сидели хорошо одетые люди; они ужинали и пили шампанское.

Я была под впечатлением.

– Это место тоже вам принадлежит? – спросила я.

– Да.

– Что ж, это здорово отличается от мужчин в джи-стрингах и подостывших тортеллини, – пошутила я.

Мы сели на небольшую кушетку в углу.

– Да, – согласился Томас, загадочно улыбаясь, как будто знал какой-то секрет.

Я не совсем понимала, что происходит, почему Томас пригласил меня сюда и что мы здесь делаем. Но какая, в принципе, разница? Это был фантастический способ провести свой первый вечер в Париже. Вскоре принесли шампанское, и я сразу же принялась за него.

– Итак, есть у вас еще что-нибудь, не очень обидное, что вы могли бы сказать об одиноких американских женщинах? Или с этим мы уже закончили? – Я старалась вести себя дерзко, но мило.

Томас покачал головой и улыбнулся.

– Мне очень жаль, если вы нашли мои слова обидными. В дальнейшем я постараюсь вести себя примерно. – Он оглядел свой клуб. – Я пригласил вас сюда, чтобы показать другую перспективу. Показать, что все стремятся выяснить это для себя. И простых ответов тут, разумеется, не существует.

– Вау. За те несколько минут, что вы меня знаете, я успела зарекомендовать себя настолько невежественной? Спасибо, что побеспокоились о моем видении мира.

– Мы, французы, должны делать то, что можем. – Томас посмотрел мне прямо в глаза и снова улыбнулся.

Я покраснела. Просто ничего не могла с этим поделать, хоть и старалась. Он был фантастическим мужчиной.

– У меня, например, свободный брак.

– Простите, не поняла? – сказала я, пытаясь говорить беспечно.

– Да, свободный брак. Думаю, у вас в Америке это именно так и называется.

– О, интересно.

– Это один из способов справиться с этой проблемой.

– С какой проблемой? – уточнила я.

Официант принес нам крошечные чашки какого-то густого теплого супа в качестве amuse-bouche[25].

– Со скукой, застоем, чувством обиды.

– И вы решаете ее, когда спите с другими людьми?

– Нет. Мы решаем ее, не устанавливая для себя никаких правил. Остаемся открытыми для жизни. Когда вы женитесь, вы говорите друг другу, что с этого момента и впредь вам никогда не будет позволено иметь секс с кем-то другим, чувствовать страсть, какую-то искру, притяжение. И вы начинаете убивать часть своей природы. Ту часть, которая делает вас живыми.

– Но… ведь это все усложняет, разве нет?

– Да, иногда очень усложняет. Но, как я уже сказал, такова реальность. Это жизнь.

– Я чего-то не понимаю. Вы что, просто говорите: «Эй, дорогая, послушай, я тут собираюсь кое с кем переспать, увидимся позже…»

– Нет. Мы ведем себя учтиво. Быть учтивым необходимо. Например, я знаю, что у моей жены в данный момент есть любовник. Он не имеет для нее особого значения: она видится с ним раз в неделю или даже реже. Если бы это по-настоящему меня волновало, она бы его бросила.

– И вас это действительно не волнует?

– Но это же всего лишь секс. Просто страсть. Это жизнь.

Я допила свое шампанское.

– Мне представляется, что в этом слишком много жизни. У меня даже голова начинает болеть.

Подошел официант и принял наш заказ.

На губах у Томаса появилась озорная улыбка.

– Например, этот клуб. У нас тут очень хороший ресторан. Но наверху есть номера, где люди могут заняться сексом.

– Хм… Что?

Томас подлил мне еще шампанского.

– Вы все прекрасно слышали. Это то, что у вас называется секс-клубом – для пар. Все должны приходить сюда с партнером.

– Вы хотите сказать, что все эти люди, сидящие вокруг нас, собираются в скором времени пойти наверх и… друг с другом?

– Вероятнее всего, именно так. – Томас посмотрел на меня. Тон его вдруг стал подчеркнуто учтивым. – Я не хотел вас обидеть; просто подумал, что вам будет интересно узнать об этом.

– Да, мне очень интересно. Правда. Я никогда раньше не ужинала в секс-клубе…

Томас опустил глаза на свои руки, сложенные на столе. Потом взглянул на меня.

– Если хотите совершить экскурсию, буду рад вам все тут показать.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Он пожал плечами. Только теперь я заметила телевизор в баре, где показывали женщин, танцующих в нижнем белье. Томас взял меня за руку и повел в темный угол комнаты. Здесь я увидела винтовую лестницу с изящными коваными перилами. Томас на мгновение посмотрел на меня и улыбнулся. Мы медленно пошли наверх. Должна признаться, что мне было любопытно. Когда мы поднялись на второй этаж, я огляделась по сторонам. Я видела, что мы оказались в большой вытянутой темной комнате, но особо ничего разглядеть не удалось. Томас провел меня к мужскому туалету, расположенному прямо возле лестницы. Ну да, к мужскому туалету. Потом к туалету дамскому. Красивый букет цветов у рукомойника, ничего не скажешь. А потом он открыл следующую дверь.

– Это душевая.

Я заглянула внутрь и увидела большую выложенную кафелем комнату с единственной головкой душа в центре.

– Она рассчитана на шестерых.

Я стояла, уставившись на это, пока Томас не взял меня за плечи и не направил в другое крыло этажа. Мы прошли мимо комнаты без дверей, но зато с гигантской кроватью на платформе. Там никого не было, и мы начали двигаться к центру вытянутого зала. Только теперь я начала различать, хм, разные звуки. Света здесь было очень мало, но то, что я увидела… Три человека на краю большого помоста занимались сексом – под присягой я бы этого утверждать не стала, но мне кажется, что я на самом деле это видела. Единственная женщина лежала, распластавшись на спине. В другом конце комнаты пара занималась сексом у стены. Я опустила голову, стараясь не охнуть от изумления по-нашему, по-американски. В самом конце зала оказалась еще одна лестница, которая, слава богу, вела вниз. Спускаясь по ней, я слышала, как Томас посмеивается у меня за спиной.

– Вам повезло. Там по-настоящему пока ничего не началось.

– Как бы я ни была шокирована, показывать я этого не стану, – улыбаясь, сказала я.

– Именно поэтому я нахожу вас такой притягательной, мисс Крутая из Нью-Йорка.

Мы вновь сели за свой столик, и нам подали ужин. Меня мучило любопытство.

– А теперь расскажите мне, что в этой идее такого замечательного, – попросила я, опершись локтями о стол и подавшись вперед всем телом.

Томас пожал плечами.

– Это просто один из способов, к которому прибегают люди, пытаясь сохранить свой брак.

– Тем, что спят с другими на глазах друг у друга? – несколько саркастически спросила я.

Томас неожиданно стал очень серьезным и заговорил со мной, как с невоспитанным и слегка туповатым ребенком.

– Джулия, вы когда-нибудь спали с кем-то дольше трех лет? А дольше десяти? Двадцати? С человеком, с которым вы каждую ночь делите постель, день ото дня выслушиваете весь этот бред о проблемах на работе и с которым вы имеете детей со всеми их подгузниками, болезнями, домашними заданиями и внезапными вспышками гнева?

Я пристыженно умолкла. Ненавижу аргументы вроде «а сколько длились самые продолжительные отношения с кем-то у тебя самой». Но Томас был прав. Я почувствовала себя новичком. Причем весьма незрелым новичком.

– Тогда как вы можете судить об этом? – сказал он, смягчаясь.

Я выпила еще немного шампанского и, посмотрев на всех этих достойных людей, не смогла удержаться и представила их себе наверху, уже без жемчугов, мехов и шелковых сорочек. Вытворяющих друг с другом бог весть что.

– А разве всем этим вы не накликаете беду? Ваше место не стало причиной многочисленных разводов?

– Напротив. Большинство этих пар приходят сюда годами.

– Нет, кроме шуток, – сказала я, и Томас сочувственно улыбнулся. – Я всегда думала, что Париж – очень романтическое место, а сегодня вечером только и слышу о сексе.

– Нет, Джулия. Вы слышите о людях, которые пытаются сохранить свою любовь. В отличие от американцев, которые толстеют и перестают спать друг с другом или же друг другу лгут, а сами крутят роман с соседом.

– Вы говорите о нас так, будто мы – один большой эпизод из телешоу Джерри Спрингера.

– Я преувеличиваю для наглядности, – улыбаясь произнес Томас. – Я хочу сказать, что женитьба – не единственный выход. А моногамные браки – не единственный вид брака. В конечном итоге все движется к свободе, в какой бы форме она ни проявлялась. Быть одинокой – это лишь один из множества вариантов выбора образа жизни.

– Но позвольте, разве большинство людей не согласятся с тем, что лучше любить и иметь с кем-то отношения, чем быть лишенным всего этого?

– Да, конечно. Но сколько вы лично знаете людей, у которых есть и отношения, и любовь?

Об этом я, разумеется, раньше не задумывалась.

– Не так уж много.

Томас как-то очень по-профессорски скрестил руки на груди.

– С моей точки зрения, есть всего два варианта интересной жизни. Вы можете любить. Это, по-моему, очень интересно. И можете быть одиноким. И это тоже очень интересно. Все остальное – бред собачий.

Я прекрасно поняла, что он имел в виду.

– Вы с женой любите друг друга? – решив не бояться показаться назойливой, спросила я.

– Да, безусловно.

Внезапно я с удивлением почувствовала в груди укол разочарования.

– И мы стараемся не надоесть друг другу. Именно потому, что любим. И как раз поэтому у нас очень интересная жизнь. Например, когда вы назвали меня злым гением, я захотел провести с вами больше времени. Поскольку вы показались мне забавной и интересной; к тому же вы красивы.

Я начала потеть.

– Это не значит, что я не люблю свою жену или жалею, что женился на ней. Это просто означает, что я мужчина и что я живой человек.

Я попыталась превратить все в шутку:

– Послушайте, если вы думаете, что такого рода разговоры могут увлечь меня наверх, в этот ваш зал для физических упражнений, вам лучше еще раз хорошо подумать.

Томас рассмеялся.

– Нет-нет, Джулия. Сегодня вечером я просто наслаждаюсь вашим обществом. Исключительно этим.

И он застенчиво взглянул на меня. Могу поклясться, что он едва не покраснел.

– Знаете, похоже, разница по времени валит меня с ног, – неловко проговорила я.

Томас понимающе кивнул.

– Конечно, это же ваша первая ночь в Париже. Вы, должно быть, очень устали.

– Да, так и есть.

Томас остановил машину напротив квартиры Стива и выключил двигатель. Я внезапно занервничала, не зная, чего ожидать от этого французского парня.

– Что ж, спасибо, что подвезли, спасибо за шампанское, за секс… в смысле… я хотела сказать, что открыли мне глаза… в общем, вы поняли… – Я немного запуталась.

Томас улыбался мне: мое смущение его забавляло.

– Думаю, в четверг вы пойдете в оперу, а затем на гала-концерт? Так?

– Что? О да, Стив что-то такое говорил. Он будет там дирижировать.

– Фантастика! Я приду туда со своей женой. Там и увидимся.

С этими словами он вышел из машины и открыл для меня дверцу. Помимо того что Томас объяснил мне, что у каждого человека есть три пути, он был еще и настоящим джентльменом. Поцеловав меня в обе щеки, он меня отпустил.

Тем временем в Штатах

Все они оделись как на похороны. Хотя в конечном счете повод был радостный, если разобраться. Собственному эго Серены, всем ее желаниям, привязанности к материальному миру, составлявшим ее прежнее «я», предстояло умереть, и Джорджия, Элис и Руби согласились пойти на похороны, чтобы отметить это событие. Церемония происходила в ашраме возле Нью-Пальтца, штат Нью-Йорк, в полутора часах езды от города, и Джорджия предложила поехать туда на машине. Руби опоздала на встречу возле гаража, потому что она всегда опаздывает, что немедленно вызвало раздражение у Джорджии и Элис, потому что они никогда не опаздывают, а главное – потому что на самом деле им совсем не хотелось ехать в Нью-Пальтц, чтобы посмотреть, как Серена станет свами. Но они мне это пообещали и, хотя сами не собирались принимать обет безбрачия у алтаря Шивы, по-прежнему продолжали поклоняться алтарю дружбы и верности данному подругам слову.

Вначале в машине висело неловкое молчание. Было девять утра, все не выспались и были немного на взводе, и никто понятия не имел, во что они влипли. Однако, если вы хоть чуть-чуть знаете женщин, вы в курсе, что ограниченное пространство и некая интимность автомобильного салона в конечном счете заставят разговориться даже весьма сердитых дам.

Вскоре Элис начала выкладывать Джорджии систему своих убеждений касательно того, как жить одной. Она на словах живописала карты и диаграммы, в которых содержались основные догматы ее вероучения о свиданиях с мужчинами: «ты должна выходить на люди, ты должна выходить на люди, ты должна выходить на люди». Пока они ехали по Восемьдесят седьмому шоссе, Элис просветила Джорджию насчет сайтов nerve.com и match.com, рассказала, что уделяет не слишком много времени переписке с мужчинами, а вместо этого назначает им свидание, чтобы выпить кофе или чего-нибудь покрепче, но никогда не ужинает. Она учила Джорджию немедленно отсеивать тех, кто в первых нескольких письмах допускает какие-либо инсинуации сексуального толка, и объяснила, что не мучается угрызениями совести, если ей не хочется отвечать мужикам, которые, как ей кажется, старики, коротышки или уроды.

Джорджия свернула со скоростной трассы и поехала по дорогам, обсаженным деревьями, мимо ферм, коров и коз, а Элис все рассказывала ей о скалолазании в Челси Пирс, о плавании на байдарках, о долгих пеших походах по Вест-Сайд Хайвей. Она поведала о самых крутых клубах и барах и объяснила, когда и куда следует ходить.

Джорджия, паника и маниакальный синдром у которой и так устойчиво находились на шестой стадии, определенно не нуждалась в дальнейшем накачивании. Хотя речь шла всего лишь о полутора часах езды на «Хонда Акура» в северном направлении, это испытание смело можно было бы приравнять к сорокавосьмичасовому пребыванию в «Мотеле-6» в компании саентологов, которые не дают вам спать, есть и звонить по телефону. Но к тому моменту, когда мои подруги остановились перед Медитационным центром «Джаянанда», мозги у Джорджии были уже полностью промыты в соответствии с евангелием от Элис. Она была на крючке.

Руби всю дорогу проспала на заднем сиденье. И проснулась, только когда машина въехала на усыпанную гравием дорожку.

– Кто-нибудь в курсе, что мы, собственно говоря, собираемся тут увидеть? – спросила Руби, когда автомобиль проезжал мимо таблички с названием центра.

– Лично я понятия не имею, – сказала Джорджия.

– А я лишь надеюсь, что нам не придется участвовать в каких-нибудь безумных скандированиях, – добавила Элис.

Они вышли из машины и расправили примявшиеся наряды. На Джорджии и Руби были платья в сочетании с чулками и ботинками, а Элис выбрала комплект из блейзера и брюк, который смотрелся более профессионально. Следуя за немногочисленными гостями вниз по склону зеленого холма по узкой, выложенной камнем тропинке, мои подруги заметили, что, видимо, оделись слишком официально. На остальных гостях были свободные рубашки и юбки; мужчины отличались растительностью на лице в виде разнообразных вариаций бороды, а большинство женщин – растительностью на ногах. Было там и несколько индусов в оранжевых одеждах и сандалиях. Спустившись к подножию холма, Джорджия, Элис и Руби увидели место, где должна была происходить церемония. Здесь под открытым небом находился каменный храм. Он был круглым, с мраморными полами, с колоннами из камня и различными изображениями индуистских фигур на стенах. На пороге храма люди снимали свои туфли и сандалии. В воздухе пахло благовониями.

– Выглядит действительно загадочно, – прошептала Джорджия.

Подруги с трудом сняли свою обувь и зашли внутрь. Они сразу же уловили торжественную атмосферу ритуала. В центре храма находился каменный очаг, в котором ровно горел огонь. «Паства» принялась рассаживаться на полу, скрещивая под собой ноги. Экипировка трех наших дам была плохо приспособлена для позы лотоса, но, тем не менее, они храбро разобрались с собственными юбками и брюками, что позволило им кое-как примостить свои замечательные попы на холодном каменном полу.

Пожилой индус в оранжевом одеянии, который, по-видимому, был главным свами, начал читать какую-то книгу на санскрите. С двух сторон от него находились двое мужчин, тоже свами: один пожилой, похожий на итальянца, а другой – очень даже «горячий», немного за сорок. Рядом с ним расположилась ужасно полная женщина-свами. Пока индийский свами читал, эти трое неподвижно стояли и молчали. Наконец ввели новых посвященных. Всего их было пятеро: трое мужчин и две женщины. Одной из этих женщин была Серена.

При виде ее Элис, Руби и Джорджия дружно ахнули. Серена сбрила волосы. Все, за исключением небольшой пряди на затылке, которая спускалась ей на спину. Ее красивые белокурые волосы исчезли. От прежней Серены осталось лишь нечто тщедушное, напоминавшее маленькую тощую птичку. В оранжевом сари. Когда Серена за день до этого позвонила Элис, чтобы рассказать ей, как доехать, она объяснила, что делает. Она верила, что ее призвание состоит в том, чтобы остаток жизни провести в медитации и религиозных службах, и все это в надежде получить нечто вроде духовного просветления. Серена считала, что покончила с материальным миром и уже готова от него отказаться. Элис тогда толком не сообразила, о чем она говорит, но теперь, увидев ее в оранжевых одеждах и без волос, поняла, что Серена не шутила.

Все вновь посвященные тихо стояли, пока свами не дочитал главу. Затем заговорил «горячий» свами. Он, похоже, был переводчиком, ответственным по связям с общественностью при храме, в задачи которого входило объяснить присутствующим, что тут происходит.

– Я хочу поприветствовать всех, кто пришел сюда, на эти похороны. Сегодня ученики становятся саньясинами[26]. Они примут обет бедности, безбрачия, откажутся от семьи, друзей, от удовольствий физического мира. Этот огонь символизирует погребальный костер…

– А он и вправду горячая штучка, – прошептала Джорджия. – Что у него за акцент, как думаешь?

– Точно не могу сказать, – тоже шепотом ответила Элис. – Австралийский?

Руби гневно взглянула на них, и они закрыли рты.

– …В котором сгорит их прошлое «я», чтобы дать дорогу новой сущности в качестве саньясинов.

Вслед за этим старый индийский свами взял какие-то ножницы, лежавшие на полу, и когда каждый из новичков становился перед ним на колени, он отрезал последние остававшиеся у них на голове волосы и бросал их в огонь. После того как с этим было покончено, пятеро почти-что-уже-свами сели на пол, скрестив ноги. Очень полная дама одному за другим поставила им на головы по три конуса благовоний, Серена была последней. Джорджия, Элис и Руби были потрясены. Девушка, которую они и видели всего-то несколько раз – причем в последний раз ей промывали желудок, – сидела перед ними лысая и пыталась сохранить равновесие, чтобы благовония не слетели с ее головы. Три пары глаз испуганно округлились, когда индийский свами по очереди поджег все эти конусы. «Горячий» свами пояснил:

– Пока эти конусы благовоний не догорят до кожи на их голове, саньясины будут медитировать на новом для них пути воздержания; горящие конусы могут оставить шрам как постоянный символ вновь обретенной готовности к самоотречению.

Элис тяжко вздохнула, Руби подняла брови, а Джорджия просто закатила глаза. Серена посмотрела в толпу и улыбнулась. Казалось, что она сияет. Было в ее взгляде что-то такое, от чего у трех подруг перехватило дыхание. Внутренний покой. Умиротворенность.

Это ж надо. Подумать только!

– А теперь я приглашаю вас несколько мгновений помедитировать вместе с нашими саньясинами.

Все в храме закрыли глаза и принялись делать медленные вдохи и выдохи. Лишь Джорджия беспокойно огляделась по сторонам. Она начала обдумывать идею насчет сожжения своего прежнего «я». Если Серена смогла избавиться от этого, то и она, Джорджия, тоже сможет. Она не должна постоянно сходить с ума по Дейлу. Не должна чувствовать унижение из-за того, что нарушила обещание, данное перед двумястами тридцатью своими ближайшими друзьями и родственниками и порвала с мужчиной, которого, по идее, должна была любить, пока смерть не разлучит их. Она сможет избавиться от ощущения, что ее брак – а следовательно, и вся ее жизнь – неудача. Она сможет вырваться из агонии осознания, что человек, с которым ее объединяли интимная близость, жизненные трудности, радости и рождение двоих детей, нашел другую женщину, которую предпочел ей.

Пока Джорджия сидела там в своей слегка лопнувшей на боку юбке, внутренний голос сказал ей: «Я смогу все это отпустить. Я не желаю быть раздражительной разведенной дамой. Я смогу делать все так, как сама захочу. А я хочу встречаться с молодыми “горячими” парнями».

Элис тем временем чувствовала покалывание в затекших скрещенных ногах и все-таки не могла не заметить, до чего же хорошо просто посидеть спокойно, пусть даже недолго. Такой покой. Умиротворение. Просто подышать. Остановиться. Она закрыла глаза.

Ее внутренний голос сказал ей: «Я передала свои знания Джорджии. Она будет понятливой и прилежной ученицей. А мне пришло время остановиться. Я вся нафиг вымоталась». Элис продолжала медленно ритмично дышать – вдох-выдох, вдох-выдох, – пока ее внутренний голос в конце концов не произнес: «Пора мне выйти замуж за первого встречного мужчину».

А перед мысленным взором Руби, к ее немалому удивлению, предстала такая картина: она держит на руках младенца в окружении друзей и близких, купаясь в ореоле любви и всеобщего одобрения. От внезапного видения собственного материнства ее глаза мгновенно открылись.

– Пока наши саньясины медитируют, приглашаем присоединиться к нам в главном здании и отведать карри и чапати[27].

После того как Руби, Джорджия и Элис приехали обратно в Вест-Виллидж, где Джорджия парковала свою машину, все они вежливо попрощались друг с другом.

Пребывая в состоянии задумчивости, Руби решила прогуляться по парку и подышать свежим воздухом. Но ей было не все равно, в какой парк идти. Детская площадка на Бликер-стрит была маленькой, каких-то тысяча квадратных футов, но буквально забитой детьми под завязку – и все они бегали, куда-то карабкались, что-то копали, визжали, хихикали, дрались и ссорились. Там были ярко раскрашенные разноцветные ведерки, и грузовички, и такие штуки на колесах, на которых детворе можно ездить, отталкиваясь своими маленькими ножками. Там были мамы и нянечки, которые вовсю сияли местным шиком. Было и несколько отцов: все красивые, седеющие, с хорошо накачанными бицепсами. Руби стояла и смотрела на все это, взявшись за прутья ограды, защищавшей этот мирок от растлителей и похитителей детей. Подойдя ко входу, она натолкнулась на большую табличку, висевшую на внушительных металлических воротах: «Взрослым без детей вход воспрещен». Руби проигнорировала ее и вошла внутрь с видом «красивой мамаши, высматривающей свое обожаемое дитя и любимую нянечку».

Она оглядела парк. Руби не знала толком, что именно она ищет, но была уверена, что это как раз то место, где она это найдет. Она присела рядом с двумя мамочками, белыми женщинами, стройными, с по-настоящему хорошо подкрашенными отдельными прядями волос. Руби собирала информацию и буквально впитывала ее: о детях, о родителях, о нянях, обо всем. Внезапно в центре парка, возле веревочной лестницы что-то произошло, вспыхнула потасовка. Четырехлетняя девочка, настоящий дьяволенок с длинными каштановыми кудрями, с визгом била бедного беззащитного мальчика; она сшибла его с ног и теперь вопила на пределе своих легких. Лицо у нее было красное, а глаза от возмущения вылезли из орбит чуть ли не на затылок, как будто это она была пострадавшей стороной. К девочке быстро подбежала молодая женщина и крепко обняла ее. Другая подбежавшая женщина подхватила мальчика, который теперь тоже вопил. Мамаша юного чудовища отчитывала свое демоническое дитя, но было очевидно, что до той ее слова не доходят. Это дурное семя уже находилось в стране под названием Истерика: девочка визжала, орала и била свою мать. Когда две мамаши, сидевшие рядом с Руби, заметили на ее лице выражение неподдельного ужаса, они просто покачали головами и едва ли не в унисон произнесли два слова, которые должны были все объяснить:

– Мать-одиночка.

Руби сочувственно закивала.

– Печально, – сказала она, подталкивая их к разговору.

– Это была связь на одну ночь. Она забеременела и решила справляться со всем одна. Это было очень смело, – сказала стройная женщина со светлыми прядями.

– Но теперь, несмотря на помощь сестры и приходящих нянь, материнство превратилось для нее в сплошной кошмар, – сказала другая стройная женщина с рыжими прядями.

– Точно, кошмар, – повторила блондинка, чтобы сделать на этом упор.

Руби не смогла сдержаться.

– Ну, я уверена, что никогда не пошла бы на это. А вы? – с невинным видом поинтересовалась она.

По выражению лиц ее собеседниц было очевидно, что об этом можно было и не спрашивать, но Руби все равно решила продолжать.

– Я хочу сказать, могли бы вы себе представить, что будете воспитывать ребенка в одиночку?

Она попыталась произнести это как можно более небрежным тоном, но ответа ждала так, как будто от этого зависела судьба Затерянного ковчега.

– Никогда. Ни за что. Это слишком тяжело.

– Абсолютно исключено. Я бы скорее наложила на себя руки.

Предположения Руби подтвердились: мать-одиночка – это еще более депрессивный вариант, чем просто одинокая женщина. А как же тогда радости материнства? Сокровенная внутренняя связь между матерью и ребенком? Наслаждение от сознания того, что ты воспитала человека с момента его рождения и дала ему дорогу в большой мир?

– Но вам не кажется, что матерью быть прекрасно даже в таком случае? Даже без мужа?

– Оно того не стоит. Я бы лучше умерла, – сказала рыжеволосая.

Мамочка со светлыми прядями оформила эту мысль в развернутом виде:

– Вы только представьте себе, что все делаете сами. Даже имея всю помощь мира, в конце дня вы все равно неминуемо будете переживать, не заболели ли ваши дети, решать, в какую школу их отдать, будете учить их завязывать шнурки, ездить на велосипеде. Вы единственный человек, который повезет их кататься на санках, будет организовывать им «свидания в песочнице»; который должен будет каждый день их кормить и укладывать спать. Вам также самой придется проверять, чтобы они вовремя попали на занятия, готовить им в школу завтраки, разговаривать с их учителями, помогать выполнять домашние задания. Именно вам будут звонить из школы, если ребенок заболел, если у него неприятности или… – Она немного запнулась, после чего многозначительно закончила: – У него обнаружили неспособность к чтению.

– Верно. А теперь еще представьте, что ваш ребенок серьезно болен, что у него рак или еще что-нибудь в этом роде, – сказала женщина с рыжими прядями.

– О господи, одна мысль о том, что, попав в больницу, нужно будет звонить какому-нибудь другу или родственнику и просить, чтобы с тобой посидели, уже большое испытание для любого. Если бы я была не замужем, уже одно это заставляло бы меня каждый раз во время секса использовать штук по пять презервативов.

– А теперь представьте себе, что вы мать-одиночка с подростком.

– Ну да, вам нужно прививать ему дисциплину, устанавливать рамки дозволенного, разбираться с проблемами, которые касаются наркотиков, свиданий и секса, и, вдобавок ко всему, теперь он вас еще и ненавидит за это.

– А если у вас девочка, представьте, что у вас начинается менопауза, а вы при этом видите, как ваша дочка расцветает и становится желанной, тогда как вы сами уже вянете, усыхаете и становитесь в этом смысле бесполезной.

Эти дамы ударились в описание совсем уж мрачных, даже для Руби, картин. Она старалась продемонстрировать, что вовсе не озабочена этими перспективами, и попробовала вдохнуть в разговор больше оптимизма:

– Ну, к тому времени, когда дети станут подростками, вовсе не обязательно оставаться матерью-одиночкой. Можно ведь кого-то встретить.

Женщины дружно обернулись к Руби и пристально посмотрели на нее.

– Как будто у вас найдется на это время, – сказала блондинка.

А рыжеволосая добавила:

– Да и кому вы тогда будете нужны? Мужики в Нью-Йорке могут получить любую, какую только захотят. Так неужели они остановят свой выбор на женщине с ребенком?

Оптимистический голос в душе Руби перешел на шепот.

– Ну, если мужчина по-настоящему тебя полюбит, ему ведь будет все равно?..

Две мамаши снова взглянули на нее, как на дурочку. И тогда блондинка сама задала Руби вопрос:

– Ладно, а вы сами как считаете? Вы могли бы решиться на такое?

Руби посмотрела на игравших на площадке детей, бо́льшая часть которых казались ей любимыми, хорошо одетыми и ухоженными. Она подумала о «свиданиях в песочнице», о домашних заданиях, об укладывании в постель по вечерам, о детском раке. А затем подумала о том, в какой депрессии находилась только потому, что ее парень не позвонил ей после второго свидания.

– Нет. Я бы не смогла. Я бы никогда не смогла стать матерью-одиночкой.

Мамочки согласно закивали. Эти три женщины, сидевшие в детском парке в Вест-Виллидже, были единогласны в своем мнении относительного того, во что они свято верили: быть матерью-одиночкой действительно хреново.

Руби пошла по Бродвею пешком. В районе Шестьдесят седьмой улицы она в душе смирилась с тем, что никогда не станет матерью-одиночкой. Похоже, этот вариант она могла уже сейчас вычеркнуть из своего списка. Эти женщины были правы – а уж они-то знают, – это очень тяжело. Выходит, единственное, что ей теперь остается, – это продолжать встречаться с мужчинами. Но каким образом? Это было такое депрессивное занятие… Руби шла и думала о Серене. Серена так верила в Бога и в духовное просветление, что отказалась от всего на свете и позволила жечь благовония у себя на голове. Это был по-настоящему бескомпромиссный поступок. И он заставил Руби задуматься, во что верит она сама. Может, на самом деле бросить все к чертовой матери? Перестать встречаться с кем попало и начать беспокоиться о совершенно других вещах? Идея была не такой уж отталкивающей. Но по мере того как Руби шла дальше и продолжала думать, она поняла, что пока не готова к этому. В ней все еще оставалось немного желания побороться. Когда Руби подходила к Девяносто шестой улице, ее наконец осенило. Ей необходимо снова оказаться на коне, снова полюбить. Нужно не бояться опять окунуться в это; она должна снова нырнуть в эти чувства с головой.

Пришла пора завести нового кота.

Теперь Руби не просто гуляла, а шла с определенной целью: она собиралась вернуться в приют для животных, где нашла своего Ральфа. Время скорби и слез прошло.

Приют находился в двухэтажном бетонном бункере на углу Сто двадцать второй улицы и Амстердам-авеню в районе, который считался немного опасным. Но улица эта вызывала у Руби не столько страх, сколько ностальгию по ушедшей эре своей жизни. Таких улиц у нас осталось не много. К тому моменту, когда Руби наконец туда добралась, она уже испытывала гордость оттого, что совершает нечто столь жизнеутверждающее – снова выбирает любовь.

Как только она открыла дверь приюта, в нос ей тут же ударил острый запах животных. Это был удушливый запах, от которого хотелось сразу же выйти на улицу. Но Руби направилась к стойке, за которой находилась молоденькая девушка, похожая на ирландку, с курчавыми волосами, прихваченными на макушке заколкой. Стены были заклеены бодрящими плакатами с изображениями животных, которые напоминали посетителям о том, что «Любить меня – значит удалить мне яичники» или же «Купи мне идентификационный ярлык за 8 $ сегодня и завтра сэкономишь 300 $ на награде, если я потеряюсь!». Бетонные стены были увешаны картинами с изображением собак и кошек, но на самом деле толку от этого было мало. Это место все равно выглядело как бомбоубежище, сколько бы щенков тут ни нарисовали.

Руби объяснила девушке за стойкой, что хочет взять домой кота, и та тут же суетливо провела ее через дверь, ведущую к лестнице. На ступеньках зловоние усилилось, а когда они открыли дверь на второй этаж, уши Руби заложило от собачьего воя. Звук этот резанул ее прямо по сердцу; это было жалобное причитание, шедшее, казалось, из самых глубин собачьей души. Оно показалось ей таким знакомым, что у Руби закружилась голова. «Точно так же мне самой хочется выть каждый раз, когда я просыпаюсь по утрам», – подумала она.

Идти по этому мрачному коридору, да еще в сопровождении воя, было жутковато – напоминало сцену из фильма «Пролетая над гнездом кукушки», только с собаками вместо людей. Поэтому Руби быстро вошла в комнату, где стояли клетки с кошками. Она закрыла за собой дверь, что немного приглушило собачий плач. Одного за другим Руби осмотрела котов. Все они были симпатичными, мягкими и немного сонными. Но в ушах у нее все еще звенели вопли этого чертового пса. Руби остановилась на одном коте, особенно очаровательном, почти котенке; шерсть у него была бело-серой, и звали его Ванилька. Когда Руби сунула к нему в клетку палец, котенок сразу же игриво схватил его своими лапами. Так тому и быть: она возьмет себе этого Ванильку. Руби вышла из комнаты, чтобы сообщить о своем решении девушке за стойкой.

Пока Руби шла по коридору, этот ненормальный пес продолжал надрываться. Она решила, что нужно взглянуть на это создание, и открыла дверь в этот сумасшедший дом.

Руби шла мимо клеток, где, казалось, находятся одни питбули, и наконец нашла-таки эту Луженую Глотку. На ее клетке висела распечатка: «Кимья Джонсон – четырехлетняя сука, помесь белого питбуля, которую хозяева взяли еще щенком. Мы недавно подобрали ее на улице и так и не смогли найти владельца. Это очень славная, дружелюбная, ласковая собака, которая не гадит в помещении и просится на улицу. Что ж, потеря ее прежних хозяев обернется для кого-то находкой. Возможно, ее новым владельцем станете вы?»

Сердце у Руби оборвалось. Беднягу взяли из приюта лишь для того, чтобы она снова там очутилась. А потом еще говорят о проблемах брошенных детей. Кимья стояла, опершись передними лапами на клетку, и выла, выворачивая наизнанку свое маленькое собачье сердце. С таким же успехом она могла бы стучать оловянной миской по прутьям решетки, как это делают заключенные. В этот момент в комнату вошла совсем молоденькая девушка, лет шестнадцати. На ней была коричневая униформа, а на груди висел бейджик, на котором синим фломастером было написано «Фелиция», а чуть ниже – «Волонтер».

– Она очень шумная, да? – сказала девушка с сильным испанским акцентом. – Поэтому ее никто и не хочет брать. Она очень шумная.

Руби посмотрела на Фелицию. Волонтеру так говорить не следовало бы. Кимья продолжала выть.

– Зато она симпатичная, – ответила Руби, ощутив потребность сказать что-то хорошее.

Фелиция посмотрела на Кимью и хмыкнула.

– Это да. Но она слишком шумная. Думаю, поэтому ее и собираются завтра усыпить. Слишком уж от нее много шума. Черт.

Руби снова быстро посмотрела на Кимью.

– Что, правда? Завтра? – Ее голос сорвался.

Фелиция цыкнула зубом.

– Я слышала об этом, – сказала она и пожала плечами.

Руби оторопела.

– Ну… а вы не хотите убедить меня взять ее себе?

Фелиция бросила на нее ничего не выражающий взгляд, а затем выдержала долгую паузу для большего театрального эффекта.

– Ладно. Хотите ее взять? Потому что если хотите, то можете забрать ее.

Тогда Руби выпалила в ответ:

– Мой дом не позволяет мне держать собак.

Фелиция закатила глаза, ухмыльнулась, раздраженно махнула на нее рукой и вышла за дверь.

Руби стояла и смотрела на Кимью. На миг собака затихла и тоже посмотрела на Руби. Черные с розовым глаза животного молили о помощи.

Быстро выйдя из комнаты, Руби спустилась по лестнице. Внизу она подошла к девушке за стойкой.

– Мне жаль, что я не могу приютить у себя Кимью. Правда жаль. Меня просто выгонят из моей квартиры. Вы себе представить не можете, какой у нас строгий совет кооператива.

Девушка за стойкой смотрела на нее равнодушным взглядом.

– Но зато я могу взять Ванильку, – с гордостью сказала Руби. – И еще я хотела бы раз в неделю приходить сюда и работать у вас волонтером.

Девушка удивилась. И тут же вручила Руби униформу.

– Замечательно. Инструктаж состоится в эту среду в семь часов.

Руби радостно улыбнулась.

– Отлично! Спасибо.

Пока она ждала, когда ей принесут Ванильку, у нее вырвался вздох облегчения. Руби знала, что сможет убеждать людей взять к себе бездомных животных. Она будет спасать жизнь десяткам котов и собак. Они в ней нуждались.

* * *

Вернувшись в тот вечер домой, Джорджия надела свои джинсы за двести долларов, облегающий топик из кашемира и небольшие модные мотоциклетные ботинки, после чего направилась в магазин «Хоул фудс маркет»[28] – сделать кое-какие покупки.

В тот день Элис, ее новый гуру в области общения с мужчинами, рассказала ей в машине, что «Хоул фудс» на Юнион-сквер в субботу вечером был отличным местом, где можно встретить классных парней. Там можно было сесть и смотреть, как нужно готовить, или принять участие в дегустации экологически чистого вина, или просто поискать хумус[29] домашнего приготовления, а заодно и любовь всей своей жизни.

Обходя с тележкой этот высококлассный супермаркет, Джорджия заметила, что чувствует себя просто отлично. Это могло быть как-то связано с «похоронами» Серены. Джорджия была собранной и сосредоточенной. Полной оптимизма. Дети весь уик-энд проведут у Дейла, так что Джорджия была одна-одинешенька во всем мире и полностью свободна – одинокая женщина, которая привлекательна, весела, умна и умеет по-настоящему радоваться жизни. Куда уж круче? Двигаясь мимо прилавков с экологически чистой зеленью, Джорджия вдруг поняла, что нельзя верить ни единому слову из того, что она когда-либо слышала насчет возможности найти любовь в Нью-Йорке. Не было никаких оснований для того, чтобы слепо принимать на веру постулат: хороших мужчин вообще не осталось, все мужчины в Нью-Йорке – сволочи, с каждой пролетающей мимо нее секундой она становится более старой и менее желанной. Ничему этому она верить не должна. Потому что ее жизненный опыт говорил о другом. С Дейлом они познакомились в Нью-Йорке, в Колумбийском университете. Джорджия училась в магистратуре на факультете журналистики, он изучал бизнес. С тех пор они были вместе. Поэтому, пока она лично не убедится в том, что нигде в мире больше не осталось хороших мужчин, она будет предполагать противоположное. Толкая свою тележку мимо гор разнообразных сыров – французских, итальянских, в форме больших кругов, из козьего молока и т. д., – Джорджия поняла, что до сих пор просто предпочитала обходить все эти свалки домыслов, предположений и страхов, которые связаны с поиском мужчины в Нью-Йорке. И до тех пор, пока это не произошло с ней самой, все эти россказни не имели для нее ни малейшего значения. В этом смысле Джорджия была «чистой доской», tabula rasa; ее переполнял оптимизм, не испорченный обидой и горечью, и поэтому она чувствовала, что имеет преимущество перед большинством одиноких женщин. Мужчины обязательно отреагируют на ее joie de vivre[30] в поиске новых знакомств, и это будет сногсшибательно.

Джорджия неторопливо сделала полный круг по магазину, наслаждаясь туром по стране здорового питания. Она стояла перед прилавком со свеклой, выращенной без химических удобрений, и раздумывала над тем, какой привлекательной должна казаться мужской половине человечества, когда к ней подошел стройный мужчина. Он спросил, готовила ли она когда-нибудь ботву свеклы. Джорджия подняла на него глаза и улыбнулась. У него были кудрявые каштановые волосы с пробором посередине, а щетины на щеках было как раз достаточно для того, чтобы он выглядел сексуально, а не как член бандитской шайки.

«Вот видишь? – сказала она себе. – Это не так уж сложно». Затем Джорджия любезно ответила этому симпатичному джентльмену, что да, она готовила ботву свеклы и что это очень вкусно, если ее поджарить с небольшим количеством масла, чеснока и соли.

– Вау, благодарю! Понимаете, я стараюсь готовить сам. И есть побольше зелени.

– Это правильно. Говорят, что зелень очень полезна и питательна.

Тут симпатичный мужчина улыбнулся Джорджии странной улыбкой, в которой одновременно угадывались застенчивость и коварство, и добавил:

– Ну, и каково это в качестве затравки? Я шел за вами еще с отдела натурального шоколада, но никак не мог придумать, что бы такого сказать. А тут вы притормозили перед этой свеклой, и я подумал: «Ага! Свекольная ботва! То что надо для начала разговора!»

Джорджия покраснела и, рассмеявшись, быстро произнесла:

– Это было идеальным решением. Ваш вопрос не показался мне вымученным, все было очень естественно и очаровательно.

Симпатичный мужчина протянул ей руку и сказал:

– Привет, меня зовут Макс.

Джорджия пожала ее и ответила:

– Джорджия. Приятно познакомиться.

После этого они поболтали еще минут двадцать прямо рядом со свеклой и договорились в ближайшее время сходить куда-нибудь поужинать. Джорджия покидала «Хоул фудс» с четырьмя желтыми перцами за восемь долларов и полученным подтверждением для своего вновь обретенного оптимизма. «Все эти штучки, связанные с поиском мужчины, будут делом несложным», – думала она.

* * *

В тот вечер Элис, наш спецназ в области знакомств, была на своей очередной «операции». Звали его Джим, и о встрече с ним было договорено через подругу подруги, которая пересылала письма дальше на знаменитый адрес «Элис имейл». Это была широкая рассылка, вроде тех, которые используются, когда вы массово рассылаете объявление о поиске хорошей сиделки для своего кота. Только «Элис имейл» должен был разыскивать хороших мужчин. Элис раздала этот адрес всем своим друзьям и попросила раздать его уже их друзьям – свого рода «вирусный маркетинг»[31] во время охоты на мужчин. В результате она знакомилась с большим количеством представителей сильного пола, которых при других обстоятельствах могла бы никогда не встретить. К сожалению, с большинством из них Элис встречаться не захотела, но ее это ничуточки не волновало.

Джим был инженером-электротехником из Нью-Джерси. Ему было тридцать семь, и, судя по его письмам, он был умным и доброжелательным. Они должны были встретиться в небольшом баре в Нохо, где Элис проводила все свои первые свидания. Это был крошечный темный бар в турецком стиле с бархатными абажурами на лампах, расшитыми бисером, и мягкими диванами. Если вы не в состоянии уловить романтическую направленность этого места с его приглушенным освещением и громадными бокалами красного вина, вам не удастся сделать это нигде.

Направляясь в бар, Элис думала о бесчисленных свиданиях, на которые она ходила в этом году, обо всех мужчинах, с которыми познакомилась, и удивлялась, почему ни один из них не стал ее бойфрендом. Было несколько очень коротких связей, парочка любовных интрижек, но в большинстве случаев это были все-таки не те люди, с которыми ей хотелось бы проводить время. У Элис мелькнула мысль, что, возможно, эти игры с количеством, не переходящим в качество, в ее случае не работают. Она действительно встречалась с большим количеством мужчин, однако, может быть, стараясь увеличить свои шансы, тем самым просто увеличивала шансы встретить парней, к которым ее не тянуло. Возможно, любовь – такая специфическая и волшебная штука, которая не имеет ничего общего с законом больших чисел. Возможно, это просто судьба и удача. А судьба и удача не нуждаются в поддержке в виде теории вероятности. До этого момента Элис думала, что верит в эту самую теорию, в математику. Но оглядываясь на прошлый год, засомневалась в этом. Все эти мужчины… На нее вдруг накатила волна усталости. Но Элис усилием воли сбросила это ощущение, вернула на лицо свою самую обворожительную улыбку, пригладила волосы и решительно вошла в бар.

Оглядевшись по сторонам, она заметила на одном из диванов мужчину, который, похоже, кого-то ждал.

Элис подошла к нему и спросила:

– Вы Джим?

Он тут же вскочил и с теплой открытой улыбкой протянул ей руку:

– Очень приятно познакомиться, Элис.

Она сразу поняла, что человек он хороший.

Они начали беседовать о вещах, о которых люди обычно говорят на первом свидании: работа, семья, квартира, в какой школе учились. Но в разговоре, как это всегда бывает на первом свидании, участвовали только семьдесят процентов мозга – собственно, в том, чтобы говорить, слушать и отвечать на вопросы. Оставшиеся тридцать процентов думали вот над чем: «Хочу ли я поцеловать этого человека? Хочу ли переспать с ним? Что о нем скажут мои друзья?» Джим задал Элис кучу вопросов о ней самой, как это делает вежливый мужчина, когда женщина ему действительно нравится. Рассказывая о себе и смеясь над его почти смешными шутками, она, по тому, как Джим смотрел на нее, могла уже сказать, что он находит ее восхитительной.

– Так что, вы действительно знаете какой-то способ, позволяющий услышать собственный храп? – спросил он, расхохотавшись над ее очень личным признанием.

– Нет, серьезно, если перед самым пробуждением вы сможете вспомнить о том, что нужно заставить себя не менять ритм дыхания, – просто представить себе, что вы еще спите, хотя на самом деле уже проснулись, – тогда вы сможете услышать собственный храп.

Джим посмотрел на Элис, качая головой, и снова рассмеялся. Он был без ума от нее. И в этом для сексуальной рыжеволосой Элис не было ничего особенного. Мужчины постоянно находили ее восхитительной. Но из-за ее радикального подхода к свиданиям (типа «пленных не брать»), если она не испытывала взаимности, только двадцать пять процентов ее мозга слушали мужчину, а остальные семьдесят пять процентов уже расплачивались по чеку, ловили такси и вообще уже смотрели повторный показ сериала «Сайнфелд». Если же парень был Элис интересен, она изо всех сил старалась понравиться ему еще больше, причем с таким видом, будто у нее и в мыслях нет что-то из себя изображать и она всего лишь остается самой собой. Однако сегодня вечером она просто позволила себе насладиться тем, что ею восхищаются. Элис грелась в лучах этого чувства. Она расслабилась. От второго бокала вина она немного раскраснелась и опьянела, но в то же время получала кайф еще и от своего нового открытия: иногда все складывается отлично, даже если не прикладывать для этого каких-то сверхусилий.

Тем временем во Франции

Картина была фантастическая. Выйдя из машины, я увидела гламурных, хорошо одетых мужчин и женщин, которые также выходили из такси либо торопливо шли по улице в направлении «Палас Гарнье». Я поднялась по ступеням оперы и обернулась, чтобы еще раз взглянуть на этот вид. Париж. Восторгаться им банально. Но со мной так и было. Какую все-таки неимоверную прелесть таит в себе возможность путешествовать. В принципе. Гигантские стальные машины, которые умудряются как-то поднять нас в воздух, – само по себе это уже кажется немыслимым достижением. Но необходимо также иметь время и финансы, чтобы воспользоваться этими преимуществами. Как это захватывающе! Как это захватывающе: оказаться где-то в совершенно другом месте – где, похоже, любой вид и запах не знакомы тебе и поэтому экзотичны. Париж, в котором я бывала уже столько раз, до сих пор был для меня чужим городом. Его кафе, хлеб, сыр, его мужчины с цветущими физиономиями и седыми усами – и еще этот запах. Париж пахнет чем-то старым и очень земным. Европейским. Обожаю это.

Я собиралась смотреть оперу «Лоэнгрин», историю о принцессе, мечтающей о рыцаре в сияющих доспехах, который явится, чтобы спасти ее, однако, когда он все-таки появляется, все, что ей нужно делать, – это никогда не спрашивать у него, кто он такой и откуда пришел. Ясное дело, в конце концов она не выдерживает и задает ему этот вопрос, теряя его, таким образом, навсегда. Очень по-женски.

Пока я любовалась видом, я услышала чей-то женский голос, который громко звал меня по имени.

– Эй, Джулия! Алло! Алло!

Ко мне по ступеням поднимались Одри и Джоан, разодетые в пух и прах. Стив взял билеты нам всем.

Одри улыбнулась и спросила:

– Как вам понравилась наша беседа? Это вам как-то помогло?

– Да, очень помогло, – ответила я, когда мы входили в здание оперы. – Меня удивило, как хорошо французские женщины справляются с отказом.

– Да, я тоже об этом думала, – сказала Джоан, когда мы вошли в фойе.

– Я считаю, что это как-то связано с нашим воспитанием. Думаю, в Штатах считается ужасным, когда терпишь неудачи, когда делаешь что-то плохо. Родители все время говорят своим детям, что они просто фантастические, и не хотят видеть их неудачниками. Но здесь, – Джоан скривила губы и пожала плечами, – если мы что-то делаем плохо, родители так и говорят нам об этом; если мы были не на высоте, значит мы были не на высоте. И в этом нет ничего позорного.

Мы отдали наши билеты контролерам и зашли внутрь. Неужели, если бы наши родители в детстве нас не баловали, мы могли бы лучше справляться с отказом?

Я была слишком занята беседой с Джоан и Одри, чтобы обратить внимание на то, где я нахожусь. Но затем это одним махом поразило меня. Мы были в зрительном зале «Палас Гарнье», одного из двух театров, в которых располагается Парижская национальная опера. Все здесь выглядело в высшей степени богато: балкон над балконом, сиденья из красного бархата и, куда ни глянь, позолота. Сцена была закрыта занавесом из красного бархата, и надо всем этим висела люстра, которая, согласно информации из программки, весила десять тонн. Мы заняли свои места, и я огляделась по сторонам.

Словно за один вечер я увидела недостаточно красот, парижского великолепия и шарма, в ряду кресел позади нас появился Томас в сопровождении самой миниатюрной и элегантной женщины, какую я когда-либо встречала. У нее были длинные, светлые и прямые, как лучи солнца, волосы, спадавшие чуть ниже плеч. На спутнице Томаса было зеленовато-голубое платье, которое коротко можно охарактеризовать как «сплошной наворот»; на талии оно было присборено, отчего она выглядела так, будто ей самое место на крышке шкатулки для драгоценностей. Я готова была поклясться, что даже со своего места уловила тонкий аромат со вкусом подобранных духов. Томас улыбнулся и помахал мне, а потом показал на свою жену; я видела, как он нагнулся к ней и что-то шепнул на ухо. Она тоже улыбнулась и грациозно помахала мне рукой. Внезапно я почувствовала себя настоящим Андре Гигантом[32] и пожалела, что не оделась получше.

Заиграла музыка, и из оркестровой ямы показался Стив. Он поклонился зрителям, и они бешено ему зааплодировали. Мой дорогой школьный друг принялся размахивать руками, и было похоже, что оркестр делает именно то, что Стив от него хочет. Это впечатляло. Началась опера, и мы уселись поудобнее, чтобы посмотреть историю принцессы, которая могла бы иметь все, если бы была в состоянии удержать свой проклятый язык за зубами.

Когда опера закончилась двадцать семь часов спустя – а может быть, всего четыре, – нас провели в небольшую комнату за кулисами. Здесь снова присутствовала вся эта экстравагантность в стиле рококо с позолотой; все было грандиозно и выдержано в стиле старого доброго Парижа. Я с гордостью наблюдала за тем, как Стива поздравляет с удачным выступлением образованная публика, которая просто обожала его. Я направилась к официанту, разносившему шампанское, и тут заметила Томаса. Он тоже увидел меня и подошел. Мы взяли бокалы.

– Куда же ушла ваша жена? – небрежным тоном спросила я.

– Она решила отправиться домой. От оперы у нее болит голова. – Он оглядел переполненную комнату, а затем остановил свой взгляд на мне. – Вы не хотели бы прогуляться? – спросил Томас, не отводя глаз.

– Что, прямо сейчас?

– Прошу вас, тут так скучно. Мы должны выбраться отсюда.

– Я не могу… мой друг Стив… мы с ним договорились… я не могу.

Я показала на Стива, который как раз в этот момент беседовал с каким-то розовощеким молодым человеком лет двадцати с небольшим, стоявшим к нему вплотную.

– Полагаю, у Стива на сегодня могут быть совсем другие планы. Но я спрошу у него разрешения. – С этими словами Томас схватил меня за руку и буквально потащил к Стиву.

– Нет, пожалуйста, – начала было я. Его движение показалось мне удивительно грубым.

Когда мы подошли, Стив оторвал взгляд от своего собеседника и увидел стоящего перед ним Томаса, который держал меня за руку.

– Вы, должно быть, Томас, – лукаво усмехнувшись, сказал Стив.

Томас ответил на это замечание улыбкой.

– Да, так и есть. Я тут подумал, нельзя ли похитить у вас на этот вечер вашу подругу. Похоже, она единственный человек, с кем мне хотелось бы сегодня поговорить, а ночь для октября такая теплая, что у меня возникло желание воспользоваться ею.

– Воспользоваться Джулией? – с глупой улыбкой произнес мой придурок-приятель Стив.

– Нет-нет, разумеется, нет! – рассмеялся Томас. – Воспользоваться хорошей погодой. И этим вечером.

– Ах, ну конечно. Конечно.

Томас пожал Стиву руку.

– Сегодня вечером вы были просто великолепны. Правда, Стив, браво.

Затем он положил руку мне на спину и аккуратно направил меня в сторону выхода.

Мы шли по Авеню дель Опера, и я не могла удержаться, чтобы не перейти к главному интересовавшему меня вопросу.

– У вас очень красивая жена.

– Да, очень.

После этого мне, по сути, нечего было сказать. Но я почувствовала, как важно сейчас заговорить о ней.

– Чем она занимается? В смысле, чем зарабатывает на жизнь?

– У нее есть магазин дамского белья в Одиннадцатом квартале. Он процветает. Его посещают многие модели и актрисы.

Я подумала: «Ну конечно, жена Томаса занимается частным бизнесом, олицетворяющим женственность и сексуальность. Я уверена, что она выглядит идеально, даже если одежды на ней совсем немного».

Позвольте мне сделать небольшое отступление – я постараюсь, чтобы оно было как можно короче. Я – женщина, которая живет в большом американском городе, смотрит телевизор и ходит в кино, а потому я ненавижу свое тело. Я знаю, насколько это не политкорректно, банально, утомительно и не по-женски. Но ничего не могу с этим поделать. Я знаю, что я не толстая, у меня вполне респектабельный шестой размер, но, если, как говорится, копнуть глубже, я вынуждена признаться себе в том, что абсолютно уверена: главными причинами отсутствия у меня бойфренда являются мой целлюлит и громадные бедра. Все женщины ненормальные, но давайте двигаться дальше.

– Не хотите ли присесть и выпить кофе? – спросил Томас.

Мы находились напротив кафе, и за столиками на улице были свободные места.

– Да, это было бы здорово.

Официантка вручила нам закатанные в пластик меню – знаете, такие с небольшими картинками, где изображены разные крок-месье[33] и бифштексы с жареным картофелем.

– Итак, Джулия, поведайте мне вот что. Какой у вас, как у одинокой женщины, самый большой страх?

Я вздрогнула и испуганно взглянула на Томаса.

– Вау, похоже, светские беседы – это не для вас, – нервно усмехнулась я.

– Жизнь слишком коротка, а вы мне очень интересны. – Он слегка склонил голову набок с видом полного внимания.

– Ну, думаю, это очевидно. Это страх, что я никогда никого себе не найду. Чтобы полюбить. – Я опустила глаза на свое меню, уставившись на фотографию омлета.

К нам снова подошла официантка, и Томас заказал бутылку шардоне.

– Но зачем вам так переживать по этому поводу? Это все равно случится: любовь вас найдет. Это всегда случается, разве не так?

– Хм… да. А вообще-то нет. По отношению к себе и моим подругам у меня такого ощущения нет. У нас дома статистика говорит о том, что очень трудно найти хорошего мужчину, а дальше будет еще труднее. Это что-то вроде кризиса.

К нам подошла официантка с бутылкой вина. Томас одобрил его, и официантка налила нам два бокала.

– Да, но как бы там ни было, вы все равно должны задать себе вопрос: я среднестатистический человек? Или же особенная личность? Мне кажется, нужно выбрать второе. А как иначе все это выдержать?

Индивидуальность против статистики – об этом я никогда не задумывалась. Я посмотрела на Томаса и решила, что уже люблю его. Не в смысле реальной чувственной любовью, скорее любовью вроде «я сейчас в Париже, а ты такой красивый и говоришь всякие умные вещи о жизни и о любви». Томас был женат, и мы с ним никогда не будем спать вместе, однако он определенно был сердцеедом в моем вкусе.

– Это очень интересная теория, – только и сказала я.

Мы выпили свое вино и прогуляли еще три часа. Было уже четыре утра, когда мы вышли из последнего кафе и пешком направились к дому Стива. Я чувствовала себя помолодевшей, привлекательной, умной и веселой. Когда мы остановились у дверей в квартиру Стива, чтобы попрощаться, Томас расцеловал меня в обе щеки.

Затем он улыбнулся мне озорной улыбкой.

– Нам следовало бы закрутить роман, Джулия. Это было бы так здорово.

Тут со мной случился затяжной приступ кашля, как всегда бывает, когда я очень нервничаю. Впрочем, это также дало мне время на то, чтобы сообразить, что ему ответить.

Когда я в конце концов перестала кашлять и собралась с мыслями, я сказала:

– Знаете, я не уверена, смогу ли найти любовь своей жизни в ближайшее время, и понятия не имею, к каким личностям себя отнести, особенным или среднестатистическим. Зато я абсолютно уверена в том, что не стала бы спать с женатым мужчиной.

Томас кивнул:

– Понятно.

– И не имеет значения, одобряет это его жена или нет. Можете считать меня провинциалкой.

– О’кей, мисс Джулия Провинциалка, – с улыбкой произнес Томас. – Тогда скажите мне, сколько еще вы пробудете во Франции?

Только тут я вдруг поняла, что у меня до сих пор нет никаких планов насчет того, сколько еще я буду здесь оставаться и куда направлюсь потом.

Стоя перед Томасом, я думала: «В достаточной ли степени Париж научил меня тому, каково тут быть одинокой?» Я узнала о гордости. И кое-что о существующих типах браков. Возможно, я уже узнала все, что было необходимо мне на этот момент. Возможно, мне пора двигаться дальше.

– Еще не знаю. Наверное, из Парижа я поеду в Рим.

Глаза Томаса вспыхнули.

– Да, вы обязательно должны там побывать! Париж очень хорошее место, но даже мы, французы, понимаем: Рим – это… – Он благоговейно закатил глаза. – Я являюсь совладельцем одного тамошнего кафе. Вы должны его посетить. Я знаком там со многими одинокими женщинами.

– Не сомневаюсь в этом, – саркастическим тоном сказала я.

Я еще не закончила фразу, а мне уже резануло ухо то, как она прозвучала. А прозвучала она очень резко, очень цинично, очень по-ньюйоркски.

Томас посмотрел на меня серьезно и несколько раздраженно.

– Знаете, Джулия, если вы не любите себя настолько, что считаете, будто я веду себя так с каждой женщиной, которую встречаю, это проблема ваша и вашего психотерапевта. Но прошу вас, не нужно изображать меня свиньей. Это несправедливо.

Меня отчитали по заслугам, и я не нашлась, что на это возразить.

– Пожалуйста, дайте мне знать, если вам понадобится моя помощь в Риме. Это место идеально подходит для ваших целей, – вежливо сказал Томас. – На самом деле я думаю, это как раз то, что вам необходимо.

Глядя, как он уходит, я вдруг поняла, в чем могу быть вполне уверена – по крайней мере, на данный момент: иногда принцессе действительно лучше на фиг заткнуться.

Тем временем в Штатах

Через неделю после того, как Джорджия дала Максу в «Хоул фудс» свой номер телефона, она не знала, с кем ей поговорить. Поскольку меня рядом не было и единственными знакомыми ей одинокими женщинами были Руби и Элис, она позвонила им. И они согласились встретиться с ней в одном мексиканском ресторанчике в Вест-Виллидже, где подавали коктейли «маргарита» по пять баксов.

– Не понимаю, зачем мужчине брать твой номер, чтобы потом не звонить? – скептически спросила Джорджия у Руби и Элис. – Объясните мне это, пожалуйста.

Руби и Элис не успели даже снять свои пальто. Так и замерли на месте, уставившись на Джорджию и не зная, что ей ответить.

– Нет, правда. Это же не я к нему подошла и не я попросила его номер телефона. Я просто занималась своими делами. Но потом он попросил меня дать ему мой телефон и я загорелась. Мне захотелось увидеться с Максом. Захотелось пойти с ним на свидание. Такое часто случается?

Руби с Элис переглянулись. Наконец Руби не удержалась и спросила:

– Прошу прощения, ты что, никогда раньше не назначала свиданий?

Подошел официант и принял их заказ, который состоял исключительно из персиковых «маргарит» со льдом.

– В колледже у меня был постоянный парень, а потом, уже в магистратуре, я познакомилась с Дейлом, так что, собственно говоря, нет. На самом деле я никогда раньше не ходила на свидания. Я общалась с Джулией и слышала, что она об этом рассказывала, но не особенно обращала на это внимание, потому что, как вы понимаете, была тогда замужем.

Внезапно выражение лица Джорджии стало очень виноватым. И смущенным. Она смотрела на Руби и Элис, и глаза ее искали ответа.

– Расскажите мне, неужели все мужчины так хреново относятся к женщинам в Нью-Йорке?

Руби с Элис снова молча переглянулись. Вся эта ситуация очень напоминала дилемму, с которой сталкиваешься, когда твоей подруге собираются удалять зуб мудрости и она спрашивает, как это было, когда зуб удаляли тебе. Сказать правду, что ты две недели промучилась жуткой болью и ходила с опухшей щекой, как у бурундука, или солгать – пусть сама для себя это выяснит, – втайне надеясь, что у нее все пройдет легче?

Руби отхлебнула свой коктейль из стакана размером с небольшой автомобиль и на мгновение задумалась. Она думала о том, сколько дней и ночей она провела в полном отчаянии, проливая слезы по какому-то парню. Элис грызла жирные, но очень вкусные кукурузные чипсы и думала о том, со сколькими мужчинами она встречалась и сколько времени потратила на эту авантюру со свиданиями. В один короткий миг они обе задумались о том, что на самом деле могут сказать насчет знакомств с мужчинами и поисков любви в Нью-Йорке. Начала Руби:

– Нет… нет, дело не в том, что все парни – подлецы. Ты не можешь и не должна так думать. В Нью-Йорке есть по-настоящему классные ребята, правда. Просто тут ты иногда можешь встретиться с грубостью, так что порой… в общем, порой приходится вроде как защищаться от этого, понимаешь? Но защищаться не так, чтобы показаться хрупкой. Однако нужно быть очень осторожной, нужно относиться ко всему этому очень серьезно… в том смысле, чтобы потом не особенно переживать, поняла?

Джорджия смущенно посмотрела на Руби. И той стало ясно, что ее объяснения не помогли. Элис, как бывшему судебному адвокату, было намного проще выложить Джорджии плохие новости – напрямую, быстро и не посыпая край бокала с коктейлем солью.

– Послушай, Джорджия, правда состоит в том, что некоторые мужики в Нью-Йорке действительно отстой. Они находятся здесь не для того, чтобы встретить женщину своей мечты, остепениться и жениться на ней. Они просто пытаются переспать с как можно большим количеством женщин, постоянно продолжая искать для себя следующую подругу, которая будет красивее, горячее, лучше в постели. Теперь что касается этого твоего парня, Макса. Он мог просто шататься по городу, собирая номера телефонов разных женщин, чтобы почувствовать себя крутым, чтобы знать, что он может найти женщин, которые дадут ему свой номер телефона. Он мог делать это просто из спортивного интереса.

Джорджия слушала Элис с восторженным вниманием.

– И единственная защита, которая у нас есть, – это устойчивость к подобным вещам. Наша способность снова выйти на люди и попытаться с кем-то познакомиться; наша способность распознать плохих парней, отсеять их, абстрагироваться и потом восстановиться, для того чтобы в конце концов найти одного хорошего. Это наше единственное оружие.

Джорджия сделала большой глоток своей «маргариты» со льдом.

– О’кей, допустим. Но я думаю, что нельзя позволять им, чтобы это просто так… Ох! У меня мозги замерзли. Заледенели!

Джорджия неожиданно скривилась и быстро закрыла лицо руками. Она немного посидела так, пока мышцы расслабились и болезненное ощущение ушло. Мгновение она выглядела по-настоящему невменяемой.

– О’кей, как бы там ни было, я думаю, нельзя позволять мужчинам, чтобы это просто так сходило им с рук. Я считаю, что их необходимо воспитывать. Если никто из нас не будет говорить им, что мы при этом чувствуем, они, полагаю, так и будут шляться где попало, собирая у женщин номера телефонов и никогда им не звоня. Мы обязаны дать мужчинам понять, что это неправильно. Мы должны «вернуть свою ночь»[34]!

С этими словами Джорджия схватила сумочку, вынула оттуда кошелек, достала двадцать долларов и швырнула их на стол.

– Спасибо, что помогли мне. Напитки за мой счет.

– А ты куда? – испуганно спросила у нее Руби.

Джорджия надела куртку и встала из-за стола.

– В «Хоул фудс». Подожду, пока там не покажется Макс. А потом попробую стать катализатором перемен для всего Нью-Йорка!

Джорджия пулей вылетела из ресторана, а Руби с Элис остались одни, не зная, что сказать друг другу.

Джорджия кралась по проходам супермаркета «Хоул фудс», словно пума, выслеживающая ничего не подозревающего путешественника. Не было никаких предпосылок к тому, чтобы Макс пришел сюда сегодня вечером, но Джорджия находилась здесь с важной миссией. Она надеялась, что чудесным образом способна принудить его появиться в отделе экологически чистой зелени прямо в эту минуту одной только силой своей мысли. Она прохаживалась вдоль прилавков, думая о том, как она будет говорить с Максом: спокойно объяснит ему, каким образом его действия влияют на других людей, и благодаря этому сделает мир более безопасным для женской половины человечества. Джорджия гуляла по магазину два часа, и было уже десять вечера. Она изучила здесь каждый отдел и была близка к тому, чтобы изучить в каждом отделе любой товар, когда вдруг перед замороженными эдамаме[35] заметила его.

Макс разговаривал с красивой молодой блондинкой, которая держала в руках рюкзачок с эмблемой «Нью-Йорк Сити». Еще одна из его жертв. Не теряя ни минуты, Джорджия бросилась в атаку. Она тут же подскочила к Максу и встала прямо перед ним и симпатичной жительницей Нью-Йорка.

– Эй… ой, привет. Рад снова видеть вас здесь, – сказал Макс с едва заметной ноткой растерянности в голосе.

– Привет, Макс. Я просто хотела сказать тебе, что когда ты берешь у женщины номер телефона, а потом не звонишь, это может быть ей неприятно. Большинство женщин не раздают свои номера кому попало. Большинство женщин редко ощущают проблеск чувств в отношении того, с кем разговаривают. Так что когда они все-таки дают номер своего телефон, это своеобразное немое согласие или знак того, что они ожидают: им все-таки позвонят, – в первую очередь потому, что это у них попросили номер телефона.

Макс начал крутить головой по сторонам, его глаза нервно забегали. Девушка с рюкзачком смотрела на Джорджию пустым взглядом.

– Я уверена, ты делал это потому, что тебе всегда сходило это с рук. Но хочу тебе сказать, что больше ты так поступать не должен. Это не по-джентльменски.

Макс уже смотрел строго на свои кроссовки и бормотал:

– Господи, за что ты направляешь ко мне всех этих психов?

Ну разумеется, он перешел к обороне, называя других психами. Мужчины всегда прибегают к такому способу защиты. По этой причине нам никогда не следует психовать в присутствии мужиков: просто чтобы не давать им в руки доказательств того, что они правы. КАК БЫ ТАМ НИ БЫЛО, но сейчас Джорджия понемногу начинала злиться.

– О, ну конечно, теперь ты будешь называть меня психопаткой. Потому что большинство женщин не противостоят мужчинам и их дурному поведению; потому что женщины так подавлены, что уверены – это бесполезно. Но на этот раз я просто хотела просветить тебя на этот счет. Вот и все.

К этому моменту на них уже начали оглядываться. Девушка с нью-йоркским рюкзаком не сходила с места; она явно наслаждалась этим шоу. А Макс начал терять самообладание.

– Ладно, психопатка, это все? Ты закончила?

Вот теперь Джорджия взвилась не на шутку.

– ПОСЛУШАЙ, НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ПСИХОПАТКОЙ! ЭТИМ ТЫ МОЕГО ОТНОШЕНИЯ НЕ ИЗМЕНИШЬ!

Девушка с рюкзачком, которая до сих пор молчала, вдруг заговорила:

– Да, я думаю, тебе не стоит называть ее психопаткой. Она просто рассказывает о том, что чувствует.

– Ну вот, замечательно: еще одна ненормальная, – сказал Макс.

– Не смей называть меня ненормальной, – сказала нью-йоркская девушка уже немного громче.

– Не смей называть ее ненормальной, – сказала Джорджия еще громче, чем та девушка.

К счастью для присутствующих – возможно, за исключением зрителей, которых все это явно забавляло, – к ним подошел невысокий мужчина в накрахмаленной белой рубашке, похожий на испанца, и пресек спор на корню.

– Прошу прощения, но вы должны немедленно покинуть наш магазин. Вы беспокоите остальных посетителей.

Джорджия огляделась по сторонам, а затем надменно взглянула на Макса.

– Хорошо, я уйду. Думаю, до него дошло мое послание. – И она гордо, с высоко поднятой головой направилась к выходу.

Не замечая ухмылок и хихиканья в свой адрес, Джорджия вихрем вылетела на улицу. Но уже идя по тротуару и заглянув в витрину «Хоул фудс», она увидела, что девушка с рюкзачком по-прежнему стоит и разговаривает с Максом. И что Макс смеется и выразительно крутит пальцем у виска, определенно имея в виду, что она, Джорджия, сумасшедшая.

Джорджия отвернулась от витрины. Она шла по улице, стараясь держаться горделиво, стараясь сохранять чувство собственного достоинства. Она подумала, что после наезда на Макса почувствовала себя намного лучше. Так оно и было – в течение пяти минут, пока она на него орала. Однако Джорджия по-прежнему была новичком в том, что касается искусства быть одинокой женщиной. А потому, независимо от того что она там себе думала, ей все еще необходимо было очень многому научиться.

Правило 4

Увлекайтесь (даже если невозможно определить, когда это необходимо, а когда может закончиться катастрофой)

Элис всегда гордилась тем, что знает Нью-Йорк; она вполне могла бы быть экскурсоводом по этому громадному городу, от Бронкса до Стейтен-айленда, поскольку ей были знакомы здесь все углы и закоулки, как никому другому.

Но это было раньше, до того, как она завела себе бойфренда. Только тогда Элис вспомнила о существовании совершенно иного Нью-Йорка, который предназначен исключительно для пар. За последний год, профессионально занявшись поиском мужчины, Элис получила доступ к самым популярным барам, ночным клубам, ресторанам и спортивным площадкам, какие только мог предложить этот город. Но существовала и другая сторона Нью-Йорка, куда доступ для нее был закрыт, поскольку у нее не было бойфренда.

Взять, например, Бруклинский ботанический сад, куда Элис отправилась с Джимом. О’кей, он пока не был ее бойфрендом – прошло-то всего две недели. Но после их первого свидания она решила позволить ему восхищаться ею до тех пор, пока им обоим это будет доставлять удовольствие. Они вместе сели на второй маршрут метро до Бруклина и теперь, взявшись за руки, прогуливались по тропическому павильону и музею карликовых деревьев бонсай. Это было божественно. Потом Элис и Джим остановились послушать короткую лекцию о деревьях золотистого гинкго.

Невысокая седоволосая женщина рассказывала группе людей о том, что гинкго можно отличить от других голосемянных растений по похожим на веер двухлопастным листьям. Элис начала думать о четырнадцати прошедших днях, которые она провела вместе с Джимом. За это время они обнаружили еще несколько горячих точек, куда люди ходят парами, таких как Планетарий Хейдена в первую пятницу месяца (когда он работает допоздна), зоопарк в Бронксе (ну кто ходит туда без ребенка или без парня?) и каток в Челси Пирс (Элис всегда хотелось туда сходить, но все никак не удавалось никого вытащить). И вот теперь она стоит в ботаническом саду и слушает о гинкго билобе.

«Это просто классно! – думала Элис. – Иметь пару – это классно!»

Лекция закончилась, и они пошли по тропинке, устеленной опавшими листьями. Джим взял Элис за руку, и ее сердце согрел прилив чистой радости. Она знала, что в этот момент для нее, вероятно, не имело бы значения, даже если бы рука эта принадлежала Теду Банди[36], – держаться за руки было обалденно приятно. Когда кто-то держит тебя за руку, это значит, что ты принадлежишь этому человеку. Не каким-то там окончательным и бесповоротным образом, а просто в данный конкретный момент времени. Они продолжали идти по дорожке, и Джим сказал:

– На следующие выходные нам нужно поехать на сбор яблок.

– Классно, – сказала Элис, чувствуя себя счастливой.

Они подошли к пруду в японском саду. Воздух был прохладным, но не ледяным – все вокруг еще согревалось лучами солнца. Стоял идеальный осенний день. Элис и Джим сели в небольшой пагоде с видом на пруд. Как человек, считавший, что знает о свиданиях все, что вообще можно знать об этом предмете, Элис была просто шокирована, открыв для себя, как замечательно можно проводить время с человеком, по которому не сходишь с ума. Она решила еще раз разобраться в том, почему она до сих пор не влюбилась в Джима. Он был привлекателен. Манеры у него были безупречные, а это, как Элис выяснила с годами, было для нее очень важно. Он был забавным, а иногда даже немного глуповатым, и это ей тоже очень нравилось. И Элис положительно нравилось, как Джим смеется. К тому же он и сам считал ее веселой. Он пододвинулся к Элис немного ближе. Она положила голову ему на грудь. На прошлой неделе у них состоялся первый сексуальный опыт, и Элис с облегчением отметила, что ей вроде бы понравилось.

А если бы не понравилось, это стало бы решающим препятствием для дальнейших отношений. Однако секс был неплохим. Даже хорошим. Было некоторое беспокойство насчет того, что он не был достаточно горячим, но, с другой стороны, существует еще одна большая сфера в человеческом опыте, зарезервированная исключительно для устойчивых супружеских пар – секс регулярный. Опыт последовательных интимных контактов с другим человеком. Чтобы не переживать, когда же сойдутся факторы взаимного влечения, безопасности и сопутствующих обстоятельств (чтобы он не оказался придурком и чтобы не был бывшим парнем какой-нибудь из подруг, которая по-прежнему к нему неравнодушна, так что, если что-то пойдет не так, это вообще превратится в трагедию, и тогда в принципе и затевать не стоит, и т. п.), которые позволят вам заняться любовью. Нет ничего хуже, чем просматривать свой дневник и осознавать, что секса у тебя не было уже больше шести месяцев, которые пролетели, словно один день. И тогда возникает тревога, что следующие шесть месяцев также могут пролететь в мгновение ока, а твоя обнаженная плоть так и не прижмется к чьей-нибудь еще. Благодаря Джиму вопрос о такой тревоге сейчас не стоял, и хотя секс был без лихорадочного срывания лифчика и без яростных чувственных стонов, это все равно было хорошо, урезонивала себя Элис, – потому что происходило регулярно. И это было более чем достаточной компенсацией того, что их близости, возможно, не хватало огня.

Элис заметила двух крошечных черепашек, плавающих в пруду. Они были не такими, как те, которых обычно держат в коробке с пластмассовой пальмой и кормят мясом из гамбургеров. Эти были побольше, и они бойко плавали в маленьком пруду, который должен был казаться им безбрежным.

Элис продолжала думать о Джиме, о том, как ей сейчас хорошо, и молила Бога о том, чтобы быть способной полюбить его. Но Элис также знала достаточно, чтобы понимать: нужно сделать перерыв. Она не станет убиваться только потому, что не может полюбить каждого хорошего парня, который ей встретится. Если Джиму и не суждено стать главной любовью всей ее жизни, это не значит, что Элис боялась обязательств или что ей нравятся только мужчины эмоционально недоступные или какие-нибудь ничтожества, за связь с которыми будешь потом себя корить. Если Джим не станет ее единственным, это не его вина, просто такова жизнь. Но сидя в пагоде и размышляя о том, как замечательно все шло эти две недели, Элис отчаянно надеялась на то, что с ним это может продолжаться еще очень-очень долго.

Она повернулась к Джиму, который смотрел куда-то вдаль. Все утро он вел себя немного странно; в его обычно очень спокойной манере поведения сегодня чувствовалась какая-то нервная пульсация. Джим раскачивал правой ногой, отчего лавочка тихонько вибрировала. Элис положила руку на колено его беспокойной ноги и спросила, что случилось.

– Я просто немного нервничаю, вот и все.

– Почему? – спросила Элис.

– Потому что мне необходимо с тобой поговорить.

Сердце Элис учащенно забилось. Мужчины нечасто делают такие заявления, разве что это какие-то плохие новости или…

– Я просто хочу, чтобы ты знала: так хорошо, как с тобой, мне еще никогда в жизни не было ни с одним человеком.

Сердце Элис забилось еще чаще, дыхание тоже стало неровным, как бывает с каждым на этой планете, если другой человек собирается преодолеть смущение и поведать о большом чувстве, которое он к тебе испытывает.

– И я просто хочу, чтобы ты знала: ты для меня единственная. Какого бы развития наших отношений – быстрого или медленного – ты ни захотела, меня все устраивает. Если ты захочешь, чтобы мы поженились на следующей неделе, я с радостью сделаю это, а если пожелаешь, чтобы все шло очень-очень неторопливо, я на это тоже соглашусь. Без особой радости, но соглашусь.

Элис посмотрела Джиму прямо в глаза. Трудно было вообразить себе кого-то более уязвимого, чем он в этот момент. Она снова бросила взгляд на пруд и увидела, что черепахи выбрались на камень и загорают на солнышке. Элис решила позволить себе отдаться чувствам.

– Мне с тобой тоже удивительно хорошо. Я понимаю, что мы пока не очень хорошо знаем друг друга, но я бы тоже хотела попробовать.

Джим, который последние три с половиной минуты сидел, затаив дыхание, облегченно вдохнул и улыбнулся.

– Замечательно! Это просто замечательно!

– Я не знаю, что ответить тебе прямо сейчас. Это ничего?

– Да, конечно, это нормально. Все здорово. Я рад уже тому, что ты не врезала мне кулаком по физиономии и не затолкала пинками в пруд.

– Ну, с чего бы мне так себя вести? – мягко сказала Элис.

Они поцеловались. Она была счастлива, удовлетворена и чувствовала себя в безопасности. Потому что иногда после долгого-долгого плавания по длинному черному озеру так приятно бывает выбраться на камни и погреться на солнышке.

Тем временем в Риме

До отлета оставалось десять минут, и я, немного нервничая, делала частые глубокие вдохи. Ну ладно, чего скромничать: на самом деле нервничала я очень сильно.

Странное ощущение, когда узнаешь о себе нечто новое и ненормальное. Говорят, что с возрастом люди больше боятся, более подвержены разным фобиям, но, когда неожиданно осознаешь, что должен добавить новый пункт в список своих ненормальностей, это по-прежнему вызывает шок. Когда я поднималась на борт самолета, я абсолютно ни о чем не переживала. Но сейчас, сидя в кресле и чувствуя, как пролетают минуты, я почему-то все больше и больше нервничала. Каким образом самолеты вообще держатся в воздухе? Что мешает им рухнуть на землю? Какой, наверное, ужас – находиться в сознании в те последние минуты, когда самолет отвесно падает вниз. О чем бы я думала в такой момент?.. По мере того, как физика воздушных путешествий становилась для меня все более непостижимым явлением и росло мое убеждение, что живой мне до Рима никогда не добраться, у меня начался, как я теперь понимаю, приступ паники. Меня прошиб пот, дыхание стало тяжелым и натужным. И я понятия не имела, с чего бы это. Мое путешествие из Нью-Йорка в Париж прошло совершенно без проблем. Возможно, психотерапевт сказал бы, что я нервничаю, потому что лечу одна, в незнакомый город, где я никого не знаю и меня никто не ждет; потому что я планирую проводить в Риме свои «исследования», но на самом деле даже не представляю, с чего начать. Возможно, до меня наконец дошло, что я бросила свою работу и дом, не имея никакого плана в голове. Каковы бы ни были причины, я поняла: к кому мне обратиться в такой момент, как не к своему личному гуру? К счастью, она сразу взяла трубку.

– О’кей, Джулия. Итак, закрой глаза и начинай дышать диафрагмой, – сказала Серена успокаивающим голосом свами. – Представь себе, что из твоего пупка прямо перед тобой в самолет вырывается луч белого света.

Я сидела и представляла.

– Это белый свет покоя, безопасности и защиты, и сейчас он заполняет собой самолет, потом – все небо, а затем – весь мир. И ты находишься в полной безопасности.

Мое дыхание начало успокаиваться. Сердцебиение замедлилось. Это работало. Я открыла глаза. Прямо передо мной стоял Томас.

– Эй, привет, мисс Провинциалка! Похоже, мое место как раз рядом с вашим.

Все мое тело содрогнулось от удивления, и кропотливый труд моей подруги мгновенно пошел прахом.

– Хм… Серена, я тебе перезвоню.

– О’кей. Но я хотела тебе еще кое-что сказать. Ты должна поехать в Индию. Я имею в виду, их духовность, их культура… Все говорят, что поездка в Индию – это по-настоящему мощный жизненный опыт.

– О’кей, я над этим подумаю. Спасибо.

– Нет, правда. Говорят, что это меняет всю жизнь…

– О’кей. Поговорим об этом позже. Пока, и спасибо тебе! – Я сбросила вызов и оглянулась на Томаса, который излучал особый, свой собственный луч белого света.

– Что вы здесь делаете?

– Я решил поехать с вами. Подумал, что мог бы заняться в Риме своим бизнесом.

Он сделал неопределенный жест, чтобы я пропустила его на место. Я встала и вышла в проход между креслами.

– Я, конечно, нечасто летаю экономклассом, – сказал Томас, когда прошел к своему месту и мы уселись. – Но на этот раз решил сделать исключение. – Пристегнув ремень безопасности и оглядевшись по сторонам, он добавил: – Господи, туристический вариант. Настоящая трагедия.

Томас заметил, что происшедшее все еще не укладывается у меня в голове.

– Ваш маршрут я узнал от Стива. Плюс у меня есть кое-какие связи в «Алиталии».

Он улыбнулся и сжал мое запястье. Я покраснела, вынула из сумочки мятную жвачку и сунула ее в рот. По громкой связи начали объявлять, что наш самолет взлетает, и я попыталась скрыть свою потливость и отдышку. Было бы крайне унизительно поддаться первой в жизни панической атаке на газах у Томаса. Что он подумает? Сначала была Чудачка из Нью-Йорка, а теперь еще и Ненормальная из Нью-Йорка. То обстоятельство, что у меня самой открылись глаза на то, кто я есть на самом деле, еще не означало, что он тоже должен узнать об этом немедленно. Пока Томас устраивался, пытаясь поудобнее примостить свои колени, а стюардессы ходили по проходу, проверяя, пристегнуты ли ремни, у меня вырвался тихий крик. Томас встревоженно оглянулся на меня.

– Простите. Я просто… Со мной что-то происходит. Мне кажется, что я умираю. Или тону. В общем, что-то такое. Простите, – прошептала я.

Томас наклонился ко мне поближе.

– А раньше с вами такое бывало?

Я отрицательно замотала головой.

– У вас сейчас что-то вроде приступа паники, да?

Я кивнула.

– Да. Думаю, да.

Я попыталась вцепиться в подлокотники по обе стороны от меня, но случайно при этом схватила Томаса за руку. Я наклонилась вперед и принялась судорожно хватать воздух ртом.

– Простите, у вас все в порядке? – спросила стюардесса у Томаса.

– Да, конечно. У нее просто живот разболелся. С ней все будет хорошо.

Когда стюардесса отошла, Томас полез в свою сумку.

– Джулия, вы должны принять вот это, прямо сейчас. Прошу вас. Это поможет вам успокоиться.

Я резко откинулась на спинку кресла и выдохнула:

– Не могу поверить, что оказалась перед вами в таком виде. Это ужасно унизительно.

– Будем переживать об этом чуть позже, а пока что просто возьмите эту таблетку и быстро проглотите ее, пожалуйста.

– Что это?

– Лексомил. Французский валиум. Мы едим его как конфеты.

Я проглотила крошечную белую таблетку, не запив ее водой.

– Большое спасибо, – произнесла я и сделала еще один судорожный вдох.

Я уже начала чувствовать себя спокойнее.

– Вероятно, скоро вы уснете. – Томас накрыл мою ладонь своей. – Какая жалость, что у нас не будет возможности поговорить, – сказал он и сверкнул своими синими глазами.

Когда сидишь в самолете, в салоне экономкласса, спинки кресел перед тобой действительно находятся очень близко. И даже возникает ощущение, будто нужно прилагать определенные усилия, чтобы не стукнуться о них губами.

Вскоре я задремала.

Проснулась я оттого, что Томас довольно сильно стучал по тыльной стороне моей ладони и приговаривал со своим очаровательным французским акцентом:

– Джулия, Джулия, пора просыпаться. Прошу вас…

Для того чтобы открыть глаза, мне пришлось задействовать все имеющиеся у меня силы без остатка, как будто я выполняла становую тягу двухсоткилограммовой штанги. Словно сквозь туман я увидела стоящего в проходе великолепного Томаса, который выглядел невозмутимым и слегка удивленным, и вьющуюся вокруг него стюардессу.

– Signore[37], нужно покинуть самолет. Вы должны забрать ее.

Только теперь я заметила, что мы находимся на земле, а салон уже абсолютно пуст. Я громко застонала и поднесла руки к глазам, чтобы как-то спрятаться от этого унижения. Почему бы им просто не оставить меня здесь?

Томас осторожно поднял меня с кресла. Пошатнувшись, я поймала равновесие, схватила сумочку и попыталась максимально быстро взять себя в руки. Когда мы шли мимо бесконечных рядов сидений, я спросила у Томаса:

– Просто скажите мне: у меня что, текли слюни?

Он рассмеялся и ответил:

– Джулия, вам об этом знать необязательно. – И слегка подправил мою траекторию при выходе из самолета.

Во второй половине этого же дня я проснулась в номере какого-то вроде бы отеля. Я немного потеряла ориентацию во времени, поэтому встала и выглянула в окно, за которым находилась площадь с громадным круглым зданием с одной стороны – Пантеоном. Как я сюда попала, я не помнила. Потом Томас рассказывал мне, что, когда я проходила таможню, меня по ошибке приняли за наркоманку и поэтому тщательно проверили весь мой багаж, и что в такси я совсем отключилась и ехала, положив голову ему на колени. Лексомил – это вам не шуточки.

На письменном столе я обнаружила записку: «Я рядом в кафе с моим другом Лоренцо; приходите, пожалуйста, когда проснетесь. Целую, Томас». Шатающейся походкой я добрела до ванной, залезла под душ, привела себя немного в порядок и отправилась искать Томаса.

Рядом с отелем прямо на площади находилось крошечное кафе. Томас сидел там с мужчиной немного за тридцать, который о чем-то оживленно говорил и при этом бешено жестикулировал. Увидев меня, Томас встал; его друг тоже поднялся из-за столика.

– Как вы себя чувствуете, Спящая Красавица? – спросил Томас.

– Неплохо. Слегка покачивает.

– Я немедленно возьму вам капуччино. – Томас помахал рукой официанту, и мы все сели.

– Это мой друг Лоренцо. В данный момент у него разбито сердце, и он рассказывает мне об этом.

Лоренцо был красивым итальянцем с большими усталыми глазами и длинными темными волосами, которые он периодически закидывал руками назад, когда восклицал что-то – а восклицал он постоянно.

– Все просто ужасно, Джулия, ужасно! Сердце мое разбито, вы не понимаете! Раздавлено! Я весь раздавлен! – Он откинул волосы. – Мне жить не хочется, правда. А хочется спрыгнуть с крыши. Она только что бросила меня! Сказала, что больше меня не любит. Такие вот дела. Скажите мне, Джулия, вы же женщина. Скажите мне: как это возможно? Как женщина в одно мгновение может любить вас, а уже в следующее уничтожить? Как ее чувства ко мне могли остыть за одну ночь?

К счастью, в это время прибыл мой капуччино, так что я смогла впрыснуть в свою систему немного кофеина.

– Хм… не знаю. А что, это действительно произошло неожиданно?

– Ну да! Три ночи назад мы занимались с ней любовью и она говорила, что любит меня. Что хочет провести со мной остаток жизни. Что нам нужно завести деток. И вот вчера она звонит мне и сообщает, что больше не желает быть со мной.

– Сколько времени вы были вместе? – спросила я.

– Год. Один великолепный год. Мы оба согласились, что до этого у нас ни с кем не было таких хороших отношений. Как это возможно, Джулия, объясните мне! Всего три ночи назад она говорила, что любит меня. Всего три ночи назад! Я не могу спать. Я не могу есть. Это ужасно!

Я вопросительно взглянула на Томаса – во что это я вляпалась? Словно прочитав мои мысли, он рассмеялся и сказал:

– Лоренцо – актер. Он слишком драматизирует.

– Ma no[38], Томас, прекрати, – обиженно сказал Лоренцо. – Это вовсе не преувеличение. Это реальная трагедия.

– А ваша подруга тоже актриса?

– Нет. Она танцовщица. Вы бы знали, какое у нее тело! Такого тела вы в жизни не видели! Идеальная грудь. Просто идеальная. И длинные ноги, словно с картинки. Скажите мне, Джулия, скажите: как такое могло произойти?

Томас заметил оцепенелое выражение на моем лице и решил подтолкнуть меня.

– Прошу вас, Джулия, вы должны помочь Лоренцо.

Я немного притормаживала после успокоительного, но старалась соображать как можно быстрее.

– Как думаете, могла она встретить кого-то еще?

– Исключено! Мы виделись с ней постоянно.

– Вы уверены? Потому что это мог быть кто-то из…

– Нет. Невозможно. Я знаю всех ее друзей. И ее партнеров по танцам тоже. Нет.

– А как у нее с психикой?

– Нет, с этим все нормально. Она вполне вменяемая.

– Тогда, может быть, – медленно произнесла я, – она не любила вас по-настоящему?

Лоренцо в сердцах хлопнул руками по столу.

– Ma no, как такое могло случиться? Как? – Он на самом деле ждал от меня каких-то объяснений.

– Ну, если она больше ни с кем не встречается, не психопатка и не изменила свое мнение насчет вас, тогда, возможно, она вас по-настоящему не любила. А возможно, она просто не знает, что такое настоящая любовь.

Но способ американского анализа с Лоренцо не работал. Он пожал плечами на это и сказал:

– Или же она разлюбила меня.

– Вы думаете, что любовь настолько мимолетна, что может улетучиться просто так? Таким вот образом?

– Конечно, Джулия, именно так я и думаю. Любовь находит нас, это происходит как волшебство, как чудо, а потом так же быстро может исчезнуть.

– Вы вправду думаете о любви как о таинственном чувстве, которое приходит и уходит, словно по волшебству?

– Да, конечно. Разумеется!

– Думаю, вы назовете моего друга романтиком, – мягко сказал Томас.

Лоренцо вскинул руки.

– А как тогда жить? Разве вы, Джулия, не верите в это так же, как я?

– Ну, нет. Думаю, что я в это не верю, – ответила я.

– Тогда объясните мне, во что же вы верите?

Томас подался вперед.

– А вот теперь становится интересно.

И снова этот вопрос. Я тянула время, прихлебывая кофе. Я немало времени провела со своим психоаналитиком, пытаясь выяснить, почему меня тянет к людям, к которым меня тянет. Какие такие кнопочки во мне они задействуют, что заставляет меня хотеть, чтобы они присутствовали в моей жизни? Еще я немало времени посвятила тому, чтобы понять, почему моих подруг притягивает именно к тому типу мужчин, к которому они тянутся. Я была свидетелем того, как они клялись, что наконец-то встретили родную душу, свою вторую половинку, что ничего похожего они в жизни не испытывали и что это судьба, а затем молниеносно расставались с этой своей второй половинкой – на то, чтобы дождаться доставки купленного дивана, и то уходит больше времени. На моих глазах подруги – умные, уравновешенные подруги – выходили замуж, а затем я с изумлением наблюдала, как их брак разваливался. И при этом я знала также и совершенно нелепые пары, которые оставались вместе десятилетиями.

Я была так занята поисками любви и переживаниями по поводу безрезультатности этих поисков, что никогда толком не задумывалась над ее определением. И вот теперь на закате солнца я сидела в маленьком кафе и ломала голову над этим вопросом.

– Думаю, я не верю в романтическую любовь, – наконец сказала я.

Томас удивленно поднял брови, а у Лоренцо был такой вид, будто он встретился с привидением.

– Тогда во что же вы верите? – спросил Томас.

– Ну, я верю во влечение. И еще я верю в страсть и ощущение влюбленности. Но мне кажется, что они не обязательно реальные.

Томас с Лоренцо, похоже, были в шоке.

– Почему? Потому что иногда это длится недолго? – спросил Томас.

– Потому что это длится недолго в большинстве случаев. Потому что бо́льшую часть времени ты в основном проецируешь на другого человека то, каким ты хочешь его видеть, каким хочешь казаться сам, воображаешь массу разных вещей, которые не имеют с этим человеком ничего общего.

– Ничего не понимаю, – сказал Томас. – Похоже, мы имеем дело с невероятным циником.

– Это просто катастрофа, честно! – воскликнул Лоренцо, вновь вскинув руки. – А я думал, что это я голову потерял.

Я рассмеялась.

– Знаю! Я сама до этого момента была не в курсе того, какой я циник!

– Но, Джулия, – озабоченно произнес Томас, – каким образом любовь сможет вас найти, если вы в нее не верите?

Я смотрела, как мужчины с тревогой пристально глядят на меня, а затем вдруг разрыдалась. Забавно это получается. В какой-то момент ты сильная, независимая женщина, рассуждающая о любви и отношениях. А уже в следующий – кто-то произносит определенный набор слов, который полностью выводит тебя из строя.

– Нет, Джулия! Мы не хотели – нет! – Томас был в ужасе. – Прошу вас, мы ничего не имели в виду!

Я закрыла лицо рукой.

– Нет, я знаю, не переживайте. Я не понимаю, с чего это… просто я слишком… Пожалуйста, не волнуйтесь. Правда.

Но пока я это произносила, по моим щекам катились слезы. И снова этот пресловутый вопрос, который выскакивает из любого подтекста, когда ты меньше всего этого ждешь. Почему ты одинока? Почему у тебя нет любви? И вот теперь, в Риме, нашелся ответ: потому что ты в нее не веришь.

– Я пойду к себе в номер, – сказала я и уже начала подниматься.

Томас схватил меня за руку, а Лоренцо произнес:

– Ma no, Джулия, прекратите! Вы не можете сбежать в свой маленький номер, чтобы там плакать. Это недопустимо.

Томас кивнул и мягко добавил:

– Как мы сможем стать друзьями, если вы будете убегать и прятаться всякий раз, когда испытаете сильную эмоцию?

Я снова села.

– Простите. Должно быть, это лексомил так на меня подействовал или еще что-то.

Томас улыбнулся.

– Да, я уверен, так и есть. Вы просто расслабились. И исчезла ваша защита.

Я смущенно повернулась к Лоренцо.

– Простите, мне очень жаль. Обычно со мной такого не бывает.

Он смотрел на меня с восхищением.

– О, женщины! Они фантастические. Посмотрите на себя. Вы испытываете чувства, вы плачете. Какая изменчивость. Che bella! Che bella![39]

Он замахал руками и засмеялся. Я прыснула от смеха. Томас тоже выглядел счастливым – насколько счастливым может выглядеть мужчина.

* * *

После того как мы поужинали в ресторане, где я попробовала лучшую пасту карбонара, какую когда-либо ела, с большими лентами бекона – не кусками, не ломтиками, а именно лентами (никогда бы не подумала, что это работает, но ведь работает!), – пришло время идти спать. Лоренцо отправился домой, а мы с Томасом пошли пешком в отель, минуя по пути одну прекрасную пьяцца за другой, фонтан Треви, знаменитую лестницу на площади Испании. Рим такой старый и такой красивый, что трудно осмотреть его весь. Когда мы добрались до нашей гостиницы, Томас подошел к мотоциклу с двумя пристегнутыми к нему шлемами. Вынув из кармана ключ, он отстегнул шлемы и протянул один из них мне.

– А теперь, – торжественно сказал Томас, – вы должны увидеть Рим из седла мотоцикла.

– Где вы это взяли?

– Мотоцикл не мой, а Лоренцо. У него их несколько. Он одолжил его мне, пока вы спали.

Не люблю мотоциклы. И никогда не любила. Потому что, как хотите, но они очень опасны. И на них холодно. А я не люблю мерзнуть. Но мысль о том, чтобы объяснять все это Томасу и вновь показаться ему предсказуемой, неромантичной, паникующей американкой… в общем, эта мысль выжимала из меня всю душу. Так что я просто взяла шлем и залезла на мотоцикл. Что я могу сказать? Когда находишься в Риме…

Мы ехали быстро, мимо каких-то древнеримских руин, мимо Форума. Потом покрутились по узеньким переулкам и, промчавшись по оживленной главной улице, выскочили на дорогу, которая вела прямо к площади перед собором Святого Петра.

Я сидела на заднем сиденье этого опасного транспортного средства, которое ехало очень стремительно и водитель которого – будем называть вещими своими именами – выпил за ужином несколько бокалов вина. Я мерзла. Была напугана. Чувствовала себя очень уязвимой. Мое воображение рисовало мне картину аварии: на повороте Томас теряет управление и наши тела скользят по асфальту прямо под колеса машин. Я представила, как какой-то чиновник звонит моей маме и рассказывает ей о случившемся, и ей или моему брату после этого приходится разбираться со всеми ужасами и сложностями, связанными с отправкой моего тела на родину.

Между тем мы уже летели обратно и по дороге к отелю несколько раз объехали вокруг Колизея. Меня вдруг осенило: ни одно из этих сооружений не окружено заборами, оградами или листами стекла. Они стояли незащищенные, ожидая случая вскружить нам голову и мирясь со своей уязвимостью перед лицом какого-нибудь любителя граффити, или вандала, или террориста, если им взбредет в голову туда попасть. И я подумала: «Что ж, если мне суждено уйти из жизни таким вот образом, это все-таки чертовски хороший вариант». Затем еще немного крепче обняла Томаса за талию и попыталась впитать волшебное великолепие Рима – все до последней капли.

* * *

Когда мы подъехали к отелю, Томас снял свой шлем и помог мне снять мой. Поверьте, нет ничего менее сексуального, чем напяленный на голову мотоциклетный шлем. Мы проследовали через фойе и зашли в лифт. Внезапно я резко вернулась в мир динамики, морали, инсинуаций и непонимания того, где этой ночью будет спать Томас. Словно подслушав мои мысли, он сказал:

– Мой номер находится на третьем этаже. А ваш, по-моему, на втором, да?

Я кивнула. Я умудрилась каким-то образом запомнить номер своей комнаты и не потерять магнитную карту-ключ. Томас нажал кнопки второго и третьего этажей. И двери лифта закрылись. Когда они открылись вновь, Томас деликатно поцеловал меня в обе щеки и сказал:

– Спокойной ночи, моя дорогая Джулия. Приятных сновидений.

Я вышла из лифта и по коридору направилась к своему номеру.

Тем временем в Штатах

Джорджия прекрасно понимала, что ей следует делать. Дейл должен был появиться через несколько минут, и ей было известно самое главное правило, которое знают все, независимо от того, насколько они далеки от романтики в отношениях: когда встречаешься со своим бывшим, ты всегда должна выглядеть как можно лучше. Однако в это утро Джорджия сказала себе: «Да пошло оно все!» Она не собиралась специально ради Дейла принимать ванну, а потом сушить волосы феном. Пошел он на фиг. Она не будет пытаться снова его очаровать. Пошел. Он. На фиг. Пусть катится ко всем чертям и живет со своей малолеткой, которая танцует самбу.

Джорджия и Дейл должны были встретиться, чтобы обсудить, как они будут осуществлять опекунство над детьми. Никаких адвокатов, никаких ссор. Просто двое взрослых людей, у которых нет других планов, кроме заботы о благополучии своих детей.

Когда Джорджия открыла дверь, оказалось, что Дейл выглядит, блин, к несчастью, классно – но все равно, пошел он. Первое, что он сделал, войдя в комнату, это поднял глаза и увидел, что маленькое окошко в датчике дыма открыто и в нем села батарейка.

– Господи, Джорджия, ты так и не купила батарейку для детектора дыма?

– Черт, нет, все никак не соберусь.

– А тебе не кажется, что это вроде бы важно?

– Да, кажется. Но я, понимаешь ли, была вроде бы занята.

Дейл покачал головой.

– Ты не считаешь, что это должно быть в первых строках списка твоих приоритетов – батарейка для датчика дыма и угарного газа в доме, где живут наши дети?

Умом Джорджия понимала, что это может прямо сейчас перерасти в очередную ссору и что продвинутые высокообразованные ньюйоркцы в принципе не должны ругаться со своими бывшими по всяким дурацким мелочам. Но ей было плевать.

– Если желаешь, можешь прямо сейчас отправиться в магазин хозтоваров и купить там батарейку для датчика дыма и угарного газа в доме, где живут наши дети. Хочешь это сделать – не вопрос, милости просим.

– Я сделаю это, но после того, как мы с тобой поговорим, о’кей?

– О’кей. Спасибо тебе огромное.

Они оба перевели дыхание. Потом прошли на кухню и сели за стол. Наступило долгое молчание.

– Хочешь чего-нибудь? Кофе? Минералки?

– Я бы выпил стакан воды, – сказал Дейл, вставая со стула.

Но Джорджия уже была у холодильника. Теперь это был ее дом, и Дейл мог бы сообразить, что нечего ему вскакивать с места, чтобы налить себе стакан воды. Когда он сел обратно, она налила ему воды из кувшина с фильтром «Брита», после чего подошла и отдала ему стакан в руки. Дейл сделал глоток. Джорджия села напротив него и положила руки перед собой на стол. Ей казалось, что, если сложенные руки будут лежать перед ней, ситуация не сможет выйти из-под контроля.

По состоянию на сегодняшний день полную опеку над детьми осуществляла Джорджия, а Дейл виделся с ними, когда они оба на это соглашались и когда Джорджии было необходимо сделать перерыв. Но бывшие супруги понимали, что пришла пора ввести кое-какие правила.

– Я тут подумал, что ты могла бы находиться с детьми по будним дням, а я забирал бы их на выходные.

Сарказм Джорджии прорвался наружу еще до того, как она успела что-либо сообразить.

– Звучит грандиозно! Я всю неделю буду водить их в школу, помогать им с домашними заданиями, кормить их и укладывать спать, а ты будешь с ними гулять и развлекаться, так?

Джорджия и сама толком не понимала, за что, собственно, борется; на самом деле такое предложение звучало совсем неплохо. Пусть Дейл берет детей на уик-энд, чтобы она могла выйти из дому и развлечься. Дейлу не нужны были выходные, чтобы искать себе развлечения, потому что он всю неделю каждую ночь развлекался горячим сексом в ритме самбы со своей пылкой танцовщицей. Но Джорджия чувствовала, что пока не готова с ним ни в чем соглашаться. Она чувствовала, что раздражена и что ей вроде бы хочется кое-что окончательно уточнить.

– Она не имеет права общаться с моими детьми. И ты это понимаешь, верно?

– Джорджия…

– Нет, серьезно, если я узна́ю, что она общалась с моими детьми, я тебе такое устрою, что мало не покажется.

– Мы поговорим об этом позже, – сказал Дейл, опуская голову и стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально.

Руки Джорджии уже не лежали сложенными на столе. Они летали по сторонам, помогая ей расставлять акценты.

– Что ты подразумеваешь под этим своим «поговорим об этом позже»? Как будто я должна передумать. Как будто по прошествии двух недель я ни с того ни с сего должна заявить что-то вроде: «Эй, не мог бы ты привести к нашим детям эту свою бразильскую шлюху, чтобы они наконец посмотрели, кто поломал семейную жизнь их мамы и папы?»

– Джорджия, она не ломала нашу семейную жизнь.

Джорджия вскочила: время любезных обсуждений за кухонным столом миновало.

– Ага, значит, ты готов был уйти от меня, не обеспечив себе заранее запасной аэродром? Ну конечно. Ты смылся в ту же минуту, как только узнал, что тебе есть к кому идти.

Дейл не медлил с ответом.

– Возможно, это и правда, но это не значит, что наш с тобой брак не дал трещину задолго до этого.

Теперь Джорджия решительно ходила по кухне, и голос ее повысился на пару децибел.

– Правда? О’кей. И как давно это произошло? За сколько времени до того, как ты встретил эту танцовщицу самбы, закончилась наша с тобой семейная жизнь? За пару месяцев? За год? За два года? – Джорджия остановилась прямо перед Дейлом, который продолжал сидеть на месте. – Скажи когда?!

Кто-то однажды сказал: «Если вам все равно суждено пройти через ад, шагайте прямо и не останавливайтесь». И Дейл решил поступить именно так.

– Пять лет назад. Для меня все стало плохо еще пять лет назад.

Джорджия выглядела так, будто ее только что ударило током.

– Ты имеешь в виду, сразу после рождения Бет? Еще тогда?

– Да, если хочешь знать, еще тогда.

Джорджия вновь нервно заходила по комнате. Теперь это был уже раненый зверь – непредсказуемый и с безумным взглядом.

– Ты хочешь сказать, что последние пять лет, которые мы прожили с тобой вместе, ты меня уже не любил?

– Да.

Джорджия издала тихий вопль, не успев его придушить. Она тут же постаралась проглотить его, чтобы Дейл мог принять это просто за шумный вздох. На дрожащих ногах Джорджия подошла к кухонной стойке. Но, как сильный и дикий зверь, быстро взяла себя в руки и немедленно перешла в атаку.

– Все это бред собачий. Ты говоришь так просто для того, чтобы лучше себя чувствовать, чтобы не смотреть правде в глаза. А правда заключается в том, что тебе повезло найти кого-то, кто захотел с тобой тр. хаться, и ради этого ты бросил и семью, и детей. Ты хочешь убедить меня, что уже пять лет как ты меня не любишь? А я говорю – бред. Хочешь сказать, что не любил меня, когда Гарет впервые проехал на своем велосипеде без страховочных боковых колесиков и ты подхватил меня на руки, закружил и поцеловал? Ты не любил меня, когда получил повышение, а мы с детьми подписали открытки со словами «Поздравляем, папочка» и расклеили их по всему дому, а потом еще устроили грандиозный обед, когда ты вернулся домой?

– Да, я любил тебя, но нет, я уже не был в тебя влюблен. У нас не было секса, Джорджия. Вообще. Наш брак был лишен страсти. Он был мертвым.

Джорджия схватилась за волосы и попыталась как-то взять себя в руки. С момента их разрыва уже были слезы, были крики, но никогда не было разговора с глазу на глаз. Сейчас, очевидно, наступил именно такой случай.

– Так вот, оказывается, в чем дело? В горячем потном сексе? Так это не брак, Дейл. Это любовная интрижка. Брак – это когда два человека строят совместную жизнь, вместе воспитывают детей и иногда устают друг от друга.

– А еще иногда занимаются сексом, Джорджия. А У НАС С ТОБОЙ НЕ БЫЛО СЕКСА.

– ТАК ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОГОВОРИЛ ОБ ЭТОМ СО МНОЙ?! – взвилась Джорджия. – ПОЧЕМУ НЕ СКАЗАЛ, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ БОЛЬШЕ СЕКСА? ПОЧЕМУ МЫ НЕ ОБРАТИЛИСЬ К СЕКСОПАТОЛОГУ ИЛИ НЕ УЕХАЛИ КУДА-НИБУДЬ НА УИК-ЭНД, СПЕЦИАЛЬНО ЧТОБЫ ПОТР..ХАТЬСЯ? Я-ТО ДУМАЛА, ЧТО ВСЕ ХОРОШО.

Дейл встал из-за стола.

– КАК ТЫ МОГЛА ДУМАТЬ, ЧТО ВСЕ ХОРОШО? У НАС НЕ БЫЛО СЕКСА. Я ЕЩЕ СЛИШКОМ МОЛОД, ЧТОБЫ ОБХОДИТЬСЯ БЕЗ СЕКСА. И Я ВСЕ ЕЩЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ В МОЕЙ ЖИЗНИ ПРИСУТСТВОВАЛ ОГОНЬ, И СТРАСТЬ, И ЛЮБОВНОЕ ВОЗБУЖДЕНИЕ.

– ХОРОШО. ТОГДА ПУСТЬ У НАС БУДЕТ СЕКС. ЕСЛИ ВСЕ ДЕЛО ТОЛЬКО В ЭТОМ, ТОГДА ДАВАЙ ЗАЙМЕМСЯ ЭТИМ ПРЯМО СЕЙЧАС.

Джорджия, с немытыми волосами и в спортивных брюках, стояла перед ним с распростертыми руками. Дейл начал пятиться, мотая головой.

– Джорджия, прекрати.

– А что? Ты не думаешь, что сейчас это у нас как раз получится с жаром и по́том? Не думаешь, что сможешь найти во мне и огонь, и страсть? – В паузах между приступами ярости она судорожно всхлипывала. – Тебе хочется не просто секса, Дейл, тебе хочется нового секса. Если бы ты хотел секса со мной, ты бы попытался добиться близости со мной. Но все, что тебе нужно, – это новый, горячий и потный секс. – Произнося это, Джорджия толкала бывшего мужа руками, попадая ему то в плечи, то в грудь.

Дейл надел пиджак.

– Так мы ни к чему не придем. Мы собирались поговорить о детях.

– Да. – Проследовав за ним, Джорджия подошла и остановилась вплотную к нему. – О детях, которых ты бросил, потому что тебе необходим ГОРЯЧИЙ ПОТНЫЙ СЕКС.

Дейл резко развернулся и схватил ее за плечи.

– НЕ ХОТЕЛ ТЕБЕ ЭТОГО ГОВОРИТЬ, НО Я ЛЮБЛЮ МЕЛЕА, ДЖОРДЖИЯ, И ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ СВЫКНУТЬСЯ С МЫСЛЬЮ, ЧТО ОНА ОСТАНЕТСЯ В МОЕЙ ЖИЗНИ НА ДОЛГИЕ-ДОЛГИЕ ГОДЫ.

Затем Дейл взял Джорджию за плечи и убрал со своего пути, после чего практически бегом кинулся к двери, фактически признав ее официально неуравновешенной сумасбродкой.

– ЧТОБЫ НОГИ ЕЕ НЕ БЫЛО РЯДОМ С МОИМИ ДЕТЬМИ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

Джорджия выскочила за ним в коридор. Дейл ринулся вниз по лестнице, явно не собираясь дожидаться лифта. Она устремилась за ним по ступеням, пронзительно крича вслед:

– ЧТО ТАКОЕ? РАЗВЕ ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ С БАТАРЕЙКАМИ ДЛЯ ЭТОГО ДОЛБАНОГО ДАТЧИКА ДЫМА, ИЗ-ЗА КОТОРОГО ТЫ ТАК ПЕРЕЖИВАЕШЬ?

Дейл остановился уже внизу лестницы и поднял глаза на Джорджию, которая сверлила его взглядом с высоты трех этажей.

– Сама купишь, Джорджия, – огрызнулся он и с размаху хлопнул дверью.

Тем временем в Риме

Отправляясь на деловые встречи, Томас также предусмотрительно организовал для меня кое-какие свидания с его подругами, чтобы я могла поговорить с ними о любви, мужчинах и об отношениях. В конце концов, я ведь приехала сюда проводить исследование.

Я сразу же узнала кое-что очень важное относительно итальянок. Во-первых, никто из них не спал с Томасом. Возможно, это было и не самое монументальное открытие в области культуры и антропологии, однако для меня это было весьма интересно. Прямо об этом я никогда не спрашивала; все, что нужно в таких случаях, – это задать женщине вопрос: что она думает о том или ином человеке, и уже по выражению ее лица обычно сразу становится понятно, что и как.

Во-вторых, я выяснила, что они немного застенчивые, что было удивительно. На родине Софи Лорен и… честно говоря, на ум что-то не приходят имена молодых итальянских актрис, которые, если вдуматься, могли бы подтвердить этот мой аргумент… Я была удивлена тем, насколько итальянки были сдержанны, когда говорили о своих чувствах. Конечно, это могло касаться только тех женщин, с которыми встречалась я, но все равно это бросалось в глаза. Однако уже очень скоро я начала замечать еще одну тенденцию.

В своих рассказах об отношениях с мужчинами итальянки частенько упоминали пощечины. Например: «О, я так разозлилась, что пришлось дать ему пощечину». Или: «Я дала ему пощечину и выскочила за дверь; я была так зла на него». Похоже, эти робкие женщины были не такими уж сдержанными, если дело доходило до рукоприкладства. Разумеется, я говорю лишь о нескольких итальянках, и обычно я предпочитаю не обобщать, но, с другой стороны, чего будут стоить рассказы о кругосветном путешествии без этих самых обобщений? Я, конечно, не хочу увековечивать стереотип. Но обратить на это внимание не помешает.

На третий день своего пребывания в Риме я познакомилась с Сесилией. Росту в ней было всего пять футов, весила она около сорока килограммов и говорила практически шепотом. И этим самым шепотом она мимоходом сообщила, что ее последний бойфренд достал ее на вечеринке так, что она дала ему пощечину и ушла домой.

– Хм, ты дала ему по физиономии прямо там? На вечеринке?

– Ну да, я была в бешенстве. Он чуть ли не весь вечер болтал там с одной женщиной. Казалось, что он собирается ее поцеловать, они стояли очень близко друг к другу. Это было унизительно!

– По-моему, ты уже четвертая женщина из тех, с кем я говорила, которая рассказывает мне, что дала своему бойфренду пощечину.

Тут вмешалась ее подруга Лена:

– Все это потому, что они нас просто бесят. Они же ничего не слушают.

Мы сидели в многолюдном кафе прямо рядом с фонтаном Треви. Я ела круассан с шоколадной начинкой, обсыпанный сахарной пудрой.

Сесилия попыталась объяснить:

– Джулия, я вовсе этим не горжусь. Я не думаю, что нужно было давать ему пощечину. Но я ужасно расстроилась. И просто не знала, что еще мне делать!

– Я тебя понимаю, поверь, – сказала я, хотя и лгала.

Потому что на самом деле мне в голову никогда бы не пришло сделать такое. Да, все это потому, что меня учили: драться нехорошо, нужно уметь контролировать даже самые горячие порывы. А еще я не могла представить себе такую наглость. В действительности я бы и не хотела этого сделать, правда. Однажды я сгорела на солнце только из-за того, что постеснялась попросить мужчину смазать мне спину маслом для загара, чтобы не показаться ему слишком настырной. Так что мысль о том, чтобы чувствовать себя комфортно после того, как я дала парню по физиономии, была выше моего понимания.

– Мы ничего не можем с этим поделать, – добавила Лена. – Мы так злимся, что нам необходимо дать пощечину.

Сесилия вдруг поняла выражение моего лица.

– А в Соединенных Штатах женщины дают мужчинам пощечины?

Я не хотела показаться заносчивой, но и лгать мне тоже не хотелось.

– Ну… я уверена, что некоторые дают, но у нас это, похоже, не так общепринято, как здесь у вас.

Тогда Лена спросила:

– А ты сама когда-нибудь давала пощечину?

Я покачала головой, теребя в руках свой сахарный круассан, и сказала, что нет. Осмысливая мой ответ, итальянки затихли.

Помолчав немного, Сесилия спросила:

– Джулия, но тебе наверняка хотелось дать пощечину мужчине, который вывел тебя из терпения, так?

Я внимательно уставилась на свой капуччино.

– Нет.

Обе мои знакомые смотрели на меня с жалостью. А я взглянула на них с завистью.

– Значит, ты никогда не была влюблена, – сказала Лена.

– Возможно, ты права.

Итальянки посмотрели на меня так, будто я только что раскрыла им самый драматический секрет на свете.

– Это настоящая трагедия. Ты должна сейчас же отправиться в город и немедленно в кого-нибудь влюбиться, – сказала Сесилия вполне серьезно.

– Да, прямо сегодня вечером, – подхватила Лена. – Ты уже и так потеряла массу времени.

– Неужели это так легко? Просто выйти за порог и принять решение влюбиться?

Лена с Сесилией переглянулись и пожали плечами.

– В Риме это вполне возможно, – с улыбкой сказала Сесилия.

Лена добавила:

– По крайней мере, ты должна попробовать быть открытой. Быть открытой для того, чтобы потерять себя в любви.

– Потерять себя? Я всегда думала, что это плохо.

Лена покачала головой.

– Нет. В этом вы, американки, ошибаетесь. Вы пытаетесь быть независимыми. А вам нужно потерять себя, рискнуть всем. Иначе это ненастоящая любовь.

В конечном итоге оказалось, что у этих застенчивых женщин есть нечто такое, чему они хотели бы меня научить.

Чуть позже, отправляясь на встречу с Томасом, чтобы вместе поужинать, я все еще пребывала в замешательстве. Эти женщины – такие робкие, вспыльчивые, ревнивые, темпераментные женщины – заставили меня почувствовать себя ужасно сухой и эмоционально ограниченной. Когда человек начинает верить в любовь? Как ему отключить свои мозги со всем тем, что он видел и слышал за последние двадцать лет? Как мне ни с того ни с сего вдруг поверить, что эти сумасшедшие высокие чувства – не просто всплеск гормонов и набор иллюзий? Как мне внезапно поверить в романтическую любовь как в нечто реальное и конкретное, а также в то, что я тоже имею на нее право? Заходя в небольшой ресторанчик на Пьяцца ди Пьетро, я уже беспокоилась, что начинаю думать штампами из пресловутых книжек из серии «помоги себе сам». Томас уже сидел в баре с бокалом вина в руке.

Последние несколько дней, проведенных с Томасом, были такими простыми и при этом совершенно необычными. Сплошное невинное счастье. Были обеды и ужины, были вечера с друзьями и выпивкой; мы также часто виделись с Лоренцо, девушка которого по-прежнему не отвечала на его телефонные звонки, а сам он утверждал, что от этого уже готов слечь в больницу. Было много прогулок и разговоров, были горячие дебаты и много-много смеха. Были поездки на мотоцикле и бокалы игристого «Просекко» глубокой ночью. Забавно, как быстро появляется чувство единства. Всего несколько дней, и ты вместо «я» начинаешь думать «мы».

И за все это время Томас ни разу ко мне не приставал. Ни единого раза. Последние четыре дня он вежливо целовал меня на прощанье в обе щеки и отправлялся спать. Не то чтобы я сама этого хотела – в смысле, чтобы он ко мне поприставал. Нет, серьезно. Не то чтобы мне самой нужно было что-то сделать. Серьезно. Не то чтобы… Ладно, проехали.

Едва сев за столик, я с места в карьер спросила Томаса:

– Встречался ли ты с итальянкой и давала ли она тебе когда-нибудь пощечину?

Он расхохотался.

– За что я тебя люблю, Джулия, так это за то, что ты тоже не очень-то умеешь вести светские беседы. Это наша с тобой общая черта.

Из всего сказанного я услышала только, что он за что-то там меня любит.

– У меня было несколько итальянок, но они никогда не давали мне пощечин. Думаю, они просто знали, что француз может дать пощечину в ответ.

– Такое впечатление, что итальянские мужчины воспринимают это как должное.

– Ничего об этом не знаю и сомневаюсь, чтобы им это нравилось. Но я тоже слышал, что такое случается довольно часто.

Я покачала головой.

– Замечательно. – От одного бокала красного вина я уже слегка опьянела.

У Томаса зазвонил мобильный. Пока он слушал собеседника на другом конце линии, выражение его лица вдруг стало озабоченным.

– А теперь, пожалуйста, успокойся. Ты не должен этого делать. Прекрати немедленно! Я сейчас приеду. Да.

Я подумала, что, возможно, это его жена интересуется, когда он собирается вернуть свою задницу в Париж. Томас опустил телефон.

– Это Лоренцо. Угрожает броситься вниз с балкона своей квартиры.

Я схватила жакет и сумочку, и мы быстро вышли.

Когда мы зашли в квартиру Лоренцо, он был в смятении. Он плакал, и было похоже, что он всю ночь не спал. На полу валялись осколки нескольких разбитых тарелок.

– Сегодня она сама мне позвонила, Томас. Она не была рассержена, она не встречается ни с кем другим, она просто больше не хочет быть со мной. Она сказала, чтобы я перестал ей звонить! Все кончено! Все действительно кончено!

Лоренцо схватился за свои длинные нечесаные темные волосы, сел в кресло и зарыдал. Томас присел на подлокотник и нежно положил руку ему на плечо. Затем Лоренцо вдруг вскочил, так резко, что пуговицы полетели во все стороны, сорвал с себя рубашку и швырнул ее на пол, оставшись в белой футболке.

– Я покончу с собой. Просто чтобы она знала.

Я не очень понимаю, зачем ему нужно было это делать обязательно в футболке, но это отвлекло наше внимание. Тем временем Лоренцо подбежал к балкону и распахнул двери. Томас побежал за ним и, схватив его за руку, попытался затащить обратно. Лоренцо вырвался и ринулся к окну. Томас поймал его. Они оба покатились по полу. Затем Лоренцо пополз в направлении окна, а Томас схватил его за ногу. Лоренцо старался лягнуть Томаса по голове и плечам другой ногой.

– Basta[40], Лоренцо!

– Оставь меня в покое, оставь меня в покое!

– Что мне делать? Может, позвать на помощь? – вмешалась я.

Томасу удалось усесться на Лоренцо верхом. Картина была нелепая: неистово мечущийся Лоренцо теперь лежал на спине, а Томас сидел у него на животе и громко увещевал его:

– Прошу тебя, Лоренцо, это уже слишком. Я не слезу с тебя, пока ты не успокоишься. Я имею в виду, пока ты не успокоишься по-настоящему. Пожалуйста.

После нескольких минут такой борьбы порывистое дыхание Лоренцо стало ровнее.

– Э-э-э… может быть, принести кому-то из вас стакан воды? – спросила я, не придумав ничего лучше.

Оба удивленно посмотрели на меня и кивнули. Я побежала на кухню и набрала два стакана воды из-под крана. Томас выпил свой, продолжая сидеть сверху на Лоренцо. А Лоренцо каким-то образом умудрился сделать это, все еще лежа на полу.

Лоренцо попытался – или сделал вид, что попытался, – выброситься из окна из-за женщины. Было ли это сумасшествием? Из-за любви начинают войны, ставят на кон судьбы целых империй. Поют песни, слагают стихи – все из-за любви. С исторической точки зрения это чувство представляется очень даже реальным. В тот момент, глядя на Томаса, который сидел сверху на Лоренцо и который спас его, трудно было удержаться от мысли, что Томас – совершенство. Трудно было не спроецировать на него все мои надежды, желания и домыслы. Томас был отчаянный, интересный, он был способен и глазом не моргнув успокоить своего безутешно рыдающего друга. Он также оказался способен завалить его на пол не хуже какого-нибудь защитника в американском футболе. Томас был прекрасным другом и полностью реализовавшим себя мужчиной.

Как это ни смешно звучит, но, когда дело доходит до любви, когда это происходит на самом деле, это действительно воспринимается как физическое падение[41]. И мне хотелось прочувствовать каждый миг этого ощущения и потеряться в нем. Почему бы нет? Прежде чем я сообразила, что делаю, и прежде чем успела себя отговорить, я подбежала к Томасу, опустилась на колени рядом с ним, обняла его и горячо поцеловала в губы. Лоренцо, взиравший на все это снизу вверх, зааплодировал.

– Brava Americana[42]. Ты уже начинаешь кое-что понимать.

Я быстро поднялась на ноги. Глядя на меня, Томас сиял; он был горд собой.

– Понимаете, я просто попыталась как-то снять напряжение, – сказала я, пятясь от них.

– Нет! Не смей портить все своими извинениями. Нет, – приказал Лоренцо, по-прежнему лежа на полу. – Ты была bellissima[43]. Si.

Может, и bellissima, но теперь я ужасно смутилась. Интересно, знает ли Лоренцо жену Томаса? Скольких женщин он видел, которые так же бросались бы на Томаса? А тот вообще хотел, чтобы я его целовала? С мозгами в качестве направляющего компаса у меня не было шансов потерять себя в любви. Я пошла на кухню и налила еще один стакан воды – на этот раз уже себе.

Подняв глаза, я увидела, что Томас смотрит на Лоренцо и что-то строго говорит ему на итальянском. Лоренцо что-то ему ответил, и, похоже, это его успокоило. Томас медленно встал с пола. Лоренцо тоже медленно поднялся на ноги и спокойно сел на диван.

Чтобы исключить какие-либо неожиданности, Томас дал приятелю дозу волшебного лексомила, и минут через двадцать Лоренцо уже мирно спал.

Необычно притихшие, мы возвращались к нашему отелю. Наконец Томас нарушил молчание:

– Итак, моя дорогая Джулия, очень жаль говорить это, но, думаю, мне пора уезжать. Полагаю, с Лоренцо все будет хорошо, а свои дела я здесь уже закончил.

Так вот она, реакция на мою драматическую сцену. Теперь ему необходимо покинуть город. Ужасно стыдно так унизиться. Я поставила себя в дурацкое положение и поняла – так увлекаться мне совершенно не идет.

– О, ну конечно. Все правильно. Что ж, спасибо! Спасибо за все.

Я надеялась, что это прозвучит бодро, старалась быть похожей на француженку и сохранять достоинство. Разумеется, это должно было когда-то закончиться, и, разумеется, произойти это должно было в самое ближайшее время. И убиваться по этому поводу не стоило. Мы опять шли мимо Колизея. Рим – это просто какое-то безумие. Ты ходишь по нему, болтаешь, переживаешь бог весть о чем, а затем вдруг поворачиваешь голову, и – опаньки – «Привет, вы только что перенеслись на две тысячи лет назад!»

– Сколько еще ты здесь пробудешь? – спросил Томас.

– Точно не знаю. Мне нужно решить, куда ехать дальше. – Мне и вправду нужно было более тщательно спланировать свою поездку.

Мы стояли и долго смотрели на Колизей, такой древний, сияющий огнями.

Томас повернулся и взглянул на меня.

– Итак, мисс Нью-Йорк, расскажите же мне, что сейчас творится в вашей заполненной мыслями голове?

– Ничего.

– Что, правда? Почему-то мне в это не верится.

– Понимаешь, я просто чувствую себя несколько глупо, вот и все. Я хочу сказать, что поцеловала тебя, потому что думала, будто мне нужно попытаться отдаться чувствам, как все мне здесь говорят. Но выглядит это как-то тупо. Во-первых, ты женат, и ты такой красивый и обаятельный, что у тебя, должно быть… Просто не хочется казаться совсем уж дурой…

– Но скажи мне, Джулия, какие чувства возникли у тебя на этой неделе? Расскажи мне о них.

Я на мгновение задумалась. На самом деле правду мне говорить не хотелось. Я замечательно провела время и чувствовала, что влюбляюсь в Томаса. Я даже толком не знала, что это означает, но таковы были мои ощущения.

– Перестань размышлять, Джулия, просто скажи.

Ну нельзя стоять перед одним из величайших чудес света и бессовестно лгать. Даже я это чувствовала. Поэтому я выложила правду. Да и что мне было терять?

– Я чувствую себя фантастически. Как… как в волшебной сказке. Часы пролетели как секунды, и мне не хотелось от тебя уходить. Все, что ты говорил, казалось таким интересным, таким занимательным. И мне просто нравилось смотреть на тебя, на твое лицо. Мне очень нравилось просто быть рядом с тобой. Сидеть рядом, стоять. А когда я увидела, как ты борешься с Лоренцо, я поняла, что обожаю тебя.

Томас подошел ко мне ближе.

– А теперь можешь поверить, что всю эту неделю я чувствовал то же самое?

– Ну, я-то с Лоренцо никогда не боролась, так что…

Томас поднял брови.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Я смотрела на него, и мне хотелось сказать: «Нет, как ни странно, но в это поверить я не могу. Потому что со мной такого никогда не случалось. И я не считаю, что я такая классная, и не могу понять, что такого пленительного ты мог во мне найти; так что нет, черт возьми, я не верю тебе ни капельки». Однако вместо этого я вспомнила о тех часах, которые мы провели с Томасом, как мы вместе ели, разговаривали, делились мыслями. Это казалось вполне реальным. И взаимным. Я вспомнила итальянских женщин и то, как они советовали мне потерять себя в любви. Я подумала, что люди на самом деле встречаются, влюбляются и оказываются охваченными безумной страстью без каких бы то ни было причин. Это просто случается. И полагаться тут можно только на свои чувства, потому что смысла в этом может никакого и не быть. Так что нужно просто довериться ощущениям и моменту.

– Поверить мне в это очень трудно, но думаю, что могу попробовать, – вот и все, что я в конце концов сказала.

И тогда Томас обвил меня руками и поцеловал. Мы целовались перед Колизеем со всей его историей, развалинами и величием. Как двое подростков. Как два человека, верящих в чудо любви.

На следующее утро я проснулась в постели Томаса. Обернувшись, я увидела, что он крепко спит, и вспомнила прошлый вечер. Как мы с ним вернулись в отель и поднялись в его номер. Как я позволила себе отдаться чувствам. Я просканировала свой мозг. Что я ощущала? Чувство вины? Да. Да, я чувствовала себя виноватой. Даже если с нами обоими все было в полном порядке, Томас все равно был чужим мужем. Поэтому я испытывала угрызения совести. Но сожалела ли я о содеянном? Нет, не сожалела. А потом я почувствовала себя виноватой еще и потому, что не раскаивалась. Какие еще я испытывала чувства? Счастье? Да. Определенно. Я чувствовала себя счастливой. Я позволила себе насладиться моментом. Я смотрела на Томаса и понимала, что чувствую что-то очень похожее на влюбленность, и что это очень реально, и что я никому не причинила вреда. На данный момент этого было уже достаточно. Я была готова покинуть Рим. Я узнала здесь все, что должна была узнать.

Правило 5

Сначала выясните для себя о сексе все – когда, как и с кем вы хотите им заняться (просто позаботьтесь о том, чтобы он был у вас хотя бы время от времени; чисто мое мнение)

В тот момент это показалось мне удачной идеей. Мы с Джорджией находились в Рио-де-Жанейро и примеряли дорогие бикини в одном из бутиков престижного района Ипанема.

Джорджия вышла из примерочной, чтобы продемонстрировать мне свой наряд: маленький оранжевый купальник с белым кантом и небольшими серебристыми застежками в виде колец на бедрах и между грудей, соединявшими ткань. Очень в духе шестидесятых, в стиле девушки Джеймса Бонда. Я и забыла уже, какое прекрасное тело у Джорджии – как, видимо, и она сама, потому что сейчас она была от него в полном восторге.

– Ты только посмотри на меня! Какая я горячая штучка! – Как будто она одна такая горячая. Я вас умоляю. – Посмотри, какая я горячая! – Крутясь перед зеркалом и рассматривая свою маленькую тугую попку, Джорджия бросила продавщице: – Я беру это. – Затем она обернулась ко мне – слегка трепещущей, все еще одетой и судорожно сжимающей в руках очень скромный купальник.

– Теперь твоя очередь.

Мне кажется, я вам уже говорила: я ненавижу свое тело. И как раз тогда, когда мне удалось убедить себя в том, что все это находится лишь в моей в голове, я повернулась к зеркалу и поняла – нет, все это в моей заднице. Просто гектары целлюлита. В этом бутике, сжимая в руках выбранный маленький купальник, я чувствовала себя настолько подавленной собственным целлюлитом, что впору было подгонять для меня инвалидное кресло-каталку.

Джорджия выполняла свою миссию. Она позвонила мне в Рим, чтобы рассказать о своей стычке с Дейлом. Она была расстроена и сказала, что ей необходимо уехать ото всего этого. Это было неудивительно, но, когда она предложила мне отправиться на родину Той, Другой Женщины, я была сбита с толку. Мне казалось, что «уехать куда-нибудь» и «нырнуть в это самое с головой» – это как бы не одно и то же. Но я согласилась. Родители Джорджии умирали от желания повозиться с внуками, так что, как только они прилетели, она тут же сорвалась с места.

Воспользовавшись своим кругосветным авиабилетом, я вернулась в Майами, где встретилась с Джорджией, и уже оттуда мы спокойно, без всякой паники улетели в Бразилию. Я столько слышала о Рио, о его страсти, веселье и опасности, что мне не терпелось увидеть все это самой.

Но Джорджии нужно было там кое-что проверить. Я сразу это поняла, когда, встретившись в Майами, мы с ней сидели в одном из стильных ресторанчиков в аэропорту и ели одну на двоих тарелку обжаренных во фритюре фаршированных грибов.

– Да что в ней такого особенного? О-о-о-о, да она же бразильянка! О-о-о-о, это ж такая экзотика! Знаешь, что я тебе скажу? А я сексуальная американка. И это тоже очень круто. – Джорджия сунула в рот полную вилку грибов с сыром. – Черт, это действительно вкусно.

И вот теперь Джорджия гарцевала по магазину, словно счастливая маленькая порция мороженого в оранжевой глазури, и проверяла что там она собиралась проверить, пытаясь добиться, чтобы одежды на ней было как можно меньше.

С самого начала позвольте объяснить свой взгляд на купальники из двух предметов: это все-таки нижнее белье. Почему мы этого не признаем? По каким-то непонятным причинам, если свести вместе песок, воду и солнце, там позволительно выходить на публику в нижнем белье. Более того, вас заставляют это делать. Перед друзьями, родственниками, иногда даже перед сослуживцами вы должны оголяться таким образом, каким никогда бы не сделали этого в другой момент времени. Если бы Джорджия шаталась по этому же самому магазину в нижнем белье, я бы сказала ей: «Слушай, Джорджия, накинь что-нибудь. Ты разгуливаешь тут в исподнем, и это дикость какая-то». Но поскольку белье это из оранжевого нейлона, то о’кей, нет проблем, все в порядке.

А я не хотела показываться в белье на людях.

Решение мое заключалось в том, чтобы надеть топ от симпатичного маленького купальника в сочетании с мужскими спортивными шортами для серфинга. При этом все проблемные зоны будут закрыты, даже когда плаваешь. Я могла бы, наверное, еще пару лет выходить из положения подобным образом, если бы как-то на пляже случайно не услышала, как один малыш спросил у мамы:

– А кто эта странная пожилая леди, одетая как мальчик?

Джорджия переодевалась, а я объясняла ей свою философию относительно купальников, пока она меня не оборвала:

– Мы находимся в Рио. И на пляже ты все равно будешь в бикини. Иди и примерь его. Серьезно. И хватит рассуждать.

Тон ее можно было бы охарактеризовать как «Я тут вместо мамы, так что делай, что тебе говорят», и у меня просто не было другого выхода, кроме как подчиниться. Пока я переодевалась за занавеской, я слышала, как Джорджия разговаривает с продавщицей, изо всех сил стараясь как-то меня подбодрить.

– Женщины в Рио любят свое тело, верно? Они гордятся своим телом и любят выставлять его напоказ, так?

– О да, – услышала я голос молоденькой продавщицы. – Мы в Рио с благоговением поклоняемся нашим телам.

Я взглянула в зеркало на свое отражение. Не думаю, чтобы в ближайшее время мне захотелось вывесить на алтарь подобную картину и начать на нее молиться. И тут мне стало по-настоящему грустно. Я еще слишком молода, чтобы ненавидеть свое тело. Скоро я состарюсь, время пролетит быстро, и тогда мое тело действительно будет трудно за что-то любить. А пока оно, в принципе, ну, в порядке. Почему бы мне им не восхищаться? Оно все-таки мое, оно здорово, и я должна принимать его таким, какое оно есть. Есть люди больные и немощные, которые готовы убить, лишь бы их тело стало сильным и здоровым, и при этом какой-то там чертов целлюлит заботит их меньше всего. И ненавидя свое тело в такой степени, я тем самым демонстрирую черную неблагодарность по отношению к своему здоровью, способности двигаться и молодости.

А затем я повернулась к зеркалу спиной. На моей заднице и бедрах было столько жира, что меня чуть не стошнило.

– Да будь оно проклято! – сказала я. – Освещение тут такое же ужасное, как в Штатах. Они что, нарочно повесили эти лампы на потолок? Чтобы нам хотелось наложить на себя руки, вместо того чтобы купить здесь что-нибудь из одежды? Я это не беру!

– Джулия, брось, выходи. Ты преувеличиваешь.

– Нет. Ни за что. Я переодеваюсь.

– Джулия, ради бога, выходи! Немедленно, – сказала Джорджия все тем же не допускающим возражений тоном, и – о господи – это снова сработало.

Я вышла, и они вдвоем с продавщицей оглядели меня.

– С ума сойти! Ты выглядишь фантастически! Только взгляни на свой брюшной пресс. Он просто невероятный.

– О, очень хорошо, мисс, очень хорошо! – подхватила продавщица.

– Да что вы говорите? – едким тоном откликнулась я. Необходимость доказать свою правоту затмила остатки моего тщеславия. Я повернулась и продемонстрировала им вид сзади. – А теперь что вы думаете?

У женщин есть одна досадная особенность: когда мы лжем, это всегда очень заметно. Это не касается каких-то важных вопросов: если мы готовимся солгать заранее, мы можем быть в этом деле настоящими профи. Но когда речь идет о пустяках вроде этого… Господи, тут все абсолютно прозрачно. Голос Джорджии взвился на две октавы вверх.

– О, прошу тебя, о чем ты говоришь?!

– Ну, думаю, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– Ты просто ненормальная.

– Правда? Ненормальная? Ты хочешь сказать, что у меня нет целлюлита от колен и до верха бедер? Ты хочешь сказать, что это у меня просто какая-то «целлюлитная галлюцинация», которая мучает меня последние пять лет?

– Все не так плохо, как ты думаешь. Честно.

– Вот видишь?! Из разряда «фантастическая» я уже переехала во «все не так плохо, как ты думаешь».

Я заметила, что продавщица что-то приумолкла.

– Ладно, а вы что думаете об этом? Я выгляжу ужасно, да?

Наступила пауза. Теперь я понимаю, что девушка мучительно разрывалась между служебным долгом и долгом гражданским. Наконец она набрала побольше воздуха и сказала:

– Возможно, вам не нужно идти на пляж. В Рио есть масса других занятий.

Джорджия громко охнула. Я потеряла дар речи и стояла, широко открыв рот и выкатив глаза. В конце концов я выдавила из себя:

– Что?..

Тут грубо вмешалась Джорджия:

– Как вы могли такое сказать?! Мне показалось, вы говорили, что женщины в Рио любят свое тело и даже ему поклоняются.

Продавщица сохраняла спокойствие.

– Да, но все эти женщины занимаются спортом, соблюдают диету и делают липосакцию.

– Выходит, вы можете любить свое тело, только если сделали липосакцию?! – взвизгнула Джорджия.

У меня перед глазами поплыли звездочки, но мне удалось промямлить:

– Значит, мне не стоит идти на пляж из-за своего целлюлита?

– Либо чем-то прикрыть его, если вы туда пойдете.

– То есть вы хотите сказать, что мой целлюлит нельзя показывать на публике?

Молоденькая худенькая продавщица, кожа у которой, безусловно, была совершенно гладкой, пожала плечами.

– Это всего лишь мое личное мнение.

– О боже, кажется, я сейчас упаду в обморок, – совершенно серьезно сказала я.

Джорджия была в бешенстве.

– Это ужасно – говорить людям такое! Вам должно быть стыдно! Ради бога, вы же все-таки ПРОДАВЕЦ БИКИНИ! Где ваша начальница? Я хочу с ней поговорить.

– Я и есть начальница, – тихо сказала девушка. – Это мой собственный магазин.

Джорджия стиснула кулаки, а я следила за тем, как комната вокруг меня раскручивается по спирали моего целлюлитного позора.

– Очень хорошо. Мы уходим отсюда. Мы не собираемся ничего покупать в вашем магазине. И не заплатим вам ни гроша.

Джорджия затолкала меня обратно в примерочную.

– Ладно, Джулия, давай одевайся и пойдем отсюда.

Я быстро натянула свою одежду, и мы направились к выходу. Джорджия продолжала бушевать. Не успели мы выйти на улицу, как она развернулась и зашла обратно в магазин.

– Я тут подумала… Нет, вы не имеете права указывать, кому позволено надевать бикини на пляж, а кому нет. Никто не нанимал вас в местную Полицию по Надзору за Целлюлитом. К черту! Я куплю бикини, которое примеряла моя подруга. И она пойдет в нем на пляж и будет выглядеть там круто.

Я пыталась протестовать, потому что скорее Рио полностью скует льдом, чем я надену этот купальник. На самом деле я не была уверена в том, что вообще когда-нибудь позволю кому-то увидеть мое обнаженное тело.

Продавщица снова лишь пожала плечами.

– Как скажете.

Джорджия бросила на меня взгляд, который говорил: мы ей еще покажем.

– Не волнуйся, это за мой счет. – Затем она посмотрела на продавщицу, которая заворачивала мое бикини, и уже немного более застенчиво добавила: – И пока вы здесь, я, пожалуй, возьму и тот оранжевый купальник.

Спустя четыреста восемьдесят пять долларов – двести срок два доллара и пятьдесят центов из которых никогда в жизни не увидят солнца, песка и воды, – мы вышли из магазина.

М-да, вот уж действительно – мы ей показали.

* * *

И вот мы на пляже прямо через дорогу напротив нашего отеля в Ипанема. На Джорджии ее купальник девушки Бонда, а я в мужских шортах для серфинга, топе от бикини, лыжных брюках и куртке с капюшоном. Шучу. Я все еще отходила от утренней перестрелки, я имею в виду эту потеху с шопингом. Мы молча лежали на песке, и я слышала, как рядом три женщины разговаривают по-португальски и смеются. Глаза у меня были закрыты, но я различала их голоса. Один, глубокий, гортанный, сразу привлек мое внимание. Другой был легкий, плавный и женственный, а третий – более юный, девичий. Гортанный голос что-то рассказывал, а остальные смеялись и вставляли свои комментарии. Я открыла глаза, перекатилась на бок и посмотрела на них. Рассказчица была высокой загорелой девушкой, молодой и очаровательной… Точнее, она была высокой и черной, по-настоящему черной, кожа у нее была цвета оникса – она была восхитительна. Обе ее подруги тоже были красивы. У одной были рыжие кудрявые волосы, спадавшие на плечи, а другая была жгучей брюнеткой с модной стрижкой «боб». Всем им было где-то под тридцать, и на всех были тонюсенькие ленточные бикини. Джорджия села и заметила, что я за ними наблюдаю.

– Интересно, они тоже любят похищать чужих мужей?

– Джорджия…

– Просто любопытно. Почему бы их об этом не спросить? Ты проводишь исследование. Вот и спроси у них, нравится ли им красть чужих мужей.

– Прекрати.

Женщины заметили, что мы на них смотрим. Высокая с низким голосом посмотрела на нас несколько подозрительно. Я решила продемонстрировать свою общительность и произнесла:

– Привет. Мы из Нью-Йорка и просто слушаем, как вы говорите по-португальски. Очень красивый язык.

– Ох, Нью-Йорк! Я обожаю Нью-Йорк, – сказала женщина с короткой стрижкой.

– Это замечательный город, – сказала я.

– Да, я часто езжу туда по работе. Он фантастический, – сказала та, у которой был низкий голос.

– Вы тут в отпуске? – спросила рыженькая.

– Вроде того, – ответила я.

Но Джорджия, моя подруга, хорошая, но несколько бесцеремонная, тут же добавила:

– Собственно говоря, моя подруга Джулия находится здесь, чтобы пообщаться с одинокими женщинами. Вы выглядите такими сексуальными и беззаботными. Мы хотели бы узнать, в чем ваш секрет. – Сказала она это с улыбкой. Думаю, что девушки сарказма в ее голосе не заметили, но я-то чувствовала, что он буквально сочится из каждого ее слова.

Бразильянки заулыбались, а рыженькая сказала:

– Мы здесь ни при чем, это все Рио. Это очень сексуальный город.

Женщины согласно закивали.

– Ладно, спишем все на Рио, – сказала Джорджия. А затем едва слышно добавила: – Или, может быть, вы все просто шлюхи.

– Джорджия! – шепнула я, строго взглянув на нее.

– А мы как раз об этом и говорим, – сказала девушка с низким голосом. – Вчера вечером я сидела в одном заведении, и тут ко мне походит один парень и говорит: «Ох, ты такая красивая, что мне нужно поцеловать тебя прямо сейчас!» И действительно поцеловал!

– Ну, в этом нет ничего необычного. В Рио такое случается постоянно, – сказала рыжая.

– Неужели? – спросила я.

– Да. Все время, – подтвердила брюнетка.

– Честно? – подала голос Джорджия. Теперь уже и она заинтересовалась.

– Самое забавное, – продолжала та, у которой был низкий голос, – что я решила опробовать это на другом парне, на Марко, ведь он такой крутой. Я подошла к нему и сказала, что он жутко сексуальный и что я должна поцеловать его прямо здесь. И тогда он сам схватил меня и целовал десять минут!

Остальные девушки засмеялись.

– А потом у нее была fica, – хихикнув, закончила брюнетка.

Девушка с низким голосом что-то сказала ей по-португальски, похоже, делая выговор своей подруге.

– Прошу тебя, они же из Нью-Йорка!

– Что такое fica? – спросила я.

Девушка с низким голосом скривила губы и пожала плечами.

– Встреча на одну ночь.

– О! Классно, – сказала я, плохо представляя, что еще тут можно сказать. И попыталась как-то продолжить: – Было весело?

– Да, это было весело. Он оказался из Буэнос-Айреса. Такой горячий.

– В Буэнос-Айресе все мужчины хорошие. Мы никогда не встречаемся с парнями из Рио, – сказала Рыжая.

– Да, никогда, – подтвердила Низкий Голос.

– А почему? – спросила я.

– Они необязательные.

– И все изменники.

– Погодите минутку! – Брюнетка начала смеяться.

– Анна помолвлена с парнем из Рио. Так что ей не нравится слушать такое!

– Не все мужчины из Рио изменники! – возразила брюнетка, которую, очевидно, звали Анна.

– Что ж, наши поздравления, – сказала я. – Меня, кстати, зовут Джулия, а это моя подруга Джорджия.

– Ух, совсем как название штата!

– Да, – твердо сказал Джорджия, – как штат.

– Я Флавия, – представилась та, у которой был низкий голос, – а это Каролина, – она показала на рыженькую, – и Анна.

Джорджия с ходу перешла к делу:

– А скажите, Анна, вы не боитесь, что другие женщины попытаются увести у вас мужа?

– Джорджия! – Я укоризненно покачала головой. – Прошу вас извинить мою подругу; у нее неважно с манерами.

– Я из Нью-Йорка, – гордо возразила она. – А мы не любим ходить вокруг да около.

– Нет, женщины у нас не воруют чужих мужей. Наши мужчины предпочитают оставаться женатыми и изменять своим женам, – пошутила Флавия.

– К тому же опасаться нам нужно в основном проституток, – добавила Каролина.

– Проституток?

– Да, мужчины обожают проституток. И ходят к ним компанией. Развлечься, – объяснила Каролина.

– Это настоящая проблема, – сказала Анна. – И я переживаю.

– Вы переживаете, что ваш муж будет ходить к проституткам? – уточнила Джорджия.

– Да. Это обычное дело. Ну, возможно, не прямо сейчас, потому что у нас любовь. А потом. Вот из-за чего я переживаю.

В разговор вмешалась Флавия:

– Да кому какое дело, если он переспит с проституткой? Нет, честно. Если он засунет свой агрегат другой женщине, что тут такого? Особенно если он ей за это заплатил. У него – его орудие, у нее – дырка. Вот он ее и тр. хает. Все мужчины такие. И ты их не переделаешь.

Вот за что я люблю женщин – мы можем объяснить что угодно, нет проблем.

– Все равно, мне это не нравится, – сказала Анна.

К разговору подключилась Каролина:

– Анна, я тебя умоляю. Он женится на тебе. Вы заведете с ним детей. Он будет ухаживать за тобой, когда ты заболеешь, а ты будешь ухаживать за ним. Что такого, если он пойдет к проститутке?

– Если он будет мне изменять, я, конечно, его не брошу. Просто мне это не понравится.

Мы с Джорджией недоуменно переглянулись.

– Если вы узнаете, что он ходит к проституткам или спит с другими женщинами, вы его не бросите? – переспросила Джорджия.

Анна покачала головой.

– Думаю, нет. Он же мой муж. – Она нахмурилась. – Но мне это не понравится.

Мы с Джорджией снова изумленно посмотрели друг на друга.

Флавия улыбнулась.

– Идея насчет супружеской верности – это так по-американски. Я считаю ее очень наивной.

Такое я слышала и раньше. И подумала о том, что сама приложила руку к неверности Томаса. Мое тело содрогнулось от угрызений совести, а потом мне стало грустно. Я скучала по Томасу, и мне хотелось, чтобы он позвонил, хоть я и жалела, что в моей голове крутится это желание.

Каролина произнесла:

– Мужчины и не должны быть верными. Но это нормально; это означает, что мы тоже можем куда-нибудь пойти и изменить им.

Анна подняла на нас печальный взгляд.

– Я стараюсь реально смотреть на вещи. И хочу прожить с мужем до конца своих дней.

Джорджия внимательно смотрела на всех троих. Было трудно сказать, то ли она собирается устроить потасовку на пляже, то ли хочет пригласить их выпить пина колада[44]. Но на самом деле она лишь решила сменить тему разговора.

– Скажите-ка мне вот что. А есть тут мужики-проститутки, для женщин?

Все три женщины закивали.

– Да, конечно, – ответила Флавия. – Это не так широко распространено, но да, они тут есть.

– Существуют даже специальные агентства, – добавила Каролина.

Глаза у Джорджии загорелись.

– Что ж, по крайней мере, и для женщин что-то есть. Хоть в этом присутствует какое-то равноправие.

Флавия сказала:

– Вы обе должны сегодня вечером пойти с нами. В Лапа. Мы идем потанцевать.

– Вы должны познакомиться с Фредерико, моим женихом, – сказала Анна. – Будет весело.

– Танцевать самбу? – возбужденно спросила я.

– Ну да, конечно, самбу, – ответила Флавия.

– А там будут целоваться? – спросила Джорджия.

– О, обязательно, – заверила ее Каролина.

– Тогда мы идем! – подытожила Джорджия.

Увидев возвышающийся над вами громадный каменный акведук, вы сразу понимаете, что находитесь в квартале Рио-де-Жанейро под названием Лапа. Это массивное сооружение из высоких арок, по которому когда-то подавали воду в город из речки Кариоки, было построено рабами в 1723 году. А теперь это просто гигантские ворота в лучшую часть города. Флавия и две ее подруги заехали за нами в отель на микроавтобусе. Не бог весть какой шик, но, похоже, микроавтобус является самым подходящим средством передвижения для богатых американских туристов, когда те приезжают в Рио (обычно в компании одного вооруженного телохранителя или даже парочки). Однако Флавия взяла эту машину в своей фирме – весьма известной здесь фотостудии. За рулем был Алан, загорелый, улыбчивый, добродушный парень, который за всю дорогу не произнес ни слова; как потом оказалось, он был братом Анны. Сегодня этот микроавтобус вез нас на вечеринку. Когда мы сели в него, Каролина, Флавия и Анна уже пили. Открыв дверцу холодильника, они показали нам здоровенную гору банок «Рэд Булл» и бутылку рома. Бразильянки смешали нам по напитку, и мы отправились в путь.

Через двадцать минут мы проехали под аркой акведука, которая привела нас прямехонько на главную улицу Лапа, где располагались клубы, бары и рестораны. Воздух был наполнен мелодиями самбы, повсюду было множество людей. Это была грандиозная вечеринка для целого квартала. Мы припарковались и дальше пошли по булыжной мостовой пешком. Я купила шоколадный батончик у мальчишки, который торговал сладостями из коробки, висевшей у него на шее на ремешке. На углу стояло несколько проституток-трансвеститов. Во многих клубах имелись большие окна, через которые можно было заглянуть внутрь и увидеть чьи-то тела, раскачивающиеся под ритмичную музыку. Все это выглядело несколько сюрреалистично и немного опасно. Мы зашли в «Кариока да Жема» – небольшой клуб, под завязку набитый людьми всех возрастов.

Две бразильянки пели, позади них расположились два барабанщика, но пока что никто не танцевал. Мы прошли в зал, расположенный в глубине здания, где нашли столик, и Флавия заказала нам какую-то еду. У меня начало складываться впечатление, что она знает тут каждого. А почему бы и нет? На входе в клуб Флавия со всеми целовалась вместо приветствия. Она была звездой этого шоу – на ней были облегающие темно-синие джинсы, идеально подчеркивавшие ее круглую бразильскую попку, и рыжевато-коричневый топик на бретелях с россыпью мелких бусинок по бокам. Флавия была прекрасна, энергична, любила развлекаться и всегда была готова весело и искренне рассмеяться. Чем дольше я смотрела на нее, тем больше она мне нравилась.

Когда принесли наш заказ, оказалось, что это большое блюдо вяленого мяса, лука и чего-то, похожего на песок. Не спрашивайте меня, как мясо с луком и песком может быть таким вкусным, но факт остается фактом. Еще Флавия заказала для нас по кайпиринье[45], но с водкой вместо кашасы – официального напитка Бразилии. Брат Анны Алан строго велел нам держаться подальше от любых наркотиков.

Я заметила, что Флавия отошла и беседует с какими-то женщинами, которые с любопытством поглядывают на меня. Я понятия не имела, о чем они там болтают, да и мне было все равно. Я была слишком занята тем, что засыпала в рот этот восхитительно вкусный песок, слушала музыку и постоянно напоминала себе о том, что я на самом деле нахожусь в Рио, в ночном клубе. Разве не круто?

Джорджия раскачивалась под ритмичный бой барабанов. Нагнувшись ко мне, она сказала:

– А я бы предпочла сегодня вечером целоваться!

Перед нами стояла пожилая супружеская пара лет около шестидесяти и слушала музыку. Вдруг они начали вытворять ногами невероятные штуки – это был тот самый быстрый, красивый и загадочный танец, который называется самбой. Выглядело это фантастически. Мы не могли оторвать от них глаз. К нам подошла Флавия.

– Джулия, у меня тут есть для тебя несколько незамужних женщин, которые хотели бы поговорить с тобой насчет того, каково быть одинокой в Рио.

– Правда? Что, прямо сейчас? – удивленно спросила я.

– Да, я их приведу.

Следующий час моя новая атташе по культурному обмену, Флавия, водила ко мне одну одинокую женщину за другой. Я пила, ела песок с мясом, слушала музыку и их истории. А потом как можно быстрее каракулями записывала все услышанное в блокнот.

Теперь я понимаю, что пообщалась лишь с мизерной частью женского населения Рио, однако все они были единодушны в одном: мужики в Рио хреновые. Не хотят брать на себя никаких обязательств, да им это и не нужно. Куда ни повернись, их везде окружают прекрасные женщины в бикини (причем без всякого целлюлита). Зачем же зацикливаться на ком-то одном и остепеняться? Они здесь вечные холостяки. Или же, остепенившись, они начинают изменять женам. Я не утверждаю, что таковы все мужчины в Рио – просто передаю то, что мне рассказали.

Так что же остается делать в Рио одиноким женщинам? Они много занимаются спортом. И еще они отправляются в Сан-Пауло, где, по общему мнению, мужчины более утонченные, более зрелые, чем мужчины в Рио, и в них меньше ребяческой несерьезности.

Но все также сошлись на том, что мужчины в Рио фантастически целуются, что они невероятно страстные, сексуальные и искусные любовники. Все женщины дружно, в один голос твердили это, и хоть я и постеснялась спросить, что именно делает мужчин Рио настолько хорошими в этом деле, однако это разожгло мое любопытство и я ничего не могла с собой поделать. В особенности из-за того, что весь вечер, стоя в углу, на меня смотрел какой-то высокий, черноволосый, очень видный мужчина с большими мускулистыми руками. И я начала догадываться, почему первым словом, которое я выучила по-португальски, было слово fica.

Эти женщины также говорили о «мужьях», мужчинах, за которыми они «замужем», и у меня ушло некоторое время на то, чтобы сообразить, что на самом деле речь идет не об официальном браке. Этот термин используется для обозначения долгих и серьезных отношений. Позже я спросила об этом у Флавии.

– О да, мы говорим так, имея в виду продолжительные отношения, когда живешь с одним человеком.

Это сбивало с толку. «Жить с кем-то» можно было понять как «быть женатым или замужем», однако «быть женатым на ком-то» могло с таким же успехом означать «я сплю с проституткой».

Пришел жених Анны, Фредерико. Нас представили, после чего он учтиво извинился перед Анной за то, что опоздал. Фредерико занимался популярным здесь бизнесом – дельтапланеризмом – возле Сахарной Головы, высокой горы посреди города, часто посещаемой туристами.

– Простите нас, но сейчас мы должны потанцевать, – сказал Фредерико и, взяв Анну за руку, отвел ее на танцпол.

Анна, которая до этого вела себя тихо и почти не разговаривала, вдруг ожила и засияла. Бойко задвигались ее ноги, задергалась попка, и девушка мгновенно превратилась в едва ли не самое очаровательное создание, какое когда-либо видели мои глаза. И Фредерико достойно поддержал ее, бешено передвигая ногами и вертя свою партнершу во все стороны. У двух людей, которые могут так танцевать, неминуемо должен быть просто грандиозный секс. Это был потрясающий город.

– Пойду пройдусь, – сказала Джорджия, поднимаясь из-за столика.

Я думаю, что на нее очень подействовали эти сексуальные потные танцы.

Подняв голову, я увидела, что Флавия разговаривает с каким-то мужчиной; он то и дело касался ее руки и наклонялся к ней, чтобы что-то шепнуть на ухо. Я повернулась к Каролине, которая сидела рядом со мной.

– Эй, а кто этот красивый парень, с которым говорит Флавия?

– Это Марко, fica с прошлой ночи. Он сегодня позвонил ей, и она ему сказала, чтобы он пришел сюда.

– Интересно. Fica звонит сам… И как часто такое случается?

– Думаю, не слишком часто. Но иногда бывает.

– В Штатах некоторые люди считают, что, если хочешь, чтобы тебе снова позвонили, нельзя начинать с fica.

Каролина закатила глаза.

– Это все ваша пуританская этика. В Рио же, была ли fica, не было ли, он может тебе позвонить, а может и не позвонить – не имеет значения, как вы познакомились.

Флавия и Марко подошли к нам, и она всех представила. У него были длинные черные волосы и густая щетина на щеках. А еще у него была глуповатая улыбка и море энергии.

– Ах, Нью-Йорк! Обожаю Нью-Йорк! Я просто влюблен!

Это было все, что Марко мог сказать по-английски, и он повторял это мне весь вечер. На что я отвечала:

– Рио! Я люблю Рио! – Не бог весть что, но все-таки было забавно.

Я заметила Джорджию, бродящую среди толпы. Сначала я не поняла, что или кого она там ищет. Она как будто просто шаталась среди людей, периодически взбивая свои волосы, и выглядела несколько растерянной. Проследив за ней еще какое-то время, я увидела, что моя подруга сделала полный оборот вокруг зоны бара, притормаживая перед каждым симпатичным парнем или парой парней. Только теперь я поняла, что она ищет: это была охота за поцелуем. Сама я не уверена, что поцелуи – это то, чего следует искать, однако целеустремленность Джорджии меня восхитила.

К нашему столику подошла Анна без своего Фредерико и остановилась, пританцовывая на месте.

– Слушай, какого черта, собственно, вытворяют твои ноги? – спросила я; после второй кайпириньи я немного захмелела.

– Пойдем, я тебе покажу.

Я встала, и Анна начала медленно двигать ногами – вперед-назад, с пятки на носок, с носка на пятку. Я повторяла за ней, постепенно что-то уловив, пока она не стала делать это немного быстрее, добавив покачивание попой. Тут я потерялась. Но продолжала подражать ей, дергая ногами и тряся задницей. Думаю, я больше напоминала рыбу, трепещущую на асфальте, чем девушку, танцующую самбу, однако заслужила улыбку высокого смуглого мужчины, пившего в углу кашасу, так что мои старания не пропали даром. Мы продолжали танцевать у нашего столика, в ушах пульсировала громкая музыка, певицы перекрикивали бой барабанов, подстегивая толпу, превратившуюся в сплошную потеющую массу, бодро перебирающую ногами.

Джорджия тем временем столкнулась с Фредерико, который направлялся в туалет. Он спросил у нее, что она тут делает, покинув своих друзей.

– Я слышала, что люди в Рио любят целоваться. Вот я и жду, чтобы кто-нибудь попробовал меня поцеловать.

Фредерико улыбнулся. Он был потрясающе красив: молодой, загорелый, с небольшой бородкой и волнистыми каштановыми волосами. С этими карими глазами и прекрасными белоснежными зубами он был похож на какую-то латиноамериканскую поп-звезду.

– Ну, думаю, долго ждать не придется. Это же Рио, в конце концов. – С этими словами Фредерико еще раз улыбнулся и ушел.

Джорджия усвоила урок; на этот раз она решила не вести себя как агрессор. После той ночи в спортивном баре она поняла, что кайф не в том, чтобы кого-то схватить и поцеловать. Настоящее удовольствие получаешь тогда, когда кто-то сам выбрал тебя, чтобы поцеловать. Поэтому моя подруга продолжала блуждать по залу, облизывая губы и стараясь выглядеть подходящей кандидатурой для поцелуя.

Я по-прежнему танцевала, зная, что мужчина в углу следит за мной. Продолжая топать на месте, я увидела, что Флавия и Марко подошли к нему и заговорили. Флавия положила руку ему на плечо – ну, разумеется, она, как настоящий мэр Рио, знала его. Когда Флавия и Марко вернулись к нашему столику, я спросила:

– Вы знакомы с этим парнем?

Флавия улыбнулась.

– Да, это мой старинный друг.

– А что он делает там в углу? – снова спросила я.

– Он там работает, обеспечивает безопасность.

Я кивнула, а про себя подумала: «Круто».

– А что, он тебе понравился? – с улыбкой спросила Флавия.

Мы обе повернулись и дружно посмотрели на смуглого мужчину, и он это тут же заметил. Я быстро перевела взгляд обратно на Флавию.

– Ну… он, это… выглядит сексуально, вот и все, – сказала я.

– Его зовут Пауло. Он к тому же еще и очень славный. Он мне как брат, – ответила Флавия.

Я снова взглянула на Пауло. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Отвернувшись от Пауло, я внезапно почувствовала угрызения совести. Чувство вины. Странное дело: я чувствовала себя виноватой в том, что меня тянет к Пауло, тогда как совсем недавно переспала с женатым Томасом. Думая о Пауло и улыбаясь ему, я чувствовала себя… немного шлюхой. У меня недавно был секс с мужчиной, по которому я вроде бы сходила с ума. С мужчиной, который, будем откровенны, мне с тех пор не звонил и которого я, судя по всему, больше никогда не увижу. Тем не менее секс-то у нас был совсем недавно, и было странно сознавать, что меня тянет еще к кому-то спустя такое короткое время. Я и не догадывалась о наличии у себя таких проблем, потому что Нью-Йорк подобных головоломок мне не подкидывал.

Что я могла сказать на это, кроме как: «Вот еще один довод в пользу того, чтобы отправиться путешествовать».

Расстроенная Джорджия вернулась к нашему столику как раз вовремя, чтобы увидеть, как Анна и Фредерико целуются взасос. Моя подруга с видом мученицы закатила глаза, чувствуя одновременно зависть и неприязнь. Она села рядом с Аланом Молчаливым.

– А скажи-ка мне, Алан. Ты ходишь к проституткам?

Удивившись такой постановке вопроса, я рассмеялась и посмотрела на Алана, ожидая, какой будет его реакция. А он просто улыбнулся, наклонился к Джорджии и многозначительно подмигнул.

– Нет, правда. Думаю, именно за тихонями и нужен глаз да глаз, – сказала Джорджия, прихлебывая свой напиток и нисколько не смущаясь. Но на этом она не остановилась. – Ладно, а что будет, если ты застукаешь Фредерико за тем, что он изменяет твоей сестре?

Алан смотрел на Джорджию так, как будто она была с другой планеты. Или из Соединенных Штатов. Он рассмеялся и покачал головой. Теперь уже и я включилась в разговор:

– А действительно, что будет?

Алан отхлебнул свое пиво и сказал:

– Мы, мужчины, должны поддерживать друг друга.

Джорджия вопросительно подняла брови.

– Ты что, меня разыгрываешь? Даже если речь будет идти о твоей сестре?

Алан только пожал плечами и вернулся к своему пиву. Джорджия какое-то время смотрела на него, а потом обратилась к Каролине:

– Я что-то не понимаю. Если даже братья не приглядывают за своими сестрами, кто тогда это делает?

Каролина тоже пожала плечами:

– Думаю, что никто.

Мы с Джорджией переглянулись. Мы были подавлены. Я взглянула на свой мобильный – оказалось, что уже три утра. Все согласились, что пора по домам.

Мы были уже возле выхода и покупали на память CD c записями музыки, которую только что слушали, когда я заметила, что через толпу пробирается Пауло. Похоже, он кого-то искал. Я вышла, остановилась на улице и оглянулась, надеясь в последний раз взглянуть на него. Как раз в этот момент Пауло вышел из клуба и сразу нашел глазами меня. Он подошел и протянул мне руку.

– Привет, меня зовут Пауло. Вы очень красивы.

Глаза у меня округлились, и я начала смеяться, оглядываясь по сторонам: не Флавия ли все это устроила.

– Ну что ж, спасибо… меня зовут…

Я так и не успела произнести свое имя, потому что в этот момент Пауло прижался своими бархатистыми губами к моим губам. Прижался мягко, нежно, не торопясь, как будто впереди у него была вечность и он ждал этого волшебного мига всю жизнь. Когда он наконец меня отпустил, я густо покраснела и потупилась, не желая поднимать голову, чтобы не знать, кто мог это видеть.

– Прошу вас, дайте мне ваш мобильный, – вежливо попросил Пауло.

Словно пребывая в трансе, я вынула телефон из сумочки и протянула ему. Пауло внес в память моего телефона свое имя и номер, вернул мне мобильный и ушел, а я все это время упорно смотрела исключительно на его туфли. Когда же я собралась с духом и подняла глаза, недалеко от меня стояли Флавия, Алан, Каролина, Фредерико, Анна и Джорджия, которые дружно смеялись и аплодировали. Даже Марко засмеялся.

Вся красная, я подошла к ним поближе.

– Ну, по крайней мере, хоть кого-то из нас поцеловали, – с улыбкой сказала Джорджия.

Мы прошли под акведуком и вернулись в отель. Веселье – по меньшей мере, на сегодня – закончилось.

Когда я проснулась около полудня, Джорджия сидела за небольшим столиком в нашем номере-люкс и, попивая кофе из чашечки, что-то листала.

– Что ты делаешь? – немного обалдело спросила я, усаживаясь на кровати.

– Я просматриваю портфолио мужчин-проституток, – спокойно сказала Джорджия.

Я протерла пальцами глаза и решила, что, пожалуй, попробую еще раз.

– Что ты сказала? – переспросила я.

– Я просматриваю портфолио мужчин-проституток, которое взяла в агентстве. Пришлось заплатить сто баксов только за то, чтобы его посмотреть.

– Что? Господи, о чем ты говоришь?

Джорджия продолжала перелистывать страницы.

– Вчера вечером я спросила об этом у Флавии и та дала мне название агентства. Сегодня утром я им позвонила и они прислали мне вот это.

– Джорджия, не может быть, чтобы ты серьезно собиралась заняться сексом с проституткой.

Она подняла глаза.

– А почему бы и нет? Разве не здорово поиметь с кем-то секс и при этом не испытывать никаких ожиданий? И не будет этого горького осадка из-за того, что тебе не перезвонили, ведь они проститутки.

– Но не кажется ли тебе, что это как-то…

– Что? Вульгарно?

– Ну да. Типа того.

– Ну, возможно, это именно то, через что нам нужно будет переступить. Я считаю, что это классная идея – секс за деньги. Я знаю многих женщин, которые реально нуждаются в сексе. Я думаю, было бы правильно, если бы мы просто опустили аспект вульгарности.

– А как насчет такого аспекта, как СПИД? Или соображений вроде «да они все гомики, эти проститутки»?

Джорджия поставила свой кофе на стол.

– Послушай. Я не хочу быть одной из одиноких женщин, у которых нет секса по три года. Я хочу чувствовать на себе тяжесть мужика. Который целует меня. Обнимает. Но я не хочу иметь секс со всякими придурками, которые делают вид, будто я им нравлюсь, хотя на самом деле это не так. И считаю, что нанять проститутку – это выход.

– Но ведь ты будешь им платить. Это не повлияет на удовольствие?

Джорджия пожала плечами.

– Возможно. – Она продолжала формулировать свою теорию. – Это я и хочу выяснить. Потому что думаю, именно так и нужно себя вести, оставшись одной: попробовать сохранить сексуальную активность, причем любой ценой.

– Вот уж действительно любой ценой – в буквальном смысле, – не удержалась от замечания я, все еще пребывая в шоке. – У женщин все по-другому. Мужчины будут входить в нас. А это как-то жутковато.

– Джулия, иди глянь на этих парней. Они вовсе не вульгарные. Они горячие.

Вздохнув, я опустила ноги с кровати на пол и поплелась в своих фланелевых мужских шортах и футболке к кухонному столу. Джорджия подсунула портфолио ко мне.

– Я думала заказать на завтрак рогаликов, но теперь полагаю, что это будут красавцы кексы. – Это я так саркастически сострила.

Джорджию мое высказывание не позабавило. Я взглянула на фотографии. На них были мужчины в костюмах, а потом – они же, но уже без рубашек. Листая страницы, я вынуждена была признать, что, хотя эти ребята выглядели очень эффектно, своей миловидностью и прическами лишь слегка напоминая геев, совсем уж вульгарными они не были.

Мне удалось вообразить себе невинную сторону этого дела. Может быть, это мужчины, которым просто посчастливилось иметь врожденный талант доставлять удовольствие женщинам, и этот талант они решили использовать для получения финансовой прибыли. Возможно, сами себе они представляются социальными работниками на фронте сексуальных услуг или же ну очень личными тренерами. Возможно, из-за того, что это все-таки мужчины, такой обмен услуг на деньги мы не должны рассматривать как своего рода жертву с их стороны. Эти мужчины на фотографиях, одетые в костюмы и галстуки или в плавки, выглядели как симпатичные стриптизеры, которых мы видели в Париже: избыточно мускулистые, немного простодушные и жаждущие ублажать. Если же посмотреть на них с другой стороны, конечно, с такой внешностью они могли бы сойти и за серийных убийц в каком-нибудь среднестатистическом районе.

– Думаю, выглядят они не так уж плохо, – сказала я.

– Я же тебе говорила. Я обязательно это сделаю. Если сегодня вечером меня никто не поцелует, завтра утром первым делом я позвоню туда. Прежде чем завтра вечером улететь из Рио, я хочу физического контакта с мужчиной.

Я прикусила язык, а сама стала размышлять, как мне организовать так, чтобы мою подругу кто-нибудь поцеловал или сделал еще что-нибудь похлеще. Джорджия добавила:

– Флавия пригласила нас на большую вечеринку, которая состоится сегодня вечером в какой-то школе самбы. Я сказала ей, что мы с удовольствием придем. В восемь она за нами заедет.

– Не означает ли это, что кто-то будет учить нас танцевать самбу? – с надеждой в голосе спросила я.

– Что ж, если этого не произойдет, вернувшись домой, ты всегда можешь обратиться к подружке моего мужа, Мелеа. Думаю, что клиентов у нее хватает, – сказала Джорджия и снова пригубила свой кофе. – Я тут подумала, а не окажется ли там весь зал забитым преподавательницами самбы, которые уводят чужих мужей? Вот будет забавно, верно?

Она подняла правую руку и заправила волосы за ухо. Раньше я никогда не просыпалась с Джорджией в одной комнате; без макияжа и с лицом, ярко освещенным лучами утреннего солнца, она выглядела молодой и очень красивой. В тот момент мне казалось, что будущее открывает ей массу возможностей для счастья и света. И я жалела, что Джорджия этого не чувствует. Но пока она раздумывала о Дейле и Мелеа, я понимала, что в этой комнате одна лишь я знаю, на что способна моя разведенная и горюющая по этому поводу, забавная и немного сумасшедшая подруга.

Тем временем в Штатах

Элис в пижамных штанах Джима и майке на бретельках стояла у Джима на кухне и, наливая в стакан воду, размышляла о таком явлении, как регулярный секс. Уже выпивая эту воду, она вынуждена была признаться самой себе, что в бочке меда все-таки имеется ложка дегтя.

Постоянный секс с одним и тем же человеком срабатывает только в том случае, если этот человек тебя по-настоящему возбуждает. Тогда это самое лучшее занятие на свете. Но если ты в этого человека не влюблена, это может стать проблемой. Последние пару раз, когда у Элис был секс с Джимом, она вдруг поняла, что ей скучно. Он все делал правильно, он был идеально хорош с любой точки зрения. Однако он ее элементарно не заводил. Сейчас она стояла у кухонной стойки и думала о том, как уныло будет, если до конца ее дней секс для нее будет лишен страсти.

Элис отчаянно хотелось как-то решить эту проблему. И нужно сказать, что решать проблемы она умела: не существовало на свете такой сложной ситуации, которую она была бы не в силах разрулить. Если бы Элис чуть больше знала о геофизике, она решила бы задачу с глобальным потеплением в мгновение ока. Ставя стакан в мойку, моя подруга была уже уверена: страстный секс с Джимом для нее вполне возможен.

Элис прошла по коридору к нему в спальню. Он лежал на кровати и читал. Подняв на нее глаза, Джим улыбнулся.

– Привет, детка, – сказал он.

– Привет, – откликнулась Элис.

Даже в пижамных штанах и майке на бретельках она выглядела знойной, и Джим не мог этого не заметить. Элис долго смотрела на него, размышляя над тем, что, собственно, представляет собой страсть, каковы ее ингредиенты и составляющие. Описывая кого-то, люди часто говорят: «Он такой страстный». А что это, в сущности, означает? В задумчивости Элис подошла к краю кровати и села к Джиму спиной. «Это означает, что он легковозбудим, – подумала она. – Полон энтузиазма. Он все силы отдает тому, во что верит». Джим положил ладонь ей на спину и погладил ее. Элис возбуждало то, что у нее наладились отношения, что ей не нужно шататься по свиданиям непонятно с кем, что она чувствует себя уверенно и спокойно. Ее возбуждало то, какой хороший человек Джим и как он ее любит. Элис закрыла глаза и попробовала направить все это возбуждение в область промежности. В конце концов, эмоции – это всего лишь энергия. Так что она может взять эту энергию и превратить ее в сексуальную. Элис чувствовала руку Джима у себя на спине и отпустила свои мысли в свободный полет. Как приятно его нежное прикосновение. Как приятно заниматься сексом. Элис повернулась, обхватила лицо Джима ладонями и крепко поцеловала его. Потом вскарабкалась на него сверху и с силой прижалась к нему всем телом. Он просунул руки ей под майку и коснулся ее грудей. Она шумно вздохнула от удовольствия.

Элис мысленно улыбнулась. Чтобы иметь страстный секс, ей совсем необязательно сгорать от страсти к Джиму. Потому что она сама страстный человек. Элис страстно верила в права обездоленных. Страстно выступала против смертной казни. Страстно переживала за мир во всем мире. Элис продолжала горячо целовать Джима и крепко обнимать его, а потом немного наклонилась, как раз достаточно, чтобы он перекатился на нее сверху. Элис стянула с него футболку. Стащила длинные трусы. Джим снял с нее пижамные штаны и положил ей руку между ног. Элис от возбуждения стала судорожно ловить воздух ртом. Она думала о том, как устроит, чтобы до конца жизни кто-нибудь всегда делал ей вот так. Элис охнула снова, уже громче. Джим был возбужден до предела – он еще никогда не видел ее такой. Его орудие было твердым, дыхание участилось, когда он вошел в нее. Элис обхватила его ногами за спину и вцепилась ему в волосы. Они целовались – страстно, едва дыша, с участием губ, языка и зубов. Элис громко стонала. Она любила мужские органы, мужские органы внутри себя, и собиралась полюбить и Джима, который схватил ее и усадил на себя верхом. Элис оседлала его, и теперь они оба сидели, раскачиваясь вперед-назад. Джим целовал ее в шею, и у Элис, когда она ритмично поднималась и опускалась, в голове мелькнула мысль: «Как я смогу все это поддерживать?» Они продолжали двигаться, Элис пыталась сосредоточиться на собственных ощущениях, когда в голове у нее вспыхнула еще одна мысль: «Это отнимает много энергии». Джим продолжал целовать ее, а у Элис возникла лучшая идея в ее жизни. Идея, позволившая ей понять, как это может стать возможным, как она сможет это поддерживать и не тратить на это такое количество энергии: в это время она просто может думать о Брэде Пите. Выбор был очевиден, но не это важно. Элис прошлась по его творчеству. Вспомнила стройный торс Брэда Пита в «Тельме и Луизе», его мускулистый торс в «Бойцовском клубе» и его совсем уж мускулистый торс в «Трое». Потом подумала о том, как он бросал Анджелину Джоли о стену в «Мистере и миссис Смит». Приближаясь к вершине, Элис поняла, что может думать о Брэде Пите до конца своих дней. У них свободная страна, черт побери, и никому не обязательно об этом знать. Она имеет право думать о Брэде Пите, Джонни Деппе или даже о Томе Крузе, который, как она знала, был немного странноват; но она все равно любила накачанные торсы, независимо от того во что там этот самый торс верит. Когда ее внутренней страсти будет недостаточно, эти ребята всегда будут у нее на подхвате. И представив себе напоследок Брэда Пита в блестящих золотом металлических латах, взмывшим в воздух в замедленной съемке, Элис воскликнула:

– О боже!

Еще каких-то два энергичных толчка, и Джим разрядился: из-за переполнявшего его возбуждения ему нелегко было сдерживать себя до этого момента.

– О боже, – повторила Элис, переводя дыхание, когда в голове у нее мелькнула очередная мысль: «Я могу это! Я действительно способна это сделать».

* * *

Как только вам говорят, что вам чего-то нельзя, с этой минуты вы просто не можете перестать об этом думать – этот эффект знаком любому, хоть раз сидевшему на диете. У Серены четыре года не было секса, и ее сексуальный запал из-за отсутствия к нему внимания уплыл куда-то очень-очень далеко. Поэтому, как только ей сказали, что с этого момента ей навсегда запрещается заниматься сексом… в общем, это послужило тем пинком, который запустил ее уже безжизненное либидо вперед с низкого старта.

Теперь Серена жила в йоговском центре в Ист-Виллидже. У этой конкретной йоговской организации были свои филиалы по всему миру. Серене удалось поселиться в замечательном старинном особняке, расположенном менее чем в двух милях от ее прежнего места жительства. Бродя по Ист-Виллиджу с бритой головой и в оранжевых одеждах, Серена сжигала себя изнутри самыми грязными мыслями, какие только можно себе представить. Когда она каждое утро сидела, скрестив ноги, в комнате для медитаций, где витал тонкий аромат благовоний, в голове у нее роились мысли об обнаженных телах и о мужчинах, лежащих на ней сверху. Ее преследовал навязчивый сон, в котором она шла по улицам Нью-Йорк Сити, хватала проходящих мимо мужчин и целовалась с ними взасос прямо на ходу. Просыпалась Серена потрясенная и вся в поту. Она наивно полагала, что принятие обета безбрачия будет для нее простой формальностью. И этот сплошной поток мыслей порнографического характера застал ее врасплох.

Именно поэтому все так быстро и случилось. Одной из обязанностей, возложенных на Серену, которая теперь именовалась свами Дургананда, было просыпаться немного раньше остальных и готовить жертвенное блюдо. Практически это означало просыпаться в 5: 45, нареза́ть на тарелку фрукты или выкладывать туда инжир и финики, а потом устанавливать все это на алтарь в качестве подношения индуистским богам, прежде чем в 6: 00 начнется групповая медитация. И каждое утро свами Сварупанада, ранее упоминавшийся в нашем повествовании как «горячий свами», уже находился за кухонным столом, читая книгу и выглядя «горячо». Причем все это в 5: 45. Серена еще точно не знала, какие правила действуют в центре насчет встречи двух свами, и поэтому, открыв холодильник, чтобы сделать выбор, что сегодня предложить богам, она решила что-нибудь сказать.

– Вы всегда читаете в такое время? То есть ранним утром? – мягким шепотом спросила она.

Свами Сварупанада поднял глаза на Серену и улыбнулся.

– Да, потому что только в этот час у меня есть время для чтения.

– Вау. Вам действительно приходится рано просыпаться, чтобы почитать. Впечатляет.

Серена вынула ананас и положила его на стойку. Потом взяла длинный нож и начала чистить тропический плод. Свами Сварупанада вернулся к своей книге. Рубая свой ананас, Серена украдкой бросала на него взгляды. Для служителя бога Вишну свами Сварупанада был по-настоящему хорошо сложен. Неужели все это благодаря занятиям йогой? Интересно, позволено ли свами посещать тренажерный зал? Серена так не думала. Лицо свами Сварупанады трудно было описать, однако это было лицо настоящего мужчины. Голова его была побрита не полностью – это больше походило на очень короткую стрижку ежиком, которая ему очень шла. Так мог бы выглядеть крутой армейский сержант – высокий, с мускулистой грудью и длинными руками с рельефными мышцами. А в своих оранжевых одеждах свами он, вместо того, чтобы выглядеть глупо, почему-то, наоборот, выглядел, скажем так, «оранжево супергорячим».

Говорили они с Сереной очень коротко, однако ей и не нужно было много слов, чтобы раздуть пламя своего желания. Каждое утро она вставала чуть раньше, специально чтобы поговорить со свами Сварупанадой. И каждое утро он сидел за табурете у кухонной стойки и спокойно читал, нацепив на кончик носа маленькие круглые очки.

Вторник, 5: 30:

– Доброе утро, свами Сварупанада.

– Доброе утро, свами Дургананда.

– Как ваша книга? Вам нравится?

– Да, это лучшее из всего, что я читал о пранаяме. – На этот раз он отложил книгу в сторону. – Кстати, хотел спросить: как вы приспосабливаетесь к новой жизни?

Серена направилась к холодильнику.

– Просто удивительно, какие мысли приходят в голову, когда пытаешься успокоить свое сознание.

Свами Сварупанада скрестил руки и посмотрел на Серену.

– Правда? Например?

Серена почувствовала, как ее лицо краснеет, и подумала, что теперь, когда у нее нет волос, покраснела, наверное, вся голова.

– О, просто всякая всячина из моего суматошного сознания, захламленного в прошлой жизни. А вы давно в этой организации?

С тех пор они начали разговаривать по-настоящему. Свами Сварупанада рассказал ей, что сам он из Новой Зеландии (оттуда и акцент) и что свами он уже восемь лет. Он рассказал ей о том, что его медитационные практики стали такими интенсивными, а приобретенный опыт оказался таким блаженным, что он почувствовал необходимость сделать следующий шаг и отречься от мирской жизни. Серена захотела узнать об этом подробнее. Пока они беседовали, она выложила на блюдо целую гору подношений.

Среда, 5: 15:

– Доброе утро, свами Сварупанада.

– Доброе утро, свами Дургананда. Как вы себя чувствуете сегодня утром?

– Очень хорошо, свами. – Серена начала вынимать муку, мед и грецкие орехи.

Сегодня утром она решила приготовить в качестве подношения свой знаменитый бананово-ореховый хлеб. В конце концов, нужно же было как-то занять время, флиртуя с человеком духовного сана. (Серена совершенно забыла, что этот самый духовный сан есть теперь и у нее.) При этом Серена уговаривала себя, что нет более удачного способа начать очередной день, чем вдыхая во время медитации разливающийся вокруг аромат свежего бананового хлеба. К тому же остаток этого хлеба они могли бы съесть за завтраком. И она принялась разминать в миске бананы.

– А как проходит ваша медитационная практика? – спросил свами Сварупанада. – Вчера вы упомянули о множестве мыслей, которые приходят вам в голову. А по самой практике у вас нет вопросов?

Единственный вопрос, который мучил Серену на данный момент, был о том, как можно заниматься сексом, не нарушая обета безбрачия, но она знала, что о таких вещах ей спрашивать не следует. Поэтому Серена придумала кое-что другое.

– Да, свами, у меня есть вопросы. Когда я медитирую, то чувствую, как мои мысли замедляют ход; я чувствую больше спокойствия, больше мира в душе, более тесное соприкосновение с высшими силами, так что тут все хорошо. Но у меня нет никаких видений. В моем сознании не возникает белого света, нет разноцветного водоворота перед глазами. Я просто сижу и медитирую, понимаете?

Серена насыпала в другую миску муку и сахар, потом разбила яйца и принялась месить все это руками.

Свами Сварупанада закрыл свою книгу.

– Это абсолютно нормально. У ваших медитаций не должно быть какой-то определенной цели; это полностью противоречит данной практике. Главное – находиться в неподвижности. Опыт у каждого свой, и он должен быть разным. И меньше всего нужно ожидать, что во время медитации увидишь перед глазами фейерверк.

Серена улыбнулась. Она добавила бананы в жидкое тесто и все это тщательно перемешала.

– Кстати о фейерверках. Свами Дургананда, скажите мне вот что. Вы много в последнее время думали о сексе?

Серена резко подняла голову от своей миски и поначалу решила, что ослышалась. Однако по выражению лица свами Сварупанады, серьезному, без тени смущения, было похоже, что это вполне нормальный духовный вопрос. Она отвернулась к кухонным шкафчикам и, стоя к нему спиной, созналась:

– Собственно говоря, да. Если честно, я много об этом думала. Как будто была не в состоянии думать о чем-либо еще.

Серена сняла с верхней полки три формы для хлеба и отнесла их на стойку. Она старалась не смотреть на свами Сварупанаду, но все же не смогла удержаться. Подняв глаза, она увидела, что он ей улыбается.

– Вы не должны этого стыдиться. Просто ваше сознание реагирует на потребности вашего тела. Довольно скоро все это пройдет.

– Надеюсь. Нечто похожее бывает со мной, когда я соблюдаю пост. Тогда мне постоянно хочется читать кулинарные книги.

Серена налила жидкое тесто в формы, одну за другой поставила их в духовку и взглянула на часы. Было всего лишь 5: 30. Она даже не догадывалась, что может приготовить банановый хлеб так быстро. До медитации оставалось еще тридцать минут.

– Знаете, я, наверное, пойду и буду начинать. Медитировать.

Свами Сварупанада отодвинул свою книгу.

– Не убегайте так быстро. Почему бы вам не посидеть тут немного? Давайте поговорим еще. Вы сами откуда?

Серена улыбнулась и робко присела на табурет рядом со свами Сварупанадой, которого также называли свами Сваруп. Он смотрел на нее в упор и в течение последующих тридцати минут задавал ей разные вопросы – о ее семье, о том, где она работала, о ее любимой музыке. Сидя на цокольном этаже йоговского центра, окутанного ароматом бананового хлеба из духовки, и завтракая рядом с мужчиной, одетым в ярко-оранжевые одежды – причем нужно учесть, что оба они были практически лысыми, – Серена внезапно поняла, что такого потрясающего свидания у нее не было долгие годы.

Со следующего понедельника Серена пекла уже свежий дрожжевой хлеб типа встань пораньше, чтобы успеть приготовить тесто, дать ему подойти, вымесить его хорошенько и потом повторить это еще разок. А свами Сварупанада всегда оказывался на месте, иногда читая, иногда просто наблюдая, но неизменно разговаривая с ней. К концу недели они уже месили тесто и готовили вместе.

Последние полторы недели Серена могла думать только о свами Сварупанаде. Блаженно-отрешенное выражение ее лица, которое со стороны можно было бы истолковать как признак духовного пробуждения, на самом деле было отражением бессловесной щенячьей любви. Весь день, всю ночь Серена думала исключительно о том, что утром увидит его. А когда утром оказывалась рядом с ним, то уже не столько говорила и слушала, сколько буквально впитывала его в себя. Предполагалось, что во время медитации, занятий йогой, песнопений и повседневной работы она пытается добиться единения с Богом. Но вместо этого, собирая самые изысканные в истории Центра йоги «Джаянанда» блюда с подношениями для алтаря, Серена оказывалась в полном единении со свами Сварупом. То, что он говорил, те мнения, которые он высказывал, настолько перекликались с тем, о чем думала и что ощущала она, что, когда сказанные им слова долетали до ее ушей, казалось, что они превращаются в теплую вязкую массу, растекавшуюся в ее мозгу.

Это была радость. Каждую минуту, которую Серена проводила со свами Сварупанадой, она испытывала ни с чем не сравнимую радость. Мысль о том, чтобы добавить к таким сильным эмоциям еще и секс, практически стала чем-то чрезмерным для ее восприятия, слишком избыточным, чтобы ее сознание могло это воспринять. В скором времени стало заметно, что весь йоговский центр прибавляет в весе, с жадностью уплетая за завтраком горячий хлеб, ореховые булочки и маффины.

В четверг в 4: 30 утра Серена с волнением вошла в кухню; ее сердце учащенно билось, а глаза тревожно искали свами Сварупанаду – она боялась, что он по каким-то причинам не придет. Но он уже стоял у стойки. Свами Сварупанада застенчиво улыбнулся ей. Официальные приветствия вроде «Доброе утро, свами Сваруп» или «Доброе утро, свами Дурга» остались в далеком прошлом. Вместо этого эти двое людей, встречаясь ранним утром, молча обменивались сияющими взглядами.

Весь этот процесс приготовления теста и его вымешивания неминуемо должен был к чему-то привести. И этим утром свами Сваруп подошел к Серене, взял ее за плечи и, оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не видит, поцеловал ее в губы. Серена обняла его за шею и пылко ответила на поцелуй. Теперь, когда глаза ее были закрыты, а тело в конце концов коснулось его тела, Серена увидела тот самый белый свет, о котором все столько говорили – свет единения, умиротворения и неземного счастья. Ну наконец-то.

Таким образом, Серена продолжала вставать в 4: 30 утра, но на блюде для алтаря теперь появлялись лишь горсточка изюма да несколько фиников. Свами Сварупанада и свами Дургананда в конце концов сообразили, чем еще можно занять свое время, и стали заниматься этим везде, где могли спрятаться от посторонних глаз: в кладовке для продуктов, возле печки, на цокольном этаже. Если учесть, что в свое время у Серены срывало крышу от нескольких прожаренных куриных крылышек под соусом, можете себе представить, что с ней творилось, когда она занималась сексом с мужчиной, в которого была по уши влюблена. В конце концов наступил такой момент, когда они уже не могли дожидаться утра и опрометчиво искали места для встреч также и днем. Когда свами Сваруп брал в Центре микроавтобус, чтобы съездить в Хантс-Пойнт за продуктами, ему, разумеется, была необходима помощь; так почему бы не попросить об этом свами Дургананду? Они давали волю запретной для свами любви также и там, в задней части микроавтобуса, стоящего на обочине возле какого-нибудь индустриального пустыря в Южном Бронксе. Возможно, для этого Серене было необходимо принять обет безбрачия, однако теперь она наконец-то обрела полноценную сексуальную жизнь. Сезон засухи на этой ниве официально закончился.

Тем временем в Рио

Когда бразильцы говорили о вечеринке в школе самбы, мне представлялся зал в школе танцев с зеркалами на стенах и балетными станками, где, наверное, развешаны какие-нибудь транспаранты, из чаш для пунша разливают пунш и есть инструкторы, которые учат новичков самбе. Оказалось – ничего подобного. Мы с Флавией, Аланом, Каролиной, Анной, Фредерико и Джорджией приехали на микроавтобусе в один из беднейших районов города под названием Эстасио, расположенный вдалеке от популярных туристических зон – районов Ипанема и Леблон. Припарковались мы возле массивного бетонного строения, похожего на ангар для самолетов, только выкрашенный в синий и белый цвета и покрытый великолепными граффити с изображением звезд и лучей света. На стене громадными белыми буквами – также в технике граффити – было написано название этой школы самбы: «G.R.E.S.[46] Эстасио де Са». Внутрь потоком заходили люди, и мы в общей толпе присоединились к тому, что можно было бы описать как некую комбинацию грандиозных танцев в средней школе и масштабного праздника целого квартала. Помещение это было размером с футбольное поле. Все держали в руках пластиковые стаканы с пивом, а на полу уже валялись пустые банки и прочая тара. Мое сердце трепетало от возбуждения в предвкушении того, что я увижу нечто такое, чего большинству туристов не увидеть никогда.

Но это были пустяки по сравнению с тем, какой эффект на меня произвели барабаны. Как только мы вошли, я сразу поняла, что это был самый громкий, самый резонирующий звук, какой я слыхала в своей жизни; от него содрогалось здание, он врывался мне прямо в сердце. Человек сорок барабанщиков, расположившихся на приподнятых платформах, своим боем приводили толпу в неистовство.

По лестнице мы поднялись на небольшой VIP-балкончик, откуда открывался вид на всю эту картину. В дальнем конце ангара что-то бодро выкрикивали две певицы, стоящие на сцене. Это была уже не та толпа молодых людей, нарядившихся, чтобы провести вечер в городе, которых мы видели в Лапа. На мужчинах здесь были футболки, джинсы или шорты и кроссовки, а на женщинах – самые обтягивающие джинсы, какие я когда-либо на ком-либо видела, или юбки, настолько короткие, что мне невольно хотелось набросить на этих дам свой жакет, дабы прикрыть их наготу, а затем разогнать их по домам, оставив в наказание без ужина. Правду говорят, что у бразильянок самые потрясающие в мире попки, и сегодня вечером все это было выставлено напоказ во всей красе. Большинство людей танцевали самбу, разговаривали и пили пиво. Шатался в толпе и кто-то, одетый в красно-белые наряды. Я понятия не имела, что это за место, и не очень понимала, что мы тут делаем, но точно знала, что никогда бы этого не увидела, если бы не наша новая лучшая подруга Флавия.

– Я что-то не пойму, почему вы называете это школой самбы? – громко спросила я, перекрикивая барабаны.

– В каждом районе есть своя школа, где барабанят и танцуют самбу. Каждая такая школа выбирает песню, с которой она пойдет на карнавал, а там уже все соревнуются между собой.

– Получается, это что-то вроде сборных команд районов?

– Да, правильно. Это моя школа самбы. И через несколько минут она впервые представит песню, с которой будет выступать на карнавале. – Флавия посмотрела вниз на сплошную массу людей и вдруг улыбнулась. – Вон Марко!

Марко поднял голову, заметил Флавию и помахал ей рукой. Когда Флавия повернулась ко мне, на губах ее бродила глуповатая улыбка.

– Я не против того, чтобы он находился с нами, – сказала она, явно стараясь не выглядеть такой уж счастливой. Она подала Марко знак, чтобы он поднимался по лестнице. – Лучше я выйду и прослежу за тем, чтобы вышибалы пропустили его наверх.

Я посмотрела на барабанщиков и попыталась найти глазами Анну. Это была и ее школа самбы, и сегодня вечером она собиралась барабанить вместе с ними.

Песня умолкла, и вновь вступили барабаны, сначала медленно, словно чтобы сперва просто привлечь к себе внимание. Люди начали двигаться к центру зала; казалось, толпа заряжалась новой энергией. Фредерико обернулся к нам и сказал:

– Давайте спустимся на танцевальную площадку.

Джорджия, Фредерико, Алан и я стали сходить вниз по лестнице. Теперь уже барабаны работали на полную мощность, а собравшаяся толпа пульсировала и скакала в едином порыве.

Мы начали танцевать. Ну, точнее, Алан и Фредерико начали танцевать. Мы с Джорджией тоже вроде бы покрутились немного, изо всех сил стараясь раскачивать своими задницами, но самба – определенно не тот танец, который можно подделать. А потом парадом пошли танцоры. Их были десятки, и толпа разделилась, открыв для них широкий проход, чтобы они могли протанцевать по нему. На танцорах были «командные» костюмы – в белых и красных блестках. Сначала шли женщины в коротеньких красных юбочках и на ужасно высоких каблуках; они танцевали так быстро, а нижняя половина тела у них двигалась с такой скоростью, что казалось, будто они вибрируют в каком-то безумном сексуальном экстазе. Руки порхали по сторонам, ноги кружились в водовороте, а попки тряслись так быстро, что в принципе их при желании можно было бы использовать для эффективного взбивания сливок.

За молодыми яркими женщинами в крошечных юбках и топиках от бикини следовали маленькие старушки. Они тоже были одеты в красное и белое, однако их наряд состоял из юбок до колен, блузок с короткими рукавами и шляп. Старушки шли в ряд, образуя обрамление вокруг молодых женщин, или, точнее, защитный периметр против волков, которые могли ворваться внутрь, чтобы полакомиться этими красотками.

Старушки танцевали как люди, которые видели все это много раз. Им больше не нужно было размахивать руками и трясти задом, – уверена, они свое оттрясли и отмахали сполна. Сейчас они, скорее, просто вышли на парад. Не знаю, как протекает их остальная жизнь, и даже боюсь представить себе, насколько она может быть тяжелой, но убеждена: в тот момент эти дамы были в эпицентре большого праздника. Они были красно-белыми павами, которые важно вышагивали у всех на виду, гордясь собой, своим районом и своей песней.

Тем временем Джорджия, Фредерико и Алан пошли взять себе пива. Пока они ожидали в очереди – довольно далеко от танцпола, Фредерико склонился к Джорджии и сказал:

– Тебе не нужно искать кого-то, кто поцеловал бы тебя, прекрасная Джорджия. Я бы сам с радостью занялся с тобой любовью в любой момент, стоит тебе только попросить.

С этими словами наш помолвленный Фредерико поцеловал одинокую и сексуально озабоченную Джорджию на глазах у дорогого братца Анны, который при этом лишь смеялся и пил свое пиво. Фредерико был молодым сексуальным бразильцем, к тому же весьма эффектным. Мечты Джорджии о мести сводились к тому, чтобы поехать в Бразилию и умыкнуть там кого-нибудь у его жены. И теперь ей представился такой шанс: Фредерико был мужской вариацией той же Мелеа, и сейчас он хотел ее. Однако Джорджия, хоть и была новичком в том, что касается поиска новых знакомств, все же инстинктивно угадывала одно из основополагающих правил женщин-одиночек: «Мы, дамы, должны поддерживать и прикрывать друг друга».

Поэтому Джорджия осторожно отодвинула от себя Фредерико и сказала, что им пора возвращаться. В этот момент Джорджия получила ответ на свой вопрос, кто приглядывает за женщинами в Рио; как ни печально, но оказалось, что это делает только она. Затем моя подруга повернулась к Алану и, направив палец прямо ему в лицо, сказала:

– А ты… тебе должно быть стыдно. Ты ведь брат Анны.

Мы все встретились, присоединившись к Флавии и Марко на балконе. Сейчас в центре всего этого сумасшествия танцевали король и королева самбы – мужчина в белоснежном костюме и белой шляпе и женщина в красном бальном платье и с короной на голове. Люди размахивали вокруг них флагами, пока они танцевали – сначала раздельно, а потом вместе, рука в руке.

Как раз в этот момент снизу в нашу сторону что-то полетело. Я не видела, что это было, но Флавия мгновенно схватилась за лицо и сделала несколько неуверенных шагов назад. Рядом с ней тут же оказалась Каролина, которая подхватила ее под руку, спрашивая, что случилось. На полу возле Флавии валялась полная банка пива. Кто-то бросил ее в нас, и было неясно: то ли это чья-то безумная выходка, то ли за этим крылся злой умысел. Каролина усадила Флавию на стул, и я видела, что та отчаянно кривит губы, чтобы не расплакаться.

Все пытались понять, что же произошло, а глаз Флавии тем временем начал заплывать. Каролина побежала, чтобы принести льда, а Джорджия успокаивала Флавию, поглаживая ее по спине. Тут появилась и Анна; увидев, что случилось, она опустилась перед подругой на колени и начала гладить ее по голове. Флавия наклонилась вперед, подняла с пола злополучную банку пива и приложила ее к глазу, чтобы избежать отека. Стоявший рядом Марко выглядел немного растерянным. Женщину, которую он едва знал, ударили, но он плохо понимал, что делать и какова должна быть в этом его роль. Поэтому он просто нервно прохаживался вокруг, приглаживая волосы. После того как первое потрясение миновало, Флавия сказала, что она в порядке. Анна предложила уйти отсюда, и все мы – Джорджия, Флавия, Марко, Алан, Анна, Фредерико и я – снова набились в микроавтобус.

Итак, учитывая то, что находились мы в Рио и что на улице было три утра, единственный разумный выход заключался в том, чтобы направиться в местный ресторан «Пиццария Гуанабара». Когда мы вошли туда, я увидела вполне взрослых мужчин и женщин, абсолютно трезвых и хорошо одетых. Они весьма пристойно ели свою пиццу, словно дело было в восемь вечера, причем некоторые из них были с детьми.

Мы сели и завели разговор, стараясь рассмешить Флавию, которая прижимала лед к опухшему глазу. Она была молодчина в лучшем смысле этого слова – ни тени жалости к себе. Глядя на нее, я поняла, что узнала еще кое-что насчет того, каково быть одной: «Бывают такие ночи, когда ты можешь получить банкой пива по физиономии. Такое случается, и лучше не быть тряпкой в такой ситуации».

Флавия постепенно стала клониться в сторону Марко и окончательно прислонилась к нему, когда он обнял ее за плечо. Он наконец нашел себе место, подставив свое тело, к которому она могла прильнуть, и придерживая Флавию рукой, чтобы она чувствовала себя защищенной. Она могла быть самой непокорной и крутой девушкой в Рио, но сейчас была ранена и спряталась в засаду. И в этот момент было не важно, сколько было рядом с ней подруг, готовых прийти ей на помощь; ничто не могло заменить ощущения крепкой мужской груди под щекой и прикосновения обхвативших ее мускулистых рук.

Позже, когда мы высадили их перед домом Флавии, Марко помог ей выйти из машины и нежно обнял рукой за талию. У меня появилось еще одно соображение относительно того, каково быть одной: «Если в твоей жизни случится неудачная ночь, когда ты получишь банкой пива в лицо, ты никогда не знаешь, кто может оказаться рядом, чтобы утешить тебя».

Когда Алан в конце концов подъехал к нашему отелю, в автобусе оставались только мы с Джорджией. Моя подруга посмотрела на Алана и снова, в последний раз сказала:

– Тебе должно быть стыдно.

Тем временем в Штатах

– Так ты занимаешься сексом со свами-парнем? – изумленно переспросила Руби.

Серена собрала их на ужин в ресторане на углу Двадцать четвертой улицы и Восьмой авеню, и, честно говоря, они были слегка сбиты с толку. И не потому, что Серена призналась в том, что занимается любовью со свами, а потому, что выглядела она как ребята кришнаиты, которых вы уже не увидите в аэропортах, и все посетители пялились на них.

– Но ты ведь недавно вроде бы приняла обет безбрачия? – добавила Руби.

– А до обета у тебя секс вообще-то когда был? – не слишком тактично поинтересовалась Элис.

– У меня не было секса четыре года.

Руби взглянула на Серену с глубоким сочувствием. А Элис продолжила допрос свидетельницы:

– Значит, у тебя не было секса, потом ты приняла обет безбрачия и теперь опять занимаешься сексом?

– Все совсем не так, – сказала Серена, занимая оборону. – Я влюбилась. Я могла влюбиться в кого-то в каком-нибудь кафе или на занятиях в школе – просто так уж вышло, что я влюбилась, когда уже стала свами. Это большое чувство, которое бывает раз в жизни.

Наши дамы не знали, что на это сказать. Они по-прежнему пытались игнорировать тот факт, что все в зале таращатся на Серену.

– Ну, – неуверенно сказала Руби, – по-моему, священники и монашки постоянно влюбляются.

Элис отхлебнула диетической колы.

– Но у вас же это как-то не по-настоящему, да? Это вроде выдуманной религии? Никто ведь не собирается заявлять тебе, что ты теперь грешница, тебе гореть в аду и все такое?

– Индуисты не верят в ад. Они верят в карму.

Элис взяла соломку картофеля фри с тарелки Руби.

– А сама ты веришь, что если будешь нарушать свои обеты, то в следующей жизни родишься каким-нибудь муравьем или еще кем-то в этом роде?

– Ну, тогда скорее уж проституткой, – виновато произнесла Серена.

Элис рассмеялась.

– Точно. Наверное, ты возродишься грязной уличной потаскухой.

Серену это не развеселило.

– Я собрала вас, девчонки, потому что Джулия уехала и мне больше не с кем поговорить. Я взяла на себя по-настоящему большое обязательство и, похоже, сделала неправильный выбор.

Дамы дружно протрезвели.

– А ты спросила у него о его чувствах?

Серена схватилась за голову руками.

– Его мучает совесть. Он чувствует себя ужасно.

Руби подскочила на месте.

– Неужели он хочет оставить церковь? В смысле храм или как это там у вас называется?

– Он еще не знает. Он сказал, что с ним такого никогда в жизни не было.

Элис схватила уже два кусочка картофеля и сунула их в рот.

– Если это на самом деле любовь, вы оба должны забыть все на свете и идти ей навстречу. Ради бога, это же любовь! Это чудо. И все остальное не имеет значения.

– Но пока что это ничего не значит. Существует масса людей, которые влюбляются друг в друга и не могут сохранить это чувство. В индуистской религии много говорится о том, что этот мир, наше существование – всего лишь иллюзия. Возможно, я могла бы влюбиться в кого угодно, в первого мужчину, с которым переспала бы после четырех лет без секса. Он свами уже восемь лет. Как я могу говорить с ним об этом, если нет никаких гарантий того, что это сработает? Влюбиться – это еще ничего не значит.

Элис надеялась, что Серена была права. Она надеялась, что так оно и есть: влюбиться – еще ничего не значит. Она надеялась, что в ее с Джимом случае победят уважение и доброта, при некоторой поддержке Брэда Пита. Возможно, любовь – это лишь безрассудство и страсть, и на основании этого нельзя принимать важные жизненные решения.

Руби вспоминала мужчин, о которых думала, что она в них влюблена, с кем у нее был фантастический секс, и в итоге это ничем не закончилось. В данный момент все они для нее ничего не значили. Серена была права: это иллюзии. Но прежде чем эти слова сорвались с языка Руби, их произнесла Элис.

– Наверное, прямо сейчас тебе не следует предпринимать никаких радикальных действий. Для тебя пока что все это ново, и ты плохо представляешь, что на самом деле происходит с вами обоими. Не нужно бежать впереди паровоза.

Серена с облегчением закивала.

– Ты права. Ты права. Это хороший план. Мне нужно просто подождать.

Они посидели молча, испытывая некоторое удовлетворение оттого, что, по крайней мере, хоть эта проблема может быть решена. Руби отхлебнула свой кофе и посмотрела в окно. Там она увидела двух тринадцатилетних мальчишек, одетых в стиле хип-хоп, которые показывали на Серену пальцами и смеялись. Руби быстро отвела глаза в сторону, сделав вид, что ничего не заметила.

Тем временем в Рио

Проснувшись на следующее утро, я увидела, что Джорджия лежит и внимательно смотрит на меня.

– Сегодня я собираюсь нанять проститутку.

– И тебе тоже доброго утра.

– А почему бы нет? В аэропорту я должна быть не раньше восьми. Времени у меня навалом.

Произнеся это, она открыла каталог проституток на заложенной странице и взялась за телефон. Номер Джорджия набрала без колебаний. Крайне деловым тоном моя подруга поинтересовалась, может ли она пригласить Мауро сегодня на час дня. Она дала адрес нашего отеля, назвала номер нашей комнаты, согласилась на цену в пятьсот долларов и повесила трубку. Некоторое время мы сидели молча.

Затем Джорджия вдруг рассмеялась.

– Но я же на самом деле не могу пойти на это, правда? Ради бога, я все-таки мать.

У меня вырвался вздох облегчения.

– Верно, не можешь. И я рада, что к тебе в конце концов вернулся рассудок. Перезвони им.

Джорджия на мгновение задумалась.

– Нет, думаю, я все-таки это сделаю. Мне хочется узнать, смогу ли я получить удовольствие от секса, за который плачу деньги. К тому же мы ведь все-таки в Рио…

Я не верила своим ушам. Джорджия и в самом деле собиралась заняться сексом с человеком, которого наняла для этих целей. Я была убита, я нервничала, меня это раздражало – и при всем при этом, должна признаться, я находилась под впечатлением.

В полдень мы с Джорджией начали готовиться к ее «свиданию» с Мауро. Мы сошлись на том, что, когда он придет, я буду в номере, чтобы мы могли вдвоем посмотреть на него, прежде чем моя подруга останется с ним наедине. В глубине души я надеялась, что в какой-то момент до его появления Джорджия струсит. Ее затея и в самом деле казалась мне немного безрассудной. А тем временем мы тщательно продумывали, что она наденет. Изучив содержимое ее чемодана, забитого сарафанами, шортами, туфлями на шпильках и вечерними нарядами, мы остановились на джинсах и футболке. Почему-то нам не хотелось, чтобы Джорджия выглядела слишком уж страстно жаждущей. Я хотела, чтобы на ней было что-то такое, в чем она – в случае, если миссия по каким-то причинам сорвется, – не будет чувствовать себя глупо. Я имею в виду, что может быть хуже, чем сидеть в гостиничном номере в каком-нибудь откровенном неглиже, после того как ты отослала домой мужчину-проститутку без секса? Джинсы и футболка показались нам обеим правильным выбором. В конце концов, для чего, собственно, нужны эти пятьсот баксов? Разве не для того, чтобы Джорджия могла заняться сексом и при этом не переживать о том, как она выглядит?

Ровно в час, минута в минуту, консьерж объявил, что Джорджию хочет видеть мистер Торрес.

– Спасибо. Могли бы вы попросить его подняться ко мне через пять минут? – монотонным голосом произнесла Джорджия и повесила трубку.

После чего мы дружно взвизгнули и принялись носиться по комнате.

– Что нам делать? Что мы ему скажем, когда он войдет?! – воскликнула я, запрыгивая на диван.

– Во-первых, мы скажем ему, что ты не останешься и что мы не собираемся создавать ситуацию вроде «две вместо одной за те же деньги».

– Интересно, как ты это произнесешь, чтобы это не прозвучало… ну, не знаю!

– Это безумие! Я сошла с ума? Я сошла с ума!! – сказала Джорджия, которая теперь нервно шагала по комнате.

– Вино! Тебе нужно выпить! Как мы об этом раньше не подумали? – Теперь и я прониклась – наш поезд пыхтя трогался с места, и мне стало любопытно, куда он нас завезет.

Джорджия рванулась к мини-бару. Откупорив маленькую бутылочку вина, моя подруга основательно приложилась к ней, а затем передала мне. Я вдруг тоже захотела выпить.

– О чем мы будем с ним говорить? – нервно спросила Джорджия. – Обычно на первом свидании задают вопросы вроде «Чем ты зарабатываешь на жизнь?», «Нравится ли тебе твоя работа?», «Где ты живешь?» Но что я могу ему сказать?

Я сделала еще один глоток шардоне.

– Не знаю. Просто говори о Рио, задавай вопросы о Бразилии. Спроси, как называется та штука, которую мы ели и которая нам так понравилась. Ну та, похожая на песок.

– Ага. Рио и еда. О’кей.

Я допила маленькую бутылочку вина и тут же открыла следующую.

– Я налью вам два бокала – один тебе, другой ему.

– О’кей, правильно, это снимет напряжение. – Джорджия взяла два бокала и вдруг замерла.

– Погоди, а что, если он не пьет?

– Трезвый парень-проститутка? Ты в это веришь? – сказала я, наливая вино трясущимися руками.

– Ты права, ты права. – Джорджия поставила полный бокал на стойку. – Теперь мы должны разработать план. Нам нужно подобрать какое-то слово, на случай если кто-то из нас уловит от него какие-то нехорошие вибрации.

– Поняла. Правильно, – произнесла я, тоже начиная ходить по номеру. – Как насчет… хм… скажем, «танцевать самбу»? Я скажу, что мы ходили танцевать самбу и это было весело.

– Нет, это слишком позитивно. Это собьет меня я с толку, и я подумаю, что он тебе нравится.

– О’кей, а если так: «Мы ходили танцевать самбу, и это оказалось для нас слишком трудно»?

– Это хорошо, в смысле, если «танцевать самбу» плохо, значит он плохой, я поняла. А что, если я уловлю от него положительные флюиды и захочу, чтобы ты ушла?

Джорджия, глядя в зеркало, взбивала волосы. Она резко развернулась и бегом кинулась в ванную. Там она схватила бутылку листерина и принялась энергично полоскать рот.

– Говори правду. Так и скажи: «Ну, Джулия, думаю, тебе уже пора идти на твою встречу».

– О’кей, хорошо. – Джорджия вернулась в комнату и сделала большой глоток вина из своего бокала. Потом скривилась. – Хм, листерин с шардоне, фу! – Она снова убежала в ванную, сплюнула и еще раз прополоскала рот.

И тут я спросила:

– А что, если ты попросишь меня уйти, а у меня по отношению к нему возникнет плохое предчувствие?

– Тогда, после того как я попрошу тебя уйти, ты скажешь: «О’кей. Но перед этим можно тебя на пару слов?», и мы выйдем в коридор переговорить.

Джорджия вернулась в комнату и снова приложилась к вину. На этот раз гримас она уже не строила, а продолжала глотать.

– О’кей, звучит нормально. – Я перестала расхаживать по номеру и остановилась. – Ладно. Думаю, мы готовы.

В этот момент, словно по команде, раздался стук в дверь. Мы с Джорджией застыли на месте, потом подбежали друг к другу и схватились за руки.

– Я открою, – сказала я, почувствовав прилив отваги.

Я подошла к двери и положила руку на ручку. Прежде чем повернуть ее, я оглянулась на Джорджию. Мы беззвучно, одними губами вскрикнули, а затем я отвернулась от нее и открыла дверь.

На пороге стоял Мауро, наш Таинственный Герой-любовник, словно вышедший из какой-то настольной игры образца семидесятых годов. Не знаю, что такое с этими бразильцами, но улыбка у него была ослепительная и мгновенно располагала к себе. Со своим острым носом и немного набриолиненными коротко стриженными волосами он вполне мог бы сойти за героя какой-нибудь мыльной оперы. Мауро был молод, лет эдак двадцати семи. По странному совпадению на нем были джинсы и футболка. Первой моей мыслью было: «Не гей и не серийный убийца». Затем мне пришло в голову спросить: «И что такой славный парень, как ты, тут…» Однако вместо этого я сказала:

– Вы, должно быть, Мауро. Заходите, пожалуйста.

Он улыбнулся и вошел. У Джорджии на лице застыла такая широкая улыбка, что я начала опасаться, как бы кожа у нее на щеках не лопнула. Чтобы избежать замешательства, я произнесла:

– Я скоро ухожу. Просто хотела поздороваться и убедиться, что все… о’кей.

Мауро кивнул.

– Все хорошо. Конечно.

Джорджия подошла к нему с бокалом. Я видела, что пальцы у нее дрожат.

– Не хотите ли вина? – Голос у нее оказался намного спокойнее, чем руки.

– Да, было бы здорово. – Мауро взял бокал и сказал: – Присядьте, пожалуйста, и давайте расслабимся.

Мы обе тут же сели, словно послушные дрессированные собачки. Мы с Джорджией опустились на диван, а Мауро расположился в кресле справа от Джорджии. Посреди всей этой нервотрепки я вдруг сообразила, что мы забыли кое-что важное: возможно, для нас это и было впервые, но о нем-то этого точно не скажешь.

– Как вам нравится Рио? – бодро спросил Мауро.

Пока Джорджия распространялась о пляже, о Лапа и обо всем прочем, я пыталась разобраться в Мауро. Было не похоже, чтобы он ненавидел свою работу. Также было не похоже, что он сидит на наркотиках или что внизу его ждет какой-нибудь здоровенный детина в мехах и мягкой фетровой шляпе, чтобы вздуть его потом и отобрать деньги. Казалось, Мауро абсолютно доволен тем, что сейчас находится здесь с нами. Возможно, он немного успокоился: Джорджия была хороша даже в джинсах и футболке. А может быть, ему просто нравится заниматься сексом с женщинами. Так почему бы не извлечь из этого выгоду? Но как же ему все-таки удается поднять свой аппарат на всех баб подряд? Такое не подделаешь. И как быть с непривлекательными клиенками, которые ему тоже наверняка попадаются? Может, он прокапывает себе виагру внутривенно? Вопросов у меня было такое множество, что я в конце концов не выдержала.

– Скажите мне, Мауро, вам нравится ваша работа?

Джоржия уставилась на меня, пытаясь телепатически заткнуть мне рот.

Мауро улыбнулся. Опять-таки, с любопытствующими дамочками он, видимо, встречался не в первый раз.

– Да, очень. Зарабатывать на жизнь в Рио непросто, и я люблю женщин, – любезно ответил он.

Я снова внимательно посмотрела на него, и он опять показался мне вполне безопасным. Но было в нем что-то необычное, какая-то смутно угадываемая незаполненность. Пустота.

Я продолжала давить.

– А не сложно ли вам заниматься сексом с женщинами, которые… скажем, непривлекательны?

Мауро удивленно поднял брови и покачал головой.

– Нет непривлекательных женщин, когда они получают удовольствие.

Не сомневаюсь, что Руководство для Мужчин-проституток начинается именно с этих слов, однако это сработало. Следующее, что я услышала, было:

– Джулия, а не пора ли тебе идти на свою встречу?

Я взглянула на Джорджию, которая как раз пыталась силой мысли телепортировать меня за дверь. Когда дело касается сексуального возбуждения, слабый пол так же легок на подъем, как и сильный. Но только вместо порнографии нам нужен мужчина, который солжет и скажет, что мы прекрасны несмотря ни на что.

– Да, конечно, мне и вправду нужно идти. – Я встала с дивана, и Мауро тоже поднялся. Подготовлен он был хорошо. – Было очень приятно с вами познакомиться.

Я взяла свою сумочку, накинула легкий жакет и вышла. На пороге я обернулась и взглянула на Джорджию. Она нетерпеливым жестом перебирала пальцами и глупо улыбалась. И я поняла, что с ней все будет хорошо. А может статься, даже лучше, чем просто хорошо.

Чтобы убить время, я решила прогуляться на пляж. Стоя на песке, я смотрела на две красивые, покрытые зеленью горы, торчавшие среди океана – горы, форму которых многие сравнивают с ягодицами бразильских женщин.

Я тоже не удержалась от такого сравнения. Даже у гор задница была лучше, чем у меня.

Идя вдоль берега, я размышляла о Томасе и о времени, которое мы с ним провели вместе. Возможно, я все это просто выдумала – нашу внутреннюю связь, романтику. Проходя мимо женщин в бикини из веревочек, полностью выставлявших напоказ их попки, я мучительно искала на них признаки целлюлита. Но не тут-то было.

Разглядывая на ходу эти совершенные гладкие тела, я думала, что, может быть, Томас не позвонил мне как раз из-за моего целлюлита. Должно быть, он переспал со мной, потому что почувствовал какую-то связь между нами, однако потом, когда вспомнил все мои прелести, которые видел и которых касался, он в конце концов пришел в себя. Я села на песок и задумалась, когда же это закончится. Когда я наконец буду чувствовать себя классной с таким телом, какое у меня есть? Уговаривать себя полюбить себя же – это уже слишком. Гетеросексуальным женщинам необходимы мужчины. Которые твердили бы им, что они красивые, сексуальные, фантастические – в общем, такие, какие мы и есть. Потому что окружающий мир каждый день говорит нам, что мы недостаточно красивы, недостаточно стройны, недостаточно богаты. И наивно ожидать, что мы будем хорошо себя чувствовать только с помощью нескольких аффирмаций и пары свечек. Но когда меня уже начало засасывать в вакуум отчаяния и жалости к себе, я кое-что вспомнила: тот парень, Пауло, он ведь оставил мне свой номер.

Я почти что забыла об этой восхитительной информации и, словно тонущий, который мертвой хваткой хватается за спасательный круг, тут же вцепилась в свой телефон и нашла номер Пауло. Потом набрала его. Просто не могла удержаться. В конце концов, это же Рио. Да и Томас мне не позвонил.

И тут я вспомнила, что Пауло не говорит по-английски. Тогда я решила послать СМС, чтобы ему могли помочь, когда рядом окажется кто-то, кто сможет понять текст. Я набрала: «Привет, Пауло. Не хотел бы ты сегодня встретиться?» После этого я захлопнула свой мобильный и стала думать о том, как там дела у Джорджии.

Разве мы не отвратительны? Спим с проститутками, заводим интрижки с женатыми мужчинами, заводим связи на одну ночь. Неужели это единственный возможный образ жизни, когда ты одна? Прежде чем я успела задуматься над этим более основательно, пропищал мой телефон, сигнализируя о полученной СМС. Она была от Пауло. Он написал, что может встретить меня у моего отеля через десять минут. Как сказал бы Томас, «ты должна ответить “да” своей жизни». И один из самых приятных моментов одиночества как раз и заключается в том, что ты можешь говорить жизни «да» так часто, как тебе заблагорассудится.

Я ринулась в свой отель и с помощью кредитки сняла еще один номер. Слава богу, что свободный номер нашелся. Я тут же отослала Пауло номер своей новой комнаты, и вскоре он появился. Когда я открыла ему дверь, его глаза сияли.

– Привет, Пауло! – сказала я, думая о том, как много из сказанного мной он сможет понять.

Однако прежде чем я успела произнести что-то еще, он уже обнял меня и поцеловал. Его язык, мягкий, как перышко, касался моего медленно и нежно. Так мы и стояли, подвешенные во времени за наши губы и языки. Казалось, что Пауло сосредоточен исключительно на этих поцелуях и на том, чтобы его язык не сделал ни одного неточного движения. Продолжая целоваться, мы простояли посередине комнаты минут пятнадцать. В этом деле Пауло был лучшим из всех, к кому я получала привилегию прижиматься губами.

Затем он обвил меня рукой за талию и поднял. Пауло держал меня на весу и целовал, отчего я чувствовала себя крошечной. И очень изящной. Потом он поставил меня обратно на пол и начал мягко целовать в шею. Во время этих поцелуев Пауло касался моей головы, волос, массировал мне плечи. Потом он осторожно приподнял мои волосы и поцеловал меня в затылок, продолжая прижиматься ко мне всем телом. Его руки медленно прошлись по моей груди, опустились до талии и забрались под майку. Я снова повернула к нему свое лицо, а он склонился ко мне и поцеловал в губы, все так же лаская мою грудь. Его левая рука заскользила по моему бедру. Она нырнула под мою длинную свободную юбку и осторожно подняла ее. Наше дыхание участилось, и я тихо охнула, когда рука Пауло нашла дорогу между моих ног. Правой рукой я опиралась на письменный стол, чтобы удержать равновесие, когда он напирал на меня. Пауло поставил мою левую ногу на стул, стоявший у стола. Моя левая рука была у меня за спиной и гладила его ягодицы и бедра. Я чувствовала его напряженный орган, прижимавшийся к моей пояснице. Пальцы Паоло двигались у меня между ног, изучая и обследуя там все. Я тяжело дышала. Пауло освободил обе руки и медленно стянул с меня юбку вместе с трусиками. Они упали на пол, и я переступила через них, а он тем временем стянул мою футболку через голову. После этого Пауло снял свою рубашку. Я почувствовала прикосновение его теплой гладкой кожи. Мне хотелось повернуться, хотелось гладить его грудь, обвить его торс руками и заглянуть Пауло в лицо, но я не смела пошевелиться.

А затем, словно этот гений еще недостаточно поразил мое воображение, Пауло освободил одну руку, полез в задний карман своих шортов и извлек оттуда презерватив. Подсознательно я очень боялась момента, когда нам придется оторваться друг от друга и кто-нибудь из нас промямлит что-то вроде «А у тебя есть?..» или «А разве мы не воспользуемся?..» Но Пауло уберег меня от этого. Он был джентльменом и звездой любительского порно одновременно; поэтому он просто вынул презерватив, снял упаковку и надел его.

Я подозреваю, что есть женщины, которые по-настоящему хороши в ситуации, когда нужно использовать презерватив, и могу себе представить, как они вынимают его из обертки, разворачивают и надевают на своего ожидающего мужчину. Но только не я. Лет с тридцати пяти презервативы означают для меня серьезную опасность потери возбуждения у партнера. Не знаю, касалось ли это исключительно мужчин, которые попадались лично мне, либо дело было во мне самой, но мною было утрачено такое количество возможностей в тот самый момент, как только на свет извлекались презервативы, что они просто начали приводить меня в ужас. После целого ряда таких несчастных случаев я стала отказываться иметь с ними дело. Конечно, я ими пользовалась, но мои руки боялись к ним прикасаться. В конце концов, это должно быть проблемой мужчины. И в случае неудачи он может винить только себя. КАК БЫ ТАМ НИ БЫЛО, Пауло был возбужден, у него был презерватив, и он изящно вошел в меня. Его голова находилась рядом с моей, руки, плечи, бицепсы окружали меня, обволакивая со всех сторон. Он шептал мне в ухо:

– Какая ты красивая, – и целовал.

Затем его язык лизнул мне мочку уха и двинулся вокруг, щекоча горячим дыханием. Этот парень был настоящим человеком-оркестром, все в одном: его правая рука снова оказалась у меня между ног, попадая как раз в то самое, нужное место; от прикосновений его языка моя шея покрылась гусиной кожей, и при этом Пауло находился внутри меня, двигаясь плавно, нежными толчками. И все это – я вас умоляю! – он делал стоя. Я чувствовала растроение личности, если можно так выразиться, оттого, что ласкали и целовали все мои сексуально чувствительные зоны, при том что этот потрясающий мужчина делал все это в одиночку. Я издавала какие-то громкие страстные звуки, которых никогда раньше не слышала. Пауло не остановился ни на мгновение, когда мое тело извивалось и выгибалось на пике наслаждения. Я повернула к нему лицо и горячо поцеловала в губы. Повернув меня лицом к себе, Пауло поднял меня и сел со мной в кресло, так что я оказалась сверху. Я хотела наградить его. Он положил руки мне на бедра и задал ритм. Наступила моя очередь поработать, и я двигалась под его руководством, стараясь, чтобы мои бедра оставались сильными – если бы мои ноги свело судорогой, это было бы очень невежливо. Я видела глаза Пауло совсем близко: сейчас он был сосредоточен на собственном удовольствии. Но затем он поднял голову, притянул меня к себе и поцеловал, запустив руки мне в волосы. Мы двигались синхронно, я обнимала его за шею, целуя и тяжело дыша. Внезапно Пауло взялся за подлокотники кресла, заставил меня крепко обвить его тело ногами и встал. Вместе со мной он подошел к кровати и уложил меня. На мгновение меня пронзил параноидальный страх. Я что-то не так сделала? Или не попала в такт? Иногда, когда находишься сверху, бывает трудно правильно… Я отогнала от себя эту мысль, потому что Пауло лег на меня, придавив своим весом. Время от времени Пауло открывал глаза, смотрел на меня, целовал и улыбался. Сейчас он словно был один на один с самим собой, точно зная, как ему двигаться, чтобы получить разрядку. Что в итоге и произошло. При этом он приговаривал по-португальски:

– Meu Deus, meu Deus![47]

Пауло отодвинулся в сторону, а я перекатилась на бок, к нему лицом. Наши руки и ноги были переплетены, и мы нежно поцеловались. Пролежав так минут двадцать, Пауло шепнул мне на ухо:

– Теперь я должен уйти.

Еще через три минуты он оделся и поцеловал меня на прощание. Он тихо шепнул мне:

– Ты мне нравишься. – После чего стал историей.

Я легла обратно на кровать, чтобы обдумать, что я чувствую в связи с происшедшим, но времени на размышления у меня было немного, потому что мне на мобильный позвонила Джорджия. Можно было возвращаться в наш номер. «Ну, а теперь скажите мне, что мы не свингеры», – подумала я.

Когда я вернулась, кровать, слава богу, была уже застелена и нигде не было никаких следов секса. Джорджия собрала свои вещи и готова была отбыть в аэропорт.

– Привет, Джулия, – сказала она, не пускаясь ни в какие рассказы.

– Привет, – ответила я и села на диван, но потом решила особо не деликатничать. – Ну, и как все прошло?!

Джорджия опустилась в кресло и задумалась на добрых две минуты.

– Должна сказать, что платить за секс не так уж плохо.

Моя подруга выглядела по-прежнему, ничего не изменилось. Мне это почему-то показалось странным, как будто секс за деньги каким-то образом должен был мгновенно отразиться на внешности человека. Будь это так, по всей Америке оказалось бы гораздо больше жен, подавших на развод. Но я в любом случае ждала ответа на свой вопрос.

– Это было хорошо. Это было очень хорошо.

– Ну, так расскажи мне!!!

– Ладно, ладно. – Джорджия была очень серьезна, как астронавт, описывающий, каково это – пройтись по Луне. – В постели он потрясающий. Как настоящий профессионал. Мауро очень долго способен сохранять напряжение, он реально очень сильный, швырял меня по всей комнате – в хорошем смысле слова, – и это действительно принесло мне удовлетворение.

– Значит, это было хорошо, – сказала я. – В общем, неплохая штука. Ты рада, что сделала это?

Джорджия снова задумалась.

– Да. Рада. Я имею в виду, физическое удовлетворение было на высшем уровне. – Она встала с кресла, прошла к зеркалу возле письменного стола и, взяв лежавшую на нем помаду, принялась подкрашивать губы.

– Ну и?..

– Ну… вот и все. Физическое удовлетворение было идеальным. Если бы я захотела немного поворчать, я бы сказала, что это было холодновато. Не в смысле «грубо» или «бесчувственно». А как-то так, будто…

– Будто занимаешься сексом с проституткой.

Джорджия расхохоталась.

– Точно. Как будто у меня был секс с проституткой.

Как раз в этот момент зазвонил телефон. За Джорджией приехало такси.

– Но знаешь что? – сказала Джорджия. – Уезжать отсюда удовлетворенной физически не так уж плохо.

Я улыбнулась. Это было совсем неплохо.

Джорджии пора было уезжать. Я вышла проводить ее до такси и уже внизу крепко обняла. Я подумала, как здорово было бы сейчас прыгнуть в машину вместе с ней и вернуться домой. Но я выстояла. На прощание Джорджия протянула мне листок бумаги.

– Это номер телефона моей кузины Рейчел из Австралии. Она очень веселая и всех там знает.

– Что? Австралия?

– Мне это неожиданно пришло в голову.

– У тебя есть родственники в Сиднее? Вроде бы далековато.

– Я знаю. Но ведь у тебя есть эта штука – кругосветный билет.

– Это да. Но все равно, похоже, слишком далеко. Не хочу пережить еще один приступ страха, чтобы потом не накачиваться лексомилом и не вырубаться где-то над южной частью Тихого океана.

– Вот. – Джорджия протянула мне маленький пластиковый пакетик с какими-то таблетками. – Возьми немного моего ксанакса. Просто в качестве замены лексомилу. Действует замечательно.

– Но мне придется лететь одной. А это очень далекое путешествие.

– Зато, когда ты попадаешь туда, ты познакомишься с моей кузиной Рейчел. А уж она поможет тебе со всем, что тебе понадобится.

Я опустила глаза на пластиковый пакетик, который держала в руках. Лекарств на поездку у меня определенно было достаточно.

– Что ж, я читала, что в Австралии катастрофически не хватает мужиков. Так что это будет подходящее место для моих исследований.

Джорджия посмотрела на меня тем самым взглядом и тем самым тоном сказала:

– Джулия, езжай.

И я мгновенно повиновалась.

Правило 6

Дружите со статистикой, потому что ничего мы с ней поделать не можем (или можем?)

Мне всегда казалось, что мы живем в таком мире, что, если ты, например, хочешь попасть из Рио-де-Жанейро, Бразилия, в Сидней, Австралия, тебе просто нужно впрыгнуть в самолет, а дальше беззаботно наслаждаться полетом; ну разве что придется сделать небольшую остановку где-нибудь, скажем, в Новой Зеландии. Но когда я на ресепшне в отеле получила распечатку своего маршрута, выглядела она как программа передач канала «Нэшнл джиогрэфик». После вылета из Рио меня через четыре с половиной часа ждала пересадка в Сантьяго, Чили. Звучало это здорово. Потом мне предстояло пять часов лететь из Чили до Анга-Роа. Где же находится эта самая Анга-Роа, спросите вы. Это столица острова Пасхи. А где находится остров Пасхи? В Тихом океане, напротив побережья Чили. Местные жители называют его Рапа-Нуи, население три тысячи человек, и знаменит этот остров своими страшноватыми и загадочными статуями гигантских каменных людей, выстроившихся вдоль берега. Предполагается, что это замечательное место, которое стоит посетить, – плавание в море с маской, конные прогулки, мистические руины, туристические походы по живописным окрестностям. Но здесь я проведу всего один час в аэропорту, ожидая пересадки на рейс до Папеэте, Таити. Чтобы добраться до Таити, уйдет еще пять часов, и прилетаю я туда ночью, в 23: 30. А уже там, в Папеэте, дождавшись трех утра, я сяду в самолет, чтобы через восемь часов прилететь в Сидней.

С большей частью из двадцати двух с половиной часов своего воздушного путешествия я справилась мастерски, смешивая лекарства не хуже опытного фармацевта. До Чили я принимала тайленол ПМ, потом его же до острова Пасхи. До Таити я долетела с лексомилом, а до Сиднея – с ксанаксом. Это было гениально.

На этот раз тяжело дышать, потеть и испытывать головокружение я начала не в процессе полета. Нет, в это время прекрасно работали мои лекарства. На этот раз я едва не сошла с ума в различных аэропортах.

Во время своих многочисленных пересадок я решила почитать об этой самой пресловутой «засухе на мужчин», охватившей Австралию и Новую Зеландию. С этой целью я распечатала все статьи на эту тему, какие смогла найти в интернете, и принялась их изучать. В барах и залах ожидания аэропортов по всему Южнотихоокеанскому региону я узнала плохие новости: в 2004 году у тридцатидвухлетней новозеландской женщины было столько же шансов найти себе мужчину-партнера своего возраста, как и у восьмидесятидвухлетней старушки; в Сиднее, Австралия, на каждого мужчину приходится по пять женщин. Затем мне попалось исследование британцев, где утверждалось, что для женщин увеличение их IQ на шестнадцать пунктов соответствует уменьшению их шансов выйти замуж на сорок процентов, ну и часто цитируемый совет австралийским женщинам в возрасте от двадцати до тридцати лет «паковать» своих мужиков, пока им не стукнуло тридцать, потому что потом уже непонятно, смогут ли они когда-либо найти себе бойфренда, не говоря уже о том, чтобы заставить его связать себя какими-то обязательствами.

К тому моменту, когда мы летели до Папеэте, я уже больше не паниковала при мысли о том, что наш самолет падает сквозь облака, штопором унося меня навстречу смерти, и что эти последние минуты превратятся для меня в вечность, давая возможность осознать, что это мои последние минуты на этой земле и я больше никогда не увижу друзей и родных, что я никогда не влюблюсь, не буду иметь детей и моя жизнь вот-вот оборвется. Нет, все это больше меня не волновало. Сейчас я была в достаточной мере напугана тем, что прочла о судьбе одинокой женщины старше тридцати пяти. Наглотавшись ксанакса по дороге в Сидней, я находилась в полном замешательстве. Откуда, черт возьми, вообще взялась идея насчет того, что на каждый горшок имеется своя крышка? Люди должны прекратить повторять этот бред. Потому что все не так – статистика утверждает, что крышка найдется далеко не на каждый горшок. Такое впечатление, что множество крышек уже покинули кухню и отправились искать себе где-то в другом месте горшки получше – может быть, более молодые и красивые горшки. Каковы бы ни были причины этого явления, в наши дни, похоже, на кухне томится масса больших пустых горшков.

Ксанакс старался сдерживать мое сознание, которое рвалось вперед, мучилось навязчивыми идеями и тревожилось. Что же произойдет со всеми этими женщинами? Если нет никаких гарантий, что на каждую горошину есть свой стручок, тогда во что же им верить? В то, что они могут никогда не влюбиться, не выйти замуж и не получить возможность иметь нормальную семью? Или же некоторые все-таки осознают, что они должны с этим смириться: не всем суждено встретить любовь, так что нужно просто выжимать из ситуации по максимуму. Как им следует относиться к идее, что у них никогда не будет человека, которого любят они и который любил бы их, глубоко и страстно? Причем когда я говорю «они», я имею в виду «мы». А когда я говорю «мы», то на самом деле имею в виду себя.

Итак, мой вопрос звучит так: «Насколько мы должны печалиться по этому поводу?» С одной стороны, кинофильмы, лирические песни, а порой и наш собственный опыт подсказывают нам, что жизнь без любви – трагедия, один из худших вариантов жребия судьбы. С другой стороны, нам говорят, что можно обойтись и без мужчин. Что существуют полные сил, фантастические женщины, которые и без того живут сказочно. Так где же правда? Это трагедия, если мы так и не получим любовь, которую продолжаем искать, или просто старомодное антифеминистское представление? Или же все-таки любовь переоценили? Ну, может быть, не переоценили, а переупростили. Может быть, нам просто нужно перестать смотреть фильмы и слушать музыку, от которых начинаешь думать, будто люди влюбляются и с тех пор живут счастливо так же часто, как покупают жевательную резинку. Мы должны думать, что это, скорее, похоже на выигрыш в лотерею. Участие принимает множество людей, но по-настоящему выигрывают единицы. В зависимости от того, в какое статистическое исследование заглянуть, в Америке заканчивается разводом от сорока трех до пятидесяти одного процента браков. На самом деле получается, что средний американец в течение взрослой жизни проводит в холостом состоянии больше времени, чем в возрасте старше семидесяти. А последние опросы населения показывают, что супружеские пары, ведущие совместное домашнее хозяйство, составляют пренебрежительно ничтожное меньшинство.

Свет в самолете был приглушен. Я люблю за это ночные полеты. Стюардессы вдруг берут на себя роль воспитателей скаутского лагеря и сами решают, когда нужно выключать свет, ловко заставляя полный салон взрослых людей переходить ко сну. Но я спать не могла. Даже под ксанаксом меня продолжали мучить мысли о статистике как таковой. Что прикажете делать с этими жуткими цифрами? Я имею в виду, что любая проживающая в Нью-Йорке женщина может рассказать вам о результатах небольшого статистического исследования 1986 года, когда «Ньюсуик» сообщила нам следующее: если вам за сорок и вы из Нью-Йорка, у вас больше шансов подвергнуться нападению террористов, чем выйти замуж. А потом – подумать только! – через двадцать лет, после того как многие женщины за сорок по этой причине либо переехали в Вермонт, либо вышли за парней, которых не любили, либо потратили тысячи долларов на курсы Марианны Уильямсон или на пластических хирургов, либо из-за этой чертовой статистики просто каждое утро просыпались в холодном поту от ужаса, «Ньюсуик» публикует новую статью, в которой заявляет: «Уупс! Мы тут ошиблись. Пардон. У вас, ребята, на самом деле хорошие шансы выйти замуж. Так что теперь спокойно занимайтесь своими делами, продолжайте в том же духе».

Но у меня своя статистика. Первое: любой мужчина, которого я знаю, видела или слышала о нем, будь он бедный, занудный, лысый, толстый, самонадеянный или еще какой-то, всегда может найти себе подругу, как только захочет – если, конечно, он не отшельник. И второе: в Нью-Йорке лично я знаю десятки умных, веселых, эффектных, здравомыслящих, финансово обеспеченных, профессионально реализованных, пленительных, подтянутых женщин в возрасте от тридцати пяти до сорока пяти, которые одиноки. И одиноки не в смысле «от одного бойфренда до следующего», а одиноки годами. И когда я слышу, что какая-то пара распалась, я знаю, что мужчина гораздо раньше вступит в следующие отношения, чем женщина.

Я вытащила свою проверенную маску для сна из искусственной кожи и надела ее. Потому что знаю: на мне она смотрится отлично. Шучу. Я пыталась отключить свои мозги. Потому что существует еще один момент. Как вам мой небольшой монолог? Так вот, я исполняю его много лет. Причем не только я, но и множество женщин до меня, женщин возраста моей матери, а может, и старше. А жалоба остается все та же: вокруг недостаточно хороших мужчин. Так что же с этим делать? Как продолжать быть одинокой дальше, когда статистика (и реальность тоже) говорит тебе, что ты обречена?

В отель я приехала усталой и раздраженной; после более чем суточного путешествия мне просто необходимо было добраться до постели. Пока посыльный вытаскивал из такси мои вещи, я обернулась и посмотрела вдаль.

Невзирая на легкий туман, возникший в моей голове от медикаментов и недосыпания, я все равно немного обалдела от вида здания Сиднейской оперы, врезавшегося в воды бухты, словно маленькое чудо. Вообще-то я не большой знаток архитектуры как таковой, но, рассмотрев все это вблизи, была удивлена тем, насколько захватывающим мне это показалось. Я еще никогда не видела сооружения, которое являлось бы таким органичным продолжением городского ландшафта. Очевидно, архитектор Йорн Утзон проектировал эту крышу так, чтобы она выглядела как «корабль, летящий на всех парусах». Именно это я и увидела – перед моими глазами расправляла паруса знаменитая Сиднейская опера.

Мой отель находился прямо на пристани, и хотя мне очень хотелось спать, я все равно стояла там, пока выгружали мои чемоданы, и впитывала в себя это зрелище. И постепенно ко мне пришла уверенность, что – к чертям статистику! – я в любом случае отлично проведу время в Сиднее. Поездка из аэропорта была очень приятной, погода стояла теплая, ярко светило солнышко. Сидней показался мне современным и в то же время причудливым, английским, но при этом паназиатским городом. Мрачная безысходность, которую я ощущала в самолете, рассеялась. Я злоупотребила поглощением статистики, и теперь меня от нее тошнило. Сиднейская реальность оказалась совершенно иной.

Когда я вошла в свой номер, хорошая новость заключалась в том, что выглядел он по-настоящему классно, с видом на океан и массой свободного пространства. А плохая – в том, что на одной из двух кроватей уже кто-то спал. Я тихо охнула и застыла на ходу. Решив, что я по ошибке ввалилась в чужой номер, я медленно и осторожно попятилась к двери, стараясь исчезнуть раньше, чем разбужу постояльца. Но тут я услыхала нечто такое, что могла бы узнать в любой обстановке: это были звуки, издаваемые спящей Элис. Это был не храп, а нечто более деликатное. Что-то вроде громкого урчания. Я запомнила его по нашим поездкам на Багамы и в Новый Орлеан. Подойдя ближе, я увидела, что не ошиблась: это действительно была Элис, которая крепко спала. Я не знала, как она сюда попала, но, тем не менее, это была она. Я прилегла на вторую кровать и тут же отключилась.

Когда мы проснулись, Элис объяснила, что Джорджия позвонила ей из аэропорта в Рио, чтобы похвастаться, как здорово она провела там время. Натуре Элис присущ соревновательный дух, и она очень не любит пропускать какое-либо веселье; поэтому она выяснила у Джорджии, куда я двинулась дальше, и решила ко мне присоединиться. Я, конечно, не знала, как там в данный момент обстоят у нее дела с Джимом, но подумала, что это не очень хороший знак, когда Элис в разгар новых отношений вдруг решает, что просто должна улететь на другой конец земли. И как настоящая подруга я решила задать ей этот вопрос.

– Так расскажи мне об этом Джиме. Как у вас с ним?

Элис коротко кивнула и как-то неуверенно улыбнулась.

– Он классный. Правда, хороший. Я серьезно, господи. Жутко хороший. – Элис быстро встала с кровати. – Может, пойдем поедим? Умираю с голоду.

В тот вечер мы встретились с кузиной Джорджии Рейчел в баре нашего отеля за бокалом вина. Мы сели за столик на улице с видом на гавань. Блестела вода, дул приятный легкий ветерок, и перед нами снова красовался пресловутый оперный театр. В общем, все было восхитительно.

Рейчел была тридцатилетней австралийкой, завсегдатаем ночных клубов и прочих заведений. Это была жизнерадостная энергичная блондинка с длинными вьющимися волосами. Работала она специалистом по рекламе в одной очень успешной семейной компании, которой принадлежало много ресторанов и отелей по всему Сиднею. Говорила Рейчел чрезвычайно быстро и как бы в нос, как иногда бывает у людей с австралийским акцентом. Мы пили замечательное австралийское розовое, и она рассказывала нам о том, что нас ждет сегодня вечером.

– Это будет просто блестящая вечеринка, правда. Мужчина, чей день рождения, собственно, будут праздновать, очень обеспеченный. Семья его разбогатела на разведении крупного рогатого скота. Это большая удача, что мы туда идем. Мой друг Лео достанет нам пригласительные. Ну разве не замечательно?

– Да, и мы очень этому рады, – вежливо сказала я.

– Мужчины в Сиднее просто сногсшибательные, честно.

– А как же насчет этого вашего мужского дефицита? – спросила я. – Это правда?

Рейчел энергично закивала.

– Похоже, у нас мужчины действительно могут позволить себе выбирать. Поэтому я никогда не брошу своего парня. Каким бы балбесом он ни был.

– Он что, плохо с тобой обращается? – спросила я, гадая, какой смысл Рейчел вкладывает в слово «балбес».

– Можно сказать и так. Но он такой клевый.

Когда мы пришли на вечеринку, она была уже в полном разгаре. Здесь собрались самые красивые мужчины и женщины Сиднея, и все были в своих самых крутых нарядах для субботнего вечера. На женщинах были классные маленькие топики с джинсами или платья, спадающие свободными складками. Плюс шикарные прически и блестящая розовая помада на губах. Мужчины с аккуратными стрижками, в пиджаках и джинсах выглядели вполне традиционно. Народ в Сиднее знает, как одеваться по торжественным случаям – я бы назвала этот стиль «небрежно-поразительным». Сам же частный клуб был выдержан скорее в духе парижской оперы – повсюду красный бархат, позолота и настенная живопись.

Когда мы направились к бару, к нам подошел высокий мужчина с черными волосами, густо смазанными гелем. Рейчел сказала, что это и есть хозяин вечеринки, Кларк. Он поцеловал Рейчел в щеку.

– Это, должно быть, те самые леди из Нью-Йорка?

– Да. Это Джулия, а это Элис.

Он взглянул на меня.

– Так это вы берете интервью у одиноких женщин по всему миру?

– Да, думаю, это обо мне, – немного растерявшись, ответила я.

– Превосходно, – сказал Кларк. – Могу я предложить вам троим по «Сэмми»? Сегодня тут все это пьют.

– Отлично, – сказала Рейчел, когда он склонился к бармену, чтобы сделать заказ.

– А что такое «Сэмми»? – спросила Элис у Рейчел.

– Семильон. Местное белое вино. В Штатах оно не очень распространено, а в Австралии его пьют повсюду.

Кларк принес нам вино.

– Может быть, мне познакомить вас с какими-то одинокими леди, с которыми вам было бы полезно поговорить?

– Конечно, – сказала я, вытаскивая из сумочки блокнот.

Элис схватила меня за руку.

– Да, только не сразу, – произнесла она. – Сейчас Джулии самое время поговорить с какими-нибудь одинокими представителями сильного пола. – С этими словами она увела меня к толпе мужчин. А потом добавила: – В задницу этот голод на мужиков, или засуху. Вся эта статистика ничего не значит. И я это докажу.

Довольно скоро Элис познакомилась с группой из четырех мужчин, все были в деловых костюмах. Она привлекла внимание этой компании, начав рассказывать о том, как однажды заставила судью отпустить наркодилера за недостаточностью доказательств, а этот самый наркодилер оперативно решил отблагодарить ее, предложив ей унцию порошка. Все слушатели были поражены и очарованы.

– Это потрясающе, правда, – сказал один из мужчин, исключительно красивый.

– Вы такая молодая и уже столько знаете, это впечатляет, – добавил другой.

Похоже, что Джим там, дома, хорошо повлиял на Элис, потому что на этот раз она не увидела необходимости лгать или приуменьшать свой возраст. Она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы выкладывать все начистоту.

– Ну, не так уж и молода. Мне тридцать восемь.

Мужчины недоверчиво переглянулись. Самый красивый сказал:

– Ну, я думал, вам максимум тридцать два.

– А я решил, что вам около тридцати, – сказал другой, пониже и покоренастее.

Двое остальных пробормотали что-то в том же духе.

– Нет. Тридцать восемь. – На этом этапе Элис вовлекла в разговор и меня. – А это Джулия. Ей тоже тридцать восемь.

Честно говоря, в данной ситуации единственная корректная реакция любого мужчины могла состоять в ярком шоу удивленного недоверия, что все они, слава богу, и продемонстрировали.

Я всегда испытываю тайные угрызения совести из-за того, что мне нравится, когда кому-то кажется, будто я намного моложе, чем на самом деле. Словно выглядеть на свой возраст – это позор. Всякий раз отвечая «спасибо», когда мне говорят, что никогда не дали бы мне моих лет, я думаю: «Мы оба только что признали, что для женщины быть старой – это ужасно».

– Вау, вы обе выглядите великолепно для своего возраста, – сказал невысокий и коренастый.

Из-за того, как бесстрастно он это произнес, я вдруг почему-то почувствовала себя древней старухой. Музыка заиграла громче, и люди начали танцевать. Внезапно двум из четырех наших мужчин срочно понадобилось отойти куда-то в другое место. Исключительно красивый блондин не собирался скрыться так просто. Элис пригласила его на танец. Он сказал ей «о’кей», после чего мы с коренастым и невысоким остались стоять на месте и пялиться друг на друга, пока я наконец не спросила у него, не желает ли он потанцевать. Он вежливо сказал «да».

И вот мы с Элис оказались с этими мужчинами на танцполе. Не хочу хвастаться, однако могу сказать, что мы с моей подругой умеем танцевать. Мы не вытворяем на площадке ничего безумного, вызывающего и сверхъестественного, – просто мы две девушки, которые немного чувствуют ритм. Звучала мелодия «На моем сердце остался рубец». Кому же не захочется танцевать под такую музыку? Мы с Элис зажигали, трясли бедрами, энергично двигались, немного прихлопывали руками, тогда как наши мужчины лишь слегка переступали ногами. О’кей, они не танцоры, это понятно. Но такой подход сразу душит порыв. Я начала меньше трясти бедрами, медленнее шевелить ногами. Элис же, наоборот, продолжала в том же темпе. Она стала плясать ближе к красивому, время от времени кладя руку ему на бедро, потом убирая и делая поворот вокруг себя. Моя подруга никоим образом не выставляла себя в глупом свете – человек просто вышел, чтобы веселиться. Но Красивый Парень, похоже, не хотел поддерживать эту игру. Я по-прежнему получала удовольствие, потому что мне нравится эта песня, однако трудно было не заметить, что мой Невысокий Коренастый Парень, танцуя, смотрит поверх моей головы, избегая встречаться со мной глазами. За это я и обожаю танцы: танцуя, вы можете чувствовать себя свободной, сексуальной и флиртовать даже с тем человеком, которого вы не интересуете. Как и поцелуи в Рио, это отличный способ запустить ваш сексуальный мотор, не ложась в постель с кем-то, с кем вам этого делать не хочется.

Поэтому я смотрела на Невысокого Коренастого Парня и улыбалась, стараясь выглядеть дружелюбной и кокетливой. У него были очень коротко подстриженные волосы и большое, круглое, пышущее здоровьем лицо. Он коротко улыбнулся мне в ответ, после чего снова стал смотреть куда-то метра на полтора выше моей головы. Это приводило меня в полное замешательство. Поэтому, когда песня закончилась, я решила убраться с площадки подальше от Коренастого Парня. Но тут заиграли «Хей-я» группы «Ауткаст», а я очень, ну очень люблю танцевать под эту музыку. Вот я и продолжила танцевать, не дав Коренастому возможности смыться.

Подскакивая на месте, я улучила момент и, поймав взгляд Коренастого Парня, улыбнулась ему. Он вроде как проигнорировал меня и снова переключил внимание на что-то вдали у меня над головой. В тот же миг я поняла, что происходит: он даже отдаленно не находит меня сексуально привлекательной. Разумеется, я чувствовала такое и раньше, но на свиданиях, во время разговора, а никак не на танцевальной площадке, когда я выполняю какие-то эротические движения. Меня захлестнула волна обиды и унижения.

– Ты слишком многое пытаешься в этом увидеть, – чуть позже сказала мне Элис, когда мы с ней сидели в баре и ждали наши «Сэмми». – Он просто не любит танцевать. У меня с моим парнем та же история. Поэтому он лишь раскачивается из стороны в сторону под музыку. Я же не принимаю это на свой счет.

– Элис, он все время смотрел куда-то поверх моей головы. ПОВЕРХ МОЕЙ ГОЛОВЫ. – Я уже практически кричала в истерике.

Мы пили вино – оно было изысканным. Музыка для танцев по-прежнему была замечательной.

– Пойдем потанцуем вдвоем, – предложила Элис. – А мужики – пошли они на фиг.

Я оглянулась на всю эту красивую публику. Это был мой первый вечер в Сиднее, и будь я проклята, если из-за какого-то Созерцателя-поверх-моей-головы я откажу себе в том, чтобы отлично провести время. Мы допили вино и двинулись на площадку для танцев.

Я все не унималась. Перекрикивая музыку, я сказала:

– Говорю тебе: этот парень не подошел бы, чтобы помочь мне, даже если бы на мне что-то горело.

Элис крикнула мне в ответ:

– А я говорю тебе, Джулия, что некоторые парни просто не любят танцевать. К тебе это не имеет ни малейшего отношения.

Как раз в этот момент взгляд мой скользнул мимо Элис. А там мой невысокий-коренастый-созерцатель-поверх-голов вовсю отплясывал с какой-то двадцатидвухлетней белобрысой пикси[48], словно капустную грядку полол. Плясал он с таким усердием, что даже вспотел. Заметив изменившееся выражение моего лица, Элис обернулась и тоже посмотрела в ту сторону. Потом, не говоря ни слова, повернулась обратно ко мне. Затем мы дружно посмотрели налево и увидели Исключительно Красивого Парня, который на танцполе энергично терся о какую-то женщину. Его руки лежали у нее на бедрах, а таз прижался к ней вплотную. Похоже, познакомились они минуты три с половиной назад. Он протянул руки к лицу партнерши и поцеловал ее. Они перестали танцевать и начали выбираться с площадки. Элис все это видела. Еще одна причина, по которой я люблю Элис: она умеет признавать свое поражение. Она наклонилась ко мне и сказала:

– Давай убираться отсюда к чертовой матери.

Тем временем в Штатах

Самое замечательное в парне, который пришел к Джорджии на свидание, было то, что он нервничал. Робел. Это было первое свидание Сэма с тех пор, как он развелся четыре месяца назад, и он казался застенчивым мальчишкой на выпускном вечере в средней школе. Свела их Элис, которая знала Сэма с тех пор, как работала бесплатным адвокатом. Теперь, когда они с Джимом получили «исключительные права» друга на друга, у Элис появилась масса свободного времени и энергии, которую она направляла на то, чтобы помогать искать бойфрендов другим.

Джорджия и Сэм сидели в небольшом ресторанчике в отдаленном квартале Тудор-Плейс, о котором Джорджия никогда раньше не слышала и который располагался на небольшом возвышении относительно окрестностей. Отсюда открывался прекрасный панорамный вид на ночной Нью-Йорк, а с одной стороны, словно сказочный гигант, высилось сияющее здание Организации Объединенных Наций. Джорджия была околдована этим местом. Ресторан был украшен драпировкой и свечами, отчего возникало ощущение, будто находишься в шатре шейха, предназначенном для любовных утех. Сэм взял инициативу в свои руки и заказал для них бутылку вина, что сразу же произвело впечатление на Джорджию. Дейл много знал о вине, и она должна была признаться, что это ей в нем всегда нравилось. Собственно говоря, это нравилось ей в них обоих. До того как у них появились дети, Джорджия и Дейл ходили на дегустации в местный винный магазин, а однажды даже отправились в специальный дегустационный тур в край виноделия – округ Сонома, Калифорния.

Сэм заказал замечательный шираз, а затем сделал милое, просто очаровательное признание.

– Это мое первое свидание после развода, и я очень-очень нервничаю. Прежде чем выйти из дому, я примерил три рубашки. – Он улыбался, а его глаза были устремлены на пальцы, которые нервно барабанили по столу.

Джорджии он уже нравился. Честный уязвимый человек, который разбирается в вине.

– Ну, выглядите вы отлично.

Это было правдой. Высоченный, как гора, мужчина с красивыми блестящими каштановыми волосами, прикрывавшими уши. Он был немного похож на Джеймса Тейлора[49] – если, конечно, у Джеймса Тейлора еще остались волосы.

– Спасибо. – Сэм поднял глаза на Джорджию, а затем снова перевел взгляд на свои руки. – Элис говорила мне, что вы умная и красивая, так что я уже находился под впечатлением. – Он посмотрел прямо в лицо Джорджии. – Но я не догадывался, что вы настолько красивы. – Сэм нервным жестом отбросил волосы со лба. – Спасибо, что согласились поужинать со мной. Я оценил это и благодарен вам.

Джорджия рассмеялась.

– Я не делала никому одолжения. У вас приятный голос, и Элис говорила мне, что вы классный парень.

Сэм смущенно усмехнулся.

– Да. Но по телефону мой голос, по-моему, звучал как-то пафосно, верно? Это все из-за развода. Да и годы несчастливого брака подрывают уверенность в себе, вы не находите?

Джорджия медленно кивнула и сказала:

– О да. Мне это знакомо.

Но на самом деле, глядя на него, она думала: «Какое простодушие!» Человек, начисто лишенный хитрости и притворства, взрослый мужчина с открытым сердцем говорит ей, что она красивая, и при этом едва не заливается краской. Джорджии захотелось заарканить его, посадить в клетку и унести к себе домой, где она сможет держать его для себя лично, такого не испорченного внешним миром. За ужином она выяснила: Сэм родом со Среднего Запада, что, по-видимому, многое объясняло. Манеры у него были безупречные, он был любезен с официанткой, однако с чувством юмора у него было не очень, что крайне забавляло Джорджию. Но лучше всего было то, что, когда Сэм рассказывал о своей бывшей жене, было видно, что ему тяжело говорить о ней плохо; только гораздо позже в ходе беседы Джорджия выяснила, что супруга изменяла ему. Многократно. Они все говорили и говорили, делились историями своей семейной жизни и подробностями того, как она у них закончилась, и помимо того, что Джорджия была совершенно очарована, она теперь была еще и в восторге. Каким-то образом Сэму, загнанному в угол обманутому мужу, рогоносцу, удалось предстать перед ней привлекательным парнем. Он был добрым, благородным, забавным и воспринимал абсурдность ситуации ровно настолько, чтобы быть просто очаровательным, когда речь заходила о крушении его брака и пятнадцати годах, выброшенных из жизни.

Джорджия и Сэм доели ужин и заказали еще бутылочку вина. Выпив и ее, они были уже немного навеселе. Сэм подождал, пока Джорджия сядет в такси, и поцеловал ее на прощание. А затем с неподдельной искренностью сказал ей, что замечательно провел вечер и очень хотел бы увидеться с ней снова. Они договорились встретиться ровно через неделю, что для Джорджии было сроком немалым, но она понимала: пока что Сэм новичок во всех этих делах со свиданиями, и не хотела его торопить. Она поднялась к себе, расплатилась с женщиной, присматривавшей за детьми, и счастливая отправилась спать. Теперь у нее появилась надежда, и звали эту надежду Сэм.

Тем временем в Австралии

На следующий день утром я встала пораньше, чтобы снова обратиться к статистике. Пока я искала в интернете материалы о «засухе на мужчин», я наткнулась на одного автора, чьи заметки публиковались постоянно. Звали ее Фиона Креншоу, сама она была с Тасмании (небольшого острова у южного побережья Австралии) и писала для одиноких австралийских женщин. Статьи эти были проникнуты грубоватым австралийским юмором, но Фиона была твердо убеждена, что, каким бы острым ни был дефицит мужчин, леди всегда обязаны помнить, что они Богини, что они не должны успокаиваться и обязаны оставаться позитивно настроенными. Одной женщине она дала изумительно-шикирующий совет, – вы только вдумайтесь, – в первую очередь она должна полюбить себя. Ну чем не поэма? Очевидно, если ты будешь себя любить, мужчины начнут массово выстраиваться в очередь к тебе стройными рядами.

Это жутко меня разозлило. Я сидела на своей кровати, слушала мурлыканье Элис и чувствовала, как во мне закипает ярость. Вот вам женщина, которая в своих колонках приводит статистические данные и при этом убеждает дам любить себя и «оставаться позитивно настроенными» в любой ситуации. Если есть какая-то голодающая деревня, где пищи нет и в помине, никто ведь в здравом уме не начнет уговаривать местных жителей любить себя, думать позитивно, – и тогда еда каким-то образом появится. Однако любовь обладает неким мистическим свойством, которое заставляет нас чувствовать, что мы можем игнорировать суровые сухие факты – один из которых тот, что мужчин на всех не хватает.

К счастью, мне не пришлось долго над этим раздумывать, потому что тут позвонила наша принимающая сторона, Рейчел, чтобы наполнить мой день радостью.

– Мой друг Уилл хочет сегодня пригласить вас на свою лодку. Вы вдвоем сможете поехать? Похоже, что день для этого идеальный.

– Правда? Он хочет покатать нас на лодке?

– Да, он бизнесмен и поэтому любит устанавливать новые контакты.

– Но он понимает, что мы с Элис не вполне…

– О, я тебя умоляю! Ты же пишешь книгу о знакомствах и свиданиях. Кому это может не понравиться? Уилл собирается взять с собой нескольких приятелей, так что у вас там есть определенные перспективы.

– Что ж, это ужасно мило с его стороны…

Я не привыкла к такой щедрости. Я из Нью-Йорка, а мы слишком заняты, чтобы быть столь услужливыми.

– Встретимся в два перед отелем. Лодка заберет вас прямо оттуда. – И Рейчел повесила трубку.

Лодкой оказался «Донзи» – быстроходный катер, который выглядел очень дорого и плавал очень быстро. Мы ракетой пронеслись мимо пристани, так что от бьющего в лицо ветра кожа на щеках натянулась, а волосы растрепались и спутались. Уилл показал нам, где живет Рассел Кроу (а ты неплохо устроился, Рассел) и пальцем указал на дом, принадлежащий Руперту Мэрдоку. Наш сопровождающий прихватил с собой двух приятелей, Джона и Фредди. Им было чуть за тридцать, оба красивые и, как я поняла, исключительно богатые. Джон, первый смуглый мужчина, который попался мне в Сиднее, был очень похож на итальянца. Фредди был членом семьи, на которую работала Рейчел. Только в центральной части Сиднея ему лично полностью или частично принадлежало пять или шесть ресторанов и отелей. Мне он напоминал Лэнса Армстронга[50]: высокий, поджарый, уверенный в себе и тоже своего рода придурок. Я только раз взглянула на этих красивых богатых джентльменов, живущих посреди «голода на мужчин», и в голове у меня мелькнула одна-единственная мысль: детки в кондитерском магазине.

Таково было мое первоначальное отношение к ним, когда Уилл наконец замедлил скорость катера и у меня появилась возможность сесть и поговорить с этими парнями. Уилл налил нам шампанского, а Рейчел принесла что-то крошечное «загрызнуть», так сказать, – малюсенькие кусочки черного хлеба с ломтиками лосося и мазком сметаны сверху. Было очень вкусно. Я спросила у мужчин, есть ли у них подруги. Те ответили, что нет. Я спросила, не потому ли это, что выбор слишком большой, а они только рассмеялись и пожали плечами. Ну, на самом деле смеялся только Джон – Фредди был слишком крут, чтобы смеяться.

– Надо полагать, это должно означать «да», – сказала я.

Мужчины снова неуверенно пожали плечами. Но Джон попытался объяснить:

– Это не совсем так. Я хочу остепениться, правда хочу. Хочу влюбиться. Но пока что просто не встретил подходящую девушку.

– А вы не думаете, что вам не удается познакомиться с правильной девушкой именно потому, что вы уверены: за ней будет еще одна, следующая, не менее подходящая?

На этот раз голос подал Уилл:

– Нет. Когда влюбляешься, это как удар. Ты это сразу понимаешь. И тогда, будь перед тобой хоть пятьсот супермоделей, это уже не имеет для тебя значения.

Остальные мужчины согласились с ним. У меня же, по сути, был всего один вопрос, на который я хотела получить ответ. Насчет этой проклятой статистики.

– Каковы при этом ощущения? Когда не нужно беспокоиться о том, чтобы найти себе пару?

Джон посмотрел на меня с удивлением.

– Что вы имеете в виду? Я, например, беспокоюсь. И не уверен.

Уилл произнес:

– Я все время работаю. Откуда у меня время, чтобы с кем-то знакомиться?

А Джон добавил:

– Тот факт, что вокруг меня масса женщин, еще не гарантирует, что я могу встретить кого-то, кого мог бы полюбить.

Уилл подлил себе еще немного шампанского.

– В действительности ситуация может быть более депрессивной, чем кажется, когда знакомишься со всеми этими женщинами и ни одна из них не является той самой, «единственной».

Но Уиллу ни при каких обстоятельствах не удалось бы заставить меня посочувствовать ему. Я продолжала нагнетать обстановку.

– Значит, вы хотите сказать, что вам в Сиднее найти любовь так же тяжело, как и женщинам?

Двое мужчин кивнули. Фредди с каменным лицом смотрел куда-то в океанскую даль. Я не унималась:

– Но вы не можете не согласиться, что у вас возможностей влюбиться больше, чем у женщин, просто потому, что вы встречаете больше людей, которые могут оказаться вашими «половинками». Вы не думаете, что это должно повысить ваши шансы?

Джон сказал:

– Не думаю, что это работает таким образом.

Уилл сказал:

– Все, что нужно, – это один человек.

Эти мужчины смотрели на статистику совсем не так, как я. Очевидно, для них не имело значения, сколько рыбы в море. И найти одну золотую рыбку своей любви, любви на всю оставшуюся жизнь, трудно независимо от того, где ты плаваешь.

Допрос продолжила Элис:

– А кто-нибудь из вас бывал влюблен?

Все дружно закивали. Начал Уилл:

– Когда я был подростком, у меня была любовь. И мое сердце было разбито. А в девятнадцать у меня была подружка, которая просто вытирала об меня ноги.

Джон сказал:

– Когда я был молод, я хорошо относился к своим подругам. Покупал им цветы, писал любовные стихи.

Уилл рассмеялся, а Джон смущенно продолжил:

– Я ничего не мог с этим поделать, я был слишком романтичен! В двадцать один год у меня была девушка, на которой я должен был жениться. Я был влюблен в нее по уши. Но она ушла от меня, сказав, что я становлюсь слишком серьезным.

«Интересно, – подумала я, – где эта девушка сейчас». Я надеялась, что она не одинока и живет в Сиднее.

Элис посмотрела на Лэнса Армстронга.

– А вы, Фредди? Что-то вы совсем притихли.

Фредди коротко взглянул на Элис и пожал плечами.

– Со мной та же история. Когда я был помоложе, я был раздавлен, но потом сообразил: пока женщинам не исполнится тридцать лет – может быть, тридцать два, – власть принадлежит им. Мы ищем их, сражаемся за них, гоняемся за ними. Но к тридцати четырем – тридцати пяти годам ситуация кардинально меняется. Власть переходит к нам, и теперь уже женщины борются за наше внимание и преследуют нас. Думаю, это своего рода расплата. За все то дерьмо, через которое они заставили нас пройти, когда мы были моложе.

Остальные мужчины смотрели на Фредди, не пытаясь возразить ему, хотя и не желая обострять ситуацию. Глаза Элис напряженно прищурились, она заерзала на своем месте, потом спокойно отпила шампанское. Я взяла еще бутербродик.

– А кто-нибудь из вас рассматривал вариант, чтобы встречаться с женщиной старше вас? Лет около сорока или даже старше?

– В этом вопросе я предпочитаю следовать тактике «дели свой возраст пополам и прибавь четыре», если вы понимаете, о чем я, – совершенно серьезно ответил Фредди.

Остальные мужчины засмеялись.

Я провела вычисления в уме. Это означало, что все они хотели встречаться с девушками девятнадцати-двадцати лет. И вслед за этим в голову мне пришла мысль о том, чтобы прыгнуть за борт прямо здесь и сейчас.

Фредди с видом знатока добавил:

– Когда мы где-нибудь бываем, мы не знакомимся с женщинами постарше, потому что их нет.

– Не поняла, простите? – быстро отреагировала Элис.

Холодным тоном, медленно, словно разговаривая с двумя умственно отсталыми, Фредди пояснил:

– Женщин такого возраста в моих клубах и ресторанах нет, потому что они все замужем.

Наступила моя очередь вступить в разговор.

– Вы хотите сказать, что все женщины старше, скажем, тридцати восьми уже замужем? Поэтому-то их и нет в ваших клубах?

– Да. Разумеется.

Другие мужчины согласились с ним.

– Вы хотите сказать, – смущенно произнесла Элис, – что в Сиднее в буквальном смысле слова нет одиноких женщин в возрасте, скажем, тридцати восьми?

Фредди уверенно кивнул головой:

– Да.

Минуту я молча смотрела на него, а потом прокашлялась.

– А вы знаете, что статистика, с которой я очень хорошо знакома, говорит совершенно о другом?

Фредди пожал плечами.

– Мне принадлежит половина баров и ресторанов в этом городе. Так кому вы будете верить, мне или этой вашей статистике?

Но я уже не могла остановиться.

– А вам не кажется, Фредди, что причина, по которой в барах и ресторанах нет одиноких женщин старше тридцати восьми, заключается в том, что вы их просто не замечаете? Что они для вас невидимки?

Фредди снова пожал плечами:

– Возможно.

Мы с Элис переглянулись. Это было самое важное признание, которого мы добились от этих мужчин за весь день.

– Послушайте, но вам-то обеим еще долгие годы не о чем беспокоиться. Так вокруг чего вся эта шумиха? – сказал Уилл. – Вам сколько лет, леди? Тридцать один? Тридцать два?

И даже здесь, на этом катере, с этими мужчинами, от этих слов в моей душе разлилось приятное теплое чувство. Гореть мне в аду. На этот раз Элис почему-то не посчитала необходимым его поправлять.

Вечером Элис сделала укладку феном, надела туфли на шпильках и накрасилась, но с таким же успехом она могла бы одеться в костюм цвета хаки, военные ботинки, шляпу для сафари и прихватить с собой ружье. Потому что она собралась на охоту, чтобы выследить, где здесь находятся женщины старше тридцати пяти.

Мы отправились в одно из заведений Фредди, очень остроумно называвшееся «Мир Фредди». Это место было похоже на большую пещеру, с громадной круглой барной стойкой посередине зала и кучей людей, трущихся вокруг нее. Судя по всему, никакого «голода на мужиков», не говоря уже о «засухе», тут не наблюдалось.

– Ты давай направо, а я пойду налево. Встречаемся под аркой там впереди.

И я пошла направо, высматривая в толпе женщин с легкими морщинами на лбу и складками, протянувшимися от носа до уголков рта. Но все, кого я видела, были красотками с детскими лицами и сияющей кожей, какая бывает у людей до тридцати. До арки мы с Элис добрались почти синхронно.

– Я подошла к двум женщинам, о которых подумала, что им больше тридцати пяти. Они сказали мне, что им по двадцать семь. При этом одна из них едва не врезала мне кулаком, а другая сбежала плакать в дамскую комнату. – Элис еще раз огляделась по сторонам. – А в остальном у меня пусто.

– Давай посетим один из его ресторанов, – предложила я. – Я имею в виду, женщинам за тридцать пять все равно ведь надо чем-то питаться, верно?

Мы прошли несколько кварталов и обнаружили «Рыбу Фредди» – очень стильный ресторан суши, занимавший собой угол улицы, с высокими большими окнами, чтобы хорошо было видно красивых людей, евших там рис с сырой рыбой.

К счастью, мы сели в середине зала. Соседний с нами столик был свободен, и к тому времени, когда прибыло наше саке, за ним устроились четыре дамы, все со складками на лбу и дорогущими сумочками. Короче – джек-пот.

После того как они сделали заказ, мы попытались рассмотреть их, каждый раз улыбаясь, когда встречались с кем-то из них глазами, чтобы выглядеть дружелюбно. Элис спрятала бессолевой соевый соус с нашего столика к себе в сумку, чтобы потом со своим ярко выраженным акцентом жительницы Стейтен-айленда попросить этот самый соус у них. Они проглотили наживку.

– Так вы из Нью-Йорка?

– Да, да, оттуда, – ответила Элис. – Моя подруга Джулия пишет книгу о том, каково женщине быть одинокой в разных странах мира. Своего рода сборник рекомендаций с обзором мирового опыта.

Женщины заинтересовались. Одна из них спросила:

– Значит, вы приехали в Сидней проводить исследование?

– Да, именно так.

– И что же вы обнаружили? – спросила другая.

– Ну, пока что я еще ничего не обнаружила, но несколько вопросов у меня есть, – застенчиво сказала я.

Дамы подались в нашу с Элис сторону. Все они были очень красивы. Одна из них улыбнулась и сказала:

– О’кей. Валяйте.

Элис с готовностью подскочила на месте.

– Куда вы, женщины, отправляетесь, чтобы познакомиться с мужчинами? В бары?

– Нет-нет, – сказала первая. – Я никогда не хожу в бары.

– Никогда, – подтвердила вторая.

Третья сказала:

– Я иногда хожу в компании своих подруг, но обычно все это выглядит довольно уныло. Мужчины нашего возраста ведут себя так, как будто мы невидимки.

Элис с чувством стукнула кулаком по столу:

– Я так и знала! А вы ходите в какие-нибудь клубы Фредди Уэллса?

– Этого трудно избежать, – вступила в разговор четвертая. – Но в последнее время я практически перестала это делать. Мне тридцать семь, и я начала чувствовать себя слишком старой для этого.

Остальные с ней согласились.

– Теперь мы собираемся, чтобы просто поужинать вместе.

– Или если это нужно по работе.

– В противном случае я просто сижу дома.

В конце концов, может быть, Фредди был прав. Возможно, это Город Потерянных Женщин, где леди после определенного возраста просто вынуждены сидеть по домам и смотреть телевизор. Я взирала на этих прекрасных, полных сил, стильных женщин, которые вели себя так, будто уже готовы начинать играть в шаффлборд[51] и обращаться к хирургам по поводу катаракты.

Я должна была задать этот вопрос:

– А вы никогда не думали о том, чтобы переехать? Куда-нибудь, где мужчин больше?

– Или где есть бары для тех, кому за двадцать пять? – вставила Элис.

– Я подумывала о том, чтобы уехать в Рим, – сказала одна.

– Ну да, Европа. Полагаю, что там мужчины будут тр. хать тебя, даже когда тебе стукнет пятьдесят, – с надеждой в голосе сказала другая.

Похоже, эта концепция воодушевила и остальных женщин. А я подумала, что, возможно, это правильно. Вероятно, это может стать темой еще одного бестселлера для женщин: «Места, где мужчины тр. хают вас, когда вам пятьдесят».

– Но реально, как мы можем сорваться отсюда? Просто упаковать вещи и бросить свои дома, потому что у нас плохи дела на любовном фронте? Это кажется нелепостью, – сказала одна из них.

Пока мы ели наши эдамаме, запивая их саке, я думала о себе и своих подругах. Наши дела на любовном фронте можно было бы рассматривать как катастрофу. Но мне бы и в голову не пришло предложить кому-то из нас уехать из Нью-Йорка искать себе мужчину. Или пришло бы? Может быть, нам следовало бы относиться к статистике немного серьезнее? Мы доели суши и, как и положено приличным женщинам под сорок в Сиднее, отправились домой и легли спать.

Тем временем в Штатах

За эту неделю Джорджия получила от Сэма два коротких остроумных имейла, один раз недолго переговорила с ним по телефону и даже получила одну СМС, гласившую: «Разговаривать с тобой gr8![52]» Джорджии бросилось в глаза, что текст этот не очень согласовывался с тем мило застенчивым и далеким от современных тенденций Сэмом, которого она видела неделю назад, однако она не придала особого значения этой мелькнувшей в голове мысли. Это вроде бы подтверждало наличие у нее перспектив романтических отношений, – не важно, насколько длительных, – и Джорджия немного расслабилась. Этот тонкий лучик надежды может помочь вам пройти через множество дней, когда вы в одиночестве готовите детям завтраки, в одиночестве ложитесь спать, представляя себе, как ваш муж в это время занимается сексом с обольстительной танцовщицей с мускулистыми бедрами. У Джорджии появилась перспектива, и даже когда Сэм прислал имейл с просьбой перенести их свидание на пару дней, потому что у него что-то там неожиданно «всплыло», она не обратила на это внимания. Ее волновало сейчас только то, что он не отказывается от нее и остается ее потенциальной надеждой.

Они встретились в баре в Бруклине. Сэм предложил для встречи это место, потому что оно было недалеко от его квартиры. Джорджия не возражала. Почему бы ей и не проехаться? Живя в Бруклине, Сэм, должно быть, постоянно ездит на метро. Ему рано вставать на работу, да и к месту их прошлой встречи нужно было ехать дальше, чем ей. Это показалось Джорджии всего лишь справедливым. Однако войдя в заведение, она удивилась, насколько молодым здесь был контингент; это больше походило на паб в колледже.

В первый же момент, когда Джорджия увидела Сэма, она поняла, что он изменился. Его буквально переполняло что-то. Уверенность в себе – вот что это было. Он выглядел намного более уверенным, чем это было полторы недели назад. Джорджия опустила это свое наблюдение и сосредоточилась на выполнении текущей задачи: быть восхитительной.

– Ты ведь не возражаешь, если мы просто посидим в баре? – как бы мимоходом и очень уверенно спросил Сэм.

– Нет-нет, конечно нет, все в порядке.

Сэм указал ей на одинокий табурет у барной стойки.

– Вот сюда. Почему бы тебе не присесть здесь?

Джорджия немного смутилась.

– О… ну хорошо… А ты не хочешь?..

– Нет. Я просидел весь день; мне будет полезно немного постоять.

Джорджия послушно села и взглянула на Сэма, который облокотился на стойку.

– Что тебе взять? У них тут отличный «Гиннесс».

Джорджия не могла не отметить некую игру на понижение: от ресторана – к бару, от кушетки – к табурету, от вина – к пиву.

– Это было бы замечательно, – сказала она.

Сэм передал их заказ бармену и с улыбкой повернулся к ней. Улыбка, которая на прошлой неделе была туповатой и застенчивой, сейчас оказалась просто сияющей. На Сэме была та же одежда, что и в прошлый раз, но теперь она выглядела по-другому. Стильно. Сэм и Джорджия мило болтали: он стоит, она сидит. Джорджия ходила на свидания с мужчинами еще недостаточно давно, чтобы понять, почему при этом обстоятельстве она чувствовала себя неловко. Почему бы Сэму и не постоять, если ему так хочется? В конце концов, это свободная страна.

– Как ты поживал с тех пор, как мы виделись в последний раз? – небрежно спросила Джорджия, отхлебывая свое пиво.

– Классно. Правда, очень здорово.

– Это замечательно. А какой, собственно, смысл ты вкладываешь в это свое «очень здорово»?

– Ты и сама это знаешь. Понимаешь, я просто выхожу в город. Встречаюсь с разными людьми, понимаю, кто я есть на самом деле без Клэр. Короче, расправляю крылья. Это воодушевляет.

– Даже так. Воодушевляет. Вау. Замечательно. Воодушевляет. В общем, против воодушевления не устоять, так, выходит?

– Точно. Против воодушевления не устоять!

Джорджия подумала о ходе своей жизни после развода с Дейлом. Ну да, в Бразилии она переспала с мужиком по вызову. Наверное, это тоже можно рассматривать как нечто воодушевляющее.

Сэм сделал большой глоток пива и вытер губы рукавом. Джорджия смотрела на него, сама не зная, действительно ли она хочет услышать от него какие-то подробности, но остановиться уже не могла.

– Итак, что тебя воодушевляет?

– Ну, это на самом деле захватывает – знакомство со всеми этими женщинами.

Джорджия вопросительно подняла бровь, и Сэм решил объяснить:

– Ну, мы с тобой вдвоем выходим в город, встречаем разных людей, так? И мы снова возвращаемся в игру и смотрим, насколько мы соответствуем положению вещей, верно?

Джорджия вежливо кивнула.

– Да. Конечно.

– Поэтому я тебе призна́юсь: на этой неделе я назначил несколько встреч через интернет. Просто решил ринуться в это, как в прорубь. У-у-ух! – Сэм широко развел руками, как будто нырял, а потом – тоже руками – изобразил фонтан поднявшихся брызг.

– У-у-ух! – согласно повторила Джорджия.

– И то, что я узнал, – это просто потрясающе! Я имею в виду, моя жена не спала со мной несколько лет. Думаю, мне казалось, что все это из-за того, что я реально непривлекательный в сексуальном плане человек. Но сейчас я хожу на свидания, и женщины хотят встретиться со мной опять. Для них не важно, что у меня двое детей и что зарабатываю я всего шестьдесят тысяч баксов в год. Они все равно хотят видеть меня снова!

Джорджия ответила ему так, как он того и хотел:

– Это здорово, Сэм! Ты просто молодец!

Сэм наклонился к ней и схватил ее за руку.

– По правде говоря, у меня никогда не было девушки. Я был просто славным парнем, о котором говорили, что «со мной хорошо дружить». А после этого уходили со всякими придурками. И знаешь что? Все эти девушки сейчас – незамужние женщины, которым около сорока, а я – хороший парень с пристойной работой. С таким же успехом я мог бы быть самим Иисусом Христом.

У Джорджии спазмом сдавило желудок. Когда с губ Сэма сорвались слова насчет «самого Иисуса Христа», все внутри у нее перевернулось. Она прислонилась к стойке, стараясь оставаться спокойной. Джорджия понимала, что все это, наверное, правда, но до сих пор никто не говорил ей этого вслух так прямо и откровенно. На самом деле в Нью-Йорке привлекательные мужчины в районе сорока действительно заканчиваются быстро. Они словно чудесные божественные дары в виде хлебов и рыбы, падающих с небес. Джорджия чувствовала, что лицо ее горит, а в уголках глаз скапливаются слезы.

– Знаешь, я что-то неважно себя чувствую.

Сэм мгновенно обеспокоился.

– Что? Правда? Как жаль. Могу я тебе чем-нибудь помочь? Может, воды?

Беда в том, что Сэм и вправду был славным парнем – и именно поэтому представлял собой абсолютно убийственный объект для свиданий в Нью-Йорке.

– Да нет, все в порядке. Думаю, мне лучше поймать такси и поехать домой, если ты не возражаешь. Прости, мне очень жаль.

Но на самом деле никакого сожаления Джорджия не испытывала. У Сэма была такая вереница назначенных встреч, что он, вероятно, почувствует облегчение оттого, что один вечер освободился. Теперь ей стала понятна эта фишка насчет того, чтобы постоять у стойки бара: он уже так насиделся во время свиданий, что у него болела задница. А может быть, Сэм думал о том, что ему сегодня еще бежать к следующей даме, и не хотел тратить времени на то, чтобы залазить и слазить с табурета. Джорджия встала. Сэм помог ей надеть куртку, проводил на улицу и остановил для нее такси.

– С тобой точно все в порядке?

Джорджия посмотрела на него, чувствуя, как все ее тело пронизывает тупая боль.

– Не волнуйся. Я в норме. Думаю, просто съела что-то не то за обедом. Это донимало меня весь день.

Сэм открыл дверцу, и Джорджия села в машину.

– О’кей, я позвоню тебе минут через двадцать, чтобы убедиться, что ты благополучно добралась. Хорошо?

– Да, конечно, спасибо, – промямлила Джорджия.

Она быстро отвернулась, чтобы он не видел, как она плачет – ее печаль выплеснулась наружу. Только что Джорджия получила еще один урок насчет того, каково это – быть одной. Ты идешь на свидание, чтобы встретить любовь своей жизни, а твоему партнеру просто хочется съесть в субботний вечер вкусный стейк – или же «броситься в прорубь». Джорджия чувствовала себя униженной. Как она могла подумать, что все будет легко? Насчет славного парня, который познакомится с ней, она ему понравится, и он захочет быть с ней. Это был Нью-Йорк, и у Джорджии было такое ощущение, будто эта самая статистика плюнула ей в лицо.

Справедливости ради нужно заметить, что через двадцать минут Сэм действительно позвонил, чтобы справиться о ее состоянии. Он и вправду был славным. Какой все-таки мерзавец.

* * *

Выполняя обязанности волонтера в приюте для животных, в течение первых двух часов Руби стала свидетелем того, как отдали на усыпление трех собак. Ей не обязательно нужно было говорить об этом вслух – она и так все поняла. Какой-то мужчина в белом халате вытащил первую собаку из клетки и увел с собой. Эта собака больше никогда не вернется. Руби была в ужасе. Она понимала, чем они здесь занимаются, знала, что такова их политика, но все же не догадывалась, что такое происходит настолько часто. Это казалось очень жестоким. Когда какой-то молодой человек забирал из клетки третью собаку, Руби остановила его:

– Простите, сэр.

Молодой человек поднял на нее глаза; дверца клетки была открыта.

– Могли бы вы объяснить мне, по какому принципу вы делаете выбор?

Молодой человек прикрыл дверцу; выглядело это так, будто он не хочет, чтобы собака это слышала.

– Вы имеете в виду… кого именно мы забираем?

Руби кивнула.

Очевидно, это была неудобная тема. Он прокашлялся.

– Мы принимаем решение, исходя из пригодности животных; учитывается их возраст, состояние здоровья – и темперамент.

Руби, не понимая, покачала головой.

– Темперамент?

Молодой человек кивнул.

– Выходит, чем злее пес, тем больше шансов, что его отсюда заберут?

Парень кивнул. Было видно, что он и сам не в восторге от этого. Он вежливо улыбнулся Руби и снова открыл дверцу клетки. Молодой человек забрал Такера, среди предков которого была немецкая овчарка. Пес не издавал ни звука, но выглядел очень тощим, болезненно тощим. Теперь уже Руби едва сдерживала слезы.

– Могу я обнять Такера? Пожалуйста, всего разочек.

Молодой человек посмотрел на нее. Он внимательно изучил ее лицо, чтобы убедиться, что не имеет дела с какой-то психопаткой. Затем вывел Такера из клетки и подвел его к Руби, которая встала перед псом на колени и крепко обняла его. Она ласкала собаку и шептала ей на ухо о том, как она ее любит. Руби не заплакала, не устроила сцену: просто поднялась и отпустила Такера.

Когда она сделала это, ей в голову неожиданно пришла мысль, мысль, которой необязательно было гордиться: она была рада, что работает волонтером в этом приюте. И не потому, что чувствовала, что сможет быть здесь полезной и что животные нуждаются в ней. Нет. «Если я могу делать это так, чтобы не выходить из себя, чтобы у меня не съехала крыша, – подумала Руби, – я смогу все, что угодно, включая то, чтобы начать снова встречаться с мужчинами».

В конце концов это превратилось в рутину. В этом приюте для животных Руби стала своего рода сестрой Прежан[53]. Она заботилась о том, чтобы последним лицом, которое животные видели перед встречей с Создателем, было лицо любви. Поэтому, если в смену Руби – а работала она раз в неделю, по вечерам в четверг, – собак забирали на усыпление, тот молодой человек, Беннетт, обязательно подводил к ней собаку. Руби проводила для него или нее обряд последнего напутствия, состоявший из крепких объятий и долгого нашептывания слов любви. Затем животных отводили в специальную комнату, где делали смертельную инъекцию и усыпляли.

* * *

Тем временем Серена продолжала встречаться со своим мужчиной, где только можно: в чулане для швабр, в кладовке для продуктов и даже в дамской комнате магазина «Натуральные продукты интегральной йоги» на Тринадцатой улице.

Единственное, чего они никогда не рисковали делать, – это встречаться в собственных комнатах. Это было первое место, где тебя станут искать, если ты вдруг понадобишься, и пристойных объяснений тому, что она выскальзывает из комнаты свами Сварупа, Серена найти бы не смогла. Зато для их целей подходило любое другое укромное местечко. Если Серена стала свами для того, чтобы почувствовать мощную, всеохватывающую любовь, позволившую ей приобщиться к божественному трансцендентному духовному началу, тогда эти сумасшедшие саньясинские обеты выполнили свою задачу в полной мере.

Когда в это роковое утро Серена сидела и медитировала после краткого тет-а-тет со свами Сварупом, состоявшегося в туалете на цокольном этаже, ее мысли были заняты воспроизведением сценария произошедшего: она сидит на рукомойнике – он стоит перед ней; затем они оба сидят на закрытой крышке унитаза, потом оба стоят у стены. Это, безусловно, были те самые «чуждые посторонние мысли», от которых, как учил их наставник по медитации, необходимо освободить свое сознание. Однако, как Серена ни пыталась это сделать, ей это не удавалось. Потому что она была влюблена. И поскольку с ней такое было впервые, она была поражена, насколько точно это слово отражало ее состояние: влюблена. Серена любила этого мужчину так сильно, что ей казалось, будто она постоянно плавает в каком-то пузыре. Пузыре любви. Что каждый миг каждого часа своей жизни она существует в любви. И как бы иронично это ни звучало, но это был самый духовный опыт, который она когда-либо получала. Ни уроки йоги, ни курсы медитации, ни десятидневный пост на одних соках никогда не подводили ее так близко к экзальтированному состоянию, в котором она пребывала под влиянием этого совершенно нового для нее и прекрасного чувства любви.

В процессе медитации Серена позволила себе говорить то, что хотела сказать: «Это как раз то, о чем везде твердят – и в лирических песнях, и в стихах, и в фильмах. Это то, ради чего вся наша жизнь. Состояние любви. Любить кого-то. И иметь человека, который любит тебя». Медленно, сосредоточенно дыша, следя за каждым вдохом и выдохом, Серена сделала еще один шаг вперед. «До сих пор я не понимала, что означает быть живым человеком. Без любви это понятие теряет смысл». Ну вот. Она произнесла эти слова. И Серена действительно так думала. Как она сможет когда-то, хоть когда-нибудь, вернуться к жизни в этом мире без этого волшебного чувства? Ведь это все, это сама жизнь, это истина, это Бог. К счастью, ей не придется жить без этого. Потому что свами Сваруп никуда не уходит. Странно, Серена по-прежнему продолжала обращаться к нему «свами Сваруп». В самые интимные моменты она могла сказать ему «о Свамийи», но это уж было самое светское из обращений. Мистер О Свамийи, похоже, тоже существовал в аналогичном пузыре любви и поэтому всегда хотел быть рядом с ней, касаться ее, разговаривать с ней. Украдкой ловить ее взгляд, улыбку, прикосновение. Он даже сделал Серене подарок, тайный символ в знак того, что она теперь принадлежит ему: маленький черный шнурок. Свами Сваруп повязал ей его на лодыжку и сказал, что теперь каждый раз, когда он будет видеть этот шнурок, он будет знать, что они связаны вместе. Для Серены это служило доказательством того, что он тоже влюблен, и она была рада отпустить ситуацию, чтобы все шло своим чередом.

Единственным обстоятельством, которое несколько приуменьшало радость Серены от такого космического единения их душ, был тот факт, что она еще ни перед кем не раскрыла громадную необъятность своих эмоций. Пока я путешествовала, мы с ней лишь созванивались, и некоторое время она не общалась с Руби, Джорджией и Элис. Свами Сварупу она тоже ни о чем таком не говорила, и постепенно это начало ее тяготить. Радость обитала внутри Серены, согревала, поднимала ей настроение, но она также требовала выхода. Она нуждалась в том, чтобы вырваться в мир, как истина, как реальность, чтобы Серена могла воспарить еще выше, чем теперь. Чтобы у любви была возможность излиться из ее сердца в окружающий мир.

Сегодня была очередь Серены вести первый урок йоги. Начинался он рано, в семь тридцать, и присутствовали на нем всего шесть очень решительных женщин и один мужчина. Серена давала им наставления по освоению пранаямы – дыхательных упражнений, рассказывала, как дышать через правую ноздрю, зажав при этом левую большим пальцем левой руки, а затем повторять то же в зеркальном отображении. Пока они были в процессе стимуляции своих чакр, Серена приняла решение. Она собиралась рассказать свами Сварупанаде о том, что чувствует. Серена считала, что было бы неуважением по отношению к вселенной и Богу не признаться в том благословении, которое на нее снизошло.

Этот центр был очень старой школой йоги. Здесь преподавали не кардиойогу и не йогу, практикуемую в комнате с температурой преисподней. Это была добрая старая йога, и в данный момент они выполняли подъем ног.

– Левая нога вверх – и вниз. Правая нога вверх – и вниз.

Серена произносила это, а ее мысли витали очень далеко. Она представляла, как будет говорить со свами Сварупанадой. Серена решила, что нарушит основное их правило и после урока пойдет к нему в спальню. Она просто нежно и деликатно скажет ему о том, что они оба и без того знали и ощущали. Она опишет ему глубину своих чувств не для того, чтобы просить о каких-то решениях или обязательствах, а просто чтобы дать выход своей тайне. Это чувство должно быть торжеством, и Серена считала необходимым восхвалять его, даже если это состоится только между ними двумя. В этот момент, взглянув на своих учеников, которые сейчас подняли обе ноги, она увидела нечто такое, отчего у нее перехватило дыхание. В звуковом оформлении это прозвучало примерно так:

– А теперь обе ноги вверх – и вниз, вверх… и… и… кххх!

Из двенадцати женских ног, в настоящий момент болтавшихся в воздухе, на четырех в области лодыжки были завязаны небольшие черные шнурки.

Серена немедленно постаралась овладеть своим дыханием – в конце концов, она ведь была свами и учителем йоги. Немного придя в себя, она сказала:

– Простите. А теперь обе ноги вверх – и вниз, вверх – и вниз.

Ее сознание лихорадочно искало объяснений. Возможно, это какая-то новая мода, которую Бритни Спирс или еще кто-то из знаменитостей придумал в честь кого-то из умерших. Погодите-ка! Маленькие шнурки носят люди, которые исповедуют каббалу. Все эти женщины просто каббалистки. Вот вам и ответ. Серена закончила урок спокойно и невозмутимо. Она утешала себя тем, что все эти женщины переодевались в одной комнате перед началом урока и после него; они, конечно же, должны были заметить эти шнурки. Свами Сваруп знал, что Серена учит этих женщин йоге, он знал, что она обязательно увидит их лодыжки во время поднятия ног или стойки на плечах вверх ногами. Кем должен быть мужчина, чтобы повязывать всем женщинам, с которыми он спит, черные шнурки? Нет, этому было какое-то другое объяснение; Серена по-прежнему была влюблена и по-прежнему собиралась поведать свами Сварупанаде о своих чувствах.

Сразу после урока она заглянула в другие кабинеты и комнаты для занятий йогой, но нигде не нашла свами Сварупанаду. Серена направилась к его комнате и издалека услышала знакомое тяжелое дыхание свами Сварупа, занимавшегося утренней пранаямой. Она вошла без стука.

Первое, что увидела Серена, был черный шнурок. На лодыжке девятнадцатилетней Премы, которая была интерном и работала в их крошечном книжном магазине/бутике. Причем шнурок этот находился высоко над головой Премы. Свами Сваруп лежал на ней сверху на кровати, усердно работая и дыша по всем правилам пранаямы. Подняв глаза, он увидел пристально смотревшую на него Серену. С невероятным самообладанием, сохраняя медленное и ровное дыхание, хотя руки ее тряслись, а сердце выскакивало из груди, она тихо закрыла за собой дверь, стараясь не потревожить никого в центре.

Затем Серена проворно спустилась на цокольный этаж и проскользнула в женскую раздевалку. Там еще оставались три женщины – те три, на ногах у которых она видела злополучный шнурок. Было похоже, что они собирались уходить.

– Хай, Свамийи, – сказала худенькая двадцатиоднолетняя девушка со светло-каштановыми волосами и буйной растительностью того же цвета под мышками. Она как раз надевала пальто. – Урок был замечательный.

– Да, правда замечательный, – подхватила тридцатипятилетняя блондинка.

Сейчас она была в деловом костюме и подкрашивала помадой губы перед зеркалом.

– Спасибо, я тут просто… Вы не видели футболку с длинными рукавами? Кто-то позвонил и сказал, что забыл ее здесь.

Все женщины, включая даму за пятьдесят с возмутительно знойным накачанным телом, с готовностью начали искать. Серена и сама пока точно не знала, что она собиралась сказать или сделать. Однако она точно знала, что должна сказать или сделать хоть что-то.

– Вау. Как забавно. Во время урока я заметила, что у всех у вас на лодыжке черный шнурок. Вы все исповедуете каббалу?

Женщины переглянулись между собой и лукаво заулыбались.

– Думаю, у них красные шнурки, – сказала девушка с волосатыми подмышками.

И все захихикали. А женщина за пятьдесят вежливо пояснила:

– Собственно говоря, мы исповедуем культ другого рода.

– Неужели?

Женщины снова переглянулись и промолчали. Все вдруг стали собирать свои вещи, суетливо готовясь как можно быстрее сбежать отсюда. Блондинка в деловом костюме уже открыла дверь раздевалки, чтобы выйти.

Не успев сообразить, что делает, Серена ударила ногой по двери и удержала ее своей поднятой правой ступней. Теперь черный шнурок на ее правой лодыжке оказался на всеобщем обозрении. При виде этого глаза у женщин округлились. Девушка с волосатыми подмышками указала на Серену, словно не веря своим глазам.

– Но… вы же свами, – ошеломленно прошептала она.

– Так же, как и свами Сварупанада! – крикнула в ответ Серена. – Не понимаю! Вы все знаете друг о друге, и вам на это наплевать? Он что, напал на всех вас одновременно, и вы, девчонки, решили заняться групповухой?

– Свами Сваруп, – спокойно сказала накачанная женщина, – начал приставать ко мне примерно шесть месяцев назад, кстати, в этой самой раздевалке.

«Это мы проходили», – подумала Серена, когда двадцатиоднолетняя девушка захихикала и неожиданно выпалила то же самое:

– Это мы проходили!

– Как бы там ни было, – продолжала накачанная сексапильная дама, – когда он дал мне шнурок, я подумала, что это мило. Очень скоро я заметила, что у Джины тоже есть такой шнурок, – сказала она, указывая на блондинку, – а также у Рики, – жест в сторону волосатых подмышек. – Мне было все равно, потому что я замужем. Это так, для развлечения. Однажды все мы разговорились об этом в раздевалке и от души посмеялись.

– Он такой горячий, – сказала Рики, – и мы с радостью делили его.

– Делили? Горячий? Так он же свами?!

На губах блондинки появилась озорная улыбка.

– В его духовности и заключается суть запретного плода. Это очень возбуждает. Но вы и сами должны об этом знать. Вы же тоже свами, так что, получается, это уже двойное нарушение табу.

– Двойное табу. Да. Это суперсексуально, – сказала Рики, на лице которой теперь читалось меньше скептицизма и больше зависти.

Теперь уже все женщины смотрели на Серену с завистью, и на мгновение ей показалось: они жалеют о том, что сами не побрили голову, не приняли обет безбрачия с условием носить оранжевые одежды только ради того, чтобы добавить порочности всей этой ситуации.

– Получается, что вы составляете его гарем, вы это хотите сказать? – с негодованием спросила Серена.

Женщины заулыбались, все по-разному. Блондинка пожала плечами.

– Ну, думаю, вы теперь тоже в него входите.

Серена яростно замотала головой. Наклонившись, она схватила шнурок у себя на лодыжке и потянула за него. Потом потянула сильнее. Он не поддавался. Просто поразительно, насколько крепким иногда может оказаться кусок веревки. Серена рванула шнурок еще несколько раз, пока не поняла, что он вот-вот врежется ей в кожу. Она в отчаянии обвела взглядом комнату в поисках чего-нибудь острого. И ничего не нашла.

– Есть тут, блин, у кого-то какой-нибудь долбаный ключ?! – перешла на пронзительный крик свами Серена.

Блондинка быстро протянула ей связку ключей. Взяв их, Серена выбрала один и принялась пилить шнурок на ноге. Женщины наблюдали за ней несколько встревоженно, а она тем временем пыталась эмансипироваться:

– Никакая я не часть! Никакого тр. хательного гарема! Это все дерьмо собачье!

И как только она сказала «дерьмо собачье», шнурок лопнул. Серена тут же развернулась и пулей вылетела за дверь, оставив женщин в раздевалке.

Она бегом поднялась по лестнице к спальне свами Сварупанады, но там было пусто. Серена вспомнила, что в это время он проводит урок медитации.

«Ох, да пошло оно все», – подумала она. Серена снова бегом спустилась по лестнице к Комнате богини Кали[54] и открыла дверь. Там старательно делали вдохи-выдохи три женщины и двое мужчин; свами Сварупанада руководил этим процессом, читая мантру «Ом». Серена подошла и бросила в него свой шнурок. Он упал прямо перед ней и остался невидимым, в результате чего все это выглядело так, будто она со злостью просто взмахнула рукой в воздухе. Свами Сварупанада открыл глаза, и в этот момент Серена увидела, что из-под маски мощной духовности, которая всегда исходила от него, промелькнул слабый проблеск страха. Она подняла шнурок и еще раз бросила им в свами Сварупанаду. Шнурок снова упал прямо перед ней. Свами Сварупанада часто заморгал.

– А я любила тебя. Ты знал об этом? Я любила тебя.

Свами Сварупанада поднялся на ноги, чтобы попробовать как-то предотвратить неизбежную катастрофу, но Серена уже развернулась и бросилась вон из комнаты. Она опять побежала вверх по лестнице в спальню свами Сварупанады.

Войдя туда, Серена открыла его шкаф и забрала все оранжевые одежды. Затем бегом спустилась на один пролет в собственную комнату и, схватив свои оранжевые облачения, добавила их в общую кучу. Она получилась большой и возвышалась чуть ли не на метр у Серены над головой, так что она плохо видела дорогу, однако ей все же удалось вынести одежду на улицу по каменным ступенькам и швырнуть на тротуар. Все это время за ней следовала свами Премананда, самая грузная из всех свами.

– Свами Дургананда, прошу вас, вы зарабатываете себе плохую карму. Вы слишком близко воспринимаете собственное эго.

– Поцелуй меня в мой оранжевый зад, – лаконично парировала Серена.

К этому моменту свами Сваруп вместе со своими учениками уже стоял на крыльце и смотрел на Серену.

Она подняла глаза на свами Сварупа и сказала:

– Да, все правильно, ты сжег свои желания во имя Бога.

Затем она перевела взгляд на фургон центра, припаркованный неподалеку. На приборной доске сверху стоял знак «священнослужители». Центр «Джаянанда» долго добивался у города, чтобы им предоставили статус духовенства, и в Нью-Йорке такой значок очень помогал с парковкой. В качестве последнего акта протеста Серена, царапая руку, пролезла в полуоткрытое окно и, едва не вывихнув локоть, схватила этот знак, вытащила его наружу и поломала на мелкие кусочки на глазах собравшейся на крыльце небольшой аудитории.

– Из тебя такой же служитель церкви, как из какого-нибудь Говарда, блин, Стерна[55], – приговаривала Серена, продолжая крушить, крушить и крушить.

Потом она принялась приминать ногами кучу одежды, как будто старалась затоптать огонь.

Вот так эффектно, впечатляюще закончилась карьера Серены в качестве свами. Ученики вместе со свами Сварупом зашли внутрь, а свами Премананда попросила Серену немедленно собрать свои вещи и уйти, пока она не вызвала полицию. Серена с радостью повиновалась.

Тем временем в Австралии

Той ночью разница во времени снова дала о себе знать. Я проснулась в четыре утра и перечитала колонку Фионы в «Хобарт ньюс». В этой статье она советовала одной читательнице пестовать себя: та должна была каждый вечер, ложась спать, мысленно обволакивать себя любовью. Мне хотелось убить Фиону.

Там был указан электронный адрес, по которому можно было связаться с автором, и, поскольку было четыре утра, а я была злой и язвительной, я решила ей написать. Получилось примерно следующее:

«Вы не находите, что несколько безответственно с Вашей стороны говорить женщинам, что все, что им нужно делать, – это любить себя и быть оптимистками, и тогда любовь сама найдет их? А что, если они живут там, где в буквальном смысле слова нет мужчин? Что, если они стареющие, непривлекательные или страдают избыточным весом? Все, что им нужно, – это любить себя, быть уверенными и наполненными радостью, и тогда обязательно появится мужчина, который их полюбит? Да неужели? Вы это гарантируете? Можно, когда нам будет по восемьдесят, мы позвоним Вам и спросим, как сработала Ваша схема? А если Вы ошиблись, можно мы приедем и врежем Вам по физиономии?»

Но это письмо я не отослала. Я отослала другое.

«Вы не находите, что несколько безответственно с Вашей стороны говорить женщинам, что все, что им нужно делать, – это любить себя и быть оптимистками, и тогда любовь сама их найдет? А что, если они живут там, где в буквальном смысле слова нет мужчин? Вы и вправду думаете, что статистика, реальное положение дел, не имеет никакого значения? И что все мы можем не зависеть от этой самой статистики, если будем сиять достаточно ярко?» Затем я объяснила Фионе, что пишу книгу об одиноких женщинах, что я сама одинока и что все это мне чрезвычайно интересно.

В конце концов снова до кровати я добралась около шести. Когда я проснулась в десять, то нашла записку от Элис: она была внизу – пошла на завтрак, входящий в стоимость номера. Я встала и сразу проверила свой почтовый ящик, нашлось ли у мисс Фионы что-нибудь в ответ на сказанное мной. Нашлось.

«Джулия, я бы предпочла поговорить с Вами лично, если хотите. Так мне намного проще будет объясниться. Могли бы Вы предпринять небольшое путешествие на остров Тасмания, чтобы мы имели возможность поболтать?»

Что ж, это было жутко цивилизованно. Интересно, она всем недовольным читателям делает такие предложения? Может быть, Фиона относится к породе всеобщих угодников, которые все время переживают, чтобы на них никто не рассердился? А может, это из-за того, что я упомянула о том, что я из Нью-Йорка и пишу книгу? Похоже, это обстоятельство открывало для меня многие двери.

Я спустилась на завтрак. Элис с ужасной гримасой на лице сидела перед большой чашкой кофе.

– Я только что попробовала «веджемайт»[56]. Четыре дня я на него лишь смотрела, а сегодня решила, что пришла пора попробовать. Господи, на вкус эта штука – полная задница. – Она сделала большой глоток воды и добавила: – Как задница на дрожжах.

Я налила себе чашку кофе.

– Элис, как ты смотришь на то, чтобы сегодня мотнуться со мной на Тасманию?

– А что, и вправду существует такое место? – совершенно серьезно спросила она.

У американцев, знаете ли, с географией не очень.

– Да, это реальное место. Я хочу пообщаться там с одной женщиной, которая пишет о проблемах знакомств в Австралии. Она в этом вопросе такая… в общем неунывающая.

Элис внимательно посмотрела на меня.

– Неунывающая, говоришь? По поводу знакомств в Австралии? – Театральным жестом она положила на стол кусочек тоста, который уже подняла. – Я должна увидеть это своими глазами.

Тем временем в Штатах

Джорджия решила не сдаваться. Она все еще была новичком по части знакомств, и поэтому у нее было ощущение, что ей каким-то образом удастся победить за счет одной лишь силы воли и разумно построенной стратегии. И она составила план. Первым шагом было позвонить Сэму и выяснить, сможет ли он в своем плотном графике встреч найти время для того, чтобы поужинать с ней у нее дома. Джорджия знала, что он хороший парень, так что при необходимости она собиралась просто воззвать к его хорошим манерам. Она позвонила ему, готовясь к тому, что придется оставить голосовое сообщение. Но Сэм взял трубку.

– Привет, Джорджия, как ты? Тебе уже лучше?

– Ох. Привет, Сэм. Да, мне лучше. Прости, что так получилось. Я тут подумала, что хотела бы как-то компенсировать тебе нашу прошлую встречу.

– О, в этом нет необходимости…

– Ну, я сама этого хочу. И подумала, что ты мог бы прийти ко мне поужинать как-нибудь вечерком, когда мои дети будут у своего отца.

– Конечно, это было бы здорово. Кстати, у меня тут сорвались планы на субботний вечер. А ты будешь свободна в это время?

– Это будет просто замечательно. Как насчет восьми часов?

– Отлично.

Джорджия удовлетворенно улыбнулась и продиктовала Сэму свой адрес.

Наступил субботний вечер, и все шло согласно плану. Джорджия готовила свою знаменитую курицу в рислинге, и по всей квартире витал аромат жареной птицы, сливок и трав. Моя подруга также купила цветов на сто долларов, взятых с кредитной карточки Дейла, и расставила их в самых заметных местах. Возле каждого букета Джорджия как бы случайно оставила открытку от человека, который якобы прислал ей эти цветы, а также небрежно разбросала обрывки лент и упаковки, в которых их принесли. Дыхание моей подруги пахло вином «шираз», и выглядела она грандиозно. Все было идеально. В дверь позвонили, и на пороге появился Сэм с крохотным букетиком в руках.

– Привет!

По выражению его лица Джорджия поняла, что он думает: она была красивее, чем запомнилась ему с последней встречи.

– Вау! Ты выглядишь потрясающе!

– Спасибо.

Джорджия проводила его в комнату. Сэм вручил ей свой маленький букетик из шести розочек и тут заметил громадные букеты, которые, казалось, были повсюду.

– Вау, ты, должно быть, очень любишь цветы, – сказал Сэм, немного неловко оглядываясь по сторонам.

На мгновение в нем промелькнула неуверенность, которую Джорджия отметила при их первой встрече. Ее план уже работал: она застала противника врасплох. Джорджия разыграла смущенную растерянность не хуже Джулии Робертс.

– Ах, ты об этом… Это долгая история… Эти парни… знаешь, они порой слишком уж… усердствуют. Впрочем, цветы красивые, правда?

– Они великолепны!

– Боже мой, но твой букет тоже очень красивый. Красивый. Давай-ка я поставлю его в воду.

Джорджия взяла микроскопический букетик Сэма и поставила эти шесть унылых роз в вазу. Она не могла предвидеть, что он тоже принесет ей цветы; это было небольшим подарком небес.

– Ну как ты поживаешь? Хорошо? Очень занят, наверное, – сказала Джорджия, ставя розы на барную стойку.

– Да, я действительно занят. Но мне приятно здесь находиться.

– Я очень рада, что ты пришел. Трудно что-то планировать, когда у нас с тобой столько всего происходит. Удивительно, что нам вообще удалось встретиться. Присаживайся, пожалуйста.

Джорджия махнула рукой в сторону высокого табурета, стоявшего у барной стойки в ее шикарной кухне. Сэм сел, куда ему было сказано, и моя подруга протянула ему бокал «шираза». На этот раз он будет сидеть, когда она стоит. Пока Джорджия наносила последние штрихи, украшая блюдо, они оба смеялись над ее рассказами о тех ужасных неудачах, которые она в свое время терпела во время приготовления еды. До сих пор свидание проходило отлично.

Потом Сэм рассказал об одном из своих сыновей. Это была довольно запутанная история о родителе одного из мальчиков, с которым его сын играл в одной команде в Малой бейсбольной лиге. Но при этом она была занятной и рассказывал ее Сэм очень уверенно. Джорджия как раз смеялась, когда у нее зазвонил телефон. Словно сработал часовой механизм.

– Он сейчас переключится на голосовую почту. Продолжай, пожалуйста.

– Короче, этот мужик начал сходить с ума, принялся вопить и возмущаться, а в руке у него было мороженое…

Как раз в этот момент из автоответчика Джорджии раздался полный отчаяния мужской голос.

– Привет, Джорджия, это Хал. Просто хотел сказать тебе, что вчера я замечательно провел вечер. Надеюсь, скоро я увижу тебя снова. Как насчет среды? Ты свободна в среду? Я постоянно думаю…

Джорджия якобы ринулась к своему автоответчику.

– Прости, это просто… Я думала, что выключила его… – Она разобралась с аппаратом, а затем повернулась к Сэму: на ее щеках горел настоящий румянец стыда. – Извини. Продолжай, пожалуйста.

Сэм смотрел на нее немного удивленно.

– Вау. Да он в тебя влюблен.

– Нет, это просто… мы посмотрели спектакль, он и вправду был веселый, и вообще все было здорово… не важно… это не то… Так что же случилось с этим мороженым?

Сэм встал со своего табурета и облокотился на стойку; теперь он стоял по одну сторону, а Джорджия напротив, по другую. Внезапно кухонная стойка показалась Сэму большим столом, а он как будто находится на собеседовании по поводу приема на работу. Или на прослушивании на какую-то роль.

Сэм нервно хохотнул.

– Ладно. В общем, тренер сказал ему, что если он не угомонится, то он навсегда выгонит его мальчишку из команды. И тогда этот мужик взял свой рожок мороженого и швырнул им в тренера, как двухлетний ребенок. После этого уже его сын бросился к нему и сказал…

В этот момент автоответчик снова ожил и раздался другой мужской голос, низкий, глубокий, с командными нотками – голос агента ЦРУ либо президента Соединенных Штатов.

– Привет, Джорджия, это Джордан. Мне очень понравилось, как мы с тобой тогда посидели за рюмочкой, и я надеюсь, что мы…

Джорджия разыграла удивление и раздражение.

– Прости, я, должно быть, отключила звонок вместо автоответчика; так неудобно получилось… – Она подошла к телефону и опять стала возиться с кнопками.

– Теперь он выключен. Полностью выключен, – застенчиво пробормотала Джорджия. – Мне ужасно жаль, что так вышло.

– Все нормально. Нет проблем, – сказал Сэм.

Джорджия заметила, что в этот момент он по-настоящему растерялся. Он даже не прокомментировал последнее послание на автоответчик, а она сама решила ничего не объяснять. Подумала, что даже лучше, если в воздухе ее квартиры будет витать желание другого мужчины.

– Так что же сказал его сын? – любезно спросила Джорджия.

Сэм посмотрел на нее, потом снова на стойку.

– Ничего. Ничего не сказал.

– Ну ладно, в любом случае наш ужин уже готов.

Они принялись за еду, но теперь все изменилось. Во-первых, Сэм начал смотреть на Джорджию по-настоящему. Женщины проводят кучу времени, гадая, как мужчины к ним относятся; они анализируют имейлы, по нескольку раз прослушивают сообщения, оставленные на телефоне. А все, что нужно сделать, – это просто обратить внимание на то, как он на тебя смотрит. Если мужчина смотрит так, будто боится оторвать взгляд из боязни, что ты можешь вдруг исчезнуть, значит перед тобой человек, которому ты реально нравишься. И сейчас Сэм смотрел на Джорджию именно так. В пабе он почти не встречался с ней взглядом. А теперь буквально впился в нее глазами.

Джорджия провернула трюк, к которому брокеры и экономисты с Уолл-стрит отнеслись бы с благоговейным трепетом. За какой-то час она резко подняла стоимость своих акций, создав видимость повышенного спроса буквально из ничего, и теперь, похоже, могла начаться война предложений. Она заставила других поверить, что у нее есть то, в отсутствии чего убеждала вся наша культура: собственная ценность. А понадобилось для этого всего две сотни баксов на цветы да на телефонные звонки от одной пары геев, живущих на этой же лестничной клетке. Джорджия наблюдала за тем, как Сэм пытается произвести на нее впечатление своими шутками, нервно приглаживая рукой волосы. Она мысленно улыбалась, когда он касался ее руки, чтобы подчеркнуть что-то, или провожал ее глазами, когда она вставала, чтобы принести еще вина. В конце свидания Сэм полез целоваться, и тогда Джорджия сказала, что ему пора уходить.

Вы можете спросить меня, а не испытывала ли Джорджия угрызений совести по поводу того, что все это было ложью? Что ей самой приходилось воспроизводить эту реальность, чтобы чувствовать себя увереннее? Не страдала ли она из-за того, что все это было ненастоящим? Из-за того, что она сама себе дарила цветы ради того, чтобы привлечь внимание какого-то яйцеголового со Среднего Запада? Нет. Все, что она ощущала в тот момент, была гордость. Джорджия четко видела реальность и отказывалась себя обманывать. Она была здравомыслящей и дальновидной; она вовремя поняла, что власть переменилась, что у Сэма появился новый взгляд на мир, и приняла соответствующие меры. Джорджия сыграла здорово и считала, что по-хорошему ей вообще должны дать за это медаль. Женщинам постоянно достается: против них цифры статистики, против них время, и, если единственный выход – полностью сфабриковать свою личную жизнь, для того чтобы перепрыгнуть на следующий, более высокий уровень в жестком и обширном списке чьих-то свиданий, что ж, это правильно.

Сэм позвонил Джорджии на следующий день. В его голосе чувствовалась нервозность: наверное, он думал о том, ответит ли вообще на его звонок сексапильная и востребованная Джорджия.

– Привет, Джорджия. Это Сэм.

– Привет, Сэм! – тепло откликнулась Джорджия. – Как поживаешь?

– Отлично, отлично, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал бодро, но не слишком заинтересованно. – Послушай, я просто хотел тебе сказать, что вчера классно провел с тобой время и надеюсь, что в ближайшее время мы увидимся снова.

Джорджия уже спланировала, что будет делать, когда прозвучит этот звонок (а в том, что он прозвучит, она не сомневалась).

– Послушай, Сэм, вчера мне тоже было очень хорошо. Но я только что положила трубку: разговаривала с Халом, и мы с ним решили, что будем встречаться.

Сэм прокашлялся.

– А-а. О’кей. Вау. Что ж, я по-настоящему расстроен, не буду лгать, но я благодарен, что ты прямо сказала мне об этом.

Джорджия знала, что это рискованное решение. Она отшивала единственного перспективного кандидата, который у нее был. А мы, как я уже объясняла, обожаем перспективных кандидатов для встреч. Но в конце дня Джорджии захотелось побыть с кем-то, кому не нужно было ничего доказывать, кому не нужно было погулять, кому не нужна была конкуренция, чтобы заметить ценность самой Джорджии. К тому же цветы и на самом деле очень дорого стоят.

* * *

К большому сожалению, Серена упустила свою квартиру, а этого в Нью-Йорке не следует делать никому, даже если речь идет о переезде, свадьбе или рождении ребенка. От квартиры можно отказаться разве что если вы умерли. Но и в этом случае все равно попытайтесь этого не делать.

А Серена сделала. Так что теперь она была и без волос, и без крыши над головой. Поскольку свою квартиру я сдала в субаренду, а на гостиницу денег у Серены не было, она просто не знала, что делать. Поэтому она позвонила единственному человеку, способному понять депрессию, в которую она уже готова была погрузиться. Она позвонила Руби и спросила, нельзя ли перекантоваться у нее. Руби есть Руби, и она немедленно согласилась.

Когда я узнала о случившемся из полученного СМС, я подумала, что, возможно, лучше всего организовать телефонный разговор в режиме конференции. Я даже попросила Джорджию проследить за тем, чтобы Серена и Руби поладили. Иногда я волнуюсь по поводу таких вещей.

Мы с Элис по-прежнему были в Сиднее, собирали вещи перед поездкой на Тасманию. Руби сидела за столом у себя в гостиной вместе с Сереной и Джорджией. Они все расположились перед телефоном, включенным на громкую связь, когда я возмущенно и с недоверием кричала в микрофон:

– Мужик, который, по идее, не должен был заниматься сексом ни с кем, спал по меньшей мере с пятью разными женщинами?!

– Которые были рады и счастливы делить его между собой. ОНИ ВСЕ БЫЛИ РАДЫ И СЧАСТЛИВЫ ДЕЛИТЬ ЕГО! – крикнула мне в ответ Серена.

Джорджия с осуждением произнесла:

– Вау. Мужчины, давшие обет безбрачия, имеют целые гаремы. Настал конец света.

– Может быть, им из гуманных соображений следовало бы применить к нам эвтаназию? – сказала Руби, словно подумав вслух.

Все дружно охнули – даже я, на другом конце линии.

– Что?! – сказала я, надеясь, что из-за расстояния я что-то не так поняла.

– Я серьезно, – как ни в чем не бывало продолжила Руби. – Как с собаками. Может быть, какому-то головному офису нужно начать умерщвлять женщин, у которых сварливый характер, неидеальное здоровье, плохие зубы или еще что-то. Чтобы у хороших кандидаток было больше шансов найти себе подходящего кавалера.

Мы все изумленно притихли. Было ясно, что обстановка приюта для животных начала доставать Руби.

Наконец Серена спросила:

– Так это у тебя я решила пожить, чтобы ты меня подбодрила?

Джорджия сказала:

– Руби, я знаю тебя не очень хорошо, так что прости, если я что-то скажу не так, но если ты сию же минуту не возьмешь телефон и не откажешься от своего волонтерства, я тебе по роже заеду.

– Серьезно, Руби, ничего хуже этого я еще не слышала, – подхватила я.

Джорджия принялась хохотать.

– Поверить не могу, что ты на самом деле сказала такое!

Серена захихикала.

– Ты, по сути, предложила, чтобы город начал нас вытравливать.

Руби уронила голову на стол и тоже залилась смехом; до нее начало доходить, насколько далеко она зашла.

– Боже мой, а ведь я по-прежнему вроде как верю в это. У меня просто крыша поехала!

Мы с Элис сидели в своем отеле в Австралии и слушали, как они там умирают со смеху.

Джорджия решительно взяла свой мобильный.

– Давай мне номер. Этого твоего приюта. Прямо сейчас.

Руби сделала, что ей было велено. Джорджия набрала номер и сунула трубку Руби. Та начала говорить.

– Алло? Это Руби Карсон. Я работаю у вас волонтером. Я хотела вам сказать, что я больше не приду. Это очень плохо влияет на мою психику, спасибо. – Она быстро нажала «отбой», а Серена с Джорджией разразились овациями.

– Мне было плохо слышно – Руби бросила свою волонтерскую работу? – спросила я с другого конца света.

– Да. Да, бросила, – сказала Джорджия. – Теперь нам нужно найти работу Серене, и план на сегодняшний вечер будет выполнен.

– А ты не можешь вернуться на свою прежнюю работу? У той кинозвезды? – спросила Элис.

Серена пожала плечами.

– Я уверена, что они уже взяли кого-то на мое место.

– Но, Серена, – резко вступила я на своем конце линии, – судя по тому, что ты мне говорила, они очень милые люди. И тебе они, похоже, тоже очень нравились.

– Это правда, – сказала Серена в телефон. – Я даже скучала по ним немного. Джоанна действительно была ко мне очень добра. И Роберт тоже приятный человек.

Джорджия снова вынула свой мобильный.

– Позвони им и все выясни. Какой у них номер?

Серена заколебалась.

– Я тебя умоляю! – воскликнула Джорджия. – Не собираюсь я продавать его журналу «Пипл». Я просто пытаюсь найти тебе работу.

Серена продиктовала номер. Джорджия набрала его и протянула телефон Серене.

– Алло, Джоанна? Это Серена.

Все внимательно следили за выражением лица Серены, пока она слушала, что ей говорят в трубку. Глаза ее загорелись.

– Ну, собственно говоря, странно, что вы об этом спрашиваете. У меня на самом деле не сложилось с работой в йоговском центре. Вот я и подумала, может быть, вы… Правда? Ох. Вау. Класс. Да, я приеду завтра, и мы сможем обо всем поговорить. О’кей. До встречи.

Серена захлопнула мобильный Джорджии; она выглядела озадаченной.

– Они никого не взяли.

Джорджия захлопала в ладоши и воскликнула:

– Замечательно!

– Это да, – сказала Серена. – Но я не знаю… Голос у нее был какой-то печальный.

– Что? – переспросила я, потому что у меня в трубке стал пропадать звук.

Серена нагнулась к самому телефону и повторила громче:

– У нее был грустный голос.

Тем временем в Австралии

Полет на Тасманию длился всего полтора часа. Я представляла ее себе диким островом, где повсюду скачут кенгуру и где местные племена аборигенов будут приветствовать нас звуками своих диджериду[57]. Однако Хобарт, столица Тасмании, оказался вполне цивилизованным местом. Это причудливый городок в колониальном стиле на берегу живописной гавани. Вдоль улиц выстроились невысокие дома из песчаника, превратившиеся в пабы и магазины. Как ни печально, но я заметила там даже экспресс-кафе «Сабвей»[58].

Перед вылетом из Сиднея я написала Фионе на электронную почту, предупредив, что мы летим. Она очень мило предложила встретиться с нами в местном пабе, чтобы поговорить. Я по-прежнему подозревала, что у нее был какой-то план – как человек из Нью-Йорка, я не могла допустить, что она делает это просто из любезности.

Должна признаться, настроение у меня было не очень хорошее. Одно дело читать о всякой мерзкой статистике, и совсем другое – наблюдать ее в реальности в виде мужиков, которые смотрят поверх твоей головы, женщин, которые считают, что после тридцати пяти их время уже прошло, да молодых парней, которые подыскивают подружек, деля свой возраст пополам и прибавляя четыре. В Нью-Йорке нет большой разницы между тем, как ведут себя двадцатипятилетние и тридцатипятилетние. В Нью-Йорке, если тебе под сорок, ты можешь постоянно так здорово проводить время, что даже не расстроишься, получив приглашение на встречу одноклассников по поводу двадцатилетия выпуска в своей родной средней школе. Но в Сиднее защитная оболочка моего самообмана лопнула. Впервые в жизни я почувствовала себя старой.

Мы встретились в расположенном у порта ирландском пабе с длинной деревянной стойкой и гигантской вывеской «Торговец рыбой».

Не успели мы войти, как услышали:

– А это, должно быть, наши нью-йоркские девушки!

К нам направлялась женщина с распростертыми руками и широкой улыбкой на лице. Я ее себе такой и представляла: круглое открытое лицо и бледная, как у всех британцев, кожа. Волосы редкие, светло-каштановые, завязанные сзади в конский хвост. Смотреть на нее было очень приятно – обаятельная, доброжелательная, немного невзрачная. Фиона оглядела нас с головы до ног.

– Вы обе выглядите просто грандиозно!

Я тут же почувствовала угрызения совести из-за того, что назвала ее про себя невзрачной. Фиона проводила нас к бару.

– Проходите сюда. Раз уж вы добрались до Хобарта, вам непременно нужно выпить по пинте пива. Вы когда-нибудь пили «Джеймс Боаг»?

– Нет, – сказала я. – Я вообще не очень люблю пиво.

– Я тоже, – сказала Элис.

– Но вы должны хотя бы попробовать. Вы находитесь в порту. И мы не можем допустить, чтобы вы сидели тут и потягивали вино, верно?

Мы с Элис подумали: «Можете, можете, почему нет», – а Фиона тем временем направилась к стойке и заказала нам по пиву. Подождав, пока его нальют, она расплатилась и принесла нам по бокалу.

– А теперь признайтесь: вы считаете меня полной идиоткой за то, что я пишу такие вещи? И приехали сюда, чтобы сказать мне об этом? Тогда давайте, можете приступать. – Она была такой сердечной и открытой, что у меня язык не поворачивался наезжать на нее.

– Я приехала сюда не для того, чтобы накричать на вас, просто…

– Я кажусь вам слишком жизнерадостной и слащавой, так?

– Просто когда вы советуете женщинам любить себя, и тогда они найдут свою любовь, мне кажется, что это… ну, не знаю…

– Похоже на ложь, – вставила Элис. – С точки зрения статистики это невозможно. Даже если мы все начнем выходить замуж за всяких гомиков, по количеству все равно не сходится.

Фиона восприняла эту критику спокойно.

– Статистика – штука очень интересная. Вы слышали, что у нас кто-то предложил предоставлять мужикам налоговые льготы, лишь бы они оставались жить в Австралии? Это еще что за фигня? Да здешние мужики возомнили, что они прямо-таки божий дар. – Фиона помахала двум женщинам, которые только что зашли в бар. – Кэти! Джейн! Мы здесь! – Она снова повернулась к нам с Элис. – Попробуйте вытащить тасманийца на свидание; это все равно что заставить коалу бегать наперегонки.

Подошли Кэти и Джейн. Фиона расцеловалась с ними в обе щеки и представила нас всех.

– Я тут как раз рассказываю о том, что на Тасмании не ходят на свидания – здесь не существует такого понятия.

Джейн и Кэти понимающе закивали.

– Ну хорошо, а что вы тогда делаете вместо этого? – спросила заинтригованная Элис.

Фиона сделала глоток пива и усмехнулась.

– Ну, мы идем в паб, напиваемся, падаем друг на друга и надеемся на лучшее. Ситуация катастрофическая, честно.

Мы все рассмеялись. Фиона продолжала махать рукой новым посетителям и целоваться с ними. Каждого человека она приветствовала с каким-то особым вниманием, причем, похоже, делала это искренне.

Я начала понимать, что перед нами человек, которого Господь в избытке наградил серотонином и жизнерадостным характером. Ну, вы поняли. Короче, счастливый человек.

– И это правда. Я действительно говорю своим читательницам, что, если вы просто любите жизнь и эта любовь вас переполняет, вы становитесь неотразимы – мужчинам просто некуда деваться, и они неминуемо появляются на горизонте.

Я не могла не возразить:

– Но на самом деле это совсем не так. Я знаю десятки одиноких женщин, фантастических, морально готовых к отношениям, чарующих, блестящих, и все они не могут найти себе парней.

– И все они не слишком-то и требовательны. И не ожидают чего-то нереального, – подключилась Элис. Она всегда найдет лазейку, чтобы вставить слово.

Народу все прибывало, музыка заиграла громче, так что Фионе пришлось уже практически кричать:

– Пока!

– Что? – переспросила я.

– Они пока не нашли себе парней. Для них еще не все потеряно, верно?

– Верно. Но на сегодняшний день реальность именно такова.

– А завтра все может измениться. Именно об этом я думаю. Завтра все может измениться!

Тут, как по заказу, к Фионе подошел парень в футболке и длинных шортах портового грузчика и поздоровался с ней. Она тепло ответила на его приветствие и поцеловала его в щеку.

– Это Эррол. Мы с ним запали друг на друга прошлым летом и пробыли вместе целые три недели, так?

Эррол застенчиво улыбнулся. Фиона шутя ущипнула его за ухо.

– Он действительно повел себя со мной по-свински, верно, Эррол?

– Я был полным придурком. Это правда, – подтвердил он и ушел.

– А теперь скажите мне, Джулия, что я должна говорить людям? Как вы считаете, во что мы должны верить? – доброжелательным тоном спросила у меня Фиона.

И снова тот же вопрос. Во что верю я сама? Я оглядела бар. Море мужчин и женщин – в основном женщин. И все женщины выглядят так, будто стараются понравиться – гораздо больше, чем мужчины.

– Возможно, в то, что жизнь несправедлива, – сказала я. – Что не всем гарантировано выиграть в лотерею, или иметь отменное здоровье, или ладить с родственниками, и не всем гарантировано найти человека, который полюбит тебя. – Я разошлась. – Возможно, тогда мы начнем иначе относиться к жизни. К жизни, которая не обернется трагедией, даже если вы так и не встретите свою любовь.

Фиона ненадолго задумалась.

– Прошу прощения, леди. Если я скажу это своим читательницам, то на меня ляжет ответственность за первое массовое самоубийство в истории Австралии. И на поверхности Тасманова моря лицом вниз будут плавать трупы сотен девушек.

Мы с Элис переглянулись. Это прозвучало слишком уж мрачно, даже для нас.

– К тому же я считаю, что это противоречит человеческой натуре, – сказала Фиона. – Мы все хотим любить и быть любимыми. Таков порядок вещей.

– Так это все-таки человеческая натура или Голливуд? – спросила Элис.

На маленькой сцене в дальнем конце зала заиграли музыканты. Это была чрезвычайно энергичная ирландская группа, и очень скоро площадка для танцев была заполнена скачущими на месте подвыпившими белыми людьми.

Я озвучила свои мысли:

– Может быть, наша натура проявляется в том, чтобы находиться в обществе. Это, похоже, единственное, что помогает все выдержать. И определенно действует в гораздо большей степени, чем брак.

Фиона вдруг стала очень серьезной. Она встала и, положив руки нам на плечи, посмотрела прямо в лицо.

– Я должна это сказать, и говорю это искренне, от всего сердца. Вы обе – эффектные женщины. Умные, веселые и сексуальные. Думать, что вы до конца дней останетесь без любви, – полный бред. Это просто невозможно. Вы обе – богини. Я знаю, вы не хотите мне верить, но это правда. Красивые, сексапильные богини. И вы даже на мгновение не должны допускать, что у вас в жизни не будет столько счастья, сколько вы сможете вынести. – С этими словами Фиона отвернулась, чтобы взять еще пива.

На глаза мне стали наворачиваться слезы. Элис повернулась ко мне; у нее глаза тоже были на мокром месте. Она таки хороша, эта дама, пронимает.

Музыка и пляски стали еще более бурными, и Элис, схватив меня за руку, потянула за собой на площадку для танцев, чтобы попрыгать вместе со всеми. За нами потянулась и Фиона вместе с десятком своих наилучших подруг. Я видела, как она хохочет, крутится и распевает какие-то любовные стихи, которые я не могла разобрать. Что бы я там ни говорила, сколько бы ни умничала, я прекрасно видела, что Фиона счастливее меня. Она сделала себе прививку против яда статистики, которая всю неделю тяжким грузом давила на меня. Глядя, как ее лицо потеет и начинает светиться, когда она смеется, я вынуждена была это признать. Фиона относилась к тому типу людей, с которыми каждому приятно находиться рядом; по большому счету, все естественно: люди позитивные и оптимистичные всегда более привлекательны, чем хмурые пессимисты. Элис обняла меня и стала напевать слова песни, которые мы не могли разобрать.

– Лети в мои фла фла фла, крошка, ба-ба, ба… эх!

Фиона танцевала с Эрролом, Кэти и Джейн и смешила их, когда пыталась демонстрировать шаг как в хип-хопе. Элис громко крикнула мне в ухо:

– Она мне нравится. Крутая тетка.

В этот момент на площадке появился красивый, сурового вида парень, который проталкивался через толпу, направляясь прямо к Фионе. Увидев его, она обвила его руками за шею и крепко поцеловала в губы. Стоя в обнимку, они несколько мгновений о чем-то говорили. Затем он направился к бару. А она, заметив любопытство на наших лицах, подошла, чтобы все объяснить.

– Мы познакомились всего несколько недель назад. Его зовут Джордж. У меня от него крышу сносит. Он всю жизнь прожил в Хобарте, но мы положили глаз друг на друга только в прошлом месяце. Разве это не поразительно?

Мы с Элис смущенно смотрели на нее.

– Так вы не собирались нам о нем рассказывать? – удивленно спросила я.

Фиона пожала плечами и усмехнулась.

– Вы ведь, наверное, тоже ненавидите женщин, которые считают, будто знают все, только потому, что им удалось встретить хорошего парня? Да я бы скорее умерла, чем позволила вам подумать, что я из таких!

Я посмотрела на Фиону. Я была под впечатлением. В ее арсенале был неоспоримый аргумент, а она им не воспользовалась. Она намеренно не стала разыгрывать карту «ладно, вы сами посмотрите, как это сработало со мной». Фиона хотела, чтобы я не чувствовала, что моя точка зрения менее ценна, чем ее, только потому, что у нее есть бойфренд, а у меня нет. Вот это действительно поднимало ее на уровень богини, а я получила еще один важный урок: когда ты наконец-то влюбишься, никогда не задавайся по этому поводу.

Возвращаясь на такси в аэропорт Хобарта, я не преставала думать о Фионе. С моей стороны было бы нечестно не признать, что она в определенном смысле права. Она излучала свет настолько яркий, что для нее в Хобарте, словно ниоткуда, появился мужчина. Означает ли это, что я поверила в то, что такое случится с каждым, кто будет вести себя как она? Нет. Стану ли я теперь думать, что любовь в этой жизни гарантирована любому? Нет. Заставит ли это меня с этих пор считать, что статистику нужно игнорировать и просто следить за тем, чтобы быть очаровательной? Тоже нет.

Но вот чему я научилась у Фионы и вообще у всей Австралии в том, что касается статистики и одиноких женщин: для того чтобы нормально жить, сто процентов человеческих существ нуждается в надежде. И если какая-то статистика эту надежду у вас отбирает, вам ее знать не обязательно.

А еще как можно чаще отправляйтесь в путешествие туда, где, как вам известно, имеется много мужчин.

Эй, нет ничего плохого или неправильного в том, чтобы попытаться увеличить свои шансы.

Наступило время Элис улетать в Нью-Йорк. Я сидела в нашем гостиничном номере в Сиднее, смотрела, как она пакует свои вещи, и чувствовала, как меня начинает переполнять тоска по дому. Я скучала по своей постели, по своим друзьям, по родному городу. К тому же Сидней приводил меня в замешательство. Чем дальше я уходила от Фионы и ее сияния, тем в большей степени надежда на лучшее покидала меня. И я приняла решение.

– Все, я тоже лечу обратно. Приеду домой, вернусь на работу, отработаю свой аванс и покончу со всем этим. Не могу больше этим заниматься.

Элис села на кровать, соображая, что ей нужно на это ответить.

– Мне жаль, что у тебя появились такие мысли. Но я думаю, что для тебя было полезно попутешествовать. Ты всегда была такой ответственной, всегда занималась сидячей работой в офисе. Для тебя хорошо не знать, что произойдет дальше.

По мне, так это было мучительно. Я чувствовала себя невыносимо одинокой.

– Я просто очень… напугана.

Элис понимающе кивнула.

– Я тоже. Но я не думаю, что тебе уже пора возвращаться домой. Не думаю и все.

Когда я провожала Элис до такси, она сказала:

– Почему бы тебе не отправиться в Индию? Говорят, что там каждый испытывает своего рода духовное пробуждение.

– Серена утверждала то же самое. Я подумаю над этим.

Когда машина уже тронулась, Элис крикнула в окно:

– Не останавливайся, Джулия! Ты еще не сказала своего последнего слова!

Я смотрела вслед отъезжающему такси, и меня вновь охватило ощущение невыносимого одиночества. «Зачем я заставляю себя проходить через все это? И почему Томас мне так и не позвонил?» Эта мысль была для меня не новой: начиная с путешествия в Италию, я думала об этом каждый день, потому что, как я, наверное, уже говорила вам раньше, я – создание чувствительное, и если у нас, женщин, появляется с кем-то внутренняя связь, это, блин, тяжело отпустить. Хорошая же новость заключалась в том, что я сама ему ни разу не позвонила. Слава богу. И еще раз слава богу. Потому что существует правило, когда ты одна, правило, которое я постигала очень тяжело, и чтобы его усвоить, не нужно было путешествовать по всему миру: не звони ему, не звони ему, не звони ему. И потом, когда ты уже считаешь, что у тебя есть железный повод ему позвонить, все равно не звони ему. А я в данный момент как раз серьезно задумалась над тем, чтобы все-таки позвонить Томасу.

И в этот миг мой телефон зазвонил. Я ответила и услышала в трубке приятный мужской голос с французским акцентом.

– Это Джулия? – спросил он.

– Да, это я, – сказала я, еще не веря своим ушам.

– Это Томас.

Мое сердце рванулось с места в карьер.

– Ох. Вау. Томас. Вау. Как поживаешь?

– Спасибо, хорошо. Ты где? В Сингапуре? В Тимбукту?

– Я в Сиднее.

– Австралия? Замечательно. Бали совсем рядом.

– Бали? – переспросила я, нервно переступая с ноги на ногу.

– Да. Мне необходимо побывать там по кое-каким делам. Почему бы тебе не встретить меня?

Мое сердце замерло, пропустив очередной удар.

– Я не знала, что…

Теперь голос Томаса зазвучал гораздо более серьезно.

– Джулия, я дал себе зарок. Если я смогу прожить три дня без того, чтобы не думать о тебе, чтобы не захотеть схватить трубку и спросить, когда я смогу вновь увидеть тебя, я не позвоню тебе никогда. Так вот, я не выдержал даже одного дня.

Для меня было настоящим шоком слышать, как кто-то говорит мне такое. Особенно здесь, в Сиднее, где моя самооценка рухнула и где батарейки моего внутреннего света дожигали свои последние ватты.

– Джулия, пожалуйста, не заставляй себя упрашивать. Просто встреть меня на Бали.

Я окинула взглядом Сиднейскую гавань и подумала о статистике. Какова была вероятность того, что красивый француз вдруг захочет увидеться со мной на Бали? Каковы были шансы того, что это событие может произойти? И каковы шансы, что это когда-нибудь случится снова? А как же его жена?

Я так и спросила:

– А как же твоя жена?

– Она знает, что я лечу на Бали, а об остальном она не спрашивает.

И я сказала «да». Потому что в тех редких случаях, когда теория вероятности срабатывает в твою пользу, как можно ответить «нет»?

Правило 7

Признайтесь, что порой вы испытываете отчаяние (я никому не скажу)

Когда Элис вернулась в Нью-Йорк, это был уже другой человек. Сидней что-то сделал с ней. Она была напугана. Хотя Фиона произвела на нее сильное впечатление, воздействие это длилось недолго. Когда Элис вспоминала о последних шести месяцах, об Австралии и о мужчине, который не захотел с ней танцевать, она вынуждена была признаться себе: это черт знает что такое. Элис, Которая Может Все, старалась изо всех сил, отдавалась этому вся, без остатка, однако сейчас ей было невыносимо даже думать о том, чтобы когда-нибудь пойти на следующее свидание. Она была с Джимом, и это так успокаивало ее, что граничило с исступлением. Любила ли она его? Нет. Был ли он мужчиной ее мечты? Абсолютно нет. Но она ценила его до такой степени, что это была уже почти влюбленность, почти так, как если бы он был мужчиной ее снов.

Таким образом, Элис, наша рыжеволосая супергероиня Элис со Стейтен-айленда, уже готова была остановиться и остепениться. Не вернуться в суд – это было исключено, – а просто успокоиться. В воображении она на миг увидела свое будущее без Джима, и это по-настоящему напугало ее.

Элис шла по Принц-стрит на встречу с Джимом в первый раз после возвращения из Сиднея и размышляла обо всем этом. Она завернула за угол и увидела его за стеклом витрины маленького недорогого бара – в Сохо таких больше не осталось. Джим, разумеется, пришел вовремя. Увидев Элис в окно, он заулыбался и помахал ей рукой. Она тоже улыбнулась и помахала ему в ответ, сразу ускорив шаг настолько, что на входе практически перешла на галоп. Она горячо обхватила Джима руками за шею и крепко поцеловала его в губы. Он удивленно рассмеялся и тоже обнял ее.

Когда они наконец отпустили друг друга, Элис посмотрела на него предельно серьезно.

– Давай поженимся, – прошептала она.

Джим немного отодвинулся и, прижав палец к ее губам, заглянул ей в глаза.

– Ты это серьезно? – Его голос охрип от потрясения и возбуждения.

– Абсолютно, – сказала Элис, смеясь.

Она крепко обняла Джима, словно решила не отпускать его никогда. Он приподнял ее и закружил прямо в баре, а она смеялась и прятала лицо у него на шее.

Ну и что из того, что она представляла себе все это совсем иначе? Конечно, не было кольца, он не встал на колено, не сделал ей официального предложения, – наоборот, она сама предложила пожениться. Однако Джим восторженно подхватил ее на руки, дав понять, что чувствует себя самым счастливым человеком на планете.

Смеясь и кружась в воздухе посреди бара, Элис думала: «Я действительно люблю его. Люблю».

По дороге на Бали

Когда это произошло, я была в самолете, летевшем из Токио в Денпасар, остров Бали. Я пребывала в сладком лексомиловом сне – и вдруг проснулась. Я сидела возле прохода. Шторка на окне в моем ряду кресел была поднята, так что мне была видна абсолютная тьма за бортом. Когда я проснулась, что-то в этой черной бездне снаружи заставило мое сердце тревожно забиться. Забиться очень часто. Мое дыхание стало прерывистым, грудь тяжело поднималась и опускалась при каждом вдохе. Я начала судорожно хватать воздух ртом, будто задыхалась. Мой сосед, невысокий плотный тридцатилетний мужчина азиатской внешности, спокойно спал: маленькое синее одеяло укрывало его до самого подбородка, а голова прислонилась к стеклу чернеющего иллюминатора. Этот бедняга и не подозревал, что рядом с ним расположилась сумасшедшая дама. Я огляделась по сторонам. Все крепко спали. Я представила себе, каково будет им проснуться от дикого крика американки, вопящей на пределе своих легких. Я наклонилась вперед, уперлась локтями в бедра, схватилась руками за голову и попыталась выровнять дыхание. Но мне казалось, что окружающая кромешная тьма поглотила меня целиком. У меня на глазах выступили слезы, и я начала отчаянно бороться с собой, пытаясь сдержать их.

Конечно, я сдерживала рыдания, потому что не хотела беспокоить остальных пассажиров, пугать стюардесс, ставить себя в неловкое положение или устраивать сцену. Но была и более тщеславная причина, по которой мне не хотелось лить слезы. Когда я пла́чу, даже если это всего несколько слезинок, мои глаза опухают, как два пакета с воздушной кукурузой, под ними мгновенно появляются черные как смоль круги, которые доходят чуть ли не до нижней челюсти. Главным образом я переживала потому, что в аэропорту Денпасара должна была встретиться с Томасом и мне хотелось выглядеть эффектно. Вот я и призналась.

«Интересно, – подумала я, – можно ли плакать без звука и без слез?» Несколько секунд я пыталась исполнить это, кривясь в беззвучных рыданиях и часто моргая, чтобы не дать скатиться слезам. Боюсь даже представить, как это выглядело со стороны. Конечно же, это не сработало, потому что приступ паники был в разгаре и я не могла себя контролировать. Я заплакала. Я плакала из-за того, что у меня снова паническая атака, а также из-за того, что теперь я буду ужасно выглядеть. Лететь оставалось минут тридцать, скоро мы начнем снижаться и нужно будет пристегнуть ремни. Поэтому я решила пойти в туалет, где, по крайней мере, могла сходить с ума в уединении. Мне удалось взять себя в руки в достаточной степени, чтобы пройти по проходу, мимо всех этих спящих мужчин, женщин, подростков и детей. Я старалась двигаться как можно быстрее и проворно спряталась в туалете. Там я села на крышку унитаза, издала первое всхлипывание, а потом продолжила. Я старалась плакать как можно тише: сработал мой инстинкт самосохранения – я ведь не хотела международных скандалов. Я раскачивалась на сиденье унитаза вперед и назад, обхватив себя руками, словно убаюкивая беспокойное дитя. Потом, упав духом, я схватила себя за волосы. В какой-то момент я подняла глаза на свое отражение в зеркале и увидела там лицо, напоминающее столетнюю черепаху. Тут я заплакала еще сильнее. Я чувствовала себя потерянной, подвешенной в пространстве посреди вселенской темноты. Я уже не знала, куда двигаюсь и что делаю – с Томасом, с любовью, со своей жизнью. Просто чувствовала, что катастрофа неминуема.

Я плеснула себе в лицо холодной воды. Это никогда не помогает. Вообще. Почему же люди советуют это делать? По радио объявили, что мы идем на посадку, что нужно занять свои места и пристегнуть ремни безопасности, поэтому я выпрямилась у рукомойника и приказала себе успокоиться. Закрыв глаза, я сконцентрировалась на том, чтобы постепенно успокоить свое дыхание до нормального. Я начала расслабляться. Через минуту я была уже в полном порядке, как будто ничего не случилось. Я прошла к своему месту и спокойно опустилась в кресло. Глядя на уютно посапывающего соседа, я чувствовала себя победительницей. Да, у меня был приступ паники, но на этот раз никто этого не заметил. Мне удалось ограничить его туалетной комнатой. Я понимала, что выгляжу жутко и что косметика в любых количествах не в силах этого изменить. Но на данный момент все в принципе было не так уж плохо.

В подобных ситуациях, когда встречаешься с кем-то, кого давно не видел, и ставки при этом, возможно, достаточно высоки, когда ощущаешь нервозность и не знаешь, чего тебе ожидать, думаю, главное – в первый же момент поймать взгляд этого человека. Именно в этот миг ты четко сознаешь, что ты чувствуешь по отношению к нему и как пройдет время, которое вы проведете вместе. Я ждала багаж и взглянула на часы на стене. Была полночь. Меня окружала масса усталых туристов, ожидавших свои чемоданы, и масса таксистов, которые терлись между ними, надеясь поймать клиента, чтобы заработать.

И тут я увидела его.

Он стоял чуть в стороне от остальных. На нем была коричневая футболка и джинсы. Он махал мне рукой, и его синие глаза сияли. Он улыбался, но не слишком широко – как раз в меру, достаточно, чтобы я видела, как он рад меня видеть. В одно мгновение я бросилась к нему и обняла его. Он обвил меня руками и сжимал, целуя мои волосы. Так мы и стояли, обнимая друг друга, целуясь и счастливо улыбаясь. Со стороны мы должны были выглядеть как самые пылкие из любовников.

Он взял мое лицо в свои ладони и пристально посмотрел на меня.

– А теперь рассказывай. Как прошел полет?

Глядя прямо ему в глаза, я солгала:

– Замечательно. Не было никаких проблем.

Он внимательно изучил мое лицо и сказал:

– Неужели? Выглядишь ты так, как будто плакала.

Я оторвалась от него и неловко потупила взгляд. И снова солгала:

– Нет. Все было хорошо, правда. Просто я устала.

Томас в упор посмотрел на меня и улыбнулся:

– О’кей, я сделаю вид, что поверил тебе. А теперь давай сматываться отсюда!

В отель мы добрались около двух ночи. Портье провел нас по узкой дорожке, вымощенной камнем. Когда он открыл перед нами двери наших апартаментов, я ахнула.

Томас заказал для нас громадную виллу, которая была вдвое больше моей квартиры. Стены были отделаны каким-то блестящим светло-коричневым деревом, а бамбуковый потолок конусом устремлялся вверх, сходясь в одной точке, где-то очень высоко у нас над головами. Там были мраморные полы и огромная кровать, с которой открывался вид на уединенный балкон. Окна с одной стороны виллы выходили на бескрайние рисовые поля. Зрелище было изумительное, даже ночью.

– Тут… тут так красиво! Глазам не верится! – Я запнулась.

Никто никогда не приводил меня в такое чудесное место. Никто никогда не мог позволить себе привести меня в такое место. Я повернулась к Томасу и с восхищением посмотрела на него. Он обнял меня и поцеловал.

Как же мне описать то, что произошло потом? О’кей, скажем так: иногда случается, что после долгих лет движения по инерции в одиночку, когда вы стараетесь выжимать лучшее из худшего и не вешать нос, небеса порой дают вам награду, крошечный приз за вашу нелегкую работу. Жизнь позволяет вам попробовать, насколько восхитительно все может быть. Вы не знаете, сколько это будет длиться, да вам на самом деле это и не важно, потому что вы знаете другое: в данный момент вы натолкнулись на маленький пруд чистого счастья и ни минуты не собираетесь тратить на мысли о том, когда вам нужно будет из него выбираться.

Я хочу сказать, что последующие восемь дней мы с Томасом не выходили из отеля. Мы практически не покидали номер, а если и выбирались оттуда, то исключительно для того, чтобы поесть. Я и не припомню, когда со мной было такое в последний раз. По правде говоря, бойфренды у меня появляются нечасто. Я хожу на свидания, у меня бывают мимолетные увлечения, разные «ситуации». Но у меня нет мужчин, сменяющих друг друга, которых бы я таскала за собой, как своих бойфрендов, а затем, расставшись с ними по той или иной причине, говорила бы своим подругам: «О чем я только думала?» К сожалению, я всегда точно знаю, о чем я думала, и мужчины тоже это знают. Никто на самом деле не способен слишком долго обманывать себя, поэтому все это обычно заканчивается довольно быстро и относительно безболезненно. Как бы там ни было, все это я рассказываю для того, чтобы вы поняли: я уже очень давно не проводила столько времени, изо дня в день, с одним мужчиной. Уже очень и очень давно у меня не было человека, с которым бы мне хотелось проводить много времени и который бы хотел проводить много времени со мной. С кем мне бы хотелось проснуться, заняться сексом, поговорить, поесть, потом опять заняться сексом и так далее. Очень печально, что это казалось мне таким необычным. Это заставило меня осознать, что, когда ты одинок, ты просто привыкаешь к отсутствию интимной близости в твоей жизни. Как бы там ни было, я хочу сказать, что для меня это была неделя сплошного, непрерывного счастья.

За все это время Томас сделал девять звонков по телефону: шесть по работе и три жене. Разговаривая с ней, он каждый раз выходил в другую комнату, так что я не знала, спрашивала ли она его, когда он приедет домой, – как не знала и того, что он ей на это отвечал. Пока Томас говорил с женой, я сидела на кровати, чувствуя себя жутко неловко. Я не могла отделаться от мыслей о том, что же это у них за семейная жизнь. Томас во всех отношениях был в высшей степени разумным человеком, который не опускался до вранья и ценил честность. Но выполнялось ли это, когда дело касалось его брака? Если твоя супруга или супруг по своему капризу уходит с кем-то, как можно считать это настоящей семьей? Или я просто приуменьшаю значение того, что он женат, чтобы не ощущать себя грязной шлюхой?

В конце концов я не выдержала и спросила у Томаса, интересуется ли его жена, когда он вернется домой. Он ответил мне, что у них есть договоренность: они могут отсутствовать две недели подряд, не более, без каких-либо объяснений. А затем пора возвращаться.

Это было интересное соглашение, и теперь, по крайней мере, я хотя бы знала, когда истекает наше время. Мне не нужно было больше гадать, когда закончится наш короткий медовый месяц. Две недели, а затем – Selamat tinggal[59], как говорят на Бали.

В один из таких дней, когда Томас разговаривал по телефону, я позвонила маме, просто чтобы сказать, что я здорова и со мной все хорошо. Когда я уже заканчивала разговор с ней, в телефоне раздались сигналы – еще один вызов. Я приняла его. Голос на другом конце линии был четким, высокомерным и холодным. Это была Кэндес, моя начальница, которая звонила мне из Нью-Йорка. Меня слегка встряхнуло. И я даже села чуть ровнее.

– Привет, Джулия, это Кэндес. Я звоню, чтобы поинтересоваться, как продвигается твоя работа.

– Ох. Привет, Кэндес. Хм… Работа идет отлично. Правда. Я уже столько всего узнала, это поразительно.

– Что ж, приятно слышать. А я беспокоилась, как бы не вышло так, что ты связалась с каким-нибудь итальянцем и теперь прожигаешь деньги, развлекаясь в Капистрано[60]. – Последнее слово она проговорила с отменным итальянским произношением.

– Нет, что вы, конечно нет. Я очень напряженно работаю. Очень.

Обернувшись в этот момент, я увидела Томаса в полотенце на бедрах. Он направлялся к небольшому бассейну, расположенному прямо возле нашей спальни. От напряжения я вспотела.

– Ладно, хорошо. Я сознаю, что это решение было принято мной несколько поспешно, но мы выдали тебе чек, а ты подписала договор, так что я хочу, чтобы ты знала: мы ожидаем, что ты оправдаешь наше доверие.

– Разумеется, – сказала я.

В этот момент Томас с громким всплеском прыгнул в бассейн. Я плотно прижала телефон к груди, чтобы приглушить этот звук.

– Я буду счастлива оправдать ваше доверие. Я соберу очень много материала, это будет удивительная книга.

Я сделала еще несколько заверений насчет того, как напряженно я тружусь и со сколькими женщинами уже успела пообщаться, после чего максимально быстро закончила разговор. Затем я постаралась как можно скорее выбросить этот разговор из головы. В том смысле, что, в конце концов, я все-таки была на отдыхе.

Итак, на восьмой день мы с Томасом наконец рискнули покинуть отель и пойти прогуляться. Мы прошлись по Манки-роуд и заглянули в некоторые местные картинные галереи. В одном маленьком кафе мы съели пополам тарелку специфического местного блюда ayam jeruk – свежий цыпленок, обжаренный в масле с чесноком и кокосовым молоком. Пока мы с Томасом сидели, глядя друг другу в глаза и улыбаясь (я была рада, что нахожусь далеко от дома и никто из знакомых не видит моего идиотского поведения), на мотоцикле подъехала пара: он – молодой человек, лет двадцати пяти, она – пожилая женщина, за пятьдесят. Сняв свои шлемы, они сели рядом с нами и, взявшись за руки, принялись разговаривать. Затем она наклонилась вперед и поцеловала его. Я перестала пялиться на Томаса и начала пялиться на них.

Томас наблюдал за тем, как я наблюдаю за ними, и улыбался.

– А, у нашего антрополога появился новый объект для исследований.

Я отвела взгляд от необычной пары. Мне и в голову не приходило, что мое поведение бросалось в глаза.

– Ну, это ведь интересно, разве не так?

Томас посмотрел на них.

– Скажи мне, что ты сейчас видишь?

Я быстро глянула в их сторону. Женщина была привлекательна, но уже немолода. Она была в расцвете среднего возраста: полная талия, дряблые руки, седые волосы, собранные на голове с помощью заколок. Парень был красавец. Стрижка «боб», черные волосы, разделенные посередине пробором, спускались чуть ниже ушей. Лицо очень тонкое, но с широкими бровями и большими карими глазами, которые придавали ему глубину и силу. Его тело было худощавым, но при этом мускулистым и подтянутым.

– Мужчина пользуется женщиной в своих интересах, – сказала я.

– Ага. Значит, ты видишь перед собой несчастную женщину, которую водит за нос молодой человек.

– Возможно.

– Это интересно. Потому что я вижу женщину, которая использует мужчину в своих целях.

– Правда? – удивилась я.

– Вероятно. Может быть, она здесь просто для того, чтобы отлично провести время, но также может быть, что она пытается убедить этого мальчика в том, что любит его, что будет всегда о нем заботиться. Затем она, удовлетворенная, вернется к себе домой, в Лондон или Сидней, но он-то останется тут. Один.

– В точности так, как обычно поступают мужчины.

– Да, так обычно поступают мужчины.

Я ненадолго задумалась.

– Разве не печально, что мы с тобой сразу начали предполагать один из этих двух вариантов?

– Что ты имеешь в виду?

– Мы с тобой решили, что один из них использует другого в своих целях – и все из-за разницы в возрасте.

– Ну да, Джулия, конечно. Я хочу сказать, что мы ведь с тобой не идиоты, верно?

После такого заявления я рассмеялась, а Томас накрыл мою ладонь своей. Он смотрел мне прямо в глаза, и взгляд у него был восхищенный.

– Твой смех! Твоя улыбка. К ним так легко привыкнуть, честно.

Я скромно потупила глаза, уставившись в стол. И изо всех сил старалась прогнать все чувства.

Мы шли пешком в центр Убуда к знаменитому храму Пури Сарен Агунг, чтобы посмотреть представление – традиционный местный танец под названием легонг. Пока мы проходили мимо кафе и магазинчиков, торгующих безделушками, Томас снова завел разговор о той паре.

– Знаешь, для Бали это вполне типичная ситуация. Женщины массово едут сюда именно за этим.

– В самом деле?

Томас кивнул.

– Но обычно не в Убуд, а в Куту. Там они все и знакомятся.

– А где эта Кута?

– На побережье, недалеко от аэропорта. Это туристический город, жители которого стараются тебе что-нибудь продать. Именно туда направляются жиголо с Бали, чтобы знакомиться с женщинами.

– Как это печально.

– Почему?

– Потому что мне бы хотелось, чтобы женщинам не нужно было приезжать сюда с целью заполучить кого-то, с кем они смогут заняться сексом. В этом чувствуются… такая безысходность и отчаяние.

– О да. И нет ничего более печального, чем отчаявшаяся женщина, так?

– Ну, это всегда печально, если кто-то чувствует отчаяние… Но да, ты прав, это воспринимается как маленькая трагедия.

Некоторое время мы шли молча. О Бали я знала только то, что это остров, где процветает искусство, и что в местной культуре нет слова «художник», потому что искусством здесь занимается каждый и в таких определениях нет нужды. Люди тут танцуют, рисуют, играют на музыкальных инструментах – в честь индуистских богов в своих храмах. Я знала о Бали только это. А что это место, куда приезжают потр. хаться с балийскими парнями, даже не догадывалась.

– Кстати о Куте: думаю, завтра нам нужно будет уехать отсюда в Куту, если ты не имеешь ничего против. Пришло время мне немного заняться делами. – Томас остановился прямо на дороге. – Даже несмотря на то, что тут было просто замечательно.

Когда он положил руку мне на щеку и поцеловал меня, я почувствовала, что меня даже немного мутит: я не привыкла к таким удовольствиям. Я сказала Томасу, что с радостью сделаю так, как он хочет. Затем, вдруг засомневавшись, подумала, что, может быть, он надеялся уехать без меня.

– Я имею в виду, если ты, конечно, не собирался ехать туда один. В смысле, я не хотела бы думать, что…

Томас обхватил меня руками и шепнул на ухо:

– Заткнись, Джулия, ты меня раздражаешь, – после чего снова поцеловал.

Мы прошли через большой внутренний двор и увидели, что представление уже началось. Зрители расположились полукругом прямо на земле, а выступающие как раз выходили в центр через одни из ворот храма. Это были женщины в ярких, синих с золотом, сари и высоких золоченых головных уборах; их глаза были жирно подведены. Хореография была настолько точно выверена, что все, от движений рук до взмахов вееров, выполнялось строго в унисон. Я заметила, что та пара из ресторана тоже сидела здесь. Я пыталась уловить в женщине признаки того, что она влюблена в своего спутника. В тот момент физического контакта между ними не было, и я пробовала углядеть намек на то, кто в этой паре является хозяином положения, по тому, как они следили за представлением. Это было трудно. Я перевела глаза на танцующих. Слушая музыку гамелана[61], аккомпанировавшего выступлению, я заметила, что танцовщицы даже глазами двигают синхронно. Каждый их взгляд – влево, вправо или вниз – был запланирован. Я посмотрела на Томаса. Его глаза возбужденно сверкали интересом и удивлением от происходящего. Я уже видела, как все это поглощается его блестящим мозгом, затем закручивается в водовороте познаний и смешивается с природной восприимчивостью и мудростью, так что на выходе он может сказать об этом новом для себя опыте нечто в высшей мере поразительное для меня. Думая об отъезде из Убуда, а потом и с Бали, я понимала, что скоро наш роман подойдет к концу. Томас уедет домой навстречу новой любви, новому сексу, новой близости и новой дружбе. А я отправлюсь в следующее путешествие одна. Кто является хозяином положения в наших отношениях, было совершенно очевидно.

Когда после окончания танцевальной церемонии мы выходили через ворота на дорогу, я снова увидела заинтересовавшую меня пару, которая целовалась прямо на улице в нескольких шагах от нас.

В конце концов они оторвались друг от друга, и тут женщина улыбнулась и сказала мне с четко выраженным австралийским акцентом:

– Не с вами ли мы встречались сегодня в кафе?

Ну конечно, она была австралийка. Поумнела и отправилась туда, где мужчины будут тр. хать тебя, даже если тебе за пятьдесят.

Я ответила, что мы действительно уже виделись в кафе, после чего мы все познакомились. Женщину звали Сара, а ее спутника – Мейд (хотя на местном наречии это имя произносится как Маа-дей). Сара рассказала нам, что живет на Бали уже полгода и думает перебраться сюда насовсем.

– Вы проводите тут медовый месяц? – спросила она у нас.

– Нет, мы здесь просто на отдыхе, – ответил Томас.

– О, вы выглядите такими влюбленными. Мне это сразу бросилось в глаза еще там, в кафе.

«Интересно, – подумала я, – похоже, главное времяпровождение влюбленных пар – смотреть на другие пары, пытаясь угадать, насколько они счастливы».

– Что ж, спасибо, – сказал Томас. – Так оно и есть. – Он посмотрел на меня. Его синие глаза были полны озорства.

– Не хотите ли поужинать с нами прямо сейчас? – предложила Сара. – Было бы так приятно поговорить с людьми с Запада и послушать, что творится в мире. У них тут есть CNN, но я все равно порой чувствую себя в изоляции.

На самом деле мне совсем не хотелось проводить последний вечер в Убуде с еще одной парой, но я не знала, как ей отказать. Томас, по крайней мере, попытался это сделать.

– Думаю, сегодня вечером нам не совсем удобно. Завтра утром мы уезжаем в Куту… – начал он, как обычно, полагаясь на свое обаяние.

– Прошу вас, я отчаянно нуждаюсь в общении с западными людьми! – перебила его Сара. – Пусть это будет ранний ужин, чтобы остаток вечера был у вас свободен. Давайте сходим в кафе «Лотос». Там очень красиво.

Дальше упрямиться мы были просто не в состоянии.

– С удовольствием, – в итоге сдалась я.

Мы с Томасом шли по дороге на несколько шагов впереди них. Между нами повисло молчание, и я не нарушала его. Но потом я повернулась к Томасу и сказала:

– Так мы с тобой, выходит, влюблены?

И он ответил:

– Да. Влюблены.

Добравшись до кафе «Лотос», мы, похоже, заняли лучшие места во всем заведении, прямо у пруда, освещенного крошечными светильниками, которые живописно подсвечивали окружавшие его очень старые деревья; вдоль берега выстроились каменные горгульи, из пасти которых лилась вода. На другой стороне пруда возвышался великолепный храм, Пура Таман Кемуда Сарасвати. Это было невероятно экзотично, совсем в стиле фильма «Лара Крофт: Расхитительница гробниц», однако при этом очень аскетично и строго. Было совершенно невозможно не склонить голову перед таким величием. Томас заказал нам бутылку вина, и мы начали знакомиться ближе. Сара села возле меня, а Мейд – рядом с Томасом. В общем, мы все сидели идеально для того, чтобы наблюдать за своими возлюбленными.

– Сколько времени вы здесь находитесь? – спросила Сара.

– Неделю, – ответила я.

– Как здорово! А вы не ходили два дня назад смотреть церемонию кремации? Это было очень впечатляющее зрелище.

Мы с Томасом улыбнулись и покачали головами.

– А в Обезьяньем лесу вы были? Я очень люблю обезьян и нахожу их чрезвычайно забавными.

Я снова смущенно покачала головой.

– Нет, туда мы не добрались.

– А как насчет похода на гору Батур? Что, тоже нет?

Мы в очередной раз дружно покачали головами.

– На самом деле мы практически не выходили из отеля, – откровенно признался Саре Томас. – Это очень романтичное место.

– Ага. – Она многозначительно улыбнулась. – Я вас понимаю. – Сара с любовью посмотрела на Мейда. – Бали – просто исключительное место для любви.

Томас взял меня за руку через стол и подтвердил:

– Это так.

– Очевидно, есть что-то такое в местном ландшафте, но также и в балийской культуре, в их преданности искусству, красоте и религии. Все это… просто потрясает. – Сара нежно убрала прядь волос, упавшую Мейду на глаза. – Невозможно удержаться, чтобы не увлечься этим.

Наконец подал голос и Мейд:

– Да, Бали… Этот остров посвящен всем видам любви: любви к Богу, любви к танцу, музыке, семье и… любви романтической.

Сара потянулась к нему через стол. Он обеими руками взял ее ладонь и нежно поцеловал ее. Что в этом криминального?

Ничего, за исключением того, что мне по-прежнему трудно было проигнорировать тот факт, что по возрасту она годилась ему в матери. По правде говоря, то же самое я чувствую и когда вижу пожилого мужчину с женщиной, которая значительно моложе его. Однажды на улице я встретила Билли Джоэла с молодой женой и подумала: «Ему следовало бы оплачивать ее обучение в колледже, а не заниматься с ней сексом».

Но кто я такая, чтобы судить Билли Джоэла? Или Сару с Мейдом? Если они счастливы, пусть так и будет.

За второй бутылкой мы охватили огромное количество разных тем. Мейд рассказал о стиле жизни на Бали, о семьях, которые живут здесь одним большим лагерем: родители, их дети, жены детей со своими семьями селятся в отдельных домиках, расположенных вокруг одного общего внутреннего двора. Мейд также кое-что разъяснил относительно индуизма, насчет смерти и убеждения, что жизнь человека представляет собой цикл из собственно жизни, смерти и реинкарнации, который повторяется до тех пор, пока душа не достигнет вершины просвещения, самадхи.

А Сара тем временем двигалась к вершине опьянения; она пересела поближе к Мейду и начала клониться к нему, то и дело укладывая голову ему на плечо, словно расчувствовавшаяся девочка-подросток. Сидевшая за соседним столиком английская пара не отрывала от них глаз. У Сары уже притупилось чувство такта, и она говорила, пожалуй, слишком громко:

– А я знаю, что они думают. Они думают, что из-за моего возраста Мейд просто использует меня. Но он у меня ничего не просит. Вообще ничего.

Я кивнула, давая понять, что понимаю ее.

Сара отпила вина.

– Мы познакомились на пляже в Куте. Мейд подошел ко мне и сказал, что я самая красивая женщина, которую он когда-либо видел. Конечно, я понимала, что все это полная ерунда, но все равно мне было ужасно приятно.

Сара, видимо, что-то уловила в выражении моего лица, хоть я вовсю старалась выглядеть участливой.

– Это не то, что вы думаете. Мейд сел на песок рядом со мной, и мы с ним просто разговаривали. Разговаривали, разговаривали часами. Это было восхитительно.

– Звучит очень романтично, – одобрительно сказала я.

Теперь Сара вела себя более настойчиво и несколько шумно. Чтобы подчеркнуть значение своих слов, она начала стучать пальцем по столу.

– Он никогда ни о чем меня не просил. Я говорю совершенно серьезно. Я купила ему мотоцикл, потому что сама этого захотела. Я давала деньги его семье, ведь люблю Мейда и хочу ему помочь. Они очень бедные. Он живет со мной, и я плачу́ за нас обоих, потому что могу это делать и потому, что получаю от этого удовольствие. Но сам он никогда ни о чем меня не просил. Никогда! Мейд работает в магазине тут неподалеку. Каждый день. И у него поразительное отношение к труду. – Сара пьяным взглядом в упор уставилась на англичан и еще громче повторила: – Да, поразительное отношение к труду!

Англичане молча посмотрели на нее, потом переглянулись. Мужчина помахал рукой официантке и попросил принести счет.

– Уже поздно. Наверное, нам пора идти, – сказала я, неловко заерзав на стуле.

Сара немного нахмурилась и обвила Мейда руками.

– Он любит меня сильнее, чем любой из мужчин, которых я когда-либо знала. И меня иногда начинает от всего этого тошнить. В смысле, от всех этих взглядов.

Мейд поцеловал ее в лоб.

– Некоторые люди просто не понимают, что мы с тобой испытываем друг к другу. Все в порядке, любовь моя.

– Да, верно, все эти люди – придурки, – произнесла Сара на этот раз так громко, что услышал весь ресторан. – Придурки. – А затем перевела взгляд на меня. – Кстати, Джулия, покажите мне отношения, которые были бы по-настоящему равноправными – покажите мне хоть одну пару, где оба чувствуют друг к другу в точности то же самое в одно и то же время. Вот покажите мне это, Джулия. Покажите прямо сейчас!

Теперь уже весь ресторан смотрел на нас. Отвечать мне определенно не хотелось.

– Вот именно. Этого просто не существует, – сказала Сара, стукнув кулаком по столу. – Этого не существует в природе. Ну и что из того, что я даю деньги Мейду и его семье? Ну и что? Он любит меня. И это все, что в принципе нужно знать человеку. Он любит меня.

Принесли счет, и Томас расплатился – я никогда еще не видела, чтобы кто-то так молниеносно расплачивался, – после чего мы быстро ушли.

Когда мы шагали по дороге, я почувствовала, что меня немного покачивает. Я пошла быстрее. Мне хотелось поскорее уйти от Мейда и Сары. По мне, так это была по-настоящему отчаявшаяся женщина. Она была в отчаянии оттого, что мир не видит в них с Мейдом влюбленную пару, и не позволяла себе увидеть, что мужчина, который любит ее сильнее, чем любой другой мужчина в ее жизни, выполняет это, как работу по совместительству. Опять-таки, с моей точки зрения.

Прошедшая неделя была настоящим чудом; я была так счастлива, что начала молиться богам, индуистским и всем остальным, чтобы это никогда не кончилось. Когда я думала о возвращении к своей прежней жизни, к бетонным тротуарам, деловым встречам, ленчам, безработице, свиданиям и вечеринкам, внутри меня все начинало трястись. Если бы Томас попросил меня быть с ним до конца жизни, навсегда бросить своих друзей и близких, просто остаться тут и строить вместе с ним жизнь на Бали, я бы мгновенно, не задумываясь, сказала да-да-да. Как будто он приоткрыл лазейку, маленькую дверцу в моем сердце, за которой прятались годы, проведенные среди книжных шкафов и ковровых покрытий, и выпустил через нее мои новые устремления, о существовании которых я не догадывалась. Все, чего мне хотелось в тот момент, – это броситься к ногам Томаса и молить его никогда не покидать меня.

Вместо этого я продолжала идти вперед. Все быстрее.

Мы вернулись на нашу маленькую виллу и тут же рухнули на нашу возбуждающую кровать под балдахином. Мы крепко обнялись и принялись целоваться, плотно прижимаясь друг к другу всем телом.

Тем временем в Штатах

Если оба человека, между которыми установились определенные отношения, находятся в депрессии, в этом не может быть ничего хорошего. Исключительно полезно, чтобы хоть один из них был способен в любой момент утешить и приободрить другого. Серена и Руби находились не в тех отношениях, которые можно было бы считать близкими в классическом понимании этого слова, однако Серена спала у Руби на диване и у обеих были большие проблемы с тем, чтобы встать с постели. В то конкретное утро Серена, проснувшись, на миг абсолютно забыла свое короткое пребывание в роли свами – пока спросонья не потянулась, чтобы пригладить свои длинные светлые волосы, и не поняла, что их больше нет. И тогда она заплакала.

Руби, находившаяся в соседней комнате, в это время видела кошмарный сон про питбуля, которого она обнимала перед тем, как его забрали. Его большие коричневые глаза выглядели такими… ничего не подозревающими. Проснулась она, всхлипывая в подушку. Если бы кто-то в этот момент заглянул в квартиру Руби, он мог бы услышать приглушенную фугу печали в исполнении дуэта.

Наконец Руби сообразила, что проснулась, и перестала плакать. Лежа на кровати и собираясь с мыслями, она услышала доносившиеся из гостиной тихие всхлипывания Серены. Руби смутилась и не знала, что ей делать. Все, что она до сих пор знала о Серене, – это что та побрила голову и ушла в йоговский монастырь, после того как накачалась под завязку алкоголем с куриными крылышками. К тому же Руби еще толком не поняла, насколько близко хотела бы эту самую Серену узнать. Однако сейчас Серена плакала в ее доме.

Поэтому Руби встала со своей постели. На ней была фланелевая пижама с изображением маленьких собачек. Она надела пушистые домашние тапочки и вышла из спальни в холл. В коридоре ее встретил Ванилька и сразу стал тереться о ее ногу. Серена услышала приближение Руби и быстро умолкла. Нет ничего хуже, чем когда посторонний человек видит, как ты плачешь. Если и есть хоть одна причина, чтобы жить без соседей по квартире, это как раз возможность спокойно поплакать в уединении. Серена притворилась спящей, надеясь, что Руби просто уйдет. Но Руби остановилась возле разложенного дивана. Она подождала немного, а потом шепотом спросила:

– Серена, с тобой все в порядке?

Серена зашевелилась.

– О да, – сказала она притворно сонным голосом. – Все хорошо.

– Если тебе что-нибудь нужно, дай мне знать, о’кей?

– О’кей. Конечно.

После этого Руби прошлепала по коридору и снова забралась в постель. Натянув на голову стеганое одеяло, она подумала: «Вот во что превратился мой дом. В Страну Печальных Девушек». Затем она начала мечтать. Руби часто этим занималась. На самом деле в наиболее мрачные периоды именно благодаря этому ей всегда удавалось не сдаваться. Мечты были о лучшей жизни. Однажды по непонятным причинам Руби начала фантазировать на тему того, каким было бы ее утро, если бы у нее в доме был маленький ребенок. Тогда у нее не было бы времени валяться в своей мягкой постели среди взбитых подушек. Она бы уже давным-давно встала, чтобы приготовить завтрак, сделать ребенку бутерброды, одеть его и собрать в школу. И эта мысль не утомила ее, а вызвала улыбку. Руби вдруг поняла, что не может дождаться дня, когда у нее не останется времени думать о себе. И тут она сообразила, что сегодня как раз такой день. Серене, конечно, не семь лет, но Руби была ей нужна. Серена была подавлена и плакала, и, если Руби ничего не напутала, у той где-то через час должна была состояться встреча с прежним работодателем. В это утро Руби определенно могла оказаться полезной. Она сбросила одеяло, вскочила с кровати и прошлепала обратно в холл. Серена больше не плакала, но лежала в позе эмбриона, накрыв голову руками, зажмурив глаза и еле слышно дыша.

– Серена, может, тебе принести чего-нибудь? Чаю или кофе? Может, яичко или еще что-то?

Серена только замотала головой, спрятанной под руками. Руби стояла над ней, не совсем понимая, что должно произойти дальше. Она подумала о том, что в таких ситуациях делают матери. Они просто не воспринимают отказа, вот что они делают. Они идут приготовить что-нибудь, даже если ребенок отказывается от помощи и утешения. Поэтому Руби развернулась и направилась на кухню. Там она набрала воды в чайник, зажгла горелку и поставила воду на огонь. Затем открыла свой буфет и внимательно оглядела его содержимое. Руби решила, что, раз Серена занималась йогой, она любит чай. Руби вспомнила, что однажды купила упаковку зеленого чая – во время своей первой и единственной попытки начать пить его из-за поразительных антиоксидантных свойств, хотя никто ей так внятно и не объяснил, что такое антиоксидант. Она заглянула вглубь полки, извлекла оттуда чай, а когда чайник засвистел, приготовила Серене чашку этого напитка. Затем Руби открыла маленькую упаковочку «Файе» – густого и вкусного греческого йогурта, – и прихватила ложку. Вернувшись к Серене, она решила добавить немного близости, сев рядом с ней на диван. Руби тронула Серену за руку.

– Хочешь чашечку зеленого чая? Я принесла его тебе.

Ответа не последовало, но проснувшиеся инстинкты подсказывали Руби, что нужно немного подождать. Через несколько мгновений Серена действительно медленно села и прислонилась к спинке дивана. У Руби мелькнула мысль, что с этой бритой головой и опухшими глазами Серена ужасно похожа на птенца страуса.

– Спасибо, Руби. Я очень тебе благодарна, – слабым голосом сказала Серена.

Она взяла чашку с чаем и отхлебнула. Слава тебе, Господи! Руби чувствовала, как ее сердце переполняется материнской гордостью.

– Может быть, ты хочешь об этом поговорить?

Серена смотрела в свою чашку и молчала.

– Я просто понятия не имела о том, как здорово быть в кого-то влюбленной. – Уголки ее губ поползли вниз, и на глаза снова начали наворачиваться слезы. – И это сделало меня такой глупой…

Руби взяла ее за руку и мягко сказала:

– Мне очень жаль, что так вышло, дорогая.

Серена продолжила:

– А потом оказалось, что все это не настоящее. Притворство. Так как же я смогу когда-нибудь влюбиться еще раз, если все это было сплошной ложью? Выходит, мне так сильно хотелось любви, что я все это выдумала?

Руби не знала, что тут можно сказать. Но она попыталась как-то помочь.

– Возможно, это была всего лишь репетиция. Может быть, это было необходимо тебе, чтобы раскрыться навстречу любви к человеку, который того стоит.

Серена взглянула на пластиковый контейнер в руке у Руби.

– А что это у тебя?

– Это греческий йогурт с медом. Очень густой и аппетитный. Хочешь попробовать?

Серена едва заметно кивнула. Руби набрала ложку йогурта и протянула ее Серене. Но вместо того, чтобы взять ее, Серена нагнулась вперед и открыла рот – как будто на то, чтобы держать ложку, требовалось больше сил, чем у нее было. Руби опустила ложку ей в рот. Серена улыбнулась.

– Вкусно.

– У тебя ведь, по-моему, скоро встреча? – осторожно сказала Руби.

Серена медленно кивнула. Потом сделала глубокий вдох.

– Думаю, мне нужно вставать.

Но перед тем, как опустить ноги на пол, она еще раз посмотрела на Руби.

– Спасибо тебе.

После ухода Серены Руби стала думать о том, что, возможно, проблемы матери-одиночки можно как-то обойти. И поняла, что, вероятно, необязательно делать все одной. Есть масса способов, как заполучить в такой ситуации потенциального отца. Идя по улице к своему офису, который находился всего в нескольких кварталах от ее квартиры (очень удобно), Руби начала размышлять о том, кто мог бы сделать ей ребенка. Решение пришло мгновенно. Ее друзья Деннис и Гари. Среди всех ее знакомых у них были самые стабильные отношения. Они были вместе уже три года и жили в прекрасном лофте на Восемнадцатой улице в Челси. Руби жила в Верхнем Ист-Сайде – но она с радостью переехала бы в Челси, чтобы они все могли делить между собой родительские обязанности. Она припомнила, что Деннис и Гари, кажется, однажды говорили что-то насчет того, чтобы завести детей. Удивительно, как она сразу об этом не подумала! Они были самыми заботливыми из всех, кого она знала. Зачастую в паре один человек очень приятный, а другой – наоборот, что-то вроде «плохого копа». Но что касается Денниса и Гари, они оба были такими предупредительными и внимательными, что, попадая к ним в дом, чувствуешь себя так, будто оказался в волшебном пансионе «ночлег плюс завтрак», где все такое уютное, мягкое и где исполняются любые твои прихоти. Руби познакомилась с Гари, когда он пять лет назад жил с ней на одной лестничной клетке, и с тех пор они были близкими друзьями. Когда на горизонте появился Деннис, они с Руби мгновенно понравились друг другу. Они частенько собирались все вместе одной большой счастливой семьей. Руби начала прокручивать в голове этот вариант. Она будет главным опекуном ребенка, но Деннис и Гари смогут проводить с ним столько времени, сколько захотят. И самое главное, у ее малыша будет даже не один папаша, а целых два. У нее будет время, чтобы куда-то вырваться из дома и вести полноценную жизнь, потому что Деннис и Гари всегда будут рядом, чтобы присмотреть за ребенком. Возможно, им даже удастся найти квартиры в одном доме.

Руби задумалась, как именно все это должно произойти. Собственно, чья это будет сперма? Гари или Денниса? Внешность у обоих очень привлекательная, оба – до нелепости крепкие парни. Деннис немного более коренастый, чем Гари. Правда, у Гари плохое зрение. А Деннис начинает терять волосы. Но с Гари она познакомилась раньше; наверное, будет лучше, если это будет ребенок от Денниса, чтобы тот не чувствовал себя покинутым и забытым. Руби где-то читала, что иногда мужские пары смешивают сперму и, таким образом, играют в своего рода «русскую рулетку» с семенной жидкостью. Руби живо представила себе все это. Ее ребеночек в коляске «Бэбибьерн», весь в розовом. Или в голубом. Руби носит своего ребенка в розовом – или голубом – на руках, а он воркует и что-то лепечет. Либо ребенок в розовом – или голубом – ходит по квартире, а они с Гари и Деннисом хлопают в ладоши и смеются. А потом она, быть может, кого-то встретит. И этот кто-то подумает, что она очень круто выглядит на фоне этого безумного современного клана, и идеально вольется в него. Может быть, у него уже будут свои дети, и тогда они станут совсем уж свихнувшейся и очень прогрессивной смешанной семьей. Идея понравилась Руби настолько, что она уже не могла ждать. Вынув свой мобильный, она договорилась с Деннисом и Гари в ближайшее время встретиться за ленчем.

В день этой встречи Руби решила одеться «по-матерински». На ней была очень свободная блуза в крестьянском стиле, широкие брюки и пара красивых туфель на плоском ходу. Блуза сидела на ней так, что Руби уже практически выглядела беременной, в чем, собственно, и состоял ее план: пусть Деннис и Гари увидят, как она будет смотреться, когда будет носить их ребенка. Какой мягкой и по-матерински женственной она может быть. К сожалению, Руби не была до конца уверена в том, как будет выглядеть ее мягкость в сопровождении гомона неформалов, лопающих салаты с бургерами и перекрикивающих ревущую музыку.

Деннис и Гари попросили подождать их в «Кафетерии», и, придя туда, Руби сразу поняла, что это было ошибкой. Потому что «Кафетерий», вероятно, самый шумный ресторан во всем Нью-Йорк Сити. Гремела музыка в стиле техно, шумели посетители, и все это было похоже на попытку спокойно пообедать посреди бурной тусовки.

Руби нервничала: раньше ей не приходилось вести такие разговоры. Она даже ни разу не приглашала парней на свидания; она не верила в такие походы и никогда к ним не прибегала. А сейчас она собиралась предложить даже не женитьбу, а нечто такое, чего уже никогда нельзя будет изменить. Это будет решение, которое свяжет их троих до конца жизни. Более того, ей нужно было набраться мужества и спросить у своих сверхзаботливых друзей, считают ли они ее достаточно подходящей кандидатурой на роль матери их ребенка.

Они приехали. Гари – в замшевом пиджаке, просто безукоризненный, идеальный; Деннис – в кашемировом свитере с высоким воротником и в жилете. Очень в стиле «Лэндс энд Эдорэбл»[62]. Они сели. Было заметно, что оба явно рады ее видеть.

– Как здорово, что мы встретились, Руби! – сказал Деннис, хватая подругу за руку и с чувством сжимая ее.

Руби моментально расслабилась. Эти мужчины обязательно решат, что она будет хорошей матерью. Ее достоинства известны им лучше, чем кому бы то ни было. Она терпеливая, нежная, спокойная. Ну и что из того, что они несколько раз были свидетелями ее самых сокрушительных разочарований в жизни? Никто не совершенен. Руби внезапно вспомнила, как Гари как-то пришел к ней и увез кататься на машине, прямо в пижаме. Она как раз находилась в подавленном состоянии из-за очередной разбитой любви. Он твердо скомандовал ей садиться в его машину – «в противном случае…», – и они с ним съездили до Медвежьей горы и обратно. Руби в теплой куртке с капюшоном поверх пижамы была так тронута этим поступком, что это вывело ее из депрессии и она пришла в себя. Теперь она жалела, что Гари знал ее с этой стороны. Он мог истолковать этот трогательный момент против нее. Руби мысленно кляла себя за то, что не всегда была предельно бодрой и жизнерадостной рядом со своим близким другом. Что, если он решит, будто она слишком неуравновешенная, чтобы быть матерью для его ребенка или ребенка Денниса?

Руби решила действовать прямо.

– Я хочу, чтобы вы меня оплодотворили.

Чтобы успокоиться, она положила руки на стол.

Гари повернулся к Деннису и сказал:

– Я же говорил.

Руби растерянно смотрела на них обоих.

– Что?

Гари пожал плечами:

– Просто у меня было такое предчувствие.

Руби начала свою речь:

– Вы знаете, какая я ответственная. Я никогда не забываю о работе, соблюдаю сроки, в какой бы депрессии ни пребывала, как бы ни была расстроена. Не то чтобы я собираюсь маяться депрессией в будущем, потому что вы же знаете: раньше причиной моей депрессии были парни, я позволяла им играть слишком важную роль в моей жизни. Но когда я рожу ребенка, никаких депрессий из-за мужиков или еще чего-то такого больше не будет, потому что у меня появится более высокое призвание. Я буду мамой.

Деннис и Гари переглянулись. Потом перевели взгляд на Руби; в их глазах читались неловкость и сожаление, хотя и выраженные по-разному. Деннис потянулся вперед и коснулся руки Руби.

– Мне ужасно жаль. Мы только что отдали свою сперму Веронике и Лиа.

Некоторое время Руби сидела неподвижно, переваривая эту информацию. Затем мелькнула мысль: «Да кто они такие, блин, эти Вероника и Лиа?» Раньше она ни о каких Веронике и Лиа не слышала.

– Кто такие Вероника и Лиа? – спросила Руби, и в ее голосе прорвались нотки негодования.

Ответил Гари:

– Это наши друзья, с которыми мы познакомились, работая волонтерами в благотворительной столовой возле нашего дома. Они лесбиянки. Очень славные.

– Новые друзья? И свою сперму вы отдали своим новым друзьям, а не мне? – тихо сказала Руби; ее голос дрожал.

– Так мы же не знали, что она тебе нужна!

– Могли бы и спросить! Прежде чем раздавать свою сперму первым встречным, могли бы задуматься на минутку, кому из ваших ближайших друзей может понадобиться ваша сперма в первую очередь! – Руби немного повысила голос, однако в общей какофонии техно и шумной болтовни никто вокруг этого не заметил. – Вам бы следовало быть более внимательными к окружающим!

На этот раз слово взял Деннис:

– Дорогая, когда мы общались с тобой в последний раз, у тебя как раз умер твой кот и ты три дня не вставала с постели.

– Мы еще приходили помыть тебе волосы, припоминаешь? – добавил Гари.

Руби чувствовала раздражение и досаду. Она так и знала. Они были милы и внимательны к ней, а сами мысленно отмечали для себя все нюансы относительно ее готовности на роль матери. Руби чувствовала себя преданной. В итоге она вывела новое для себя правило по поводу того, как быть одной: «Никогда никому не позволяй видеть тебя в твои наихудшие минуты. Потому что вдруг однажды тебе понадобится сперма этого человека или ты захочешь встречаться с его братом? Так что нельзя никому показываться грустной, некрасивой или сходящей с ума». Именно это она при первой же представившейся возможности посоветует мне вставить в мою чертову книжку. И Руби мгновенно успокоилась.

– Я была в депрессии. Но с тех пор столько всего произошло. Чтобы закалить характер, я помогала усыплять собак в приюте для животных, расположенном на окраине, и теперь полностью готова завести ребенка.

Гари с Деннисом изумленно переглянулись. Первым очнулся Деннис:

– Ты помогала убивать собак в этом жутком приюте в Гарлеме?

– Ну да. Ладно, дело не в этом. – Тут Руби, как истинная деловая женщина, решила вступить в переговоры. – А в том, что, по-моему, нет ничего плохого в том, если у вашего лесбиянского отпрыска где-то в Нью-Йорк Сити будет братик или сестричка по отцовской линии. Организуем им «свидания в песочнице». Будет весело!

– Руби, я не думаю, что…

Подошел официант, чтобы принять заказ. Но у него не было ни единого шанса.

Руби еще больше повысила голос:

– Все потому, что я одинока, в этом все дело? Вы скорее отдадите свою сперму паре, пусть даже лесбийской, чем правильной, но одинокой женщине? Теперь мне все ясно. Дискриминация одиночек. Отлично.

Официант тихо извинился и отошел от их столика.

Руби начала вставать, но Гари схватил ее за руку и усадил обратно.

– Дорогая, нам очень жаль, правда.

Руби откинулась на спинку стула.

– Извините. Я не хотела так остро реагировать. Просто очень расстроилась.

– Мы знаем, милая, – мягко сказал Деннис. – Теперь, раз такое дело, мы, возможно, подумаем о том, чтобы завести еще одного ребенка.

– Не важно. Я все понимаю, – сказала Руби, хотя на самом деле была вовсе не уверена в том, что понимает их.

Она не знала о реальной причине того, почему Гари и Деннис не обратились к ней первой: то ли ее кандидатура просто не пришла им на ум, то ли они решили, что из нее получится ужасная мать. Руби не знала, действительно ли ее друзья собираются рассмотреть ее кандидатуру в ближайшие пару лет, если с их первым ребенком все будет хорошо. Она уже вообще ничего не знала, за исключением того, что ей очень хотелось сохранить хотя бы остатки собственного достоинства.

– Мне и впрямь нужно было самой спросить у вас об этом раньше, – сказала Руби, постаравшись улыбнуться.

Тут снова подошел официант и принял их заказ.

Вернувшись в офис, Руби решила, что на этот раз она не будет поддаваться унынию. На сперме Гари и Денниса свет клином не сошелся. Есть целая куча потенциальных отцов, ей нужно только выбрать. Когда она уже заходила в лифт, у нее появилась еще одна блестящая идея: ее приятель-гей Крейг. В прошлом художник-осветитель в театре, несколько лет назад он поменял направление деятельности и теперь занимался продажей редких деликатесных грибов в лучшие рестораны города. Жил Крейг один, прилично зарабатывал, и его сперма в принципе не могла быть такой же востребованной, как сперма элегантных и богатых Гари и Денниса. Руби тут же решила ему позвонить. Но на этот раз она выложила на автоответчик все с самого начала.

– Хай, Крейг, это Руби. Могли бы мы с тобой встретиться и поговорить о том, чтобы ты, возможно, стал отцом моего ребенка? Как насчет того, чтобы встретиться в «Монсуне», скажем, часов в восемь?

Когда Крейг перезвонил, Руби трубку не взяла, а подождала, пока звонок переадресуется на голосовую почту. Ее приятель был согласен с ней встретиться.

В 20: 15 Руби вошла в «Монсун» – недорогой вьетнамский сетевой ресторан с прекрасной кухней и непритязательным декором. На этот раз она решила, что пусть он дожидается ее – это ставило ее в выигрышное положение. Вошла Руби медленно, вальяжной походкой; на ней была жутко дорогая блузка от Катрин Маландрино и туфли на шпильках. Не зная, какой реакции ожидать на свой вопрос, Руби решила, что нужно, по крайней мере, выглядеть преуспевающей. Несмотря на то что она была стороной просящей, ей хотелось убедить Крейга, что ей тоже есть что предложить. Руби села. Она не успела даже поздороваться, как Крейг ошарашил ее с места в карьер.

– У меня положительный анализ на СПИД, Руби. Я тебе просто не говорил.

Внутри у Руби все перевернулось. Она даже не рассматривала такой возможности, в основном потому, что считала: Крейг предупредил бы ее. Поэтому по умолчанию думала, что с ним все о’кей. Какая наивность. Руби смутилась: было непонятно, как на это реагировать. Позитивная реакция на СПИД сегодня означала уже далеко не то, что когда-то. Сказать, что ей очень жаль? Спросить, как он себя чувствует? Как там дела с его Т-клетками? Какие лекарства он принимает?

– Мне очень жаль слышать такое. А ты…

– Со мной все в порядке. Я несколько лет принимал всякие таблетки, без побочных эффектов. Теперь собираюсь жить до ста лет.

– Я очень рада за тебя, – с облегчением сказала Руби. – Хочешь поговорить об этом?

– Нет, все нормально. Я просто подумал, что тебе нужно об этом знать, потому что… ну, ты понимаешь.

Руби кивнула. Оба притихли. Она несколько минут обдумывала эту новость. Затем ее мысли снова вернулись к тому, как сильно она хочет ребенка. Руби знала Крейга еще с колледжа – выходит, даже дольше, чем Гари. Крейг был исключительно приятным человеком – верным, добрым, уравновешенным. Из него вышел бы отличный отец.

– Знаешь, я слышала, что теперь можно делать промывание, – сказала Руби.

– Что?

– Ну, промывание на СПИД. Твоей спермы. Перед оплодотворением женщины. Они могут очистить твою сперму от инфекции, прежде чем вводить ее кому-то, и все будет в порядке.

Крейг беспокойно заерзал на стуле.

– Серьезно?

– Ну да. Я читала об этом в «Таймс», в научном разделе, думаю, где-то год назад. Правда, для этого нужно ехать то ли в Италию, то ли еще куда-то, но в принципе такое делают.

Руби не хотела показаться слишком настырной, но в то же время была настроена решительно.

– Ух ты.

Наступила пауза, во время которой Крейг нервно прихлебывал свой чай.

– Я понимаю, что ты, наверное, переживаешь насчет того, как это может повлиять на меня и на мое здоровье, но я могла бы пройти обследование…

Крейг поставил чашку на стол.

– Я знаю о промывании.

Руби оживилась:

– Да, правда? Значит, в принципе это возможно? И ты мог бы…

Крейг перебил ее:

– Руби, не хочу тебя обидеть… К тому же я не думал, что ты можешь предложить промывание…

Руби смущенно уставилась на него.

– Я не понимаю.

– Просто моя подруга Лесли уже спрашивала меня, может ли она сделать это самое промывание. Ей сорок один, и она…

Руби резко отодвинулась на своем стуле назад и в сердцах стукнула кулаком по столу. Слова полетели сами, думать она уже не успевала.

– Нет-нет-нет-нет, даже слышать этого не хочу! Я думала, что делаю широкий жест, решаясь на это промывание. Кто ж знал, что женщины заваливают тебя такими предложениями?

– Да я и сам обалдел. Но Лесли понравилось, что я учился в университете Брауна[63] и еще что я высокий, – глуповато улыбаясь, сказал Крейг.

– А кто она вообще такая, эта Лесли? – Руки Руби замысловато летали в воздухе, хотя никому конкретно эти жесты адресованы не были.

– Она – мой инструктор по пилатесу.

Руби снова пододвинулась на своем стуле к столу и подалась к Крейгу.

– Твой инструктор по пилатесу?

Крейг растерянно смотрел на нее.

– Руби, если бы ты попросила меня первой… я бы с радостью…

В этот момент к их столику подошла официантка.

– Вы уже определились, чего бы вы хотели?

Руби решительно встала, пальто она так и не сняла.

– Да. Я бы хотела маленького здорового ребеночка, мальчика или девочку, чтобы у него было по десять пальчиков на ручках и на ножках и чтобы он был рожден от доброго, ответственного и участливого мужчины. Нет, правда, неужели я многого прошу?

Официантка бросила на Руби убийственный взгляд, который должен был означать «будем считать, что я не слышала весь этот бред».

Руби перевела дыхание.

– Нет, спасибо. Есть что-то не хочется. – Затем она повернулась к Крейгу. – Я ужасно рада, что тобой все о’кей, и жутко рада, что в один прекрасный день ты станешь отцом. Но сейчас, если не возражаешь, я бы все-таки просто ушла домой.

Крейг молча кивнул, и Руби быстро встала. Наклонившись, она чмокнула его в щеку, развернулась и направилась к выходу.

Тем временем на Бали

Нашим отелем в Куте стала еще одна абсолютно шикарная вилла, на этот раз со своим собственным небольшим задним двориком и отдельным бассейном с видом на океан. Я в курсе, это было чистое безумие. Томас час назад ушел на деловую встречу. Плохая новость заключалась в том, что я ужасно по нему скучала. За последнюю неделю с небольшим это было первое наше с ним расставание. Я стала полностью эмоционально зависимой от него. Как подруга, я никогда не страдала собственническими замашками, даже в юности или ранней молодости, однако сейчас мне буквально хотелось иметь какой-нибудь карман под кожей, чтобы сунуть туда своего Томаса и повсюду таскать его с собой. Серьезно. Мне хотелось, чтобы он все время был рядом.

Мне пришлось собрать все свои силы, чтобы побороть искушение остаться в нашем номере и не покидать его до конца своих дней. Но Томас рассказывал мне, что в Куте есть хороший пляж, где катаются на волнах серферы, так что я решила пойти на это посмотреть; в конце концов, хоть там я могла не слишком выделяться в своих шортах для серфинга. Но мне также было любопытно, не встречу ли я толпу жиголо, которые дожидаются каких-нибудь леди, чтобы сказать им, что прекраснее их они никого в жизни не встречали. А может быть, наоборот, пляж здесь полон престарелых дам, которые ждут не дождутся своих Мейдов.

Пляж был усеян серферами, и все они ждали большую волну. Народу было еще не много, и, насколько я могла судить, ни жиголо, ни женщин, ждущих этих самых жиголо, поблизости не было.

Когда я присела в пластмассовое кресло, предоставляемое нашим отелем, ко мне подошел молодой балиец с большим пластиковым пакетом.

– Простите, мисс, не желаете ли купить? Совсем недорого.

Он полез в свой пакет и извлек оттуда нечто, поразительно похожее на часы «Ролекс» – рискну утверждать, что это была подделка. Я покачала головой.

– Но взгляните, они такие красивые, и очень дешево. Купите.

Как истинный житель Нью-Йорка я хорошо знаю, как объяснить окружающим свою точку зрения. Я энергично покачала головой и сказала уже громче:

– Нет, спасибо.

Мое послание дошло по назначению и было понято правильно: балиец быстро подхватил свой пакет и двинулся дальше.

Серферы дождались-таки волны и теперь всячески старались на ней прокатиться. Я с удовольствием следила за ними. Со стороны казалось, что это легко: большинству из них удавалось сохранить равновесие до того момента, когда море осторожно выкатывало их доски на песок.

Мои мысли быстро вернулись к Томасу и к тому факту, что менее чем через неделю он собирается возвращаться домой. Обратно в Париж, к жене. До меня начало доходить, что пройдет всего несколько дней, и я могу больше никогда его не увидеть.

Я начала думать о том, чем это наше приключение было для Томаса. Милый недолгий перерыв в монотонной жизни женатого мужчины. Домой он может ехать без каких-либо угрызений совести, поскольку со мной он был абсолютно честен, да и жена его, похоже, ничего не имела против. В общем, Томас идеально устроился. Я начала злиться.

В этот момент ко мне подошла пожилая балийка и спросила, не желаю ли я заплести косички. Я с нажимом сказала, что нет, не желаю, и вдобавок мотнула головой. Она отстала.

Меня вдруг осенило. Я могу быть не единственной, с кем Томас проводил время подобным образом. Я иногда начинаю удивительно тормозить, и мне это известно. Я подумала, что он мог привозить сюда всех своих приятельниц. На самом деле Томас мог заранее планировать поездку на Бали и подгадать так, чтобы у него на эту поездку нашлась подруга. Как знать? Единственное, в чем я была уверена, так это в том, что лично я купилась на всю эту романтику, словно турист, клюнувший на поддельный «Ролекс».

Ко мне приблизился какой-то мужчина с целой охапкой футболок. Не дожидаясь, пока он заговорит, я громко рявкнула «нет!», после чего он спешно ретировался.

А потом в голове у меня возникла мысль, которую ни одна женщина в моей ситуации не должна себе позволять. Я начала представлять себе, как Томас говорит мне, что ради меня хочет бросить свою жену. Я представляла себе, как он со слезами на глазах просит меня остаться с ним, твердит, что любит меня, что не мыслит себе жизни без меня.

Я замотала головой, стараясь как можно скорее прогнать эту опасную иллюзию. Прощаться с Томасом будет просто ужасно. Я стала думать о том, есть ли какой-то способ сыграть на его чувстве вины, чтобы он остался со мной. Может, предстать в его глазах умилительно трогательной и жутко ранимой, а потом расплакаться и умолять его остаться? В мыльных операх такое срабатывает, сама видела.

Ко мне подошел молодой балиец и сел на шезлонг прямо рядом со мной.

– Простите, мисс, но вы самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал на нашем пляже. Я просто обязан был подойти и сказать вам об этом.

Тут я очень громко и внятно произнесла:

– Ну вот, блин, началось!

С этими словами я встала с кресла, схватила свое полотенце, шляпу и пляжную сумку. От моей неожиданной вспышки балиец подскочил на месте, но что с ним было дальше, я понятия не имею, потому что сразу же быстро ушла, ни разу не оглянувшись.

Могу сказать вам, что в тот момент я чувствовала себя оскорбленной как никогда в жизни – без преувеличения полностью, окончательно, до чрезвычайности и еще не знаю как. Этот балиец действительно принял меня за женщину, отчаявшуюся и одинокую настолько, чтобы поверить в его россказни.

По дороге обратно на нашу маленькую Виллу Лжи мне пришло в голову, что балийский парень, вероятно, прочел мои мысли. Возможно, он уловил, что видит перед собой женщину, которая строит планы о том, как выглядеть настолько достойной жалости, чтобы мужчина мог остаться с ней из чувства вины.

Возможно, этот мальчик точно знал, с кем имеет дело.

Ступая по вымощенной камнем тропинке, я поняла, что мне нужно остановиться. Я отчаянно любила Томаса, отчаянно хотела, чтобы у меня был близкий человек, и при этом в Нью-Йорке была отчаянно одинока. Но подойдя к дверям виллы, я решила, что это было фантастикой. В этом была моя сила. Я – отчаявшаяся женщина. Ладно. Теперь, когда я знаю это о себе, я буду настороже. Это уже не застанет меня врасплох и не заставит совершить какой-нибудь опрометчивый поступок. Кого угодно, только не меня. Потому что в самом отчаянии нет ничего предосудительного или неправильного – важно ни при каких обстоятельствах не позволять этому чувству взять над вами верх.

Я принялась бросать свои вещи в чемодан: одежду, туалетные принадлежности и все остальное. Я носилась по номеру, хватая все подряд, когда в комнату с широкой улыбкой вошел Томас.

– Джулия, я соскучился по тебе… – начал он с порога, но тут увидел мой чемодан на кровати и на его лице мгновенно появилось страдание.

– Что ты делаешь?! – в панике воскликнул он.

– Все равно ты скоро уезжаешь, обратно к своей жене и к прежней жизни. Будет лучше, если мы расстанемся прямо сейчас, пока еще…

Я запнулась. Очень важно было не расплакаться.

– В общем, я хочу уехать прямо сейчас.

Томас сел на кровать и, понурив голову, задумался. Я продолжала летать по комнате, проверяя, не забыла ли чего. Когда же он в конце концов поднял голову, в глазах его стояли слезы. Первой моей мыслью было, что он все это разыгрывает, потому что я из Нью-Йорка и потому что мне хреново.

– На своей встрече я только и делал, что думал о тебе, Джулия. Не мог выбросить тебя из головы. И очень скучал.

Я оставалась непоколебимой. Легко ему предаваться всем этим романтическим настроениям, имея в Париже такую замечательную подстраховку. Поэтому я заговорила с Томасом несколько холодновато:

– Подозреваю, что у тебя такое уже бывало, так что ты все понимаешь. В любом случае это должно было закончиться через несколько дней, так что просто произойдет немного раньше. Вот и все.

Я застегнула змейку на своем чемодане. На этот раз у меня был план.

– Я отправляюсь в Китай. Это будет по-настоящему интересно. Я читала, что мужчин там намного больше, чем женщин, благодаря политике, которая…

Томас встал, схватил меня в объятия и поцеловал.

– Да, Джулия, признаю, со мной такое уже случалось. Но сейчас у меня совсем другие ощущения. Пожалуйста, прошу тебя, позволь мне поехать с тобой, куда бы ты ни собралась. Китай, Зимбабве – куда угодно. Я не могу расстаться с тобой, просто не могу. Умоляю! – Он вплотную прижал меня к себе, а его рука жестом отчаяния вцепилась мне в волосы на затылке.

Тем временем в Штатах

Все это довольно грустно, так что постараюсь быть краткой, хоть и не уверена, что у меня получится, потому что без подробностей не обойтись. Они тут очень важны.

После того случая с Сэмом Джорджия действительно почувствовала себя отлично. Для женщины нет лучшего способа немного воспрянуть духом, чем принять решение не встречаться с идеальным мужчиной. Она сходила на несколько свиданий с парнями, с которыми познакомилась через интернет: все они были явно не для нее, но и не так чтобы полный отстой. Дейл забирал детей, когда бы она его об этом ни попросила, к тому же у нее был целый список из надежных людей, кто в случае чего мог бы с ними посидеть. Возможно, Джорджия уделяла детям не столько внимания, сколько следовало бы, но настроена она была оптимистически. Так что в этом плане наметились некоторые сдвиги в нужную сторону.

С Брайаном она познакомилась на родительском собрании в школе. Они оба дожидались своей очереди в коридоре, сидя на крошечных детских стульчиках, и разговорились. Его сыну, который учился в одном классе с дочкой Джорджии, было шесть лет. Роста Брайан был среднего, у него было худое румяное лицо – он был похож на шотландца. Уже три года, как он развелся. Тема потерь, которые несут все стороны при разрыве брака, очень сблизила их с Джорджией. К тому моменту, когда Брайана вызвали на беседу с учителем, он уже успел спросить у Джорджии, может ли он ей перезвонить. Что он и сделал. В тот же вечер. Через два дня они пошли поужинать. Потом Брайан проводил ее, и они долго целовались на прощанье. Он сказал Джорджии, что потрясающе провел время и что хотел бы увидеться с ней снова. Позвонил на следующий день, чтобы еще раз сказать насчет хорошо проведенного времени и построить новые планы. Они договорились встретиться через два дня. На этот раз дело происходило у Брайана дома (сына он отвел к своей матери); он приготовил очень вкусное тушеное мясо, они много разговаривали за едой, он был очень мил. Кончилось все это тем, что они начали целоваться на его кровати – очень нежно, но не без огня. На следующий день Брайан позвонил Джорджии и спросил, когда он опять сможет ее увидеть. Она сказала, что свободна во вторник и четверг, на что он ответил:

– Ну, до четверга так долго, как насчет вторника?

Как вам такой расклад? Только мне придется повторить это еще раз, потому что Джорджия повторяла мне это по телефону часто и долго, снова и снова, на протяжении всего периода под названием Много Долгих Дней с Брайаном. Он говорил: «Когда я увижу тебя опять?» И Джорджия отвечала: «Во вторник или в четверг», – а он тогда говорил: «Ну, до четверга далеко, как насчет вторника?» Все понятно? О’кей. Такое устойчивое и последовательно безумное поведение продолжалось следующие полторы недели («Я жутко рад, что познакомился с тобой, но, если разобраться, в этом нет ничего такого уж невероятного»). Они болтали по телефону чуть ли не каждый день, и все указывало лишь на одно – мяч в игре, поехали! Это был уже вполне реальный любящий мужчина, который всем, что он говорил и делал, бормотал или по поводу чего шутил, демонстрировал, что он с радостью готов вступить с Джорджией в серьезные отношения. Никаких красных флажков, никаких смутных или явных предупреждений, никаких разговоров вроде «я просто хочу, чтобы ты знала». И вновь у Джорджии появилось ощущение, что наконец-то все складывается один к одному. Она даже опять начала несколько самодовольно думать о себе: «Я знала, что найти классного мужика будет не так уж сложно».

А затем они переспали.

Случилось это в субботу вечером, и Джорджии нужно было вернуться домой, чтобы сменить приходящую няню. Они с Брайаном были достаточно нежны и внимательны друг к другу, и это смягчило ее уход после постельной сцены до такой степени, чтобы она, уходя, не чувствовала себя девушкой по вызову. Придя домой, Джорджия расплатилась с няней и пошла спать, счастливая и довольная. Она все сделала правильно. Они заложили прочный фундамент дружеских отношений и задали темп свиданий и звонков, который, по-видимому, устраивал их обоих. Поэтому, когда Джорджия проснулась в воскресенье, она, едва открыв глаза, сразу подумала о Брайане. Она вспомнила их секс. Она фактически еще раз прочувствовала этот секс. И на ее лице расцвела широкая непринужденная улыбка.

Нужно сказать, что после ухода Дейла у Джорджии частенько не хватало терпения на своих детей. Для некоторых женщин в подобных ситуациях дети являются источником утешения, позволяют почувствовать, что они еще кому-то нужны. Однако для Джорджии ежедневный и хлопотный процесс воспитания лишь подчеркивал ее нынешние страдания и одиночество. И когда ее дочка Бет визгливым голосом потребовала остановить такси, потому что она, видите ли, не в состоянии пройти полквартала до их дома… короче, Джорджия не продемонстрировала должного терпения, чего не случилось бы, будь у нее муж.

Но в то воскресное утро она проснулась, преисполненная внимания и любви к своим деткам. Она разбудила их, одела, накормила завтраком и повела на прогулку вдоль Риверсайд-драйв. Бет ехала на велосипеде, Гарет – на самокате. Джорджия практически не смотрела на свой телефон, потому что в этом не было необходимости. Она встречалась с замечательным мужчиной, с которым они совсем недавно переспали, так что у нее еще будет сегодня время поговорить с ним, в обычном режиме.

Поэтому, когда Джорджия увидела, что уже четыре часа, она даже не дернулась. Брайан, наверное, занимается со своим сыном. «Вероятно, он просто не хочет звонить, пока не может говорить без свидетелей», – сказала она себе. Джорджия накормила детей ранним ужином в их любимом китайском ресторане и отправилась домой.

Однако когда в восемь часов вечера Бет пришла к ней в комнату и в третий раз попросила стакан воды, Джорджия взорвалась:

– Что я тебе сказала, Бет?! Больше никакой воды. Иди к себе в комнату.

Бет начала скулить.

– Я СКАЗАЛА, ВОЗВРАЩАЙСЯ В СВОЮ КОМНАТУ!

Брайан не звонил. Джорджия включила телевизор. Сначала у нее появилась смутная тревога – первый намек на панику. А когда к женщине подкрадывается паника, пусть даже пока на цыпочках, у нее начинают лихорадочно работать мозги. По крайней мере, так было у Джорджии. Со стороны могло показаться, что она смотрит телевизор, но на самом деле Джорджия изо всех сил пыталась не поддаться этой самой панике. Иногда после бурного секса мужчине бывает необходимо сделать шаг назад, просто чтобы остыть и разобраться со своими эмоциями. А может, он и вправду занят. Или что-то случилось с его сыном. Может, он себя неважно чувствует. В общем, есть целая куча причин, почему Брайан ей не позвонил.

«Я не стану одной из тех женщин, которые начинают сходить с ума только потому, что мужчина им не перезвонил, – подумала Джорджия. – Тоже мне, большое дело. Позвонит завтра».

– Я СКАЗАЛА, ИДИ В СВОЮ КОМНАТУ! – рявкнула она на Гарета, который как раз появился в коридоре.

Джорджия пыталась прогнать эти мысли из головы, но страх уже не оставлял ее. Она приняла мудрое решение – пошла спать. Завтра будет новый день. И завтра Брайан ей позвонит.

Когда на следующее утро в шесть тридцать Джорджию разбудил будильник, первое, что она почувствовала, было радостное возбуждение. «Сегодня мне позвонит Брайан, ура!» Интересно, сколько ей придется этого ждать. Джорджия постаралась отбросить эти мысли. Она встала и начала соображать, что приготовить детям на завтрак. Потом вздохнула. Опять эта рутина. Взяв яйца и хлеб, она принялась за дело. Проснулись дети. Сначала Бет сказала, что не будет яичницу, потом – что не будет приготовленную Джорджией овсянку, и напоследок – что она не будет тост, потому что Гарет трогал его руками. На что Джорджия заявила Бет, что у очень многих деток вообще нет выбора в плане того, что есть на завтрак, что лучше ей не морочить голову, а есть, что дают, потому что иначе она пойдет в школу голодной. После чего Бет швырнула в Джорджию своим тостом и возмущенно потопала в свою комнату.

Затем состоялся шумный скандал с выпроваживанием детей в школу. Вопли, слезы, разные обидные слова. Главным источником была Джорджия. Ха-ха. Перед зданием школы она искала глазами Брайана, но его нигде не было. Разнервничавшись, она вернулась домой и посмотрела на часы. Девять. Девять часов утра. «Что он сейчас делает? – подумала Джорджия. – Что может быть у него более важного, чем звонок мне?» Она решила не терять времени даром: пора было найти себе работу. После развода Джорджия все откладывала это: хотела наказать Дейла своими расходами. Но теперь нужно двигаться дальше. Джорджия знала, что именно так и должна поступить в данной ситуации разумная и независимая женщина.

Как раз в этот момент ей в голову и пришла самая успокаивающая и обнадеживающая мысль в ее жизни.

Она сама может позвонить Брайану.

О боже, ну конечно! Она сама может ему позвонить! Джорджии очень понравилась эта идея. До сих пор она считала, что лучше не звонить мужчине первой, но сейчас все было по-другому. Ожидание звонка убивало ее самооценку. И уж точно в этом не было ничего и близко напоминающего то, что Джорджия называла борьбой за равноправие женщин. Поэтому она ему позвонит. Но Джорджия, как человек, уже наученный горьким опытом, решила заручиться еще чьим-нибудь мнением. К несчастью, такой подсказкой оказалось мнение Руби, потому что мне она в тот момент не дозвонилась (я была с Томасом на Бали, пардон!), а Элис не взяла трубку. Если бы Джорджия посоветовалась с кем-то из нас, мы бы определенно сказали ей: «Не звони, не звони, не звони!»

В этой книге приводится масса причин, почему звонить мужчине не стоит, но главная из них заключается в том, что это единственный верный способ узнать его истинные намерения. Вам необходимо выяснить, сколько времени он сможет обходиться без общения с вами, если не подхлестывать его своими надоедливыми телефонными звонками, имейлами или СМС. Если вы звоните мужчине, вы нарушаете чистоту эксперимента. Но мы с Элис оказались недоступны, и Джорджия дозвонилась Руби. А Руби у нас – сплошная сердечность и эмоциональность, так что ее можно в принципе заставить сказать все, что хочешь услышать.

Джорджия быстро описала ей ситуацию и спросила:

– Ведь ничего плохого не случится, если я позвоню Брайану, верно? Я хочу сказать, что нет же такого правила, чтобы мне нельзя было ему позвонить?

Руби покачала головой, кликая курсором по сайту Медицинского центра Нью-Йоркского университета. В данный момент она искала в интернете информацию об искусственном оплодотворении.

– Думаю, что строгого правила как такового нет, но мне кажется, что все-таки существует настоятельная рекомендация не звонить первой.

– Это я знаю. Но у меня все из рук валится. Я с ума схожу! Мне просто необходимо понять, что происходит!

Руби знала Джорджию не очень хорошо, зато хорошо понимала, когда кто-то находится на грани истерики. И тогда Джорджия выложила в пользу этого звонка по-настоящему козырный аргумент, которому могли бы противостоять только самые опытные в области знакомств женщины.

– Но может быть, с ним что-то случилось, – заметила Джорджия. – Что, если с ним что-то произошло, а я сижу здесь, ношусь со своей гордостью, вместо того, чтобы поступить так, как поступила бы по отношению к любому своему другу, от которого жду звонка, а он не звонит? Ведь в этом случае я бы волновалась и я бы позвонила.

Это казалось абсолютно логичным доводом. (Почему, ну почему мы с Элис в этот момент не ответили на ее звонок?!)

– Ты права. Если бы Брайан был просто твоим другом, – что, кстати, так и есть, – ты бы ему позвонила и все выяснила.

– Вот именно! – радостно воскликнула Джорджия. – Я вправе относиться к нему так же, как к любому из своих друзей.

Она закончила разговор с Руби и лихорадочно начала набирать номер Брайана со скоростью, на какую были способны ее пальцы.

Джорджия в этот миг напоминала человека, который принял таблетку от мигрени и теперь восторженно ожидает, что это мгновенно снимет боль. Набирая номер, она чувствовала вдохновение. Собственную силу. Нет ничего хуже ощущения бессилия перед жизненными обстоятельствами. Или беспомощности из-за мужчины.

Если бы она спросила у нас с Элис, мы бы обе сказали ей примерно следующее: «Он тебе не просто друг. Секс все меняет. Такова печальная правда. Поэтому допусти, что с ним все хорошо. Что жизнь его совсем не изменилась с тех пор, как вы виделись в последний раз. А если потом вдруг выяснится, что сына Брайана укусила какая-то редкая южноамериканская пчела и что последующие несколько дней отец провел у его кровати в инфекционном отделении клиники Маунт-Синай, что ж, пошли ему вежливый имейл и извинись». Но нас рядом с Джорджией не оказалось, и поэтому она, ликуя в душе, набрала номер Брайана.

Она оставила ему сообщение. Джорджия догадывалась, что велика вероятность нарваться на автоответчик, поэтому была готова к этому.

– Привет, Брайан, это Джорджия. Звоню тебе просто так, чтобы поздороваться. Надеюсь, у тебя все в порядке.

И она повесила трубку, испытывая чуть ли не гордость. Ладно. С этим решили. Джорджия радостно вздохнула. Страх или паника, как это ни называй, были преодолены. Она сразу поняла, что все сделала правильно, и почувствовала себя супервумэн.

Длилась эта эйфория ровно сорок семь секунд.

Потом Джорджия вдруг с ужасом осознала, что произошло, и пережила чувство, какого еще никогда не испытывала. До нее дошло, что теперь она снова будет ждать, когда Брайан ей позвонит. Все, что она только что сделала, – это дала себе небольшую отсрочку от агонии ожидания следующего звонка. И теперь она опять ждет – однако сейчас все стало намного, намного хуже. Потому что теперь она ему позвонила. И если он не перезвонит ей, значит, он не просто не нашел времени, чтобы ей позвонить, после того как они переспали, а принял решение ей не перезванивать. Она удвоила свои мучения.

Тут я немного ускорю повествование: день подошел к концу. Брайан так и не позвонил. Это в буквальном смысле уложило Джорджию в постель. Детей она передала нянечке, которая осталась и приготовила им обед. В девять часов Джорджия все еще не вставала с кровати, когда зазвонили церковные колокола, мрачные тучи рассеялись и ангелы ударили по струнам своих арф.

И все потому, что он позвонил. Он позвонил, он позвонил, он позвонил. Джорджия не могла припомнить, когда еще она испытывала такой подъем. Они долго болтали. Смеялись. Спазм желудка как рукой сняло. Господи, теперь она сама не могла понять, почему так переживала. Женщины иногда просто теряют голову! Проговорили они минут двадцать пять (в основном, конечно, говорила Джорджия), когда она стала постепенно сворачивать беседу. Уже перед тем, как повесить трубку, Брайан вдруг начал строить планы:

– Итак, мы должны встретиться.

– Конечно. Это будет здорово, – ответила Джорджия; ее тело постепенно освобождалось от последствий двухдневного стресса и тревог.

– Я позвоню тебе на этой неделе, и мы обо всем договоримся, – сказал он.

– А-а-а… о’кей. – Джорджия смущенно запнулась.

Когда она повесила трубку, первой ее мыслью было: «Что за хрень? Зачем нужно перезванивать на этой неделе, чтобы договориться, если мы и так уже говорили по телефону?»

И началась следующая стадия ниспровержения мечты. Джорджия напряженно соображала, что она сделала неправильно. Что в ее поведении заставило Брайана перейти от «Нет, до четверга ждать слишком долго» до «Я позвоню тебе на этой неделе, тогда и договоримся»?

То есть Джорджия снова находилась в режиме ожидания. Вторник, среда, четверг. Она попыталась выбросить эти мысли из головы и сходила на пару собеседований по поводу трудоустройства. Джорджия встретилась с Элис, и они вместе прошлись по магазинам. Попробовала меньше орать на своих детей. Бессовестный черт-искуситель, сидевший у нее на плече, нашептывал Джорджии, что, если ей так уж хочется увидеться с Брайаном, она должна ему позвонить. Что нет ничего такого, если женщина пригласит мужчину куда-нибудь – ради бога, двадцать первый век за окном. Но в пятницу, когда Джорджия уже готова была взяться за телефон, исполнение приговора было отсрочено. Брайан позвонил ей и предложил встретиться вечером во вторник. Во вторник вечером так во вторник вечером. Должно быть, он знал, что приглашать женщину на свидание на выходные вечером в пятницу просто невежливо. А еще Джорджия решила, что может попросить Дейла в этот день взять детей к себе.

Итак, они встретились во вторник. Джорджия вспомнила, почему Брайан ей так нравился. В ее голове время от времени навязчиво всплывала неприятная мысль: «Что было бы, если бы я ему так и не позвонила в прошлый понедельник? Он бы мне перезвонил?» Но Джорджия старалась тут же прогнать ее. Они снова пошли к Брайану домой. У них снова был секс. И Джорджия снова получила еще одну дозу наркотика под названием любовь/секс, который заставлял ее неотступно думать о Брайане следующие четыре дня, за которые он удосужился отправить ей одну СМС: «Эй, давай встретимся в ближайшее время!» Но на этот раз она ему не позвонила, оставаясь непоколебимой. Джорджии нужно было понять, сколько он без нее продержится, и узнать это она хотела гораздо больше, чем видеть его, чем заниматься с ним сексом и тешить свое самолюбие. Для этого были необходимы сила воли, выдержка и стойкость, каких от нее никогда раньше не требовалось, даже во время родов. Проявить такую титаническую сдержанность Джорджии удалось исключительно благодаря тому, что она постоянно терзала по телефону Руби и Элис. (И меня тоже, когда удавалось ко мне дозвониться.) Разговоры эти проходили примерно в таком ключе.

Джорджия – Руби: «Нет, я просто не понимаю. Если он не хочет со мной никуда ходить, почему он просто не перестанет приглашать меня на свидания? Но если я ему все-таки нравлюсь, почему это уже не так, как было в самом начале?» Удачного ответа у Руби не нашлось, потому что действительно, что тут можно сказать?

Джорджия – Элис: «Возможно, Брайан вообще больше не собирается мне звонить. В смысле, он сказал, что позвонит, но не сказал когда. Неужели так трудно построить планы на будущее? Хотя бы предварительные? Что это может означать, если человек, находясь на свидании, не назначает дату следующей встречи? Неужели он настолько занят? А может, ему кажется, что я слишком на него давлю?» На что Элис – люблю ее, наш человек – лишь продолжала повторять: «Не звони ему, не звони ему, не звони».

Думаю, тут уместно будет заметить, что Джорджия, которая и раньше-то не могла похвастаться особым благоразумием, сейчас лишилась его окончательно и бесповоротно.

Есть некоторые люди, для которых попадание в кровь алкоголя чревато катастрофическими последствиями. Примерно то же самое можно сказать и о Джорджии, когда ее непростой характер вступает в реакцию с сильным желанием. Одни из-за этого страдают, другие преодолевают себя и двигаются дальше. Джорджию это подкосило. Она снова слегла. Она отводила детей в школу, возвращалась домой, надевала пижаму и укладывалась обратно в постель. Ей казалось это лучшим способом заставить время двигаться как можно быстрее, до тех пор пока позвонит Брайан. Если он позвонит. К чести Джорджии, нужно признать, что при этом она всегда была в состоянии встать, забрать детей из школы, привести их домой и дать им что-нибудь перекусить. Но затем ее неудержимо тянуло прилечь. Как будто из Джорджии кто-то выдавил воздух, и она безжизненно валялась на диване, как лопнувший воздушный шарик. Ладно, возможно, дело было не только в Брайане. Возможно, это было кульминацией, следствием стечения нескольких факторов: психологической травмы после развода, тоски по Дейлу, от которой она страдала больше, чем готова была себе признаться, перехода в разряд матерей-одиночек и слишком быстрого погружения в жестокий мир свиданий. А может, все действительно объяснялось ее отчаянным желанием, чтобы Брайан ей позвонил? Как знать? Любовный наркотик, который пригубила Джорджия, оказался смертельным ядом, которым она теперь медленно изводила себя.

Наконец он позвонил. В девять часов. В среду вечером. Брайан сообщил ей, что находится в небольшом кафе на другой стороне улицы рядом с ее домом. Ей нужно присматривать за детьми или она сможет к нему выйти?

Дети действительно были дома. Именно это и следовало сказать Брайану. Но Джорджия уже лишилась тормозов. Ей срочно нужно было увидеть его лично и выяснить, что произошло. Что она сделала неправильно? Ей необходимо было это узнать, чтобы не повторить эту ошибку. Джорджия не собиралась конфликтовать – просто хотела услышать правду, пусть даже жестокую. Поэтому она ответила, что дети дома, но с ними побудет ее сестра, так что она сможет выскочить на несколько минут.

Да я-то все понимаю! Но и вы тоже должны понять: Бет никогда, то есть вообще никогда, ни при каких обстоятельствах не встает с постели среди ночи. Да, она кого угодно может довести до точки кипения, когда ее укладывают спать, но если уж она заснула, ее не разбудит даже бульдозер, вломившийся через стену ее комнаты. И с Гаретом та же история. К тому же он уже достаточно взрослый мальчик, так что вполне сможет прочесть оставленную мамой записку «Вернусь через ПЯТЬ минут! Ничего не бойтесь!» Джорджия понимала, что поступает рискованно. Но ей ужасно хотелось покончить с неопределенностью. Поэтому она написала записку, бегом спустилась по лестнице и выскочила в кафе напротив. Брайан, сидевший у большого окна, при виде ее помахал рукой, и у него на лице появилась широкая улыбка.

Джорджия села и постаралась вести себя непринужденно, зная, что не должна выглядеть доведенной до предела истеричкой. Она не должна расплакаться. Никаких фокусов с Дрожащим Голосом. Ни в коем случае нельзя разговаривать с мужчиной о Важных Вещах Дрожащим Голосом. Голос при этом должен быть Беспечным и Небрежным.

– Взять тебе кофе или для кофе уже слишком поздно? – вежливо поинтересовался Брайан.

Джорджия только покачала головой, потому что вся сосредоточилась на том, чтобы успокоить дыхание и совладать с гулко стучащим в груди сердцем.

– Прости, что позвонил тебе в самый последний момент. Просто зашел выпить кофе и решил попробовать наудачу – вдруг ты свободна.

Джорджия наконец смогла говорить.

– Я очень рада, что ты позвонил. Потому что я хотела задать тебе один вопрос.

Пока все идет хорошо. Голос не дрожит.

– Я тут подумала… так, ничего особенного… просто мне показалось… – Джорджия пожала плечами и вдобавок небрежно взмахнула рукой. – Показалось, что ты как-то охладел ко мне, что ли. Нет, все в порядке, просто я подумала, может, я что-то не так делаю. Потому что раньше ты все время так рвался меня увидеть, а сейчас вроде бы… нет.

На этот мягкий упрек ранимой женской души Брайан отреагировал очень изящно и по-рыцарски:

– О Джорджия, прости меня, что я заставил тебя так подумать. Нет, конечно же нет, ты все делаешь правильно. Я считаю, что ты просто фантастическая женщина. Я не знал, что это выглядело таким образом. Еще раз прости меня. Просто я был очень занят, школа и все такое… К тому же мы ведь знакомы не так давно, всего несколько недель, верно? Вот я и подумал: куда нам торопиться?..

Джорджия внимательно посмотрела на него. В принципе все очень логично. Прошло всего несколько недель. Брайан действительно занят всякими школьными делами. Он подумал, что торопиться им особо некуда. На миг она почувствовала себя полной дурой. Чего она так разволновалась? Ничего такого Брайан не сделал. Просто он ответственный человек. Уравновешенный. Взрослый. Однако потом Джорджия кое-что вспомнила. Когда они с ним только познакомились, это был не Парень, Которому Некуда Торопиться. Это был парень Вторник-Четверг. А после того как женщина ощутила на себе, каково встречаться с мужчиной типа Вторник-Четверг, как бы она себя ни уговаривала, что он занят или просто не хочет торопиться, она уже никогда не забудет, что тот же самый человек еще совсем недавно считал, что ради того, чтобы увидеться с ней, слишком долго ждать до среды, так жестоко и безжалостно, не говоря уже про четверг, мерзко и нескончаемо.

Джорджия постаралась представить себе, каких слов она ожидала от Брайана в данный момент. «Прости меня, Джорджия, спасибо, что напомнила мне о том, что я тебя люблю. Отныне мы будем встречаться с тобой два раза в неделю, а каждый вечер я буду звонить, чтобы пожелать тебе спокойной ночи». Либо так: «Ну, раз уж ты сама заговорила об этом, Джорджия, все это потому, что секс для меня – серьезное обязательство. И с того момента, как мы переспали, я понял, что нам нужно держать дистанцию, потому что в конечном счете я никогда не смогу полюбить тебя, и в глубине души знал об этом с самого начала». Но Джорджия поняла также, что кафе «Адонис», в котором они сидели, не самое подходящее место для выяснения отношений, каков бы ни был результат. К тому же наверху в ее квартире без присмотра осталось двое маленьких детей.

– Ты прав, конечно. Мы никуда не спешим. Абсолютно. Но и уточнить такие моменты тоже никогда не помешает.

Брайан закивал. Джорджия взглянула на часы: она находилась здесь ровно четыре минуты.

– Знаешь, мне нужно вернуться к себе. Боюсь, что сестра уже хочет уйти домой.

– Да, конечно, все нормально, – сказал Брайан. – Я тебе позвоню.

– Обязательно позвони, – сказала Джорджия. Как можно небрежнее.

Из кафе она вышла легкой, расслабленной походкой, потому что знала: Брайан наблюдает за ней. Но едва войдя в подъезд, Джорджия пулей проскочила четыре лестничных пролета и влетела в свою квартиру. Уфф. Никакого пожара. Никаких трупов. Она быстро направилась к детским комнатам. Бет спала. Джорджия облегченно вздохнула и, пройдя по короткому коридору, заглянула в комнату Гарета.

И в этот миг время для нее остановилось.

Гарета там не было. Джорджия бегом бросилась в свою комнату и с громадным облегчением увидела сына сидящим на кровати: он был напуган, но с ним было все в порядке. Однако то, что он сказал затем, привело Джорджию в ужас.

– Я позвонил папе.

Джорджия охнула.

– Что? Зачем ты это сделал?

– Я испугался. Тебя здесь не было. И я не знал, куда ты подевалась.

– Ты что, не видел мою записку? Я оставила ее на подушке прямо рядом с тобой! Там написано, что я сейчас вернусь.

Гарет покачал головой. Страхи маленького мальчика превратились в крупные слезы, которые буквально градом покатились по его щекам.

– Я не видел ее! – заревел он. – Не видел!

Джорджия схватила сына и крепко прижала его к себе. Она начала укачивать его, целовать в макушку и делать все, что только могла придумать, чтобы как-то компенсировать пережитые им четыре минуты ужаса. Джорджия просидела так минут десять или чуть меньше, когда услышала, как в квартиру ворвался Дейл. Она оставила Гарета и поспешила перехватить мужа, вбежав в гостиную, чтобы он увидел, что она на месте и все в порядке.

– Я здесь! Я здесь! – с нажимом прошептала Джорджия. – Все хорошо.

Но унять Дейла было не так просто.

– Где тебя носило? Ты что, совсем с ума сошла?

Джорджия сделала несколько шагов назад. Дело плохо. Очень плохо.

– Серьезно, Джорджия, где ты была, черт побери?

А Джорджия практически лишилась дара речи: из-за его гнева и собственного чувства вины у нее словно отнялся язык, и она ничего не могла сказать в свое оправдание.

– Я… я… у меня было срочное дело.

– Какое еще дело? И какая такая срочность могла заставить тебя оставить детей одних? Чушь собачья это, а не срочность!

И тут Джорджия расплакалась. Не хотела, но удержаться не смогла.

– Прости… я… просто…

– В этом виноват какой-то мужик? – Дейл угрожающе двинулся на нее. – Ты бросила дом из-за какого-то чертового мужика?

Это было сказано таким тоном, что в обвинениях Дейла она увидела собственное безумие.

– Прости меня. Пожалуйста. Это больше не повторится.

– Да уж, конечно, тут ты права, не повторится. Потому что я забираю детей, Джорджия.

Ее слезы мгновенно высохли – она почувствовала, что для отражения этой атаки потребуются все ее внутренние резервы.

– Что?

– Я найму адвоката и попытаюсь получить полную опеку над детьми. Потому что это бардак.

У Джорджии самопроизвольно вырвался крик, отдалено напоминающий «ЧТО?!».

– Ты меня слышала. Все, довольно. Ты бросаешь их, убегая на очередное свидание. Постоянно на них орешь. Учителя жалуются, что наши дети плохо себя ведут и выглядят неопрятно. Очевидно, тебе лучше жить одной, чтобы шататься по свиданиям и тр. хаться в свое удовольствие. Теперь у тебя появится такая возможность.

– Ты не можешь так поступить, – запинаясь, произнесла Джорджия. – Не можешь…

Дейл собрался уходить; уже в дверях он обернулся.

– Да ты радоваться должна. Теперь, если захочешь, ты сможешь встречаться со своими мужиками хоть каждый божий день. И не пытайся со мной бороться, Джорджия. Лучше пришли мне открытку, что-то вроде «Спасибо, дорогой».

С этими словами Дейл вышел из квартиры. Если бы перед уходом он посмотрел налево, то увидел бы стоявших в дверном проеме Бет и Гарета, которые все это слышали.

Джорджия ушла на кухню, села за стол и дала волю слезам. Она поняла, что только что подвергла опасности детей – а теперь еще, оказывается, и свои права на них, – и все из-за отчаяния, глубину которого она не осознавала до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Правило 8

На самом деле на свете очень мало людей, у которых есть все; поэтому не стоит завидовать

Во время нашего с Томасом полета из Сингапура в Пекин меня не покидало ощущение, будто мы спасаемся бегством. Теперь каждый миг, проведенный вместе, казался мне чуть ли не преступлением; это было нарушением соглашения между Томасом и его женой относительно их брака. Им разрешалось абстрагироваться друг от друга и их семейной жизни не более чем на две недели подряд. А Томас хотел большего. И выглядело это так, будто он добровольно выбрал побег из какого-нибудь «Средиземноморского клуба»[64].

Когда Томас звонил своей жене из нашего номера на Бали, чтобы сказать ей, что задержится, я нарочно вышла из комнаты. Ситуация была не очень-то приятная. Как бы я ни пыталась все это оправдать, в любом случае я принимала участие в действиях, которые, вероятно, причиняют страдание другому человеку. Правда, наверняка я этого не знала, потому что, повторюсь, вышла из комнаты. Вернувшись, я не удержалась и спросила у Томаса, как все прошло.

Он с очень серьезным видом сказал:

– Ее это не обрадовало.

Больше я ни о чем не спрашивала.

И теперь, когда мы летели в Пекин, все это казалось мне немного противозаконным, слегка нечистоплотным и где-то опасным. Поэтому я, разумеется, ожидала от себя очередного приступа паники. Прямо перед посадкой в самолет я по полной программе приняла лексомил. Тем не менее, когда мы взлетели, я почувствовала, как мне начинает сдавливать грудь. Уж не знаю, то ли Томас пытался отвлечь меня накануне возможной панической атаки, то ли сам старался отвлечься от семейных проблем и тревог, только в этой поездке он решил взять на себя роль помощника в моих исследованиях. Он знал насчет моего телефонного разговора с Кэндес, поэтому, думаю, был также несколько озабочен тем, что я выполняю свои задачи не в достаточной степени. И Томас начал делиться со мной собранной информацией.

– Полагаю, будет очень интересно разобраться с причиной женского дефицита. Я считаю, что мы должны докопаться до сути проблемы. – Потом он немного встревоженно взглянул на меня и добавил: – Лексомил скоро начнет действовать.

Через несколько кресел перед нами сидела компания из пятнадцати человек, которые о чем-то оживленно болтали. Похоже, среди них было четыре пары и еще семь женщин, путешествовавших в одиночку. Все были американцами. Они передавали друг другу фотографии и рассказывали разные истории. С ними было еще двое, которые были похожи на гидов. Пытаясь успокоить дыхание и отвлечься от надвигающейся волны ужаса, я краем уха прислушивалась к обрывкам их разговоров.

Обернувшись к Томасу, я шепотом сказала ему:

– Они едут в Китай, чтобы усыновить детей. – И кивнула головой в сторону шумной компании.

Томас тоже посмотрел на них, а я стала рассматривать женщин, которые летели без спутников. Они были так возбуждены, будто выиграли в лотерею и теперь собирались получить свой выигрыш.

– Поразительно, правда? Они решили стать матерями-одиночками. Думаю, это очень смелый поступок, – сказала я, чувствуя, как мое тело постепенно начинает расслабляться.

Томас посмотрел на них, потом снова на меня.

– А ты хочешь иметь детей, Джулия?

Я опять напряглась.

– Ну… Не знаю. Думаю, если бы я встретила подходящего человека, то захотела бы. Но не уверена, что смогла бы когда-нибудь воспитать ребенка одна.

Честно сказать, о детях я думала с тех пор, как только познакомилась с Томасом. Звучит банально, но это правда. Я познакомилась с мужчиной, влюбилась в него и вдруг начала представлять себе, как рожу от него детей. Просто поразительно, как быстро я стала такой предсказуемой. Конечно, мои фантазии на эту тему не заходили слишком далеко, поскольку я тут же напоминала себе о том, что мой любимый все-таки женат. Однако перед моими глазами возникали всякие новые волнующие картины: Томас со мной во время родов, мы с ним лежим на кровати рядом с нашим малышом или дружно хлопаем в ладоши при виде его первых шагов. И сама идея о мужчине и женщине, которые любят друг друга и вместе воспитывают ребенка, теперь уже казалась мне просто гениальной.

Томас кивнул.

– Из тебя получится очень хорошая мать.

Он положил ладонь мне на щеку. И очень долго ее не убирал, просто глядя мне в глаза. Я тоже хотела спросить, хочет ли он иметь детей. И какие у него планы насчет будущего. Насчет семьи. Он был бы фантастическим отцом. Но потом я напомнила себе о том, что ни в одном из этих планов для меня места не предусмотрено. Поэтому я отстранилась и закрыла глаза. Я чувствовала себя немного сонной.

Томас решил провести кое-какие исследования прямо сейчас, пока все не легли спать или не начали смотреть фильмы. Через проход от нас сидела женщина, которой я бы дала слегка за тридцать. Без обручального кольца, судя по внешности – китаянка. Томас нагнулся в ее сторону и улыбнулся:

– Простите, вы говорите по-английски?

Женщина оторвалась от книги, которую читала.

– Извините, что задаю такой вопрос, но моя подруга путешествует по всему миру, чтобы поговорить с незамужними женщинами о том, каково женщине быть одинокой в культуре разных стран. Сейчас она направляется в Пекин, чтобы пообщаться там с китаянками. И я подумал, что, может быть, у вас есть какие-то соображения по этому поводу.

Женщина взглянула на меня. Я постаралась придать своему лицу выражение, максимально вызывающее доверие, несмотря на состояние заторможенности, в котором я пребывала. Это была довольно красивая женщина, но, пожалуй, немного застенчивая. Я подумала, не обидится ли она на такой прямолинейный вопрос.

– Конечно. Я не замужем и живу в Пекине.

Томас повернулся ко мне, как бы подталкивая к разговору.

– Привет, меня зовут Джулия.

Перегнувшись через Томаса, я протянула женщине руку, и та пожала ее.

– А я Тамми. Приятно познакомиться. Что бы вы хотели узнать?

– Ну, в газетах пишут, что из-за политики «одна семья – один ребенок» и из-за того, что много китайских девочек удочерили иностранцы, сейчас в Китае наступил «голод» на женщин и мужчинам трудно найти себе пару.

Тамми рассмеялась и покачала головой.

– Возможно, где-нибудь в деревнях, но только не в больших городах. Вовсе нет.

– Правда? – спросил Томас.

– Правда. В Пекине у мужчин с этим точно нет никаких проблем. Они сколько угодно ходят на свидания, а когда решают остепениться и женятся, часто заводят себе любовниц. По крайней мере, богатые мужчины.

Даже несмотря на лексомил я была подавлена.

– Вот как?

Тамми удивилась, но закивала.

– Да, к большому сожалению. Ваша теория совершенно неверна.

Я разочарованно откинулась на спинку своего кресла. Нет, не это я хотела от нее услышать. Я шепнула Томасу на ухо:

– Выходит, мы летим в Китай только для того, чтобы выяснить, что мужчины там не торопятся вступать в серьезные отношения и любят погулять налево?

Томас засмеялся.

– Что сказать – плохие новости; причем как для нас, так и для китайских женщин.

Я снова перегнулась через него и опять заговорила с Тамми. Это будет моя последняя попытка вступить в разговор, прежде чем я отключусь.

– И как же вы с этим боретесь?

Тамми пожала плечами.

– Я никогда не встречаюсь с китайскими мужчинами. Думаю, они ужасны.

– Что, вообще никогда?

– Парня-китайца у меня не было с подросткового возраста. Я встречаюсь с иностранцами. Австралийцами, немцами, американцами. Но только не с китайцами. Никогда.

Теперь и Томас заинтересовался.

– А скажите, где вы знакомитесь с этими мужчинами?

– Я работаю на одну американскую компанию, так что со своим последним парнем я познакомилась в офисе. Но есть еще бар «Браунс», где также много экспатов[65].

– «Браунс»? – переспросил Томас. – То есть «Коричневый»?

Она кивнула:

– Да. Находится он в районе Чаоян. Там очень весело.

Томас взглянул на меня.

– Итак, сегодня вечером мы идем в «Браунс»? Да?

– Да, – вяло промямлила я в ответ и тут же уснула.

Когда мы вылезли из такси возле своего отеля, нашим глазам открылся впечатляющий вид. Мы стояли посреди одного из самых фешенебельных районов в центре города. Перед нами остановилась громадная черная машина, из которой вышла какая-то очень эффектная дама. Она неторопливо проследовала в фойе, в то время как несколько десятков фотокорреспондентов щелкали вспышками. Мы зашли сразу вслед за ней, и оказалось, что внутри ее ждет целый комитет по встрече – с десяток очень важного вида людей, пришедших официально поприветствовать ее. Они проводили даму к лифту, и я решила, что тут, видимо, проходит какая-то пресс-конференция. Когда нам наконец разрешили пройти на ресепшн, я спросила, кто она такая.

– Вице-президент Испании.

Лучшего знакомства с Пекином и не придумаешь. Жизнь била здесь ключом, это было заметно во всем: в громадных небоскребах, высившихся куда ни глянь; в притоке иностранного бизнеса, пытающегося приобщиться к этой растущей глобальной силе; в том, что сюда с официальным визитом приезжает вице-президент Испании. Таков он, новый Китай. Перед нами с Томасом стояла важная задача. Вечером я собиралась отправиться в бар, чтобы побеседовать с местными женщинами о том, как они ходят на свидания.

Все это было немного грустно: в свой первый вечер в Пекине мы пили пиво в английском пабе и закусывали классическими американскими крылышками «Баффало». Диджей крутил хит Дженнифер Лопес «Get right with me», а вокруг было полно иностранцев всех мастей. Громко звучала немецкая, а также английская речь – в британском, австралийском и американском вариантах. Была здесь группка итальянцев, державшихся вместе, и пара французов. Ах, ну да, были также и китайцы. Присутствующим было в основном немного за тридцать, и все отлично развлекались с помощью танцев, разговоров и флирта.

Томас, который по-прежнему серьезно относился к своей роли моего помощника по вопросам местной культуры, вскоре разговорился у бара с какими-то немцами. Я оставила его с ними одного, решив, что без меня в такой компании он соберет больше информации.

Ко мне подошла девушка лет двадцати пяти и протянула свою визитку. Судя по тому, что было написано на карточке, звали ее Уэй и она была туристическим консультантом.

– Здравствуйте, меня зовут Уэй. Откуда вы приехали?

– Из Нью-Йорка, – громко сказала я, стараясь перекричать музыку.

– Обожаю Нью-Йорк! – засмеявшись, сказала Уэй. – Как он мне нравится! – добавила она и рассмеялась еще громче.

Длинные черные волосы, спадавшие на спину, короткая черная юбка, высокие сапоги, тоже черные. Выглядела она классно.

– Вы смотрели этот сериал, «Секс в большом городе»? Мне очень понравилось! – И снова смех. – А я – Саманта из этого фильма. Вот кто я!

Я растерянно приподняла брови, хорошо понимая, что это значит, только не зная, что ей ответить.

– Вау. Это здорово. Тогда вам должно быть весело и одной.

Уэй опять засмеялась.

– Да. Я люблю быть одна. Мне это нравится. И я просто счастлива, что у меня нет ни мужа, ни детей. Обожаю свободу! – Засмеявшись в очередной раз, она показала на карточку, которую я держала в руках.

– Если вам что-то – что бы то ни было – понадобится, пока вы будете в Пекине, дайте мне знать. Я работаю в бюро путешествий, и мы помогаем людям по любым вопросам.

– Спасибо, это очень мило с вашей стороны. – Но просто так отпускать ее я не собиралась и поэтому добавила: – Так вы здесь сегодня по работе или просто пришли познакомиться с каким-нибудь симпатичным экспатом?

Уэй снова громко засмеялась.

– И то и другое! А вы проницательная!

Тут я из вежливости тоже засмеялась и спросила:

– Выходит, китайские мужчины вас не очень интересуют?

Уэй перестала смеяться. Ее брови нахмурились, и она поджала губы.

– Китайские мужчины нудные. У них в голове одни деньги. Они не умеют общаться. У них нет ни малейшего представления о романтике. – Она с отвращением замотала головой. – Нет, только западные мужчины. Они гораздо более веселые.

Уэй оглянулась и заметила знакомого – высокого блондина. Она тут же помахала ему рукой и начала смеяться.

– Бен! Бен! – Затем повернулась ко мне. – А чем вы занимаетесь в Нью-Йорке?

– Ну, вообще-то я занималась рекламой книг, но в данный момент…

– Честно? Я пишу книгу о своей сумасшедшей жизни в Пекине. Очень похоже на Нью-Йорк!

– Вау, это просто здорово! – с энтузиазмом отозвалась я.

– Сейчас я должна отойти, но я еще вернусь, о’кей?

– Да, конечно.

Уэй подбежала к парню по имени Бен и со смехом обняла его.

В этот момент вернулся Томас.

– Джулия, я отлично поработал на тебя. Нам есть что обсудить.

Он сдвинул два табурета у стойки бара, и мы сели.

– Я разговорился с двумя немцами, которые заявили, что пришли сюда, чтобы познакомиться с китаянками.

Я улыбнулась, радуясь энергии, с которой он взялся за дело.

– Правда? Что еще?

– Они сказали мне, что китайские женщины нравятся им больше, потому что они преданные, не то что женщины на Западе. С немками постоянно приходится препираться из-за власти и вступать в переговоры. А китаянки позволяют мужчине оставаться мужчиной и не пытаются его переделать.

Мои брови снова поползли вверх. Томас пожал плечами.

– Я просто передаю тебе то, что они мне сказали.

– Что ж, тогда все идеально сходится. Западные мужчины здесь для того, чтобы встретиться с китаянками, а китаянки – чтобы найти западных мужчин.

– Да, – прищурившись, сказал Томас. – Досадно, что мне самому не пришло это в голову. На этом можно сделать большие деньги.

Как раз в этот момент вернулась Уэй.

– Мы после этого едем в «Сьюзи Вонг». Там очень весело. Вы должны поехать с нами. – И снова взрыв смеха.

Говорят, чтобы понять китайцев, нужно понимать их язык. Поэтому в ресторане «Сьюзи Вонг», где в небольшой боковой комнатке мы в обществе двух китайских бизнесменов, Циня и Донга, потягивали коктейли «Лонг-Айленд айс ти»[66], нам дали урок мандаринского диалекта.

Разъяснял Цинь. Во-первых, оказалось, что в мандаринском диалекте есть четыре разных тона. Поэтому одно слово может иметь четыре – а иногда и больше – разных значения в зависимости от того, как его произнести. Например, слово «ма», если сказать его просто, как мы обычно говорим, означает «мама». Но если сначала немного понизить голос, а в конце повысить, то будет уже «беспокойный». Если понизить голос еще сильнее, как бы неодобрительно, оно будет обозначать «лошадь», а если произнести его отрывисто и резко – то «ругаться». Добавьте к этому, что есть два способа изучения языка – с помощью пиньиня, когда слова пишутся латинскими буквами, или с помощью традиционных китайских иероглифов. Которых в общей сложности сорок тысяч. Эти двое рассказали нам, что в школах большинству китайцев – которые, между прочим, разговаривают по-китайски! – требуется от четырех до шести лет, чтобы в принципе обучиться грамоте.

Резюме. Когда вам в следующий раз захочется посмеяться над плохим английским какого-нибудь китайца, будь он хоть поваром на раздаче в местном китайском ресторанчике, просто имейте в виду, что этот человек может дать вам сто очков форы, ведь он владеет одним из сложнейших языков в мире. Подумайте еще вот над чем: человек, которому потребовалось столько дисциплинированности и решимости, чтобы просто говорить на родном языке, со своим отношением к труду вполне способен овладеть всем миром. Ничего не хочу этим сказать, но…

После пары коктейлей мне удалось перевести разговор с нюансов мандаринского диалекта на язык любви.

– А скажите, правда, что благодаря некоторым событиям новейшей истории в Китае сейчас недостаточно женщин?

Оба дружно начали смеяться. Цинь сказал:

– Нет. Откуда вы это взяли?

Я немного подумала.

– Хм, наверное, из «Нью-Йорк таймс». Или из шоу «Шестьдесят минут».

Донг покачал головой.

– Может, где-то в деревне. Но здесь? Тут все совсем не так. В Пекине одинокому мужчине очень хорошо. Ну очень.

Цинь согласно кивнул.

– Найти женщину для свиданий совсем нетрудно. Но, честно говоря, я предпочитаю западных женщин.

Я немного оживилась.

– Серьезно? А почему?

– Китаянки стали чересчур материалистичными. Думают только о том, сколько мужчина зарабатывает.

Я повернулась к Донгу.

– Вы с этим согласны?

Тот кивнул.

– У меня была подруга, с которой мы прожили два года. Так вот, когда мы расставались, она потребовала заплатить ей семьдесят тысяч юаней.

– За что? – потрясенно спросила я.

Донг пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, за потерянное время.

– А это вы с ней порвали? – вмешался в разговор Томас. – Может, она рассердилась из-за этого?

Донг раздраженно хлопнул рукой по столу и воскликнул:

– В том-то и дело! Это она меня бросила! – Он покачал головой, вспоминая тот случай. – Западные женщины лучше. Они более независимые. И не такие корыстные.

Наконец начали действовать наши коктейли, и мы с Томасом пошли танцевать. В основном тут тусовались богатые местные, хотя попадались и иностранцы.

Уэй тоже танцевала в компании своих красивых и шикарных друзей. Заметив меня, она помахала мне рукой.

– Это мои подруги, Юу и Миао. Они хотят поговорить с вами о том, как живется одинокой женщине в Пекине.

– Вау! Прекрасно! – ответила я, перекрикивая музыку. – Что вы можете мне об этом рассказать?

Английский у Юу был так себе, но, чтобы изложить свою точку зрения, ее познаний оказалось достаточно.

– Нам очень повезло, что мы можем быть свободными. Независимыми. Путешествовать и работать. Мне это очень нравится!

Другая подруга, Миао, была с ней согласна.

– Я могу заниматься сексом с кем захочу. И это меня очень радует!

В этот момент я увидела, как Томас достает свой мобильный, который, видимо, завибрировал в его кармане. Он взглянул на высветившийся номер, и выражение его лица стало очень серьезным. Он жестом показал мне, что выйдет, чтобы поговорить по телефону.

Мы начали танцевать под песню Шакиры «Бедра не лгут». Я в чем-то даже завидовала этим женщинам. Они упивались радостью обретенной независимости. Всего несколько лет назад весь мир распахнул для них свои возможности – начиная от того, какие туфли носить, и заканчивая тем, с кем из мужчин спать. Мне было жаль, что я уже не могу взглянуть на свое одиночество так же – с восторгом и возбуждением. Смотрела я на этих извивающихся в танце накрашенных красоток в мини-юбках и испытывала зависть. Они были молоды, одиноки и наслаждались жизнью.

Прозвучало уже несколько песен, а Томас все не возвращался. Я извинилась и вышла из зала. Томас стоял с телефоном в руке, прислонившись к стене соседнего дома, и о чем-то очень эмоционально говорил. Внутри у меня все сжалось. Французский у меня слабоват, но я все же поняла, что происходят какие-то серьезные переговоры. С аргументацией, объяснениями и упрашиваниями.

Я знала, что это звонит его жена и требует, чтобы Томас немедленно возвращался домой. И еще я знала: она уверена, что он в конечном счете ее послушается, ведь он ее муж. Я просто взяла его на время, и все это прекрасно понимали.

– Okay. Je comprends. Oui[67]. – Томас опустил телефон.

Я решила быть смелой и заговорила первой:

– Если тебе нужно, можешь уехать хоть завтра. Я не хочу тебя удерживать…

Томас нежно обнял меня.

– Но я сам не хочу тебя оставлять; в этом-то и проблема. – Он поцеловал меня в лоб и тихо сказал: – Она грозится приехать сюда и увезти меня домой за руку. – Должно быть, на моем лице проявилась тревога, потому что он добавил: – Такого со мной никогда не было. И она понимает, что на этот раз все по-другому.

– Что ж, – быстро сказала я, – тогда тебе нужно скорее возвращаться домой. Вот и все. – Меня душили слезы, но я с трудом проглотила подступивший к горлу комок и продолжила: – Все было замечательно, но ты женат. Ты женат. – Я сделала глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Это помогло, и я уже спокойнее взглянула на Томаса. – Мы с тобой знали, что это должно когда-нибудь закончиться. Так и вышло. Все в порядке. Это было просто фантастически. И останется потрясающим воспоминанием.

Затем я опустила глаза и сделала еще один глубокий вдох. Я гордилась тем, что не потеряла голову. Томас кивнул.

Потом он снова заключил меня в объятия.

– Итак, через три дня я должен быть во Франции. – Это был уже официальный вердикт. Последний срок. – Соглашение между мной и моей женой до сих пор работало очень хорошо. Просто прекрасно.

Я спрятала лицо у него на груди.

– Ты удивительная женщина, Джулия. Веселая, полная жизни. Я понятия не имел, что все произойдет именно таким образом.

Томас опять поцеловал меня в лоб.

– Но такова жизнь, что поделаешь. Вот что случается, когда открываешься. – Он сжал меня в объятиях. – Прости меня за эту драму.

Мы простояли так, казалось, целую вечность. Томас должен был возвращаться к своей жене. Это станет лишь еще одним эпизодом в их ненормальной семейной жизни. Она победит. Конечно, победит; она и должна была победить, потому что она его жена, его история, его клятва этому миру.

– Я очень люблю тебя, Джулия. Надеюсь, ты это понимаешь.

Признание это было чистой воды утешительным призом, но слышать его все равно было приятно. Вернувшись в отель, мы легли на кровать и пролежали, обнявшись, пока не заснули. Заниматься чем-то еще было слишком грустно.

Тем временем в Штатах

Серена всегда глубоко в душе – а может, не так уж и глубоко – испытывала обиду «на них на всех». Нет, не так. Точнее, не обиду – это было бы слишком сильно сказано, – а легкую зависть. Такое может случиться с любым человеком, которому платят за то, чтобы он обслуживал кого-то, достаточно обеспеченного, чтобы нанять себе прислугу. Поначалу Серена объясняла это ощущение непосредственной близостью к чужому богатству. Причем богатство это не было показным, расточительным и тошнотворным. Но это богатство вызывало у нее гораздо больше зависти. За те три года, которые Серена проработала поваром у знаменитого киноактера, его очаровательной жены, бывшей модели, и их маленького сына, она убедилась, что счастье все-таки можно купить за деньги. И не верьте, если вас будут убеждать в обратном, потому что формула тут предельно проста: деньги дают вам возможность делать больше того, что вы хотите делать, и меньше – чего вы не хотите. Таким образом, бо́льшую часть своей жизни вы счастливы и, соответственно, – менее несчастны. Следовательно, счастье можно купить за деньги.

Теперь давайте обсудим, где деньги могут позволить вам поселиться в Нью-Йорке, когда бо́льшую часть своего времени вы счастливы. Это может быть лофт площадью пять тысяч квадратных футов на Уэст-стрит неподалеку от Франклин-стрит в районе Трайбека. Вся задняя стена вашего лофта может быть сплошным окном с видом на Гудзон, так что, прогуливаясь по квартире, вы сможете чувствовать себя как на борту океанского лайнера.

А еще деньги дают возможность отлично выглядеть. Жена кинозвезды, Джоанна, была красива и находилась в отличной форме, сам Роберт тоже был подтянутым и эффектным, да и их сын, Кип, выглядел очаровательно – в основном, конечно, потому, что ему очень повезло с генами, но также и благодаря тому, что мальчика дорого и стильно одевали, и это вносило в его внешний вид не меньший вклад, чем родительская ДНК.

Вернувшись к своей прежней работе, Серена периодически поглядывала на Джоанну, когда та мчалась на заседание совета какого-нибудь благотворительного фонда, отправлялась в тренажерный зал, вела сына на прогулку в парк или просто сидела на диване рядом с Робертом и читала газету. Серена завидовала ей и ничего не могла с этим поделать. Джоанна обладала врожденной красотой, заложенной на уровне наследственности, что позволило ей стать моделью, а это, в свою очередь, позволило познакомиться с Робертом, который, ясное дело, влюбился в нее. Все эти факторы в совокупности и обеспечили ей поистине благословенную жизнь.

Когда же Серене все-таки удавалось заставить себя не замечать важные, бросающиеся в глаза моменты, которым можно было бы позавидовать, она переключалась на вещи более специфические. В данном случае это нужно понимать буквально – именно их вещи. У ее хозяев была изумительная кухня: плита «Викинг», суперсовременный холодильник, подвесные секции для кастрюль и сковородок и целый шкафчик для специальных крышек от них. У Серены была возможность покупать оливковое масло с любыми добавками – с розмарином, базиликом, чесноком. В ее распоряжении была целая бутыль бальзамического уксуса за сорок пять долларов. И любая кухонная техника. Сумасшедший миксер «Китченэйд». Мороженица. Тостер. Просто Диснейленд для повара. Но больше всего на кухне Серене нравился высокий узкий пенал с полками, где хранились все компакт-диски в доме, а также стоял CD-плеер, iPod и колонки. Потому что, когда готовишь еду или поглощаешь ее, нужно слушать музыку. В общем, деньги равно счастье, согласны?

Самое же удивительное во всей этой истории то, что эта крайне удачливая, богатая и счастливая семья любила Серену. Потому что из всех тех, кто когда-либо работал у них, изучал их привычки и разные небольшие странности, кто находился в доме, когда их сынишка вел себя плохо, а сами они ощущали себя далеко не идеальными родителями, Серена была единственным человеком, чье незримое присутствие оказывалось желательным всегда.

К тому же Серена чертовски хорошо готовила. Говорят, что персонального шеф-повара нужно менять раз в два года, потому что, как бы они ни старались, у каждого есть свой стиль, который, как ни крути, через два года начинает приедаться. Поэтому, когда Серена ушла от них в свой йоговский центр, она продлила этот срок на год и теперь могла готовить что угодно. Одним из ее любимых занятий было отыскать какой-то новый рецепт и ради развлечения опробовать его. А одним из любимых занятий этой семьи была как раз дегустация блюд, которые Серена готовила по новым рецептам. При этом она не совсем представляла себе, как они ее ценят. Когда Серена сказала Джоанне, что уходит, та очень любезно пожелала ей удачи и высказала надежду, что на новом месте она будет счастлива. Серена и вообразить себе не могла, что после того, как она вышла за дверь, Роберт горько усмехнулся и произнес:

– Что ж, похоже, больше мне в этом доме не суждено прилично поесть.

Когда же Серена начала работать у них снова, что-то изменилось. Она вдруг поняла, что в этой семье ей нравится масса моментов, которых она даже не замечала, пока они не расстались. Во-первых – Роберт. Этот удивительно приятный и очень практичный парень мог в свободную минутку заглянуть на кухню, чтобы поприставать к ней со своими шутками.

– Что у нас сегодня на ужин, Си? – спрашивал он.

Он сам дал ей такое шутливое прозвище – Си. Серена догадывалась, что дело тут не в проявлении благосклонности, а в том, что он был киноактером, а все киноактеры просто обожают давать прозвища окружающим.

– Курица под горчичным соусом и гарнир из ботвы брокколи, – допустим, отвечала Серена.

Тут Роберт неизменно корчил недовольную гримасу и заявлял что-нибудь вроде:

– Фу, какая гадость! Я этого есть не стану. Вы уволены.

И это происходило постоянно. Первые тридцать раз было не очень смешно, но, начиная раза с тридцать пятого, Серена уже привыкла и чувствовала себя как дома.

Но однажды, когда Серена готовила на ленч жареного лосося с салатом, к ней на кухню пришли Роберт с Джоанной, которые только что вернулись с какой-то встречи.

– Как дела, Орел? – сказал Роберт.

Это новое прозвище появилось у Серены в первый же день, когда она пришла к ним обритой наголо. Роберт тогда коснулся ее головы ладонью и сказал, что теперь она похожа на орла. В смысле, он тоже лысый. Но на этот раз, произнеся это, Роберт даже не улыбнулся, а сразу ушел в свою спальню. Джоанна выглядела так, будто вот-вот расплачется или упадет на пол и начнет биться в истерике. Она натянуто улыбнулась и постаралась вести себя профессионально: прокашлялась и заговорила:

– Я хорошо понимаю, что это полностью противоречит тому, к чему вы привыкли, и сознаю, что это абсолютно не ваша сфера, но, тем не менее, все равно хочу спросить: не могли бы вы с сегодняшнего дня готовить для нас сырую пищу?

Серена удивилась и испугалась. Диета для сыроедов необычайно сложна и требует массы времени, к тому же у нее не было никакого опыта.

– Я знаю, что это особенная диета, но вас ежедневно будет консультировать врач-диетолог, у нас есть кулинарные книги, которые могут вам понадобиться, и список продуктов, которые нужно будет купить. – Джоанна набрала побольше воздуха, голос ее едва заметно дрожал. – Могли бы вы попробовать? Я уверена, вы сможете сделать так, чтобы даже эта ужасная еда показалась нам очень вкусной, – добавила она напоследок, сделав попытку пошутить.

Серена, конечно, ответила, что сегодня же сходит за покупками, а с завтрашнего начнет готовить. Больше можно было ничего не объяснять. Серена начала понимать, что в этой семье, в этом шикарном лофте с видом на Гудзон, с миксером «Китченэйд» и компакт-дисками на кухне, обаятельный, красивый и трезво мыслящий мужчина очень болен. И никто в этом доме уже не может быть счастлив. В принципе.

* * *

Руби исчерпала список «голубых», которые могли бы оплодотворить ее, но идею о ребенке все еще не оставила. Разумеется, она могла бы кого-то усыновить, но с тех пор, как в ее голове родилась мысль о том, чтобы ее кто-нибудь оплодотворил, она хотела рожать сама.

Именно поэтому и вышло так, что всего неделю спустя Элис пришлось идти к ней домой, чтобы всадить ей в задницу шприц.

О’кей, тут нужно кое-что объяснить. Руби решила прибегнуть к искусственному оплодотворению спермой донора. Она выбрала потенциального отца – еврей, высокий, окончил университет, входящий в «Лигу плюща»[68], – и отпустила ситуацию. Анализ крови показал, что уровень гормонов следовало бы несколько поднять, но при правильном медикаментозном лечении у нее были хорошие шансы забеременеть с первой попытки. В результате, конечно, можно было родить и пятерых близняшек, но Руби это не волновало. А волновало ее то, что в течение двух недель она так и не смогла сделать себе укол в ягодицу. Она пыталась для тренировки исполнить это в кабинете врача, но не смогла уколоть даже грейпфрут. От мысли о том, чтобы проткнуть иглой собственную плоть, ей становилось дурно. И не важно, насколько Руби хотелось забеременеть и подержать на руках свое собственное верещащее дитя, – она была просто не способна воткнуть шприц в собственную попу.

Первым делом она подумала о Серене, которая до сих пор не нашла себе жилья и поэтому продолжала жить у нее. Серена искала себе квартиру в Парк-Слоуп, в Бруклине, потому что на горьком опыте убедилась в том, насколько выросли цены на Манхэттене. (Никогда не отказывайтесь от своей нью-йоркской квартиры, никогда не отказывайтесь от своей нью-йоркской квартиры, никогда не отказывайтесь от своей нью-йоркской квартиры!) Похоже было, что в скором времени она что-то подыщет, и по этому поводу Руби как раз не очень переживала: в тех редких случаях, когда они оказывались дома одновременно, ей компания Серены нравилась.

Руби вошла в гостиную, Серена сидела и читала. Не очень представляя себе, как перейти к нужной теме, Руби для начала просто завела разговор.

– Короче… Помнишь, я как-то упоминала о том, что подумываю завести ребенка?

Серена отложила книгу в сторону и кивнула. Такое вступление было очень не похоже на начало ни к чему не обязывающих бесед, когда они как соседи по квартире иногда сталкивались на кухне.

– Так вот, – продолжала Руби. – Я решила сначала пройти курс гормональных инъекций, чтобы повысить свои шансы. И думаю, мне будет очень тяжело делать уколы себе самой. Ты меня понимаешь?

Серена кивнула. В душе она надеялась, что это не то, о чем она подумала, но если это все же то, будет невежливо заставлять Руби произносить эту просьбу вслух.

– Ты хочешь, чтобы это сделала я?

У Руби вырвался вздох облегчения. В этот момент она обожала Серену за предупредительность.

– Ну, я понимаю, конечно, что это может быть самая дикая просьба в истории человечества, но да. Странно, правда?

– Да нет, ничего странного, – солгала Серена. А потом солгала еще раз: – Я с радостью сделаю это для тебя.

– Я понимаю, что прошу слишком много…

– Собственно говоря, думаю, что, если бы ты попросила меня выносить твоего ребенка, мне было бы намного сложнее.

– Да, это правда. – Руби немного помолчала. – Тогда начнем завтра. Для тебя это будет удобно?

Серена удивилась. Ей и в голову не могло прийти, что они говорят о чем-то таком, что может произойти буквально завтра.

– То есть с утра?

– Да. До того как ты уйдешь на работу.

– О’кей. Хорошо.

– Вот и отлично. О’кей, что ж, спасибо тебе.

В общем, это действительно оказался самый странный разговор в жизни Серены.

Но утром неловкость только усугубилась. Руби стояла в ванной комнате, опершись на раковину, со спущенными трусами, обнажив белые, нежные и такие уязвимые ягодицы. При этом она умоляла Серену сделать ей укол:

– Просто ткни иголкой, раз и все!

Но та была не в состоянии выполнить эту просьбу. Серена уставилась сначала на белое тело Руби, потом на шприц в своей руке, и ей стало плохо. Она взглянула на отражение Руби в зеркале и упавшим голосом, в котором проскакивали истерические нотки, сказала:

– Я не могу этого сделать.

– Как так не можешь? – ласково, но озабоченно переспросила Руби.

– Вот так. Думала, что смогу. Но не могу. Не могу тыкать в тебя этой штукой, просто с ума схожу.

– Все в порядке, милая, – нежно произнесла Руби. – Если бы все так просто могли втыкать в людей иголки, у нас не было бы дефицита квалифицированных медсестер, верно?

Серена ужасно себя чувствовала. Она, фактически посторонний человек, бесплатно живет в квартире у Руби. Уж что-что, а укол-то она могла бы ей сделать. Ан нет, не может, хоть умри. Серена была в каком-то ступоре. А Руби в буквальном смысле стояла перед ней с голым задом и переживала. Чтобы не выбиться из такого важного графика инъекций, начать нужно было именно в этот день.

– Ты правда не можешь этого сделать? Ну хоть раз, только сегодня?

Умом Серена понимала, насколько это важно.

– Хорошо. Я попробую. Попробую.

Серена взяла шприц, положила руку Руби на ягодицу, набрала побольше воздуха в легкие, и… все равно ничего не вышло.

– Может, я позвоню Элис? – предложила Серена.

Руби воспрянула духом.

– Элис? Отличная идея. Держу пари, что она такое сделает на раз и глазом не моргнет. Как думаешь, а это не покажется ей дикостью?

– Возможно. Но какая разница? Я просто позвоню ей и все объясню.

Руби громко вздохнула с облечением.

Через пару часов она снова вздохнула, когда Элис вколола ей в задницу дозу препарата репронекс, содержащего фолликулостимулирующий гормон.

Руби понятия не имела, как об этом попросить, но ей действительно было необходимо, чтобы Элис делала ей уколы каждый день в течение следующих двух недель. Слава богу, рядом была Серена, у которой с этим не было никаких проблем, потому что одолжение делали не ей, задница тоже была не ее, да и Элис, собственно говоря, не приходилась ей подругой.

– Так что, значит, встречаемся завтра? То же время, та же задница, все то же?

Элис обернулась и подозрительно воззрилась на Руби и Серену.

– Э-э-э… так вы что…

– И так двенадцать дней подряд.

– Вы имеете в виду каждое утро?

Руби обмерла, но закивала.

Реакция Элис была мгновенной:

– О’кей. Не вопрос.

Руби, буквально каждая по́ра которой сейчас источала благодарность, елейным голосом произнесла:

– Спасибо, Элис! Спасибо тебе огромное!

Элис небрежно махнула рукой и бросила:

– Пожалуйста. Пустяки, – после чего ушла.

Всю следующую неделю Элис приходила по утрам к Руби и делала ей укол.

А потом Руби получила напоминание о том, что за все на свете нужно платить.

Элис в тот момент полным ходом строила свадебные планы. И как всякая невеста, могла говорить только об этом. Каждый день, делая Руби инъекцию гормонов, чтобы та могла воспользоваться донорской спермой не знакомого ей мужчины, чтобы в итоге стать матерью-одиночкой, Элис беспрерывно тарахтела о последних достижениях в области флористики либо рассказывала о том, какое цветное постельное белье она решила использовать для спальни.

– Мать Джима без ума от пионов, а моя мама обожает гортензии, но их-то в букет невесты никак не вставишь, потому что они огромные. Поэтому, думаю, на столах у нас будут стоять гортензии, а мой букет будет из пионов.

– По-моему, разумное компромиссное решение, – сказала Руби, наклоняясь вперед и упираясь руками в умывальник. – А мне нравятся и те цветы, и другие.

– Это понятно. Но у флориста, разумеется, есть собственное видение того, как все это должно выглядеть, причем ни пионов, ни гортензий там не предполагается. – Элис воткнула шприц Руби в попу. – Я сегодня прихватила с собой круассаны – хочешь?

Таким образом Руби каждый день стояла в своей ванной со спущенными трусами, слушала рассуждения Элис о свадебных проблемах и завидовала ей. Черной завистью. Элис было столько же лет, сколько и Руби, но та выйдет замуж, забеременеет. А потом будет водить своих детей гулять на детскую площадку. У нее будет полноценная семья, с мамой и папой. А у Руби не будет. Элис выбирает себе свадебное платье, а у Руби от инъекций начала набухать грудь. Но Элис делает ей громадное одолжение, поэтому Руби оставалось только наклоняться вперед и пользоваться представившейся возможностью.

Элис начала приносить для Руби с Сереной бейглы[69] и другую выпечку. И по утрам они все вместе сидели и болтали, пока Руби и Серене не пора было идти на работу. Элис не была совсем уж бесчувственной, поэтому тоже расспрашивала у них об их делах. Руби заметила, что Элис, похоже, даже нравится проводить с ними время, и очень скоро ее визиты растянулись с десяти минут до получаса, а затем и до часа. И хотя Элис порой доставала их своей предсвадебной болтовней, слушать ее было забавно, и Руби решила, что Элис – приятная собеседница.

В последующие выходные Элис с Джимом отправились в гости к его сестре Лизе и зятю Майклу на поздний завтрак. Все разговоры были о грядущей свадьбе, и Лиза с Майклом начали перебирать воспоминания о собственном медовом месяце. Впрочем, очень скоро Майкл принес свой ноутбук и устроил для них небольшое тематическое слайд-шоу.

Пока гости ели яичницу с бейглами, Майкл вывел на экран первое фото: они с Лизой стоят у начала Тропы инков в Перу. Пара сияющих молодоженов: Майкл обнимает Лизу одной рукой, а она склонилась к нему и почти легла ему на плечо. Ей больше не нужно противостоять этому миру в одиночку, с высоко поднятой головой и гордой осанкой. Она влюблена и может спокойно улыбаться, прижимаясь к мужу. Все это происходило высоко в горах, так что кажется, будто облака проплывают в каких-то метрах над ними.

– Мы были так высоко, что, казалось, парим в воздухе, – вспоминая, мечтательно сказала Лиза.

– Мы тогда… – начал было Майкл, но потом обнял Лизу и поцеловал ее в губы. – Помнишь?

Лиза улыбнулась и поцеловала его в ответ. Потом обернулась к Элис:

– Я так рада, что вы с Джимом нашли друг друга. Кому-то может показаться, что вы, ребята, слишком торопитесь, но лично я думаю, что если вы уверены, то не стоит откладывать, верно?

– Да, абсолютно верно, – кивнула Элис, но в груди у нее начал стягиваться тугой узел.

Щелк, и на мониторе появился следующий снимок.

– А тут мы наконец-то добрались до Мачу-Пикчу. Поразительно, правда? – сказал Майкл, хватая Лизу за руку и горячо сжимая ее.

Щелк.

– Это Храм Солнца. Говорят, что он был построен для астрономических целей, – произнесла Лиза, в свою очередь с чувством сжимая руку Майкла.

Щелк.

– А это называют Темницей. Считается, что тут инки держали своих узников, – сказал Майкл; на фотографии они с Лизой целовались на фоне высоких каменных стен.

Щелк.

– Это наш отель у подножия горы Мачу-Пикчу. Не бог весть что, но вид незабываемый, – сказала Лиза, которую, видимо, захлестывали воспоминания.

– Мы тут задержались еще на день. Даже из номера не выходили, – добавил Майкл, выразительно подняв брови.

Лиза хихикнула и шаловливо шлепнула его по руке.

– Майкл, Элис и Джиму совсем не обязательно об этом знать.

– Пардон, ребята! – рассмеялся Майкл. – Просто поездка получилась потрясающая. Надеюсь, что свой медовый месяц вы проведете не хуже, куда бы вы ни поехали.

Элис тоже на это очень надеялась.

Щелк.

– Майкл, нет! Хватит!

– А что? Осталось всего несколько кадров.

– Прошу тебя, не будем утомлять Элис, – со смехом сказал Джим.

Но Майкл не удержался и решил показать Элис еще несколько свадебных фотографий. На экране появился снимок, где они с Лизой стояли на крыльце перед церковью и целовались. Майкл и Лиза притихли в каком-то благоговейном молчании. Элис могла поклясться, что они даже дышат в унисон, вспоминая то неземное блаженство.

А затем Лиза произнесла слова, от которых узел в груди Элис стянулся еще сильнее, причиняя ей острую боль.

– Это был самый счастливый день в моей жизни.

Элис шла на поздний завтрак, а попала на урок любви с иллюстрациями, причем той любви, о которой она всегда мечтала и которой ей никогда не испытать с Джимом – она была в этом уверена. День ее свадьбы не станет самым счастливым в ее жизни. Она никогда не будет смотреть на Джима так, как Лиза смотрела на Майкла. Такова была горькая правда, сколько бы она себя ни уговаривала, сколько бы ни прокручивала доводы у себя в голове. Если она выйдет за Джима, такого у нее никогда не будет. На экране продолжали сменяться фотографии: вот Лиза и Майкл танцуют в зале, вот разрезают свадебный торт. Она знала, что на снимках с их свадьбы они с Джимом будут выглядеть не менее счастливыми. И вокруг никто ничего не заподозрит. Но себя-то не обманешь.

Когда Элис с Джимом уже шли по улице, она наконец поняла, что значит для нее завести семью. Принимая такое решение, она не говорила себе: «А знаешь, это ведь здорово, ей-богу!» Формулировка была совсем иная: «Вот уровень счастья, на котором я хочу остановиться. Навеки».

На следующий день Элис принесла Руби ее любимые ватрушки, чтобы отметить последний укол. Однако на этот раз, когда они сидели в кухне, на столе уже не было образцов тканей, вырванных из журналов страниц или фотографий с цветочными композициями, которые предлагалось рассмотреть.

– Я искренне надеюсь, что тебе удастся забеременеть, Руби. Честно, – тихо сказала Элис, взяв ватрушку.

– Спасибо. Я ухватилась за эту идею, но так нервничаю, – застенчиво призналась Руби.

– Элис, ты такая молодец, что сделала это. Мне очень жаль, что сама я оказалась тряпкой, – вставила Серена.

– Нет проблем. Ты спросила, а я подумала: «Почему бы не уколоть человека?» – со смехом проговорила Элис. Руби с Сереной даже застонали от хохота. – Кроме того, я считаю так: то, что делаешь ты, Руби, – это смелый поступок. Очень смелый. Ты идешь к тому, чего по-настоящему хочешь. А это здорово.

Ощутив такую доброжелательную атмосферу, Руби почувствовала необходимость сказать что-нибудь хорошее в ответ и воскликнула:

– Слушай, ты же нам сегодня еще не выкладывала свежих новостей о своей свадьбе!

Элис кивнула.

Накануне она долго гуляла по улицам и приняла важное решение. Элис не могла игнорировать тот факт, что, по сути, насильно заставляет себя выходить замуж. Равно как и тот факт, что день ее свадьбы не станет счастливейшим в ее жизни.

Элис знала, что она женщина сильная, умная и упрямая и что она может сделать все, на что настроится. Она высказала все это Джиму, и он, хотя и очень расстроился, понял ее правильно. В конце концов, единственное, чего он хотел, – это чтобы Элис была счастлива.

– Мы решили сбежать, – сказала Элис.

Предвидя реакцию на свое заявление, она быстро затолкала в рот ватрушку, чтобы выиграть время.

Реакция Руби и Серены ее не разочаровала – они на самом деле меньше всего ожидали услышать от Элис такое.

– Просто как-то много всего получается.

Руби с Сереной растерянно закивали, сделав вид, будто понимают, что Элис хотела этим сказать.

– Все пары грозятся это сделать. По-моему, вы здорово придумали, – вставила Руби.

– Я действительно очень взвинчена, вся на нервах. В следующем месяце мы с Джимом полетим в Исландию и там поженимся. Только мы вдвоем, он и я, – сказала Элис.

Руби и Серена застыли, на время потеряв дар речи.

– В Исландию? – наконец переспросила Руби.

Элис кивнула.

– А что? Там очень красиво. К тому же сейчас в Исландии полярная ночь, все время темно, и мне это кажется очень романтичным.

Элис продолжала энергично жевать, не поднимая глаз на подруг: теперь уже она была в том положении, когда, фигурально, ее голая задница, открытая всем ветрам, была выставлена на всеобщее обозрение. Элис постаралась побыстрее сменить тему, и они договорились в ближайшее время встретиться за ленчем. После этого она ушла.

Как только за ней закрылась дверь, Руби повернулась к Серене.

– Скажи, Элис похожа на человека, который сгорает от любви и с нетерпением ждет своей свадьбы?

Серена выразительно посмотрела на Руби.

– Судя по тому, что она собирается уехать в Исландию, чтобы пожениться там в темноте, мой ответ будет «нет, совсем не похожа».

Руби, которая последние две недели только и делала, что завидовала Элис и всему тому, что у нее было, теперь начала беспокоиться за нее. Возможно, у Элис и не было всего того, чего хотела Руби для себя. Но легче Руби от этого не стало – ей стало грустно.

– Похоже, пришло время позвонить Джулии.

Правило 9

Никто на вас не давит, но все же начинайте думать о материнстве (кто сказал, что впереди у вас вечность?)

Проснувшись на следующее утро, я увидела Томаса, который как раз входил в комнату, и содрогнулась. Потому что сразу представила себе, как буду скучать по нему. Я имею в виду и его чувство юмора, и ум, и добродушный характер, и все остальное. Когда все это закончится – а закончится уже скоро, – я буду опустошена. Я постаралась побыстрее прогнать эти невеселые мысли из головы.

– Где ты был? – сонным голосом спросила я.

Синие глаза Томаса возбужденно сияли.

– Проводил для тебя кое-какие исследования. Тут есть один парк, и мы обязательно должны сегодня туда сходить. Это как раз то, что нужно для твоих целей.

После типично китайского завтрака, состоявшего из жиденькой рисовой каши, где иногда плавает кусочек мяса или рыбы, мы взяли такси и поехали в Парк Чжуньшань. За завтраком Томас постоянно тренировался в произношении этого названия, но кончилось тем, что мне пришлось показать таксисту бумажку, на которой консьерж записал его иероглифами. Как я уже говорила, освоить мандаринский диалект – дело далеко не простое.

Томас не сказал, зачем мы, собственно, туда едем, так что я изнывала от любопытства. Объяснять он начал только тогда, когда мы выбрались из машины и вошли в парк.

– Я прочел об этом в интернете: в этот парк приходят родители, чтобы подыскать пару своим детям, незамужним или неженатым. Происходит это по четвергам, а также по субботам, но во второй половине дня.

– Правда? Получается что-то вроде лошадиной ярмарки, только вместо коней люди?

Томас пожал плечами и взял меня за руку.

– Вот это давай и выясним.

В парке мы увидели несколько десятков человек, собравшихся вокруг фонтана. Кто-то стоял молча, кто-то беседовал. Но у всех на груди были большие белые таблички. Надписи на них были на китайском, но Томас хорошо подготовился.

– Это данные их дочери или сына: возраст, рост, образование.

Пожилые китайцы сосредоточенно занимались делом: заговаривали друг с другом, что-то уточняли, иногда дополнительно показывали снимки своих детей, которые прежде не были выставлены на обозрение. К этому процессу, выглядевшему со стороны довольно мрачно, они относились очень серьезно и на людей с Запада поглядывали крайне подозрительно. Многие из родителей с табличками на шее, на которых была фотография или информация об их сыне или дочке, сидели совершенно неподвижно, уставившись в пространство.

Я решила: эти пожилые китайцы вряд ли скажут мне, будто они рады такому широкому выбору для их отпрысков или будто они в восторге оттого, что их тридцатишестилетняя дочь до сих пор не замужем. Этих родителей настолько беспокоила личная жизнь их детей, что это в буквальном смысле выгнало их на улицу. Стараясь поженить своих отпрысков, эти люди вышли с табличками на шеях в общественное место – и все это в стране, где отношение к любым публичным сборищам подчеркнуто негативное. Таковы были для них последствия независимости их чад. В общем, зрелище было угнетающее.

Но я попробовала найти во всем этом светлую сторону.

– Возможно, нам следует подумать о том, как это мило. Как они трогательно переживают за своих детей. Да и что в этом плохого?

– Либо можно взглянуть на вопрос с другой стороны, – сказал Томас. – Из-за правила «одна семья – один ребенок» детей, которые могли бы позаботиться о них в старости, у всех по одному. Может быть, эти люди просто думают, что для их собственного благополучия будет лучше, если у их детей будет семья.

Я покачала головой.

– Слишком мрачно.

Томас улыбнулся и снова взял меня за руку.

– Я знаю, что ты обожаешь разные теории. Вот и предложил тебе свою.

Мы решили прогуляться по небольшому, но очень красивому району Хоухай, где еще сохранились старинные флигели с внутренними двориками – хутуны. В этих маленьких серых постройках, связанных между собой узкими проходами, когда-то ютилось большинство жителей Пекина, но сегодня почти все хутуны снесли, возведя на их месте небоскребы. Однако в Хоухай расположенные в хутунах небольшие магазинчики и продуктовые лавки стали одной из главных достопримечательностей для туристов. Остается надеяться, что этот милый район сохранится посреди поголовного увлечения пекинцев современными постройками.

Мы зашли перекусить в один из «ресторанчиков», расположенный в хутуне. Это было грязное крошечное заведение, где подавали только лапшу и какие-то клецки. Горшочки с соусом из красного перца, казалось, не мылись годами; повсюду жужжали мухи. Двое работавших тут китайцев не знали ни слова по-английски. В мире, где все сложнее и сложнее найти кого-то, кто не говорит по-английски и не знает, где находится ближайшее кафе «Старбакс», это утешало. Мы оказались в аутентичной обстановке – пусть даже аутентичность эта сохранялась исключительно ради туристов. Я даже растрогалась. Взяв себе лапшу с овощами и порцию клецок, мы стали есть все это из одной тарелки. Первой молчание нарушила я.

– Хочу, чтобы ты знал: мне было очень хорошо, – сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно, но с философскими нотками.

Томас молча поднял на меня глаза.

– Это дает мне надежду на то, что любовь все-таки есть. Тебе не следует себя ни в чем упрекать. Я тебя прекрасно понимаю.

Томас отложил палочки в сторону.

– Моя дорогая Джулия, я не особенно переживаю. Потому что знаю: у тебя все будет хорошо. Именно в этом для меня главная сложность.

Он улыбнулся и взял меня за руку. Мне не хотелось расплакаться перед ним, поскольку я уже знала, что француженки в подобной ситуации не теряют гордости. Я спросила у женщины, которая принесла нам клецки, где у них туалет.

Она показала в сторону улицы.

Я смутилась и переспросила:

– Туалет?

Она кивнула, защебетала что-то по-китайски и снова махнула рукой в сторону улицы. Я встала и выглянула из дверей. В нескольких шагах от меня находилось соответствующее заведение, из которого как раз выходили какие-то женщины.

– Пожелай мне удачи, – сказала я Томасу и шагнула за порог.

В Пекине, как я вскоре выяснила, людям нравятся туалеты, где нужно сидеть на корточках. Даже в самых престижных заведениях народ просто не видит необходимости в добрых старых западных унитазах. Конечно, к чему-то такому я, в принципе, была готова, потому что уже была в Риме; да и не так уж я привередлива в этом плане. Однако зайдя в этот общественный сортир, я оказалась в ситуации, с которой не то что не сталкивалась никогда в жизни – я о таком даже не слыхала.

В первую очередь, вонь в этом общественном заведении стояла неимоверная. Мне пришлось перестать дышать через нос еще на подходе, на улице. Я даже подумала о том, чтобы тут же развернуться и уйти, но это не решило бы проблему: мне действительно очень нужно было в туалет. Поэтому я все-таки вошла внутрь, сделала несколько шагов и огляделась. Большая комната, ни тебе кабинок, ни дверей – просто штук восемь отверстий в полу, над которыми на корточках примостились китаянки. Единственным, что отделяло их друг от друга, были невысокие, с полметра высотой, металлические перегородки. Ощущение было такое, что я попала в стойло для скота.

Увидев все это, я испытала шок. Для человека из Нью-Йорка это было серьезным испытанием. Я с ужасом уставилась на четырех или пятерых китайских женщин, которые сидели себе рядышком и спокойно справляли свои дела, а затем еще раз испытала шок, когда до меня дошло, что мне, по идее, предстоит исполнить то же самое.

Кое-кто из женщин поднял на меня глаза, и в этот момент во мне взыграло что-то вроде гордости. Мне не хотелось проявить себя размазней в непростой ситуации. В конце концов, это моя жизнь, нахожусь я в хутунах, и они тут все поступают именно таким образом.

Я зашла в одну из этих ячеек, расстегнула брюки и присела. Подняв глаза, я вдруг поняла, что нахожусь практически лицом к лицу со старой китаянкой, которая сидела на корточках совсем рядом со мной. Знай я китайский, мы бы могли с ней мило поболтать. Но тут она громко пукнула, и я быстро опустила глаза, поспешив закончить свои дела.

Цепочка моих приключений двигалась по нисходящей: поцелуй у Колизея, бурная любовь на Бали и вот теперь общественный туалет в Пекине. Намек был ясен: мой большой роман действительно подходил к концу. Мне оставалось лишь побыстрее его закончить, сохранив максимум достоинства. В качестве последнего штриха этой туалетной эпопеи я быстро воспользовалась смятой салфеткой, которую предусмотрительно прихватила с собой.

Когда мы вернулись в наш отель, на автоответчике нас дожидалось сообщение от нашей новой лучшей подруги Уэй, которая приглашала нас на вечеринку в ресторан с баром под названием «Лан».

– Там будет очень весело! Просто замечательно! – воскликнула она напоследок, разразившись своим неподражаемым смехом.

Мы с Томасом переоделись и отправились в этот бар, который, как выяснилось, находился напротив нашего отеля. Как только открылись двери лифта, мы оказались в одном из наиболее впечатляющих мест, в каких мне приходилось бывать. Чтобы попасть на вечеринку, нужно было пройти через грандиозный ресторан большого ночного клуба. Громадный зал площадью, казалось, в тысячи квадратных футов был отделан с мелодраматическим изяществом, словно королевский дворец, – бархатная драпировка и огромнейшие люстры. В ресторане было несколько залов, несколько баров и уютных гостиных, по-разному воспроизводивших атмосферу роскоши.

Мы проследовали в конец зала, где и проходила вечеринка. Оживленные голоса и смех были слышны издалека. Подойдя ближе, мы увидели целую толпу вовсю выпивающих, модно одетых китайских неформалов. Уэй мы заметили сразу же. Одета она была в миниатюрное черно-белое платьице с блестками.

– Боже мой, как я рада вас видеть, друзья мои!

Она подбежала к нам и расцеловала нас обоих в щеки. Затем направила нас в бар, а сама умчалась, чтобы поздороваться с кем-то еще. Томас взял нам вина. Я обернулась и увидела Тамми – женщину, с которой мы познакомились в самолете. Она стояла с бокалом мартини в руке. Некоторое время мы с удивлением смотрели друг на друга, пытаясь сообразить, откуда мы друг друга знаем.

– Ох! Мы с вами летели в одном самолете, – наконец сказала я.

– Да, точно. Привет.

– Привет.

Ко мне подошел Томас, который принес бокалы с вином.

– Как вам понравился Пекин? Много удалось узнать о жизни одиноких женщин? – с любопытством спросила Тамми.

– Да уж, немало. Спасибо. Здесь очень интересно.

– Да, это правда, – сказала Тамми. – Произошло столько перемен, и так быстро – очень интересно за всем этим наблюдать.

– Правда? А что это за перемены? – полюбопытствовала я.

– Ну, например, супермаркеты у нас появились всего десять лет назад. А до этого к продуктам нельзя было прикасаться.

– Как вы сказали? Я что-то не понял, – произнес Томас.

– Магазины, где можно взять товар с полки и посмотреть на него, появились лишь несколько лет назад. А до этого все продукты лежали за прилавком.

Мысль о том, что может быть запрещено брать продукты в руки, прежде чем купить их, почему-то произвела на меня сильное впечатление.

– Выходит, у вас сейчас все по-другому, полная свобода: хочешь – живешь одна, хочешь – разводишься, хочешь посмотреть покупку – тоже не вопрос.

– Да, сейчас у нас много свободы. Не то что у наших матерей.

– А скажите мне вот что. Женщины у вас когда-нибудь подумывают о том, чтобы завести ребенка в одиночку? Такое в принципе бывает? – как бы между прочим спросила я.

Тамми откусила кусочек фаршированного блинчика и совершенно прозаично ответила:

– Нет.

Мы с Томасом переглянулись. Ответ получился предельно ясным. Черно-белым, так сказать.

– Правда? Что, вообще никогда?

– Да. Никогда. Это невозможно.

– Что вы имеете в виду?

– Это невозможно.

Мне не хотелось давить на Тамми, поэтому, выдержав паузу, я просто еще раз переспросила:

– Что вы имеете в виду?

– Каждого ребенка при рождении регистрируют. Эта регистрация обеспечивает медицинское обслуживание и дает другие права. Ребенок, рожденный вне брака, регистрации не подлежит, власти его не признают. Его просто не существует.

Мы с Томасом некоторое время молча смотрели на нее.

– А скажите, Тамми, как поступает незамужняя китайская женщина, если вдруг забеременеет? – спросил Томас.

– Она делает аборт, – несколько удивленно ответила Тамми, как будто это и так было абсолютно очевидно.

– А что насчет усыновления? Может одинокая китаянка усыновить ребенка, взяв его из детского дома?

Новая информация просто шокировала меня.

– Нет. Это невозможно, – снова совершенно серьезно сказала Тамми.

– Но почему? Их же так много.

Тамми пожала плечами.

– Если позволить незамужним китаянкам усыновлять детей, вы позволите им быть матерями-одиночками. А это практически то же самое, что позволить им иметь собственных детей. Такого никогда не будет. А если и будет, то только через много лет.

В этот момент меня вдруг осенило. Все эти преуспевающие женщины в Пекине, которые наслаждаются своей свободой, не рвутся замуж и усердно занимаются карьерой, очень отличаются от западных женщин. У них нет плана «Б». Когда мы встречаемся не с теми мужчинами или крутим свои маленькие романы, мы все равно осознаем, что на кону в любом случае не стоит вопрос о материнстве. Многие из нас не желают растить детей в одиночку, многие не пойдут на это, даже если выбирать особенно не из чего. Однако в любом случае речь все-таки идет о нашем собственном выборе.

А эти незамужние дамы, которые могут ломать голову над тем, каким шампунем сегодня вымыть волосы, лишены выбора в том, чтобы стать матерью, если найти подходящего мужчину не удается. И их свобода дается им гораздо дороже, чем я себе представляла.

– Ладно, а если вам тридцать семь или тридцать восемь и вы все-таки хотите иметь детей, что вы делаете? – спросила я.

Тамми снова пожала плечами.

– Выходим замуж за первого встречного.

Должно быть, она заметила, как я погрустнела.

– Такое встречается на каждом шагу.

И тут все эти обеспокоенные родители в парке вдруг перестали казаться мне такими уж ненормальными.

К нам подошли Цинь и Донг, двое мужчин, с которыми мы познакомились накануне в «Сьюзи Вонг». И хотя Тамми ясно дала нам понять, что китайские мужчины ее не привлекают, у меня на миг мелькнула надежда, что они с Цинем поладят. Они завели беседу, пока мы с Томасом общались с Донгом. В конце концов, когда Цинь и Донг ушли в бар за напитками, я решила выступить в роли свахи.

– Я знаю, что китайцы вам не нравятся, но, по-моему, Цинь такой славный, разве нет?

Тамми бросила взгляд в сторону Циня, который представлялся мне эквивалентом приятного обеспеченного парня в Штатах, допустим, продающего страховые полисы или имеющего стоматологическую практику, – разве что этот был, пожалуй, посимпатичнее и знал больше языков.

– Я вас умоляю! – простонала она, закатывая глаза. – Если бы я хотела выйти замуж за такого как он, я бы уже давно это сделала.

После чего я пошла в бар и взяла себе еще выпить.

На следующий день, наш последний день вместе, мы с Томасом решили прогуляться от отеля в Запретный город – главную туристическую достопримечательность Пекина. Томас взял меня за руку, и мы неторопливо пошли по улице. Был час пик, мимо нас пролетали машины, толпы людей на мопедах ехали на работу. У многих из них на лице были маски, защищавшие от выхлопных газов – еще одного последствия резкого экономического роста в Пекине. Томас остановил меня и долго целовал. Было грустно, потому что это было похоже на начало прощания.

На первый взгляд Запретный город не так уж впечатляет. Снаружи видна только длинная стена из красного кирпича с растянутым вверху большим портретом Мао Цзедуна. Врать не стану: выглядит это как-то пресновато. Но как только вы заходите внутрь, все сразу меняется. Вы оказываетесь в самом большом из сохранившихся в мире дворце. Многочисленные дорожки, протянувшиеся, как кажется, на долгие мили, ведут к разным храмам и залам, которыми великие императоры Китая пользовались со времен правления династии Мин. Все эти строения носят высокопарные, величественные названия, показавшиеся мне занятными: Ворота Небесной Чистоты, Дворец Высшей Гармонии, Зал Духовного Развития, Зал Вечного Просветления. Даже от современных табличек, призывающих туристов не сорить, веяло мелодрамой: «Единственный небрежный поступок может привести к потере Красоты навеки».

Мы с Томасом выбрали аудиотур и поначалу столкнулись с немалыми техническими трудностями. Надев наушники и ориентируясь по маленькому GPS-навигатору, мы по подсказкам гида долго пытались понять, куда мы должны смотреть и куда мы смотрим на самом деле.

– У тебя работает? – спросила я Томаса.

– Да. Мой говорит что-то о музыкальных инструментах. А у тебя есть такое? – отозвался он.

– Нет. У меня ничего подобного не…

– Может, тебе тогда попробовать…

– Ш-ш-ш… О, включился. Слушай, а мы с тобой находимся там, где нужно? Мы сейчас в Зале Высшей Гармонии? Тогда где же статуя льва? О чем она вообще вещает?

И дальше в том же духе. Однако в конце концов мы подобрали нужный ритм и смогли следовать наставлениям гида, который всегда точно знал, где мы находимся и что нам необходимо знать в этой связи. Идеальная система. Мы с Томасом были вместе, держались за руки, наслаждались величием самого большого дворца на свете, и при этом нам не нужно было ни о чем друг с другом говорить.

Уже в самом конце экскурсии, рассматривая один из маленьких храмов, я взглянула на Томаса и увидела, что он вытаскивает свой мобильный. Сняв наушники, он поднес к уху телефон. Говорил он очень эмоционально. Я предпочла отвернуться в сторону и начала прислушиваться к своему гиду, голос которой чем-то напоминал мне Ванессу Редгрейв[70]. Я даже подумала, что, может быть, это и на самом деле она. Пока я рассматривала Дворец Небесной Чистоты, Ванесса рассказывала мне об одном императоре, спрятавшем имя своего преемника, которого мог назвать только он сам, под табличкой, которая гласила «Справедливость и честь». Дубликат записи своего выбора он носил в небольшом мешочке, висевшем у него на шее, чтобы исключить брожения при дворе в случае его внезапной смерти. Слушая легенды о дворцовых интригах, я мельком взглянула на Томаса. Он только что опустил свой телефон и принялся нервно расхаживать взад и вперед. Я сняла наушники.

– Что случилось? – спросила я.

Томас провел рукой по своим черным волнистым волосам и не ответил, только пробормотал по-французски:

– C,a c’est incroyable[71].

– Что? – переспросила я, начиная волноваться.

Томас снова не ответил. Только продолжал качать головой.

– Она здесь. В Пекине, – наконец произнес он.

– Кто здесь? – спросила я, в душе надеясь, что просто неправильно его поняла.

– Доминик. Она здесь.

Только тут я сообразила, что даже не знала ее имени. Я намеренно выталкивала ее из своей реальности – так старательно, что даже не удосужилась узнать, как ее зовут.

– Твоя жена? – с тревогой спросила я.

Томас кивнул. Его лицо немного покраснело.

– Она прилетела в Пекин? – снова спросила я, с трудом стараясь не перейти на истерический крик.

Томас опять кивнул, вцепившись себе в волосы.

– Она не поверила, что я вернусь домой. Поэтому сама приехала сюда, чтобы меня забрать.

Я стояла на ступеньках маленькой лестницы, которая вела во Дворец Небесной Чистоты. Сейчас туристов, в основном китайцев, было много, и они толпами двигались мимо меня.

– Где она теперь?

Томас скрестил руки на груди, потом принялся нервно покусывать большой палец. Затем опустил руки.

– На площади Тяньаньмэнь, через дорогу. И сейчас направляется сюда.

– Как она может быть через дорогу отсюда? Как она узнала?..

Томас озадаченно смотрел на меня.

– Не знаю. Думаю, просто приехала, велела таксисту отвезти ее на площадь Тяньаньмэнь и позвонила мне.

Я взглянула на него с недоверием.

– Ладно, и что мне делать? Куда мне…

Я лихорадочно огляделась по сторонам, словно императрица, ищущая пути спасения от наступающей вражеской армии.

– Давай выведем тебя через задний ход, а затем я пойду поговорю с ней.

– О’кей, – сказала я, чувствуя, как сердце вырывается из моей груди. – О’кей.

Мы спешно прошли через Императорский сад (просто очаровательный, судя по тому, что я успела увидеть) и направились к проему, над которым было написано «Выход». Я уже повернулась к Томасу, чтобы сказать ему, что сама вернусь в отель, а он мне потом туда позвонит – ну, или не знаю, как там получится, – когда заметила, что он смотрит куда-то поверх моей головы. Выражение его лица было каменное, но глаза глядели так, будто кто-то подал сигнал пожарной тревоги. Я резко обернулась и увидела красивую миниатюрную блондинку в длинном кашемировом пальто и шикарных туфлях на высоких каблуках, которая направлялась в нашу сторону. Ее волосы были собраны на макушке в конский хвост и подрагивали при каждом шаге, когда она, словно буря, приближалась к нам. Доминик уже миновала ворота Запретного города и должна была столкнуться с нами в Императорском саду. Лучше места, чтобы встретиться с неверным мужем и его любовницей, не найти.

Томас – человек невероятно хладнокровный и элегантный, но в этот миг даже он выглядел так, будто готов взорваться среди всех этих кипарисов.

– Что мне… Что?.. – запинаясь, промямлила я.

Мне ужасно хотелось броситься наутек, проскочить через выход и потом пробежать по улицам Пекина три мили, отделявшие нас от отеля, забиться в номер и спрятаться с головой под одеяло. Еще пара секунд – и бежать было уже слишком поздно.

Доминик набросилась на Томаса, крича что-то по-французски. Затем взглянула на меня с нескрываемым отвращением и снова принялась кричать. Кое-что мне удавалось понять – что-то насчет лет, проведенных вместе, и того, как она его любит. Одну фразу она повторяла постоянно: «Est-ce que tu sais à quel point je t’aime?» («Ты знаешь, как я тебя люблю?») Она показывала на меня и продолжала кричать. Я понимала далеко не все, но смысл мне уловить удалось: «Почему ты бросаешь все, что у нас есть, ради нее, этой женщины, этой шлюхи, этого ничтожества? Что в ней такого? Она – ничто, пустое место. У нас с тобой общая жизнь, а она для тебя ничего не значит». Томас меня не защищал, да и как он мог это сделать? Он просто старался как-то успокоить Доминик. Я должна была признать, что даже во время всей этой сцены она была великолепна – и полна достоинства. Я была поражена: человек прилетел на другой конец земли, чтобы вырвать мужа из рук чужой женщины, но в ходе этого процесса все равно выглядит эффектно, просто шикарно. На нас смущенно и с некоторым удивлением поглядывали китайские туристы, однако продолжали двигаться мимо. В стране полтора миллиарда населения, и у людей тут попросту нет времени на то, чтобы забивать себе голову всякими пустяками.

Доминик сильно толкнула Томаса в грудь, и я инстинктивно сделала несколько шагов назад. По ее щекам катились слезы. Томас выглядел по-настоящему удивленным, как будто раньше никогда не видел свою жену расстроенной. Я развернулась, чтобы уйти, когда услышала, как она воскликнула по-французски:

– Je suis enceinte!

Мне показалось, что это означает «я беременна», хотя уверенности у меня не было. Впрочем, по выражению лица Томаса нетрудно было догадаться, что я не ошиблась.

Я потупила взгляд и, не говоря ни слова, препроводила себя из Запретного города. Что поделаешь: я была официально свергнута с престола.

В одном из путеводителей по Китаю, купленном в аэропорту, я вычитала, что, подытоживая результаты правления Мао Цзэдуна, тут говорят так: «Семьдесят процентов было хорошо и тридцать – плохо». Подход мне понравился. Думаю, что процентное соотношение – прекрасный способ оценки большей части событий в жизни человека. Направляясь в свой отель, я пыталась мысленно вернуться назад и проанализировать, что привело меня сюда, на Улицу Великого Унижения и Скорби. Я старалась открыться навстречу жизни, играть по чужим правилам, испытать романтическую любовь и проверить себя в этом деле. Так что же тут неправильно? На Бали это казалось мне по-настоящему потрясающей идеей. Теперь же, на авеню Чанг-ан, в отношении этой идеи можно было бы сказать, что хорошей она была на тридцать процентов и на семьдесят – неудачной. Уверена я была только в том, что заставила француженку рыдать на улице, что меня обозвали шлюхой и что мужчина, которого я любила, собирается уйти от меня и вернуться в семью, к жене. Как и должен был поступить. Я испытывала подавленность и стыд. Те же грабли: я встречалась с плохим мальчиком. Возможно, плохого в нем было только двадцать процентов, а хорошего – восемьдесят, но от этого он все равно не переставал быть плохим. Поэтому к моему стыду из-за публичного унижения и угрызениям совести из-за собственного поведения теперь добавилось еще и осознание того, что я, черт побери, продолжаю совершать одни и те же ошибки.

– Не вздумай возвращаться, – сказала Серена. Я позвонила ей, когда в Нью-Йорке было шесть утра. – Нельзя сбегать домой из-за мужчины – это неразумно.

– Ладно, а что я, по-твоему, должна делать? – спросила я, всхлипывая в трубку. – Не хочу больше путешествовать, меня уже тошнит от всего этого… – Голос у меня сорвался, и я разревелась.

– Поезжай в Индию! – предложила Серена. – Я знаю один ашрам неподалеку от Мумбая. Отличное место, куда можно поехать и исцелиться. Тебе сразу станет лучше – сама увидишь. Индия – потрясающее место, она подарит тебе перспективу.

– Ну, не знаю…

Страшно было себе представить, как я снова лечу в самолете – на этот раз в Индию. Мне хотелось вновь оказаться в Нью-Йорке, вернуться в свою квартиру, в свою кровать, к привычным запахам и обстановке. Но потом я сообразила, что должна предупредить субарендатора о своем приезде за две недели. Поэтому вдруг вернуться в собственную квартиру никак не получится, даже если я очень этого захочу.

– Подумай над этим. Не принимай важных решений сгоряча. Возьми паузу на несколько часов.

– Но Томас скоро должен сюда прийти. А я не хочу с ним встречаться.

– Так быстро он у тебя не появится, можешь мне поверить. Просто остынь пару часов и хорошенько обо всем подумай.

Я повесила трубку и села на кровать. Я не знала, что мне делать. Идея вернуться в Нью-Йорк из-за того, что у меня разбито сердце, была мне ненавистна – это казалось проявлением слабости. Обессиленная, я упала на подушку.

Проснулась я оттого, что под ухом у меня зазвонил гостиничный телефон. От этого резкого звука я подпрыгнула чуть ли не до потолка. Сев на кровати, я уставилась на аппарат, который все звонил и звонил. Интересно, сколько я проспала. Час? А может, трое суток? Вряд ли это Томас: он бы позвонил мне на мобильный. Хотя, может, и нет. Я подождала, пока сработает переадресация на голосовую почту. Когда я начала проверять сообщения, оказалось, что это была Уэй.

«Джулия! Я в данный момент провожу вечеринку с караоке для крупных китайских бизнесменов прямо в вашем отеле. Проходит все это в гостиной на восемнадцатом этаже! Вы со своим парнем обязательно должны прийти!» И, разумеется, ее характерный смех в конце.

Похоже, для этого человека вечеринки никогда не заканчиваются. Меня уже раздражало в Уэй все – за исключением того, что она назвала Томаса моим парнем. Как можно все время так беззаботно веселиться, словно тебе нет дела до остального мира? Она что, не знает, что ее часы сочтены? Что в один прекрасный день ей вдруг стукнет сорок или пятьдесят, и тогда все может показаться не таким уж и веселым? Что она может оказаться одинокой бездетной женщиной, и все это в стране, которая, хоть и считается социалистической, но все же предлагает каждому заботиться о себе самому? Я не была уверена, что Уэй в курсе всех этих нюансов, и по каким-то непонятным причинам – спишем это на временной сдвиг из-за перелета или на тот факт, что Томас окончательно ушел из моей жизни, совсем ушел, – я решила, что просто обязана открыть ей глаза на то, каково на самом деле быть одной.

Напялив на ноги тапочки из махровой ткани, которые были в номере, я схватила пластиковую ключ-карту, вышла, порывисто проследовала по коридору и вошла в лифт. Там оказалось двое симпатичных мужчин-европейцев, которые болтали друг с другом, но потом вдруг дружно уставились на мои ноги. Думаю, они никогда раньше не видели, чтобы по этому отелю кто-то разгуливал в мягких домашних тапочках. Я вышла на восемнадцатом этаже – как и они. Далее я проследовала за ними в большую комнату, расположенную прямо напротив лифта, которая называлась «бизнес-люкс». На сегодняшний вечер она была переоборудована под гостиную с караоке, с зеркальным шаром под потолком и большим экраном. Здесь было множество молодых женщин в модных нарядах и бизнесменов, китайцев и мужчин с Запада, которые выпивали и непринужденно общались с девушками.

Уэй стояла на установленной там небольшой сцене и пела по-китайски, в то время как аппаратура караоке воспроизводила на экране слова на фоне видеоролика – мужчина и женщина брели вдоль журчащего ручья. Я, конечно, не знаю точно, о чем была эта песня; дайте попробую угадать – о любви? А вы как считаете? Как только Уэй закончила петь и все зааплодировали, я вылетела на маленькую сцену и стала прямо рядом с ней. Обведя взглядом море китайских двадцатилетних красоток и любующихся ими мужчин в деловых костюмах, я решительно выхватила микрофон из рук Уэй.

– Я просто хочу сказать вам, юные леди, что вы должны хорошенько подумать о том, что делаете, – громко произнесла я в микрофон.

Все тут же перестали разговаривать, чтобы поглазеть на ненормальную. Уэй тоже смотрела на меня, прикрывая губы рукой, чтобы скрыть улыбку.

– Вам кажется, что впереди у вас вечность, что это весело – быть свободной и независимой. Вы думаете, что у вас большой выбор, но на самом деле это не так. Вы не всегда будете окружены мужчинами. И не всегда будете молоды. Вы станете старше и начнете лучше понимать, чего вам хочется в действительности. И когда вы оглядитесь по сторонам, вдруг окажется, что мужчин, из которых можно было бы выбрать, все меньше и меньше. Вы будете не только одиноки, но еще и бездетны. Поэтому вам следует понимать, что у того, что вы делаете сейчас, есть определенные последствия. И это очень серьезные последствия!

Никто не произнес ни слова. Ясное дело, все они считали меня сумасшедшей. Я сунула микрофон обратно в руки Уэй. Она, прикрыв ладонью рот, смеялась.

– Ох, Джулия, какая же вы забавная! Ужасно забавная!

Тем временем в Штатах

В тот день, когда Руби должны были искусственно оплодотворить, рядом не нашлось никого, кто смог бы пойти вместе с ней. Ситуация крайне угнетающая, что тут скажешь. Вдобавок, к этому моменту Руби разнесло, она стала толстой. Грудь набухла так, как будто Руби уже была беременна. Ей казалось, что если сейчас ткнуть ее иголкой, из нее фонтаном брызнет вода, и к своей привычной форме она вернется, только когда все это из нее выльется. Последние три дня Руби была очень взвинчена и связывала это состояние с гормонами. Но будем откровенны: в такой же мере это можно объяснить невеселыми мыслями о том, что сперму вводить ей будут через шприц и следующие девять месяцев она, вероятно, проведет в одиночестве. Это, конечно, просто мои догадки.

В больницу Руби должна была сопровождать ее близкая подруга Соня, но в последний момент она не смогла, потому что у нее заболела дочка. Серене Руби звонить не стала, потому что та рассказывала ей о непростой обстановке у нее на работе и лишний раз дергать ее не хотелось. Руби набрала Элис, но та не взяла трубку. Конечно, Руби могла бы обратиться к своим друзьям-гомикам, но она до сих пор злилась на них. Оставалась Джорджия. Правда, они были не так уж хорошо знакомы и Руби считала Джорджию немного ненормальной, но в такой ситуации, наверное, лучше, если рядом с тобой будет хоть какой-то знакомый человек, пусть даже и с приветом, чем не будет вообще никого, правда? Впрочем, Руби сомневалась.

Но затем она живо представила себе альтернативный вариант: она садится в такси, едет в клинику, ложится на стол, получает полный шприц спермы, а затем ловит такси, чтобы вернуться домой. И все это в одиночку. Поэтому Руби быстро сняла трубку и позвонила Джорджии. Элис рассказывала той о ежедневных инъекциях гормонов, так что для нее это совсем уж неожиданностью не оказалось и она сразу же согласилась. Джорджии ужасно хотелось найти себе какое-то занятие, чтобы как-то отвлечься от непрестанных мыслей о грядущем разбирательстве с Дейлом насчет опеки над детьми и визита к ней домой назначенного судьей социального работника, который должен был прийти сегодня во второй половине дня. Дети были в школе, а не дома, и присмотра не требовали, так что Джорджия вполне могла для разнообразия заняться чужими проблемами.

Когда Руби подъехала к клинике, Джорджия уже ждала ее на улице. Руби расслабилась: удивительно приятно, когда есть человек, который тебя ждет.

– Привет, Руби, – ласково сказала Джорджия. – Как ты себя чувствуешь?

Руби растерянно улыбнулась.

– Я толстая. И нервничаю.

– Момент действительно волнующий, – согласилась Джорджия, когда они подошли к вращающимся дверям. – Сегодня ты можешь стать матерью.

– Я знаю. И это так странно, не правда ли? – ответила Руби, упираясь рукой в двери и толкая их.

Джорджия вошла сразу же за ней и сказала:

– Знаешь, что я тебе скажу? В мире вообще все странно.

К счастью, в приемной было тихо. Там сидели всего две женщины, обе беременные – Руби это показалось хорошим знаком. Она зарегистрировалась у стойки, и они с Джорджией сели и стали ждать.

– Я считаю, то, что ты делаешь, – просто потрясающе. Быть матерью – это, может быть, самая замечательная вещь на свете. Правда, – сказала Джорджия.

Руби улыбнулась. Было очень радостно услышать это как раз в такой момент.

– По-настоящему этого нельзя понять, пока это не произойдет с тобой; на тебя ложится большая ответственность – забота о еще одном человеческом существе на этой планете. И этот маленький человечек становится для тебя всем. – Джорджия запнулась, словно потеряв мысль. – Это удивительно приятно.

Руби внимательно посмотрела на нее. Впервые Джорджия показалась ей мягкой. Уязвимой. Нежной. И вовсе не ненормальной.

– Да, ты будешь матерью-одиночкой. Ну и что из того? – добавила Джорджия. – Все мы в конце концов разводимся и в любом случае становимся матерями-одиночками. А ты просто сразу начнешь с этого этапа.

Руби решила, что звучит это немного мрачновато, но, возможно, Джорджия просто хотела как-то подправить картину женского одиночества. Руби взглянула на стеллаж с журналами – «Вумэнс дэй», «Редбук», «Пипл»[72]. Джорджия между тем бодро продолжала:

– Да и для ребенка так гораздо лучше, черт побери.

Руби сомневалась насчет этого.

– По крайней мере, у твоих детей не будет проблем с придурком-папашей, который рвется через суд доказать, что ты никчемная мать. Хоть этого удастся избежать.

– А что такое? – насторожилась Руби.

– Ах. Ну да. Со мной в данный момент именно это и происходит. Нет, ты представляешь?

Руби старалась не отводить глаз от Джорджии, чтобы не выдать мелькнувшую у нее в голове мысль: «Ну, в принципе, как раз представляю…»

Джорджия перевела дыхание и, схватив журнал «Пэрентс», принялась рассеянно листать его.

– Но сегодня речь не обо мне. А о тебе. И я считаю, что ты должна чувствовать себя нормально и не расстраиваться. Зачем лишать себя счастья материнства только из-за того, что не хочется быть матерью-одиночкой? К тому времени, когда нам с тобой будет пятьдесят, все наши знакомые тоже будут матерями-одиночками. – Она умолкла, остановив взгляд на фотографии печенья с подписью «Брауни за пять минут».

– Проблема одиноких матерей заключается в том, что они гоняются за одними и теми же мужиками – а именно за теми, кто готов встречаться с женщиной, у которой есть дети. Я хочу сказать, сколько таких найдется в Нью-Йорке, как думаешь? Как найти хоть одного?

Руби испытывала горячее желание закрыть Джорджии рот и не убирать руку, пока ее не вызовут к врачу.

Но вместо этого она лишь откинулась на спинку стула, закрыла глаза и тяжело вздохнула. Возможно, пригласить Джорджию на мероприятие, связанное с искусственным оплодотворением, было не самой удачной идеей.

– Руби Карсон? – позвала медсестра, и Руби мгновенно вскочила.

Джорджия выпрямилась и сжала Руби ладонь.

– Может, ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Воображение Руби тут же нарисовало картину: Джорджия сидит рядом с ней, когда доктор или медсестра вводит шприц со спермой.

– Нет, все о’кей. Оставайся здесь, со мной все будет хорошо.

– Ладно. Но если бы тут была Джулия, она точно пошла бы с тобой. Поэтому я решила предложить тебе это.

– Спасибо, я оценила. Думаю, все пройдет быстро. Со мной все будет нормально.

– О’кей, – сказала Джорджия, у которой немного отлегло от сердца. – Желаю хорошо повеселиться.

Руби разделась и села на смотровой стол, вцепившись руками в свой одноразовый бумажный халат. Ее ноги не доставали до пола, и из-за этого она чувствовала себя маленькой девочкой. Потом Руби вспомнила свой первый поход к гинекологу. Ей было тринадцать, мама привела ее туда сразу после ее первых месячных. Тогда Руби сидела так же, как и сейчас, не зная, чего ожидать, но понимая, что это будет ритуал перехода к новой главе в ее жизни, уже в качестве женщины. Единственная разница заключалась в том, что тогда с ней была ее мама; мама, которая сейчас живет в Бостоне; мама, которая, кстати, вырастила ее в одиночку; мама, которая вечно страдала от ужасной депрессии. Отец бросил их, когда Руби было восемь, и с тех пор мать больше не вышла замуж.

Руби закрыла глаза и постаралась думать о чем-то, что могло бы способствовать зачатию. Но видела перед собой только мать, которая сидит за столом на кухне и курит, пустым взглядом уставившись в пространство. Руби вспоминала о том, как мама поздно приходила с работы и приносила с собой продукты, а потом они втроем – Руби, ее брат Дин и мама – сидели на кухне и молча ели. Мама была слишком уставшей и подавленной для разговоров, они с братом пытались разрядить напряженную атмосферу, бросаясь картофельным пюре и брызгаясь молоком. Руби помнила, что мама злилась на них, а потом часто плакала.

– Вы что, не понимаете, сколько я вкалываю? Не видите, как я устаю? – как-то раз громко крикнула она, вставая, чтобы вытереть губкой большую кляксу из пюре на стене.

Руби помнила, что тогда они смеялись над ней. Она казалась им карикатурой, а не живым человеком. А мама при виде дурацких ухмылок и хихиканья собственных детей, конечно, не выдержала и в очередной раз разрыдалась.

– Я не могу так больше! Не могу! – воскликнула она сквозь рыдания, швыряя губку в раковину, а потом повернулась к ним спиной и тяжело облокотилась на кухонную стойку. Затем выпрямилась и кинулась бегом из кухни, бросив напоследок: – Можете спалить все это к чертовой матери, если хотите.

Руби помнила, как у нее в тот момент тоскливо засосало под ложечкой. Тогда она еще не знала, что это было, но, став старше, начала сталкиваться с этим ощущением снова и снова. Такое же чувство было у нее, когда она однажды увидела одинокого слепого, бредущего по многолюдной улице Манхэттена, а потом опять, когда на ее глазах на льду упала старушка. Это была острая жалость. В десять лет Руби хихикала над своей мамой, потому что просто не знала, как еще выразить чувство жалости к ней, впервые шевельнувшееся у нее внутри. Подростком, глядя на непрерывную вереницу любовников всех мастей, ходивших к ее матери, Руби отреагировала на это чувство иначе – она возненавидела мать. Не такая уж это уникальная ситуация, но последние два года учебы в средней школе Руби перестала с ней разговаривать. Да, они не ладили, да, постоянно ссорились из-за ее нарядов, парней и поздних появлений, но главное – Руби больше не могла заставить себя пожалеть ее. Поэтому чем меньше они с матерью пересекались, тем реже возникало у Руби это ужасное чувство смертельной тоски где-то в области солнечного сплетения.

И вот теперь Руби ожидала доктора, который должен был ее оплодотворить, и чувствовала, как голое тело прилипает к бумажной простыне, накрывавшей стол. И все почему? Потому что, как в той детской игре: когда музыка вдруг оборвалась и все начали хватать своих кавалеров, она осталась одна. Ей кавалера не хватило. Она проиграла в этой гонке. Проиграла. Только этим Руби могла объяснить то, что сидит сейчас здесь в томительном ожидании, голая и одинокая.

Возможно, если бы я была там, все было бы по-другому. Возможно, я бы пошутила с ней, сказала какие-то нужные слова, чтобы Руби почувствовала, что предстоящее – это начало новой жизни, порою трудной, но которая воздастся ей сторицей. У нее будет другая жизнь, будет радость и детский смех. Но меня рядом не было, ничего гениального Руби от меня не услышала и поэтому начала сползать в темную дыру отчаяния, как уже много раз до этого.

В середине процесса сползания в кабинет вошел доктор Джиларди. Это был мужчина чуть за шестьдесят, с эффектной гривой седых волос и смуглой, загорелой кожей, какая бывает у людей, заслуживших себе обеспеченную жизнь. Руби выбрала его, потому что внешность у него была красивая и благородная, а она считала, что человек, который ее оплодотворяет, в каком-то смысле будет отцом ее ребенка.

– Итак, – с улыбкой сказал доктор Джиларди. – Вы готовы?

– Да. Заделайте мне ребенка, док! – попробовала отшутиться Руби.

Доктор Джиларди снова улыбнулся.

– Я собираюсь еще разок вас осмотреть, а затем сестра принесет образец.

Руби кивнула и легла на спину, раздвинув ноги и положив их на упоры. Доктор подкатил свое кресло поближе, приготовившись к осмотру.

Лежа на столе, Руби вновь испытала давно знакомое чувство. Ощущалось оно всегда, как резкий укол где-то под ложечкой, и Руби подумала, что, возможно, слово «жалость» происходит от «жало». Впрочем, сейчас это было не важно, важно было то, что в данный момент Руби жалела себя. В этом бумажном халате, под яркой люминесцентной лампой, с сознанием того, что в мире нет ни одного мужчины, который любил бы ее, она действительно вызывала жалость. Руби вспомнила всех парней, с которыми когда-то встречалась, а потом очень долго горевала по ним. Чарли, Бретт, Лиль, Этан… Просто парни. Парни, с которыми у нее не получилось и по которым она потом пролила много слез. Она была уверена, что уж они-то сейчас точно не собирают сперму в пробирку, чтобы какая-нибудь суррогатная мать могла заиметь себе ребенка. Руби не сомневалась, что у всех у них есть подружки, или жены, или кого там еще они хотели бы иметь. В то время как ей суждено быть одинокой, лишенной секса матерью-одиночкой, не выбирающейся из депрессии.

Медсестра принесла большой переносной холодильник. Когда она открыла его, изнутри вырвался парок от сухого льда. Затем медсестра извлекла напоминающий большой серебристый термос контейнер, наполненный потенциальными детками Руби.

– Ну вот, – с улыбкой сказала сестра.

Доктор Джиларди встал, взял у нее термос и взглянул на Руби.

– Похоже, все хорошо. Вы готовы?

В этот момент в голове у Руби промелькнул миллион мыслей. О том, как она потом вернется в свою пустую квартиру. О том, как тест на беременность окажется положительным. О том, что рядом с ней не будет мужчины, которого эта новость приведет в восторг. О том, что из роддома ее будет встречать много друзей и близких, но любимого мужчины среди них не будет. Была еще одна мысль, от которой Руби буквально пронзило жало жалости к себе: это было воспоминание о матери, когда она однажды в слезах разговаривала с кем-то по телефону. «Я не выдержу этого! – причитала она сквозь рыдания. – Это слишком тяжело для меня. Слишком. Я так больше не могу, я не знаю, как мне жить дальше!» С этими словами она тяжело упала на стул и заплакала еще сильнее.

Руби встрепенулась и быстро сняла ноги с упоров.

– Нет, я не готова. Совершенно не готова. – Резко повернувшись, она спрыгнула со стола. – Мне ужасно жаль, что я отняла ваше время, – придерживая свой халат, произнесла она. – Жаль переводить понапрасну чью-то хорошую сперму. И еще мне очень, очень жаль, что я только что выбросила на ветер больше семи тысяч долларов. Но мне нужно идти.

* * *

Одиннадцать тридцать утра. Джорджия открыла холодильник и заглянула внутрь – в двенадцатый раз за последние десять минут. Молоко. Яйца. Хлеб, овощи, маленькие сырные палочки, упаковки фруктового сока, пудинг в пластмассовых стаканчиках. Там также были готовые макароны с сыром в пластиковом контейнере и куски жареной курицы, завернутые в прозрачную пленку. Она подумала, что последнее – очень правильный штрих, демонстрирующий, что накануне она приготовила отличную домашнюю еду: что лучше могло свидетельствовать в пользу того, что она прекрасная мать, чем остатки макарон с сыром и жареная курятина в холодильнике?

К предстоящей беседе Джорджия относилась не очень хорошо – мягко говоря. Какой-то долбаный унизительный допрос от какого-то дебильного социального работника или психолога или хрен его знает кого, который ввалится в ее дом, будет заглядывать в ее холодильник и задавать ей разные дурацкие вопросы насчет того, как ей воспитывать ее же детей. А потом еще эта баба, эта стерва, эта благодетельница человечества, сующая нос в чужие дела вроде «Я такая правильная – мне можно», еще и будет принимать решение, разрешить ей оставить у себя детей или нет. Джорджия со злостью захлопнула холодильник.

Тут она подумала, что перед приходом социального работника было бы неплохо как-то поднять себе настроение.

Она принялась нервно вышагивать по квартире. «Все это очень серьезно, – говорила себе Джорджия. – Серьезнее просто не бывает». Она попробовала успокоить дыхание: вдох – выдох, вдох – выдох. Начала думать о плохих матерях. О матерях, которых она видела на улице, которые орали на своих детей, шлепали их, называли обидными словами, вроде «тупица» или даже «маленький придурок». В голову Джорджии приходили всякие жуткие истории, вычитанные в газетах, о том, как женщины прижигали своих деток сигаретами, бросали их на три дня одних или морили голодом до смерти. Она остановилась и обвела взглядом свою симпатичную квартиру в Уэст-Виллидже. «Они не могут забрать у меня моих детей. Господи, я их мать, в конце концов!» Потом ей вспомнился Майкл Джексон в своем дьявольском Неверленде[73], где он, приветствуя фанатов, высовывал из окна собственного ребенка. «И никто у него детей не отобрал», – подумала Джорджия, заходя в ванную. Открыв дверцу аптечки, она увидела лейкопластырь, детский аспирин, аспирин для взрослых, бинты. Вроде бы все, что нужно, чтобы ее нельзя было назвать никудышной матерью. Джорджия до сих пор не могла поверить, что у Дейла хватило совести заявить на нее. Ну хорошо: она действительно один раз оставила детей без присмотра. Джорджия закрыла аптечку и посмотрела на себя в зеркало. Это на самом деле было плохо, очень плохо. Но ведь любой из родителей, воспитывая детей, хоть раз в жизни совершает какую-то вопиющую халатность. Джорджия уставилась на свое отражение. О’кей, это случилось из-за мужчины. Что тоже плохо. Никто не спорит. Да, ее понесло, она была немного не в себе, ненадолго потеряла над собой контроль. Ну и что – с кем не бывает. По крайней мере, она же не размахивала своим ребенком с балкона, как некоторые.

Джорджия вернулась в гостиную и осмотрелась. Есть ли тут какие-то острые предметы и опасно торчащие углы, которые могли бы свидетельствовать о том, что она, черт возьми, непонятно о чем думала, обставляя комнату, где будут находиться дети? Все еще закипая от ярости, Джорджия пошла на кухню и заглянула в кладовку. Ах, эта кладовка! Что может быть лучше большой кладовки? При виде полок с пачками муки, кокосовой стружки, шоколадной крошки и готовой смеси для маффинов Джорджия почти успокоилась. Ее мать как-то сказала ей, что в доме должно быть все, чтобы в любой момент можно было приготовить шоколадное печенье. Джорджия навсегда запомнила это. Неужели же, блин, такие мысли могут посещать безнадежно никчемную мать? Она снова разозлилась. Даже слишком. Только она попробовала выровнять дыхание, чтобы успокоиться, как в дверь позвонили. Джорджии хотелось расплакаться. Но она этого не сделала. Она набрала побольше воздуха в легкие и спокойно направилась открывать. Перед самой дверью Джорджия еще раз глубоко вдохнула, но, когда взялась за ручку, в голове у нее мелькнула мысль: «Ну, Дейл, гореть тебе за это в аду!»

Открывала Джорджия с улыбкой. На пороге стоял невысокий мужчина с усами и седеющими волосами, завязанными в конский хвост. Джорджия мгновенно узнала этот тип: либерал и добрая душа, социальный работник образца шестидесятых годов прошлого века. Он сердечно улыбнулся ей. Джорджия улыбнулась в ответ, не менее сердечно. Она уже ненавидела его. Ну откуда ему знать, что такое хорошая мать? Он был мужчиной, как и Дейл, так пусть поцелует ее в задницу.

– Проходите, пожалуйста, – сладким голосом сказала Джорджия, сопроводив свои слова жестом.

Социальный работник быстро вошел и осмотрел квартиру. Джорджия следила за ним и понимала, о чем он думает: чистый, ухоженный дом небедного человека.

– Меня зовут Марк. Марк Левайн.

– Приятно познакомиться, Марк.

Ну о-очень приятно, что ты, черт бы тебя побрал, ввалился ко мне домой, чтобы судить меня.

– Могу я предложить вам какой-нибудь напиток? Есть кофе, чай, виноградный сок, апельсиновый сок, персиковый сок, грейпфрутовый сок, вода из-под крана, вода из бутылки, газированная вода, «Гаторейд»[74]…

– Стакана воды будет достаточно, благодарю вас, – сказал он.

Джорджия пошла на кухню и открыла дверь холодильника до отказа, демонстрируя его изобилие. Она видела, что социальный работник заметил это, и, вынув графин с фильтром, налила два стакана воды.

– Разговаривать нам будет удобнее в гостиной, не правда ли, Марк?

– Да, конечно.

Они прошли в гостиную и сели. Джорджия подумала, нужно ли класть на кофейный столик картонные подстаканники. Варианта было два: Марк мог решить, что она хорошая мать, потому что уделяет внимание деталям, или что она плохая мать, потому что уж больно мелочно-дотошная. Все-таки она решила положить подстаканники, после чего, прихлебывая воду, откинулась на спинку дивана и посмотрела на Марка Левайна.

– Я знаю, что для вас это был особенно трудный жизненный период, – осторожно начал он. – И постараюсь относиться к вам с максимальным пониманием, хотя мне и придется задать вам несколько вопросов личного характера.

– Спрашивайте, – бодро откликнулась Джорджия.

Какой гад!

– Ну, для начала всегда полезно узнать о ваших отношениях с бывшим супругом. На каком уровне они находятся на данный момент и как вы разговариваете с детьми об их отце.

Отношения у нас обалденные. Именно поэтому ты и торчишь сейчас в моей квартире, решая, оставить мне моих детей или не стоит.

– Ну, учитывая сложившуюся ситуацию, я считаю, что мы с ним ладим исключительно хорошо. Я поощряю его встречи с детьми. И раньше, и сейчас я готова заключить с ним соглашение об официальной опеке.

Марк заглянул в свои записи.

– Он утверждает, что у вас какие-то проблемы с его новой подругой.

Внутри у Джорджии что-то ёкнуло, и она поспешила сделать глоток воды.

– Ну да, она очень молода, и они совсем недавно познакомились. – Подняв на Марка Левайна свои широко открытые глаза, Джорджия бросила на него невинный взгляд. – Любая мать стала бы беспокоиться, разве не так?

Марк Левайн кивнул и, снова заглянув в свои записи, осторожно продолжил:

– Ваш муж указал, что вы называли ее «шлюхой». И еще «дешевкой из сточной канавы».

Джорджия впилась в него неподвижным взглядом. Ах, так вот оно как, придурок?!

– Мистер Левайн, вам доводилось когда-нибудь разводиться? – спросила Джорджия, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более нейтрально и спокойно.

– Увы, да. К моему большому сожалению.

– Тогда вы должны понимать, что в таких случаях бывает период – небольшой и достойный сожаления, – когда нас переполняют эмоции. Когда мы можем сказать или сделать что-то такое, в чем потом будем раскаиваться.

– Разумеется, – ответил Марк Левайн со своей неизменной натянутой улыбкой.

Он принялся снова просматривать свои записи, в то время как Джорджия мысленно сверлила взглядом ему дырку в голове.

– А эти ваши чувства, возможно, даже обида на его новую девушку… Вы говорили об этом при детях?

Джорджия ответила мгновенно:

– Ну конечно же нет. Даже самые… ну, не знаю… малообразованные родители сейчас знают, что при детях никогда нельзя говорить плохо о супруге или о его друзьях.

– Да, конечно, – деликатно сказал Марк, переводя дыхание. – Поэтому, когда ваш муж говорит, что Бет назвала его подругу «дешевой бразильской шлюхой», означает ли это… – Тут Марк Левайн запнулся, не зная толком, как закончить свой вопрос. Да и стоит ли его заканчивать вообще.

– А вот это полная ложь, – бодро солгала Джорджия. – Которая лишь показывает, на что готов пойти мой бывший муж, чтобы изобразить меня мстительным, не контролирующим себя чудовищем. – Она с возмущенным видом вскочила с дивана, упершись руками в бедра. Потом опустила их. Потом снова подбоченилась. – Неужели я похожа на человека, который может назвать другую женщину «дешевой шлюхой» в присутствии собственной пятилетней дочери?!

Марк Левайн внимательно оглядел ее с ног до головы и ничего не сказал.

И тут началось. Джорджию понесло.

– Или вы думаете, это не больно, когда твой муж, с которым ты прожила двенадцать лет, вдруг решает поломать ваш брак, развалить семейный очаг и начать встречаться с женщиной, которая младше его почти на пятнадцать лет? С женщиной, которую он хочет познакомить с твоими детьми, чтобы гулять вместе с ними в парке, или, может быть, покупать китайскую еду в Чайна-тауне, или ходить в кино как одна большая счастливая семья. – Она взволнованно ходила по комнате кругами, то перед Марком Левайном, сидевшим на диване, то у него за спиной.

– Как будто это совершенно нормально, когда он один день живет с женой и детьми, а на следующий делает финт вроде «Эй, детки, пардон, но сегодня я хочу встретиться со своей новой подружкой». Это приемлемо, по-вашему? А я тем временем просто пытаюсь знакомиться с мужчинами, чтобы найти приличного человека соответствующего возраста, которого однажды – очень и очень нескоро, когда с моими детьми не будет никаких проблем – я, может быть, приведу домой, чтобы познакомить его с ними. И меня еще за это критикуют. Осуждают. А теперь скажите мне, мистер Левайн, это справедливо?

Марк снова промолчал.

– Нет, правда, мистер Левайн, неужели вам кажется, что мой муж ведет себя, как человек чувствительный и понимающий нужды своих детей? Не смахивает ли это на то, что на почве секса у него несколько затуманилось сознание, потому что он каждую ночь по три раза тр. хается с какой-то бразильской шлюхой?

Тут Джорджия наконец опомнилась и остановилась как вкопанная. Марк Левайн опустил ручку и поднял на нее ничего не выражающий взгляд.

– Я… я хотела сказать… Блин. Блин! Вот зараза… – Джорджия хорошо понимала, как это прозвучало со стороны. – Я имею в виду… я…

Она тяжело опустилась на диван и на минуту умолкла. Потом подняла на Марка Левайна глаза, полные слез.

– Вы должны меня понять. Это очень серьезный стресс для меня. Вы приходите сюда, задаете мне свои вопросы… Это выбило меня из колеи. А потом вы сами вбили мне в голову это слово – шлюха. Я хочу сказать, что вы первый сказали шлюха, это слово зафиксировалось у меня в голове, а когда я расстроилась – опа! – Джорджия сделала неопределенное движение поднятыми руками, чтобы проиллюстрировать, что она имела в виду под этим «опа!». – В общем, оно как-то само собой вырвалось.

Марк Левайн закрыл свой блокнот.

– Мне все абсолютно ясно. Должно быть, это действительно очень тяжелые для вас времена.

Судя по языку жестов Марка Левайна, было понятно, что увидел он уже достаточно на сегодня и намерен просто встать и уйти.

– Да, конечно. Я надеюсь, вы это понимаете. Мы говорим о моих детях. О том, будут ли мои дети жить со мной. Что может быть важнее этого? И может ли такая ситуация быть еще более стрессовой для меня?

Марк Левайн в очередной раз оставил ее вопрос без ответа. Он встал, чтобы уйти. Джорджии было нечего ему сказать. Оставалось пойти за веревкой и повеситься.

– Думаю, будет лучше, если я наведаюсь к вам в другой раз. И тогда я бы хотел поговорить с вами и вашими детьми. Не возражаете?

Джорджия осталась сидеть на диване без движения.

– Это было бы здорово, спасибо вам.

И Марк Левайн ушел.

Джорджия застыла, не в состоянии кричать или плакать, просто тупо уставившись в пространство. Просидев так добрых десять минут, она наконец встала. Не задумываясь, она прошла на кухню и открыла свой холодильник. Джорджия очень долго стояла перед ним и смотрела на его содержимое – молоко, хлеб, яйца, фрукты, овощи, газировку, жареную курицу и макароны с сыром. Потом она закрыла холодильник, тяжело прислонилась к дверце и горько заплакала.

Серена все делала по книжке: готовила из овощей пюре и салаты, находила рецепты таких блюд, как соус песто с добавлением семян конопли и паста из цукини. Температура приготовления не более сорока пяти градусов. Она тщательно проверяла, чтобы все овощи до единого были строго экологически чистыми, а потом еще не менее тщательно чистила их, добираясь до самой сути их сырой полезности.

Как я уже говорила, Серена знала, что частью ее обязанностей на этой работе было обеспечить ненавязчивость собственного присутствия в этом доме. Но теперь она пыталась вообще стать невидимой. Эта семья со всеми свалившимися на нее проблемами заслуживала, по крайней мере, некоторого уединения. Похоже, Роберт и Джоанна хотели сейчас только этого и, к счастью, вроде бы так и было. Пресса ничего не пронюхала, друзья не беспокоили, родственники не одолевали. Их лофт был, возможно, мрачноват, но все же это был оазис покоя. Поэтому Серена старалась быть невидимой феей, летающей на дальних подступах к их страданиям. Она кормила их, лелеяла, всячески поддерживала, причем зачастую они даже не вспоминали о том, что она находится рядом. А Серена старалась не оставлять следов своего присутствия, за исключением приготовленной еды, в которую она вкладывала всю душу. У нее сохранились кое-какие навыки после увлечения йогой, и Серена превратила работу на кухне в подобие медитации. Она представляла, как сила ее здоровья вливается в пищу, как целительная энергия, излучаемая кончиками ее пальцев, наполняет сырую еду магическими лечебными свойствами. Серена по-своему, с помощью оладий из цукини и пирожков с семечками подсолнуха, тихо и отчаянно пыталась спасти Роберту жизнь.

Но ей казалось, что ему ничего не помогает. С ее точки зрения, клацанье и щелканье установленного в квартире современнейшего медицинского оборудования было похоже на похоронный звон, а весь их великолепный лофт напоминал больничную палату. Судя по тому, что видела Серена, передвигавшаяся бесшумно, словно привидение, Роберту раз в неделю делали химиотерапию, от которой ему, похоже, было очень плохо. Любой нормальный человек в таком состоянии уже давно лежал бы в больнице, однако благодаря тому, кем он был и сколько у него было денег, они умудрились привезти больницу к нему на дом.

Серена приходила каждое утро в восемь, открывая дверь выданным ей ключом. Джоанна неизменно выходила ей навстречу и бодрым голосом говорила: «Доброе утро!» Серена улыбалась и как можно более жизнерадостно отвечала ей: «Доброе утро», после чего опускала глаза и уходила на кухню работать. Обе женщины довели этот ритуал до совершенства. Серена готовила ленч, обед и закуски для Роберта и Джоанны (которая также перешла на сыроедение, чтобы поддержать мужа), а потом еще отдельный обед для Кипа. Весь день она проводила на кухне, напоминавшей проходной двор, потому что, чтобы куда-нибудь попасть в этой квартире, обязательно нужно было пройти через кухню; но Серена никогда не поднимала глаз от своей работы, давая понять, что все происходящее здесь ее не интересует.

Однако в тот день, где-то в половине третьего, когда Серена делала пассы руками над побегами брокколи, читая молитву и медитируя над ними, к ней на кухню вошла Джоанна; лицо у нее было мертвенно-бледное, а голос дрожал.

– Простите, Серена, я бы никогда вас об этом не попросила, но Роберту стало трудно дышать. Сиделка уже в пути, но я думаю, что в такой момент мне нельзя отлучиться. Я знаю, что это не входит в ваши обязанности, но не могли бы вы сегодня забрать Кипа из школы? Всего один раз?

– О, конечно, могу. Конечно, – ответила Серена, сразу же начав снимать передник. – Школа на Десятой улице, если не ошибаюсь?

– Да. Обычно Кип выходит на крыльцо ровно в три. Но если он увидит там вас, он может… может занервничать, так что не могли бы вы…

– Я скажу ему, что все в порядке, просто вы сейчас очень заняты.

– Спасибо. Большое вам спасибо, Серена, – произнесла Джоанна, с облегчением опустив веки.

Серена воспользовалась этим моментом, чтобы посмотреть Джоанне в лицо, чего почти никогда себе не позволяла. Это была красивая женщина, с натуральными иссиня-черными волосами, белой, похожей на фарфор, кожей и несколькими, совершенно очаровательными, веснушками на носу. Выглядела она ужасно усталой. Серена быстро надела пальто и вышла на улицу.

Пока Серена шла к школе, она думала о том, как ей разговаривать с Кипом. Она не понимала восьмилетних мальчишек, да и, нужно сказать, не очень-то их любила. Каждый мальчик в возрасте от семи до тринадцати, с которым ей доводилось общаться, представлялся ей спутанным клубком из крайней необщительности, амбиций супергероя и маниакального увлечения компьютерными играми. Но кому какое дело до этого, кроме их матерей, чей долг – с помощью доброты и нежности бороться со всеми этими тараканами в голове, чтобы потом можно было спать спокойно, зная, что из твоего отпрыска не вырастет какой-нибудь хулиган или насильник.

Кип ничем не отличался от других мальчишек: в голове – компьютерные приставки, игра «Клуб Пингвинов» и скука. Он был непробиваемым и довольно избалованным, и Серена всегда старалась оставаться невидимой в его присутствии, а он, в свою очередь, был рад и счастлив не обращать на нее внимания. Особенно сейчас, когда ее голова стала почти лысой. Единственным человеком в мире, который мог заставить Кипа увлечься, начать хихикать, делать глупости и болтать без умолку, был его отец. В свободные дни Роберт сам забирал Кипа из школы, и когда они врывались в квартиру, складывалось впечатление, что между ними в самом разгаре какой-то горячий спор и никто из них не желает отступать со своих позиций. Это могло касаться чего угодно. Кем лучше быть – Флэшем или Бэтменом? Или что приятнее на вкус – грязь или песок? Они могли снять обувь, чтобы выяснить, кто с разбегу проедет дальше по полу в одних носках. Роберт щекотал Кипа, заставляя этого неприступного будущего мужчину корчиться от смеха.

Серена стояла перед школой и пыталась изобразить подходящее выражение лица – немного небрежное, но жизнерадостное, хотя и не слишком, – которое будет у нее, когда Кип выйдет и увидит ее. Это выражение должно показать ему, прежде чем у него оборвется сердце, что все хорошо, ничего чрезвычайного не произошло – просто небольшое досадное отклонение в распорядке дня, совершенно обычного в других отношениях. Двери школы распахнулись, и на улицу сплошным потоком хлынули ученики и учителя. Едва Кип увидел Серену, его глаза испуганно округлились, а на всегда непроницаемом лице отразился страх. Серена побыстрее подошла к нему, чтобы развеять его опасения.

– Твоя мама сейчас занята, но все в порядке. Просто у нее кое-какие дела.

Серена искренне надеялась, что не лжет. Она догадывалась, что могут быть тысячи причин, почему дыхание Роберта могло стать затрудненным, и была уверена, что медсестра именно сейчас справляется с этим. Хотя Роберт был очень болен и все выглядело очень плохо, Серена все-таки просто не могла себе представить, чтобы он на самом деле умер. Звезды кино не умирают от рака. Назовите хоть одного молодого красивого киноактера, который бы умер от этого недуга. Нет таких. Просто не существует.

– Пойдем домой, и сам все увидишь, – сказала Серена и осторожно положила руку Кипу на плечо.

Едва свернув на Уоттс-стрит, они одновременно увидели машину скорой помощи. Серена инстинктивно попыталась снова положить руку Кипу на плечо, но он уже бежал вперед. До дома оставалось еще полквартала, и Серена видела, как из двери вышла Джоанна рядом с носилками. Серена ринулась за Кипом, чтобы догнать его. Глядя на эти носилки, она больше всего боялась, чтобы лежащий там человек не был накрыт простыней с головой. Господи, прошу тебя, только не это! Подбежав ближе, она увидела на носилках Роберта с кислородной маской на лице. Он был жив. Джоанна быстро шла за медиками со скорой и плакала. Потом она подняла глаза и увидела Кипа. Джоанна попыталась изобразить выражение лица жизнерадостной матери при виде своего ребенка и не смогла. Кип был уже возле нее и тоже плакал.

– Что случилось? – пронзительно крикнул он своим детским неокрепшим голосом.

– Папе стало трудно дышать, – сказала Джоанна единственную фразу, которую ей удалось произнести спокойно, после чего она снова заплакала.

Серена не хотела быть навязчивой, и все же она подошла к Джоанне и обняла ее. Та обернулась и, спрятав лицо у нее на плече, зашлась глухими рыданиями.

Серена взглянула на Кипа, который смотрел на мать с непередаваемым ужасом и растерянностью. Поймав на себе ее взгляд, он тут же отвернулся.

Джоанна быстро подняла голову и тоже посмотрела на Кипа. Потом вытерла глаза и, подойдя к нему, присела, чтобы поговорить.

– Я должна поехать на скорой помощи вместе с папой… – начала было она.

Закончить ей Кип не дал: он снова стал кричать.

– Нет! Нет! – визгливо причитал он, в отчаянии топая ногами и размахивая руками.

В этот момент Серена краем глаза что-то заметила. Когда она повернулась в ту сторону, не успев еще ничего толком понять, это «что-то» начало двигаться.

Собственно, это было не «что-то», а «кто-то» – точнее, Стивен Сергати. Этот человек был живым подтверждением того, что порой о содержании книги можно полностью судить по ее обложке. Потому что похож он был на хорька. Или на крысу. Длинные зачесанные назад волосы, собранные на затылке, напоминали хвост грызуна, а бегающие глазки блестели за стеклами дешевых очков – на очках он экономил, потому что ему их часто разбивали. Четыре передних зуба выдавались далеко вперед – идеальное орудие, чтобы, допустим, перегрызть какой-нибудь телефонный кабель (возможно, когда-то Стивен и пользовался ими для этих целей по какому-нибудь своему подлому поводу). Это был папарацци, которого в Нью-Йорке чаще всего били, оплевывали и таскали по судам. Телохранители всех уважающих себя VIP-персон в городе хотя бы раз, но обязательно поколачивали Стивена. В основном в укромном уголке, подальше от посторонних глаз. Стивен Сергати был печально известен тем, что мог сорвать съемки, вломиться в дом, испугать молодых актрис, а одну знаменитость он преследовал так долго и неустанно, что этот человек через суд добился, чтобы Стивену официально было запрещено приближаться к нему. На одну молодую телеведущую Сергати набросился, когда она прогуливалась по тихой, усаженной деревьями нью-йоркской улице со своим недавно родившимся малышом, и принялся орать ей, что у нее после родов толстая задница и теперь больше никто не захочет с ней спать – таким образом ему удалось заполучить редкий снимок молодой мамочки, злющей, как разгневанная Медея.

Серена узнала папарацци по фотографии в газетной статье, которую Роберт показывал ей примерно год назад. У Роберта на Стива был зуб, потому что когда-то, когда Кипу было два года, Сергати преследовал также и Роберта с Джоанной. Но Роберт, который был ростом выше метр девяносто и в свое время играл в американский футбол за команду колледжа, не собирался разбираться в судах. В районе Трайбека нашлись подходящие темные переулки, и Роберт с группой других знаменитостей, куда входили Шон Пенн, Брюс Уиллис и Джордж Клуни, поколотил папарацци. Никаких судебных запретов мистеру Сергати не потребовалось – он оставил их всех в покое.

Но сейчас он снова объявился. Стивен ждал момента, когда враг окажется особенно уязвимым, чтобы нанести следующий удар. Джоанна уже садилась в скорую помощь со своим умирающим мужем, а Кип в этот момент, с красным перекошенным лицом, топал ногами и визжал прямо перед объективом щелкающей камеры. Даже Серене, не особенно искушенной в вопросах, связанных с прессой, было понятно, что фотография сына Роберта, кричащего вслед скорой помощи, увозящей его отца, будет стоить больших денег.

Не задумываясь, Серена завела Кипа за машину, спрятав от фотографа, а сама зашагала на другую сторону улицы, постепенно переходя на бег и все время увеличивая скорость по мере приближения к своей цели, – так движется голодная львица, прежде чем броситься на антилопу и отгрызть ей задние ноги.

Стив, привычный к таким вещам, тут же выпрямился и, подняв обе руки, заявил:

– Я не делаю ничего противозаконного. Вы не имеете права мне мешать!

Была все-таки в Стиве Сергати одна хорошая черта – он был болезненно худым. Поэтому Серене не составило особого труда сбить его с ног, забрать фотоаппарат и вдребезги размолотить его об асфальт – впрочем, предварительно вынув из него карту памяти.

– Я вызову полицию! – заверещал Стив, ставший из-за этого писка еще больше похожим на крысу. – Я тебя, стерва, по судам затаскаю! Ты еще меня попомнишь! Я тут всех знаю! Всех до единого!

На что Серена, свами в недавнем прошлом, наклонилась к нему так низко, что оказалась в буквальном смысле нос к носу.

– А теперь, урод, слушай сюда! – прорычала она не своим голосом. – У меня есть пистолет. И если ты еще раз приблизишься к этой семье, я – клянусь Господом Богом – снесу, блин, твою долбаную башку на фиг. – Потом она выпрямилась и, брезгливо взглянув на валяющегося на тротуаре репортера, добавила: – Не веришь? А ты проверь.

Джоанна с Кипом смотрели на нее с другой стороны улицы так, будто встретились с привидением. Но в данном случае все было как раз наоборот. Потому что в этот момент Серена перестала витать туманом где-то на задворках их жизни и стремительно вошла в самую ее сердцевину, и теперь решительным шагом направлялась через улицу к остолбеневшей Джоанне. Но сейчас были другие дела, которыми необходимо было заняться.

– Я не успела никому позвонить… – запинаясь, проговорила Джоанна. – Не могли бы вы остаться с Кипом…

– Я буду с ним столько, сколько потребуется. Об этом, пожалуйста, не беспокойтесь.

Джоанна посмотрела на Кипа.

– Я позвоню тебе, как только доберусь туда, хорошо, малыш?

Кип кивнул. Дверь скорой помощи захлопнулась, и Джоанна с Робертом уехали. Серена обернулась к Кипу, этому находившемуся в смятении восьмилетнему человеческому существу мужского пола. Она не знала, что сказать. Но Кип сам помог ей выйти из этого положения. Он взглянул вслед Стиву Сергати, который уходил пошатывающейся походкой, а потом перевел на Серену свои большие выразительные глаза, в которых читалось благоговейное уважение.

– Вау. Вы надрали-таки задницу этому парню.

Серена вдруг поняла, что впервые за три года их знакомства мальчик обращается непосредственно к ней.

Она улыбнулась.

– Да. Думаю, да.

После чего наша супергероиня Серена увела Кипа наверх в квартиру.

* * *

Во второй половине того же дня, когда Руби отменила свое искусственное оплодотворение, она решила навестить мать, которая жила в пригороде Бостона. Время от времени девочкам все-таки нужна мама.

Сидя в поезде, мчавшемся на север, Руби пыталась сообразить, зачем она туда едет. Проезжая через Коннектикут и глядя на аккуратные маленькие домики, с укрытыми на зиму бассейнами, собачьими будками и детскими игровыми площадками во дворах, она решила, что ей нужно узнать, так ли ее мать несчастна, как ей запомнилось. Действительно ли воспитывать их с братом было для нее настоящим адом? Или, может быть, у нее все не так уж ужасно, как рисовала Руби ее память?

Ее мать жила на тихой улочке в Сомервилле. Руби позвонила в дверь. Никто не ответил. Удивившись, Руби позвонила снова: она предупредила мать о том, что приедет. Когда никто не открыл и на этот раз, Руби проследовала по дорожке и обошла дом с другой стороны. Шелли сгребала листья на заднем дворе. Ей было шестьдесят восемь; крашеные светло-каштановые волосы с проседью были подстрижены под «боб». Формы у нее были как у дочери – округлые, пышные, но изрядно расплывшиеся из-за решения спокойно дожидаться старости, вместо того чтобы проводить каждую свободную минуту в тренажерном зале. Несколько мгновений Руби наблюдала за ней, оставаясь незамеченной: мать выглядела здоровой, энергичной и вполне довольной собой. Интересно, как ей живется? Мать подняла глаза.

– Руби! – воскликнула она и, подойдя к дочери, крепко обняла ее. – Как я рада тебя видеть!

Разумеется, потому что ты моя мать, а я твоя дочь, и все матери всегда рады видеть своих детей. Вот и вся причина.

– Хорошо выглядишь, мама, – сказала Руби, совершенно не кривя душой.

– О, ты тоже! Ты тоже! Пойдем в дом!

Приняв душ и переодевшись, Руби прошла на кухню, где у матери уже был готов чай.

– А еще я сделала тебе тост с корицей! Как в старые добрые времена!

От этих слов повеяло ностальгией, и Руби улыбнулась. Когда на улице шел снег, она, возвращаясь домой, обязательно находила на кухне тост с корицей. Это была их маленькая семейная традиция, которую ее мать унаследовала от своей матери, бабушки Руби. А чаепитие было их взрослым ритуалом, который они соблюдали до мельчайших подробностей. Обе любили слабенький американский чай – «Липтона» будет вполне достаточно, спасибо, – и, собираясь вместе, как сегодня, твердо знали, что обойдутся одним пакетиком на двоих. Руби села к столу.

– Ну, расскажи мне о Нью-Йорке. Как там живется?

Есть искушенные, умудренные опытом матери, которые могут поделиться своими абстрактными идеями или подсказать, где купить именно такой лифчик, какой тебе нужен.

Шелли была не из таких, но Руби это нисколько не заботило. Потому что, хоть ее мать, возможно, и не видела последний нашумевший документальный фильм о суданских беженцах, зато реагировала на события ее жизни с искренним удивлением и радостным ликованием. Она была готова бесконечно слушать о Манхэттене, о работе и жизни Руби, и все это до сих пор вызывало ее живейший интерес.

– Ну, в Виллидже открылся новый ресторан, – сказала Руби, – но туда никак нельзя попасть, потому что он вечно забит друзьями владельцев. И всех это жутко достает.

– Правда? Как интересно. И там все время полно знаменитостей?

– Каждый вечер.

Мать Руби сокрушенно покачала головой.

– Это неправильно.

Руби улыбнулась.

– Конечно.

Она пригубила свой чай и, взяв со стола тост с корицей, откусила кусочек.

– Мам, я тут все думала… Каково тебе было?

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

– Ну, каково это – быть матерью-одиночкой?

Шелли закатила глаза.

– О, это настоящий ад. Просто ужас. Это были жуткие времена.

– Тебе было одиноко?

– Дорогая, это не то слово. Мне было так одиноко, что я неоднократно думала о том, чтобы покончить с собой. И я не шучу. Это был настоящий кошмар, правда. – Шелли хлебнула чаю. – А кто владелец этого ресторана? Тоже известный человек, да?

– Да, вроде того. У него свой журнал. – Руби попыталась вернуться к прежней теме. – Значит, для тебя это был ужасный жизненный опыт, как мне и запомнилось?

– О, я уверена, что это было намного хуже, чем тебе запомнилось. Это были худшие годы моей жизни, – с горькой усмешкой сказала она.

Руби сделала еще один глоточек своего жиденького чая и вдруг расплакалась. Она оперлась локтями на стол и схватилась руками за голову.

– Прости меня, мама, – произнесла она, подняв глаза на Шелли. – Мне ужасно жаль, что ты была так несчастлива. Прости меня.

Мать взяла Руби за руку и с улыбкой низко склонилась к ней.

– Но разве ты сама не видишь? Сейчас-то все хорошо. Я счастлива. У меня есть друзья, есть мой сад, я все время куда-нибудь хожу.

Руби зарыдала еще сильнее.

– Слишком по-о-о-здно! Тебе нужно было быть счастливой раньше! Тогда бы я не испугалась быть матерью-одиночкой! А сейчас слишком поздно!

Шелли растерянно смотрела на дочь, пытаясь понять, что та имеет в виду. Она не чувствовала себя обиженной, просто ей было очень грустно.

– Но, дорогая, ты совсем не такая, как я! И если бы ты захотела стать матерью-одиночкой, у тебя все было бы совершенно по-другому.

Руби вскочила со своего стула; по ее щекам катились слезы, голос был сдавленным и дрожал.

– Я такая же, как ты. Люблю чай, все время пребываю в депрессии, подолгу валяюсь в кровати, много пла́чу, и еще я очень и очень одинока.

Мать Руби тоже встала и положила руки ей на плечи.

– Ну, если ты на меня похожа, тогда делай так, как сделала я. Ступай к врачу, и пусть он подберет тебе хороший антидепрессант. Лично мне помог лексапро.

Руби с удивлением уставилась на мать.

– Что?

– Последний год я сижу на антидепрессантах. Это изменило мою жизнь.

– Ты… что? – запинаясь, переспросила Руби, с трудом пытаясь переварить неожиданную новость.

– Нет причин страдать от депрессии. По крайней мере, достойной причины. Тебе тоже нужно получить свой рецепт.

Руби снова села за кухонный стол. Это было для нее настоящим шоком. Даже после бесчисленных ночей в слезах и нескончаемых дней, когда она была не в состоянии заставить себя встать с кровати, она никогда не рассматривала варианта с антидепрессантами. Это ей как-то в голову не приходило. А ее неискушенная мать, живущая в провинции, обошла ее в этом вопросе.

Остаток дня Руби просидела у матери на кухне. Она плакала, рассказывая ей об инъекциях гормонов, о том, как тяжело ей было пройти через это, о том, как она вспоминала, какой несчастной ей запомнилась мать, и как это заставило ее уйти прямо из кабинета врача. Теперь уже настала очередь Шелли лить слезы.

– Прости меня. Прости, мне нужно было тщательнее скрывать то, как мне было тяжело. Мне очень жаль…

Руби продолжала плакать.

– Ты не виновата. Как можно было скрыть такое? А ты старалась, я знаю. Правда.

– Да. Но очень жаль, что никто мне тогда не подсказал…

– Что не подсказал?

– Что это был мой долг. Помимо того, чтобы кормить вас, одевать и проверять ваши домашние задания, моим долгом было каким-то образом выглядеть счастливой. Ради вас. Чтобы вы могли это видеть. Прости меня.

Руби потянулась через стол и взяла ее за руку.

– Тогда ты никак не могла это сделать. Никак.

Так они и просидели до ночи – держась за руки, тихо разговаривая и прихлебывая свой жидкий чай «Липтон». И обеим стало легче.

* * *

Дети Джорджии сидели, уставившись на Марка Левайна. Он широко улыбался им, но как-то странно, не разжимая губ, как будто поймал что-то в рот и не хотел выпускать, однако при этом старался всем показать, что он очень рад.

– Итак, – начал он, – как вы оба поживаете?

Бет и Гарет продолжали смотреть на него с отсутствующим видом. Джорджия даже испытала своего рода удовлетворение: ее дети чувствуют, что он – придурок и что им не стоит с ним разговаривать. Губы Марка снова сжались в той же непонятной улыбке. Он предпринял еще одну попытку:

– Я здесь потому, что ваши мама с папой попросили меня выяснить, как вам живется сейчас, когда вашего папы тут больше нет.

Молчание.

– Я, например, слышал, что однажды вечером вас оставили дома одних. Это правда? Вы испугались?

Джорджия опустила глаза и стала внимательно разглядывать свои руки, чувствуя, как у нее на лбу от волнения выступают капельки пота. Она раньше даже не догадывалась, сколько энергии может уходить на то, чтобы сдержаться и не убить кого-то.

И снова молчание. Благословенное, враждебное, угрюмое молчание ее детей.

Марк Левайн взглянул на Джорджию.

– Возможно, будет лучше, если я поговорю с ними наедине?

Джорджия испуганно взглянула на него.

– Но… Я не знала, что вам разрешается…

– Нам действительно разрешается задавать вопросы детям, когда родителей нет в комнате. В качестве гарантии для вас у меня есть диктофон, чтобы вы имели возможность полагаться не только на мои слова.

Джорджия, разумеется, хотела протестовать, но, учитывая то, как прошла их последняя встреча, приняла решение уступить.

– Конечно, вы можете это сделать. Я пойду к себе в спальню и закрою дверь.

– Благодарю вас, – сказал Марк Левайн. – Это не займет слишком много времени.

Джорджия встала и посмотрела на своих детей. Ее детей, которые сейчас были ее судьями, жюри присяжных и палачами. Ее капризные, любящие сочинять, наивные, обожаемые, непослушные и непредсказуемые детки, каждое слово которых сейчас будет записываться, словно произнесенное каким-нибудь Далай-ламой. Джорджия мельком глянула на Гарета. На прошлой неделе он придумал себе воображаемого друга – гигантского тарантула. Что ж, спроси у них, козел, с кем они хотели бы жить.

– Побеседуйте с мистером Левайном, о’кей? Говорите ему правду и отвечайте на все его вопросы. Мы оба хотим, чтобы вы просто рассказали о том, как вам живется.

Затем она медленной уверенной походкой прошла к себе в комнату. Зайдя туда, Джорджия закрыла за собой дверь, бросилась на кровать и, зарывшись лицом в подушку, издала громкий, насколько позволяла ситуация, вопль. Полежав так еще пару мгновений, она села и невидящим взглядом уставилась в пространство.

Джорджия задумалась о том, как она докатилась до этого – до ситуации, когда суд может признать ее никчемной матерью. Она стала вспоминать свою семейную жизнь. Перед глазами у Джорджии всплыла сцена, когда она накинулась на Дейла на улице из-за того, что тот никогда не забирает почту. Вспомнила, как по утрам выговаривала ему за то, что он вечно просыпал кофе на кухонную стойку, а она терпеть не могла вытирать все это за ним губкой, да потом еще и отмывать губку от кофе. Джорджия думала о том, каким глупым он ей казался, потому что не умеет пользоваться микроволновкой, и как он злился, когда газеты приносили с опозданием, но при этом ни разу не удосужился позвонить и пожаловаться на это. Она пыталась сообразить, в какой момент ей стало все в нем не нравиться и когда она перестала сдерживаться и начала демонстрировать ему это. Должно быть, после рождения детей. Джорджия слыхала, что такое часто бывает. Но почему? Может быть, после того как потомство произведено на свет, женщина подсознательно решает, что мужчина уже выполнил свою основную функцию, и поэтому разными способами дает ему понять, что больше в нем не нуждается? Но почему у нее возникло такое чувство? Не хотела же она, в самом деле, воспитывать детей одна. Не хотела снова начинать знакомиться с мужчинами и ходить на свидания.

Джорджия подумала о Сэме, о том, как покупала себе цветы. О том, как танцевала на стойке бара, а какой-то мужик пытался ее оттуда согнать, потому что хотел увидеть там девушку «погорячее». О парне, за которым гонялась в «Хоул фудс». Эти кадры, один унизительнее другого, проносились в голове словно вспышки. И конечно же, Джорджия вспомнила свое безумие с Брайаном, которое заставило ее выбежать из дома, оставив детей в квартире одних.

Она осознала, что, видно, действительно спятила. И винить в этом некого, кроме себя. Джорджия считала себя вправе срывать раздражение на Дейле в любой момент и по любому поводу. А когда он ушел от нее, она посчитала, что имеет право действовать без тормозов. В какой-то момент она потеряла контроль над собой, а сейчас теряла еще и контроль над своим будущим в качестве матери. Джорджия сидела и думала о том, что ее дети сейчас говорят о ней. Она вспомнила, как ее как-то вызвали в школу из-за того, что Гарет ударил другого мальчика. Она пришла и разговаривала с директором, в то время как Гарет, пристыженный и взволнованный, сидел на лавочке в коридоре. Что ж, это можно считать реваншем, не так ли?

Минут через двадцать пять, показавшихся Джорджии вечностью, она решила выглянуть и посмотреть, что там происходит. В конце концов, она их мать!

– Я просто хочу убедиться, что у вас все в порядке! – сказала она, стоя в спальне и высунув голову за дверь.

Все находились на своих местах: дети сидели на одном диване, Марк Левайн – напротив них на другом. Никто, похоже, не был травмирован. Никто, похоже, на нее не злился.

– Собственно, мы как раз закончили, вы вовремя, – сказал Марк Левайн.

Ничто в его поведении не указывало на какой-то шокирующий, катастрофический исход. Он улыбнулся Джорджии своей обычной натянутой улыбкой, попрощался с детьми и ушел.

Джорджия посмотрела на детей. Они не выглядели расстроенными или сердитыми. Но все же ей ужасно хотелось попросить их воспроизвести весь этот разговор по минутам. Однако вместо этого Джорджия сделала то, чего не делала уже очень давно: она сдержалась. Она вошла в гостиную и села рядом с Бет и Гаретом, после чего ласково спросила их:

– Вы в порядке, ребята?

Оба дружно кивнули. Она внимательно осмотрела их – не нужно ли что-нибудь сделать?

– Может быть, кто-то из вас хочет о чем-то спросить?

Оба промолчали. Выглядели они целыми и невредимыми.

– Ну ладно. Тогда кто хочет перекусить?

Правило 10

Помните, что порой есть вещи более важные, чем вы и ваша ущербная личная жизнь, и почаще привлекайте друзей, которые могут помочь вам в этой самой вашей ущербной личной жизни

Всю дорогу до Индии я в основном проплакала. На этот раз мне было все равно, видит меня кто-то или нет. Мужчина, сидевший рядом со мной, спросил, не пересесть ли ему (благо, такая возможность была), и еще две стюардессы поинтересовались, не нужно ли мне чего-нибудь.

Когда я прилетела, встречать меня должна была подруга подруги приятельницы Серены из йоговского центра, женщина по имени Амрита. Уж не знаю, что сподвигло на это абсолютно не знакомого мне человека, но я была ей за это очень благодарна. У меня не было ни малейшего желания выглядеть сильной и безрассудно отважной. Индия представлялась мне страной, где на улицах нищенствуют прокаженные и нахально разгуливают коровы. В перерывах между приступами рыданий я умудрилась почитать в самолете сборник «Куда пойти в Мумбаи», и теперь мне трудно было представить, каким образом в городе, где издается такой путеводитель, параллельно существуют дети-попрошайки и священные коровы. Я уже просто не знала, чего ожидать.

Когда я вошла в здание аэропорта, первое, о чем я подумала: с виду он не особенно отличается от остальных аэропортов, где я уже побывала, – разве что, может быть, менее современный. Белые стены и полы, лампы дневного света, таблички, подсказывающие, куда идти. Но когда я забрала свой багаж и вышла на улицу, я сразу поняла, что нахожусь в Индии. Повсюду царил хаос. Водители ветхих такси во все горло зазывали к себе пассажиров, выходящих из аэропорта. Машин на парковке было пруд пруди, и они отчаянно сигналили, пытаясь выехать. Было очень жарко и душно, а в воздухе висел какой-то странный, трудноопределимый запах.

Если бы меня не встречала дальняя знакомая Серены, нервный срыв у меня мог бы случиться прямо там, на месте. Но как только я вышла, ко мне сразу подошла красивая женщина с длинными черными волосами, одетая в джинсы и свободную тунику.

– Простите, это вы Джулия?

– Да, я. А вы, должно быть, Амрита.

– Точно. Добро пожаловать в Мумбаи.

Мы сели в ее маленький автомобиль и поехали. Было уже темно, так что мне плохо было видно, что за окнами. Мне казалось, что вдоль дороги я различаю самодельные хижины и людей, спящих на улице, но я не была в этом уверена. И даже надеялась, что ошиблась.

Амрита бодро поинтересовалась насчет моего проекта:

– Я слышала, что вы пишете книгу об одиноких женщинах в разных странах мира?

Я скривилась: сейчас мне меньше всего хотелось об этом говорить. Поэтому я сразу же поправила ее:

– Я здесь для того, чтобы найти утешение. Я слышала, что Индия – особое место.

Амрита молча кивнула. Даже не кивнула. У нее была странная манера неопределенно покачивать головой, так что в итоге было непонятно, означает это «да» или «нет». А еще у нее была манера постоянно сигналить на ходу – впрочем, как и у большинства местных водителей.

Амрита в очередной раз нажала на сигнал и сказала:

– Бо́льшая часть йоговских ашрамов находится за городом. Вы планируете направиться в один из них?

– Да. У меня есть на примете один ашрам, который посоветовала мне моя подруга Серена.

Амрита продолжала сосредоточенно рулить и сигналить. Выглянув в окно, я увидела стремительно пронесшуюся мимо молодую парочку на мопеде. Девушка устроилась на сиденье боком, и ее сари красиво развевалось на ветру.

– Мне кажется, – снова заговорила Амрита, – что написать книгу о том, каково это – быть одной, очень хорошая идея. Когда мы одиноки, нам приходится принимать много решений. Очень важных решений.

Она вдруг нахмурила свои густые черные брови, как будто что-то вспоминала. И я не могла не спросить…

– Какие решения, например, нужно принимать вам?

Амрита пожала плечами.

– Мне тридцать пять. Мои родственники прессуют меня, чтобы я выходила замуж. Я часто ходила на свидания, надеясь вступить в брак по любви. Но…

Казалось, она вот-вот расплачется. Мне в моем состоянии сейчас только этого не хватало – историй о чьей-то неудачной личной жизни. Однако я набрала побольше воздуха в легкие и стала слушать.

– У последнего мужчины, с которым я встречалась, не было денег. За все платила я: за обеды, кино и даже поездки. Моя семья решила, что я свихнулась. Они сказали, что он использует меня. Однажды мы были в магазине, и он попросил меня купить ему свитер. И я купила! А потом он бросил меня. Просто взял – и бросил.

По ее щекам покатились слезы. Я чувствовала себя Анджелой Лэнсбери из сериала «Она написала убийство». Куда бы она ни поехала, даже в отпуск, повсюду эта пожилая бедняга натыкалась на какое-нибудь убийство. А куда бы ни ехала я, передо мной неизменно разворачивались любовные драмы.

– Он заявил, что я слишком независимая и слишком зациклилась на своей карьере.

Слезы продолжали капать, а Амрита все ехала и сигналила. Я кивнула, стараясь продемонстрировать сочувствие.

– Ну, когда вы покупали ему свитер, он, похоже, ничего не имел против вашей карьеры.

Амрита энергично затрясла головой.

– Вот именно. Думаю, я встречалась с ним так долго именно потому, что мои близкие его ненавидели. Я думала, что это из-за кастовых различий: мы – брамины, а он – вайшья. Но сейчас я вижу, что мои родные были правы.

Я опять глянула в окно и на этот раз увидела, как мне показалось, нечто невообразимое. Целая семья – отец, мать, сын и дочь – втиснулись на один мопед. Я замотала головой, но видение не исчезло, все происходило в реальности.

Я ужасно устала. И хотя была бесконечно благодарна Амрите за то, что мне не пришлось брать такси в аэропорту, в данный момент я очень хотела, чтобы она просто заткнулась.

– Поэтому я разрешила своим родственникам подыскать мне пару. Они просмотрели брачные сайты и подобрали для меня несколько кандидатур. Гороскопы у всех этих мужчин хорошие, так что я собираюсь начать с ними встречаться.

Ух ты. Я встрепенулась. Брак через интернет? Гороскопы? Пока мы ехали в город по узким улочкам, Амрита рассказывала мне о том, как популярны у них эти самые брачные сайты, которые похожи на сайты знакомств, только посвящены конкретной цели – организации браков. Она поведала мне, что зачастую именно родители выкладывают туда фото своего сына или дочери.

– Ну, это как раз неплохо; детям не нужно забивать себе этим голову, – произнесла я.

Амрита удивленно подняла брови.

– Но они поступают так не поэтому. А потому что совершенно понятно: родители лучше знают, кто подойдет их детям.

Я вспомнила о своих романтических мучениях и подумала, что в этом есть определенный смысл.

Амрита также объяснила мне важную роль, которую играет в подборе партнера гороскоп, и рассказала всякие интересные вещи насчет планет, фаз луны и дат рождения, после чего у меня сложилось устойчивое впечатление, что это совсем не та астрология, которую имеет в виду «Нью-Йорк пост», печатая прогноз для знаков зодиака на текущий день.

– Если по гороскопу мы с мужчиной не подходим друг другу, я даже не стану с ним встречаться.

М-да, здесь определенно не Вест-Виллидж.

Мы припарковались в Южном Мумбаи возле скромного отеля, так сказать «эконом-класса», где я должна была остановиться. Пока Амрита помогала мне катить мои чемоданы через улицу, я вдруг сообразила, что у незамужних индийских женщин есть то, чего, по сути, нет у американок: резервный план. Они могут игнорировать устаревшие взгляды на брак своих родителей и искать свою любовь сами. А если это вдруг не сработает, их мамы, папы, тети, дяди, сестры, братья и прочие родственники с радостью займутся решением этого вопроса.

– А хотите завтра встретиться с моей сестрой? Она в свое время решилась именно на такой брак по договору и сейчас очень счастлива.

Я с удивлением посмотрела на Амриту. Весь следующий день я планировала проплакать, а к вечеру, возможно, начать соображать, как попасть в ашрам, который посоветовала мне Серена. С «исследовательским» аспектом я решила «завязать» и собиралась полностью посвятить себя тому, чтобы стоять на голове и пить манговый ласси[75].

– Думаю, это будет очень полезно для вашей книги.

Я не знала, как деликатно сообщить Амрите о том, что я готова скорее отгрызть собственную руку и колотить себя ею по голове, пока не отключусь, чем разговаривать с удачливой семейной парой о том, как они счастливы в любви. Поэтому я просто сказала:

– С удовольствием.

– Хорошо. Я заеду за вами завтра в полдень. Вам будет удобно?

Я согласилась и пошла в отель регистрироваться.

Номер у меня был небольшой, с двумя двуспальными кроватями, телевизором и письменным столом. Конечно, далеко не бунгало с мраморными полами, как было на Бали. С другой стороны, я ведь уже и не на Бали. И не в Китае. Я в Индии. Хотя до сих пор еще толком и не понимаю, что это, собственно, означает.

На следующий день я снова ехала с Амритой на ее машине. Разница между этим процессом по сравнению со вчерашним вечером была приблизительно такой же, как между днем и ночью. Пока мы с Амритой говорили о ее сестре Ананде, мне было трудно не заметить за окном ужасную бедность. По бокам шоссе тянулись какие-то полуразрушенные грязные постройки, больше напоминавшие сараи, чем человеческие жилища. Когда же мы заехали в город, где я должна была встретиться с Анандой, перед моими глазами словно предстал фоторепортаж, отснятый журналистом в странах третьего мира: голые дети на улице возле зловонных сточных канав. Дети, которые, вместо того чтобы учиться в школе, играют на кучах камней. Ребята постарше, которые стучали по обрезкам жести, рассчитывая получить за это какие-то гроши от туристов. Их босые матери, снующие из своих стоящих прямо на обочине самодельных лачуг на улицу и обратно. Когда нам пришлось остановиться, в мое окно начала стучать какая-то девочка. Она была чумазая, с большими безжизненными черными глазами. Девочка постоянно прикладывала пальцы ко рту жестом, который говорил, что она просит денег на еду. Амрита заметила, как я смотрю на нее.

– Не давайте этим детям денег. Это криминал, тут все организовано. Любые деньги все равно уходят к старшему, который отвечает за этот район. Дети тянутся к вам, потому что вы белая – они думают, что вам будет их жалко.

Я снова посмотрела на девочку, которая все так же прижимала грязные пальцы к губам. Собственно говоря, мне на самом деле было ее жалко. Неужели я действительно должна просто взять и проехать, ничего не предпринимая? Да, именно так. Мы поехали дальше. Когда мы проезжали через деревню, расположенную на самом берегу океана, я решила, что не стану поддерживать общепринятое клише. Не хочу уподобляться туристам, которые, вернувшись из Индии, голосом, полным непередаваемой жалости, рассказывают всем: «Ох, Индия, бедность там буквально невообразимая». Это не моя страна, не мои проблемы, я ничего об этом не знаю и знать не хочу.

Наконец мы подъехали к высотному дому с окружавшей его большой парковкой. С одной стороны располагалась лужайка с сочной зеленой травой, деревьями, кустами и лавочками. По местным стандартам это, похоже, было фантастическое место для жизни, хотя само здание, каким бы относительно шикарным оно ни казалось, все равно было покрыто слоем копоти. Впрочем, если вдуматься, то же самое можно было сказать практически обо всем в Мумбаи.

Одним из немногих правил, которые я знала, направляясь в Индию, было следующее: никогда, ни при каких обстоятельствах здесь нельзя пить местную воду. Проблема была настолько серьезной, что рекомендовалось даже не чистить ею зубы и беречь лицо, когда принимаешь душ.

Однако в данный момент я сидела перед женщиной, которая пригласила меня в свой дом. Она предложила поговорить, чтобы помочь в написании моей книги, и сейчас протягивала мне стакан воды.

– Вам, наверное, хочется пить. Сегодня очень жаркий день.

Взяв стакан, я подняла глаза и увидела, что она ждет, когда я это выпью. Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я считаю эту воду – а следовательно, и ее дом – грязными. И я пригубила.

– Спасибо, вы очень внимательны, – сказала я и живо представила себе, сколько разных бактерий и паразитов сейчас спускается по горлу в мой желудок.

– Амрита говорила мне, что вы пишете книгу о любви и о судьбе одиноких женщин по всему миру, – сказала Ананда.

Я вежливо кивнула.

– Это правда. И для меня это очень интересный опыт.

Ананда и Амрита сидели рядышком на диване, а я расположилась в кресле напротив них. К Ананде подошла одна из ее дочерей, девочка лет пяти, и забралась к ней на колени. Короткие черные волосы малышки были прихвачены сзади пластмассовой заколкой розового цвета.

– Амрита рассказывала мне, что вы решили выйти замуж по договору родителей, а не по любви.

Ананда кивнула, подтверждая. Было похоже, что ей очень хочется об этом поговорить.

– Да. Я как раз получила диплом по психологии и еще не знала, что буду делать дальше, но подумывала о докторской степени. В то время я, как и Амрита, ходила на свидания с мужчинами, с которыми познакомилась сама.

Я внимательно разглядывала сестер. До сих пор я находила Амриту очень привлекательной, но сейчас, увидев их рядом, подумала, что Ананда, наверное, еще красивее. Она была миниатюрнее и благодаря тонким чертам лица выглядела более изысканно.

– Но я была не такой, как Амрита. Когда наши родители говорили, что нашли для нее хорошего парня, она всегда отказывалась с ним встречаться. – Ананда положила руку сестре на плечо. – А я, по крайней мере, пыталась сделать родителям приятное.

Амрита лишь пожала плечами – с некоторым сожалением, как мне показалось. Ее сестра продолжила рассказ:

– Однажды родители сказали мне, что хотели бы меня кое с кем познакомить. Этот человек пришел к нам в дом вместе со своими родственниками. Наши родители начали с ними беседовать… А мы с ним ушли поговорить на террасу. Он показался мне славным. Через двадцать минут он спросил у меня, что я обо всем этом думаю. Я ответила: «О’кей, почему бы и нет?» После чего мы спустились и сказали нашим родителям, что поженимся.

При воспоминании об этом обе сестры начали смеяться. Ананда продолжала:

– Мои родители были в шоке, вы бы видели их лица! Они-то думали, что это будет очередной парень, которого я отошью.

– Когда Ананда позвонила мне, – добавила Амрита, – я решила, что она меня разыгрывает. Она потом еще полчаса убеждала меня в том, что говорит серьезно…

Я была сбита с толку.

– Но… я что-то не пойму… Это что, была любовь с первого взгляда? Или вам просто надоело таскаться на свидания?

Ананда пожала плечами.

– Я и сама не знаю. Он показался мне симпатичным.

Я смотрела на эту женщину с пятилетней дочуркой на руках и не знала, как бы спросить у нее поделикатнее. С другой стороны, вот я, вот – они, так что отступать некуда.

– Ну и… это сработало? Вы счастливы?

– Да!

Амрита решила дополнить слишком короткий ответ сестры:

– Ананда очень счастлива. Ее муж хороший человек. И это одна из главных причин, почему я позволила своим родителям мне помочь – потому что это так здорово сработало с моей сестрой. Я всегда думала, что это была всего лишь счастливая случайность, что ей просто повезло. Но сейчас я уже так не считаю. Возможно, мои родители и астрологи действительно знают лучше. Может быть, если я познакомлюсь с мужчиной, в отношении которого не питаю никаких ожиданий, больше шансов, что и у меня все получится.

Ананда улыбнулась.

– Сегодня вечером у Амриты два свидания. Одно за другим. Сейчас все не так, как было тогда, когда вступали в брак наши родители. Амриту никто не заставит выйти замуж, если она этого не хочет. Мы можем сами принимать решение.

Я подумала о своих знакомых женщинах в Нью-Йорке и по всему миру, которым совсем не по душе идея о том, чтобы впускать в свою личную жизнь кого-то еще. Возможно, начиная с определенного возраста, единственный способ найти подходящего партнера – это как раз подключение всех ресурсов, своего рода «сигнал всем постам» или «план перехват». Возможно, самое время широко уведомить компетентные органы, выставить блокпосты на дорогах и разослать поисковые группы.

– И сколько вы встречались со своим будущим мужем, прежде чем пожениться? – спросила я.

– Два месяца, – ответила Ананда. – Мы виделись с ним один-два раза в неделю.

На тот момент это показалось мне ничуть не хуже, чем встречаться с кем-то пять лет, а потом выяснить, что он тебе не подходит. Или поехать на Бали с женатым мужчиной, делая вид, будто он холостой. В том смысле, что это настолько безумный вариант, что может и сработать.

Амрита отвезла меня обратно в отель. Мимо трущоб, жалких лачуг, помоек и босоногих детей. И снова она заметила мою неловкость при виде всего этого и попыталась как-то поднять мне настроение:

– А вы знаете, ведь они не чувствуют себя несчастными.

Я вопросительно взглянула на нее, не понимая, что это может означать.

– Это их жизнь, другой они не знают. И они счастливы. У них нет радужных ожиданий, как у вас или у меня.

Я посмотрела в окно и увидела малыша примерно двух лет, мальчишку с замечательной желто-коричневой кожей, который стоял в грязи на улице перед своим маленьким «домом». В розовых шортах и белой футболке он выглядел просто очаровательно. «Ну наконец-то, – подумала я, – хоть одна симпатичная картина». Но насладиться ею в полной мере я не успела, потому что в этот момент по ногам малыша хлынул водопад мочи, насквозь промочив его красивые шорты и образовав лужу вокруг босых ножек. Я видела, что он при этом остался совершенно невозмутимым. Все мои внутренности мгновенно затянулись в тугой узел. Было очевидно, что в ближайшее время никто не приведет его в порядок. Наша машина двинулась дальше.

Пожелав на прощание Амрите удачи во время двух ее свиданий, которые должны были состояться сегодня вечером, я вернулась в свой номер, приняла душ и легла вздремнуть.

Проснувшись, я решила приодеться и сходить в модный ресторан, о котором прочитала в путеводителе «Куда пойти в Мумбаи». Назывался он «Индиго» и располагался всего в квартале отсюда.

Войдя внутрь, я столкнулась с теми, кто здесь, видимо, считался шикарной публикой, сливками местного общества. Мужчины были в джинсах, пиджаках и отглаженных рубашках, женщины – в платьях и туфлях на шпильках. Мне показалось, что я заметила там даже парочку индийских геев, что меня несколько успокоило: у меня отлегло от сердца, и я почувствовала себя почти как дома. Я поднялась по лестнице наверх, где в саду на крыше находился ресторан с отдельной крытой зоной для гостей.

Я сразу прошла в эту гостиную и направилась к бару. Заказав себе белого вина, я устроилась неподалеку от трех разодетых индианок чуть моложе сорока, которые курили, выпивали и очень громко болтали по-английски. Когда бармен принес мне мое вино, я как раз вспомнила картину, которую видела по дороге обратно в отель: индийская семья, живущая под мостом; трое детей бегают вокруг матери, которая сидит, обложившись со всех сторон своими немногочисленными пожитками. Потом перед моими глазами возник карапуз с текущей по ногам мочой. Я замотала головой, пытаясь прогнать навязчивое видение.

– Я просто вспомнила одного маленького мальчика, которого видела сегодня. На улице. Ужасное зрелище.

Бармен понимающе кивнул.

– Но знаете, эти люди не так уж и несчастны.

Старая песня.

– Вы хотите сказать, что им нравится жить в грязи и барабанить по консервным банкам, зарабатывая гроши на пропитание?

– Другого они не знают. Это их жизнь. Да, они по-своему счастливы.

Я пригубила вино и вежливо ему кивнула. Нет, мне этого определенно не понять.

Женщины справа от меня обсуждали нечто крайне важное. И я была бы не я, если бы не начала прислушиваться более внимательно. Похоже, у одной из них были проблемы с мужчиной, с которым она встречалась. Он хотел видеть ее не так часто, как она его. Женщина объясняла подругам, что он ей нравится и было бы глупо просто так порвать с ним, но в то же время ее жутко доставало то, что они видятся слишком редко. Она была очень возбуждена, размахивала руками и постоянно нервно поправляла волосы. Сердобольные подруги, рвавшиеся помочь, задавали ей вопросы и давали советы.

Я чуть не уснула прямо там, в баре. Нет, я серьезно. Стоило ли лететь в Азию – через Европу, Южную Америку и Австралию, – чтобы слушать всю эту ересь. Мои поздравления, дамы из Мумбаи. Я просто счастлива, что вы так усердно поработали ради своей независимости и своего одиночества. Вы пошли против традиций и старомодных семейных устоев, у вас есть работа, квартиры, вы ходите выпить в бары и водите к себе домой мужчин. И вот вам награда за то, что теперь вас не заставляют выходить замуж или заводить детей, если вы этого не хотите: вы сидите по ресторанам, как и остальные женщины по всему миру, и жалуетесь подругам на мужиков, которые недостаточно вас любят. Добро пожаловать на нашу общую вечеринку, девочки! Ну не анекдот?!

Будь я более амбициозна и любопытна, я бы обязательно спросила у этих женщин, а не хотели бы они вернуться к прежним порядкам. Я бы спросила, согласны ли они через несколько лет выйти замуж за того, кого им подыщут родители. И еще спросила бы, как, по их мнению, стоит ли отказываться от семьи, даже если это может означать для них долгие годы одиночества. Но я промолчала, потому что и они сами, и эти их дурацкие проблемы с мужчинами были мне до лампочки. Мне вполне хватало себя самой и своих собственных дурацких любовных проблем. Я расплатилась за вино и, выйдя из бара, стала спускаться по лестнице – мое настроение падало с каждой ступенькой вниз.

В отель я вошла в совершенно подавленном состоянии. Я чувствовала себя обманутой. Просто замечательно: все, что я получила, – это две недели любви. Не более того. И теперь мне нужно ехать и опять искать ее. Но на этот раз это должен быть мужчина, которого бы я любила почти так же, как Томаса, но чтобы при этом он был абсолютно свободен. Да, именно так. И это должно случиться очень скоро.

На следующий день я решила не вставать с постели. Вы можете себе такое позволить, если вас носит по всему миру, если вы в депрессии и если никто не звонит вам, чтобы подбодрить. Таким образом, я провалялась до часу дня. Такого со мной не случалось со времен глубокой юности, и ощущения были потрясающие. Но тут зазвонил телефон; это была Амрита. Я поинтересовалась, как накануне прошли ее свидания.

– Ну, это совсем не мой тип мужчин. Но оба очень славные. На сегодня мои мама с папой договорились еще с двумя.

– Да они у вас трудятся не покладая рук! – воскликнула я, стараясь казаться заинтересованной.

Что не соответствовало действительности. Я натянула покрывало под самый подбородок и закуталась поплотнее.

– Да уж, это верно. Интересно будет посмотреть, кто придет сегодня, – радостно сказала она.

Я перекатилась на правый бок и положила телефон на левое ухо.

– Похоже, вы немного возбуждены ожиданием.

Амрита рассмеялась.

– Должна признаться, что вы правы. Приятно, что о моей личной жизни уже некоторое время печется кто-то еще. Испытываешь большое облегчение.

Я задумалась над этой мыслью, и она мне понравилась: перепоручить кризис собственного одиночества другим людям и, таким образом, сделать это их проблемой. Может, мне остаться в Индии, попросить, чтобы меня удочерили и чтобы потом уже мое приемное семейство позаботилось обо мне?

– Как бы там ни было, но я подумала, может быть, вам будет интересно сегодня посмотреть на это? Для вашей книги.

Я перекатилась на спину и озадаченно положила руку на лоб.

– Ну, вообще-то… сегодня я собиралась в ашрам…

– Это можно сделать и завтра. А сегодня вы сами посмо́трите, как мы знакомимся с мужчинами. Как в одном из реалити-шоу, которые вы, американцы, так любите. Очень вуайеристично.

– Но разве это не приватное дело ваших семей?

– Да, но это не важно. Я скажу им, что вы приехали из Нью-Йорка и вам просто некуда больше пойти. Все будет нормально.

Поскольку был уже час дня, а я до сих пор еще не встала с постели, я осознала, что мои шансы попасть сегодня в ашрам весьма призрачны. Поэтому я согласилась. В конечном счете, получится классный материал для моей книги.

И тут телефон в моем номере снова зазвонил. Это была Элис. Я поделилась с ней подробностями своей поездки. Что еще остается делать, если у тебя нет мужа или бойфренда, которые могли бы попросить эту информацию? Нет, вы мне скажите! В общем, мне было немного грустно.

– Эй, Джулия, как ты там?

Голос Элис звучал подавленно, и я решила солгать:

– У меня все хорошо. Ты-то как?

В трубке раздался тяжелый вздох.

– Не знаю, как я все это переживу. Эта свадьба. Исландия… Я не выдержу.

– Но почему? – спросила я, хотя причина была понятна мне с самого начала.

– Потому что я не люблю Джима. То есть я люблю его, он мне очень нравится, но я не влюблена в него. Так-то.

Тут наступает самое время в нашем повествовании, чтобы лучшая подруга сразу же сказала: «Слушай, ну конечно же, ты не должна выходить замуж за мужчину, которого не любишь по-настоящему. Разумеется, не следует заводить такую семью. И разумеется, найдется кто-то более достойный тебя». Но, бога ради, я-то находилась в Мумбаи. А значит, не могла нести ответственность за то, что говорю или делаю.

– Элис, послушай меня. Послушай меня. Все равно выходи за него, ты меня поняла? Выходи за него.

Трубка надолго замолчала.

– Что, правда?

– Да, правда. Вся эта влюбленность – полная ерунда, иллюзия, она ничего не значит и длится недолго. Вы с Джимом подходите друг другу, нормально ладите?

– Да.

– Вы друг друга уважаете? Заботитесь друг о друге?

– Да.

– Так выходи за него. Нам всю жизнь промывали мозги, отсюда и эти великие ожидания. Выходи за него замуж, люби его, строй свою семью и живи припеваючи. А все остальное – сплошное вранье.

– Ты серьезно?

– Конечно серьезно. Сделай это, перешагни через себя. Иначе будешь жалеть.

На этом я повесила трубку и решила еще немножко поспать.

Амрита заехала за мной и повезла в дом своих родителей. Одета она была в длинную золотистую тунику поверх тонких черных шаровар. Легкий макияж, красная губная помада. Просто красавица.

– Я могла бы взять такси. Мне неудобно, что вы возите меня в такой вечер, когда вы, возможно, встретите своего будущего мужа, – пошутила я.

Амрита покачала головой.

– Если вы не знаете, куда ехать, таксисты обберут вас до нитки.

И мы снова поехали через этот чертов Мумбаи. Еще один беглый взгляд на павильон ужасов. В какой-то момент мы остановились на светофоре и я услышала громкий стук в окно. Обернувшись, я увидела совсем юную девочку, которая билась головой о стекло, чтобы привлечь мое внимание. Ей было не больше семи, и она держала на руках младенца. Освободив одну руку, девочка начала раз за разом показывать на свои губы. Я посмотрела на Амриту; мой рот сам по себе жалобно приоткрылся, в глазах стояли слезы. Амрита даже не вздрогнула. Просто поехала дальше.

После нескольких секунд молчания я попыталась сформулировать вопрос, чтобы как-то объяснить для себя происходящее.

– Эти дети ходят в школу?

Амрита неопределенно качнула головой.

– Некоторые ходят, но большинство – нет. Эти люди в основном мусульмане, и они не верят в образование. Они хотят, чтобы их дети побыстрее начали работать.

– Вы имеете в виду продавать арахис на улицах? – немного саркастическим тоном спросила я.

Я и вправду не могла ничего понять.

Амрита кивнула:

– Да, вроде того.

Остаток пути мы проделали в молчании.

Мы подъехали к многоэтажному дому, очень высокому и настолько сиявшему чистотой, что казалось, будто его построили и покрасили за день до этого. Миновав теннисный корт и открытый бассейн, мы остановились у парадного входа. В фойе нас встретил швейцар в униформе.

Родители Амриты встретили меня у дверей и пригласили войти. Мама Амриты, миссис Рамани, была одета в традиционное бело-голубое сари поверх трикотажной блузки с длинными рукавами. На мистере Рамани были простые брюки и рубашка, застегнутая на все пуговицы. В гостиной сидели три пожилые женщины и один мужчина, тоже пожилой. Когда мне их представили, оказалось, что это были бабушка Амриты, ее дядя и две тети. Меня пригласили присесть на диван рядом с бабушкой, а мать Амриты принесла мне стакан воды. В такой ситуации мне меньше всего хотелось кого-то здесь обидеть; поэтому я сделала большой глоток и поставила стакан на столик рядом с собой.

Амрита тоже села, и все они начали разговаривать на хинди; судя по их жестикуляции, я догадалась, что одна из тетей отпускает Амрите комплименты по поводу того, как она выглядит. Затем ненадолго взял слово отец, и все слушали его очень внимательно.

– Он рассказывает нам о мужчине, с которым я встречусь сначала. Он инженер на государственной службе, его работа как-то связана с газо-и нефтепроводами. Наши гороскопы очень хорошо сочетаются, и у него нет никаких возражений по поводу того, что я работаю.

– И еще – возраст. Ему не нужна очень молодая жена, – добавил отец.

Все одобрительно закивали головами.

– Два года он жил в Штатах. Он очень современный, – сообщил отец Амриты лично мне.

Находясь здесь, среди них, я чувствовала себя ужасно неловко. И понятия не имела о том, где мне нужно находиться, когда приедет потенциальный жених и его родственники.

– Может быть, мне выйти из дома или подождать в другой комнате?..

Мать Амриты взглянула на своего мужа, и он задумался. Воспользовавшись паузой, я быстро сказала:

– Знаете, когда приедет семья потенциального жениха, я пойду подышать свежим воздухом. Чтобы не мешать вам в таком личном деле.

Отец с матерью переглянулись, и он одобрительно кивнул.

– Пока мы будем говорить, вы с Амритой можете побыть в соседней комнате.

В дверь позвонили, и мать Амриты пошла открывать. Амрита нервно помахала мне рукой, давая понять, что пора уходить, и мы с ней, словно две застенчивые школьницы, прошмыгнули в соседнюю спальню.

Там мы сели по-турецки на ее кровати и принялись ждать.

– О чем они там говорят? – спросила я.

– Наши родители должны понравиться друг другу. Это очень важно. И те, и другие должны быть уверены в том, что жених и невеста из хороших семей.

– А что вкладывается в понятие «хорошая семья»?

– Ну, во-первых, эти люди из касты браминов, как и мы, а это уже много значит.

– Неужели кастовая система до сих пор играет столь важную роль?

– Ну, она уже не так важна, как раньше, но в вопросах брака это обязательно учитывается.

– Правда? – недоверчиво спросила я; мне казалось, что все это давно кануло в прошлое.

– В определенном смысле – да. Из моей касты, браминов, всегда происходили священники и учителя – интеллектуалы. Есть еще крестьяне. Есть рабочие. Это похоже на ситуацию в вашей стране: «синие и белые воротнички»; но тут это проистекает из многовековой традиции, и у нас каждой группе даны свои названия.

– А кто такие неприкасаемые? Это те, кого мы видели на улице?

– Да.

– Выходит, они родились нищими, в нищете и умрут, без какой-либо надежды продвинуться выше?

Амрита снова непонятно качнула головой.

– Правительство начинает им помогать, но они знают только такую жизнь.

Мне не хотелось вступать с ней в политические дискуссии в то время, когда она находилась за кулисами в ожидании важного свидания, однако все же это была тема, которую мне нелегко было понять. Амрита почувствовала мое несогласие.

– Вы, туристы, приезжаете в Мумбаи, видите проявления крайней бедности и фотографируете их. Потом уезжаете домой и думаете, что видели Мумбаи. Но Мумбаи, как и вся Индия, – это не только нищета. – В ее голосе прозвучал вызов, и я подумала, что нужно сменить тему.

– Хорошо, а о чем еще говорят между собой семьи?

– Они хотят узнать, хорошая ли работа у отца семейства, насколько ответственны его братья и сестры, где они работают. В основном, конечно, интересуются тем, насколько все они образованны. Это очень важно.

Через час в дверь спальни постучали и вошла миссис Рамани.

– Теперь ты можешь с ним познакомиться, – сказала она с робкой улыбкой. – Семья у него очень милая.

Амрита взглянула на меня, слегка пожала плечами – мол, была не была – и направилась к выходу. Я продолжала сидеть на ее кровати, оставшейся еще с тех пор, как Амрита была ребенком. У меня не было сил. Несколько минут я просто тупо смотрела в стену перед собой. Я уже начала понемногу отключаться, когда дверь вновь открылась и вошла миссис Рамани.

– Его семья ушла, а Амрита отправилась с ним на прогулку. Пойдемте, посидите с нами.

Я вскочила на ноги, стараясь не подавать виду, что только что чуть не уснула в чужом доме.

– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.

Я села на диван. Семья Амриты по-прежнему была в полном сборе. Наступил неловкий момент, во время которого мы просто сидели и смотрели друг на друга. Желая как-то исправить ситуацию, я вклинилась с вопросами по своему «исследованию».

– Мне показался очень интересным тот факт, что астрология при заключении браков в Индии играет такую важную роль.

Мистер Рамани энергично закивал.

– Да, это главное. Мы можем найти пару через интернет: из хорошей семьи, подходящего происхождения, с прекрасной работой. Но если гороскопы не совпадают, брак невозможен.

Миссис Рамани тоже закивала.

– У нас в Америке такого нет, и эта концепция кажется мне весьма своеобразной, – сказала я.

Мистер Рамани встал и принялся расхаживать по гостиной, растолковывая мне все это, словно учитель в школе:

– Все очень просто. Для заключения брака необходимо сочетание трех начал: эмоциональной, интеллектуальной и физической совместимости. Если хотя бы чего-то не хватает, такой брак будет неудачным.

Меня удивил момент с «физической совместимостью». Я полагала, что сексуальная жизнь супругов волнует индийцев меньше всего.

– Чувства могут возникнуть очень быстро, словно взрыв. Появляется сильное взаимное влечение, но длится это недолго. Если между супругами нет совместимости. А гороскопы отвечают на этот вопрос. Кто может предсказать, подходят ли люди друг другу? Ни они сами, ни их родственники сделать этого не в состоянии. А гороскопы могут.

Он продолжал говорить, все больше и больше интригуя меня. Если все это было правдой, тогда выходит, что этот народ бог весть когда додумался до того, что до сих пор ставит в тупик нас, недалеких американцев. Как узнать, сколько будут длиться ваши отношения? Если исходить из поразительно низкого уровня разводов в Индии (один процент), логично предположить, что эти люди нашли решение этого вопроса и определенно что-то знают. Разумеется, тут одновременно задействовано много факторов; например, насколько их ожидания при вступлении в брак отличаются от наших. Поэтому я решила продолжить свои изыскания.

– Прошу простить меня за вопрос, но где же здесь романтика?

Мистер Рамани продолжал вышагивать по комнате. То, что на первый взгляд показалось мне энтузиазмом учителя, просвещающего меня в вопросах индийской культуры, сейчас уже представлялось проявлением нервозности. Глядя, как он мечется по гостиной, постоянно сует руки в карманы и снова достает их оттуда, я вдруг сообразила, что мистер Рамани просто переживает, как и положено отцу, ожидающему свою дочь со свидания.

– Романтика? А что такое романтика? Пустой звук, – сказал он, недовольно поджимая губы.

Миссис Рамани, похоже, была с ним согласна.

– Вообще, это западное понятие. В Индии не думают ни о какой романтике. Тут думают о том, чтобы заботиться друг о друге. Вот я, например, забочусь о муже, – сказала она, показывая на мистера Рамани, – а он заботится обо мне.

И она с чувством приложила ладонь к сердцу. Я заулыбалась. В моей памяти всплыло, как Томас заботился обо мне, когда меня в самолете охватила паника. Это было как соль на рану.

Мистер Рамани между тем продолжал:

– А эти мужчины, которые стараются быть романтичными… Они говорят «детка, то», «детка, это»… Но если он может сказать «детка» вам, точно так же он может сказать это и другой девушке. Эти слова ничего не значат.

Я снова вспомнила Томаса. Он называл меня «моя дорогая». Пока еще одна «дорогая» не явилась вдруг с другого конца земли и не забрала своего «дорогого» обратно.

Мистер Рамани взглянул на часы. Амриты не было уже почти час.

– А сколько вам лет? – спросил мистер Рамани.

– Тридцать восемь.

– Вы не замужем?

Обе тети при этом вопросе встрепенулись и застыли в ожидании ответа.

– Нет, не замужем.

Мой стакан воды по-прежнему стоял на кофейном столике, и я нервно отпила из него.

Бабушка, похоже, поняла, что я только что сказала, и обратилась к отцу Амриты на хинди. Он перевел мне, о чем она спрашивала.

– А почему вы до сих пор не вышли замуж?

Ох, и снова этот вопрос. Я задумалась, какой из вариантов ответа выбрать на этот раз, и через несколько секунд просто озвучила очевидное.

– Думаю, я еще не встретила подходящего парня, – сказала я.

Мистер Рамани перевел, и бабушка грустно посмотрела на меня. Одна из тетей спросила у меня по-английски:

– А разве ваши близкие не ищут вам кого-нибудь?

Все внимательно смотрели на меня. Я покачала головой.

– Нет, в Штатах так не делают. Мы не подключаем родственников к таким вопросам.

– Но разве они сами не хотят, чтобы вы вышли замуж? – спросила миссис Рамани с ноткой тревоги в голосе.

Я чувствую себя намного более комфортно, когда сама задаю вопросы. Я снова пригубила воду.

– Хотят, и даже очень. Но мне кажется, они думают, что я и так достаточно счастлива.

Тут к разговору подключился дядя.

– Так не должно быть, – произнес он. – У человека в жизни есть много предназначений. Но одиночество к ним не относится.

Я судорожно сглотнула подступивший к горлу комок и постаралась кивнуть. Внутри у меня снова все затягивалось в узел.

Миссис Рамани наклонилась ко мне и уверенно сказала, как будто просто констатируя известный факт:

– Мы не должны идти по жизни в одиночку.

Я постаралась выдавить из себя улыбку, но почувствовала, как к моему лицу прихлынула кровь. Все внимательно смотрели на меня. В эмоциональном плане я на тот момент была на грани. По моим щекам медленно покатились слезы.

– Можно мне в ванную комнату? – дрогнувшим голосом спросила я.

Все растерянно переглянулись, не зная, как на это реагировать.

Миссис Рамани быстро встала.

– Да-да, конечно, пройдемте за мной.

Некоторое время я всхлипывала в туалете дома Рамани, стараясь делать это как можно тише. Минут через пять я услышала за дверью голос Амриты и звуки всеобщего возбуждения. Устав от переживания собственной драмы, я высморкалась, плеснула в лицо воды (что, смею вам напомнить, вообще никогда не помогает) и вышла. Едва я вошла в гостиную, как мистер Рамани тут же обернулся и радостно сообщил мне:

– Все получилось! Они собираются пожениться!

Амрита сияла. Появившиеся родители ее избранника широко улыбались и обнимали своего сына. Это был высокий мужчина с очень густыми, зачесанными назад черными волосами и пышными черными усами. Он выглядел так, будто вот-вот пустится отплясывать жигу. А я стояла в стороне и припухшими от слез глазами наблюдала за разворачивающейся передо мною сценой, напоминавшей классику жанра из фильмов кинокомпании «Мерчант Айвори продакшн».

Когда пыл всеобщих объятий и поцелуев начал спадать, Амрита подошла ко мне. Она взяла меня за руку и отвела на несколько шагов в сторону.

– Он был так мил. Мы просто разговаривали и разговаривали. У нас с ним очень много общего. Он очень веселый и умный! Мне ужасно повезло! Поверить не могу, что я выхожу замуж! – Она с радостным смехом обняла меня. – Сама бы я такого мужчину никогда не нашла! Никогда!

Мне оставалось только поражаться стремительности, с которой все это произошло. В Нью-Йорке, если парень тебе очень понравился, ты идешь с ним на второе свидание. А здесь – начинаешь строить планы насчет свадебной церемонии. Но, если вдуматься в то, каким чудом бывает встретить кого-то, с кем однозначно хотелось бы пойти на второе свидание, здешний подход, возможно, и правильный. Возможно, желание увидеться снова является подтверждением того, что с таким же успехом вы можете и обручиться, можете рискнуть и закрыть наконец эту тему.

Мистер Рамани достал бутылку шампанского, специально припасенную для такого случая, и мама Амриты раздала нам бокалы. Все были в экстазе. Причина была очевидна: две потерянные души, годами слонявшиеся неприкаянно, наконец-то нашли свое место рядом друг с другом. Еще две ниточки теперь будут связаны и вплетутся в общее полотно общества, не рассчитанного на одиночество. Новая чета соединит две большие семьи и создаст собственную семью. Решением, принятым в течение какого-то часа, они заняли свое, тщательно подготовленное для них место в этом мире, и теперь готовы двигаться дальше.

Помимо того, что я фактически вторглась в чужой дом в исключительно приватный момент жизни этой семьи, я также отдавала себе отчет в том, что если немедленно не вырвусь из атмосферы этого матримониального ликования, то просто выброшусь из окна. Я попросила Амриту вызвать для меня такси и поспешно ретировалась.

И вот еще одна поездка на машине. К счастью, дело было уже вечером, так что большинство детей, которые днем играли или побирались на улицах, теперь вместе со своими семьями спали на одеялах или на раскладушках вдоль дороги. В Мумбаи наступило время сна. Но некоторых детей постарше это не касалось. Когда мы остановились на светофоре, одна девочка с ампутированной ниже локтя правой рукой постучала своей культей мне в окно, одновременно левой рукой показывая на свой рот.

Таксист взглянул сначала на нее, потом на меня.

– Не давайте ей денег. Это спектакль. Организованная преступность.

Я посмотрела в окно. Спектакль удался на славу. Эта девочка мастерски играла роль нищего ребенка из Индии, у которого нет половины правой руки.

– А почему правительство им не помогает? Почему их бросили на улицах?

Таксист просто покачал головой. Пожалуй, идеальный ответ, на, бесспорно, очень сложный вопрос. А девочка по-прежнему барабанила в стекло своим обрубком.

Всего на мгновение я представила себе, как это должно выглядеть со стороны. Я, белая американка, разодетая в пух и прах, пялюсь на несчастного ребенка, отказываясь открыть окно, отказываясь помочь. Я еще раз посмотрела на эту немытую девочку со спутанными длинными черными волосами. Таково ее место в этом мире. Судьба ее касты. Она живет на улице и, вероятно, останется здесь до конца своих дней.

– Все, к черту, – достаточно громко произнесла я, после чего открыла сумочку и достала кошелек.

Опустив стекло, я дала девочке пять долларов. А потом дала денег еще четверым детям, которые подходили к нашей машине во время поездки. Таксист каждый раз только неодобрительно качал головой, а я мысленно посылала его куда подальше. Потому что нефиг. Ненавижу банальные общие места, но из песни слов не выкинешь: бедность в Мумбаи просто ужасающая, а условия жизни этих людей – кошмарные. А еще больше бросалось в глаза то, что никому, похоже, абсолютно нет до этого дела. Я действительно была той самой американской туристкой, которая не видела в Мумбаи ничего, кроме бедности. И которая потом приедет в Нью-Йорк и будет говорить: «Господи, в Мумбаи такая нищета! Просто ужас». Да, это как раз про меня. Заранее признаю́ свою вину по всем пунктам обвинения.

К тому времени, когда я добралась до своего отеля, меня начало мутить. Однако с момента приезда в Мумбаи в моем желудке постоянно присутствовало ощущение дискомфорта – из-за массы специй в еде, из-за постоянно висевшего в воздухе странного запаха, похожего на паленую резину, из-за всеобщей бедности. Так что я особо не обратила на это внимания. Я вошла в кабинку лифта и облегченно вздохнула. Эти поездки по Мумбаи, скажу я вам, способны выпить соки из кого угодно.

Пока я поднималась на свой этаж, в голове у меня крутились лица этих несчастных детей. И никуда не исчезали. Это было похоже на запущенный по кругу бесконечный фильм ужасов, который я была не в состоянии остановить.

Я приняла душ, надеясь этим как-то утихомирить свой желудок и смыть с себя последствия поездки в такси. Я начала думать о том, как в местных семьях люди переживают друг за друга, чтобы у всех были супруги, была своя семья, которая станет частью большого общества. И были другие люди, тоже со своими семьями, которые живут на улицах и которым никогда в жизни не будет позволено войти в это общество. И первым семьям – тем, которые живут в своих домах или современных многоквартирных комплексах, пьют шампанское и заботятся об образовании, – совершенно нет дела до вторых семей – тех, что на улице.

Подставляя лицо под струи воды, я уговаривала себя, что это настолько сложная проблема, что не стоит даже пытаться разобраться в ней за несколько дней. Но в моей памяти все равно всплывали пустые детские глаза. И то, как малыши механически махали рукой вслед нашей отъезжающей машине, словно какие-то роботы, изображающие детей.

После душа я вдруг почувствовала, что меня тошнит. Я вернулась в ванную комнату: оказалось, что у меня диарея. И вот так, ребята, я и провела эту ночь: постоянно бегала в туалет, потела и пыталась бороться с видениями – маленькие темные фигурки, спящие на улице, стоящие перед своими лачугами, просящие что-нибудь поесть. Я заболела в Мумбаи и была ужасно одинока.

На следующий день я проспала до полудня. А потом осталась в номере. Мысль о том, чтобы куда-то пойти, была мне невыносима. Мне нужен был тайм-аут, чтобы отдохнуть от Мумбаи.

Потом я подумала о маме Амриты. А ведь она была права. Мы не должны идти по жизни в одиночку, это противоречит человеческой природе. Нашего брата, одиноких людей, нужно жалеть. Нам остро не хватает сияния жизни – нам отказано в любви. И давайте смотреть правде в глаза. Как там у «Битлз»? «Все, что вам нужно, – это только любовь». У меня было все, за исключением этого, и моя жизнь казалась мне пустой.

Я понимала, насколько патетически жалостливыми были все эти мысли, но мне было наплевать. Когда я начинаю себя жалеть, что частенько бывает, я настолько потакаю себе в этом, что буквально своими руками довожу себя до состояния под названием «хуже некуда». Хоть копов вызывай, чтобы прекратить это безобразие, – в противном случае эта вечеринка самоистязания затянется на всю ночь.

Но сейчас я была в Индии. Где улицы в буквальном смысле забиты людьми в состоянии запредельной нищеты. Детьми, у которых нет дома, нет еды, нет одежды, нет рук. Как можно в такой ситуации сидеть тут и рыдать из-за того, что у меня всего-то нет бойфренда?!

У меня была надежда, что ответ на этот вопрос – «никак», но уверенности не было. Я что-то накинула на себя и спустилась к крохотной стойке консьержа. Там за столом сидела красивая женщина с жирно подведенными глазами. Волосы у меня были растрепаны, глаза припухли. Можно только догадываться, что она обо мне подумала.

– Простите, – хрипло сказала я; за весь день я еще не произнесла ни слова, и это отразилось на моем голосе, что, наверное, еще больше усугубило производимое мною общее впечатление. – Я хотела спросить, есть ли у вас тут какая-нибудь организация, куда я могла бы пойти работать волонтером. Ну, чтобы помочь.

Женщина за столом смутилась. К таким вопросам она определенно не привыкла.

– Простите, что вы имеете в виду?

– Я просто подумала, что могла бы несколько дней поработать, ну, чтобы помочь вашим людям. Тем, которые на улице.

Думаю, в этот момент она решила, что имеет дело с сумасшедшей. Женщина вежливо улыбнулась и ответила:

– Минутку, я сейчас проконсультируюсь с коллегой.

За спиной у нее была дверь, которая вела в заднюю комнату, и женщина скрылась за ней. Появилась она оттуда минут через десять.

– Мне очень жаль, но мы не можем дать вам никаких рекомендаций по этому поводу. Простите.

– Так что, у вас и правда нет такого места, куда я могла бы пойти и добровольно поработать?

Женщина покачала головой.

– Простите, нет. Это невозможно.

В этот момент к разговору подключилась девушка лет двадцати, работавшая за другим столом.

– Извините. Если я вас правильно поняла, вы хотели бы поработать волонтером?

Я кивнула и сказала:

– Да.

Ее глаза загорелись.

– По субботам вечером я и еще две мои подруги ходим на уличные праздники. Мы покупаем еду детям, которые приходят, и катаем их на аттракционах. Сегодня мы тоже пойдем туда.

– А можно мне с вами?

Она закивала.

– Конечно. Встретимся в вестибюле в шесть и поедем на моей машине.

Я едва не расплылась в улыбке.

– Большое спасибо!

– Нет проблем, – сказала девушка и протянула мне руку. – Кстати, меня зовут Хамида.

– Очень приятно. А я Джулия.

– Очень приятно, Джулия.

Вечером я очутилась посреди моря людей. Казалось, тут собралось все население Индии. Мы были на празднике под открытым небом, посвященном какому-то важному мусульманскому баба (духовному лидеру) в Мумбаи. Здесь были толпы подростков, были целые семьи, были парочки, и все кричали и смеялись. Стояло с полдюжины колес обозрения, все с яркой подсветкой, отчего эта картина напоминала очень большой и очень пыльный балаган. Из динамиков гремела индийская музыка, и мужской голос что-то без умолку говорил на хинди. В общем, тут царил хаос.

Я стояла вместе с Хамидой и ее подругами, сестрами Джайей и Кавитой. Эти девушки выглядели очень современно в джинсах и крутых модных блузках. Джайя и Кавита родились в Лондоне, их отец-бизнесмен вернулся сюда по работе. До приезда в Мумбаи они никогда в жизни не сталкивались с такой бедностью, и были глубоко этим потрясены. С Хамидой они познакомились в дорогой местной частной школе, где вместе учились, и теперь решили что-то делать, чтобы помогать нуждающимся.

Они занимались тем, что на празднествах и ярмарках высматривали детей, которые попрошайничали или просто бегали без присмотра, и предлагали им покататься на аттракционах или покупали им еду. Не много, конечно, но хоть что-то.

На меня, как на белую женщину, эти дети, разумеется, слетались, как пчелы на мед. Не прошло и нескольких мгновений, как рядом со мной стояло уже пятеро и все показывали пальцами на рот. Я взглянула на Хамиду и ее подруг, мол, теперь ваша очередь. Хамида заговорила с детьми на хинди. Они внезапно притихли; казалось, что они плохо понимают, что им говорят, и немного напуганы.

– Такое происходит постоянно, – шепнула мне Джайя. – Они сбиты с толку. Никто никогда не предлагал им покататься на «чертовом колесе».

Продолжая говорить, Хамида показала малышам на лотки с едой и аттракционы.

Дети явно были по-настоящему озадачены. Кавита тоже заговорила с ними. Было видно, что переключить их с роли попрошаек на обычных детей сложно: все равно что убедить марионетку, что на самом деле она – маленький мальчик. В конце концов после долгих уговоров девушкам удалось подвести детей к лотку, где продавали мороженое. Там все получили в руки по рожку и тут же принялись лизать их со счастливым выражением на лицах. Очень скоро малыши начали улыбаться, и нам удалось повести их на «чертово колесо». Там мы рассадили детей по кабинкам так, чтобы в каждой группе было по взрослому. Когда колесо начало вращаться, дети сначала заулыбались, а затем принялись весело смеяться, радостно показывая пальцами на горизонт и удивляясь, как далеко отсюда все видно. Они верещали и, сидя в разных кабинках, возбужденно махали друг другу руками.

Подобные действия с небольшими вариациями мы повторяли весь вечер, стараясь охватить как можно больше детей. Мы бегали с ними, покупали им еду, некоторых катали на колесе обозрения. Понятное дело, что на хинди я не говорила, зато я пускалась в смешные пляски и корчила рожицы, чтобы рассмешить малышей. Должна признаться, что я изрядно вымоталась. Я смотрела на этих трех молодых индийских женщин и искренне восхищалась ими. Они нашли путь к самому сердцу существующей проблемы и свои субботние вечера проводили не с парнями на вечеринках или в барах, а на этих шумных и грязных ярмарках, где им удавалось вдохнуть жизнь в нескольких детей, пусть даже ненадолго.

Когда я вернулась в свой номер, вся перепачканная мороженым и в пыли, я без сил рухнула на кровать. При мысли об этом вечере меня переполняла радость. Я помогла нескольким детям. Выходит, я человек не эгоистичный, а добрый. Не жалостливая плакса, а благородная мать всего мира… Знаете, как, бывает, невыносимо хочется почесать заживающую рану? Точно так же меня вдруг потянуло на мысли о Томасе. Я стала представлять себе, как они с Доминик летом отдыхают на природе, а их малыш ползает по зеленой траве; как они разворачивают рождественские подарки; как они воскресным утром лениво допоздна валяются в постели. Я попыталась прогнать эти мысли, заставить их уйти; чтобы встряхнуться, я начала ходить по комнате и случайно взглянула в стоявшее здесь большое зеркало с подсветкой сверху. И заметила целлюлит в верхней части своих бедер. Присмотревшись, я готова была поклясться, что видела первые его признаки на коленях.

Тут я не сдержалась. Мне стало невыносимо жалко себя. И я заплакала. Да, я плакала, но не из-за несчастных детей, а потому, что у меня было разбито сердце и целлюлит теперь был уже и на коленях.

Это явно был не тот момент, которым я могла бы гордиться.

Тем временем в Штатах

У Элис в спальне на кровати лежал чемодан с вещами, собранными для Исландии. Улетали они с Джимом через три дня, но она уже была готова в дорогу. Особого стресса в связи с этими сборами моя подруга не испытывала, поскольку считала, что раз они будут там во время полярной ночи, то практически не важно, что она наденет. Однако, как и во время поисков мужа, Элис не любила оставлять все на последнюю минуту.

Некоторое время у нее ушло на то, чтобы отыскать наряд для такого важного дня своей жизни. Нашла его Элис только на прошлой неделе вместе с сестрой Джима, Лизой. В конце концов остановились на белоснежном костюме из шерстяного жакета и юбки, причем рукава жакета и оборка юбки были обшиты мехом норки. Не слишком политкорректно, зато очень красиво, в стиле «Доктора Живаго». Элис мысленно отметила для себя, что после медового месяца нужно будет сделать пожертвование обществу «Люди за этичное обращение с животными».

Было всего девять часов утра, а ей уже было совершенно нечем заняться. Не нужно было ехать к Руби на укол. Ясное дело, отпала необходимость встречаться со всякими организаторами торжеств, флористами и диджеями, потому что свадьбы как таковой не будет. Элис внушила Джиму (а тот, соответственно, транслировал эту мысль своим родственникам), что считает свадьбу настолько интимным событием в их жизни, что не хочет делить его ни с кем, кроме него. И что она всегда мечтала, чтобы ее свадьба состоялась именно в Исландии – хотя это было чистое вранье, и его нужно было занести в список ее провинностей, где уже фигурировало использование меха несчастных норок. Родственники позволили им осуществить этот план при одном условии: заставили пообещать, что, вернувшись после медового месяца, они устроят грандиозное торжество уже здесь, в Штатах.

Так что теперь Элис сидела на своей кровати и весь предстоящий день делать ей было нечего. В данный момент она не была ни юристом, ни будущей невестой, ни даже чьей-то подругой. Она мысленно напомнила себе о том, что через несколько дней нужно позвонить Руби и узнать, как у нее дела. Нужно придумать, как спросить об этом по телефону. «Эй, Руби, я тут все думаю – ты уже беременна?» Потом Элис поняла, что это как раз одна из тех ситуаций, когда лучше ни о чем не спрашивать. Руби сама все расскажет, когда посчитает нужным. Элис пошла на кухню, налила себе чашку кофе и подумала, что все это напоминает ей времена, когда она ходила на свидания. Эти как бы случайные звонки на следующий день после важной встречи с перспективным мужчиной были просто невыносимы.

«Привет, Элис, это мама. Я тут уборкой занялась, кручусь с пылесосом. Вот я и подумала, как там у тебя все прошло вчера вечером?»

«Привет, Эл, это Боб. Ты, по-моему, говорила вчера, что собиралась на свидание. Ну и как?..»

«Привет, Эл, это я. Хотела спросить, как у тебя с тем парнем из инвестиционного фонда. Расскажи мне в деталях».

Когда Элис допивала вторую чашку кофе, она позволила волне приятного облегчения накрыть ее. Все, эти дни ушли в прошлое. Никаких больше телефонных звонков. Теперь у нее было время подумать о Руби и оказаться в числе тех назойливых любопытных, которые звонят и спрашивают: «Эй, Руби, ты уже беременна?»

К сожалению, у Элис было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о реальном грядущем событии – собственной свадьбе с Джимом. Поддавшись внутреннему импульсу, она сжала руками виски, стараясь хоть таким образом трансформировать оставшиеся в ее душе отвагу и целостность в какое-то действие. Но ничего не вышло. Потому что думать Элис могла только о том, что никогда больше не пойдет на свидание. Она понимала, что это слабость. Она понимала, что пора ей наконец остепениться, и пыталась этим проникнуться. Она даже пробовала вызвать в себе чувство вины – в противоположность моменту с убитыми ради меха норками. Но вместо этого все время вспоминала свои свидания, телефонные звонки и понимала, что движется в никуда.

В конце концов Элис все-таки решила позвонить Руби и спросить, как у нее все прошло. Та тут же подняла трубку и сразу все выложила. Как она в самый последний момент сбежала от врача; как съездила к матери и поняла, какой может быть женская депрессия; как и сама впала в настоящую депрессию. Также она поведала Элис о том, что уже давно не видела Серену. Элис встревожилась. Встревожилась и за Руби, и за Серену. И теперь у нее появилось, о ком подумать.

* * *

Марк Левайн сидел во главе длинного стола для переговоров. Дейл с Джорджией расположились по обе стороны от него друг напротив друга. Джорджия, понятное дело, была на грани нервного срыва. Она понятия не имела о том, что ее дети сказали Марку Левайну и, соответственно, не догадывалась, что сейчас услышит. Если он предложит какой-то вариант, который ее не устроит, придется нанимать адвоката, тратить бешеные деньги, и закончится все в суде. Однако Джорджия была готова пойти на это, если понадобится. Она не позволит, чтобы последнее слово насчет того, где в дальнейшем будут жить ее дети, оставалось за этим непредсказуемым Марком Левайном.

Джорджия взглянула на Дейла. Он выглядел странно, несколько неухоженным, что ли. Даже не побрился по такому важному поводу. Заставил себя надеть пиджак, но не удосужился повязать галстук. «Ну наконец-то, – подумала Джорджия. – Наконец-то до него дошло, что он со мной делает. Что он делает со своей семьей».

Марк Левайн раскрыл папку с их делом. Все молчали. Дейл положил руки перед собой на стол и теперь нервно поправлял кутикулы.

– Итак. Как вам известно, у меня была возможность поговорить с каждым из вас в отдельности, а также побеседовать с вашими детьми. Мои рекомендации будут следующими…

Закончить фразу он не успел, потому что Дейл вдруг перебил его.

– Я считаю, что дети должны остаться с Джорджией, – сказал он, не отрывая глаз от своих ногтей.

Джорджия вздрогнула от неожиданности, посмотрела на Дейла, а затем быстро перевела взгляд на Марка Левайна. Уж не ослышалась ли она? Нужно было в этом убедиться.

– Что? – переспросила она.

Дейл поднял голову и посмотрел на Марка Левайна и Джорджию.

– Она действительно хорошая мать. Просто у нее сейчас трудный период, вот она и допустила ошибку. Думаю, больше такого не повторится. Правда?

– Конечно. Не повторится. Никогда.

Марк Левайн снял очки и устало потер глаза. Потом взглянул на Дейла.

– Вы в этом уверены?

Дейл кивнул и снова потупил взгляд. Джорджии показалось, что на глазах у него блеснули слезы. И она решила вовлечь бывшего мужа в разговор, чтобы не осталось никаких сомнений.

– Правда, Дейл, ты не возражаешь? – спросила она.

На самом деле ей не так важно было убедиться в этом, как увидеть, действительно ли Дейл плачет. Он на миг поднял глаза на Джорджию и пробормотал:

– Да. Уверен.

Это и вправду были слезы. Дейл снова быстро отвернулся. Джорджия почувствовала, как ее переполняют самые разные эмоции. Это была жалость к нему, ведь он выглядел совершенно убитым; благодарность за то, что он изменил свою точку зрения; сожаление, что все так по-дурацки получилось. А объединившись в едином гигантском порыве, смесь всех этих чувств уже поразительно напоминала любовь.

– Что ж, думаю, я могу с этим согласиться, – сказал Марк Левайн. – Я собирался порекомендовать вам…

– А нам обязательно это знать? – резко перебила его Джорджия. – Я имею в виду, ведь мы же договорились между собой. Действительно ли нам теперь нужно знать, что вы собирались нам порекомендовать?

Марк Левайн обиженно поджал губы, но ответил вежливо:

– Нет, думаю, не обязательно. Но считаю своим долгом посоветовать вам найти способ контролировать свой гнев. Абсолютно недопустимо, если вы будете демонстрировать перед детьми что-то иное, помимо того, что между вами и вашим бывшим мужем сохранились доброжелательные отношения.

– Я полностью с вами согласна, мистер Левайн. Благодарю вас.

– Не хотите ли оговорить свои права насчет возможности встречаться с детьми? – спросил мистер Левайн у Дейла.

– Можно я буду забирать их на уик-энд? – сказал Дейл. – И приглашать на обед раз в неделю?

Джорджия кивнула.

– Да, конечно. А если ты захочешь видеться с ними чаще, я уверена, мы сможем что-нибудь придумать.

На лице Дейла появилось подобие улыбки, после чего он снова опустил голову.

Мистер Левайн встал из-за стола.

– Что ж, я очень рад, что все закончилось на такой оптимистической ноте. Мне нужно будет еще оформить кое-какие бумаги. – Он уже направился к выходу, но вдруг обернулся и подозрительно посмотрел на Джорджию и Дейла, которые по-прежнему оставались за столом. – А у вас тут все будет в порядке?

Джорджия с Дейлом на языке мимики и жестов попытались всячески заверить его, что не кинутся душить друг друга, как только он уйдет.

Едва дверь за ним закрылась, как Дейл положил руки на стол и уронил на них голову. Джорджия подалась вперед и коснулась его локтя. Теперь Дейл рыдал по-настоящему. Раньше Джорджия лишь однажды видела его таким – на похоронах матери. Тогда ей показалось это ужасно трогательным. Она помнила, как Дейл плакал навзрыд на парковке перед кладбищем, а она стояла рядом и гладила его по спине. В тот момент ее переполняла любовь к нему и понимание, что вот так муж и жена переживают вместе события в их жизни – рождение детей, смерть близких. Она была растрогана и гордилась тем, что оказалась в такое время рядом с Дейлом и смогла поддержать его. Точно так же и сейчас Джорджия испытывала глубокую любовь к нему. В этом маленьком конференц-зале она вдруг поняла, что пройденный путь нельзя недооценивать. И даже если теперь все изменилось, к их общему прошлому следует относиться с уважением и – она бы даже сказала – лелеять его. И когда Джорджия во второй раз коснулась руки Дейла, пытаясь утешить его в тяжелую минуту, она уже догадывалась, что он, видимо, чувствует то же самое. Наконец стала заметна тяжесть того, что их общая история разрушена, а семья распалась. И хотя в тот момент Джорджия чувствовала к Дейлу великую нежность, одновременно она испытывала и некоторое мстительное удовлетворение. Наконец-то он понял. Наконец-то раскаялся. Наконец-то проявил серьезность.

– Она меня бросила, – неожиданно выпалил Дейл, подняв голову и взглянув на Джорджию своими большими заплаканными глазами.

Она надеялась и молилась, что не ослышалась и все поняла правильно.

– Что, прости? – на всякий случай переспросила Джорджия, и в ее голосе снова промелькнули прежние высокомерные нотки.

– Она меня бросила, Джорджия. Мелеа меня бросила. – Дейл схватил Джорджию за руку и отвернулся. – Она сказала мне, что не хочет встречаться с мужчиной, у которого есть дети. Это слишком сложно.

Джорджия набрала побольше воздуха в легкие и уже спокойно спросила:

– Так ты поэтому не стал бороться за детей? Потому что раньше рассчитывал воспитывать их вместе с ней?

Дейл в нынешнем уязвимом положении был слишком слаб, чтобы солгать.

– Я думал, что из нее получится прекрасная приемная мать.

Джорджия чувствовала, что в этот момент имеет полное право сказать и сделать очень многое. Можно было заорать на Дейла, обвинив его в том, что он видел в своих детях всего лишь декорации к воображаемой сказочной жизни с Мелеа. Что нужно было думать головой, прежде чем ломать их двенадцатилетний брак. Что из-за этого разрыва их сын и дочь теперь в числе детей, живущих в неполных семьях. Что происходящее в эту самую минуту может наложить отпечаток на их психику, который может проявиться через много лет. И что он, похоже, ничего этого не заметил, потому что был занят тем, что лил слезы по своей бразильской шлюхе – да, она имела право мысленно называть ее именно «шлюхой», и пусть Марк Левайн со своими замечаниями катится к чертовой бабушке, – с которой Дейл и знаком-то каких-то несколько месяцев.

Однако Джорджия понимала, что сейчас не время думать о Дейле или об их неудавшейся личной жизни. Он был полностью занят мыслями о себе. А ей пришла пора подумать о двух своих замечательных детках и о том, как максимально наполнить их жизнь радостью, весельем, стабильностью и дисциплиной. Вот чем она обязана сейчас заниматься. Этим, и только этим.

* * *

Часто бывает так, что утро действительно оказывается мудренее вечера. Встает солнышко, люди просыпаются отдохнувшие, и свет нового дня помогает им увидеть ситуацию не такой уж и безрадостной. Но бывают в жизни человека такие жуткие времена, когда все настолько плохо, что утро не приносит ничего, кроме новых страданий, новых слез и нового осознания свалившихся на него несчастий. Для Серены и Кипа это утро началось именно так. Кип, который спал на диване, положив голову Серене на колени, проснулся в слезах. Затем он резко вскочил и закричал:

– Я хочу поговорить с мамой! Я хочу поговорить с мамой!

– Я сейчас ей позвоню, – сказала Серена, тоже вскакивая и хватая телефон.

Было шесть утра. Серена боялась представить себе, что пережила бедная Джоанна за эту ночь. Пока Серена набирала номер, Кип стоял рядом с ней, напряженный, с мокрыми глазами, тяжело дыша.

– Джоанна? Это Серена. Кип хочет с вами поговорить.

Серена протянула ему трубку, а он взял ее медленно и осторожно, как будто она могла взорваться у него под ухом.

Кип слушал молча. Серена понятия не имела, что Джоанна ему говорила. Как там Роберт?

– Уффф, – наконец сказал Кип. – Это действительно здорово, мама. – И повесил трубку.

Серена стояла и вопросительно смотрела на него.

– Папа возвращается домой, – с облегчением сказал мальчик, после чего вернулся на диван и лег на живот.

Затем он взял пульт дистанционного управления и включил фильм с Робертом в главной роли, где тот играл ковбоя, разыскивающего своего пропавшего сына.

Роберт возвращается домой? Это хорошо или плохо? Ответа у Серены не было. Было только одно, что она могла сделать в данной ситуации. Этим она и занялась.

– Я приготовлю тебе омлет с беконом, хорошо? – крикнула она Кипу.

– Да, спасибо, Си, – ответил тот, уставившись на экран.

Серена приступила к работе.

В девять Джоанна перезвонила Серене и ввела ее в курс дела. С дыханием у Роберта легче не стало, и его перевели на искусственную вентиляцию легких, что, конечно, хорошей новостью никак не назовешь. Джоанна также сообщила ей, что сейчас мать и брат Роберта летят сюда из Монтаны, а ее родители – из Чикаго. Она надеется, что Серена впустит их в квартиру. Серена, естественно, согласилась; она была готова помочь всем, чем только сможет.

Домашний телефон разрывался. Джоанна начала звонить из больницы, и теперь люди, если не могли пробиться к ней на мобильный, звонили домой. Близкие друзья, просто знакомые, коллеги, агенты, менеджеры – все звонили сюда. К несчастью, эта новость также просочилась в прессу, и перед их домом разбили лагерь репортеры и фотографы. Начали приносить цветы и еду.

К полудню приехали родители Джоанны. Скромная пожилая пара, оба невысокие, седые и симпатичные, они втащили в прихожую свои чемоданы на колесиках и стали снимать пальто. Кип встретил их у дверей, после чего они еще минут пятнадцать по очереди обнимали и тискали его. В конце концов они оторвались от внука и тут увидели Серену.

– Привет, я Джинни, – сказала мама Джоанны и протянула ей руку. – Джоанна много о вас рассказывала, Серена.

Серена подала ей руку.

– Я рада, если смогла чем-то помочь.

– Ну, вы сделали намного больше, – сказал отец Джоанны, также протягивая ей руку. – Я Бад.

– А теперь, – сказала Джинни, – чем мы можем помочь?

Серена поняла, что перед ней двое крепких немолодых людей, которые привыкли справляться с горем и трудностями проверенным дедовским способом – погружаясь в работу. Поэтому она поручила Джинни уборку, а Бада попросила взять на себя телефон – самой ей было очень трудно готовить и одновременно отвечать на многочисленные звонки. Кип же вновь и вновь смотрел фильм с участием отца, погрузившись в состояние некоего транса, близкого к коматозному.

В два часа позвонила Джоанна и сообщила, что они уже едут в скорой помощи и будут дома через пять минут. К их приезду все было готово. Спальня блестела чистотой, благодаря Джинни, которая все пропылесосила и протерла. Еды хватит на несколько дней вперед. И толпа фотографов внизу тоже была под контролем, потому что Баду все это надоело и он вызвал копов, так что теперь там присутствовала также и полиция. Какая умница этот Бад!

Никто не знал толком, что будет дальше. Все просто сидели и ждали, когда в квартире появятся Джоанна с Робертом.

У них был свой отдельный громадный лифт с выходом прямо в лофт. Когда они наконец приехали, в их дом вошла новая реальность. Роберта на носилках ввезли двое санитаров. За ними следовали две медсестры в белых халатах и еще один мужчина в зеленом, как у хирургов, костюме – очевидно, доктор. Джоанна шла вместе со всеми. Она держалась стойко, но была бледна и выглядела намного старше, чем когда покидала эту квартиру двадцать четыре часа назад. Все они сразу направились в спальню. Роберт был без сознания, но дыхательной трубки в горле у него не было. Он был подключен только к капельнице, которую катила рядом с носилками одна из медсестер.

Они привезли его домой умирать. Серена наконец позволила себе эту мысль. Но об этом подумала не только она. Едва увидев носилки отца, Кип заплакал.

– Мама, он проснется? КОГДА ОН ПРОСНЕТСЯ, МАМОЧКА?

Джоанна хотела обнять его, но он убежал.

– НЕТ! НЕТ! – Кип бросился в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

В два тридцать из Монтаны приехала мать Роберта. Это была хрупкая женщина в джинсах и водолазке. Маленькие ножки были обуты в модные кроссовки «Нью-Бэланс», на голове химическая завивка – тугие завитки светло-каштановых волос. Очевидно, перелет был долгим и печальным, и она, похоже, берегла энергию до последней капли для своего сына. Как только мать Роберта вошла, она поцеловала Джоанну, кивнула всем остальным и тут же прошла в комнату к сыну.

К пяти начали съезжаться друзья. Не просто друзья, а только самые близкие. Узкий круг. Самый-самый-самый узкий. Всего около двадцати человек. Два десятка очаровательных людей, которые вели себя очень достойно, разговаривали негромко и сдержанно, но не скорбно, иногда даже шутили и праздно болтали, но всегда с пониманием ситуации.

Серена осуществляла общий контроль, но не за гостями, а за едой, которая все время прибывала. Каждый, кто приходил, обязательно приносил с собой торт, бутылку спиртного или блюдо с закуской. Серена распаковывала, что могла, находила всему свое место, как будто вдруг оказалась хозяйкой импровизированной вечеринки. Она заказала одноразовую посуду, установила фуршетные столы, а к семи часам подготовила полный бар.

К девяти Серена включила через стереосистему спокойную джазовую музыку (которую так любил Роберт). Похоже, никто не собирался расходиться. Серена никогда ни с чем подобным не сталкивалась и сейчас была поражена глубиной и значимостью происходящего.

Кроме того, это были необычные люди – известные киноактеры и киноактрисы, телеведущий, писатель, получивший «Оскара» за лучший сценарий к фильму. Серена начала осознавать: в том, что сейчас разворачивалось у нее перед глазами, было что-то первобытное. Эти ребята из шоу-бизнеса были отдельным племенем; одного из них постигло несчастье, и все они собрались рядом. Потому что так поступали все человеческие существа еще с начала времен. Они собирались вместе. Поддерживали друг друга. Вместе плакали. Вместе ели.

Время шло, и все продолжали разговаривать и пить, пока кто-то вдруг не заплакал. И тогда слезы появились на глазах у всех, атмосфера стала мрачной, повисла тишина. Мужчины всхлипывали, женщины стояли, обнимая друг друга. Люди из этого племени своих эмоций не стесняются, но и не хвастаются ими, не выставляют напоказ.

Каждый раз, когда Джоанна входила в общий зал, все выжидательно замолкали. Она смотрела на одного из гостей и спрашивала:

– Не хотите ли повидать Роберта?

Тот молча кивал, отставлял свой бокал и шел в спальню. Несмотря на то что сама Джоанна переживала настоящий кошмар, наблюдая за тем, как медленно умирает ее муж, она не забывала и о других и позволяла каждому отдать последнюю дань уважения Роберту. Было уже понятно, что продлится это недолго.

Все это время Кип прятался у себя в комнате. Среди пришедших был один очень молодой киноактер, Билли, который только что снялся в своей первой романтической комедии, и ему прочили большое будущее. Кип позволил Билли войти к нему и поиграть вместе с ним в видеоигры. Но и только.

Серена выпила воды и поставила стакан на стойку, когда на кухню зашла Джоанна.

– Я понимаю, что Кипу это очень не нравится.

Серена обернулась к ней.

– Все эти люди в его доме разговаривают, смеются, тогда как его отец в это время… – Джоанна осеклась. – Но потом он будет это вспоминать. Он запомнит атмосферу любви и всех этих людей, которые оказались здесь, потому что любили его отца.

Джоанна закрыла лицо ладонями и расплакалась. Серена подошла к ней и обняла. Едва она прикоснулась к Джоанне, как та тут же выпрямилась и взяла себя в руки.

– Я в норме. Правда. Мне нужно возвращаться. – Она развернулась, чтобы уйти, и вдруг испуганно обернулась.

– О господи, Серена. Вы ведь все это время пробыли здесь… Как вы? Может быть, вам нужно уйти? Я… За всем этим я даже не спросила у вас, не нужно ли вам уйти или еще что-то…

– Я в порядке. И никуда мне не нужно. Пожалуйста, больше не волнуйтесь об этом.

– Спасибо вам.

Когда Джоанна ушла, Серена вдруг сообразила, что в данный момент ей и вправду больше некуда идти. Никто в мире не нуждается в ней так, как эти люди. Нет у нее ни парня, ни ребенка. Нужно позвонить Руби и объяснить ей ситуацию, чтобы та не переживала, вот и все. Здесь, в этой комнате, где все присутствующие словно слились вместе в едином порыве любви и скорби, где никто не хотел покидать Роберта и оставлять друг друга, Серена чувствовала себя невесомой. Ничем не связанной. У нее было такое ощущение, что, если бы не группа этих людей, которых нужно было покормить и о которых нужно было заботиться, она могла бы просто воспарить над землей и улететь в небеса.

Каждые несколько часов приезжал доктор, чтобы проверить состояние Роберта. Его фамилия была Гровнер, но все звали его просто Генри. Это был старый друг семьи, случайно оказавшийся онкологом: именно поэтому Роберту разрешили оставаться дома, обеспечив при этом фантастический уход. В очередной раз доктор приехал в половине двенадцатого вечера и сразу прошел к Роберту. В полночь из спальни раздался плач матери Роберта и слова Джоанны:

– Все будет хорошо, все будет хорошо…

К гостям вышел доктор Гровнер. Все притихли. В страшном ожидании. Со слезами на глазах.

– Уже недолго, – тихо сказал он.

Билли, который находился в гостиной, начал всхлипывать, и мать Джоанны подошла к нему и, утешая, ласково погладила по руке. Одна из женщин бросилась в ванную, откуда послышались ее рыдания. Еще одна очень красивая женщина, которую Серена узнала по фильму, где та играла вместе с Робертом главную роль, вдруг начала нервно раскачиваться вперед и назад. Затем вышла Джоанна. Она улыбнулась и прошла прямо на кухню, к Серене. В руках у нее была махровая салфетка, и она направилась к крану, чтобы намочить ее, потом отжала лишнюю воду. Серена насыпала лед в ведерко, когда Джоанна сзади подошла к ней.

– Вы не должны этого делать, если не хочется, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанной… Но если все-таки хотите, вы можете попрощаться с ним.

Из глаз Серены брызнули слезы. Она немедленно закрыла лицо руками и смущенно отвернулась. Затем быстро вытерла мокрые щеки и с улыбкой посмотрела на Джоанну.

– Да. Я хотела бы.

Когда Серена вошла в спальню, там было темно. Через окно с видом на Гудзон пробивался свет далеких огней Нью-Джерси. Все освещение состояло из одинокой свечи, создавая обстановку полного покоя. На стуле у кровати сидела мать Роберта и с закрытыми глазами держала его за руку. В дальнем конце комнаты находилась медсестра, почти невидимая в густой тени. Джоанна села на стул по другую сторону кровати и посмотрела на мужа. Кипа здесь не было. Без дыхательной трубки дыхание Роберта было едва заметным. Он был бледным и худым, просто неузнаваемым. Первое, что пришло на ум Серене: «Какая несправедливость!» Казалось совершенно несправедливым, что Роберт, сильный и мужественный Роберт, Роберт, который катался по паркету в одних носках, который шутливо хлопал Серену по плечу и бессовестно подтрунивал над своей женой, сейчас безжизненно лежит на своей кровати. Это была вопиющая несправедливость. Человек, который заслуживал прожить долгую жизнь, любя и будучи любимым, с таким количеством друзей. С женой, которую он обожал, и сыном, который на его глазах должен был пойти в колледж, встретить свою любовь и жениться. Ничего подобного уже не будет. Вот он лежит здесь, мертвенно бледный и исхудавший, а у дверей его комнаты собрались скорбящие друзья.

Джоанна пристально смотрела на своего мужа, и вдруг какая-то мелькнувшая в сознании мысль, воспоминание или мимолетная эмоция, сломала ее. Женщина опустила голову на кровать и зашлась слезами, содрогаясь от рыданий и судорожно хватая воздух ртом во время пауз. Это было проявление чистого горя, страдания без тени стеснения, вырвавшегося из самых глубин человеческой сущности.

И внезапно Серена все поняла. О жизни, о племенах и кланах, о значимости, о связи между людьми, о дружбе, смерти и любви. Она вдруг поняла то, что хотела знать всегда: что на самом деле означает участие в общем понятии «быть человеком». За один-единый миг она узнала больше, чем ей было известно до этого. Что настоящая жизнь – это когда рискуешь всем, любишь без оглядки и полностью принимаешь этот мир. Чего у нее никогда не было, потому что она все время контролировала себя, подчиняла внутренней дисциплине и лишала удовольствий. Серена впервые почувствовала это со свами Сварупом, но после фиаско пообещала себе, что больше с ней этого не повторится. Она думала, что остаток жизни ей нужно прожить одной, зато целой и невредимой, без страданий. Но в тот момент, в той комнате, при скудном, жестоком, даже гротескном освещении, Серена увидела, что она теряет, оставаясь одной. Она не сводила глаз с рыдающей Джоанны. Она не сумела бы этого толком объяснить, но сейчас она была уверена – уверена, как никогда раньше, – что пришло время и ей присоединиться к этой вечеринке – уродливой, волшебной, жестокой, возвышенной, разбивающей сердца вечеринке под названием жизнь.

Правило 11

Верьте в чудеса

Через несколько часов после смерти Роберта Серена позвонила Руби и все ей рассказала. Скрыть это от прессы было невозможно, так что телевидение и радио уже раструбили эту новость. Руби перезвонила Элис, а та сообщила Джорджии.

Серена вышла на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. В квартиру постоянно приходили люди, которые хотели высказать свои соболезнования Джоанне и Кипу. Было похоже, что ей нужно еще немного побыть там, так что Серена выскочила из дома для небольшой передышки. На улице собралась толпа, крутились репортеры, стояли фургоны новостных каналов, но Серене удалось прошмыгнуть мимо всего этого незамеченной: она просто опустила голову и прошла через полицейский кордон. Когда же Серена вновь подняла голову и увидела Элис, Джорджию и Руби, которые смотрели на нее с тревогой и сочувствием, она вдруг расплакалась. Подруги бросились ей навстречу и обняли ее. Она стояла, держась за них, и плакала, давая волю эмоциям, которые накопились в ней за последние несколько дней. Пока Серена судорожно всхлипывала, содрогаясь всем телом, они сгрудились вокруг нее, закрывая ее от назойливых зевак. Постепенно она немного успокоилась и подняла на них красное и мокрое от слез лицо. Руби, Джорджия и Элис были для нее просто знакомыми, а не близкими подругами. Тем не менее все они в такой момент были здесь.

– Поверить не могу, что вы все пришли. Спасибо… спасибо вам, – сказала Серена срывающимся голосом.

Элис обняла ее за плечи.

– Мы хотели прийти.

– Мы тут, рядом с тобой. Так что не волнуйся, – сказала Джорджия.

А Руби добавила:

– Хочешь немного пройтись?

Серена кивнула. Они прошли до реки и сели там на лавочку лицом к воде. На другом берегу раскинулся Нью-Джерси, с его новыми постройками и гигантскими часами с рекламой фирмы «Колгейт», которые показывали неправильное время.

– Она его очень любила, – произнесла Серена. – Он действительно был любовью всей ее жизни. Не знаю, как она все это пережила. Я бы не смогла.

Все дружно закивали. Они тоже не могли себе этого вообразить.

Руби с горестным видом покачала головой.

– Трудно представить, каково это – найти любовь всей своей жизни, не говоря уже о том, чтобы ее потерять. Да к тому же он так молод…

Джорджия подумала о Дейле и об их совместной жизни. Был ли он любовью всей ее жизни? И она решила, что в определенный момент – да, был. Но только не теперь. Так что это, наверное, не считается. Ей оставалось надеяться, что она еще встретит такого мужчину на своем пути.

– Надеюсь, она считает себя везучей. У нее было в жизни столько любви…

Серена кивнула.

– Да, наверное, она так и думает.

Она высморкалась в салфетку, которую протянула ей Элис.

– Мне так кажется.

Возвращаясь домой на такси, Элис обдумывала это словосочетание – любовь всей жизни. Она размышляла о Джоанне и о том, что та наверняка ожидала для себя совсем другой судьбы. И разумеется, Элис думала о том, что ей предстоит лететь в Исландию, чтобы выйти там замуж за мужчину, который любовью всей ее жизни не являлся.

Добравшись домой, она сразу прошла в спальню. На кровати по-прежнему лежал упакованный чемодан, готовый к путешествию. На письменном столе лежали билеты на самолет. Скоро на ужин должен был прийти Джим. Элис села на кровать. Так что же все-таки это означает – любовь всей жизни? Она пожалела, что Серена вообще произнесла при ней эти слова. Теперь Элис не могла прогнать их из головы. Она взглянула на свой сказочный, по-зимнему белый свадебный наряд с меховой оторочкой и подумала, что тут, в Америке, когда представляешь кому-то своего мужа, предполагается, что он и является любовью всей твоей жизни. Что ты влюбилась в него и поэтому решила выйти за него замуж. Это может быть и неправдой, но окружающих подталкивают к тому, чтобы поверить в это. А вот если дело происходит в Индии, Китае или еще бог весть где, люди там могут подумать по-другому. Они могут решить, что ваши родственники просто договорились, или что вы поженились, потому что так было удобнее, или еще что-нибудь в таком же духе. Однако в Америке, когда речь идет о твоем муже, подразумевается, что в определенный момент времени ты была влюблена в него в достаточной степени для того, чтобы выйти за него замуж. «Интересно, – думала Элис, – смогу ли я ужиться с такой ложью, точно зная, что выходила замуж не за любовь всей своей жизни?» Раньше она надеялась, что за несколько недель, остававшихся до их поездки, все волшебным образом перевернется и она влюбится в Джима. Но этого не произошло. Элис всегда было с ним немного скучно, а потом она терзалась угрызениями совести за это ощущение. Поэтому ей нужно было уделять ему больше внимания и стараться заставлять себя видеть в нем только хорошее. Однако, как ни крути, Джим не был любовью всей ее жизни, и никогда ею не станет. В лучшем случае он станет мужчиной, который ей очень нравится и которому она очень и очень благодарна.

Любовь всей ее жизни, любовь всей ее жизни. Стоя под душем, Элис поняла, что, в конечном счете, все сводится к одному вопросу: во что она верит? Другими словами, какой жизнью она хочет жить? Действительно ли она думает, что такой мужчина на самом деле существует? Считает ли она разумным возвращаться в дебри существования одинокой женщины в надежде отыскать его в конце концов? За что она хватается? Уже вытираясь, Элис поняла, что не хочет быть девушкой, упрямо отказывающейся остепениться и завести семью. Девушкой, которая считает, что жизнь коротка и поэтому лучше быть одной и искать любовь всей своей жизни, чем остановиться на том, кто есть рядом. Такой девушкой она быть не хотела. Потому что девушка эта глупа. И наивна. Элис же любила действовать практично; она была адвокатом, так что предпочитала быть реалисткой. Ожидать и бесконечно искать любовь всей жизни утомительно, это изматывает. И может, к тому же, оказаться всего лишь иллюзией. Да, Элис было известно, что есть люди, которые выиграли джек-пот в любовной лотерее: они влюбились в свою половинку, которая была так же без ума от них, и их совместная жизнь сложилась гармонично и была наполнена любовью. Но ей не хотелось быть девушкой, которая упрямо хватается за то, что может никогда не произойти.

Завернувшись в маленькое полотенце, Элис снова села на свою кровать и заплакала. Начав всхлипывать, она обняла свои ноги, положила голову на колени и стала раскачиваться, продолжая плакать.

Она поняла, что именно такой девушкой она и была все это время.

Девушкой, в свои тридцать восемь не готовой отказаться от мечты встретить мужчину, который заставит ее сердце взлететь в небо и с которым она счастливо проживет всю жизнь. Элис плакала, понимая, что ей придется переживать о том, чтобы вообще когда-то создать семью, что судьба вновь бросает ее в мир, где ничего не гарантировано и все, что у тебя есть, это только надежда. Это означало, что она снова будет одна. И Элис это понимала.

К тому моменту как появился Джим, она оделась, но плакать не перестала. В квартиру он вошел, таща за собой свой большой чемодан на колесиках. Элис высказала ему все с порога.

– Тебе нужна женщина, которая будет считать тебя любовью всей своей жизни, – всхлипывая, сказала она.

В сплошном потоке слов, слез и извинений Элис начала объяснять ему, что не может выйти за него – ни в Исландии, ни здесь, нигде.

Теперь уже и на его глазах появились слезы.

– Но зато ты являешься любовью всей моей жизни. Разве это ничего не значит?

Элис покачала головой.

– Думаю, я не могу быть любовью всей твоей жизни, если не могу сказать то же самое о тебе.

Джим принялся шагать по комнате. Они разговаривали очень долго. Джим сердился, а Элис снова и снова извинялась. В конце концов он все понял. Он простил ее и пожелал ей счастья и всего наилучшего. С точки зрения Элис, от этого разрыва ей было намного хуже, чем ему. Она видела, что Джим уходит шокированный и убитый горем, и ужасно мучилась угрызениями совести. Но она также понимала, что он влюбится снова. Встретит подходящую женщину, женится на ней, они нарожают детей и будут очень счастливы. Что касается Элис, она не была в этом уверена. Поэтому она легла на диван и опять заплакала.

Когда я позвонила ей на следующее утро и выяснила, что произошло, я испытала большое облегчение. О чем я думала, подталкивая Элис выйти замуж за Джима? Кем я себя возомнила, давая ей вообще какие-то советы, не говоря уже о совете выйти замуж за нелюбимого человека? Но говорила она совершенно убитым голосом; я такого никогда не слышала. Я уже начала подумывать о том, чтобы срочно вернуться домой и поддержать Элис, но затем у меня появилась идея получше.

– Слушай, почему бы тебе не встретить меня в Исландии? Ведь билет у тебя есть.

– Что ты имеешь в виду? Предлагаешь мне провести медовый месяц с тобой? – спросила Элис абсолютно серьезно, без тени юмора.

– Ну, в Исландии должно быть просто замечательно. Я всегда хотела туда попасть.

И это правда. Все, кто бывал там, дружно говорили мне, что это просто фантастика. Правда, я не помнила точно, почему именно они так говорили, но это было уже не важно.

– Думаю, тебе необходимо немного встряхнуться.

– Это да. Но, наверное, все-таки не там, где я собиралась провести медовый месяц.

– Я тебя умоляю. Ты ж не на Гаваи летела на свой медовый месяц, а в Исландию, да еще в разгар зимы. Так что об этой части программы ты легко сможешь забыть, – сказала я. А потом добавила: – Я тебе это обещаю. Давай сделаем это. Будет весело.

В аэропорту Мумбаи я зашла в дамскую комнату. Там я встретила пожилую женщину в потрепанном сари, фиолетовом с белыми цветами; взгляд у нее был тревожно-испуганный – здесь мне часто встречалось такое выражение глаз у людей. Я подумала, что она тут работает, но не была в этом уверена. Когда я вышла из кабинки, женщина протянула мне бумажное полотенце, которое я вполне могла бы взять и сама. А потом показала пальцами на свой рот. Этот безжалостный город неисправим. По возрасту она годилась мне в бабушки и при этом побиралась в туалете аэропорта Мумбаи. Я отдала этой женщине все рупии, какие у меня оставались, после чего сделала то, что уже научилась делать в такой ситуации. С надеждой на лучшее я приняла две таблетки лексомила.

Проснулась я немного чумная, когда пилот сказал, чтобы пассажиры приготовились к посадке: лексомил помог мне преодолеть громадное расстояние. Спасибо тебе, Господи, что в нашей жизни присутствуют такие маленькие радости.

Похороны Роберта состоялись через два дня после его кончины. Джоанна решила, что они с Кипом на пару недель уедут к ее родителям, просто чтобы на некоторое время скрыться от прессы, тяжелых воспоминаний и хаоса в голове. Серене был предоставлен двухнедельный оплачиваемый отпуск, и она понятия не имела о том, как им распорядиться. Поэтому, когда Элис позвонила ей, чтобы узнать, как дела, а также сообщить, что ее свадьба расстроилась и теперь она летит в Исландию на встречу с Джулией, Серена сориентировалась мгновенно.

– Слушайте, а можно и мне с вами? То есть я, конечно, понимаю… это твой медовый месяц… и вообще… но я просто подумала…

– Конечно можно, разумеется, – без промедления откликнулась Элис. – Я точно не знаю, чем они там питаются, в том смысле, как там у них с вегетарианством…

– Да пошло оно все, – с чувством сказала Серена. – Все должно быть в меру, разве не так?

Элис улыбнулась.

– Точно.

Руби тем временем никак не могла прийти в себя после того, как отказалась от искусственного оплодотворения. Ее потянуло в обратную сторону: она стала размышлять о том, что она в итоге потеряла, и ее поступок уже казался ей ошибкой. Она начала подумывать, не подсесть ли ей по примеру матери на антидепрессанты, но такое было трудно себе представить. Одинокая женщина, принимающая антидепрессанты в состоянии депрессии – это звучало слишком уж депрессивно.

Она изо всех сил сопротивлялась. В данный момент Руби лежала на полу и делала гимнастику, чтобы заставить свое тело вырабатывать гормон радости – эндорфин. Встреча с Сереной и вся эта история с Джоанной и Робертом напомнили ей о том, что жизнь коротка и нельзя попусту тратить ее на слезы и сожаления по поводу того, что могло бы быть. Тем не менее, поднимая тело из положения лежа и качая пресс, Руби думала о том, что из той спермы мог бы получиться отличный ребеночек и каким симпатичным он – или она – мог/могла бы стать. В этот момент Серена заглянула в комнату и сообщила, что только что разговаривала с Элис и теперь летит с ней в Исландию, где они встретятся с Джулией. Руби замерла.

– Я всегда мечтала попасть в Исландию! Говорят, Рейкьявик просто потрясающий! Слушай, можно мне с вами?! – возбужденно воскликнула Руби.

Серена выглядела озадаченной.

– Хм, думаю можно… может, ты позвонишь ей…

– Да, я сейчас позвоню Элис и все выясню. – И Руби бросилась к телефону.

После встречи с Сереной Джорджия шла домой, раздумывая о любви всей своей жизни. Существовала трусливая уловка: считать, что любовью всей ее жизни являются дети. Джорджия понимала, что дети не заменят мужчин и интимные отношения, но все же это была любовь. Это были два человека, которых она любила больше всего на свете. Два маленьких человека, которые, сколько будут жить, навсегда останутся ее детьми. Ближайший уик-энд они должны были провести с Дейлом. Теперь, когда Джорджия не тратила все свое время на то, чтобы ненавидеть своего бывшего мужа и гоняться за мужиками, ей буквально ничего не оставалось, кроме как быть одинокой. Поэтому, когда Элис позвонила ей и сказала, что она, Руби, Серена и я встречаемся в Исландии, чтобы вместе провести там ее несостоявшийся медовый месяц… в общем, Джорджия решила в очередной раз вытащить свою кредитку и присоединиться к нам.

Мне кажется, что о стране во многом можно судить по дороге из аэропорта. Я всегда бываю немного разочарована, если на этом пути не чувствуется какой-то «заграничности». Это убивает, если после двадцати часов полета ты смотришь в окно и видишь те же самые старые телеграфные провода и бетон. Но дорога из аэропорта в Рейкьявик пролегала по чрезвычайно живописной местности. Я таких красот не то что не видела – я о них даже не слыхала. Для сравнения напрашивается только лунный пейзаж: вообразите себе высадку на поверхность Луны, которая покрыта очаровательным зеленым мхом и населена, как позже выясняется, очень симпатичным светловолосым народом.

Высадившись на этой «луне», я снова ощутила острую жалость к себе. Я страдала от унижения, пережитого в Китае, и психологической травмы, полученной в Мумбаи. Поэтому мне и хотелось забраться как можно дальше от всего этого. И Рейкьявик, похоже, подходил для этого как нельзя лучше.

Когда я добралась в свой отель, сил у меня уже не было. Это был напоминающий деловой центр небоскреб, который принадлежал местной авиакомпании «Айслендэир» – не слишком затейливо ни для Исландии, ни для места, где должен был пройти медовый месяц. Я остановилась в «люксе» Элис: она прилетала только утром, так что номер всю ночь был в полном моем распоряжении. Забронированный «люкс» был очень просторным – большая гостиная, кухонный уголок и спальня с громадной кроватью. Однако все это больше подходило для какого-нибудь бизнесмена, приехавшего сюда по делам, чем для молодоженов. Я представила себе, как Элис венчается в темноте полярной ночи, потом возвращается в эту практичную, но чуть ли не аскетическую обстановку и получает необходимую порцию холодного, деловитого секса, и мне в очередной раз стало стыдно. Зачем я посоветовала ей затеять всю эту свадьбу? Кем я себя возомнила? Да я просто не имею права называться подругой, равно как не имею права писать ни о чем никаких книг!

В семь утра меня разбудили четыре мои подруги, ввалившиеся в номер. На улице по-прежнему стояла кромешная тьма, и я немного опешила – в основном из-за того, что мои подруги, которых я привыкла видеть порознь, явились все разом. Да еще не куда-нибудь, а в Исландию. Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя.

– Слава богу, что я забронировала этот номер на день раньше. Видела бы ты толпы туристов в вестибюле – просто кошмар, – сказала Элис, снимая свою парку.

– Да, там десятки невыспавшихся бедолаг с красными глазами клюют носом на диванах, ожидая, когда их поселят, – произнесла Джорджия, усаживаясь на кровать.

– А поселят их только в три, – добавила Руби, обследуя мини-бар. Потом она вдруг обернулась и уставилась на меня. – Господи, как я рада тебя видеть! Сколько же тебя не было?

Я села, поджав ноги, и оперлась на многочисленные подушки.

– Я тоже жутко рада вас видеть! Я по всем вам очень соскучилась.

Серена наклонилась ко мне и заключила в долгие и крепкие объятия. Мне показалось, что она готова расплакаться, но моя подруга сдержалась и встала.

– Я в сортир, – заявила она, шмыгнув носом.

Элис огляделась по сторонам.

– Так вот где, оказывается, я должна была провести свой медовый месяц? Кажется, выбор был не слишком удачным, как думаете?

– Предлагаю спуститься вниз, перекусить что-нибудь на завтрак, а потом отправиться в Голубую Лагуну. Как вам такое? – бодрым голосом сказала я, чувствуя, что настроение компании может очень быстро испортиться.

– А что такое Голубая Лагуна? – спросила Руби.

– Это природный бассейн на термальных водах – место паломничества туристов, но здешние жители тоже туда ходят. Я прочла об этом в самолете.

– Мы с Джимом, – добавила Элис, – должны были отправиться туда на следующий день после свадьбы.

– Что ж, тогда поехали, – сказала Джорджия. – Поспать мы сможем и потом!

Пока я переодевалась, они спустились в буфет. Когда я натягивала джинсы, зазвонил мой мобильный. Номер не высветился, и поэтому я решила, что звонок был из Штатов. Но из трубки раздался голос Томаса:

– Алло, Джулия? Это я.

Не смей говорить «это я», когда звонишь мне! Как будто мы с тобой по-прежнему в близких отношениях. Мне хотелось тут же сбросить вызов.

– Прошу тебя, оставь меня в покое. – Это было все, что мне удалось из себя выжать.

– Прости меня, Джулия. Мне очень жаль, что так получилось, правда. Все это очень сложно.

– Мне не хочется с тобой сейчас разговаривать. Прости. Слишком грустно.

Я захлопнула свой телефон и на мгновение оперлась на стол. Если я сейчас позволю себе разреветься, то никогда не выберусь из этого номера. Поэтому я набрала побольше воздуха в легкие и пошла вниз завтракать.

Элис была бы не Элис, если бы не взяла в аэропорту машину напрокат и заранее не разузнала бы дорогу к Голубой Лагуне. Ехать нам было сорок пять минут, так что мы набились в машину и отправились в путь. Было по-прежнему темно, так что трудно было понять, где мы, собственно, находимся. Но когда мы подъехали поближе, нам показалось, что мы приближаемся к громадной дыре в земле, откуда валит пар. Мы вылезли из машины и прошли через турникет в раздевалки, где надели купальники и приняли душ. Оттуда мы попали уже прямо в бассейн.

Было очень холодно, так что мы быстро погрузились в воду, которая оказалась теплой и приятно успокаивающей. Под ногами был мягкий песок. Мы немного походили по нему, приседая, чтобы вода покрывала все тело, а потом устроились в небольшом закоулке, где из трещин в камнях с шипением вырывался пар, поднимая брызги. Получался небольшой душ. Вид был изумительный. Встающее солнце окрасило голубое небо розовыми мазками. Рядом с лагуной располагалась геотермальная электростанция, которая несколько портила пейзаж; над ней также поднимались клубы пара, уносившиеся вверх, к вершинам гор. Это была определенно не Америка, и мне казалось, что это даже не наша планета.

Пока я сидела в воде, впитывая в себя эту неземную красоту, Джорджию волновало абсолютно другое.

– С горячими источниками вечно так: тут всегда поднимается столько пара, что совершенно не видно, чистая ли вода.

Я не знала, что ей на это ответить, поскольку была слишком расслаблена, чтобы переживать по поводу подобных мелочей.

Джорджия огляделась по сторонам.

– Я уверена, что сюда съезжаются люди с разными кожными заболеваниями, надеясь излечиться. Так что тут вполне может быть грязно.

Серена посмотрела на Джорджию.

– Слушай, почему бы тебе просто не наслаждаться водичкой? Она такая приятная.

Джорджия кивнула. Была суббота, и сюда уже начали подтягиваться туристы и местные. Возле нас сидели две женщины, одна блондинка, а другая с темно-рыжими волосами. Обеим за сорок, обе высокие и красивые. Говорили они, похоже, на исландском языке.

– Простите, – обратилась к ним Джорджия. – Вы не знаете, чистая ли тут вода?

Женщины повернулись к ней. Я забеспокоилась, не посчитают ли они такой вопрос бестактным, но их, похоже, это нисколько не смутило. Не возмутила их и непонятная уверенность Джорджии в том, что они обязательно должны говорить по-английски. Американцы есть американцы – что с них взять.

– Да, чистая, – ответила одна из женщин с сильным скандинавским акцентом. – Я все время прихожу сюда.

Другая пожала плечами.

– Я тоже не в восторге, что приходится полоскаться здесь с другими людьми, но все-таки думаю, что тут чисто.

Джорджия любезно улыбнулась им.

– Большое спасибо за информацию, – прощебетала она и погрузилась в воду еще глубже, до самого подбородка.

Элис оглядывалась по сторонам.

– Так странно здесь находиться. Сегодня должна была состояться моя первая брачная ночь…

Я постаралась поддержать ее.

– Но ты ведь понимаешь, что все сделала правильно?

Элис медленно покачала головой.

– В этом я не уверена. Совсем не уверена. А что, если это был мой последний шанс? Что, если у меня больше никогда не будет постоянного парня, не говоря уже о муже?

И снова никто не знал, что на это ответить. Ну как угадать будущее? Здесь, в Голубой Лагуне, каждая из нас залечивала свои боевые раны, и ни у кого не было лишнего оптимизма, которым можно было бы поделиться с подругами.

Первой нарушила молчание Джорджия:

– Главное, чтобы ты понимала: ты старалась, ты сделала все, что могла, но у тебя не получилось. Вот и весь ответ. У тебя просто не было другого выбора.

Элис закивала, как будто соглашаясь. Но затем вдруг скривилась, и на ее глазах появились слезы.

– Но почему не получилось? Что со мной не так? За что я цепляюсь, к чему стремлюсь?

Вдруг заговорила Серена, которая до этого в основном молчала:

– Наше время бесценно. А стремишься ты к тому, с кем тебе действительно хочется провести всю свою жизнь. Иначе нет смысла вступать в брак.

Элис это не убедило.

– Может быть, и есть смысл. Чтобы не остаться навсегда одной.

При этих словах расплакалась уже я. После звонка Томаса я сдерживалась, а здесь и сейчас накопившиеся эмоции вырвались наружу.

– Какие мы несчастные. Мы все. Нам так не повезло, потому что мы стали поколением женщин, которые так же одиноки, как и остальные, но при этом нам мало просто взять и выйти замуж. Мы отказываемся пойти на компромисс, чтобы избавиться от этого состояния. Мы тупо ждем, ищем иголку в стоге сена – парня, которого бы мы полюбили, который полюбил бы нас, с которым мы познакомились бы в тот момент, когда оба свободны, и с которым мы к тому же еще и живем в одном городе. – Теперь уже слезы лились по моим щекам ручьем. – Просто проклятье какое-то.

Руби тоже расплакалась.

– О господи, ты все правильно говоришь. Ты абсолютно права.

На лице Серены тоже были слезы. Джорджия, глядя на это хныканье, попыталась разрядить обстановку:

– Ни фига себе медовый месяц! Не такого я ждала.

Мы попробовали рассмеяться, но все равно продолжали плакать. Сидевшие рядом с нами женщины поглядывали на нас встревоженно и озадаченно, разговаривая между собой по-исландски. Здесь, на краю мира, мы выставили себя на посмешище и окружающие обратили на нас внимание. Джорджия заметила это и почему-то посчитала необходимым объясниться.

– Просто у нас сейчас очень трудные времена. У нас у всех.

Такой выброс неконтролируемых эмоций здесь, в расслабляющих геотермальных источниках, посреди сдержанных скандинавов и счастливых туристов со всего мира – думаю, со стороны все это выглядело просто шокирующе.

– Может, вам чем-то помочь? – спросила рыжая.

Джорджия покачала головой.

– Нет, с нами все будет хорошо… хм… когда-нибудь… наверное… будем надеяться, что скоро.

Блондинка не удержалась:

– А можно спросить, что у вас произошло? Если, конечно, не секрет.

Джорджия окинула нас всех взглядом, а затем, показывая на нас по очереди, начала объяснять:

– Элис только что отменила собственную свадьбу. У Джулии был роман, который закончился очень плохо. Серена стала свидетелем смерти хорошего человека. У меня едва не отобрали моих детей. А у Руби клиническая депрессия.

Женщины закивали и заговорили между собой; кажется, они были уже не рады, что спросили. Выглядели они, кстати, довольно сурово, с этими темными глазами и жесткой линей скул. Потом они отвернулись и принялись тереть камни, соскабливая с них грязь и нанося ее себе на лицо. После чего откинулись спиной на скалу и предоставили пару и лечебной грязи выполнять свою волшебную работу.

На Джорджию это произвело впечатление.

– Вау, а эти леди знают толк в своих лагунах.

В бассейне мы просидели еще час. Хотя необходимости в лечении кожных проблем или в косметических масках для лица из натуральной вулканической лавы у нас не было, нам определенно нужно было хорошенько поплакать. С чем мы и справились.

Когда мы вернулись в раздевалки, туда же вошли сидевшие с нами женщины. Они оглядели нас. Мы как раз снимали свои купальники. На мне был топ от бикини и шорты для серфинга. По выражению их лиц и исходя из собственного здравого смысла я сделала заключение, что даже здесь, в Рейкьявике, вдали от дамского тщеславия, супермоделей и чудес пластической хирургии я в своих сумасшедших пузырящихся панталонах выглядела просто клоуном.

Джорджия, казалось, была очарована этими женщинами и не сводила с них глаз. В конце концов, когда они уже надели свои пальто и приготовились выйти на мороз зимнего дня, она снова заговорила с ними:

– Прошу прощения. Не могли бы нам подсказать, куда можно пойти в Рейкьявике сегодня вечером?

Блондинка кивнула.

– В отеле «Борг» есть одно очень приятное место, прекрасный ресторан, называется «Силфур». Мы сегодня собираемся там с друзьями. Там немного дороговато, зато всегда подают отличную fis. – Я догадывалась, что fis – это рыба, но уточнять не стала, чтобы ее не перебивать.

– Есть еще одно местечко под названием «Мару» – там очень хорошие суши, и ресторан «Лэкьярбрекка» – он попроще, более демократичный, но там отлично кормят.

– О’кей, большое вам спасибо! – Джорджия благодарно кивнула им, после чего они ушли, вежливо попрощавшись с нами со всеми.

– Не знаю, с чего бы это, но эти две леди мне очень понравились, – сказала Джорджия.

Мы облачились в свои пальто, шапки, перчатки и шарфы и внутренне собрались перед выходом на морозный зимний воздух, покидая теплую и уютную, как материнское лоно, Голубую Лагуну, где мы на славу успели пожалеть и самих себя, и весь мир.

Немного вздремнув в гостинице, к ужину мы надели свои лучшие наряды в северном стиле – водолазки, теплые жилетки и зимние сапоги. На улице было ветрено и холодно, где-то минус десять-пятнадцать. Хорошо хоть снега не было. Мы собрались в моей комнате, всем своим видом выражая твердое намерение как следует, не теряя времени даром, отметить вечер знаменательного дня, когда Элис должна была выйти замуж. Для начала мы выпили немного белого вина и попытались приободриться.

– Слава богу, что мы не поехали в Финляндию. Я слышала, что органы у тамошних мужиков похожи на чурки из рокфора, – неожиданно заявила Джорджия.

Мы дружно прыснули со смеху.

– Это как? – спросила сбитая с толку Руби.

– Точно, мне моя подруга рассказывала. В том смысле, что с виду они у них как будто сделаны под мрамор.

– Господи, теперь эта картинка весь вечер будет стоять у меня перед глазами! – охнула Элис, которая чуть не захлебнулась вином.

– Так выпьем же за то, – сказала Серена, с улыбкой поднимая бокал, – чтобы никто из нас не ездил в свой медовый месяц в Хельсинки!

Мы стояли, собравшись в кружок посреди гостиничного номера, и хохотали. Настроение у Элис улучшилось, и все мы немного захмелели.

До ресторана мы добрались на двух такси. Мы выбрали «Силфур» – в основном потому, что там должны были быть те две женщины, а Джорджия хотела снова их увидеть. Едва мы вошли, как сразу поняли, что одеты не в тему: ресторан блистал элегантностью в стиле ар-деко, а мы выглядели так, будто выбрались поужинать в иглу. Пусть и в модном иглу, но сути это не меняло. Мы заняли свои места и первым делом заказали белого вина. Все официантки в этом ресторане были красавицы-блондинки. Они предложили нам заказать fis, особенно лобстеров. Пока мы листали меню с этими сумасшедшими исландскими словечками (куриная грудка, например, тут звучит как «куу-кинкаблинка»), в зал вошли те две дамы из Голубой Лагуны, с которыми было двое мужчин и две женщины. Я заметила, что, увидев нас, они переглянулись. Я кивнула Джорджии, указывая в сторону дверей, и та обернулась. Пока официант усаживал дам и их спутников за соседний с нами столик, Джорджия приветственно помахала им рукой:

– Привет! Мы решили воспользоваться вашим советом и пришли сюда!

Блондинка вежливо улыбнулась.

– Я очень рада. Уверена, что вам здесь понравится. – Затем она протянула руку. – Я Сигруд. Это мой бойфренд, Палли. А это мои подруги, Дрёфн и Хульда.

Дрёфн была молодой женщиной, лет под тридцать, с длинными очень светлыми волосами, большим ртом и крупными белыми зубами. Хульде было под пятьдесят; она тоже была блондинкой с очень короткой, почти мужской стрижкой; одна ее ноздря была проколота маленьким гвоздиком для пирсинга, а по бокам круглого миловидного лица болтались серьги в виде больших колец. Рыжеволосая дама из Лагуны тоже подошла познакомиться:

– Я Рейкел, а это мой муж Карл.

Даже если бы во мне уже не было несколько бокалов вина, я бы все равно запуталась с этими замысловатыми именами.

Мы все представились, и Джорджия объяснила остальным присутствующим:

– Мы познакомились сегодня в Голубой Лагуне. Мы приехали из Нью-Йорка и все находимся в депрессии.

Карл понимающе кивнул. Было в его манерах что-то такое, что мгновенно выдавало в нем бодрого человека с хорошим чувством юмора.

– Да, Рейкел нам уже немного рассказывала о вас.

Вся группа заулыбалась.

– А почему вы сейчас такие грустные? Вы ведь приехали в Рейкьявик, чтобы хорошо провести здесь время?

– Ну, именно это мы и пытаемся делать, – подключилась к разговору Руби. – Вот и выбрались, чтобы повеселиться!

Карл посмотрел на нас и сказал:

– Давайте, подсаживайтесь к нам. Мы тут все едим вместе.

Мы переглянулись. Их было много, да и нас немало – эта идея казалась обременительной для их компании. Однако Рейкел и Сигруд тут же подхватили ее.

– Присоединяйтесь к нам, вместе будет веселее, – сказала Рейкел.

А Сигруд добавила:

– У нас еще не было друзей из Нью-Йорка.

Джорджию вообще не нужно приглашать дважды, и очень скоро мы уже сидели впритирку за большим круглым столом на десять персон, хотя нас было одиннадцать. Белое вино (они тут называют его «виит виин») лилось рекой, и мы потчевали новых знакомых описанием наших напастей. Но все эти истории, когда мы рассказывали их этим славным людям, почему-то звучали очень весело и забавно: и трудовые будни Руби в приюте для бездомных животных, и мое китайское фиаско, и домашний кошмар Джорджии – все это было просто смехотворно. Только история с Робертом не могла выглядеть комичной ни при каких обстоятельствах, поэтому Серена о ней просто промолчала.

– А теперь, Джулия, расскажите о книге, которую вы пишете, – попробовал спровоцировать меня Карл.

Я громко застонала.

– Ничего я больше не пишу. Просто еду домой и возвращаю аванс своему издателю. Я уже возненавидела эту книгу. Не знаю, о чем я вообще думала, когда решила взяться за нее.

Но тут подключилась Серена:

– Эта книга о том, каково женщине быть одной в разных странах мира.

– Звучит интригующе, – сказала одна из подруг Сигруд. – А вы не хотите побеседовать об этом с исландскими женщинами?

– Собственно говоря, на эту тему мне не хочется разговаривать ни с какими женщинами в принципе.

– Джулия просто немного выбилась из сил, – попробовала объяснить за меня Джорджия. – Но я уверена, что побеседовать с исландками ей будет по-настоящему полезно.

Каким-то образом Джорджии удалось перевести разговор на двух ее новых любимиц, Сигруд и Рейкел, и она начала задавать им вопросы об их мужчинах. Рейкел и Карл поженились только тогда, когда их детям было уже восемь и десять лет. У Сигруд было двое детей от мужчины по имени Йон, с которым они поженились, когда детям было четыре и семь лет; но в данный момент она с Палли. Дрёфн и Хульда обе одиноки, у обеих дети, обе никогда не были замужем, и обеим, похоже, на это в высшей степени плевать.

Мне все это не показалось интересным. Однако мои навязчивые подруги буквально вцепились в исландок с расспросами.

– Выходит, ты можешь быть матерью-одиночкой, можешь быть замужем или не замужем, никого это тут особо не волнует? – спросила Руби, которую это явно заинтересовало.

Женщины пожали плечами. В смысле «нет, абсолютно».

Джорджия тоже была заинтригована.

– Получается, вы не переживаете, что мужчину может отпугнуть, если у вас есть ребенок?

Дрёфн это, похоже, даже обидело, и она посмотрела на Джорджию так, будто никогда не слышала подобной чуши.

– Как это возможно? Если он любит меня, должен любить и моих детей.

Джорджия сразу закивала, мол, ну да, конечно, само собой.

– Вы должны понимать, – добавила Рейкел, – что здесь дети есть у большинства женщин. И многие из них матери-одиночки. У нас как-то даже был президент, которая тоже была матерью-одиночкой.

– Если мужчина здесь не захочет ходить на свидания с одинокими матерями, – подхватила Сигруд, – ему вообще придется нечасто это делать.

Исландская половина нашего стола дружно засмеялась, соглашаясь с ней.

А мне хотелось поговорить о Бьорк[76], хотелось спросить у этих людей, не считают ли они ее странноватой. На тот момент меня интересовало только это.

В разговор вступила Серена:

– Не похоже, чтобы Церковь играла у вас заметную роль.

Исландцы снова закивали.

– Исландия в основном лютеранская страна. Вопросы религии регулируются государством, но в церковь никто не ходит. Просто такая традиция.

– Как интересно. Как будто мы приземлились на незнакомую планету, не тронутую Церковью, где люди вместо всего этого руководствуются своей собственной, природной, инстинктивной моралью. Поразительно! – возбужденно заметила Элис.

Должна сказать, что я была с ней согласна. Меня тоже уже начал интриговать этот странный народ.

После этого они все отправлялись в большой ночной клуб под названием «НАСА», чтобы послушать своих друзей, которые играли там в оркестре. К счастью, нас они тоже пригласили с собой. Мы уже успели привязаться к этим ребятам и пока что не хотели с ними расставаться.

Мы оказались в большом ночном клубе, под завязку набитом кучей танцующего и выпивающего народа – совсем как у нас в Штатах. Музыканты играли что-то очень жизнерадостное, какую-то смесь ирландско-исландских мотивов, и под эту музыку невольно хотелось скакать от хмельного восторга. Я понятия не имела, о чем поют эти парни, но складывалось впечатление, что они счастливы до чертиков. Наши исландцы сразу прошли в небольшую VIP-зону у сцены, и мы последовали за ними. Там для них уже были накрыты столы – постарался их друг-музыкант. Лучшего способа провести первую брачную ночь Элис трудно было придумать. Карл купил всем выпивку – нечто под названием «Черная смерть», – и все дружно выпили, за исключением Серены, которая, видимо, старалась разумно распределять свои силы.

Я оглядела толпу. Сидевшая рядом со мной Хульда заметила:

– Проблема заключается в том, что наши мужчины очень ленивые, нерешительные, не знают, как сделать первый шаг. Поэтому женщины стали очень напористыми. И теперь мужчинам вообще нет смысла дергаться первыми. Какой-то жуткий замкнутый круг.

Я кивнула, как раз в этот момент заметив, как эффектная блондинка лет под тридцать схватила мужчину, с которым танцевала, и принялась его страстно целовать.

Хульда продолжала:

– И тут возникает следующая проблема: все начинают спать друг с другом сразу же, без раскачки. Никаких ухаживаний и свиданий, как у вас в Штатах.

Еще одна ситуация по типу бразильской fica.

– А женщины переживают, если мужчина им после этого не звонит?

Она таки втянула меня в этот разговор, черт бы ее побрал.

Хульда пожала плечами.

– Когда как. Иногда да, иногда нет. Исландские женщины очень сильные. Мы ведь потомки викингов, не забывайте. – А потом она добавила: – К тому же если нам хочется их видеть, мы и сами можем позвонить.

Вот так: легко и просто.

Музыканты заиграли «Дьявол спустился на Джорджию». Мы восприняли это как знак – сигнал к тому, что пора нам выходить на площадку и начинать скакать. И скакали мы четыре часа. Мы танцевали, выпивали, знакомились с большим количеством исландских мужчин и женщин, причем каждый последующий наш знакомый, похоже, оказывался более отвязанным и вольнодумным, чем предыдущий. Все мужчины были красивыми и любезными, но в Исландии меня интересовали не они. В моей истории об этой стране главными фигурами были местные женщины – сильные и прекрасные женщины-викинги.

В конце концов мы вернулись в нашу VIP-зону и остановились у перил. Глядя на гуляющую толпу, Джорджия подытожила:

– Ну, если все эти женщины – матери, тогда в Рейкьявике должна быть целая армия нянечек, присматривающих за их детьми.

Элис смотрела на волнующееся людское море.

– Если бы мне сказали, что я, тридцативосьмилетняя одинокая и бездетная женщина, едва отменив свою свадьбу, отправлюсь в Исландию, в жизни бы этому не поверила.

Направление этого разговора мне сразу не понравилось.

– Я тебя понимаю. Я ведь тоже не ожидала, что жизнь заведет меня туда, где я оказалась, – сказала Джорджия. – Я в разводе. «Разведенка», как говорят в народе. Мои родители тоже разведены. Раньше я была абсолютно уверена, что со мной этого уж точно не повторится.

Вставила свое слово и Руби:

– Когда я была маленькой, я никогда не думала, что в тридцать семь все время буду реветь.

– А я думала, – добавила Серена, – что у меня в жизни еще столько всего произойдет. Что будет намного больше собственно жизни.

– Что будет с нами со всеми? – спросила Руби.

Я оглядела нас – один большой корабль, готовый пойти ко дну. И у меня возникла идея, которая в тот момент показалась мне блестящей. Правда, следует учесть, что я пила ту штуку под названием «Черная смерть».

– Нам нужно куда-то пойти! – воскликнула я. – Сегодня у Элис должна была состояться ее первая брачная ночь. Мы должны это как-то отметить. Нужно провести какой-то ритуал.

Глаза Элис немного ожили.

– Что еще за ритуал?

– Пока что не знаю. Идея находится в процессе формирования.

Я направилась к Сигруд и Рейкел и заявила им, что у меня появилась мысль отвезти своих подруг в какое-нибудь красивое место на лоне природы. Рейкел предложила Эйрабакки – сонный маленький городишко на самом берегу океана. Когда же они спросили у меня, для чего мне это нужно, я ответила, что собираюсь провести там целительный ритуал для всех нас. Идея показалась им забавной, и они согласились поехать с нами, так же как и Хульда с Дрёфн. Уже направляясь к выходу, я прихватила толстую пачку салфеток, которые подкладывают под бокалы с коктейлями.

Когда мы выбрались из клуба, было четыре утра. За руль сели Рейкел и Дрёфн, потому что из более или менее трезвых только они знали, куда ехать. Внезапно я стала исландской предводительницей всей нашей шайки – вроде наставницы «волчат» у младших скаутов в Штатах. Мы набились битком в две машины и тронулись в путь.

Через двадцать минут мы были уже в Эйрабакки. Не было видно ни единой живой души. Через центр проходила одна небольшая улица: с одной стороны – море и скалы, с другой – ряд крошечных коттеджей без света в окнах. Похоже, весь городок можно было пройти пешком минут за пять. Мы припарковались, по-в идимому, у местного супермаркета и направились к прибрежным скалам. В лицо нам хлестал пронизывающий ветер, отчего казалось, будто стоит сильный мороз.

Когда мы поднялись на камни, Сигруд сказала:

– Жаль, что вам для вашего ритуала нужна вода. Тут есть другие, гораздо более волшебные места. Мы могли бы поехать туда, где живут эльфы.

Мы с Элис, Руби, Сереной и Джорджией дружно обернулись и уставились на нее.

– Что, простите? Вы сказали «эльфы»?

Сигруд кивнула.

– Ну да, а что? Только они обитают в глубине суши.

– Вы верите в эльфов? – быстро спросила Серена.

Рейкел кивнула и совершенно серьезно ответила:

– Да, конечно.

Я подозрительно посмотрела на них и переспросила:

– В эльфов в смысле… в эльфов?

– Да. В эльфов, – подтвердила Хульда.

Джорджия была заинтригована.

– Ладно. А вы их когда-нибудь видели?

Хульда покачала головой.

– Я – нет. А вот моя тетя видела.

– Есть одна очень известная история, – сказала Дрёфн, – о том, как недалеко отсюда пробовали построить дорогу. С самого начала все шло не так, как надо: мешала погода, постоянно ломалась техника, и всякие такие дела. Тогда они привели на стройку экстрасенса и он сказал им, что все это из-за эльфов, что они зашли на их священную территорию. Дорогу передвинули на несколько миль в сторону, и все пошло как по маслу.

Я повернулась к Сигруд. Мне хотелось разобраться в этой ситуации с эльфами, оставаясь при этом вежливой.

– Ну, а как они выглядят, эти эльфы?

Сигруд пожала плечами и небрежным тоном, как будто ее спрашивали о том, что она ела вчера на обед, сказала:

– Некоторые из них маленькие, некоторые высокие, некоторые носят смешные шляпы.

Руби не смогла удержаться и рассмеялась:

– Смешные шляпы?

Рейкел тоже засмеялась, поняв, как это звучит для постороннего уха.

– Да, а еще они живут в домах, просто мы не можем их видеть.

Я покачала головой и усмехнулась.

– Вы здесь не верите в брак, не верите в Бога. И при этом верите в эльфов?

Исландцы заулыбались, а Сигруд хихикнула:

– Да.

– Ну ладно, – смеясь, сказала Серена. – Все правильно. Всем нужно во что-то верить.

Мы направились к воде. Было чертовски холодно, и мой энтузиазм по поводу этой эксцентричной затеи начал постепенно таять. Мне в голову пришло, что, если бы не моя безумная идея, мы уже спали бы в своих теплых постелях. Все выстроились у края воды и вопросительно смотрели на меня. Я поняла, что пришло время начинать.

– О’кей. Итак, я решила, что нам необходимо каким-то образом признаться в том, что мы чувствуем.

Все притихли, и Руби переспросила:

– Что мы чувствуем? В каком смысле?

– Я думаю, мы чувствуем, что многое в жизни для нас уже не сбудется. Мы не будем юными невестами. Не будем молодыми матерями. У нас даже может не быть мужа, своего дома или пары маленьких деток, которых мы родим самостоятельно. Может не быть, но это не значит, что мужа и детей у нас действительно не будет. Однако мы должны признать, что уже не произойдет так, как мы думали раньше. И как надеялись.

Джорджия взглянула на меня.

– Блин, Джулия, я только расслабилась…

Мои американские подруги рассмеялись, а исландки, по-моему, не поняли, при чем тут блин.

Я раздала Серене, Руби, Джорджии и Элис салфетки, которые стащила в ночном клубе. Навязывать этот ритуал нашим исландским сестрам мне не хотелось.

– О’кей. Итак. Писать у нас нечем, так что я хочу, чтобы вы вложили все ваше разочарование в эти салфетки. Подумайте, какой вам раньше представлялась ваша сегодняшняя жизнь, и вложите все это в свою салфетку.

Я закрыла глаза и стала думать, какой я представляла себе свою судьбу. Ожидания у меня были весьма специфические. Я всегда мечтала не о семейной жизни и детях, а о веселой гламурной жизни в Нью-Йорке, которую я буду вести вместе со своими веселыми и гламурными друзьями. Я была уверена, что мои друзья переженятся и заведут детей раньше меня. А затем, в самую последнюю минуту – в моем представлении это, конечно, был самый последний год моей разгульной жизни, – появится он, мой единственный, который, несмотря на мои протесты и вопреки моей циничной натуре, влюбится в меня и сделает своей женой и матерью своих детей. Такая вот рисовалась мне картина. Я вскочу в последний вагон уходящего поезда, но все-таки вскочу. Я даже не могла допустить, что этого не произойдет. И все это я вложила в свою салфетку.

Элис думала о своем прежнем парне, Треворе. О том, как она планировала провести с ним остаток жизни. Она представляла, что у них будет несколько детей и что они с ним вместе состарятся. Элис вспомнила о всех праздниках, которые они провели вместе, о том, как они собирали елочные украшения к Рождеству и она думала, что так будет продолжаться долгие годы. Но потом Тревор сказал, что не хочет на ней жениться, а она сказала, что ему пора собирать свои вещи и проваливать.

Руби думала о том, что представляла себе счастливую, полную любви жизнь с каждым одиноким мужчиной, с которым она встречалась или просто разговаривала за последние десять лет. Перед ее глазами пролетали их лица и сцены жизни с ними, которые она себе воображала. С Леном она была женой доктора. Эмоционально поддерживала Рича в его еще не окрепшем торговом бизнесе. Потом собиралась переехать в Федеральный округ Колумбия, чтобы быть вместе с этим лоббистом, как там его звали. Прежние жизненные разочарования витали у нее в голове, и Руби представила, как вкладывает их в салфетку. Этот ритуал ей нравился. В конце концов, все эти мужчины были всего лишь фантазиями. И ничем больше. Образом, вложенным в салфетку из бара. Удивительно, как она позволяла им иметь над ней такую власть.

Джорджия думала о том, как ее Бет будет оканчивать колледж. Она представляла себе, как они с Дейлом сидят на лужайке под палящим солнцем, держась за руки, а рядом расположился Гарет и уважаемые бабушки с дедушками. Когда Бет пойдет получать свой диплом, Дейл с Джорджией будут хлопать и поддерживать ее громкими восторженными возгласами, а потом посмотрят друг на друга и поцелуются – в этот момент их гордость за дочь и собственная любовь сольются в единое целое, и они еще немного поцелуются и пообнимаются. Представив себе эту картину, Джорджия даже немного всплакнула: она уже очень долго не позволяла себе думать об этом. Теперь же, под холодным промозглым ветром и без солнца, эта потеря ощущалась очень глубоко. И по ее щекам поползли слезы.

Серена поняла, что картины того, как, по ее мнению, должна была сложиться ее жизнь, у нее не сформировалось. С помощью йоги она идеально сумела умертвить свои ожидания от жизни. Так что предвзятых представлений, от которых следовало бы избавиться, у нее просто не было. И появилось понимание, что, возможно, пришло время такие представления завести. Так что в ее случае это обернулось тем, что она только начала представлять себе жизнь, которую хотела бы для себя. И Серена вложила в салфетку свое чистое, как пустой лист бумаги, будущее.

Я взяла зажигалку, которую позаимствовала у Карла, и прошла по кругу, по очереди поджигая наши салфетки. Горели они быстро, и я сказала:

– Все, дело сделано. Этих жизней у нас уже не будет. Они ушли.

Когда огонь стал подбираться к пальцам, мы, одна за другой, бросали салфетки на землю.

– Теперь мы свободны.

Все женщины обернулись и посмотрели на меня. Первой спросила Руби:

– Свободны – для чего?

– Свободны, чтобы двигаться дальше. Без горечи. Тех жизней больше не существует. Теперь мы должны вернуться, чтобы прожить ту жизнь, которая у нас есть.

Все молчали. Думаю, никто из моих подруг раньше не видел, чтобы я, скажем так, откровенничала. Я взглянула на Сигруд, Рейкел и Хульду. Выражение их лиц было на удивление торжественным и проникнуто уважением. Я смотрела на них и гадала, о чем они сейчас думают.

– Может быть, кто-нибудь хочет что-то сказать?

За всех ответила Рейкел:

– Наши поздравления. Все вы только что открыли в себе своего собственного внутреннего викинга.

И мы, американки, переглянулись – нам было очень приятно это слышать.

Вернувшись в отель, мы позавтракали и собрали вещи. Наш ураганный уик-энд подошел к концу. Пора было возвращаться домой. Да. Время вернуться домой. Хватит, довольно с меня. Научилась ли я чему-то за эти дни? Думаю, да. Рада ли, что встретила Томаса? Чтобы понять это, видимо, нужно немного подождать.

В аэропорт мы ехали притихшие, невыспавшиеся и разбитые; с похмелья хотелось пить, и мы восстанавливали водный баланс, попивая из бутылок с минералкой, прихваченных из номера. Элис, которая была за рулем, решила сделать важное заявление:

– Знаете, я просто хотела вам сказать, что верю в эльфов.

Мы посмотрели на нее и сонно заулыбались. Силы, чтобы отреагировать на это, остались только у Руби.

– Неужели? Правда?

– Да, серьезно. Я верю в эльфов. Вы только гляньте на эти сумасшедшие места. Вам самим не кажется, что тут обитают эльфы?

Мы слишком устали, чтобы что-то отвечать.

И тут я задумалась. Если всем нам необходимо во что-то верить, так почему бы не в эльфов? Или не в любовь?

– Ну, если Элис способна поверить в невидимый народ, который носит смешные шляпы, я могу поверить в любовь. С сегодняшнего дня я буду верить в то, что все-таки возможно найти человека, с которым можно прожить всю жизнь, которого ты будешь любить и который будет любить тебя. И что это не какой-то психологический обман.

Элис глянула на меня и похлопала в ладоши.

– Совсем другой разговор, – сказала она.

Джорджия посмотрела на нас всех и произнесла:

– Если Элис верит в невидимых человечков, путающихся под ногами у несчастных строителей дорог, тогда я буду верить в то, что встречу мужчину, который полюбит не только меня, но и моих детей.

Серена кивнула.

– Если Элис верит в эльфов, Джулия – в любовь, а Джорджия – в любовь к чужим детям, тогда я буду верить в то, что Джоанна и Кип выдержат этот ужас. И что когда-нибудь они опять будут счастливы.

– А что насчет тебя самой? – спросила я.

– Я верю, что наконец пойму, как стать счастливой. Конечно, я тоже буду счастлива, – сказала Серена.

Руби улыбнулась и символическим жестом подняла бутылку с водой.

– А я буду верить в то, что все мы в итоге будем счастливы. Мы получим то, что хотим, и все у нас будет хорошо. – Она отхлебнула воды. – Да, и еще антидепрессанты. В это я тоже буду верить.

Таким образом, в языческой стране викингов все мы нашли, во что нам верить. Но я не унималась.

– Ладно, но я готова пойти дальше, – заявила я. – Если вы верите в то, что все мы найдем свою любовь и будем счастливы, тогда я буду верить в чудеса – потому что именно они понадобятся для того, чтобы все наши мечты осуществились.

Все засмеялись, но я говорила совершенно искренне.

– Вот-вот, – сказала Элис, поднимая свою бутылку, как будто произносила тост. – Эльфы и чудеса. Предлагаю верить и в то, и в другое. Я серьезно, почему бы и нет?

Мы все одобрительно зааплодировали и тоже подняли свои бутылки.

– Действительно, почему бы и нет?

Наш самолет разгонялся по взлетной полосе. Я расположилась на крайнем кресле, Серена устроилась у окна. Руби с Элис сидели перед нами, а Джорджия – через проход. Набирая скорость, самолет дрожал, вокруг свистел ветер. Тогда-то я и сообразила: моя тяжелая похмельная голова, недосыпание и болтовня с подругами привели к тому, что я забыла принять таблетки перед отъездом. Более того: я даже забыла сунуть их в свою ручную кладь. В испуге я судорожно вцепилась в мелко вибрирующие подлокотники своего кресла.

– Поверить не могу, что я не захватила свое лекарство. Какая же я идиотка!

Видя, как я побледнела, Серена положила ладонь мне на руку.

– Все будет о’кей, ты еще не забыла? У нас у всех все будет о’кей.

Наш самолет медленно шел на подъем, набирая высоту. Я кивнула.

– Да. Правильно. У всех у нас все будет о’кей, – сказала я и немного ослабила хватку на подлокотниках.

Наш полет продолжался. Серена читала мне вслух журнал «Пипл», а Джорджия время от времени перебивала ее очередной сплетней, которую она слышала про кого-то из знаменитостей. Я понимала, что они вдвоем пытаются меня развлечь, чтобы я не заорала. И им это удалось. Пять с половиной часов – и никакой паники. Ни капельки холодного пота на лбу, никакой одышки, вообще ничего такого. В салоне я просто была, как все, еще одним вполне вменяемым пассажиром. Не знаю, почему так получилось; наверное, с друзьями я не чувствовала себя одинокой. Или, может быть, все дело в ритуале, который мы провели в Исландии, где я отпустила все прежние ожидания насчет своей жизни – возможно, туда вошел и страх смерти. А может быть, где-то в глубине души я была уверена, что теперь все будет хорошо. А если все-таки этого не случится, что крайне маловероятно, и нам всем суждено погибнуть в упавшем на землю громадном факеле – что ж, ни я сама, ни моя паника в этом ничего изменить не сможем. Поэтому я отпустила ситуацию и просто летела домой.

Моя паника прошла, какой бы ни была причина этого.

Снова в Штатах

Мы собрались вместе через две недели, чтобы узнать, как дела у Элис, которая вернулась на свою прежнюю работу в бесплатную юридическую консультацию. Мы пошли в ресторан «Спайс» на Манхэттене и заняли большую кабинку в VIP-зоне внизу – благодаря Элис, разумеется. Она рассказала нам о деле, над которым работала: подростка обвиняли в нарушении условий досрочного освобождения, но на самом деле его подставил один из друзей. Элис кипела энергией и была уверена в себе, и ей не терпелось обо всем этом нам поведать. Мы заказали вина, но Руби пить отказалась. Она принимала новые лекарства, и ей нельзя было употреблять алкоголь. Когда она призналась, что это антидепрессант, мы зааплодировали.

– Ну наконец-то, слава тебе, Господи, – сказала Элис.

– Долго же ты созревала, – заметила Джорджия. – Впрочем, я и сама собираюсь посетить мистера Психиатра.

– Это просто здорово, Руби. Я знаю, что для тебя это было трудное решение! – сказала Серена.

Неделю назад она в конце концов нашла себе квартиру на Парк-Слоуп и съехала с квартиры Руби.

– Ну, и как ощущения? – спросила я у Руби.

Она радостно заулыбалась.

– Я чувствую себя замечательно. Правда. Не то чтобы я безумно счастлива или что-то в этом роде. Просто уже не так подавлена. Я никогда еще не опускалась так низко, а сейчас почувствовала опору под ногами.

– Фантастика, – сказала я.

Но тут Джорджия внимательно посмотрела на меня и спросила:

– А что там насчет твоей книги?

– Ну, я пока не знаю, – скривившись, ответила я. – Моя издательница еще не в курсе, что я вернулась. Но она прислала мне имейл, где спрашивает, как мои дела. А я не знаю, что ей ответить.

Мои подруги, встревоженные тем, что я готова спустить в сортир свою карьеру писательницы, дружно уставились на меня.

– Но ведь ты узнала столько интересного, познакомившись с множеством женщин по всему миру!

Я отрезала кусочек утки у себя на тарелке и задумалась.

– Все равно я не уверена.

После этого мы пошли в бар, расположенный под навесом на крыше одного престижного отеля по соседству. Диджей был уже на месте, а толпа еще не собралась. Сбросив свои сумки и пальто на стулья в углу, мы как можно быстрее помчались на танцевальную площадку.

Мы снова были вместе, и снова в действии. На этот раз не будет ни шумного разгула, ни пьянки с промыванием желудка, ни куриных крылышек, ни «Кабанов и телок». Мы просто снова вместе выбрались в город, навстречу новым приключениям и веселью, навстречу новым возможностям.

Заиграла песня «Крошка вернулась», которая как нельзя лучше подходила к этой ситуации. И мы начали танцевать. Мы вкладывали в этот танец всю душу, раскачивали попами и пытались подпевать, безбожно фальшивя.

Я с умилением смотрела на своих красивых подруг, танцевавших друг с другом. Я не могла не заметить, что последние две недели все они перезванивались, причем сами по себе, без какого-либо моего участия. За ужином они подначивали друг друга, сердились и демонстрировали, будто точно знают, что происходит в жизни каждой из них – совсем как старые друзья. Пока Серена, Элис, Руби и Джорджия, смеясь и восторженно выкрикивая, отплясывали на танцполе, меня вдруг осенило: я наконец получила то, о чем всегда мечтала. Пока меня носило на другом конце земли, здесь родилась новая женская компания, которая сейчас в полном составе зажигала в центре Нью-Йорк Сити.

Я думала, как можно было бы обобщить то, что я узнала от разных женщин со всего мира. Мне не давала покоя одна мысль, но я постоянно прогоняла ее. Здесь, на танцплощадке, беззаботно веселясь под музыку в компании подруг, думать об этом было не к месту. Но ощущение не уходило. Мне даже сейчас трудно написать эти слова. Но мысль крепко засела в голове, и я с большой неохотой вынуждена была с ней согласиться. Вот блин, черт меня подери!

А думала я о том, что нам нужно любить самих себя. Черт.

Я понимаю. Я все понимаю. Дайте договорить. Под «любовью к самим себе» я не имею в виду ежевечернюю ванну с пеной. И не обязательно раз в неделю ходить в хороший ресторан. Любить себя нужно яростно. Как львица защищает свое потомство. Как если бы на нас в любую минуту могли напасть бандиты, единственная цель которых – нас унизить. Думаю, любить себя нужно страстно, как любят в Риме – с радостью, энтузиазмом и ощущением того, что ты это заслуживаешь. Я думаю, что любить себя нужно с гордостью и достоинством, как любит любая француженка. Нужно любить себя как семнадцатилетние бразильские девушки, которые в ярких красно-белых нарядах их квартала проходят парадом на празднике. Или так, будто нам попали в лицо банкой пива и необходимо срочно спасаться. Мы должны любить себя агрессивно, в это нужно вкладывать столько старания и энергии, как будто мы выслеживаем себя. И действительно необходимо открыть в себе своего внутреннего викинга, чтобы, надев сияющие доспехи, любить себя со всей возможной отвагой. Да, черт побери, я и вправду думаю, что мы обязаны любить себя. Вы уж извините.

Пока все это крутилось у меня в голове, на площадке появился симпатичный парень с волосами до плеч, который сразу принялся танцевать/болтать с Сереной. На нем были очень странные мешковатые штаны красного цвета.

Пока они танцевали, я услышала, как Серена спросила у него:

– Простите, а штаны у вас, часом, не из конопли?

Он кивнул, наклонился к ней и ответил:

– Я по мере возможностей стараюсь носить натуральное, то, что не нарушает экологию.

Серену это заинтриговало, и она кивнула.

– А что же тогда такой парень, как вы, делает в таком клубе, как этот?

Он улыбнулся.

– Эй, может, я и ношу штаны из конопли, но танцевать все равно люблю!

И в подтверждение своих слов он подхватил Серену за талию и закружил ее по комнате. Она смеялась и краснела. В какой-то момент, пролетая мимо, она взглянула на меня, как будто хотела сказать: «Интересно, а что твоя теория вероятности говорит по поводу этого?»

Потанцевав еще немного, мы с Элис, Руби и Джорджией в конце концов вернулись за наш маленький столик. Отсюда на сто восемьдесят градусов открывался вид на панораму Нью-Йорка и здание «Эмпайр Стейтс Билдинг», подсвеченное белыми и голубыми огнями. Серена теперь сидела за другим столиком и разговаривала с «конопляным» парнем. Похоже, он был от нее без ума, и они уже смеялись и болтали как старые друзья.

– Слушайте… А вам не кажется, что прямо у нас на глазах сейчас происходит маленькое чудо? – шутливым тоном сказала Элис.

Я огляделась по сторонам на прекрасных женщин, которые танцевали, флиртовали, беседовали с мужчинами и своими подругами. Они прекрасно проводили время или старались это делать, изо всех сил и всем своим видом показывая, какие они стильные, неповторимые, дерзкие. Я снова подумала о своем путешествии. Встречи по всему миру с разными женщинами, с их нуждами, трудностями и надеждами могли бы лишить меня мужества, но вместо этого утешили. Потому что теперь у меня есть понимание, которое я могу навсегда сохранить в своей душе, словно маленькую, дорогую сердцу любовную записку в кармане: что бы я ни узнала по поводу своего статуса одинокой женщины, что бы ни чувствовала в этой связи в какой-то конкретный день своей жизни, мне теперь ясно одно – во всем этом я определенно не одинока.

Я не одна.

И знаете, что еще? Чудеса случаются каждый день.

Слова благодарности

В написании этой книги мне помогало очень много людей, особенно мужчины и женщины, у которых я брала интервью по всему миру, а также местная «принимающая сторона» в каждой стране, которая давала мне возможность получить доступ к этой информации. Перечень всех имен составил бы еще одну такую же книгу. Но я чувствую себя в большом долгу перед этими людьми, в особенности перед женщинам, которые несмотря на занятость нашли время поговорить со мной о любви и о ее поисках, причем очень откровенно и с юмором. Это действительно был для меня ни с чем не сравнимый опыт; я очень обязана всем им и благодарна до глубины души.

В частности, я хотела бы упомянуть нескольких человек из каждой страны, чей вклад в мое исследование был неоценимым.

В Исландии хочу поблагодарить Дрёфн и Рейкел, которые организовали мне потрясающую встречу с женщинами Рейкьявика, а также Бринйа, Рейкел и Палли за их дружеское отношение.

В Бразилии моя героиня – Бианка Коста, а также Текка и Каролин из «Копакабана филмз». Спасибо Мэту Ганноверу из «Yahoo» и Синди Чупак за ее блестящий ум, которому я завидую.

В Европе хочу сказать спасибо своей съемочной команде, Аарону, Тони и Джеймсу, которые непрерывно развлекали всех нас во время поездки в Париж и Рим. В Париже мне очень помогли Лаура Уотрин и Шарлот Сектор, а в Риме – Вероника Анерис и Моника де Берардинис (и еще Джон Мелфи, который поддерживал меня во всех странах, где только мог). Благодарю Дану Сегал за ее дружелюбное отношение в любом хаосе; Габриелу и Доменико, которые вдохновляли меня повсюду, не только в Риме. Томас Зонн Йохансен и Пэр Диссинг из Дании, спасибо вам, что были рядом на последнем и самом холодном этапе моего пути.

В Мумбаи моя благодарность Хамиде Паркер, Апарне Пужар, Джиму Каннингему и Монике Гупта, которые помогали нам ориентироваться в городе, где ориентироваться очень непросто. Вы были очень радушными хозяевами.

В Сиднее, Австралия, спасибо тебе, Карен Лоусон, за твой бесконечный энтузиазм, юмор и неиссякаемую энергию. Спасибо, Джордж Москос, за дополнительную помощь в общении с парнями и твое здоровое чувство юмора; спасибо Бернарду Солту за то, что уделил время для очень длинного и уморительно депрессивного интервью. Моя особая благодарность Женевьеве Рид – теперь уже Женевьеве Мортон, – с которой я никогда не виделась, но которая, тем не менее, очень вдохновляла меня.

В Пекине я должна поблагодарить двух женщин, Чен Чанг и Стефани Джамбруно, за то, что они сделали поездку в этот город одной из самых запоминающихся в моей жизни. А также Чанг – за смело и откровенно высказанные взгляды. Хочу еще поблагодарить Хан Бинг за дополнительную помощь и Николь Вакс за то, что она была лучшей компаньонкой, какую только можно пожелать.

В общем же мое исследование и эта книга были бы невозможны без Марджи Гилмор, с ее непреклонной и неутомимой целеустремленностью, и Дины Браун, с ее верой в нас обеих. Марджи, спасибо тебе еще раз за то, что открыла для меня мир.

В США нужно поблагодарить людей, которые готовы были мне помочь, когда задумка находилась еще в состоянии зародыша. Это Марк Ван Вай, Андреа Чианнавеи, Шакти Уорвик. И еще Гаро Йеллин – он за один вечер сформулировал для меня всю эту идею.

В процессе написания мне очень помогли Крейг Карлайл, Кэтлин Деннехи и моя спасительница Кейт Браун.

А теперь благодарность тем, без кого я бы не справилась: Энди Барзви за то, что была самым пробивным и восхитительным агентом, о котором может мечтать девушка, – это все ее заслуга, все до последней капли; моему редактору Гриру Хендриксу – я по-прежнему не могу взять в толк, чем заслужила такую привилегию; и моему издателю Юдит М. Курр – я до сих пор считаю себя счастливчиком, что она взялась за это.

Спасибо моим помощницам, которые были готовы и хотели помочь сверх своих обязанностей. Спасибо Марку Корману и Джулиет Туан, которым я обязана всем. Спасибо Джону Кархарту за напряженный труд и хорошее чувство юмора – несмотря на то, что меня он ненавидит. Особое громадное интернациональное спасибо Наде Дайани за то, что проделала это путешествие вместе со мной и была свидетельницей всех этих событий – говорю это совершенно искренне. Мир без тебя не был бы таким радостным. Особое спасибо Майклу Патрику Кингу, стоявшему у истоков всего этого, – ему я благодарна всегда. А также спасибо всем моим родным и друзьям за ваше терпение по отношению ко мне, хотя порой ваше постоянное подбадривание жутко меня раздражало. Без вас я – ноль без палочки.

1

Стейтен-айленд – остров, на котором расположен округ Ричмонд города Нью-Йорка. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Яппи – молодой преуспевающий житель большого города, получивший хорошее образование и успешно делающий карьеру.

3

Эрин Брокович – правозащитница, боровшаяся за права жителей сообщества Хинкли штата Калифорния против крупной корпорации, загрязнявшей грунтовые воды города канцерогенным шестивалентным хромом, вызывающим онкологические заболевания у горожан.

4

Рикерс – остров-тюрьма в проливе Ист-Ривер, относящийся к городу Нью-Йорку, районам Куинсу и Бронксу.

5

Перкосет – сильное болеутоляющее средство.

6

«Хоум депот» – американская торговая сеть, являющаяся крупнейшей на планете по продаже стройматериалов и инструментов для ремонта.

7

«Тамс» (Tums) – жевательные таблетки для снижения кислотности желудка.

8

Темпей, темпе – индонезийская лепешка из ферментированных соевых бобов.

9

Мохито – коктейль, традиционно состоящий из пяти ингредиентов: рома, газированной воды, сахара, лайма, мяты.

10

«Загат» – авторитетный путеводитель по ресторанам крупнейших городов США.

11

Эния – ирландская певица, автор музыки к фильмам.

12

Имеются в виду Деми Мур, Джулия Робертс и Дрю Берримор.

13

Белое отребье – презрительное прозвище белых американцев, в основном бедных и необразованных.

14

Роллер-дерби – женский контактный командный спорт, в котором гонки на роликовых коньках сопровождаются столкновениями и своеобразной борьбой.

15

Плачевный (фр.).

16

Глория Стайнем – американская журналистка, общественный и политический деятель, лидер феминистского движения; Мэри и Рода – персонажи американских комедийных сериалов.

17

Бриджит Джонс – незамужняя героиня фильма «Дневник Бриджит Джонс».

18

«Туинкиз» – товарный знак печенья с кремовой начинкой; «Сно боллс» – шоколадные пирожные с кремом, покрытые маршмэллоу и кокосовой стружкой; драже «желе-бобы» – жевательные конфеты с твердой оболочкой и мягкой фруктовой начинкой.

19

Кофе с молоком (фр.).

20

Дорогой мой (фр.).

21

Добрый вечер (фр.).

22

До свидания (фр.).

23

Томас Эдвард Лоуренс, или Лоуренс Аравийский (1888–1935) – британский офицер и путешественник, сыгравший большую роль в Великом арабском восстании 1916–1918 гг.; считается военным героем как в Великобритании, так и в ряде арабских стран Ближнего Востока.

24

«Чиппендейлс» – гастролирующая труппа, знаменитая мужским стриптизом и необычными костюмами танцоров.

25

Дословно «развлечение для рта» – закуска, подаваемая перед основным блюдом (фр.).

26

Саньясин – тот, кто избрал жизнь полного отречения; странствующий монах, духовный странник.

27

Чапати – тонкая индийская лепешка из пресного теста.

28

«Хоул фудс маркет» («Whole Foods Market, Inc.») – американская компания, владеющая сетью супермаркетов, которые специализируются на розничной торговле продуктами здорового питания.

29

Хумус – закуска на основе нутового пюре.

30

Радостное чувство бытия (фр.).

31

«Вирусный маркетинг» – маркетинговая стратегия, использующая в своей практике принципы, аналогичные тем, на которых основана работа компьютерных вирусов.

32

Андре Рене Русимов, более известный как Андре Гигант (1946–1993) – профессиональный французский рестлер и актер. В результате акромегалии кости у Рене усиленно росли, вследствие чего уже в детстве Андре стал настоящим гигантом.

33

Горячий сандвич с сыром и ветчиной.

34

«Вернем себе ночь» – некоммерческая международная организация, выступающая против сексуального насилия.

35

Эдамаме – молодые бобы сои, так называемые бобы молочной спелости.

36

Теодор Роберт Банди – американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е годы.

37

Синьор (итал.).

38

Ну нет (итал.).

39

Какая красивая! (итал.)

40

Хватит, довольно (итал.).

41

Игра слов: по-английски «влюбиться» – to fall in love; дословно «упасть в любовь».

42

Смелая американка (итал.).

43

Прекрасна (итал.).

44

Пина колада – традиционный карибский алкогольный коктейль, содержащий светлый ром, кокосовое молоко и ананасовый сок.

45

Кайпиринья – популярный бразильский алкогольный коктейль, который готовится из кашасы, лайма, льда и тростникового сахара.

46

Grémio Recreativo Escola de Samba (G.R.E.S.) – развлекательное сообщество школы самбы (порт.).

47

Боже мой, Боже мой! (порт.)

48

Пикси – доброе маленькое существо в фольклоре юго-западной Англии.

49

Джеймс Тейлор (р. 1948) – американский фолк-музыкант и автор песен, очень популярный в 70-е годы.

50

Лэнс Армстронг (р. 1971) – американский велогонщик; единственный, кто семь раз выигрывал в общем зачете гонку Тур де Франс.

51

Шаффлборд – популярная в пабах настольная игра, во время которой монеты или металлические диски щелчком передвигают по разделенной на девять клеток доске.

52

Сокращение, используемое в электронной переписке: 8 – по-английски eight; gr+eight – созвучно с great (здорово, классно).

53

Общественный и религиозный деятель, борец за отмену смертной казни в США.

54

Кали – в индуизме богиня-мать.

55

Говард Аллен Стерн (р. 1954) – американский теле-и радиоведущий, юморист, автор книг.

56

«Веджемайт» – фирменное название очень популярного в Австралии пастообразного пищевого продукта темно-коричневого цвета, представляющего собой экстракты овощей и дрожжей. Считается неотъемлемой частью диеты австралийцев.

57

Диджериду – музыкальный духовой инструмент, представляющий собой длинную, около 2 м, деревянную или бамбуковую трубу.

58

«Сабвей» – сеть ресторанов быстрого питания, крупнейшая по количеству точек предприятий общественного питания в мире.

59

До свидания (дословно Мир вашей жизни).

60

Сан-Хуан-Капистрано – курортный город на юге штата Калифорния.

61

Гамелан – традиционный индонезийский оркестр и вид инструментального музицирования. Появившись на острове Ява, впоследствии распространился на Бали, Суматре и других островах.

62

Известная во всем мире торговая марка модной одежды, обуви и аксессуаров.

63

Брауновский университет, или университет Брауна, – один из наиболее престижных частных университетов США, расположенный в городе Провиденсе, штат Род-Айленд.

64

«Средиземноморский клуб» (Club Med) – торговая марка французской компании «Club Méditerranée», международного туристического оператора, владельца сети эксклюзивных курортов в разных странах.

65

Экспат – иностранный сотрудник местной компании.

66

Коктейль, в состав которого входит водка, джин, ром, текила, апельсиновый ликер, дольки лимона и кубики льда.

67

О’кей. Я понимаю. Да (фр.).

68

«Лига плюща» – ассоциация восьми самых престижных частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США.

69

Бейгл – выпечка в форме толстого бублика из предварительно обваренного дрожжевого теста; популярна в Соединенных Штатах, Канаде, Великобритании.

70

Ванесса Редгрейв (р. 1937) – британская киноактриса, лауреат премии «Оскар» 1978 года.

71

Это невероятно (фр.).

72

«Вумэнс дэй» («Женский день») – популярный женский журнал; «Редбук» («Красная книга») – обзор результатов розничных продаж крупных супермаркетов и торговых сетей; «Пипл» («Люди») – воскресная газета бульварного толка, в основном посвященная известным личностям.

73

Неверленд (можно перевести как Нетландия) – поместье (ранчо) Майкла Джексона в Калифорнии, расположенное к северо-западу от города Санта-Барбара; названо в честь страны, где проживал любимый герой владельца – Питер Пэн.

74

Товарный знак «спортивных» напитков и порошков производства компании «Куэйкер оутс».

75

Ласси – традиционный индийский напиток на основе йогурта.

76

Бьорк (р. 1965) – исландская певица, актриса, музыкант, композитор и автор песен, лауреат многочисленных премий.

Content

Туччилло Лиз Легко ли быть одной?

Лиз Туччилло Легко ли быть одной?

Каково быть одной?

Правило 1 Убедитесь, что у вас есть друзья

Правило 2 Никогда не сходите с ума, как бы вы себя ни чувствовали, потому что это бросает тень на всех нас

Правило 3 Решите, во что вы верите, и ведите себя соответственно

Правило 4 Увлекайтесь (даже если невозможно определить, когда это необходимо, а когда может закончиться катастрофой)

Правило 5 Сначала выясните для себя о сексе все – когда, как и с кем вы хотите им заняться (просто позаботьтесь о том, чтобы он был у вас хотя бы время от времени; чисто мое мнение)

Правило 6 Дружите со статистикой, потому что ничего мы с ней поделать не можем (или можем?)

Правило 7 Признайтесь, что порой вы испытываете отчаяние (я никому не скажу)

Правило 8 На самом деле на свете очень мало людей, у которых есть все; поэтому не стоит завидовать

Правило 9 Никто на вас не давит, но все же начинайте думать о материнстве (кто сказал, что впереди у вас вечность?)

Правило 10 Помните, что порой есть вещи более важные, чем вы и ваша ущербная личная жизнь, и почаще привлекайте друзей, которые могут помочь вам в этой самой вашей ущербной личной жизни

Правило 11 Верьте в чудеса

Слова благодарности

1