Самсон Карапетович Агаджанян

Стон березы

Без права на любовь

Часть первая. АНОНИМНЫЙ ЗВОНОК

Рабочий день подходил к концу. Старший следователь по особо важным делам МВД СССР полковник Сидоров, прервав работу, посмотрел на стенные часы: стрелки показывали без пяти шесть. Он быстро собрал разбросанные по столу бумаги, положил в сейф. Полковник спешил на футбольный матч. Перед уходом, по привычке, еще раз проверил, надежно ли закрыл сейф. Окинул последний раз взглядом кабинет, направился к выходу, но не успел переступить порог, как резко зазвонил телефон. Сидоров повернулся и хмуро уставился на телефонный аппарат. Не хотелось возвращаться назад, но телефон нудно и громко продолжал звонить. Он нехотя направился к столу, поднял трубку.

— Слушаю.

— Добрый вечер, Сергей Федорович, — раздался незнакомый голос.

— Вам тоже, — ответил Сидоров и стал ждать.

В трубке молчали, Сидоров нахмурил брови, резко произнес:

— Я слушаю вас.

— Сергей Федорович, считайте, что это анонимный звонок. Человек, который вам звонит, вас знает хорошо, а вы его нет. Прошу мне уделить всего пару минут.

— Говорите, — поглядывая на часы, недовольно произнес Сидоров.

— У меня есть подлинные документы о злоупотреблениях служебным положением высшего руководства МВД СССР, включая самого министра Щелокова. Я могу нелегально их передать вам.

Некоторое время, ошеломленный таким началом, Сидоров молчал.

— Сергей Федорович, вы меня слышите?

— Слышу, слышу, — приходя в себя, ответил он. — У вас неудачные шутки, советую вам впредь…

— Сергей Федорович, — поспешно прервал незнакомец, — я не шучу. Выслушайте меня, пожалуйста, всего одну минуту.

По голосу Сидоров почувствовал, что собеседник волнуется, хотел бросить трубку, но воздержался.

— Кто вы?

— Сергей Федорович, я не могу открыть свое лицо, но в одном можете быть уверены: никакого подвоха здесь нет. И провокации нет. Клянусь памятью матери, я говорю правду! И чтобы вам убедиться в моей искренности, завтра на Казанском вокзале в камере хранения… Запишите код и номер… там будет папка. Для начала я вам кое-что передам, а потом вы скажете свое слово. Если вы согласны, то в последующем передам более солидные доказательства. Еще раз заверяю вас, провокации нет.

— Вы все сказали?

— На сегодня да.

— Тогда добрый вам совет: раз такие разоблачающие документы у вас на руках, вам и карты в руки. Или поищите себе другого компаньона, на такое дело я не пригоден.

— Сергей Федорович, вы самый порядочный, честный и принципиальный офицер, кроме вас я никому не могу довериться. Прежде чем на такой риск идти, я много думал и подбирал человека, который мог бы взяться за это дело.

— Раз вы мне доверяете такое дело, а вы прекрасно понимаете, к чему все это может привести, откройте мне ваше лицо.

— Это невозможно. Но если вы завтра возьмете папку, то поймете, что для общего дела наша встреча не может не состояться. До свидания, Сергей Федорович.

Сидоров прислушался к коротким гудкам. Положив трубку, присел в кресло, задумался, За годы оперативной службы ему не раз доводилось слушать анонимные звонки, хотя в душе он презирал таинственных "доброжелателей", для пользы дела приходилось пользоваться их услугами. Но этот звонок выбил его из колеи. Речь шла не о рядовых гражданах разного масштаба, а о самом министре МВД СССР, да не о простом министре, а о самом влиятельном человеке в государстве и близком друге Брежнева.

Он почувствовал, как капельки холодного пота потекли по лицу. Платком вытирая вспотевшее лицо, посмотрел на стенные часы. До футбольного матча оставались считанные минуты. Он вскочил, но тут же опустился в кресло. Он мучительно размышлял над телефонным звонком, искал выход. С одной стороны, это могло быть провокацией, он искал причину, но не находил: никому за время службы дорогу не перебегал. С другой стороны, голос звонившего и интуиция подсказывали, что человек искренен. Но имя всемогущего Щелокова магически парализовало его мозг. Пытался что-то осмыслить, но не мог.

В дверь постучали. Вздрогнув, он с напряжением уставился на дверь. Она открылась, в кабинет робко заглянул его водитель.

— Сергей Федорович, на футбол опаздываете.

Сидоров некоторое время молча смотрел на него, приходя в себя, потом глухим голосом произнес:

— На футбол, Саша, не поедем, я жду звонка.

Когда дверь за водителем закрылась, он потянулся к телефону. Во избежание провокации о разговоре он решил доложить своему непосредственному начальнику генералу Зотову. В трубке раздался холодный голос:

— Слушаю.

Не успел открыть рот, как свободная рука непроизвольно нажала кнопку аппарата. Держа трубку возле уха, он уставился в окно. Во дворе наступали вечерние сумерки. Положив трубку, он опустился в кресло. Попытался снова проанализировать анонимный звонок, но мысли не работали. Да их просто и не было, а был лишь страх…

За ужином Лена посмотрела на мужа. Тот, вилкой ковыряясь в тарелке, о чем-то думал. Она позвала его, но он словно не слышал.

— Сережа… очнись!.. — притрагиваясь к его руке, протяжно произнесла она.

Приподняв голову, он рассеянно посмотрел на жену.

— Ты что, не слышишь? Я зову тебя, зову, а ты молчишь. Что-нибудь серьезное на работе?

— Да нет, — отводя взгляд, ответил он. — На футбол опоздал, представил, как "Спартак" голы “Торпедо" забивает.

— А может, наоборот? — улыбаясь, произнесла Лена. — Второй день прошу тебя, чтобы ты отремонтировал телевизор, а у тебя все времени нет, вот и смотри в потолок, как твой "Спартак" проигрывает.

— Ладно, не сердись. Обещаю, завтра отвезу к мастеру… Леночка, я пойду спать, что-то нездоровится.

— Сережа, ты что мне вчера обещал?

Он вопросительно посмотрел на жену.

— А что я обещал?

Нахмурив брови, она недоуменно смотрела на него.

— Ты обещал мне белье погладить.

— Ну раз обещал, так поглажу, — вставая, вяло ответил он.

Помыв посуду, Лена пошла в спальню. Муж, раздетый до трусов, в задумчивости сидел на кровати. Она подошла к нему, села рядом, он даже не среагировал, глаза у него словно застыли.

— Сережа, — притрагиваясь к нему, позвала она.

— Да, — вздрагивая, отозвался он.

Она пристально посмотрела на него.

— Может, скажешь, чем ты озабочен?

— Леночка, все нормально, просто я устал.

— Раз устал, ложись спать, — недовольно произнесла она, — по глазам вижу, как устал.

Он лег, попытался заснуть, но сон не шел, мысли были прикованы к анонимному звонку. Попытался проанализировать его, но ничего не выходило. "Кому я дорогу перешел?" — мысленно задавал он себе вопрос. Среди сотен коллег по работе искал недругов, которые могли бы ему подкинуть подлянку, но ни на одном не мог остановиться.

На работе с напряжением ждал звонка, но так и не дождался. Перед уходом домой, делая пометки в блокноте, непроизвольно посмотрел на перекидной календарь, где был записан номер ячейки и код. Вырвал лист, сунул в карман. "Пойду посмотрю, что там лежит!”

Дома переоделся в гражданскую одежду. Прежде чем выйти, подошел к окну и пристально стал разглядывать улицу Он боялся слежки. Не обнаружив ничего подозрительного, посмотрел на часы: с минуты на минуту должна была появиться жена с сыном.

Сидоров вышел из квартиры, на лифте доехал до самого последнего этажа и по запасной лестнице поднялся на крышу. Пригибаясь, побежал к последнему подъезду и по лестничной клетке спустился вниз. Вначале он хотел спуститься на лифте, но, подумав, пошел пешком. Прежде чем выйти на улицу приоткрыв дверь, осторожно выглянул. Во дворе дома гурьбой играли дети.

До Казанского вокзала добрался на попутной машине. Стоя возле книжного киоска, долго не решался войти в здание вокзала, страх словно пригвоздил на месте. Внутренний голос советовал ехать домой, но невидимая сила толкала вперед.

Сжавшись в мускульный комок, пробираясь среди пассажиров, он медленно направился в сторону камеры хранения. За многолетнюю оперативно-розыскную службу ему не раз приходилось встречаться с опасностью, порою жизнь висела на волоске, по никогда не испытывал он такого волнения.

Приближаясь к указанному помору ячейки, неожиданно почувствовал слабость в ногах, они стали ватными. Он остановился, хотел повернуть назад, но вновь невидимая сила толкнула его вперед. Он подошел к ячейке, присел на корточки, прежде чем набрать код, из-под шляпы, незаметно, посмотрел по сторонам, l ie обнаружив ничего подозрительного, быстро набрал код, повернул ручку и увидел папку, но не успел рукой дотянуться до нее, услышал шаги. К нему приближались два рослых парня.

"Влип!" — со страхом подумал он и отвел руку назад. Сжавшись в комок, он ждал, но парни прошли мимо. Он почувствовал головокружение, его тошнило. Словно отбойный молоток, в висках стучал пульс. Некоторое время, сидя на корточках перед открытом ячейкой, он находился в шоковом состоянии, потом, встряхнув головой, приходя в себя, быстро выхватил папку, резко поднялся и, не оглядываясь по сторонам, направился к выходу. На привокзальной площади остановил первую попавшуюся машину. За два квартала до дома вышел из нее. До квартиры добрался таким же путем, каким уходил. На звонок открыла жена. Беспечно улыбаясь, он поцеловал ее в щеки. Приняв ванну, бодро напевая веселую песенку, сел ужинать.

Лена несколько раз внимательно посмотрела на мужа. Она заметила, что он в возбужденном состоянии, таким она видела его впервые.

— Ты сегодня какой-то странный, — пристально глядя в глаза мужа, произнесла она.

В ответ он молча коснулся ее руки, поблагодарил за вкусный ужин и направился в библиотеку. Прикрыв дверь, раскрыл папку. Там лежали фотографии и документы. Сразу бросился в глаза список частных лиц, которым были выданы спецталоны. Среди их обладателей — директора крупных гастрономов, стадионов и пансионатов, руководители медицинских учреждений, спортивных и охотничьих обществ, деятели культуры и науки, журналисты. Сидоров знал, что автомобиль обладателя такого спецталона милиции запрещалось останавливать, подвергать его досмотру и применять меры как к нарушителю правил дорожного движения.

Сидоров, покачав головой, усмехнулся. Даже он, занимая солидную должность, не имел такого спецталона. Особой ценности этот документ не представлял. О существовании таких спецталонов он знал. То, что они выдавались нужным людям, стало уже как бы законом жизни.

Но в других документах все чаще и чаще стали мелькать фамилии высокопоставленных лиц высшего руководства МВД СССР и самого министра Щелокова. К Сидорову снова пришел страх: в руках он держал веские разоблачающие материалы преступной деятельности руководства МВД, особенно хозяйственного управления МВД. Оно оказалось дойной коровой для Щелокова и многих высокопоставленных генералов.

Аккуратно, ученическим почерком, с указанием дат и номеров документов, шли перечни предметов, присвоенных ими. Десятками тысяч рублей исчислялись расходы за счет казны: на меха, парфюмерию, иномарки, золото и бриллианты. Прямо из музейных складов на дом доставлялись редкие картины и произведения искусств.

На глаза попались несколько документов о прекращении уголовных дел лиц, которым были выданы спецталоны.

Бегло пробежав еще несколько документов, Сидоров задумался. Было четко видно, что обладатель этой папки хорошо знал всю подноготную ХОЗУ МВД, а следовательно, он там и работал. Вначале Сидоров почувствовал внутреннее облегчение: провокации не было. Но постепенно его вновь охватил страх…

Сидоров не заметил, как вошла Лена. Она села напротив мужа, посмотрела на него. А он, не замечая ее, неподвижными глазами смотрел перед собой.

— Сере…жа, — позвала она. Но он не слышал ее.

— Сережа! — притрагиваясь к его руке, громко произнесла она. — Очнись, ты что, не слышишь?

Приподняв голову, он испуганно посмотрел на жену, но потом облегченно вздохнул.

— Что-нибудь серьезное?

Некоторое время он молча смотрел на жену, потом подвинул к ней папку. Она стала читать. Жена работала помощником прокурора города. Он наблюдал за выражением ее лица, оно все сильнее и сильнее бледнело. Ознакомившись с несколькими документами, приподняв голову, Лена испуганно посмотрела на мужа.

— Откуда у тебя эти документы? — шепотом спросила она, словно боясь, что кто-то услышит.

Он вкратце рассказал ей, каким образом эта папка очутилась у него. Молча выслушав мужа, Лена сложила бумаги в папку, завязала тесемки, и, вставая, произнесла:

— Быстрее одевайся! Поедем на вокзал.

— Зачем? — машинально спросил он.

— Положим папку обратно.

— Леночка, я…

— Никаких "я", это тебе дорого обойдется. Ты лучше пошевели мозгами. Это же не простая панка, а настоящая бомба, дошло до тебя? Если она сработает, то от тебя останется одно мокрое место.

— Лена, но кто-то должен остановить эту чуму!

— Пусть другие останавливают, а ты не вмешивайся.

— Ты, помощник прокурора, блюститель закона, предлагаешь мне, старшему следователю МВД СССР, на все это закрыть глаза? — возмущенно глядя на жену, произнес он.

— Здесь для тебя я не помощник прокурора, а жена, мать твоего ребенка. Если ты не закроешь глаза, то тебе они в два счета навсегда их закроют. Я не хочу тебя терять. Неужели, читая фамилию Щелокова, ты не отрезвел? Ты кто такой? Сегодня старший следователь, а завтра? Да и будет ли завтра? Одевайся, поехали!

— Лена, я не могу. Не хочу, чтобы совесть мучила меня.

— А ты подумал о нас? Да и кому твоя совесть нужна?

— Мне нужна, — хмуро ответил он.

— Вот когда будешь один, тогда и живи со своей совестью, а пока мы вместе, я не позволю подвергать риску нашу семью.

Он покорно встал и молча последовал за женой. Папку в камеру хранения положила она.

На следующий день Сидоров с напряжением ждал телефонного звонка, но так и не дождался. Вечером, выходя из кабинета, у порога остановился, повернув голову, посмотрел на телефонный аппарат. Ощущение было такое, что он вот-вот зазвонит, но телефон молчал.

Через двое суток раздался звонок.

— Здравствуйте, Сергей Федорович. Это я звоню.

— Я понял, — ответил он. — Я ознакомился с вашей папкой, мне это не по зубам. В этом деле я пешка.

— Жаль, — упавшим голосом произнес собеседник. — Я так надеялся на вас.

— Погодите! — поспешно произнес Сидоров, боясь, что собеседник положит трубку. — Отнесите эту папку в КГБ. Так будет надежнее.

— Ничего из этого не выйдет, все они одним миром мазаны. Жаль, что вы отказались… Добрый вам совет, Сергей Федорович: будьте мужественнее, а так жить…

Его слова задели Сидорова.

— Спасибо за совет, но, по-моему, и вам этого мужества тоже недостает, мне кажется, что и вы боитесь…

— Да, вы правы, я боюсь, — резко оборвал собеседник, — в штыковую на немца шел — не боялся, а здесь передо мной не немцы, а советские люди, у которых в руках советская власть, а против власти идти мне, рядовому человеку, не под силу, не успею рот открыть, тут же свинцом зальют. Неужели вы, человек с такой должностью и с партийным билетом, не видите, что кругом творится? Я надеялся на вас, но, видно, ошибся. До свидания.

— Погодите, дайте мне немного подумать, позвоните завтра в это же время, и я дам окончательный ответ.

Услышав короткие гудки, Сидоров положил трубку, подошел к окну. На улице моросил мелкий осенний дождь. “Надо поговорить с отцом", — промелькнула мысль. Отец работал в Министерстве обороны и занимал солидную должность. Сидоров позвонил ему на работу, тот был у себя. Через час он уже сидел в кабинете отца.

Федор Иванович, молча выслушав сына, приподнял голову, посмотрел на него.

— Лена в курсе?

Сидоров молча кивнул.

— И что она тебе посоветовала? Хотя можешь себя не утруждать, уверен, что к этому она отнеслась отрицательно.

— Папа, но кто-то должен остановить эту чуму!

Отец, покачивая головой, грустно посмотрел на сына.

— Ты думаешь, мои генеральские и твои полковничьи погоны в силах остановить эту чуму? Чтобы тебе было понятно, это не просто чума, а система власти. Дошло? Ты сам подумай, кто такой Щелоков? Не просто министр, а самый близкий друг Брежнева, и ты думаешь, генсек даст какому-то полковнику растерзать его? Не успеешь рот открыть, как его сразу закроют.

— Папа, а если к Андропову пойти?

— Андропов порядочный человек, я его хорошо знаю, но он подвластный человек, без генсека он ничего не может предпринять.

— Выходит, глухая стена?

— Да, так оно и есть.

— Папа, но-твоему, выходит, что надо молчать и на все это закрыть глаза?

— Я вот смотрю на тебя и удивляюсь твоей наивности. Документы, собранные против Щелокова и его окружения, при всей их всесильной власти пригодны только для туалета. Да, сынок, это так. Не успеешь начать, тут же рога обломают. Потерпи, время поставит все на свои места, да и о себе не мешало бы подумать. На днях я слышал, что твой шеф уходит на пенсию, а тебя рекомендуют на его место. А если начнешь эту опасную игру, то вместо генеральских лампасов наденут полосатую форму и запрячут туда, куда Макар телят не гонял.

— За что? — удивленно спросил сын.

— А чтобы не тявкал на них. Я тебе эго вполне серьезно говорю. Против них идти — это равносильно плюнуть против ветра, а куда плевок полетит? То-то. Как отец советую тебе все это выбросить из головы. Думаю, ты меня понял… Не забыл, что у меня завтра праздник?

— Папа, — с обидой произнес сын, — за кого ты меня принимаешь?

— За сына, а еще за кого же? Ты на машине?

— Да.

— Тогда я своего водителя отпущу, поедем на твоей.

Возле дверей он остановился и пристально посмотрел на сына.

— Чувствую, что ты не удовлетворен нашим разговором. Fie спеши, история еще свое слово скажет.

— Ты хочешь сказать, что генсек старый и недолго ему осталось жить, а после его смерти можно и голову поднять? Только это будет нечестно. Я бы не хотел этого.

— Если хочешь, чтобы твою жизнь растоптали, проблем нет, совершай героический поступок, пару раз потявкай на свое руководство и…

— Папа, ты не то говоришь. Я знаю, что ты по-другому мыслишь.

— Ты прав, это я говорю как отец, чтобы уберечь тебя от беды. Власть и сила на их стороне, а что на твоей? Тебя сразу же снимут с должности, и что ты после сделаешь? К кому обратишься? Кто к тебе на помощь придет? На днях генсеку дали пятую Звезду Героя, ты что, думаешь, люди слепые? Все понимают, что это абсурд, но сами же аплодируют. Корень зла не в генсеке, а… — но тут отец замолчал.

— Папа, я не согласен с тобой.

Покачав головой, генерал строго посмотрел на сына.

— Ты еще молод и многого не понимаешь. В этом деле геройства не требуется, это в бою командир героически солдат в атаку поднимает, а ты в одиночестве хочешь вступить в бой и с кем? Потерпи немного, всему свое время. Жизнь все расставит по своим местам.

Ночью, лежа в постели, Сидоров вновь не мог уснуть, все думал, что делать. Прежнего страха уже не было, знал, что провокации нет. Анализируя беседу с отцом и беспокойство жены, все решительнее не соглашался с ними. Засыпая, он твердо решил взяться за это дело. Перебирая фамилии товарищей по работе, пришел к выводу, что одинок не будет, в Управлении было достаточно порядочных и волевых офицеров.

На следующий день, как и условились, раздался звонок.

— Добрый вечер, Сергей Федорович.

— И вам тоже, — бодро отозвался Сидоров.

— Сергей Федорович, что вы решили?

— Идти в штыковую атаку, как и вы.

— Спасибо. Честно говоря, в глубине души я не сомневался в вас, но за это время я тоже много думал и пришел к выводу, что эти акулы нам не по зубам… У меня на первое время есть солидная работа для вас. Помните, в прошлом году прошел шумок про Елисеевский магазин, а потом быстро это дело замяли?

— Да, помню.

— Так вот, уважаемый Сергей Федорович, у меня папка по делу Елисеевского магазина. Завтра можете взять. Желаю удачи. До свидания.

Положив трубку, Сидоров облегченно вздохнул. Через день папка была у него в руках. Ознакомившись с ее содержанием, Сидоров встревожился не на шутку. Вначале он думал, что хищения замыкаются сугубо среди торгового мира, но паучьи щупальцы тянулись не только в МВД, но и в святыню Кремлевских стен. Несколько дней поработав с документами, он решил к делу подключить ряд близких ему товарищей.

Однажды, перед окончанием рабочего дня, по селектору раздался голос генерала Зотова.

— Полковник Сидоров, зайдите ко мне.

Когда он вошел в кабинет своего начальника, то в глаза бросилось, что тот чем-то встревожен.

— Садитесь, — показывая рукой на стул, хмуро произнес генерал.

Сидоров сел. Генерал, пронизывая его колючим взглядом, строго спросил:

— Сергей Федорович, что это вы за моей спиной самовольничаете?

— Не понял? — вздрагивая, машинально ответил Сидоров.

— Полковник, вы прекрасно поняли, о чем идет речь. Докладывайте.

Некоторое время Сидоров, обдумывая, что ответить, молча смотрел перед собой. "Откуда он узнал?" — лихорадочно в мыслях задал он себе вопрос.

— Я жду, — недовольно произнес генерал.

— Если вы, товарищ генерал, имеете в виду дело по Елисеевскому магазину, то готов ответить.

— А что, у вас и другое есть?

— Другого нет, товарищ генерал.

— Докладывайте.

Сидоров вкратце доложил о проделанной работе.

— Где папка?

— У меня дома.

Генерал недовольно блеснул глазами.

— Полковник, вы много на себя берете. Не забывайте, что я еще ваш начальник. С самого начала вы должны были мне обо всем этом доложить и только с моего разрешения браться за это дело. И позвольте вас спросить, кто вам разрешил дома держать такие документы?

Сидоров, опустив голову, молчал.

— Кто с этими документами ознакомлен?

— Кроме меня, Михаил Петрович, никто. Я собирался вам доложить, но решил, прежде чем идти к вам, самому разобраться.

— Разобрались?

— Думаю, да. Уже можно смело просить у прокурора ордер на арест директора и его заместителей. Документально подтверждены хищения социалистической собственности на миллионы рублей.

— Я лично хочу ознакомиться с этими документами. Утром папка должна лежать у меня на столе. Вы поняли?

— Так точно, товарищ генерал.

— Раз поняли, идите. Больше вас не задерживаю.

Как только Сидоров вышел, Зотов быстро набрал номер телефона.

— Слушаю, — раздался барский голос.

— Альберт Давыдович, ты прав, он действительно начал расследование по твоему хозяйству.

— Генерал, я удивлен твоей работой. Под носом у тебя твой заместитель делает подкоп под тебя, а ты, как крот, ничего не видишь. Смотри, вместо пенсии за решетку угодишь. Где папка?

— У него дома, — вытирая вспотевший лоб, уныло ответил генерал.

— Когда он тебе принесет?

— Завтра утром.

— Слушай, а еще кто-нибудь знает про эту папку?

— По его словам, кроме него — никто.

— Ты уверен?

— Думаю, да.

— Думай, думай, генерал, а то вместо генеральских лампасов не пришлось бы тебе полосатую форму носить…

В трубке раздался лошадиный смех. Зотов, чуть отодвинув трубку от уха, терпеливо ждал. Смех резко оборвался.

— Генерал, а ведь я не шучу. Если память мне не изменяет, у тебя должен быть именной пистолет? Точно, вспомнил, ты в бане стрелял по бутылке. Он при тебе?

— Альберт Давидович, мне не до шуток.

— А я и не шучу. Случайно, в штаны не наложил?.. Молчишь? Так вот, дружище, заруби себе на носу: если завтра папка не будет у меня, тогда ты и вправду наложишь. А теперь слушай внимательно. Завтра мы постараемся его с дороги убрать, а ты займись тем человеком, который папку ему передал. Понял?

— Альберт Давыдович, может, без этого…

— Я думал, ты башковитый мужик, но, по всей вероятности, вместо мозгов у тебя в голове солома, водка и бабы. Я же тебе сказал, если этот маховик раскрутить, с тебя первого голову снимут. Лучше шевели извилинами, как того осведомителя найти. Я одного не могу понять: как ты с такими мозгами дослужился до генерала? Ну, будь здоров!

Зотов еще долго держал трубку в руке, он был в оцепенении. Бросив трубку на аппарат, вскочил с кресла и нервно забегал по кабинету. "Вот влип, вот влип!" — вслух повторяя, стонал он. Его охватил животный страх. Несколько раз он подходил к сейфу, но тут же отскакивал от него. Постепенно нервы начали сдавать. Открыв сейф, вытащил пистолет, сел в кресло. Руки тряслись. Бросив пистолет на стол, обхватил голову руками.

В прошлом году его отдел начал расследование крупного хищения в магазине. Дело было в начальной стадии, когда к нему в кабинет вошел директор Елисеевского магазина Егоров. Он бесцеремонно подошел к столу, положил перед ним дипломат, открыл его. В дипломате ровными пачками лежали крупные купюры.

— Генерал, все это твое. Давай полюбовно разойдемся.

В первые минуты Зотов от такой наглости потерял дар речи.

— Вы что? Меня, генерала, хотите купить?! — приподымаясь с кресла, бешено сверкая глазами, зло зашипел он. — Да знаете, что я с вами сделаю? Сгною!

Егоров, чуть наклонив голову, с улыбкой смотрел на генерала, потом вытащил из кармана бумагу, положил перед ним. Зотов уставился на бумагу.

— Почитай, почитай, генерал, а то я заплачу от твоих угроз.

Зотов взял бумагу, пробежал глазами, посмотрел на Егорова.

— Меня на шантаж не возьмешь.

— Даже не думаю. А деньги предлагаю за услуги. Ты мне, я тебе. Я думаю, человек вы мудрый и не откажетесь от этого. Скоро вам на пенсию, купите дачу, машину, и ваша старость обеспечена. Ну, посадите меня, хотя это вилами по воде писано, но, допустим, вам это удастся, отсижу пару годиков, выйду, а что вы за это будете иметь? Очередную грамоту от министра? Небось, за службу этой макулатуры полмешка набралось? Или вы ждете денежного вознаграждения на пару бутылок армянского коньяка?

— Я еще совесть не потерял. Сейчас же заберите свой дипломат.

— Генерал, давай не будем лукавить, вы свою совесть давным-давно продали. Вы, наверно, не до конца прочитали, что в этой бумажке написано. Прочтите еще раз, а потом поговорим о совести. Если вам этого мало, то могу другие, более интересные факты припомнить. Думаю, вы уже догадались о чем речь идет? Добрый тебе, генерал, совет: если хочешь в этом шикарном кабинете сидеть, а не в другом месте, то прикинь мозгами, как эго дело замять. Завтра жду звонка.

— Заберите дипломат, — с хрипотой произнес генерал.

— Он вам нужнее, чем мне, — направляясь к двери, произнес Егоров.

Зотов с тупым выражением смотрел на дипломат. Мозг словно не работал. Его взгляд упал на листок бумаги. Он обессиленно опустился в кресло, задумался. Было ясно, что в их руках против него есть веские компрометирующие документы. Он искал спасительный выход, но не мог найти.

На следующий день его вызвал министр, поинтересовался ходом следствия по делу Елисеевского магазина. Зотов коротко доложил о результатах предварительного расследования. Министр, молча выслушав его, вскользь намекнул закрыть это дело. Зотов не поверил своим ушам и некоторое время молча смотрел на министра. Тот подошел к нему, дружески улыбаясь, произнес:

— Я думаю, вы поняли о чем идет речь?

…Встряхнув головой, Зотов потянулся к графину с водой. Трясущимися руками налил в стакан воды и жадно стал пить. Отбросив голову на спинку кресла, закрыв глаза, протяжно издал глухое рычание. Он стонал, искал выход, но не мог найти. Конечно, ему было жалко полковника Сидорова, с которым проработал не один год, но постепенно полковник отошел на второй план, он стал искать спасительный выход для себя, но ничего путного не мог придумать. Выход оставался один: закрыть уголовное дело. Или…

Открыв глаза, он отсутствующим взглядом посмотрел на пистолет, рука медленно потянулась к нему, но тут же, словно от раскаленного железа, отскочила в сторону.

Сидоров из кабинета генерала вышел в расстроенном состоянии, его мучил вопрос, откуда тот узнал про папку. О папке знал узкий круг близких ему людей, которым доверял и в мыслях не мог бросить тень на кого-нибудь. Как никогда, ему хотелось, чтобы "осведомитель" позвонил. Не дождавшись звонка, он поехал домой. Жена с сыном были у родителей. Поужинав, он лег спать. Поздно вечером вернулась жена с сыном. Лена вошла в спальню к мужу.

— Сережа…

Он не отозвался, она, прикрыв дверь, вышла. Утром, позавтракав, Сидоров стал собираться на работу. Лена, увидев мужа одетым, удивленно спросила:

— Ты меня не подождешь?

— Нет, мне сегодня надо пораньше быть на работе. Вечером заеду за тобой. Да, чуть не забыл, вчера звонила классный руководитель, у Андрюши послезавтра родительское собрание. А почему он до сих пор лежит? В школу опоздает.

— У него сегодня первых двух уроков нет, пусть поспит.

— Что-то у него за последнее время часто уроков по утрам не бывает.

— Вот сходи в школу и все узнаешь, заодно и с учителями познакомишься.

— Хорошо, на собрание я пойду, — нехотя произнес он. — Подойди, поцелую.

Он поцеловал ее в щеки, открыл дверь, повернулся, улыбаясь, помахал ей рукой. Спускаясь по лестнице вниз, увидел коренастого парня, тот ремонтировал входные двери. Парень, стоя полуоборотом к нему, услышав шаги, повернул голову, посмотрел на полковника. Глаза их встретились. В сотую долю секунды Сидоров инстинктом почувствовал опасность, хотел остановиться, но по инерции продолжал медленно идти вперед. Парень из-за пазухи выхватил пистолет. Из дула полыхнул огонь, что-то тяжело ударило в грудь.

Часть вторая. ДИАНА

В ординаторской городской больницы трое хирургов, тихо разговаривая меж собой, пили кофе. Дверь открылась, вошла медсестра Диана. Словно по команде мужчины поднялись из-за стола. Профессор Сызганов, добродушно улыбаясь, пригласил ее выпить чашечку кофе. Диана в знак благодарности одарила его очаровательной улыбкой. Когда Диана подошла к столу, Сызганов подвинул ей стул. Один из врачей подал ей дымящуюся ароматом чашечку кофе.

— Я смотрю на вас, Дианочка, и хочется жить и жить, — нежно поглядывая на медсестру, улыбаясь, произнес Сызганов.

Диана, покраснев, опустила голову. Сызганов притронулся к ее руке.

— У вас сегодня грустные глаза. Что случилось?

— Дочка заболела, — тихо ответила она. — Ночью пришлось "скорую" вызывать, ангина у нее.

— У меня есть прекрасное лекарство, из Индии товарищ привез. После дежурства поедем ко мне, и я его вам отдам.

— Спасибо, Александр Александрович.

Диана работала в больнице всего полгода, но за это время успела медперсонал и больных очаровать не только своей красотой, но и необыкновенной нежностью, добротой. Когда она входила в палату к больным, для них это было самым лучшим лекарством. Особым покровительством она пользовалась у пожилого профессора Сызгано-ва. Тот, словно свою дочь, оберегал ее. Диана училась на шестом курсе мединститута и по направлению института проходила стажировку в хирургическом отделении, где заведующим был профессор Сызганов.

— Александр Александрович, — подал голос молодой врач, — с вашего позволения я анекдот расскажу, сегодня в метро услышал.

— Надеюсь, там ничего сального нет?

— Нет, нет, про политику. Полетел Хрущев в Америку. Президент Кеннеди знакомит Хрущева с достопримечательностями своей страны, кругом блеск и чистота. После знакомства со страной Кеннеди говорит: "Никита, ты заметил, что за все это время мы с тобой ни одного пьяного не встретили, а у тебя одни алкаши”. Эго Никиту здорово задело, и он отвечает: "Мужики у меня крепкие, вот и пьют. Вчера я был у тебя на банкете, так твои сенаторы за весь вечер пару глотков выпили содовой с виски и окосели. А если им дать выпить пару бутылок самогона, что с ними станет? А насчет того, что у тебя народ не пьет, ты загибаешь, пьет". "Никита, — говорит Кеннеди, — если не веришь моим словам, то даю тебе право расстрелять любого, кого увидишь пьяным". Хрущев со своими телохранителями стал по улицам бродить в поисках алкоголика. Уже утро приближается, а ни одного пьяного. Собрались уходить и вдруг вдали слышат пьяные голоса. Чем ближе, тем яснее слышна русская песня “Шумел камыш". "Ну, Кеннеди, — усмехнулся Никита, — твои алкаши пьют да еще по-нашему поют". Он расстрелял их, а к вечеру все газеты запестрели сенсационным сообщением, что неизвестными лицами расстреляно все русское посольство.

Профессор, покачивая головой, укоризненно посмотрел на врача.

— Анекдот, милейший, отвратительный. Хрущев нашего алкоголика-мужика сделал национальным героем. В прошлом году, по приглашению американских коллег, был я у них. Если на время оставить в стороне наш советский патриотизм, то у них многому можно поучиться. А один мой знакомый американский профессор спрашивает у меня: "Большая ли у вас вилла, сколько машин?" и т. п. Мы ходим по золоту, а живем в дерьме.

— Александр Александрович, позвольте с вами не согласиться, — такому народу, как наш народ, в мире равных нет…

Говоривший остановился на полуслове, так как дверь с шумом распахнулась и на пороге появился полковник. Ни с кем не здороваясь, он хмуро окинул взглядом врачей.

— Кто здесь старший? — грубым тоном спросил он. По широкому лицу Сызганова проскользнула тонкая улыбка. Он догадался, что случилось что-то серьезное, но властный тон полковника и грубое обращение его задели.

— Уважаемый, до вашего прихода мы битый час спорили меж собой по этому же вопросу, я своим коллегам предлагал свою кандидатуру, но они категорически возражают, требуют мзду. Может, вы…

— Свой юмор оставьте при себе, — медленно приближаясь к профессору, резко оборвал полковник. — Я спрашиваю, кто здесь старший?

Профессор встал. Он был огромного роста, почти на голову выше полковника. Выпятив довольно солидный живот вперед, он вплотную подошел к нему.

— Уважаемый, а может, не с этого надо начинать? Или большие звезды вам мешают быть тактичным в обращении с врачом? — нахмурив брови, с трудом сдерживая себя, произнес профессор. — Или это у вас повседневная привычка…

Но, услышав топот и голоса в коридоре, замолчал. Напротив дверей остановились милиционеры, они на руках держали окровавленное тело военного.

— Товарищ полковник, куда его?

Первой в себя пришла Диана, она вскочила и подбежала к ним.

— Несите за мной.

— С этого надо было начинать, полковник, — рукой отстраняя того в сторону, прогудел Сызганов и крупными медвежьими шагами направился в операционную.

За ним выскочили и двое его коллег. Осмотрев раненого, Сызганов покачал головой, повернулся к полковнику, молчаливо стоящему возле дверей.

— К сожалению, я вам ничем не могу помочь, на нем живого места нет. Я не успею и пару пуль вытащить…

— Он должен жить! — глухо произнес полковник. — Должен!

— Я вас понимаю, но я не кудесник, я простой врач. Вы привезли труп. Василий Никитич, — обратился он к коллеге, — проверьте, сердце работает?

— Александр Александрович, оно затухает.

Сызганов повернулся к полковнику, с сожалением развел руками, но, увидев в глазах того слезы, молча подошел к раненому.

— Электромассаж сердца! — громко произнес он. Много часов шла операция. Были моменты, когда Сызганов со скальпелем в руках замирал и, словно боясь дышать, смотрел на открытое сердце больного, которое временами останавливалось. Закончив основные операции на сердце и желудке, профессор, пошатываясь, направился к умывальнику.

— Думаю, мои молодые коллеги, в остальном справитесь без меня.

Выйдя из операционной, в коридоре он увидел двух генералов и женщину. Они с напряжением смотрели на него. К нему подошел тучный генерал.

— Профессор, надежда есть?

Сызганов устало посмотрел на него и разводя руками произнес:

— Все зависит от… — не договорив, пальцем показал вверх и медленно побрел по коридору.

Зотов повернулся к генералу Сидорову.

— Федор Юрьевич, я уверен, он будет жить. — Произнося эти слова, Зотов почувствовал холодок, пронизывающий его тело. Во время операции он с надеждой ждал известия, что Сидоров умер, но томительно проходили часы, а из операционной никто не выходил. Нервы были на пределе. Он прекрасно понимал, что если полковник выживет, то ему конец.

Генерал Сидоров, видя, как Зотов тяжело переживает, с благодарностью посмотрел на него. Когда профессор отошел от них, Сидоров спросил:

— Михаил Петрович, вам Сережа не докладывал, что у него есть папка, переданная неизвестным лицом?

Зотов, в душе вздрогнув, машинально ответил:

— Нет. А что за папка? Что там?

— К сожалению, мы не знаем содержимого папки, он нам ничего не говорил.

Зотов, сославшись на неотложные дела, уехал на работу. Войдя в кабинет, плотно прикрыв дверь, не раздеваясь, он схватил телефонную трубку, набрал номер. В трубке были слышны длинные гудки. Нажав на кнопку, он вновь набрал. По-прежнему шли длинные гудки. Бросив трубку на аппарат, обессиленно опустился в кресло. Его знобило. Спустя два часа он услышал долгожданный барский голос.

— Слушаю.

— Он жив.

В трубке некоторое время было тихо.

— А мне сказали, что он скончался на месте.

— Я только что приехал из больницы, ему сделали операцию. Разговаривал с профессором, у меня такое предчувствие, что он будет жить.

— В больнице его охраняют?

— Да, поставлена круглосуточная охрана.

— У меня сейчас времени нет, завтра в это время позвонишь, обмозгуем, что делать дальше.

Положив трубку, Зотов встал, подошел к окну. На улице моросил мелкий осенний дождь. Ему хотелось по-волчьи завыть, но он лишь со стоном заскрипел зубами и, отойдя от окна, опустился в кресло. Он ждал завтрашнего дня, как спасения.

Вечером поехал в больницу. Сидоров в сознание не приходил. Переговорив с дежурным врачом, Зотов поехал домой. На следующий день, утром, он снова заехал в больницу, Сидоров по-прежнему был без сознания. На работе, не дождавшись установленного времени, позвонил. Услышав барский голос, облегченно вздохнул.

— Альберт Давыдович, только что я из больницы…

— Знаю, — оборвал тот. — Ты и вчера там был, советую поменьше туда заглядывать… Меня интересует несколько вопросов. Первый — можно ли незамеченным пробраться в палату?

— Исключено, — поспешно произнес Зотов. — Охрана надежная.

— Второй вопрос: кто из медсестер делает уколы?

— На этот вопрос я не готов ответить.

— Здесь понадобится твоя помощь. Надо, чтобы в период лечения за ним постоянно были закреплены одни и те же медсестры. И это надо сделать как можно быстрее. Хотя… Ладно, второй вопрос отпадает, мы сами займемся им. Надо достать чистый бланк удостоверения личности работника вашего министерства.

— Достану.

— Ну и прекрасно. Я подброшу фотку, а остальное, думаю, тебе не надо объяснять. Завтра встретимся на моей даче. Надо один вопрос обмозговать. Ты уже назначил, кто расследование будет вести?

— Да.

— Постарайся, чтобы в ближайшее время он в больнице не появлялся. Понял?

— Да.

— Тогда будь здоров, генерал. Дружеский тебе совет: преждевременно свой именной пистолет из сейфа не доставай…

В трубке раздался лошадиный смех. Сморщив лицо, генерал терпеливо слушал, а когда раздались короткие гудки, бросив трубку на аппарат, зло зашипел: “Ублюдок".

Спустя два дня в ординаторской появился средних лет мужчина. Профессору Сызганову он представился как следователь. Задав несколько вопросов профессору, он сел возле окна, достал из дипломата книгу и, не обращая ни на кого внимания, стал читать. Спустя трое суток он появился в кабинете босса. Егоров, сидя в глубоком кресле, не вынимая американской сигары изо рта, сквозь зубы произнес:

— Докладывай.

— Альберт Давыдович, три медсестры ухаживают за ним. Две пожилые, одна молодая.

— Что собой представляет молодая? — стряхивая пепел, спросил Егоров.

— Очень красивая, обалденная фигура. Живет с дочкой в коммунальной квартире, муж два года тому назад погиб в Афганистане. Муж и она детдомовские, родственников нет. Дочери четыре годика. Ходит в садик. Сама учится в мединституте. Сейчас на практике.

— А две другие медсестры?

— Обе пенсионного возраста.

— Следовательно, они отпадают?

— Да.

— Тогда пару дней поухаживай за молодой красоткой и делан это так, чтобы ее коллеги видели. Не скупись на подарки, а потом завершишь операцию. Держи, это тебе на расходы.

Он кинул на стол пачку денег.

Профессор Сызганов Диану и других медсестер, которые ухаживали за Сидоровым, предупредил, что за их работой будет наблюдать следователь Черкасов. Каждый раз при встрече с ним Диана ловила на себе его восхищенный взгляд. Однажды, когда в ординаторской они остались одни, он подошел к ней, взял ее руку и, поднося к губам, тихо произнес:

— Боже мой! Какая вы очаровательная! — Смущенно улыбаясь, она отошла от него. На следующий день, на глазах у всех, кто находился в ординаторской, он преподнес ей большой букет роз и красивую импортную куклу. Диана растерянно посмотрела на него, а он торжественно произнес:

— Уважаемый медперсонал, сегодня у Дианы заме-нательный праздник. Ее дочери Алене исполнилось четыре года. Я думаю, у нас есть прекрасный повод это событие отметить бокалом шампанского.

Из дипломата "следователь" достал две бутылки шампанского и коробку конфет. В ординаторской стало шумно и весело…

Сидоров медленно возвращался к жизни, постоянно возле него сидели жена или мать. Однажды, как обычно, чтобы сделать очередной укол больному, Диана вошла к нему в палату. Сидоров лежал с открытыми глазами, возле него сидела жена. Диана, улыбаясь, подошла к нему. Лена, вставая со стула, отошла в сторону.

— Добрый вечер, Сергей Федорович.

В ответ он прикрыл глаза. Диана поставила на стул поднос, намочив тампон спиртом, протерла место укола. Сделав укол, она направилась к двери, но не успела взяться за ручку, как раздался пронзительный крик. Резко повернувшись, она увидела обезумевший взгляд Лены.

— Он умер! — закричала та.

Из рук Дианы выпал поднос, она подбежала к Сидорову. На шум в палату вбежал дежурный милиционер, а вслед за ним и врачи. Все попытки оживить больного оказались безуспешными. Через час в больницу нагрянула экспертная группа следователей. Было установлено, что больному сделан смертельный укол. Диана была в шоковом состоянии. Она сидела в ординаторской и не соображала, что от нее хочет следователь, который задавал ей вопросы.

Один из следователей взял сумочку Дианы и в присутствии понятых из медперсонала высыпал на стол ее содержимое. В глаза бросилось бриллиантовое кольцо.

— Это ваше кольцо? — спросил следователь. Диана отрицательно покачала головой. Ничего не понимая, она отрешенно смотрела перед собой. Ее повезли домой, после тщательного обыска в тайнике был найден сверток.

— Это ваш сверток? — спросил у Дианы следователь.

— Не-ет, — приглушенно произнесла она. Следователь развернул сверток. Там лежали пачки денег и маленькая коробочка.

— Что в коробке? — вновь спросил следователь.

— Не знаю.

— Хватит из себя дурочку строить! — не выдержал следователь.

Открыв коробку, он вытащил массивную золотую цепочку. Закончив обыск, следователи опечатали дверь.

Диана на все происходящее смотрела, как на дурной сон. Она все думала, что вот-вот проснется и этот кошмар исчезнет. И лишь тогда до нее дошло, что это не сон, когда с грохотом за ней закрылись железные двери и она оказалась в маленькой холодной камере.

На следующий день на допросе против нее было выдвинуто обвинение в убийстве следователя по особо важным делам МВД СССР полковника Сидорова. На все вопросы следователя она отвечала: "Не знаю, ничего не знаю". Она продолжала находиться в стрессовом состоянии.

Однажды ночью она проснулась от шума открывающейся двери. Было темно. Но она увидела, как в камеру вошли двое и тут же за ними закрылась дверь. От страха она сжалась в комок. Они подошли к ней и стали привязывать руки и ноги к нарам. Диана попыталась позвать на помощь, но сильный удар по почкам заставил ее замолчать. Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, во рту почувствовала тряпку и с ужасом обнаружила, что совершенно голая. К ней наклонился мужчина.

— Слушай внимательно, красотка. Сейчас мы начнем тебя насиловать, такое же сделаем и с твоей Аленой, если завтра на вопросы следователя опять будешь все отрицать.

Она извивалась, кричала, но они, сменяя друг друга, насиловали ее. Лишь под утро они развязали ее и ушли. Ее тошнило. Теряя сознание, она ползком добралась до двери, стала стучать, но слабые глухие удары терялись в лабиринтах тюрьмы.

После обеда следователь вызвал ее на допрос.

— Скажите, что с моей дочкой, где она? — умоляюще глядя на него, спросила Диана.

Следователь с усмешкой посмотрел на нее.

— Что, красотка, наконец вспомнила, что у тебя дочь есть? Поздно кинулась, надо было раньше…

— Где она?

— Дочь у твоей соседки, — не выдержав обезумевшего взгляда, ответил он. — Раз ты о ней заговорила, то добрый совет тебе: выкладывай все начистоту, а чистосердечное признание суд учтет.

— Я ни в чем не виновата! — простонала она.

— Я это не первый раз слышу. Ты лучше подумай о судьбе дочери. У меня вещественные доказательства, отрицать бессмысленно. Ну что, будем разговаривать?

Она посмотрела ему в глаза, от его взгляда ей стало жутко.

— Что вы хотите от меня?

— Чистосердечного признания и больше ничего. Она молчала. Он открыл папку, достал лист бумаги.

— Ну что, начнем?

— Я не виновата, — прошептала она и горько заплакала. Следователь надавил на кнопку, вошел надзиратель.

— Уведите ее.

Ночью, лежа на нарах, она со страхом прислушивалась к шагам в коридоре. До самого утра не сомкнула глаз. Весь день ждала, что ее вызовет следователь, но за ней никто не пришел. Среди ночи она вскочила с нар, но сильный удар по животу свалил ее на пол. Ее, как и первый раз, привязали к нарам. К ней наклонился парень, от него веяло пьяным угаром.

— Красотка, мы же тебя предупреждали, чтобы ты со следователем общий язык нашла. Ты что, не поняла? — пальцами давя на горло, зло зашипел он.

Она захрипела, а он все сильнее и сильнее душил ее. В какое-то мгновение она потеряла сознание.

— Отпусти, — раздался второй голос, — ты же ее задушишь.

Она пришла в себя и жадно стала глотать воздух.

— Очухалась? — над ухом прохрипел голос. — Будем разговаривать или немного повеселимся?

Тяжело дыша, Диана молчала. Ей вновь в рот затолкали тряпку и начали насиловать. Она уже не извивалась, как прежде, тело было словно чужое. Утром ее вызвали на допрос. Она безропотно “созналась" во всем и подписала все бумаги…

Спустя месяц состоялся суд. Приговор был жестокий: двенадцать лет лишения свободы. Следователь, как и обещал, перед отправкой в колонию разрешил ей свидание с дочкой. Алену привела пожилая женщина, Евдокия Ивановна, соседка по коммунальной квартире. Увидев дочь, Диана заплакала. Присев на корточки, она протянула к ней руки.

— Мама! — крикнула Алена и кинулась к ней. Диана, плача, неудержимо целовала ее. Евдокия Ивановна не выдержала, тоже заплакала.

— Свидание закончено, время, — раздался голос охранника.

С дочкой на руках Диана подошла к соседке.

— Евдокия Ивановна, клянусь дочкой, не виновата я, меня подставили. Не виновата я!

— Бог рассудит, — вытирая слезы, тихо произнесла та. — А за дочь не переживай, пока я жива, она будет со мной, ежели помру, там видно будет.

Опытная фронтовая разведчица, не раз глядевшая смерти в глаза, увидев мольбу в глазах Дианы, поняла: такие глаза не могли обмануть. И когда, с трудом оторвавшись от дочки, Диана пошла, Евдокия Ивановна позвала ее. Диана повернулась к ней. Евдокия Ивановна тихо спросила:

— Что за мужчина, который до ареста к тебе домой приходил?

Та неопределенно пожала плечами.

— Ты где с ним познакомилась?

— В больнице.

— Он там работает?

— Нет, он представился следователем.

— После этого убийства ты его видела?

Диана отрицательно покачала головой.

— Ты следователю про него рассказывала?

— Я говорила, но следователь сказал, что он из преступной группы и что он подкупил меня.

— Все, время свидания закончилось! — раздался недовольный голос охранника.

Прижав Алену к себе, вытирая слезы, Евдокия с горечью смотрела вслед удалявшейся Диане. Потом она долгие месяцы, несмотря на больные ноги, пыталась восстановить истину. От нее, как от надоедливой мухи, отмахивались, но она, не теряя надежды, искала правду. Однако словно по заколдованному кругу ходила она. Через год у нее Алену забрали и отправили в детский дом. Евдокия, тяжело заболев, слегла. Однажды, лежа в постели, она смотрела телевизор. На экране за «круглым столом» выступали ведущие юристы страны. Лицо одного юриста ей показалось знакомым. Приподнявшись с подушки, она пристально всмотрелась в него.

— Не может быть! — с волнением прошептала она. — Женя!

Сердце учащенно забилось. Евдокия не сомневалась, что это он, и когда ведущий стал знакомить телезрителей с участниками «круглого стола», затаив дыхание, прислушалась.

— Профессор Глушко Евгений Степанович, — представил ведущий.

Она угадала своего командира разведвзвода, капитана Глушко, которого на плечах раненого вынесла с поля боя. Трясущимися руками она дотянулась до телефона…

На следующий день в дверь постучали. С трудом поднявшись с постели, держась за стены, Евдокия дошла до двери, открыла. Перед ней стоял тот же боевой командир разведвзвода. Переступив порог, он молча прижал ее к груди.

— Женя! — всхлипывая, со стоном сказала она.

Он гладил ее поседевшие волосы, предательский комок застрял в горле, мешая ему говорить.

— После войны я тебя долго искал, — с хрипотой произнес он наконец. — Однажды возле ГУМа случайно встретился с нашим командиром полка. Помнишь полковника Воинова?

— Да, — отозвалась она.

— Вот он и сказал мне, что ты погибла. Как он мог ошибиться?

— Да, Женя, он был прав. Я была ранена, но все думали, что я убита. Меня положили среди мертвых солдат. Когда стали сбрасывать в яму, я пошевелилась, и эго увидел санитар. Вот так случайно осталась жива. С годик провалялась в госпиталях, дали инвалида второй группы и отправили домой.

Не стесняясь слез, обхватив его голову руками, губами касаясь его щек, тихо прошептала:

— Если бы ты знал, как я счастлива, что вижу тебя!

— Я тоже счастлив, но обидно, что поздно встретились. Ведь я любил тебя.

Она удивленно посмотрела на него.

— Да, да, — грустно глядя на нее, произнес он.

— А почему ты об этом молчал?

— А ты забыла, кто за тобой ухаживал? Герой Советского Союза, красавец майор! Мог ли я тогда соперничать с ним?

В ответ она, грустно улыбаясь, взяла его под руку и повела в зал, где был накрыт стол. Поздно вечером, прощаясь с ней, Евгений Степанович пообещал заняться судьбой Дианы.

Спустя два дня он поехал в управление МВД к следователю, который вел дело Дианы. Евгений Степанович постучал, за дверью раздался голос: "Войдите". В кабинете за двухтумбовым столом сидел сухощавый подполковник. Приподняв голову, он пронзительно посмотрел на вошедшего. Евгению Степановичу пришелся не по душе его взгляд. В нем было что-то неприятное и холодное.

— Здравствуйте, — сняв шляпу, вежливо поздоровался Евгений Степанович.

Подполковник Алексеев, молча кивнув головой, вопросительно смотрел на него.

— Глеб Данилович, позвольте представиться, я профессор Глушко Евгений Степанович, заведующий кафедрой университета имени Патриса Лумумбы.

Алексеев быстро встал, улыбаясь подошел к нему и протянул руку.

— Рад видеть такого высокого гостя у себя в кабинете. Прошу садиться.

Алексеев присел рядом и вопросительно посмотрел на профессора.

— Глеб Данилович, в позапрошлом году вы вели следствие по делу Семеновой. У меня возникли вопросы, и мне хотелось бы от вас получить на них ответы.

Евгений Степанович заметил, как у подполковника сузились глаза, когда он произнес фамилию Дианы.

— Ничем, уважаемый профессор, я вам не могу помочь. У меня никаких документов на нее нет. Следственные материалы, как положено по закону, который вы знаете намного лучше меня, переданы в суд. Думаю, вам лучше обратиться в…

— Глеб Данилович, я все это прекрасно знаю, но я бы хотел из ваших уст услышать, не ошибся ли суд, признав ее виновной в убийстве полковника Сидорова.

Подполковник, покачивая головой, усмехнулся:

— Нет, ошибки не могло быть. Она сама чистосердечно призналась в умышленном убийстве.

— Глеб Данилович, когда-то и я был следователем и прекрасно знаю, что бывали случаи, когда следователь…

— Это ко мне не относится, я к категории таких следователей не принадлежу, — резко оборвал Алексеев.

— Я не имел вас в виду.

— А какое отношение имеете вы к осужденной Семеновой?

— Меня попросила все выяснить моя фронтовая подруга, которая сильно сомневается, что Семенова могла пойти на такое.

— Если мне память не изменяет, вашу подругу зовут Евдокия Ивановна?

— Да, именно так. Думаю, вы ее хорошо знаете, она была у вас. И все-таки, Глеб Данилович, я бы хотел…

— Сожалею, но я вам ничем не могу помочь, — вставая, произнес подполковник.

Евгений Степанович некоторое время молча смотрел на него. Он понял, что подполковник старается избежать разговора.

— Очень жаль, что беседа наша не состоялась, но я думаю, что разговор впереди.

— Это вы так думаете, — сквозь зубы процедил подполковник. — Она убила моего товарища, а вы хотите, чтобы я засомневался в своем следствии?

Когда профессор вышел из кабинета, подполковник позвонил генералу Зотову. Генерал, молча выслушав его, буркнул "хорошо" и положил трубку. Некоторое время генерал, барабаня пальцами по столу, задумчиво смотрел на телефонный аппарат. Потом он набрал номер…

Глубокой ночью в квартиру профессора Глушко постучали. Евгений Степанович поднялся с постели, подошел к двери.

— Кто там?

— Вам срочная телеграмма, — раздался за дверью женский голос.

Жена Евгения Степановича была на курорте в Кисловодске, и у него сразу промелькнула мысль, что телеграмма от нее. Открыв дверь, он увидел перед собой молодую девушку.

— Проходите, пожалуйста…

Откуда-то сбоку выскочили двое мужчин и бросились к нему. Сбив его с ног, они скрутили ему руки. Один из нападавших вытащил из кармана бутылку коньяка и стал вливать в горло профессору. Евгений Степанович из последних сил пытался сжать зубы, но от сильного удара в область шеи потерял сознание. Один из нападавших платком тщательно протер бутылку, сунул ее в руку профессору, потом поставил на стол. Из серванта достал фужер, также прижал к пальцам профессора и поставил рядом с бутылкой. Сняв с него халат, они подтащили его к окну. В ночной тишине раздался глухой удар об асфальт упавшего тела.

Часть третья. СУДЬБА ТЫ, СУДЬБИНУШКА…

На следующий день Диану этапом повезли в женскую колонию. Начальник планового караула, прапорщик Дубинин, заполняя путевой журнал на вновь принятых осужденных, задержал в своей руке личное дело Семеновой. Его привлекла фотография.

— Красивая, — вслух произнес он и посмотрел, по какой статье осуждена. Увидев 88-ю статью, часть первая, от удивления свистнул и отложил личное дело в сторону. Заполняя журнал на остальных, непроизвольно несколько раз посмотрел на фотографию. Она словно гипнотизировала его. Дубинин не выдержал, вышел из куне и направился к женской камере, где находилась Семенова. В вагоне была лишь одна женская камера, в остальных находились мужчины. Увидев начальника караула, проходившего мимо камер, осужденные стали просить воды, но он, не обращая на них внимания, прошел мимо. В конце вагона остановился напротив камеры, где содержались женщины. Прижавшись плотно друг к другу, они сидели в два яруса и молча смотрели на него.

Прапорщик сразу увидел ее. Она действительно была чертовски хороша собою. Думая о чем-то, он усмехнулся и направился обратно к себе. Глубокой ночью прапорщик из-под сиденья достал бутылку водки, налил в кружку и одним залпом выпил. Ладонью вытирая рот, от удовольствия рыгнул, посмотрел на фотографию. "Ну что, красотка, погуляем?" — вслух произнес он.

Побаловаться с хорошенькими молодыми осужденными для начальника караула прапорщика Дубинина было привычным делом. Неделями конвой находился в пути вместе с осужденными, и за это время конвой и осужденные успевали поближе познакомиться друг с другом, и в нарушение воинского устава некоторые конвоиры, за деньги осужденных, с выгодой для себя, оказывали им мелкие услуги. Бывали случаи, когда осужденные женщины вступали в интимную связь с молодыми крепкими солдатами. Все зависело от порядочности только одного человека — самого начальника караула. Прапорщик Дубинин к категории порядочных не относился.

Водка постепенно делала свое дело. Он вышел из купе. Вдоль камер прохаживался часовой.

— Чернов, открой!

Часовой, увидев начальника караула, подбежал к нему, приложил руку к головному убору и собрался доложить, как требует устав, но прапорщик на него махнул рукой.

— Открывай.

Часовой ключом открыл железные решетчатые двери. В вагонах стоял смрадный запах. Осужденные в камерах в большинстве спали. Когда он проходил мимо, один из осужденных позвал его.

— Начальник, живот болит, в туалет надо.

— В штаны наложи, — не останавливаясь, сквозь зубы процедил начальник.

Он остановился напротив женской камеры. Прижавшись друг к другу, женщины спали.

— Осужденная Семенова! — позвал прапорщик. Женщины, просыпаясь, смотрели на начальника.

— Семенова, ты что, глухая? — недовольным голосом произнес он.

Со второй нары спустилась Диана.

— Выходи! — открывая запор, потребовал прапорщик. Диана безропотно направилась к выходу.

— А ну, погоди, — останавливая ее рукой, произнесла рядом сидевшая осужденная. — Начальник, она никуда не пойдет.

— Ты, зычара, заткнись, не тебя касается.

— Я сказала, она никуда не пойдет.

— Да ты знаешь, что я с тобой сделаю? — угрожающе произнес он и, пригибаясь, хотел войти в камеру.

Но дорогу ему преградила осужденная. Она встала во весь свой рост. Голова прапорщика оказалась на уровне ее груди.

— Начальник, оставь ее в покое, а то плохо будет. Камера объявит голодовку.

Прапорщик попытался оттолкнуть женщину в сторону, но та, словно каменная глыба, даже не пошатнулась.

— Товарищ прапорщик, пойдемте, — беря за руку своего начальника, произнес часовой, — камеры просыпаются.

Многие осужденные в камерах, затаив дыхание, слушали перебранку начальника с женщинами. Прапорщик еще раз попытался оттолкнуть восставшую против него женщину, но та, могучими руками схватив его за воротник, вытолкнула из камеры. Прапорщик с грохотом полетел на пол. Вскакивая на ноги, он попытался расстегнуть кобуру пистолета, но солдат перехватил его руку и потащил на выход. К нему на помощь бежали другие солдаты. Осужденные мужчины на все лады заулюлюкали. Вагон ходил ходуном. Дав волю своим чувствам, осужденные через пару часов успокоились.

Утром, когда в камере стало светло, Диана с благодарностью посмотрела на свою спасительницу. Та мирно дремала. На третьи сутки они добрались до места назначения. На железнодорожной станции женщин посадили в "черный воронок". Проехав несколько часов, машина остановилась возле КПП жилой зоны.

— Начальник, приехали? — спросила у часового одна из женщин.

Часовой не ответил, лишь с неприязнью посмотрел на ее грязное лицо. В ожидании дежурного по колонии осужденные еще долго сидели в машине. Стояла невыносимая духота. Диана, сидя на корточках, видела, как тяжело приходится Зине, так звали ее спасительницу. У той по лицу градом катил пот. Диана из вещмешка вытащила полотенце, протянула ей. Та взяла и, тяжело дыша, стала вытирать лицо.

Наконец их начали выводить из машины. Последней вышла Зина. Она с трудом несла свое грузное тело. Когда появилась в проеме дверцы, заместитель начальника колонии по режиму майор Усольцев воскликнул:

— Башня, неужели это ты?

— Я, я, начальник. Вы лучше скажите своим хлопцам, чтобы они помогли слезть с этой чертовой машины.

Когда она очутилась на земле, расправив плечи, с высоты своего огромного роста посмотрела на майора:

— Что, начальник, не ждали?

— Не думал, что так быстро вернешься. Выходит, мы зря старались, досрочно освободив тебя на волю. Что ты опять учудила?

— Своего мужика учила с пятого этажа без парашюта прыгать.

— И сколько тебе как тренеру за это влепили?

— Мелочь, начальник. Если опять досрочно не освободишь, то ровно в пятьдесят выйду.

Усольцев, покачивая головой, ухмыляясь, окинул взглядом вновь прибывших. Его внимание привлекла одна из осужденных. Он подошел к ней. Диана, опустив голову, смотрела себе под ноги. Майор, бесцеремонно разглядывая ее, улыбнулся.

— Пошли! — раздался голос начальника караула. Диана подняла голову и увидела большие железные ворота, возле которых стояли солдаты с автоматами, По ограждению высокого забора по козырьку тянулась колючая проволока. Вдали, по углам периметра зоны, на постовых вышках были видны фигуры часовых. Когда осужденных завели в зону, Зина громовым голосом произнесла:

— Принимай, родимушка ты моя горькая, свою блудную дочь!

За Дианой, громыхая, закрылись железные ворота. В ноздри ударил запах чужого, непонятного мира. Земля, когда-то обширная для нее, вдруг оказалась маленьким пятачком, огороженным колючей проволокой. Словно в железные тиски, зона втянула ее в свои объятия. Она с тоской посмотрела в сторону железных ворот, за которыми осталась прежняя свобода. Приподняв голову, посмотрела на безоблачное небо. Лишь оно не было подвластно человечеству, способному и его окутать колючей проволокой…

Многие осужденные, увидев Башню, такая кличка в зоне была у Зины, радостно приветствовали ее. Контролер по надзору, полноватая женщина в военной форме, повела вновь прибывших в баню. Как только они вошли туда, в ноздри ударил удушающий запах хлорки. Контролер по надзору приказала им раздеться догола. Раздевшись, они терпеливо ждали, когда им разрешат идти в душевую. В раздевалку вошли двое осужденных. Стоя у дверей, они стали разглядывать голых женщин. Диана заметила, что они следят за ней. Одна из них подошла к Диане и бесцеремонно схватила за грудь. Диана с возмущением отбросила ее руку.

— Замужем была? — спросила та. Диана молча смотрела на нее. Та, ухмыляясь, направилась к подруге, что-то ей сказала, и они ушли. Спустя минут двадцать появилась кладовщица, вслед за ней двое осужденных занесли завернутую в простыни одежду. Банщица каждой осужденной выдала по маленькому кусочку хозяйственного мыла.

Диана, стоя под душем, подставив лицо под струю теплой воды, мылась. Неожиданно она почувствовала на себе посторонний взгляд. Открыв глаза, увидела майора. Это было настолько неожиданно, что в первые секунды, оцепенев, она неподвижно смотрела на него. Придя в себя, машинально прикрыла руками грудь, опустилась на корточки.

— Купайся, купайся, — улыбаясь, разрешил майор. Она отрицательно покачала головой.

— Встань, подойди ко мне.

Она, испуганно глядя на него, вновь отрицательно покачала головой. Он шагнул к ней. Диана, резко вскочив, оттолкнула его в сторону и побежала в раздевалку. Там осужденных переодевали в зековскую форму. Диана, дрожа всем телом, глазами поискала Зину, но той не было. В раздевалку заглянул майор.

— Как баня? — весело спросил он.

— Спасибо, гражданин начальник, — раздались голоса.

Майор, взглянув на Диану, ухмыльнулся Диана, стыдливо пряча глаза, отвернулась. После бани их распределили по отрядам, а потом повели по баракам, где им предстояло жить. Вечером вновь прибывших повели на беседу с заместителем начальника колонии по режиму. В приемной осужденные, тихо переговариваясь между собой, ждали, когда их вызовут.

Диана, стоя у окна, ждала, когда среди других назовут и ее фамилию, но про нее словно забыли, в приемной осталась она одна. Последняя осужденная, выходя из кабинета, на ходу бросила ей: "Заходи". Войдя в кабинет, Диана узнала того майора, который приставал к ней в бане. Развалившись в кресле, он, ухмыляясь, смотрел на растерянное лицо Дианы. Не вынимая папиросы изо рта, сквозь зубы процедил:

— Надо представляться.

— Гражданин начальник, осужденная Семенова, статья 88-я, часть первая, 12 лет, на беседу прибыла, — тихо произнесла она.

— И кого ты шлепнула?

— Я никого не убивала.

Майор громко заржал.

— Вот уже двадцать лет работаю в колонии и за это время не встретил ни одного осужденного, который хоть один раз сказал бы, что виноват. По-твоему, выходит, что наш советский суд ни за что тебя осудил на двенадцать лет? Вот даешь! Подойди ко мне.

Диана продолжала стоять на месте.

— Повторять не буду, за неподчинение в ШИЗО загоню.

Диана медленно подошла к нему, остановилась в двух шагах.

— Еще ближе.

Она сделала шаг вперед. Усольцев, ухмыляясь, рукой дотянулся до ее бедра. Она отошла назад. Усольцев некоторое время молча смотрел на нее, потом поднялся, подошел вплотную.

— Добрый тебе совет, телочка: не брыкайся, а слушайся своего хозяина, и тогда жизнь в колонии для тебя будет раем, а если так будешь себя вести, сгною. Поняла? Не забывай, что прежняя твоя воля закончилась, теперь твоя судьба в моих руках. Здесь для тебя я бог и царь.

Он говорил, а сам пальцами пытался расстегнуть ее кофту. Диана, вцепившись в пуговицу, не давала ему этого сделать. Неожиданно свободной рукой майор крепко схватил ее за ягодицу. Диана, оттолкнув его от себя, отскочила в сторону. Усольцев, ухмыляясь, сел в кресло.

— Ты будешь моей, и тебе здесь долго-долго сидеть. Советую не брыкаться, это тебе не «гражданка». Ложись на диван.

Диана, отходя к двери, отрицательно покачала головой.

— Жаль, — протяжно произнес он, — я думал, ты умная, но ничего, сама приползешь. А теперь иди, Ты мне больше не нужна.

Из кабинета Диана вышла в подавленном состоянии. Пройдясь немного по лагерю, она села на скамейку, положила голову на колени, горько заплакала. "Господи! За что? Так больно! — в душе кричала она. — В чем я провинилась перед тобой?" Перед ее взором возникла Алена. Словно наяву, она худенькими ручонками тянулась к ней.

Диана не услышала, как возле нее остановился дежурный по колонии, пожилой капитан. Он сел рядом. Диана всхлипывая, приподняв голову, посмотрела на капитана. Тот сочувственно произнес:

— Вначале тяжело, а потом привыкнешь. Здесь ко всему человек привыкает, а если будешь плакать, то слез не хватит. Терпи. Тебе сколько сидеть?

— Двенадцать.

— Многовато, — покачал головой капитан, — но ничего не поделаешь, сидеть придется. Если у тебя будет примерное поведение, отсидишь лет десять, могут и досрочно выпустить.

Капитан ушел, посидев немного. Диана поднялась и побрела в барак. Не доходя до своего барака, в окружении женщин она увидела огромную фигуру Зины. Диана подошла к ней. Зина, заметив слезы в ее глазах, отвела в сторону.

— Что случилось?

Диана, всхлипывая, рассказала о встрече с майором.

— Чертов кобель! — возмутилась Зина. — Пока всех не пощупает, не успокоится. А ты не поддавайся. Ох и достанется тебе от твоей красоты! Трудно будет тебе. Или придется подставлять задницу этому кобелю, или досыта нахлебаешься всей прелести этой колонистской жизни. Усольцев бабник что надо, если на кого глаз положил, то своего добьется. "Хозяин" тоже кобель, но он хитроватый, тот, как кот, сладко мурлыкает, мурлыкает и своего добивается. Здесь не «гражданка», где можно мужика заставить вокруг себя плясать, здесь каждая была бы рада хоть разок, но переспать с мужиком. А для тех здесь настоящий восточный гарем. Выбирай кого и когда хочешь. Ты с воли пришла, и тебе пока это трудно понять, а вот отсидишь пару годиков и тогда по-волчьи завоешь, и как бы ты ни крепилась, а тело своего требует — мужика. А с Усольцевым будь осторожна, по колонии ходят слухи, что “хозяина" снимают с должности и на его место ставят Усольцева. Этот хуже того во сто раз.

— Зина, неужели на них управы нет?

— Ты что, с луны свалилась? В их руках власть, что хотят, то и делают. Писали жалобы, неоднократно с проверкой комиссии приезжали, а что толку? Кто писал жалобы, так их всех по другим колониям разгоняли. Если на воле правды нет, то здесь и вовсе. Смотри, — она показала рукой в сторону часового, стоящего с автоматом на вышке, — вот и вся правда. Раз попала сюда и если хочешь на волю, то терпи, по-волчьи скули, но терпи, другого выхода нет. Пока я была на воле, одна уже здесь повесилась… Ладно, приходи завтра ко мне в столовую, я вновь назначена заведующей, там и поговорим. Может, что-нибудь придумаем, чтобы он к тебе не лез. Но остерегайся других "мужиков", они похлеще Усольцева.

— Каких мужиков?

Зина, покачивая головой, усмехнулась ее наивности.

— Иди на поверку, а то опоздаешь. Завтра поговорим.

Диана неожиданно прижалась к ней и сквозь слезы прошептала:

— Зиночка, миленькая, я боюсь.

Та растерялась, давно отвыкла, чтобы ее имя так ласково произносили. Поглаживая волосы Дианы, дрогнувшим голосом сказала:

— Я тебя в обиду не дам.

На плацу поотрядно уже стояли осужденные. Диана с трудом нашла свой отряд. Женщины, тихо переговариваясь меж собой, ждали, когда контролеры по надзору начнут перекличку. Поверка затянулась, не хватало одной осужденной. Спиной к строю стоял дежурный по колонии капитан Ломов. Размахивая руками, он что-то говорил контролеру, потом повернулся к строю и громко спросил:

— Кто видел осужденную Скворцову из пятого отряда?

Никто не отозвался.

— Тогда будете стоять до тех пор, пока ее не найдем.

— Начальник, спать пора, — раздались голоса из строя.

— Я вам сказал: спать пойдете тогда, когда ее найдем.

К двенадцати часам ночи осужденную нашли в петле. Она покончила жизнь самоубийством.

Лежа в постели, Диана, укутавшись с головой в одеяло, тихо плакала. Перед глазами стояла Алена.

На следующий день вновь прибывших стали распределять на работу. В кабинете Усольцева сидели начальники отрядов, мастера. Когда очередь дошла до Дианы, она вошла в кабинет и, стоя возле дверей, представилась:

— Осужденная Семенова, 88-я статья, часть первая.

Сидевшие, приподняв головы, в упор разглядывали ее. Диана опустила глаза.

— Специальность есть? — раздался голос.

— Да, — тихо ответила она, — я врач. Училась на шестом курсе мединститута.

— Николай Анатольевич, — обратился к Усольцеву сидевший в углу начальник медпункта майор Акулов, — отдайте ее мне, мне фельдшер нужен.

Усольцев, усмехаясь, посмотрел на Диану. Она, не выдержав его взгляда, опустила голову.

— Анатолий Петрович, для сведения, чтобы ты знал: осужденная Семенова, будучи медсестрой в больнице, одним уколом отправила на тот свет старшего следователя по особо важным делам МВД СССР и за это в награду получила бриллиантовое кольцо. Если хочешь, чтобы она и тебя на тот свет отправила, я не возражаю, можешь забрать ее к себе.

В кабинете было тихо, все ждали ответа. Акулов пристально посмотрел на Диану. Та с покрасневшим лицом, опустив голову, смотрела себе под ноги.

— Я согласен.

Усольцев зло посмотрел на него.

— А я нет! — стукнув кулаком по столу, резко выкрикнул Усольцев. — Ее место в ШИЗО, пусть параши убирает. Все! — он махнул рукой контролеру. — Уведи ее!

Диана вышла из кабинета, вслед за ней вышла контролер по надзору, которая с сожалением посмотрела на нее.

— И когда ты успела ему дорогу перейти? — покачивая головой, спросила она. — Пошли, покажу твое рабочее место.

Пройдя через весь лагерь, они подошли к приземистому зданию, которое было ограждено колючей проволокой. Контролер нажала кнопку, из дверей здания показалась женщина. На ходу поправляя головной убор, она быстрыми шагами подошла к ним.

— Нина, принимай новенькую, она будет у тебя уборщицей работать.

— А старуху куда девать?

— Отправь в отряд, там разберутся,

— Пошли, — пропуская вперед себя Диану, скомандовала женщина.

Когда Диана вошла в ШИЗО, то в ноздри ударил удушающий смрадный запах, ее затошнило. Зажав рукой рот, она попятилась к выходу. Женщина, глядя на нее, засмеялась.

— Ничего, понюхаешь, привыкнешь. Клочкова! — позвала она.

Из камеры с парашей в руках показалась грязного вида осужденная.

— Валиева, забирай свои манатки и дуй в свой отряд, вместо тебя новенькую прислали.

Старуха молча поставила на землю парашу, вошла в каморку, взяла свой узелок и, ни слова не говоря, вышла.

Женщина-контролер, проводив ее, вернулась назад.

— Значит так, спать будешь вот здесь, — она показала ей узкую каморку, на полу валялся грязный матрац. — Твоя задача: утром и вечером из камер выносить параши, убирать коридор. Не вздумай в камерах убирать, пусть убирают сами. Камеры открываю только я. На стене висит распорядок приема пищи осужденными, ты будешь три раза в день ходить в столовую за пищей, не забудь и на меня брать. И еще. Осужденные в камерах будут тебя просить, чтобы ты им разные услуги оказывала. Не вздумай, сама в камеру угодишь. Если к тебе начнут приставать, мне скажешь. А теперь садись и рассказывай, за что ты угодила сюда.

Диана, опустив голову, молчала.

— Молчишь? А зря…

В камере раздались вопли. Контролер вскочила. Она подошла к камере и заглянула в глазок. Двое осужденных, вцепившись в волосы друг другу, дрались.

— А ну прекратите!

Но осужденные продолжали драться. Контролер вернулась назад, позвонила дежурному по колонии.

— Виталий Семенович, тут у меня во второй камере двое дерутся.

— Пускай дерутся, мне некого посылать, все контролеры на проверке.

— Вот лодырь! — бросая трубку на аппарат, с возмущением произнесла она. — Лень самому идти. Убьют друг друга — виновата буду я.

— А вы их сами разбороните, — подала голос Диана.

Контролер хмуро посмотрела на нее.

— Без разрешения дежурного по колонии не имею права открывать камеры. Поняла? Может, все-таки расскажешь, за что посадили?

— За убийство, — тихо ответила Диана.

— Из-за ревности?

Диана отрицательно покачала головой. Контролер ждала, но та, опустив голову, молчала.

— Не хочешь говорить, твое дело. Вынеси параши и помой посуду, через час за обедом пойдешь, не забудь и на меня порцию взять. Если повара начнут артачиться, ты подойди к Башне, ее вновь заведующей поставили, теперь в столовой будет порядок, прежняя всех обворовывала, хуже собак кормила. Эта быстро порядок наведет. Ее сам "хозяин" побаивается.

Посуда была грязная. Диана вынесла ее во двор и стала чистить песком. Она не заметила, как незаметно пролетело время.

— Семенова! — позвала контролер. Диана повернула голову.

— Хватит чистить, дуй за обедом, опоздаешь.

В столовой, на кухне, Диана увидела Зину. Та стояла в белом халате и ругала повара. Диана подошла к ней и молча стала ждать, когда она обратит на нее внимание. Зина, мельком взглянув на нее, сердито пригрозила повару:

— Запомни, если еще раз приготовишь такой обед, я тебя саму в котле сварю.

— Зина, я не виновата, мяса не дали.

— Не бреши! Ты лучше скажи, куда мясо дела? Молчишь? Ну смотри мне, это последний раз, еще раз повторится, пеняй на себя.

Она повернулась к Диане, та, улыбаясь, смотрела на нее.

— Отдай бачки, пойдем ко мне.

Когда они вошли в кабинет, Зина стала накрывать стол. Впервые, с момента ареста, Диана досыта ела. Зина, подперев подбородок кулаком, грустно смотрела на нее. Диана, заметив ее взгляд, смущенно отложила ложку в сторону.

— Ешь, не стесняйся. Значит, тебя Усольцев в ШИЗО загнал?

Диана молча кивнула головой.

— Знаешь, почему он это сделал? Чтобы ты другим не досталась. Хитрый жук, он все равно своего добьется.

— Ничего не выйдет. Скорее повешусь, чем отдамся ему.

— Знаешь, что тебе посоветую? Ты немножко свою внешность измени. Ты даже в этой форме как куколка. С недельку не мойся, прими неряшливый вид, сопли распусти, может, после этого и отстанет.

Диана засмеялась.

— Я тебе серьезно говорю! Года два тому назад здесь одна осужденная сидела, вечно ходила неряшливая, сопливая, даже осужденные шарахались от нее. Противно было на нее смотреть, одно время я ее и близко к столовой не подпускала. И что ты думаешь? Однажды мы стояли на поверке, и к нам стала приближаться нарядно одетая молодая женщина, и не просто красивая, а красавица. Среди осужденных прошел шепот, что это та неряха. Я даже сама своим глазам не верила. В этот день она выходила на волю. Улыбаясь, остановилась перед строем, поклонилась и, словно Царевна Лебедь, направилась на выход. Если бы ты видела лицо Усольцева! Он, как истукан, смотрел ей вслед. После этого месяц ходил злой как черт. Еще бы, кто мог подумать, что эта вечно сопливая неряха так ловко всех провела. Я и тебе советую так же поступить. Ты не смейся, у тебя глаза и губы любого мужика с ума сведут, жаль что я не мужчина, я бы тебя с ходу изнасиловала.

Как только она произнесла это слово, Диана, нахмурив брови, отодвинула от себя тарелку.

— Ты что, дуреха, обиделась? Шутки не понимаешь?

Приподняв голову, Диана смотрела на Зину, в ее глазах стояли слезы.

— Меня уже насиловали…

Вечером в ШИЗО заглянул Усольцев. Диана с метлой в руках, увидев его, отвернулась. Он подошел к ней.

— Ну что, телочка, как работа?

Диана, опустив голову, молчала.

— Все молчишь? Поумнеешь, тогда придешь ко мне.

Когда он ушел, контролер спросила:

— Наверно, хотел пощупать тебя, а ты не поддалась?

Диана ничего не ответила, молча отошла в сторону.

На ее счастье, Усольцев уходил в очередной отпуск.

Перед уходом вновь пришел в ШИЗО. Диана из окна контролерской видела, как он что-то говорил контролеру. Та, кивнув головой, повернулась и пошла к выходу. Диана сразу догадалась, с какой целью он ее отправил. Она беспомощно посмотрела на дверь, на ней не было запора. Быстро выдвинув ящик стола, она взяла кухонный нож, положила в карман телогрейки.

Усольцев, ногой открыв дверь, вошел. По его глазам она поняла, что он пьян. Сел, снял фуражку, бросил на стол. Некоторое время в упор смотрел на нее. Диана со страхом ждала.

— Я хочу тебя, — будничным тоном произнес он.

Она отрицательно покачала головой.

— Все равно ты будешь моя, мне еще никто не отказывал. Рано или поздно ты будешь моя, но я хочу сейчас.

Она вновь отрицательно покачала головой. Усольцев встал. Диана до боли сжала рукоятку ножа. Но неожиданно для нее он надел фуражку и, ни слова не говоря, вышел. Она опустилась на табуретку и горько заплакала.

Пока Усольцев был в отпуске, Диана жила нормальной жизнью. Постепенно контролеры, поближе узнав ее, стали относиться к ней лояльно. Но спокойные дни пролетели незаметно, из отпуска вернулся Усольцев. Она с напряжением ждала его прихода. Понимала, что просто так он не отстанет. Как-то в столовой Зина, увидев ее, спросила:

— Ты что такая кислая?

— Усольцев из отпуска вышел, — ответила она.

— Я знаю. Вот если бы послушалась меня, сейчас бы не тряслась. Вымажь свое лицо дерьмом, и тогда он тебя за километр будет обходить, а сейчас посмотришь на тебя — хоть на конкурс красоты выставляй. Мозгами надо шевелить. Между прочим, на днях тобой начальник оперчасти интересовался, ты и ему приглянулась.

— Зина, что мне делать?

— Намазать лицо дерьмом, вот тебе мой совет, если хочешь, чтобы от тебя отстали.

В ШИЗО, накормив осужденных, Диана убрала посуду, вытащила из кармана осколок зеркала и стала разглядывать свое лицо. "Не родись красивой, а родись счастливой…" — пронеслось в голове. Недолго думая, разлохматила волосы, грязной половой тряпкой измазала лицо, сжав зубами сочные губы, нахмурив брови, взглянула в зеркало.

“Фу!" — сморщив лицо, брезгливо произнесла она.

Контролер по надзору, увидев ее, удивленно спросила:

— Что с тобой?

Диана, ничего не ответив, взяла швабру с ведром, пошла мыть коридор. Вечером пошла за ужином. В столовой многие осужденные с удивлением смотрели на нее. Не обращая на них внимания, она подошла к повару, поставила на стол бачки. Повариха сердито окинула ее взглядом.

— Ты что, в дерьме купалась?

Диана молчала. Повар рукой отодвинула ее в сторону.

— Если еще раз такая замызганная придешь, близко к котлу не подходи.

Диана собралась уходить, когда появилась Зина. Та посмотрела на нее и закатилась могучим смехом. Повара, прекратив работу, удивленно смотрели на своего шефа, а Башня буквально от смеха задыхалась.

Усольцев не забыл ее, она постоянно была в его мыслях. Даже тогда, когда в постели ласкал жену, перед его взором стояла обнаженная Диана. Полные, красивые ее груди сводили его с ума. Он с нетерпением ждал, когда кончится отпуск. В первый же рабочий день решил пойти к ней, но обстоятельства заставили его изменить свое решение. Старый начальник колонии был отстранен от должности. В пятницу должна была состояться коллегия УВД. Усольцев на сто процентов был уверен, что начальником колонии поставят его.

В пятницу, ровно в десять часов, началось заседание коллегии УВД. На повестке дня стоял один вопрос: "О нарушении социалистической законности, допущенной начальником 58-й женской колонии подполковником Артамоновым". На коллегию были приглашены все начальники учреждений, а также сотрудники аппарата УВД…

Высокий, стройный полковник, войдя в зал, окинул взглядом сидевших. Увидев своего близкого друга по академии майора Чернова, направился к нему, сел рядом. Они крепко пожали друг другу руки.

— Давненько я тебя не видел. Ты где пропадал? — спросил подполковник Сазонов.

— В командировке был.

— Как жизнь?

— Прекрасно. А что ты меня не поздравляешь?

— С чем? — удивленно спросил Сазонов.

— А ты что, не знаешь? У меня же родился сын!

— Да ты что? Ну молодец. Все, жди в гости. Как Наташа?

— Нормально. Вчера спрашивала про тебя, почему ты не появляешься.

— Сегодня обязательно приду. Я рад за тебя. Как малыш?

— По ночам спать не дает, шалопаю всего пара недель, а уже свои права качает, орет до тех пор, пока на руки не возьмешь.

В это время на сцене появились начальник УВД генерал-майор Толстиков и начальник политотдела полковник Андреев. В зале все встали. Генерал, сняв очки, окинул взглядом присутствующих.

— Здравствуйте, товарищи, прошу садиться.

Когда все сели и в зале стало тихо, генерал из папки вытащил листок бумаги.

— Товарищи, первоначально на коллегии мы собирались рассмотреть один вопрос, касающийся начальника 58-й колонии, но, учитывая то, что, по существу, вопрос о снятии его с должности решен и это займет несколько минут, мы посовещались и решили на коллегию вынести второй, более существенный вопрос: "О подготовке учреждений УВД к инспекторской проверке". Вы знаете, что решением министра в декабре мы подвергаемся проверке. Возражений нет?

— Нет… — раздались голоса.

— Тогда начнем работу. Есть предложение без перерыва. Где Артамонов?

— Я здесь, — вставая, отозвался тучного телосложения майор.

— Прошу на трибуну.

Артамонов вышел на трибуну, было видно, что он волнуется. Полное его лицо было покрыто красными пятнами. Он вытащил платок, вытер со лба пот.

— Сергей Романович, пожалуйста, начинайте, — обратился генерал к рядом сидевшему начальнику политотдела.

Полковник Андреев встал, строго окинул взглядом присутствующих. Говорил долго, только непонятно было, кого он воспитывал: то ли провинившегося, то ли присутствующих.

— Ну все, — тихо произнес Сазонов, — это надолго. Теперь его не остановишь.

Начальник политотдела словно услышал Сазонова, замолчал и недовольно посмотрел в его сторону.

— Подполковник Сазонов, что вы там шепчетесь? Вам что, не интересно? А ведь и вы виноваты, что мы сегодня разбираем этого "султана". Если я не ошибаюсь, вы курируете эту колонию?

— Никак нет, товарищ полковник, вы ошиблись, я не курирую эту колонию.

Полковник некоторое время молча смотрел на Сазонова. В зале притихли. Зная крутой нрав начальника политотдела, все с напряжением ждали, какая будет реакция с его стороны на столь дерзкий ответ подполковника. Но неожиданно для многих полковник, улыбаясь, произнес:

— Выходит, я ошибся? Садитесь.

Закончив выступление, полковник сел. Генерал Толстиков повернулся к трибуне, где красный как рак, непрерывно вытирая потное лицо, ждал своей участи Артамонов.

— Майор, что в оправдание скажете?

— Товарищ генерал, — откашливаясь и облизывая высохшие губы, произнес тот, — если вы мне вновь доверите колонию, даю вам честное слово, больше это не повторится.

В зале раздался дружный смех. Не выдержав, засмеялся и генерал. Лишь начальник политотдела, нахмурив брови, недовольно смотрел на зал.

— Интересно, а что больше не повторится? — пряча улыбку, спросил генерал.

Артамонов, вытирая пот, беспомощно посмотрел на генерала.

— Я жду ответа.

— Товарищ генерал, я больше ни к одной осужденной не буду подходить. Обещаю. Дайте мне испытательный срок.

В зале вновь раздался дружный хохот.

— Поздно, товарищ майор, — подал голос начальник политотдела. — Надо было раньше думать. Вы исключены из партии, а беспартийный не может быть руководителем учреждения.

Он встал, со стола взял лист бумаги, словно прокурор, строго окинул присутствующих взглядом и стал читать приказ начальника УВД. Майор Артамонов, согласно этому приказу, увольнялся из органов МВД. Закончив читку, начальник политотдела сел на место и, наклоняясь к генералу, стал что-то ему говорить. Генерал, молча выслушав его, посмотрел на присутствующих, было видно, что он кого-то ищет. Сазонов почувствовал на себе взгляд генерала.

— Юрий Иванович! — обратился к нему генерал.

— Я, товарищ генерал, — вставая, отозвался тот.

— Начальник политотдела предлагает вашу кандидатуру на должность начальника колонии. Как вы на это смотрите?

В зале все повернулись к Сазонову. Это было настолько неожиданно, что первое время Сазонов не знал, что и ответить. Буквально несколько часов тому назад, когда он с докладом был у генерала, тот намекнул, что хочет его забрать к себе замом.

— Товарищ генерал, я не готов ответить на ваш вопрос.

Начальник политотдела, приподняв голову, строго посмотрел на него и, чеканя каждое слово, резко произнес:

— Товарищ подполковник, вы коммунист, а коммунист всегда должен быть готов ответить "да”, если этого требует партия.

— Товарищ полковник, но сейчас не партийное собрание.

Начальник политотдела некоторое время молча смотрел на него. Было видно, что он не ожидал такого ответа.

— Товарищ подполковник, если я, начальник политотдела, сказал, считайте, что это сказала партия и что это ваш долг. Колония в разваленном состоянии, заключенные во все инстанции пишут жалобу за жалобой. Работая в управлении УВД, вы зарекомендовали себя с положительной стороны. Офицер вы выдержанный, морально устойчивый, а в женской колонии именно такой начальник и нужен. За последние пять лет в этой колонии мы сняли с должности уже троих начальников. Я думаю, с вами этого не случится. Поработайте с годик, мы вас обратно возьмем, да с повышением. Правда, с условием, что за это время вы сами в этом гареме не превратитесь в "султана".

В зале раздался смех.

— Юрий Иванович, вы согласны? — спросил генерал.

— Если это приказ, товарищ генерал, то согласен.

— Вот и отлично, считайте, что это приказ, — за генерала быстро ответил начальник политотдела.

Сазонов, ошеломленный, продолжал стоять.

— Садись, — прошептал Чернов.

Когда он сел, Чернов протянул ему руку и, тихо посмеиваясь, произнес:

— Поздравляю. Не забудь для меня в своем гареме подобрать красивую наложницу. Я к тебе обязательно загляну.

— Отстань, — отмахнулся от него Сазонов.

После совещания многие начальники колоний подходили к нему и, дружески пожимая руку, сочувственно успокаивали. В стороне от него стоял Артамонов и терпеливо ждал, когда он останется один. Сазонов, заметив его, сам подошел.

— Не завидую вам, — простодушно произнес Артамонов. — Не колония, а пороховая бочка. Когда будете принимать?

— Не знаю, — пожав плечами, ответил Сазонов.

— Я поеду к себе готовить документы к сдаче. Когда приедете, обо всем поговорим.

Артамонов, пожав ему руку, направился к выходу. Сазонов, немного постояв, последовал его примеру. У себя в кабинете он не выдержал и дал волю чувствам, понося начальника политотдела на чем свет стоит. Недолго думая, он даже позвонил ему, но разговор не состоялся. Начальник политотдела резко отчитал его за малодушие.

Сазонов направился к генералу. Еще на совещании он понял, что это дело рук начальника политотдела. Генерал был в дружеских отношениях с его отцом, да и к нему относился доброжелательно. С учетом этого он уверенно направился к генералу в надежде, что тот отменит его назначение на новую должность.

Когда Сазонов вошел в кабинет начальника УВД, генерал сочувственно посмотрел на взволнованное лицо подполковника и, показывая на стул, произнес:

— Садись, Юрий Иванович. Я знаю, о чем ты сейчас будешь просить, но ничем уже не могу помочь.

— Товарищ генерал, но это же не ваша инициатива, это прихоть начальника политотдела! Ну какой из меня начальник колонии? Я академию заканчивал не для этой должности. Товарищ генерал, прошу вас…

— Поздно, Юрий Иванович, приказ уже подписан.

Сазонов удивленно посмотрел на генерала.

— Так быстро?

— Когда за дело берется политотдел, то он четко знает, когда и что делать. Одного не пойму: когда ты успел ему дорогу перейти? Ведь мы с ним вчера решили, что начальником колонии поставим майора Усольцева, он сам мне предложил эту кандидатуру, а тут такой неожиданный поворот.

— Это он мне, товарищ генерал, отомстил за то, что во время его выступления я разговаривал со своим товарищем.

Генерал встал, подошел к нему.

— Юрий Иванович, тебя и твоих родителей я достаточно хорошо знаю и очень уважаю. Понимаю тебя, в душе ты меня осуждаешь, мол, что за генерал, который не может идти против начальника политотдела. В том-то и беда, что не могу, это равносильно… против партии идти. Сам понимаешь, что за этим последует. Поработай с годик, слово генерала, и я заберу тебя замом. По рукам?

Сазонов заколебался, но, не выдержав взгляда генерала, молча подал руку.

Часть четвертая. ВСТРЕЧА

Еще не был подписан приказ о снятии майора Артамонова с должности, а Усольцев уже хозяйничал в его кабинете. Когда в штаб колонии вошел Артамонов, то многие сотрудники, сочувственно глядя на него, интересовались, оставили его в должности или нет. В ответ, слабо улыбаясь, он отвечал, что снят с должности.

В своем кабинете он увидел развалившегося в его кресле Усольцева. Тот даже не встал. Артамонова это задело, в душе усмехаясь, он с иронией спросил:

— Николай Анатольевич, не рановато ли ты опустился в это кресло?

Ехидная улыбка проскользнула по лицу Усольцева, вставая, он ответил:

— Какая разница, сейчас или завтра?

— Разница, Николай Анатольевич, большая. Могу тебя обрадовать: ни сегодня, ни завтра тебе не придется сидеть в этом кресле.

— Что, не сняли? — с напряжением глядя на него, спросил Усольцев.

Артамонов, казалось, впервые увидел подлинное лицо своего зама. Тому было наплевать на него, он думал только о себе.

— Не волнуйся, сняли с треском. Вот только вместо меня не тебя назначили.

— Не понял? — выпучив глаза, словно задыхаясь, спросил Усольцев.

— А что тут понимать? Начальником колонии назначен подполковник Сазонов, которого ты прекрасно знаешь. Дружеский тебе мой совет: будь поосторожнее, он — это не я.

— А почему его поставили? Ведь мне обещали.

— Ну это уж спрашивай у начальника УВД. Можешь хоть сейчас позвонить ему.

Но Усольцев настолько был подавлен, что не слышал, о чем говорил его бывший шеф. Для него это был удар в самое сердце. Власть, о которой он мечтал, в одно мгновение ускользнула из его рук. Все интриги, которые он заплетал вокруг Артамонова, чтобы того сняли с должности, полетели к черту. Он с ненавистью посмотрел на спокойное лицо Артамонова, а тот, словно наслаждаясь бешеным состоянием своего бывшего зама, с улыбкой смотрел на него.

Усольцев, выходя из кабинета, с такой силой хлопнул дверью, что от карниза отлетел кусок штукатурки. Глядя ему вслед, Артамонов покачал головой. Ему по-человечески стало больно не столько за то, что его сняли с должности, а за то, что, не один год работая с Усольцевым, съев вместе пуд соли, не смог его по-настоящему распознать. Он опустился в кресло, по селектору вызвал секретаря. Когда в кабинет вошла секретарь, грустно улыбаясь, произнес:

— Машенька, готовь акт о сдаче. В архиве лежит папка, там акт о приеме и сдаче, по его образцу и делай. Если кто меня будет спрашивать, я дома. Мне что-то нездоровится.

— Сергей Викторович, мне очень жаль, что вас сняли.

— В этом, Машенька, я сам виноват.

— А вместо вас будет Усольцев?

— Нет, другого назначили. Я знаю его как хорошего человека, тебе с ним будет легко.

На следующий день в штаб колонии приехал Сазонов. В течение недели он принял дела у Артамонова. Усольцев, оправившись от шокового состояния, юлой крутился возле Сазонова. Закончив работу в штабе колонии, Сазонов решил осмотреть зону. Пройдя через контрольно-пропускной пункт, в сопровождении Усольцева вошел на территорию колонии. Впервые в жизни он переступал порог женской колонии. Повсюду, где он ни появлялся, осужденные женщины, не скрывая любопытства, во все глаза смотрели на нового "хозяина". А новый "хозяин", обходя зону, все больше и больше мрачнел. Картина была удручающая. Осужденные ходили в грязных одеждах, в бараках постельное белье было рваное, стены были разрисованы пятнами от раздавленных клопов. В одном бараке в углу был свален мусор. Кругом стояла вонь. Сазонов, не выдержав, остановился и хмуро посмотрел на Усольцева.

— Сколько вам надо времени, чтобы навести в зоне элементарный порядок?

— А здесь никогда не наведешь порядок, я пытался, да толку мало. Они как свиньи.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я уже ответил, — недовольно буркнул Усольцев.

— Если вы считаете это за ответ, то рекомендую вам написать рапорт, меня такой заместитель не устраивает.

Чего-чего, а такого резкого поворота Усольцев не ожидал. Сузив глаза, он с ненавистью посмотрел на Сазонова, а тот, словно не замечая выражения его лица, подозвал к себе мимо проходившую осужденную. Та, сняв с головы платок, робко посмотрела на начальника. Сазонов окинул ее взглядом с ног до головы.

— Когда вы в последний раз мылись в бане?

Та с ответом замешкалась и испуганно посмотрела на майора Усольцева.

— Вы не крутите головой, отвечайте, — резко потребовал Сазонов.

— Месяц назад, — опустив голову, тихо ответила женщина.

— А нательное белье когда меняли?

— Мы сами стираем.

Когда осужденная ушла, Сазонов повернулся к Усольцеву.

— Что вы на это можете ответить?

— Если бы я был начальником колонии, я бы ответил.

— Он уже за свое ответил, а вот что вы ответите?

Усольцев молчал.

— Даю ровно десять дней. Всех помыть, переодеть, в зоне убрать грязь, в бараках навести уют. Можете здесь дневать и ночевать, а приказ мой выполните. Ваше будущее в ваших руках. Через десять дней я зайду в зону.

Круто повернувшись, он направился к КПП. Усольцев, глядя ему в спину, сквозь зубы облил его нецензурной бранью. Немного остыв, он задумался. Новый начальник был совсем не похож на старого, с которым он не считался и ни во что не ставил. Понимал, что если Сазонов захочет, то, используя связи, снимет его с должности, а уходить ему не хотелось, да и пенсия была на носу.

Усольцев увидел, как Сазонов возвращается назад.

— Я хочу посмотреть швейный цех.

Усольцев молча пошел впереди него. Они подошли к одноэтажному деревянному зданию. Войдя, Сазонов увидел за четырьмя длинными столами сидевших за швейными машинками осужденных. В цехе стояла сплошная стрекотня. Два контролера по надзору, увидев начальника колонии, подошли к нему Осужденные, словно по единой команде приподняв головы, с любопытством стали разглядывать нового начальника. Сазонов заметил, что возле каждой швейной машинки сидят по три женщины. Одна строчила, а две сидели просто так. Он окинул взглядом цех, картина была та же. Сазонов вопросительно посмотрел на Усольцева.

— Швейных машинок не хватает, работают поочередно.

— Сколько процентов осужденных в зоне заняты работой?

Усольцев замешкался, за него ответил дежурный:

— Процентов двадцать.

— А остальные что делают?

— Шатаются по колонии.

Когда они вышли из цеха, Сазонов повернулся к Усольцеву.

— Завтра жду подробного доклада по трудоустройству осужденных. Кажется, мы все осмотрели?

— Все, — быстро произнес Усольцев, — пора на обед.

— Еще ШИЗО не осматривали, — подал голос дежурный.

— В следующий раз, — отозвался Усольцев.

Сазонов посмотрел на часы.

— До обеда еще полчаса, успеем. Пошли в ШИЗО.

В ШИЗО их встретила контролер по надзору. Она рапортом доложила, сколько осужденных находится в ШИЗО и за что сидят. Не успели открыть первую камеру, как посыпались жалобы. Воздух был настолько пропитан вонью от пота и параш, что Сазонова затошнило. Огромным усилием воли он заставил себя обойти все камеры.

Усольцев, случайно повернув голову, возле дверей с веником в руках увидел Диану. Первое время он не мог поверить своим глазам: она или не она? Он подошел к ней. Диана, сжав губы, как дурочка, посмотрела на него. Усольцев, усмехаясь, покачал головой. Неряшливый вид Дианы обрадовал его. Он боялся, что Сазонов, увидев ее, отобьет у него, он не сомневался, что рано или поздно новый "хозяин" заведет с какой-нибудь осужденной роман. Среди них было много привлекательных, и устоять от соблазна никому из прежних "хозяев", с которыми ему пришлось служить, не удавалось.

Сазонов, осмотрев все камеры, записав жалобы осужденных, направился к выходу. Проходя мимо Дианы, он остановился и недовольно посмотрел на нее. Он хотел сделать ей замечание за неряшливый вид, но, встретившись с ее глазами, замер. Глаза излучали необыкновенный, волнующий свет. Он почувствовал, как сердце учащенно забилось. Никогда в жизни он не видел таких прекрасных глаз! В какой-то момент он потерял контроль над собой, словно перед ним стояла не осужденная.

Первой опомнилась Диана. Краснея, опустив голову, она спиной прижалась к стене. От Усольцева это не ускользнуло. Когда Сазонов отошел на значительное расстояние, он подошел к ней и, зло поблескивая глазами, сквозь зубы процедил:

— Заживо сгною.

Поздно вечером Сазонов поехал домой. Среди ночи проснулся. Встал, направился на кухню, выпил воды, вернулся к себе, лег, но сон не шел. Его что-то беспокоило, но что — не мог понять. Внезапно, словно наяву, он увидел ее глаза. Они пронзительно смотрели на него. Он открыл глаза, видение исчезло. Лежа без сна, уставившись в потолок, он пытался понять, что же с ним происходит. Постарался вспомнить лицо той осужденной, но не мог, видел только ее огромные голубые глаза. Они были рядом. Он хотел прогнать видение, но глаза продолжали смотреть на него…

Утром рано он собрался на работу. Елизавета Петровна, выходя из спальни, вопросительно посмотрела на сына.

— Опять ты рано уходишь?

— Да, мамочка.

— А почему ты последнее время так рано стал уходить на работу?

Уклоняясь от ответа, он чмокнул ее в щеку и быстро вышел. Она удивленно посмотрела ему вслед. Подойдя к окну, увидела "Волгу". Немного спустя из подъезда вышел сын и направился к машине. В кухню заглянул муж, она повернулась к нему.

— Ваня, а у Юры служебная машина появилась.

— Раз служебная, то из этого, уважаемая Елизавета Петровна, надо делать вывод, что нашего сына повысили в должности. А вот почему он молчит, непонятно. Дней десять тому назад на совещании видел Арсения Константиновича, и в разговоре он сказал, что Юру хочет забрать к себе замом. Если это так, то это событие надо достойно отметить. Ты не против?

— Не возражаю, но только не дома, отметим в ресторане.

— Я согласен, — обнимая жену за плечи, произнес он. — А быстро растет наш сын, еще и тридцати нет, а уже такую должность занимает.

— Лучше бы женился, толку было бы больше. Все его друзья семьями обзавелись, а он бобылем ходит. Ты по-мужски поговорил бы с ним.

— Недавно я с ним на эту тему разговаривал. Ко мне на завод из института пришла молодая девушка, красивая, скромная, я Юре издали показывал ее, а он лишь посмеялся.

— Он свою первую любовь не может забыть.

— Ну и дурак. У нее уже ребенок родился, на что он рассчитывает? Ждет, что она бросит мужа и к нему побежит? Пока я живой, этому не бывать. Она предала его, не могла подождать, пока он академию закончит.

— Ты чего разошелся? Он ее уже давно из головы выбросил. Между прочим, ему постоянно звонит дочь Уварова. Сердцем чувствую: она в Юрия влюблена.

— Юрий к ней равнодушен, и ты прекрасно об этом знаешь, но тебя волнуют не чувства сына, а положение ее родителей.

Она повернулась и надменно посмотрела на мужа.

— А тебе хочется, чтобы он женился на простолюдинке?

— Можно подумать, что ты из дворянского рода, — в ответ съязвил он.

— Пусть не из дворян, но, по крайней мере, не из черни, как ты.

— Вот смотрю на тебя и поражаюсь твоему высокомерию. Порою так и хочется…

Не слушая мужа, Елизавета Петровна, презрительно окинув его взглядом, вышла.

Утром с работы Иван Константинович позвонил начальнику УВД. Услышав голос генерала, он поздоровался и пригласил его к себе на дачу обмыть должность сына.

Генерал, выслушав его, с облегчением произнес:

— Иван Константинович, честно говоря, я от вас другой реакции ожидал, думал, вы меня будете ругать, но это ненадолго, всего на год, а потом заберу его к себе замом.

— Генерал, я что-то вас не понял. А разве он не ваш зам?

— Нет, он назначен начальником женской колонии.

— Что-о?

Генерал в оправдание пытался что-то сказать, но Иван Константинович, не слушая ого, со злостью бросил трубку. Некоторое время он сидел неподвижно, был в шоковом состоянии. Придя в себя, вскочил и возбужденно зашагал по кабинету. В его голове не укладывалось то, что его сын — начальник женской колонии, для него это был удар. Новое назначение сына он считал унизительным. Он сам — директор крупнейшего в стране завода-гиганта, депутат Верховного Совета СССР; жена — ректор института. А сын — начальник женской колонии! Все это у него не умещалось в голове.

Он позвонил жене на работу. Молча выслушав его, она сказала: "У меня люди, поговорим дома". Положив трубку, хмуро уставился в окно. Настроение было настолько подавленное, что он отменил селекторное совещание с начальниками цехов.

Поздно вечером с работы вернулся Юрий. Войдя в зал, увидел хмурые лица родителей.

— Что случилось? — с тревогой спросил он.

— С нами ничего не случилось, а вот что случилось с тобой? — в повышенном тоне ответил Иван Константинович.

— Ваня, не горячись, Юра сам расскажет, — вступилась мать.

— А что рассказывать? — усаживаясь в кресло, удивленно спросил Юрий.

— Про свою женскую колонию! — не выдержал отец.

— Ну, дорогие мои, напугали вы меня здорово. Я думал, какая-то беда случилась, а они из-за пустяка трагедию устроили. Да, я начальник женской колонии. Меня назначили туда временно, чтобы поднять колонию на ноги. Вот и все.

— Ты думаешь, о чем говоришь? — вскакивая с кресла, закричал Иван Константинович. — А что люди о нас подумают?

— Папа, при чем здесь люди?

— А при том, дорогой ты мой сыночек. Не забывай, что я и твоя мать не рядовые люди, что мы в обществе занимаем определенное положение. Узнают, что наш сын — начальник женской колонии, обсмеют. Почему с нами не посоветовался?

— Папа, это произошло неожиданно. Прямо на совещании меня назначили на эту должность.

— Надо было отказаться.

— Я попытался, но приказ…

— Мне плевать на этот дурацкий приказ! — вне себя закричал Иван Константинович. — Как твой генерал отдал приказ, так и отменит! Завтра Щелокову лично позвоню.

— Этого, папа, ты не сделаешь. Я принял колонию и буду там работать.

— Что-о? — надвигаясь на сына, взревел Иван Константинович.

— Ваня, не горячись, — преграждая дорогу мужу, произнесла Елизавета Петровна. — Может, Юра в чем-то и прав.

С негодованием взглянув на жену, Иван Константинович резко повернулся и, ни слова не говоря, вышел из зала.

— Честно говоря, от отца такой реакции не ожидал, — расстроенно произнес Юрий.

— Ты не обижайся на него, пройдет. Но если и мое мнение хочешь узнать, то я на его стороне. Ты поступил необдуманно. Мне тоже неприятно, что тебя назначили на такую должность, для нас это унизительно…

— Мама, на моих плечах погоны, я не гражданский человек, я приказу подчиняюсь. Неужели вам до сих пор это не понятно?

Елизавета Петровна, вздыхая, направилась в столовую.

— Ужинать не буду, — вставая, произнес Юрий, — я спать пойду.

Лежа в постели, он долго размышлял о разговоре с родителями, но постепенно перед его взором появились ее глаза…

Он уже несколько раз собирался посетить ШИЗО, но какая-то невидимая сила останавливала его. Однажды, как обычно, рано приехал на работу. Его с рапортом встретил дежурный по колонии. Он доложил, что в ШИЗО двое осужденных объявили голодовку.

— Причина?

Дежурный, неопределенно пожимая плечами, ответил:

— Требуют вас.

— Ну тогда пошли, — не раздумывал он.

В ШИЗО было чисто. Контролер по надзору открыл камеру, где была объявлена голодовка. Осужденные, увидев начальника, быстро соскочили с нар и, стыдливо прикрывая полуобнаженные тела, замерли.

— Здравствуйте. Вы хотели видеть меня, вот я и пришел. Слушаю вас.

— Гражданин начальник, — первой начала пожилая женщина, — я болею сахарным диабетом, без уколов умираю, не могу эту пищу принимать, помогите, пожалуйста.

— За что вас посадили сюда?

— В карты играла, — опустив голову, ответила та.

— Вы же прекрасно знаете, что игра в карты наказуема.

— Гражданин начальник, работы нет, а чем еще заниматься? — жалобно сказала женщина.

— А о том, что вы болеете сахарным диабетом, почему, когда вас отправляли в ШИЗО, дежурному не сообщили?

— Говорила, гражданин начальник, но он выполнял указание Усольцева.

Сазонов повернулся к контролеру.

— Освободите ее, пусть в медпункт идет.

Осужденная, не веря своим ушам, посмотрела на него.

— Гражданин начальник, а меня? — подала голос вторая, более молодая женщина.

— А ты посиди и пошевели мозгами, чтобы впредь в карты не играть.

— Гражданин начальник, дайте мне работу, и я, клянусь всеми богами, карты в руки не возьму.

— Скоро работа будет. Новый швейный цех открываем, заодно и учебную мастерскую. У вас на карты времени не будет, — выходя из камеры, произнес Сазонов.

— Гражданин начальник, будь человеком, освободи, больше не буду, — взмолилась осужденная.

Но Сазонов, не слушая ее, вышел из камеры. Он поискал глазами Ее, но не увидел.

— Кто у вас уборкой в ШИЗО занимается? — обратился он к контролеру.

— Осужденная Семенова, товарищ подполковник.

— А где она?

— Семенова! — в открытую дверь крикнула контролер. В дверях показалась Она. Увидев начальника колонии, краснея, опустила голову.

— Подойдите сюда, — позвал Сазонов.

Диана, не поднимая головы, подошла к нему. Сазонов хмуро отметил ее неряшливый внешний вид.

— Почему вы за собой не следите? Вы на кого похожи? Когда последний раз мылись?

Диана, по-прежнему стоя с опущенной головой, молчала.

— Если я еще раз вас увижу в таком виде, посажу суток на десять в камеру. За что сидите?

Диана молчала.

— Если немая, то на пальцах показывайте, что немая. Я спрашиваю, по какой статье вы осуждены?

— 88-я, часть первая, — не поднимая головы, тихо ответила она.

Он усмехнулся.

— На убийство у вас ума хватило, а вот опрятной ходить…

Не договорив, он остановился на полуслове. Осужденная приподняла голову. Сазонов увидел в ее глазах слезы. Губы ее тряслись.

— Я не убивала! — из души раздался ее голос.

Она выбежала из ШИЗО. Сазонов удивленно посмотрел ей вслед. Выходя из ШИЗО, он увидел ее: прислонившись к стене, она плакала.

Диана не заметила, как к ней подошла контролер.

— Чего сопли распустила? Я тебе сколько раз говорила, чтобы ты за собой следила, а ты словно глухая тетеря. Противно на тебя смотреть. Марш в баню!

Когда она вернулась из бани, контролер по надзору не поверила своим глазам.

— Ты? — лишь одно слово промолвила она.

Спустя два дня в ШИЗО заглянул Усольцев. Увидев Диану, он остолбенел. Она, видя его замешательство, усмехнулась, подняла с земли бачки и, дразня его бедрами, пошла. Усольцев повернулся к контролеру.

— Что с ней?

— Давеча начальник был, отругал ее, теперь она исправилась.

Усольцев решил дождаться Диану, а чтобы не вызвать подозрения у контролера, стал проверять документацию на осужденных. Спустя полчаса Диана вернулась. Улучив момент, когда контролер пошла открывать кормушки, Усольцев притянул Диану к себе и попытался поцеловать ее. Откинув голову назад, улыбаясь, она спокойно произнесла:

— Осторожно, а то твой начальник заревнует.

— Что-о? — выпустив ее из объятий, нахмурился он. — Когда ты успела?

— А сразу, как только увидела, — не моргнув глазом, ответила она.

Усольцев хотел что-то сказать, но вошла контролер. Диана, продолжая улыбаться, вышла. Минут пять Усольцев, ошеломленный услышанным, сидел в оцепенении. Его самолюбие было сильно задето. Наконец он вскочил и, со всего размаха ударяя ногой по ведру с мусором, во весь голос заорал:

— Почему в ШИЗО не убрано?..

Контролер испуганно сжалась под его взбешенным взглядом.

— Я вас спрашиваю, почему она до сих пор мусор не убрала?

— Товарищ майор…

Усольцев, не слушая, вышел. У себя в кабинете он носился раненым зверем. Его самолюбию был нанесен удар. Он, считавший себя безраздельным хозяином всей колонии, был унижен. Осужденных он считал своей собственностью.

Сама система содержания осужденных в колонии заставляла их раболепствовать перед начальством. Другого выхода у них не было. Бывало, с воли приходили строптивые, они первое время пытались сохранить свое достоинство, но это длилось недолго, колонистская жизнь их быстро ломала, и они превращались в безропотных зэчек.

Усольцев был старожилом в колонии. За период его долгой службы сменилось несколько начальников, а он оставался бессменным главным дирижером колонии. Ни одно решение по судьбам осужденных не принималось без его участия и согласия. Над осужденными он был бог и царь. Мысль, что Диана теперь достанется не ему, а Сазонову, все сильнее и сильнее бесила его. "Ну надо же, — злорадно усмехаясь, думал он, — не успел принять колонию, а уже бабу из-под носа увел. Нет, дружище, этот номер не пройдет, со мной шутки плохи, не таких я видел, быстро рога обломаю. А ты, телочка, ты у меня запляшешь".

Он поднял телефонную трубку, позвонил дежурному по колонии, дал команду, чтобы к нему немедленно привели осужденную Шаповалову. Ему нужна была ее помощь.

В зоне у Шаповаловой была кличка Екатерина. Начальство ее не трогало, она была из тех "авторитетных" осужденных, на которых опиралось начальство для наведения порядка среди осужденных. В зоне женщины побаивались ее и старались не попадаться ей на глаза.

Спустя минут десять в кабинет постучали.

— Войдите! — нетерпеливо крикнул Усольцев.

Двери открылись, в кабинет вошла Екатерина. Улыбаясь, покачивая крупными бедрами, бесцеремонно подошла к нему, наклонясь, поцеловала в щеку.

— Садись, — отталкивая ее, хмуро буркнул он.

— Николай Анатольевич, что-то вы не в духе. Никак новенькую не можете уломать?

Усольцев хмуро посмотрел на нее.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, знаю, — усмехаясь, ответила она.

— Ну, если знаешь, тогда поработай с ней, только поаккуратнее.

— Насчет аккуратности вы зря напомнили, вы же меня знаете, ничего лишнего я себе не позволяю.

— Ладно, хватит пудрить мне мозги, делай, что сказал.

— Николай Анатольевич, просьба к вам.

— Что надо?

— Вчера за драку подругу Фросю, да вы ее знаете, "хозяин" в ШИЗО посадил. Выручай, в долгу не останусь.

— Ладно, — нехотя произнес он. — Пусть до утра посидит, а утром выйдет.

— Спасибо, с меня причитается. А может, сегодня заглянете? С этапа девчонка пришла, нетронутая, правда, на мордочку не так хороша, но попочка, слов нет, обалденная.

— Некогда, как-нибудь загляну. А ты что так пополнела?

— Так ведь годы берут свое, мне же не двадцать. А было время, когда ты с ума сходил от этой фигуры.

— Ладно, ладно, — махнул он рукой, — что старое вспоминать?

— А все-таки, может, придешь? Коньячком угощу.

— Я сказал, некогда.

— Тогда девчонку не трону, буду беречь для тебя, а то мне страсть как охота ее в женщину превратить.

— Не трогай, я сам займусь!

Когда она вышла, Усольцев сквозь зубы процедил: "Ко-белюга, твою…"

Вечером, как всегда, Диана забрала бачки и пошла в столовую. Дорогу ей преградили трое осужденных. Диана удивленно посмотрела на них, но, увидев выражения их лиц, вздрогнула.

— Пошли, тебя Екатерина зовет, — сиплым голосом произнесла одна из них.

— Какая Екатерина?

— Ну ты даешь! — покачивая головой, усмехнулась чернявая, похожая на цыганку, осужденная. — Ты что, с луны свалилась? Да при упоминании этого имени у тебя колени должны трястись!

— С луны вы свалились, а не я, — пытаясь обойти их, произнесла Диана.

Сзади на нее навалились. Теряя равновесие, Диана упала на землю.

Возле ее уха кто-то зло зашипел:

— Ты, сучка, если по-хорошему не пойдешь, трупом понесем.

Она хотела крикнуть, но сильный удар в почки заставил ее замолчать. Две женщины, подхватив ее под руки, поволокли в сторону котельной, а одна взяла бачки, пошла в столовую. По дороге Диана с трудом пришла в себя. Голова кружилась. Они вошли в котельную, поднялись на второй этаж, постучали в дверь. Дверь открылась, показалась полуголая молодая женщина. Она пропустила их. В глаза ударил яркий свет.

Диана первое время не могла понять, куда попала. Стол был богато уставлен едой и спиртным. В углу, на диване, полуголая, чуть прикрытая халатом, лежала дородная белокурая женщина, а возле нее сидели две обнаженные девушки. Диана сразу вспомнила, как еще в пути следования Зина говорила про какую-то Екатерину, которой надо опасаться.

Екатерина, чуть приподнявшись с дивана, мутным взглядом окинула Диану. Потом махнула рукой осужденным, которые ее привели. Те вышли. Екатерина с трудом встала с дивана, покачиваясь, подошла к Диане и бесцеремонно стала расстегивать ее кофту. Диана оттолкнула ее от себя. Екатерина с грохотом свалилась на пол. Голые девушки испуганно смотрели на Екатерину. Та, опираясь руками и ногами о пол, пыталась подняться, но ей это не удавалось. Голые девушки подскочили к ней, подняли и положили на диван.

— Налей! — показывая рукой на бутылку коньяка, с хрипотой произнесла Екатерина.

Осужденная быстро подскочила к столу, налила в стакан коньяк, поднесла ей. Та выпила и какое-то время, выпучив глаза, неподвижно смотрела на Диану. Потом, откинув халат с живота, раздвинув ноги, прохрипела:

— Подойди и поцелуй.

Диана, сжав зубы, с отвращением смотрела на нее.

— Не хочешь? А зря, — ухмыляясь, произнесла та. — Валька! — громко крикнула она.

Дверь открылась, вошла осужденная, которая Диану привела.

— Она брезгует мною, не хочет меня целовать. Ты объясни ей, кто я.

Та повернулась к Диане.

— "Хозяйку" надо уважать. Подойди и поцелуй.

— Сама целуй.

Диана повернулась, чтобы уйти, но в дверях появилась вторая осужденная. Они вдвоем повалили ее на пол. Били долго и упорно, постепенно она перестала ощущать боль, потеряла сознание. Почувствовав свежесть на лице, открыла глаза, увидела над собой, с ведром в руках, лошадинообразную зэчку.

— Очухалась? — пиная ногой, произнесла та и, нагибаясь, резко приподняла ее. — Будешь целовать?

Диана с ненавистью посмотрела на нее и сквозь опухшие губы процедила:

— Я сказала, сама целуй.

— Значит, не поняла, — ударяя ее в живот, зло прохрипела зэчка.

Диана, приходя в сознание, почувствовала какое-то странное движение по телу. Приоткрыв глаза, она смутно увидела наклонившееся над ней лицо. В ноздри ударил запах спиртного. Она узнала Екатерину.

— Я же тебя по-хорошему просила, поцелуй, а ты стала брыкаться

Диана пыталась прийти в себя, но голова кружилась, ее тошнило. Она увидела себя обнаженной, хотела встать, но тело не слушалось ее, она беспомощно наблюдала, как Екатерина рукой водила по ее телу, и лишь тогда пришла в себя, когда та стала целовать ее в губы. Освободившись от ее губ, Диана плюнула ей в лицо, вскочила с дивана и, подбежав к столу, схватила бутылку.

— Валька, успокой ее! — раздался голос Екатерины. Но не успела та подойти к Диане, как она на ее голову обрушила бутылку. Валька грохнулась на пол. Диана, оттолкнув в сторону рядом стоящую осужденную, голая выскочила на улицу, побежала в ШИЗО. Контролер, увидев ее, испугалась. Все тело Дианы было в кровоподтеках, на него страшно было смотреть.

— Кто тебя так?

— Екатерина, — дрожа всем телом, ответила Диана и, добравшись до своей каморки, опустилась на нары. Свернувшись калачиком, она жалобно заскулила.

На следующий день о происшедшем контролер по надзору доложила только Усольцеву. Она знала, какую роль в колонии играет Екатерина и не хотела из-за какой-то осужденной осложнять себе жизнь.

Два дня, не выходя на улицу, Диана пролежала в своей каморке. А когда она пришла в столовую за пищей для осужденных, ее увидела Зина. Она подошла к ней. Диана, платком прикрывая заплывшие глаза, хотела уйти, но Зина остановила ее.

— Кто тебя? — задыхаясь от гнева, спросила она. Диана вместо ответа глухо заплакала.

— Екатерина, кто же еще, — раздался чей-то голос.

— Ну, стерва! — прогудела Башня и широкими шагами направилась к выходу.

— Ой, что будет… — снова раздался голос.

Зина знала, где бендюга Екатерины. Поднявшись на второй этаж котельной, она постучала в дверь. Прислушалась, никто не отзывался. Огромными кулачищами она забарабанила по двери.

— Катерина спит, — раздался позади голос. Повернувшись, она увидела лошадиную физиономию. Ухмыляясь, та смотрела на Зину.

— Наверно, без твоих рук не обошлось избиение Дианы?

— Сама виновата, надо было ей с Катериной общий язык найти, а она стала брыкаться, вот и…

Но не успела договорить. Зина схватила ее за шиворот и, как котенка, кинула по лестничной клетке вниз. Недолго думая, с разбега плечом вышибла дверь и вместе с дверью грохнулась вовнутрь бендюги. Екатерина, увидев Зину, предчувствуя беду, вскочила с дивана и рванулась к выходу. Зина схватила ее за ногу и дернула с такой силой, что та плашмя шлепнулась на пол. Била она Екатерину молча и жестоко. Отдубасив ее от души, держа за волосы и задыхаясь от гнева, произнесла:

— Если ты, гадюка, хоть раз пальцем ее тронешь, то я суну в твою задницу поварешку. И твой Усольцев тебе не поможет. Житья не дам. Ад для тебя покажется раем.

На прощание она, приподняв ее с колен, влепила такую пощечину, что та бесчувственно свалилась на диван.

Вечером в столовую за Зинаидой пришли два контролера, Видимо, Екатерина все-таки пожаловалась Усольцеву. Зина думала, что ее посадят в ШИЗО, но к ее удивлению, ее повели не в ШИЗО, а к Усольцеву. Войдя в кабинет, она увидела рядом с Усольцевым Екатерину. Взглянув на лицо Екатерины, громко засмеялась. У бывшей красавицы зоны лицо напоминало морду бегемота. Усольцев бешено сверкал глазами. Не обращая на его взгляд внимания, Зина продолжала заразительно смеяться. Это окончательно вывело Усольцева из равновесия.

— А ну заткнись! — ударяя кулаком по столу, заорал он. — Ах ты… — из его рта полилась отборная нецензурная брань. — Зычарская морда, ты у меня в другом месте будешь ржать. Заживо сгною!

— Гражданин начальник, только без оскорблений, — прекратив смеяться, хмуро произнесла Зина. — А то и вам достанется.

— Что?.. — вставая с места, угрожающе произнес он. — А ну повтори, что ты сказала?

— Если вы глухой, то могу повторить.

Усольцев, сжав кулаки, подскочил к ней и размахнулся, чтобы ударить, но она с такой силой оттолкнула его от себя, что тот, перелетев через стол, свалился на пол. Екатерина попыталась проскользнуть мимо нее, но Зина, схватив ее за волосы, бросила на стул. Усольцев, поднявшись с пола, сел в кресло.

— За физическое оскорбление начальника и избиение осужденной под суд отдам.

— Воля ваша, гражданин начальник. Только не забудьте и ее тоже привлечь к уголовной ответственности за избиение осужденной Семеновой, которая до сих пор вам задницу так и не подставила.

Это было уже сверх всякой наглости. Глаза у майора выпучились, как у быка, от ярости вздулись на шее вены.

— Сгною, падла… — зло прохрипел он и, словно из помойной ямы, вновь из его рта вылился отборный мат.

Зина, скорчив гримасу, усмехаясь, произнесла:

— Гражданин начальник, вы же образованный человек, а материтесь, как уличный босяк. Это вам не к лицу.

Усольцев надавил на кнопку тревожной сигнализации. Через минуту в кабинет ворвались четверо контролеров.

— В ШИЗО ее!.. — стукнув кулаком по столу, заорал он.

Одна из контролеров подошла к ней, взяла за локоть.

— А ну пошли, — грубо потянула она.

Зина даже не пошевелилась. С высоты своего огромного роста она хмуро посмотрела на контролера.

— Если будешь выслуживаться перед начальством и так со мной обращаться, выброшу в окно.

Контролеры, опасливо поглядывая на нее, не решались силой вывести из кабинета. Зина-Башня медвежьими шагами подошла к Екатерине и неожиданно для всех закатила ей такую пощечину, что та кубарем полетела на пол. Екатерина на четвереньках подползла к Усольцеву. Зина тоже вплотную подошла к Усольцеву. Тот, съежившись в кресле, со страхом смотрел на нее. Контролеры по надзору безмолвно стояли в стороне. Башня наклонилась к нему.

— Небось, в штаны наложил? Наложишь, если девку не оставишь в покое. Она для меня, как дочь. Под суд вместе со мной пойдешь, я многое про тебя знаю.

Она повернулась к контролерам. Притихшие, они опасливо смотрели на нее. Башня, усмехаясь, направилась к двери.

Как только она вышла, а контролеры за ней, Екатерина достала из кармана маленькое зеркало, посмотрела на себя. Вся правая щека была синяя.

— Зря ты ее и ШИЗО посадил, этим ее не напугаешь. Лучше направь в другую колонию.

Усольцев хмуро глядя на нее, сквозь зубы процедил:

— Убирайся, без тебя знаю, что делать.

Когда Башню привели в ШИЗО, там им сказали, что Усольцев отменил свой арест. Башня молча повернулась и своей медвежьей походкой направилась в столовую. Весть о том, что она отмутузила Екатерину, молнией пронеслась по колонии. Все приветствовали поступок Башни.

Прошло несколько дней, Зина все ждала, что предпримет Усольцев, понимала, что просто так в покое он ее не оставит. Но, к ее удивлению, при встрече он как ни в чем не бывало, улыбаясь, приветливо здоровался. Это ее еще больше насторожило. Как-то вечером к ней вошли возбужденные повара.

— Зина, ты ничего не слышала? — чуть ли не хором прями с порога спросили они.

— А что именно?

— Завтра тебя этапом отправляют в Алма-Ату.

Зина некоторое время молча смотрела на них, потом с yi меткой произнесла:

— Я знала, что он подлянку подкинет, но такого не ожидала. Ну что ж, бабоньки, в Алма-Ату так в Алма-Ату, говорят там яблоки вкусные.

Утром в столовой осужденные, не приступая к завтраку, словно по единий команде, чашками стали бить по столам. Контролеры заметались по столовой. Минут через пять прибежал дежурный по колонии. Капитан пытался их yспокоить, но они монотонно продолжали стучать по столам. Не перестали стучать и тогда, когда в столовой появился Усольцев, который с ходу начал орать, чтобы перестали стучать. Осужденные, не глядя на него, склонив головы над столами, продолжали свое дело. Усольцев подозвал к себе дежурного по колонии и что-то стал шептать ему на ухо. Тот побежал на выход. Спустя полчаса в столовую ворвались солдаты. Окружив бунтовщиков, ждали команды, чтобы пустить в ход резиновые дубинки. Осужденные, не обращая внимания на солдат, молча продолжали стучать.

— Даю минуту! — громко крикнул Усольцев. — Если не прекратите стучать, то солдаты будут применять против вас спецсредства.

В это время в столовой появился начальник колонии. Осужденные при виде его разом прекратили стучать.

— Что случилось? — подходя к Усольцеву, спросил он.

Тот неопределенно пожал плечами.

Сазонов повернулся к осужденным.

— Я вас слушаю.

Со всех сторон стали раздаваться голоса. Подняв руку вверх, призывая к тишине, Сазонов громко произнес:

— Прошу не хором, ничего не слышу.

— Гражданин начальник, — раздался одинокий голос, — мы требуем, чтобы нашу Башню оставили в колонии.

— Какую башню? — удивленно спросил он.

— Заведующую столовой Захарову, — раздались десятки голосов, — сегодня ее этапом отправляют.

Сазонов повернулся к Усольцеву.

— А почему я об этом не знаю? И почему именно ее отправляют?

— Распоряжение из ОИТУ пришло, — стараясь не смотреть на него, ответил Усольцев.

Сазонов повернулся к осужденным. Сотни пар глаз выжидательно смотрели на него. Они ждали от него решения. За два месяца работы в колонии он неоднократно проверял работу столовой и каждый раз положительно отмечал поваров, особенно заведующую столовой. За это время он ни разу не услышал жалоб на качество приготовления пищи. По глазам осужденных он видел, что настроены они решительно. Надо было разрядить, обстановку.

— Вы хотите, чтобы я ее оставил?

— Да-а, — пропел многоголосый хор.

— Пусть будет по-вашему, она остается.

В столовой поднялся невообразимый шум. Ощущение было такое, что вот-вот рухнет потолок.

Сазонов не видел, с какой ненавистью посмотрел на него Усольцев. Подняв руку вверх, он вновь призвал к тишине.

— Завтракать будете?

— Гражданин начальник, вместо жратвы дайте на часок этих солдатиков, — послышался голос с последнего стола.

Раздался дружный хохот.

— Вот чего не могу, того не могу, — разводя руками, улыбаясь, ответил Сазонов.

Из столовой стали выходить солдаты и контролеры.

— Приступить к еде! — раздались голоса старших.

— Зря вы поддались уговорам осужденных, — при выходе из столовой недовольным голосом произнес Усольцев — Уступи им раз — они на голову сядут.

— Николай Анатольевич, я что-то вас не понял. Вы что, хотели, чтобы они погром устроили? Разве не заметили, что отдельные осужденные ждали этого момента?

— Я заметил другое, но это дешевый авторитет.

Сазонов, резко остановившись, строго посмотрел на него.

— Дружеский вам совет: впредь не позволяйте себе разговаривать со мной таким тоном и не путайте меня с моими предшественниками. Вы лучше подумайте о своем авторитете. А по поводу отправки Захаровой позвоните в ОИТУ и передайте, что я оставил Захарову, и посоветуйте им прежде чем такое решение принимать, пусть не забывают, что я еще живой. И еще советую вам больше уделять внимания работе, а не личным интригам.

Усольцев, стоя на месте, хмуро смотрел ему вслед. В нем кипела ярость, но он ничего не мог поделать. Сазонов был не такой, как все бывшие его начальники. Он абсолютно был независим. Раньше чуть ли не каждую неделю в колонию заглядывала комиссия, а сейчас их не стало. За короткий срок Сазонов открыл второй швейный цех, почти все осужденные охвачены работой, исчезли с их стороны и жалобы. Ему как заместителю по режимной части радоваться бы и радоваться, но вместо радости он стал замечать, что некогда непоколебимый его авторитет среди осужденных с каждым днем стал падать. Всему виной был Сазонов. Он понял, что нового начальника просто так, нахрапом, голыми руками не возьмешь, надо было найти повод.

Утром, как обычно но распорядку дня, Диана собралась идти за завтраком для осужденных, но контролер не разрешила.

— В столовой заваруха началась, — сообщила она.

— Какая заваруха? — удивленно спросила Диана.

— Твои подруги бунтуют. Сегодня этапом Башню отправляют, а они требуют, чтобы ее оставили. Но из этого ничего не выйдет, Усольцев постарается избавиться от нее.

Диана почувствовала волнение. Она сразу догадалась, что это все из-за нее. При мысли, что Зину отправят в другую колонию, ей стало не по себе. Она со страхом ждала, что же будет. Спустя два часа контролер позвала ее.

— Хватай бачки и дуй за завтраком. Осужденные успокоились, начальник Башню оставил в колонии.

Контролер не заметила, как засияло лицо Дианы. Схватив бачки, она побежала в столовую. Поставив бачки на разлив, пошла к Зине. Та, сидя за столом, писала. Диана, стоя на пороге кабинета, заплакала. Зина уставилась на нее.

— Ты чего?

Диана подошла к ней и, прижавшись, еще громче заплакала. Зина, успокаивая ее, заревела сама.

Каждый раз, заходя на территорию колонии, Сазонов непроизвольно бросал взгляд в сторону ШИЗО, где находилась та осужденная, глаза которой не давали ему покоя. После очередной бессонной ночи, причиной которой были эти глаза, утром, пройдя через КПП, прямо направился в ШИЗО. Его встретила контролер по надзору, доложила, что никаких происшествий нет, уступила ему дорогу. Они вместе направились в ШИЗО. Там сидели всего два человека Поговорив с ними, он вышел из камеры и незаметно глазами поискал ту уборщицу, но ее не было. Выходя, за углом здания услышал песню. Он остановился и вопросительно посмотрел на контролера.

— Кто поет?

— Осужденная Семенова.

Осторожно ступая, он направился к углу здания, выглянул. В двух шагах, спиной к нему, на земле сидела Она и чистила кастрюли. Заколдованный ее голосом, он замер.

"…Все подружки парами, только я одна…" Много раз он слышал эту песню, но ни разу ее не исполняли с такой душевностью. Вместе с песней его поразило и другое: ее руки прикасались к посуде так, будто она перебирала струны…

Диана, почувствовав на себе взгляд, резко повернула голову. Какое-то время она оставалась неподвижной. Ее большие голубые глаза с расширенными зрачками испуганно смотрели на него. Опомнившись, она вскочила на ноги и, стыдливо пряча глаза, опустила голову. Видя ее замешательство, доброжелательно улыбаясь, он произнес:

— У вас удивительно нежный голос.

Диана приподняла голову, глаза их встретились. Они смотрели друг на друга и не было такой силы, которая бы могла разлучить их взгляды. Время словно остановилось для них, во всей Вселенной были только Он и Она…

Первой опомнилась Диана. Краснея, она отвела взгляд, подняла с земли посуду и побежала в ШИЗО. У себя в каморке она почувствовала слабость в ногах, сердце учащенно билось. Она опустилась на нары. По ее щекам покатилась крупная слезинка. И, словно обращаясь к Всевышнему, тихо прошептала:

— Пожалуйста, сжальтесь надо мной! Не делайте мне больно! Боли у меня и так хватает…

Сазонов, выходя с территории ШИЗО, облегченно вздохнул. Его охватило странное волнение. Вновь перед его взором были ее глаза. "Что за чушь!” — встряхнул он головой.

Навстречу ему чуть ли не бегом приближался дежурный по колонии майор Данилов, он был настолько тучный, что с трудом отрывал ноги от земли. Подойдя, переводя дыхание, стал докладывать, но Сазонов остановил его.

— Как служба, товарищ майор?

— Пока без происшествий, товарищ подполковник.

— Ну, раз все нормально, я пойду к себе. Через полчаса начну принимать осужденных. Объяви по радио. Я жду.

Когда он подошел к штабу колонии, который находился в зоне напротив вечерней школы, то заметил возле своего кабинета группу ожидающих его осужденных. Увидев его, они притихли

— Здравствуйте! Что-то сегодня вас многовато, — доброжелательно окидывая их взглядом, произнес он. — Не переживайте, приму всех

— Спасибо! — раздались голоса.

Когда за ним закрылись двери, осужденные на все лады начали хвалить нового начальника, вспоминая прежнего, который месяцами не принимал их.

Час за часом длился прием, а желающих попасть к Сазонону не становилось меньше. Несколько раз контролер по надзору пыталась разогнать их по баракам, но они не хотели уходить. Контролеру все это порядком надоело, и она решительно вошла в кабинет начальника

— Товарищ подполковник, может, на сегодня хватит?

— А много их там?

— Десять.

Некоторое время Сазонов думал, что делать.

— Неудобно, я им пообещал, что приму всех.

— Так вы и до утра их не примете!

— Ничего не поделаешь, я слово дал. Пусть очередная заходит.

Прием подходил к концу, когда вошла средних лет аккуратно одетая женщина. Она скромно поздоровалась, молча подошла к столу, положила перед ним письмо. Оно было от матери, которая сообщала дочке, что ее сын Саша находится при смерти в больнице и каждый раз, когда приходит в сознание, спрашивает, почему до сих пор нет мамы. Закончив читать, Сазонов посмотрел на женщину. В ее глазах стояли слезы. Она медленно опустилась на колени.

— Богом прошу. Отпусти на пару дней. Пожалуйста…

Сазонов поднялся из-за стола, подошел к ней, подняв с пола, посадил на стул. Она, глухо рыдая, все просила пару дней. Неожиданно для себя, отбросив огромную дистанцию, разделяющую их, он притянул ее к себе и, поглаживая вздрагивающие плечи, сочувственно произнес:

— Была бы воля моя, я бы вас не на пару дней, а насовсем бы отпустил. Но здесь я бессилен. Я не могу переступить закон.

Она ушла, а он все сидел и думал о судьбе этой осужденной, которой ничем не мог помочь…

Домой он приехал поздно. Дверь открыла мать. Отец, сидя в кресле, читал газету.

— Добрый вечер, папа.

Иван Константинович, мельком бросив взгляд на сына, молча кивнул головой. Юрий опустился в кресло и прикрыл глаза. Елизавета Петровна подошла к сыну.

— Юра, ты поздно стал приходить домой, это меня тревожит, И вид у тебя неважный.

— Работы много, а сегодня у меня по графику приемный день.

— Устал?

— Физически нет, а вот морально не выдерживаю. Я не думал, что так тяжело мне будет в колонии. Осужденных жалко. Среди них очень много хороших, просто по глупости наших законов попавших туда…

— Насчет законов советую язык придержать, — хмуро поглядывая на сына, перебил Иван Константинович. — Они сами виноваты.

— Я с тобой, папа, не согласен. Именно наши дурацкие законы толкают человека порой на преступление. Недаром английская пословица гласит: "Не вор делает дыру в заборе», а дыра и заборе делает вора". Такой дырой является наша власть. Вот послушай, вчера пришел этап, я познакомился с делом одной осужденной. Она работала заведующей магазином. Посадили ее на три года, и знаешь за что?

— Не знаю и знать не хочу, — под нос себе буркнул Иван Константинович.

— А вам уважаемый депутат Верховного Совета, не мешало бы знать, как по вашим законам живут ваши подданные.

Иван Константинович, сняв очки, сердито посмотрел на сына.

— Интересно ты рассуждаешь! По-твоему выходит, что государство своими законами толкает человека на преступления? Это для меня новость!

— Да, папа, именно так. На примере этой осужденной можешь сам убедиться в абсурдности наших законов. Работая заведующей магазином, она получала 120 рублем, за перевыполнение плана в квартал получала рублей 20–30, у нее на руках трое детей, муж-инвалид. Как ты думаешь, можно ли на эти деньги нормально жить?

— Выходит, по-твоему, ей надо воровать?

— Папа, а другого выхода у нее нет.

— А совесть?

— При чем здесь совесть? Совесть должна быть у государства, которое подталкивает человека на преступление.

— Ты далеко заходишь. Смотри, как бы шею не свернули.

— Для этого, папа, много ума не надо. У нас это четко делается, потому что народ — безмозглый раб.

— Да ну?.. — покачивая соловой, ухмыляясь, протяжно произнес Иван Константинович и со значением посмотрел на жену. — Ты слышишь, что за чушь порет наш сыночек? По его словам, наша советская власть виновата, что воры, мошенники, убийцы попадают в колонию. Ты в своем уме? Или от работы в колонии у тебя сдвиг по фазе произошел?

Юрий, улыбаясь, смотрел на отца.

— Не беспокойся, папа, я в своем уме, а вот насчет здравого ума руководителей нашего государства я начал сомневаться. Надо их в шею гнать.

— Не понял?

— Вы все прекрасно, дорогой мой папа, давным-давно лучше меня поняли. Только делаете вид, что ничего не понимаете. Кругом очковтирательство, на всех съездах взахлеб на весь мир говорите об огромных достижениях нашего государства, а что в действительности? Огромные очереди за несчастной колбасой. Говорим одно, а делаем другое. Кругом самовосхваление, раздача орденов. Народ спился, куда ни глянь, одни лагеря. Такую власть надо менять.

— Вот что, умник, — встав и вплотную надвигаясь на сына, глухим голосом произнес Иван Константинович, — за эту власть, о которой ты говоришь, мой отец голову сложил. Больше не смей так думать!

— Мужчины, хватит! Время позднее, пора спать. Юра, ты кушать будешь? — вмешалась в их спор Елизавета Петровна.

— Спасибо, мамуля, я уже наелся. Пойду спать.

Он лег и не успел закрыть глаза, как появилась Она. С улыбкой на лице он заснул.

Рано утром его служебная машина подъехала к дому. Услышав шум машины, он сделал пару глотков кофе и, на ходу надевая пальто, вышел. Он спешил. Боялся опоздать.

В колонии Сазонова встретил дежурный. Выслушав его доклад, вместе с ним отправился в столовую. Осужденные радостно приветствовали начальника. К нему подошла заведующая столовой.

— Гражданин начальник, пойдемте ко мне, чаем угощу.

— Спасибо, я уже пил. Вы занимайтесь своими делами, не обращайте на меня внимания.

Когда они ушли, он украдкой посмотрел в сторону кухни в надежде увидеть Ее, но не увидел. Закончив прием пищи, осужденные поотрядно стали выходить из столовой. Он направился к поварам.

— Всех накормили?

— ШИЗО остался, гражданин начальник, — ответила полная повариха. — Что-то наша красавица опаздывает… А, вот и она! Легка на помине.

Он повернулся и, увидев ее, непроизвольно пошел навстречу. Диана остановилась и растерянно смотрела на него. А он, словно забыв, где находится, не моргая, уставился на нее. Повара, прекратив работу, следили за ними. Диана быстро сообразила, что надо выручать начальника.

— Гражданин начальник, — обратилась она к нему, — вечером в ШИЗО посадили двоих. Дежурный по колонии заявку в столовую на них не сделал, пищу мне на этих осужденных повар не даст, как мне быть?

Он по-прежнему молчал. Диана в отчаянии смотрела на него. В это время рядом раздался Зинин голос.

— Диана, что ты по такому пустячному вопросу обращаешься к начальнику? Купцова, — повернулась она к повару, — накладывай на две порции больше.

Диана, обходя Сазонова, подошла к повару. Зина увидела выражение лица начальника и поняла, что он потерял контроль над собой, и когда тот повернулся, чтобы подойти к Диане, она преградила ему дорогу.

— Гражданин начальник, мне ваша помощь нужна. У меня тены в котлах сгорели, не успеваем пищу готовить. Я не раз обращалась к Усольцеву, но он уже месяц обещаниями кормит. Помогите новые достать.

Мимо них с бачками прошла Диана. Сазонов, проводив ее взглядом, посмотрел на Зину.

— Что вы сказали?

В душе усмехаясь, Зина повторила свою просьбу.

— Понял, — коротко бросил он, — завтра у вас будут новые котлы.

Когда он вышел из кухни, все посмотрели на Башню.

— Слови свое он сдержит, завтра у нас будут котлы.

— А мне кажется, дело не в котлах, — улыбаясь произнесла толстушка. — Вы видели, как он пялился на Диану?

— А мне кажется, что у тебя язык длинный, — хмуро глядя на нее, произнесла Зина. — Если тебе дорога твоя поварешка, которую ты держишь в руках, то прикуси язык, а то в котле сварю. Поняла?

Сазонов, выйдя из колонии, направился в штаб. В кабинете на столе горой лежала почта. Опустившись в кресло, он позвонил домой.

— Слушаю, — раздался голос матери.

— Мамуля, с добрым утром, это я. Папа дома?

— Да, на работу собирается.

— Дай ему трубку.

— Да, — раздался голос отца.

— Папа, у меня к тебе большая просьба, срочно надо два котла для приготовления пищи. Мои вышли из строя.

— А при чем здесь я? У тебя есть свое начальство, вот и обращайся к нему.

— Папа, у моего начальства котлов нет!.. Прошу тебя, выручай, это дело чести.

— О какой чести, черт побери, ты говоришь? О твоей работе и слышать не хочу, меня тошнит от нее.

— Папа, я прошу тебя, всего два котла. Они у вас есть.

— У меня много кое-чего есть, но только не для твоей тюрьмы.

— Папа, прошу тебя, выручай, я слово дал людям.

— И ты этих преступников считаешь людьми? Некоторое время в трубке было тихо. Сазонов терпеливо ждал.

— Когда надо? — спросил отец.

— Сегодня.

— После обеда можешь за ними приехать.

— Спасибо, папуля! Если бы ты знал, как меня выручил.

— Не выручать тебя надо, а ремнем огреть, — беззлобно буркнув, отец бросил трубку.

Сазонов, от радости хлопнув в ладоши, взялся просматривать почту, но, поработав немного, откинулся на спинку кресла. Как наяву снова увидел ее глаза. На его лице засияла улыбка. Незаметно для себя, с улыбкой на лице, заснул. Спустя полчаса, в кабинет заглянула секретарь. Увидев его спящим, осторожно прикрыла дверь.

Диана, не помня себя, вышла из столовой. "О Господи! Только не это", — шептали ее губы.

Вечером, когда она пришла за ужином, то увидела, что монтируют новые котлы.

— Диана! — услышала она.

Зина махала ей рукой. Диана вошла в ее “кабинет". Зинаида хмурилась и была чем-то недовольна.

— Садись, поговорить надо.

Диана робко присела на край табуретки.

— Вот что, дуреха, выброси его из головы. Поняла?

— Да я… — еле слышно промямлила она.

— Не якай, а слушай, что говорят. Я еще тогда тебя предупредила, чтобы ты меньше своею красотою форсила, здесь тебе не "гражданка", моментально из тебя колонистскую шлюху сделают. Чтобы я тебя больше не видела такой! Не будешь слушаться меня, пеняй на себя. Я слышала, что начальника прислали сюда всего на один год, через год он уйдет Что ты после будешь делать? Усольцев ждет этого часа, чтобы разделаться со мною, рано или поздно он найдет повод отправить меня в другую колонию, а потом тебе несдобровать. А если он пронюхает про твой роман с "хозяином", то того, как и старого начальника, в два счета снимут.

— Зина, да я…

— Я сказала тебе, не якай. Я что, слепая? Ты почему, как дура, на него глаза пялишь?

— Зина, я даже не смотрю на него!

— Врешь. Я видела выражение твоих глаз и если у тебя вспыхнула любовь, то не забывай, где ты находишься. Здесь у тебя права на любовь нет, есть только право стать подстилкой для начальства. Им наплевать на твою душу, они на тебя смотрят, как на свою собственность. Я еще не видела ни одной осужденной, кроме той, о которой я тебе рассказывала, чтобы не подставляли им свои задницы. И если ты будешь себя вести так, и тебя сломают.

— Нет, этого не произойдет.

— Помолчи, дуреха. В колонии ты всего несколько месяцев, а уже глаз не можешь от начальника оторвать. А что с тобой будет, если ты несколько лет отсидишь? Первому попавшемуся будешь отдаваться? Надо выдержать, будет трудно, но если хочешь выйти отсюда человеком, терпи, кусайся, дерись, ногтями рой землю, но сохрани остатки человеческого достоинства, не позволяй себя унижать, топтать. Я тебе добра желаю.

Опустив голову, Диана плакала. Она вышла от Башни в удрученном состоянии Ночью, лежа у себя в каморке, пыталась разобраться в своих чувствах, старалась не думать о нем, ругала себя, убеждала выбросить его из головы, но не могла — сердце тянулось к нему. Каждый раз, направляясь в столовую за едой, она со страхом ждала встречи с ним, но проходили дни, а его не было. И все-таки однажды она уловила на себе его взгляд. Поставив бачки на землю, поправляя косынку на голове, незаметно посмотрела по сторонам. Он стоял вдали за деревом. Она поняла, что он наблюдает за ней. Сердце учащенно забилось, схватив бачки, она быстро пошла в ШИЗО.

Прошло несколько дней. По графику Диана должна была идти в баню. Попросила разрешения у контролера, пошла мыться. По дороге она издали увидела Усольцева. Тот смотрел в ее сторону, когда она поровнялась с ним и хотела пройти мимо, он схватил ее за локоть.

— С начальством здороваться надо, — усмехаясь, нравоучительно произнес он. — В баню идешь?

Она кивнула головой.

— Может, прийти спиночку потереть?

Она молчала.

— Все молчишь? А зря, тебе же хуже. Ну иди, мойся. В раздевалке никого не было. Раздевшись, Диана направилась в душ. Стоя под душем, прикрыв глаза, подставила лицо струйкам горячей воды и, на время забыв всю горечь жизни, блаженно улыбалась. Она не услышала, как в душ вошел Усольцев и стоял, молча наслаждаясь красотою ее тела.

— Помочь? — неожиданно раздался голос.

Диана, резко повернув голову, увидела его. Прикрыв руками обнаженные груди, она попыталась проскочить мимо него, но очутилась в его объятиях. Возбужденно дыша, он рукой схватил ее грудь. Она попыталась вырваться. Приподняв, он понес ее к скамейке и попытался положить, но она, сопротивляясь изо всех сил, закричала:

— Отпустите, как вам не стыдно!

Не обращая внимания на ее крик, потеряв контроль над собой, он лихорадочно стал расстегивать брюки. Она отчаянно продолжала сопротивляться, как зверь, кусалась, царапалась.

В раздевалке раздались голоса. Усольцев, приподняв голову, со страхом посмотрел на дверь. Диана, оттолкнув его, выскочила из душевой. В раздевалке она поспешно надела юбку, на ходу накидывая кофту, выскочила на улицу. Две женщины, удивленно переглядываясь между собой, раздевшись, вошли в душ. Увидев Усольцева, молодая, кокетливо крутя бедрами, прошла мимо. Пожилая остановилась напротив и, укоризненно покачивая головой, смотрела на него.

— Что, старая коряга, уставилась? Тоже хочется?

— Гнать тебя надо драной метлой. Сколько ты, окаянный, душ погубил!

— Заткнись, ведьма, — сквозь зубы процедил он и, подходя к ней, замахнулся, но она даже бровью не повела.

Усольцев, оттолкнув ее в сторону, вышел. По дороге ему попался дежурный по колонии, капитан Тарасов, тот не успел приложить руку к козырьку, чтобы доложить о службе, как с ходу майор Усольцев накинулся на него за то, что он плохо дежурит, что территория не убрана. Капитан попытался оправдаться, но Усольцев, влепив ему выговор, вышел за зону. Он был в бешенстве. То, что осужденные увидели его в бане вместе с Семеновой, его ничуть не волновало. Не проходило возбуждение, вызванное Дианой. Ее полные упругие груди сводили с ума. С каждым днем он все сильнее горел желанием добиться ее. То, что она сопротивлялась, он считал обычным явлением: вначале так поступали многие, а после сами лезли.

Однажды он увидел Сазонова, который стоял возле дерена. Хотел подойти к нему, но тут появилась Диана, выходившая с бачками из столовой. Усольцев встал за угол здания и стал наблюдать.

Диана, поставив бачки на землю, повернулась к Сазонову. Усольцев видел, что они смотрят друг на друга.

Он ждал, что они подойдут друг к другу, но проходили минуты, а они по-прежнему стояли на расстоянии…

Наконец Диана подняла бачки и пошла. Сазонов направился в его сторону. Чтобы не выдать себя. Усольцев быстро скрылся за угол здания. Весь день он размышлял над увиденным, убеждал себя, что это случайная встреча, но на следующий день снова встал за угол здания и стал наблюдать. Картина повторилась. Он окончательно убедился, что Диана нравится Сазонову. Злорадная улыбκа пробежала по его лицу. Теперь ему нужны были разоблачающие улики, чтобы расправиться с Сазоновым и самому стать начальником колонии.

Но время шло, а Сазонов по-прежнему не подходил к Диане. Усольцев решил ускорить процесс. Как-то в разговоре с ним он завел разговор про ШИЗО и намекнул про осужденную Семенову, с которой можно побаловаться. Сазонов, молча слушавший его, нахмурился.

— Николай Анатольевич, давай договоримся раз и навсегда. Если ты думаешь меня в свой капкан затянуть, то зря стараешься, я не из таких. Я никогда не позволю себе из-за какой-то красотки честь свою потерять. А вот вам в отношении к осужденным надо круто остепениться, а то до пенсии не дотянете.

— Я что-то, Юрий Иванович, ваш намек не понял.

— Вы человек умный и все прекрасно поняли. Вам надо пересмотреть свое отношение к осужденным. Старого начальника за что сняли? За чрезмерное увлечение половой прихотью к осужденным. К этому и вы склонны.

— А вы меня хоть раз поймали? — зло прохрипел Усольцев.

— Не ловил и не собираюсь ловить, я не из таких. О ваших похождениях я узнал из уст Артамонова… Но раз уж мы завели разговор о наших взаимоотношениях, я хотел бы поставить в нем точку. Вот уже более трех месяцев мы работаем вместе, и все это время меня постоянно угнетает ваше отношение ко мне. Вы знаете, что я на эту должность не напрашивался, а, наоборот, делал все, чтобы отказаться от такой ‘'чести", но мы с вами народ подневольный, приказ есть приказ. Нравится не нравится, а его надо выполнять. Мне поставлена задача поработать всего год, а вам еще служить и служить, думаю, мы оба должны быть заинтересованы, чтобы дела в колонии пошли на поправку. Вчера я был на совещании у начальника УВД и генерал Толстиков с положительной стороны отметил нашу работу, мы впервые выполнили производственный план. По итогам квартала я подписал приказ, где и вы премированы. Как видите, против вас я ничего не имею, наоборот, стараюсь, чтобы мы нашли общий язык. По-человечески хочу вас предупредить: для меня особого труда не составит снять вас с должности, но я этого не хочу.

Усольцев, согнув голову над столом, молча слушал. Он понимал, что с каждым днем ему становилось все труднее управлять осужденными. Они, чувствуя защиту со стороны начальника колонии, словно ощетинились против него и уже несколько их жалоб лежали в столе у Сазонова. С доводами Сазонова он был согласен, но в глубине души у него кипела злость на него. Он считал его виноватым в том, что отнял у него должность, а сейчас и женщину, которая не давала ему покоя, и которую считал своей. Отнял он у него и право быть единоличным хозяином над судьбами осужденных. Если раньше он без ведома начальника колонии, но своей прихоти сажал в ШИЗО любую неугодную ему осужденную, то теперь это право у него отняли.

Когда Усольцев ушел, Сазонов, покачивая головой, усмехнулся над самим собой. Понимал, что не имел уже морального права обвинять своего заместителя в безнравственности, когда сам днем и ночью думал об осужденной. С каждым днем все сильнее и сильнее она входила в его плоть и не было сил, чтобы выбросить ее из головы. Она постоянно была с ним. Неделями пытался избегать встречи с ней, ругал и стыдил себя, но ничего не мог поделать: его тянуло к ней, ни дня не мог прожить, чтобы издали тайком не увидеть ее.

По утрам, следуя в столовую, Диана в одно и то же время видела его, стоявшего возле дерева. Она давно догадалась, что он приходит ради нее. Первое время, еще издали увидев его, она опускала голову и старалась как можно быстрее пройти мимо. Но постепенно все медленнее и медленнее становились ее шаги. А однажды она поставила бачки на землю и нарочно долго стала поправлять выбившиеся из-под косынки волосы. Сазонов понял, что она это делает для него. В душе он ликовал, ему хотелось обнять весь мир, ставший вдруг прекрасным. Такое сладостное ощущение он испытал впервые…

Сазонов пришел домой, как всегда, поздно. Мать, открыв двери, удивленно посмотрела на сына. У того сияли глаза, все лицо светилось радостью. Давно она не видела его таким. Поцеловав мать в щеки, мурлыча себе под нос песенку, он направился в ванную. За столом Елизавета Петровна, не скрывая интереса, смотрела на сына, а он, не замечая любопытства матери, с аппетитом ел. Когда сын ушел спать, она вошла в спальню, к мужу. Ложась, шепотом сказала:

— Ваня, наш сын влюблен.

— ПораІ — не отрываясь от газеты, хмуро произнес гот. — Уже тридцать, а бобылем ходит, все по старой любви вздыхает. Умру, так и не дождусь внука.

— Типун тебе на язык. Ты бы лучше, как мужчина, поговорил с ним.

Отложив газету в сторону, он посмотрел на жену.

— И поговорю, — поднимаясь с постели, решительно произнес он и направился к сыну.

— Юра, ты спишь? — открывая дверь комнаты сына, спросил он.

— Нет, папа, входи. Отец сел на кровать.

— Мы о тебе с матерью разговор вели. Не пора ли, сынок, жениться?

— Я не против, — улыбаясь, ответил сын.

— Так в чем дело?

— Надо невесту подобрать, чтобы вновь не споткнуться.

— А чего подбирать? По тебе с ума сходит дочь Уварова. Красивая, обеспеченная, солидные родители, лучшей пары во всем городе не найдешь. Мать только об этом и мечтает.

— Папа, она мне безразлична!

— Не понял? Ты же дружил с ней!

— Но это же не означает, что я в нее влюблен.

— Твои друзья уже по двое детей имеют, а ты дурака валяешь. Мы тебе добра желаем, а если честно, то нам внука хочется.

— Папуля, не спеши, обещаю, лет через десять у тебя будет внук.

— Ты в своем уме?

— Я вполне серьезно. Через десять лет женюсь.

— Я думал, ты человек серьезный, а ты… — не договорив, махнув рукой, отец вышел.

"Да, папа, наверное, так и будет", — засыпая, в мыслях произнес сын.

Сазонов, посещая ШИЗО, с огромным усилием выдерживал плотный смрадный запах, от которого его тошнило, и при мысли, что Она дышит этим воздухом и убирает отходы, ему становилось не по себе. Все чаще и чаще он стал думать, как перевести Диану в колонистскую больницу, С этой целью он вызвал к себе майора Акулова.

— Анатолий Петрович, я бы хотел поподробнее услышать, как обстоят дела у нас в больнице.

— Пока нормально, товарищ подполковник.

— А я вчера был в больнице и больные жаловались на плохой уход. Чем это объяснить?

— Полгода я без медсестры, поэтому они и жалуются.

— Анатолий Петрович, может, среди осужденных кто-то имеет медицинское образование?

— Есть одна, Семенова, она в ШИЗО уборщица.

— Тогда заберите ее к себе.

Акулов усмехнулся.

— С самого начала, как только она пришла, я хотел ее забрать, но Усольцев не отдал. Пригрозил, что если я еще раз о ней напомню, то рябчика получу… Юрий Иванович, отдайте ее мне. Она очень порядочная. Если вы разрешите, то я готов хоть сейчас забрать. О ней хорошо отзываются все осужденные, которые сидели в ШИЗО, и контролеры такого же мнения, а парашу любая может убрать.

— Хорошо, сегодня же поговорю с Усольцевым. Считайте, что вопрос решен положительно.

Сазонов мог бы и без согласия Усольцева перевести Диану в больницу, но, чтобы не вызвать подозрения, решил поговорить с ним. Он позвонил Усольцеву, попросил зайти к нему. Минут через пять в кабинет вошел Усольцев. Молча кивнув головой, с хмурым выражением лица сел.

— Николай Анатольевич, только что я разговаривал с Акуловым, он пожаловался, что у него проблемы в больнице. Просит, чтобы осужденную Семенову перевели к нему на должность медсестры. Я не против, но из его слов понял, что вы однажды отказали ему. Может, мы удовлетворим его просьбу?

На лице Усольцева появилась ехидная усмешка.

— А вы знаете, за что она сидит?

— Кажется, за убийство.

— Тогда вы ничего не знаете. Возьмите ее личное дело и все поймете… Она у меня от звонка до звонка будет носить парашу. Ее место только в ШИЗО.

— Николай Анатольевич, она врач, от нее будет больше пользы в больнице, чем там.

Усольцев снова усмехнулся.

— Юрий Иванович, давайте не будем играть в кошки-мышки. Я давно заметил, что она вам небезразлична. Если она вам нужна, вы начальник, вам и карты в руки.

— У нас, товарищ майор, слишком много фантазии, — холодно произнес Сазонов. — В следующий раз попрошу более аккуратно высказывать свои домыслы.

Усольцев не переставал ухмыляться.

— Время, Юрий Иванович, все поставит на свои места. А Семенову можете перевести хоть сейчас, только мне непонятна ваша позиция. Будучи врачом, она убила полковника МВД, а это о многом говорит. Разрешите идти?

Сазонов молчал. Усольцев встал, направился к двери, но на пороге повернулся.

— А насчет моей фантазии вы неправы. Дружеский совет: измените место свиданий с ней, а то вся зона узнает.

Обескураженный таким разговором, Сазонов сидел подавленный. Имея власть, он не мог воспользоваться ею, чтобы облегчить судьбу самого дорогого человека. Ни разу в жизни он не испытывал такого опустошенного состояния. С детства он жил в довольствии, воспитывался на руках состоятельных и известных людей в стране, которые пользовались властью привилегированных. Поэтому в нем выработался характер решительного и независимого человека. Он был молод, но уже быстро продвигался по служебной лестнице вверх, ему предрекали большую карьеру. Назначение на нынешнюю должность было случайным явлением. Начальник политотдела, спустя месяц после этого назначения, встретив Сазонова в УВД, завел к себе в кабинет и, словно оправдываясь, пообещал ему, что он вернется в УВД раньше срока, данного генералом.

Слова, которые бросил ему в лицо Усольцев, его насторожили. Настроение было подавленное, он встал, подошел к окну, открыл форточку и глубоко втянул в легкие свежий осенний воздух. На улице моросил мелкий дождь. "Неужели я ничем не могу ей помочь?" — подумал он.

В кабинет постучали, вошла секретарша.

— Юрий Иванович, почту будете смотреть?

— Да, — кивнул он. — Заодно принесите личное дело осужденной Семеновой.

Минут через пять секретарша положила ему на стол почту и личное дело Семеновой. Быстро просмотрев почту, он с волнением взял в руки дело. Прочитав от начала до конца, задумался. Если верить бумагам, ради денег она пошла на убийство, но здесь что-то не то, не могла же она так грубо и открыто пойти на такое дерзкое убийство. Его насторожило и другое — быстрота следствия и вынесения приговора. Вызывало сомнение и чистосердечное признание подследственной о совершении убийства ради денег. Он вспомнил, как в ШИЗО она со слезами на глазах сказала: “Я не убивала". До этого момента он верил в справедливость наказания и не придавал этому значения, но, изучив дело, почувствовал облегчение. Теперь он не сомневался, что она не убивала, а просто была подставлена, чтобы скрыть имя подлинного убийцы.

Зазвонил телефон. Он взял трубку.

— У тебя часы есть? — раздался недовольный голос отца.

— Папа, не сердись, ровно через десять минут буду дома.

Он вскочил, на ходу накидывая на себя плащ-накидку, вышел на улицу. Возле штаба одиноко стояла его "Волга".

— Поехали, — садясь в машину, громко скомандовал он. — На день рождения пригласили, опаздываю. Дави на газ!

Водитель, курносый парнишка, словно только и ждал этой команды. "Волга", визжа колесами, рванулась с места.

Дома Сазонов увидел хмурые лица родителей. Отец, возмущенно поглядывая на сына, хотел что-то сказать, но жена движением руки остановила его. Через пять минут сын уже был одет.

Свои именины председатель горисполкома Уваров, отмечал в самом престижном ресторане. В фойе вместе с женой и дочерью он встречал гостей. Увидев в дверях семью Сазоновых, Уваров, улыбаясь, пошел им навстречу.

— Опаздываете, мои дорогие, опаздываете! — дружески обнимая Ивана Константиновича, произнес он.

К Юрию подошла дочь Уваровых Виктория. Не скрывая свою радость, влюбленно заглядывая ему в глаза, она взяла его под руку, отвела в сторону.

— Я на тебя в обиде, — капризно произнесла она. — С тех пор как тебя назначили начальником колонии, ты просто забыл меня, даже не звонишь.

— Работы много, все некогда. Рано ухожу, поздно прихожу.

— Ну ничего, скоро ты уйдешь с этой дурацкой работы, — прижимаясь к нему, доверительно прошептала она. — Вчера папа разговаривал с твоим начальником, генерал пообещал папе, что на днях заберет тебя к себе замом. Ты доволен?

Сазонов в душе вздрогнул. Виктория не заметила, как побледнело его лицо. Она была счастлива, что вновь видит его.

— Юра, у меня возникла идея: давай поедем на нашу дачу? День рождения папы мы отметим там.

— Не могу, — стараясь не смотреть на нее, приглушенно произнес он. — Я пришел всего на пару минут, мне надо быть на работе.

Приподняв голову, она умоляюще посмотрела на него.

— Я прошу тебя, не уходи. Я соскучилась по тебе! — девушка прижалась к нему.

Он отрицательно покачал головой. Мать Виктории, поглядывая в их сторону, улыбнулась Елизавете Петровне.

— Какая замечательная пара! Мне кажется, пора свадьбу сыграть.

— Я была бы этому рада, Виктория славная девушка, но все зависит от Юры. Мы разговаривали с ним на эту тему, но он только и думает, что о своей работе. Целыми днями пропадает там, даже на обед перестал ездить.

Уваров повернулся к ней.

— Елизавета Петровна, не переживайте, вопрос о переводе Юры в УВД считайте решенным, генерал Толстиков дал мне слово, что исправит свою ошибку.

Банкет был в самом разгаре. Сазонов несколько раз пытался незамеченным уйти, но Виктория постоянно была рядом. Улучив момент, когда к ней подошла ее подруга и увела ее, он подошел к матери.

— Мама, я плохо себя чувствую, поеду домой.

— Юра, с твоей стороны будет неприлично — но, увидев бледное лицо сына, остановилась на полуслове.

Он вышел на улицу, среди десятков машин, поджидающих своих хозяев, отыскал машину отца. Вместо дома он поехал в колонию. Ехал и мучительно думал, что придется уйти из колонии и что больше не будет иметь возможности видеть Ее. На минуту представив себе, как после его ухода Усольцев будет издеваться над ней, застонал. Он лихорадочно искал выход. Задавал себе один и тот же вопрос: “Что делать?", но ответа не било. "А может, приказ уже издан?" — промелькнула мысль и ему стало не по себе. У себя в кабинете он позвонил начальнику по кадрам УВД, подполковнику Зайцеву, с которым был в хороших отношениях.

— Добрый вечер, Владислав Сергеевич. Сазонов беспокоит.

— Рад слышать, — доброжелательно отозвался тот. — Как дела?

— Пока нормально. Владислав Сергеевич, если не секрет, что слышно про меня?

— Что, тебе уже донесли?

— А что именно?

— А ты что, не знаешь?

— Если бы знал, не беспокоил бы тебя в столь позднее время.

— Тогда с тебя магарыч. Завтра будет приказ о твоем назначении на должность заместителя начальника УВД.

— Приказ уже подписан?

— Нет, завтра генерал подпишет.

— Спасибо, я в долгу перед тобой.

Положив трубку, он облегченно вздохнул. Самое опасное, чего он боялся, не случилось. Он был уверен, что утром сумеет убедить генерала, чтобы тот оставил его в этой должности. Из сейфа он достал личное дело Семеновой и вновь стал перечитывать страницы за страницами. У него окончательно сложилось мнение, что она абсолютно не виновата. Несколько раз он порывался пойти в зону, увидеть ее, сказать то, о чем он сейчас думает, но усилием воли сдерживал себя, понимал, что утром Усольцев обязательно узнает, что он был в ШИЗО, среди осужденных у того были уши, которые доносили ему, что происходит в зоне. Из личного дела он взял ее фотокарточку, положил в карман. Приподнял голову, посмотрел на стенные часы: "Пора домой".

Рано утром, до прихода генерала на работу, он уже сидел в его приемной. Генерал, увидев его, улыбнулся.

— Здравствуйте, Юрий Иванович. — Генерал крепко пожал руку Сазонову. — Хорошо, что вы пришли, мне с вами надо поговорить.

В кабинете генерал рукой указал Сазонову на стул. Опускаясь в кресло, хитровато улыбаясь, посмотрел на него.

— Ну что, хватит в колонии работать?

— Никак нет, товарищ генерал.

— Молодец, другого ответа от тебя не ожидал. Ты хорошо поработал, за короткий срок поднял колонию на ноги. Пора возвращаться назад. Сегодня подпишу приказ о твоем назначении моим заместителем.

— Товарищ генерал, спасибо за такое высокое доверие, но прошу оставить меня в прежней должности.

Генерал удивленно посмотрел на него.

— Юрий Иванович, я что-то не понял…

— Товарищ генерал, я в колонии всего полгода, вы мне дали сроку год. Прошу меня оставить в этой должности до конца срока, как было условлено.

— Не могу, Юрий Иванович, — разводя руками, произнес генерал. — Я уже Уварову слово дал, что забираю тебя к себе. Пора более серьезным делом заняться. А начальником колонии мы поставим майора Усольцева.

Сазонова бросило в жар.

— Товарищ генерал, прошу вас, оставьте меня в этой должности. Мне будет неудобно перед коллективом, я не хочу, чтобы люди превратно думали обо мне и говорили, что в вашем лице у меня протеже.

— Юрий Иванович, здесь никакого протеже нет. Ты прекрасный офицер, и без всякого протеже у тебя блестящая перспектива. Но пока ты еще молод, надо двигаться вперед. На днях мой товарищ, он в МВД СССР работает, интересовался, есть ли у меня кандидатура на солидную должность для работы в их министерстве. Я намекнул ему на тебя, но когда он узнал, на какой ты сейчас должности, с сожалением развел руками, Поэтому надо думать о будущем. Поработаешь у меня с годик, смотришь, и наверх пойдешь. А когда я уйду на пенсию, министру порекомендую твою кандидатуру. Вот с какой целью я спешу тебя забрать к себе.

— Спасибо за доверие, но я отказываюсь. Прошу вас оставить меня в этой должности.

Генерал хмуро посмотрел на него, поднял телефонную трубку и стал набирать номер.

— Уваров, — раздался в трубке голос.

— Вячеслав Федорович, здравствуйте, генерал Толстиков беспокоит. Помните наш разговор о подполковнике Сазонове? Так вот, он сейчас в моем кабинете и категорически отказывается от предложенной должности.

— Генерал, дай ему трубку.

— Держи, — протягивая трубку, сердито произнес генерал, — сам отдувайся.

— Зятек, ты чего там мудришь?

— Здравствуйте, Вячеслав Федорович. Спасибо за заботу, но я решил работать на прежнем месте.

— Юра, к черту твою работу, да разве это работа? Кончай валять дурака, делай, что тебе генерал говорит. Ты о Виктории подумай. Мне не хотелось бы, чтобы мой будущий зять был начальником колонии. Ты понял?

— Понял, — ответил он и положил трубку.

— Ну что?

— Будущий мой родственник, товарищ генерал, дал добро, чтобы я остался на прежней должности. Разрешите идти?

— Иди, — недовольно произнес генерал.

Не успел Сазонов приехать в колонию и выйти из машины, как к нему широкими шагами подошел Усольцев, глаза его сияли.

— С повышением, Юрий Иванович?

— А быстро, однако, телеграф работает, — усмехнулся Сазонов. — Но на этот раз он неточно сработал. Я от предложенной должности отказался. Будем продолжать работать вместе.

Сазонов увидел, как сузились глаза Усольцева. Не обращая на него внимания, он направился к себе. В приемной секретарь с тревогой посмотрела на его улыбающееся лицо. Он подошел к ней.

— Заварите мне крепкий чай. Я остаюсь.

У нее засияли глаза, влюбленно глядя на него, она сказала:

— А мы здесь все до смерти перепугались, что вы уйдете от нас. Слава Богу, вы остаетесь!

Дул холодный, пронизывающий насквозь ветер с дождем. Диана, прислонившись к углу здания, глухо рыдала. "Алена, доченька", — шептали ее губы. Она была в таком отчаянии, что готова была наложить на себя руки. Она получила письмо от Евдокии Ивановны, та сообщала, что Алену отобрали у нее и отправили в детский дом. Диана плакала и не слышала, как контролер громко звал ее.

— Ты что, глухая? — раздался рядом недовольный голос контролера. — Пора осужденных кормить.

Диана, вытирая слезы, взяла бачки, пошла в столовую, В столовой к ней подошла Зина. Ока пристально посмотрела на ее опухшие глаза.

— Что, опять Усольцев?

Диана отрицательно покачала головой.

— Алену в детский дом отправили! — снова заплакала она.

— Не реви! — грубовато произнесла Зина. — Рано или поздно это должно было случиться. Адрес знаешь?

Диана отрицательно покачала головой и еще сильнее заплакала.

— Ты напиши этой женщине, пусть она адрес узнает.

Через месяц Диана получила долгожданное письмо от Евдокии Ивановны, та прислала адрес Алены. Детский дом, куда отправили девочку, находился в Тульской области. Диана сразу же написала письмо заведующей. Теперь каждый день она с надеждой ждала ответа, но проходили дни, а ответа не было. Она написала еще, и лишь спустя два месяца пришло долгожданное письмо. Сухим, казенным языком ей сообщали, что дочь ее жива, здорова, сыта и обута.

С каждым днем Сазонов все сильнее ощущал, что не может прожить и дня, чтобы не увидеть ее, и при каждой мимолетной встрече испытывал волнующее чувство. Долгими ночами, лежа в постели, он мечтательно фантазировал, как они, взявшись за руки, гуляют по лесной тропинке.

Однажды, вместе с дежурным по колонии обходя зону, увидел Диану. С бачками в руках, с вещмешком за спиной, словно старушка, согнувшаяся от тяжести, она шла навстречу им. Увидев их, уступила им дорогу. Опустив голову, она терпеливо ждала, когда они пройдут. Он остановился.

— Вам не тяжело?

Не поднимая на него глаз, она отрицательно покачала головой. Сазонов заметил, что по ее щекам катятся слезы.

— Почему вы плачете? Кто вас обидел?

Она молчала.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Она снова отрицательно покачала головой и, так и не взглянув на него, пошла. Он смотрел ей вслед. Ему хотелось догнать ее, прижать к сердцу, но он не мог. Рядом стоял дежурный но колонии.

Шел десятый месяц его работы начальником колонии. Каждое утро, садясь за рабочий стол, перекидывал в календаре листок ушедшего дня. Раньше этому он не придавал значения, но теперь каждый ушедший день приближал его к годичному сроку. Однажды, в очередной раз перекидывая листок календаря, вдруг понял, что подобно шагреневой коже, листов в календаре становится все меньше и меньше.

Поздно вечером в одном из бараков между вновь прибывшими осужденными возникла драка. Дежурный по колонии позвонил Усольцеву, который был ответственным, и доложил о случившемся. Тот, выслушав, дал команду драчунов посадить в ШИЗО. Диана спала, когда привели четырех осужденных. Их посадили в одну камеру. Глубокой ночью Диана проснулась от душераздирающего крика. Приподняв голову, она прислушалась. Из камеры доносился крик, кто-то звал на помощь. Диана выглянула в коридор. Напротив крайней камеры возле дверей стояла контролер и смотрела в глазок. Потом она отпрянула от двери и побежала в контролерскую. Схватив телефонную трубку, дрожа, крикнула, что в камере осужденные убивают друг друга. Через минуту в ШИЗО прибежал дежурный по колонии майор Андреев с двумя контролерами. Они открыли камеру. Двое осужденных в луже крови лежали на полу. Майор, пощупав у них пульс, повернулся к контролером.

— Они еще живые, врача бы…

Кто-то из контролеров громко крикнул:

— Семенова!

Диана подошла к ним. Увидев окровавленные тела, быстро опустилась на колени, осмотрев их, обратилась к майору:

— Гражданин начальник, их еще можно спасти, только надо срочно оперировать.

— Где я сейчас врача найду? Пока его привезут, они умрут. А в нашей больнице только один санитар.

— Я смогу. Я врач.

Сазонов спал, когда раздался телефонный звонок. Словно предчувствуя беду, в один прыжок он очутился возле аппарата. Дежурный по колонии доложил о случившемся. Не дослушав его, Сазонов дал команду, чтобы за ним прислали машину. Через час он был в колонии. Войдя в палату, увидел врача, которая делала операцию. Приглядевшись, он с трудом узнал Диану. В белом халате, с марлевой повязкой на лице она наклонилась над раненой, Сазонов ошеломленно смотрел на нее. Ему не верилось, что ото она. "Какая красивая!", — подумал он. Диана, увиден его, замерла. Сазонов одобрительно посмотрел на нее и, чтобы не смущать, вышел. Вслед за ним вышел и майор Андреев.

— Товарищ подполковник, надо Семенову поощрить. Если бы не она, одна из осужденных скончалась бы.

— А где Усольцев?

— Не знаю, товарищ подполковник, он был до отбоя, потом куда-то ушел. Мы искали его, но не нашли.

— Домой звонили?

— Так точно. Жена сказала, что он на работе.

— Хорошо, идите к себе, я буду здесь. Если Усольцев появится, направьте ко мне.

Когда майор ушел, Сазонов направился в кабинет майора Акулова. Он решил дождаться конца операции. Под утро из операционной вышла Диана. Пошатываясь, она медленно пошла к выходу.

— Диана! — позвал он.

Вздрогнув, она замерла на месте. Он подошел к ней, взял ее за руку.

— Я люблю тебя, — тихо произнес он.

В ее глазах вспыхнул испуг. Отрицательно покачивая головой, она медленно стала отступать от него. Потом повернулась и побежала по коридору. На его лице появилась улыбка, он почувствовал необыкновенное облегчение: то, что втайне держал в сердце, высказал ей вслух.

Диана прибежала в ШИЗО. Контролер, открыв ей калитку, дружески хлопнула по плечу.

— Иди спать. Утром вместо тебя кого-нибудь другого за завтраком пошлю.

Диана, лежа в своей каморке, долго не могла прийти в себя. Ей было страшно. "О Боже! — стонала она. — Только не это!" Утром за ней пришел майор Акулов. Дружески улыбаясь, он скомандовал:

— Семенова, забирай свои шмотки и марш в больницу. Начальник колонии тебя назначил медсестрой.

Диана собрала в узелок вещи и молча последовала за ним. Лишь к обеду в колонии появился Усольцев. Он хмуро слушал доклад дежурного о происшествии в ШИЗО. Не дослушав до конца, начал кричать, обвиняя майора в плохом дежурстве. Андреев безропотно сносил его оскорбления. Усольцев, обматерив его, направился в больницу. Увидев Диану в белом халате, не поверил своим глазам. Задыхаясь от бешенства, потеряв дар речи, молча смотрел на нее. А когда пришел в себя, то словно с цепи сорвался: подбежал к ней, вращая глазами, заорал:

— Вон отсюда! — и стал толкать ее к выходу.

На шум из кабинета выглянул майор Акулов. Усольцев, вытолкнув Диану за дверь, повернулся к нему.

— Кто тебе позволил ее к себе забрать? — надвигаясь на него, угрожающе спросил он.

— Начальник колонии.

— Он сегодня начальник, а завтра нет. Пока я живой, ее место в ШИЗО. Понял, майор?

— Понять-то понял, но я выполнял приказ начальника. Семенова ночью спасла жизнь двоих осужденных.

— Мне плевать на твоих осужденных! — гаркнул Усольцев.

Сазонов сидел в кабинете, когда дверь с шумом открылась, и в кабинет влетел Усольцев. Глаза его зло блестели, не здороваясь, он вплотную подошел к нему.

— Или я или она. Выбирайте!

По лицу Сазонова проскользнула улыбка. Он спокойно произнес:

— Я чувствую, ты не в духе. Советую вам выспаться, а потом мы на эту тему поговорим.

— Спасибо за заботу, но я еще раз повторяю: выбирайте: я или она?

— Конечно, она, — будничным тоном ответил он.

Такого ответа Усольцев не ожидал. Видя его замешательство, Сазонов решил его доконать до конца.

— Николай Анатольевич, позвольте вам один вопрос задать. Где вы были сегодня ночью?

— Я плохо себя чувствовал, поехал домой.

— К сожалению, вы говорите неправду. Вам звонили домой, и ваша супруга сказала, что вас дома нет. Вам придется искать другое оправдание. Я назначаю служебное расследование по факту чрезвычайного происшествия в колонии. Думаю, вам придется за самовольный уход во время дежурства нести ответственность.

Усольцев, обмякши, опустился на стул.

— Вот так, уважаемый мой зам. Не с этого надо было начинать. Добрый вам совет: оставьте осужденную Семенову в покое. Мне только что звонил майор Акулов и рассказал, как вы жестоко обошлись с ней. Она этого не зaслужила. Если бы не Семенова, осужденные умерли бы, а это, как вы сами понимаете, не в вашу пользу. О происшествии я уже доложил начальнику УВД и при этом ни словом не упомянул о ваших ночных похождениях. Я дал команду, чтобы Семенову вернули обратно в больницу, но она категорически отказывается. Для вас будет лучше, если сами пойдете к ней и попросите у нее извинения.

— Вы за кого меня принимаете? — вставая, зло прошипел Усольцев. — Чтобы я, майор, у зэчки просил извинения? Да я скорее уволюсь, чем на такое унижение пойду!

— Воля ваша, можете писать рапорт, больше вас не задерживаю. Вы свободны.

Усольцев последний раз зло блеснул глазами, вышел, но не прошло и часа, как позвонил майор Акулов. Он сообщил, что Усольцев привел Семенову. На лице Сазонова появилась улыбка, но тут же исчезла. Он понял, что в лице своего зама окончательно приобрел коварного недруга.

Больше месяца Сазонов не видел Диану. Каждое утро, приходя на работу, он рвался к ней, но внутренний голос останавливал его. Он боялся встречи с ней.

Наступил Новый год. Сазонов был ответственным по колонии. Стрелки часов медленно приближались к полуночи. По телевизору генсек поздравил граждан Советского Союза с Новым годом, на экране появились главные часы страны, раздался последний колокольный бой московских курантов. Сазонов хотел позвонить домой, но вспомнил, что родители Новый год отмечают в ресторане. Он встал, взял коробку со стола, вышел. На улице стояла удивительная погода. Снег под лунным сиянием серебрился. Со стороны города было видно зарево ракет, доносились и глухие отзвуки ружейных баталий.

Он направился в караульное помещение. На звонок вышел начальник караула. Лейтенант, пропустив начальника колонии, рапортом доложил о службе караула. Сазонов пожал ему руку.

— С Новым годом, лейтенант.

— Вас тоже, товарищ подполковник.

— Я гостинец солдатам принес. Хочу их поздравить.

Они вошли в караульное помещение. Солдаты, сидя за столом, пили чай. Увидев подполковника, молча встали.

— С Новым годом, дорогие мои чекисты! Это вам к чаю. Угощайтесь

Он поставил на стол коробку. Солдаты в один миг разобрали ее содержимое. Стоя в стороне, он с улыбкой смотрел, как они за обе щеки уплетали пирожные.

Сазонов окинул взглядом помещение. Оно давно требовало ремонта, мебель была старая и поломанная, даже радио не работало. Ему стало стыдно, что его солдаты несут службу в таких условиях. И словно оправдываясь перед самим собой, он заявил им, что в течение недели отремонтирует караульное помещение, купит мебель и телевизор. Как только он произнес слово "телевизор", солдаты радостно загалдели, для них это был бы самый лучший подарок.

Поговорив еще немного с солдатами, пожелав им успехов, он вошел в зону. В зоне было тихо. Она словно вымерла. Осужденным было запрещено встречать Новый год, это было указание сверху.

Обогнув стороною здание, где находился дежурный по колонии, Сазонов быстро направился в сторону больницы. Войдя в помещение, почувствовал, как учащенно забилось сердце. В коридоре никого не было. Осторожно ступая, он подошел к двери кабинета начальника больницы, откуда струился свет. Приоткрыв дверь, увидел Диану. Сидя на диване, она читала книгу, но испуганно вскочила при его появлении. Он подошел к ней, взял за руку.

— С Новым годом!

— Вас тоже, — тихо прошептала она.

— Диана…

Она умоляюще посмотрела на него.

— Я люблю тебя…

В ее глазах появились слезы, она отчаянно замотала головой.

— Ради Бога, умоляю, не надо…

— Диана, я люблю тебя, люблю…

Он притянул ее к себе, они забыли, что между ними колючая проволока, их губы неудержимо потянулись друг к другу. Вся дрожа, она с такой же страстью отвечала на его поцелуи. Весь мир на какое-то мгновение для них исчез В едином порыве сплелись их тела. Для них это были мгновении высшего земного блаженства. Стыдливо отворачивая голову, она тихо прошептала:

— Зачем вы это сделали? Неужели и вы решили со мной поиграть?

— Диана, я люблю тебя! С того дня, когда я впервые увидел тебя, понял, что судьба нас свела вместе и думаю, что она нас не разлучит.

— О Господи! — взмолилась она. — Прошу вас, уходите! Не дай Бог, узнает Усольцев, он меня заживо похоронит.

Он прижал ее к себе?.

— Я тебя никому в обиду не дам, и что бы ни случилось, запомни, я… — Он замер, но коридору кто-то шел.

Диана испуганно вскочила, застегивая халат, села к столу. Сазонов остался на кушетке, с покрасневшим лицом, он растерянно смотрел на Диану.

— Волосы поправь, — прошептал он все-таки. Дверь распахнулась, с торгом в руках на пороге стояла Зина, Увидев начальника, замерла. В кабинете царила гробовая тишина. Первой пришла в себя Зина.

— С Новым годом, гражданин начальник! Я всю зону обошла, чтобы вручить вам этот торт.

— Спасибо, — поднимаясь с кушетки, улыбнулся он. — Я обходил зону и зашел проведать больных. Торт славный, спасибо за подарок, но я оставляю его вам. Всего хорошего.

— Гражданин начальник, не уходите, попейте с нами чаю.

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, надо идти.

Он ушел. Зина повернулась к Диане и пристально посмотрела на подругу. Диана не выдержала ее взгляда, краснея, опустила голову.

— Дура ты дура, — беззлобно произнесла Башня. — Не послушалась ты меня.

Диана, обхватив голову руками, заплакала.

— Поздно реветь, ставь чай, торт будем есть. Да больше этого не повторяй, пронюхает Усольцев, уволят его. Ну начальник, — качнув головой, усмехнулась Зина, — а я-то, дура, гордилась им, думала, наконец один порядочный нашелся, а он такой же кобель, как все.

— Зина, он не виноват, я сама не выдержала. Только никому об этом не рассказывай.

Подруга хмуро посмотрела на нее.

— Давно по морде не получала? — сердито спросила она. — Так получишь!

Сазонов, выйдя за зону глубоко втянул в легкие морозный воздух. Нагнувшись, набрал горсть снега и протер лицо. Душа пела, он все еще ощущал сладость ее губ и тела.

Он повернулся лицом к зоне. "Я люблю тебя. Ты слышишь? Люблю!" В кабинете сел в кресло, накинул на себя шинель и, сладко улыбаясь, крепко заснул.

Спустя несколько дней Сазонова вызвали в УВД. В кабинете начальника, кроме генерала, он увидел незнакомого тучного полковника.

— Товарищ генерал, подполковник Сазонов по вашему приказанию прибыл.

— Юрий Иванович, знакомься, полковник Серебряков из министерства. У него несколько вопросов к тебе.

Сазонов повернулся к полковнику. Тот из кожаной папки достал какой-то листок и, надев очки, задал вопрос:

— В управлении МВД стало известно, что вы самовольно, в виде поощрения, отпустили двух осужденных домой. Что вы по этому поводу скажете?

— Да, действительно, я их отпускал. У одной мать умерла, я дал ей пять дней, она вернулась на четвертые сутки. А у второй умер маленький сын, тоже вернулась раньше срока.

— Следовательно, вы не отрицаете данный факт?

— Не отрицаю.

— Товарищ подполковник, а вы отдаете себе отчет, что вы этим самым допустили нарушение социалистической законности?

— Эти осужденные в течение длительного пребывания в колонии зарекомендовали себя с положительной стороны, одной до конца срока осталось полгода, а второй еще меньше, — спокойно ответил Сазонов.

— А каким законодательным актом это предусмотрено, чтобы осужденных в виде поощрения отпускали домой?

— Товарищ полковник, я думаю, ваш вопрос лишний, я не хуже вас знаю законы,

Полковнику такой дерзкий ответ не понравился, и он недовольно посмотрел на него.

— Подполковник, если бы вы знали законы, то не позволили бы себе грубо нарушать их, — нравоучительным тоном произнес он. — Если каждый начальник колонии начнет самовольничать, отпуская осужденных домой на похороны или на свадьбу, то у нас будут не исправительно-трудовые учреждения, а черт знает что, даже слов не подберу.

— Товарищ полковник, а если по-человечески, что преступного я совершил? Ведь они живые люди, рано или поздно они вновь станут гражданами нашей страны. Зачем их озлоблять? Разве мы от этого выиграем? А что касается законов, то их пора пересмотреть и официально дать право каждому начальнику колонии в виде поощрения премировать осужденных отпуском. Эго будет на пользу не только самим осужденным, но и руководству колонии. Вот, к примеру, возьмем нашу колонию, за последние месяцы среди осужденных резко сократилось количество нарушений режима. Уже два месяца ШИЗО пустует. Все осужденные охвачены работой. В колонии производительность выше, чем на воле. Разве это плохо?

Полковник усмехнулся:

— Об успехах вашей колонии я уже наслышан от Арсения Константиновича. Но какие бы ни были успехи, нарушать закон никому не дано права, в том числе и вам. Я приехал с намерением за такое самовольничество, граничащее с Уголовным кодексом, привлечь вас к строгой ответственности, но Арсений Константинович убедил меня не делать этого. Будем считать, что ничего не было. Раз начальник УВД хочет вас забрать к себе, пусть так и будет. А если честно, то благодарите своего генерала, с которым мы друзья детства. На моем бы месте другой за такие фокусы из вас отбивную котлету сделал.

Сазонов поднялся.

— Товарищ генерал, разрешите идти?

— Мне с вами надо поговорить, подождите в приемной, я вас вызову.

Через час из кабинета вышел полковник. Сазонов не успел войти, как генерал с ходу набросился на него.

— У тебя мозги есть? Ты что самовольничаешь? Хочешь на весь Союз "прославиться"? Или думаешь прикрываться моей спиной? Все, даю два дня на сдачу колонии. Ты у меня вот где сидишь, — генерал провел рукой по горлу.

— Товарищ генерал, колонию не буду сдавать, я остаюсь.

Генерал, нахмурив брови, угрюмо посмотрел на него.

— Подполковник, мне твоя свистопляска начинает надоедать, всему есть предел. Ты злоупотребляешь моим доверием.

— Никак нет, товарищ генерал, наоборот, хочу им воспользоваться и попросить вас, чтобы меня оставили на этой должности.

— Ты в своем уме?

— Думаю, да. Прошу вас, дайте еще один год. Я эту колонию сделаю образцовой по Союзу.

— Ты своими фокусами уже сделал ее образцовой. Все, мое терпение лопнуло! Выполняй то, что я сказал, считай, что это приказ.

— Товарищ генерал, прошу вас, всего один год!

Генерал увидел в глазах Сазонова отчаяние.

— Всего год, товарищ генерал!

— А как ты прикажешь мне смотреть в глаза твоему отцу и Уварову?

— Это я беру на себя. Спасибо, товарищ генерал, я вам очень признателен! — И, словно боясь, что генерал скажет "нет", Юрий поспешно вышел из кабинета.

Душа его ликовала. Он готов был обнять весь мир.

— Василек, поезжай в гараж, — сказал он своему водителю, — сегодня ты свободен, а завтра — ко мне, как обычно.

Когда машина скрылась за поворотом, он медленно пошел по тротуару. С его лица не сходила улыбка. Проходя мимо ресторана, он остановился. У него возникло огромное желание выпить. Не задумываясь, решительно направился в ресторан.

Под утро Башня ушла. Диана прилегла на диван, попыталась уснуть, но сон не шел. Она встала, накинула на себя телогрейку и вышла. Медленно, словно кружась в хороводе, с неба падали крупные хлопья снега. Она подставила под них ладонь. "Боже мой, что я наделала?" — шептали ее губы. Она отгоняла от себя назойливую мысль, что все его признания в любви это мимолетное увлечение.

Она вернулась, легла на кушетку. Прикрыв глаза, как наяву, физически ощутила его ласки. Такого она не испытывала даже с бывшим мужем.

При воспоминании о муже стало грустно, ей показалось, что из глубины вселенной он с укором смотрит на нее. Живя с ним, она никогда не испытывала страсти, с ним ей было просто хорошо, он был для нее настоящим другом. Все одиннадцать классов сидела с ним за одной партой. После школы их дороги разошлись: она поступила в медицинский институт, а он в военное училище. После окончания училища приехал к ней и будничным голосом, как будто так и должно быть, сказал, что надо идти в ЗАГС. Его отпуск пролетел незаметно, он уехал в свою часть. Спустя полгода он уже был в Афганистане. Она ждала ребенка, ждала и его. Ребенка родила, а его не дождалась. Ее вызвали в военный комиссариат и вручили похоронную…

От воспоминаний Диане стало тяжко на душе, ей казалось, что по отношению к мужу она совершила предательство. “Прости", — тихо прошептали ее губы.

После ресторана Сазонов пешком пошел домой, Дома увидел хмурые лица родителей и сразу догадался, что был звонок от генерала. Но ничто не могло испортить ему настроения. Весело поглядывая на родителей, он подошел к матери, наклонился и поцеловал.

— Чего улыбаешься? — грубо спросил Иван Константинович.

— Я улыбаюсь, потому что вы у меня такие красивые, добрые, любимые…

— Хватит! — резко оборвал отец. — Выкладывай как на духу, почему так упорно отказываешься уходить из этой дурацкой колонии? Что тебя там удерживает?

— Работа удерживает, папа, только работа.

— Да это разве работа? Тюрьма есть тюрьма!

— Папа, сколько раз я тебе повторял, что не тюрьма, а исправительно-трудовая колония, между нею и тюрьмой большая разница.

— А мне плевать на то и на другое, я спрашиваю, что тебя там удерживает? А может, тебе твой гарем понравился?

— Ваня, это лишнее, — вмешалась Елизавета Петровна.

— Елизавета, прошу помолчать, пусть он не юлит, а говорит правду. По его глазам вижу, что он врет.

— Папа, меня действительно удерживает работа. В этой колонии я провожу научный эксперимент. Думаю даже кандидатскую защитить.

— То-то видно, какие эксперименты ты проводишь! Я уже от генерала наслышался. И долго ты будешь прикрываться моим именем?

— Я не прикрывался и не собираюсь прикрываться твоим именем, — с обидой ответил Юрий.

Иван Константинович покачал головой.

— Другого, дорогой ты мой сыночек, за такие поступки давно бы в порошок стерли, а ты говоришь, что не прикрываешься моим именем. И все-таки я жду ответа.

— Думаю, ответ будет прежним.

Елизавета Петровна тоже внесла свою лепту:

— Юра, ты, пожалуйста, извини меня, но не мешало бы тебе и о нас подумать. Мы с отцом занимаем определенное положение в обществе, и нам не безразлично, что о нас говорят.

— Мама, я не первый раз слышу об этом и мне абсолютно безразлично, о чем ваше общество про меня болтает.

— Ну хорошо, общество оставим в стороне, а ты подумал о Виктории? Ее родители ждут, когда тебя переведут с этой должности, чтобы решить вопрос о свадьбе.

— Мама, а кто тебе сказал, что я собираюсь на ней жениться?

Она удивленно посмотрела на сына.

— Ты что, уже передумал?

— По-моему, я и раньше об этом не думал.

— Но ты же ухаживал за ней?

— Но это не означало, что я собирался на ней жениться! Мы уже с полгода не встречаемся. О женитьбе и речи не может быть.

Иван Константинович, молча слушая сына, внимательно наблюдал за ним. Во время разговора тот вел себя так, как будто речь шла не о нем. "Черт побери! Да он же влюблен!" — промелькнуло у него в голове, и он тут же напрямик спросил:

— Юра, ты влюблен? Скажи, как мужчина, прав я или нет?

Сын весело посмотрел на отца.

— Да, папа, ты прав.

— Кто она?

— Придет время, вы узнаете. Но можете не переживать: она красивая, стройная, нежная, добрая, умная, обаятельная, врач по образованию. Она вам понравится. В этом не сомневайтесь.

— Может, познакомишь нас с ней?

— Она сейчас за границей.

— И долго она гам будет?

— Не знаю, наверно, лет десять.

— Она иностранка?

— Русская.

Юрий встал.

— С вашего позволения, я пойду спать. Завтра мне рано вставать. Спокойной ночи, дорогие мои.

— Ты что, ужинать не будешь?

— Спасибо, мама, я уже ужинал.

Когда он вышел, они молча посмотрели друг на друга. Разговор с сыном явно обескуражил их.

— Что-то темнит наш сыночек, — произнес Иван Константинович. — То, что он влюблен, я это сразу учуял, но насчет того, что она за границей, он явно перестарался. Через десять лет обещает жениться. Он в своем уме? Мне будет 60, а он только женится. Вот артист! А ты о чем думаешь?

— Думаю, как в глаза Уваровым смотреть. На днях звонила Нина Федоровна, интересовалась, почему Юра к ним не заходит, при этом открыто намекнула, что пора о будущем наших детей подумать. Вот и подумали. Терять такое родство! В голове не укладывается.

— Он ее не любит, что зря об этом говорить?

— Господи, при чем здесь любовь? — раздраженно произнесла Елизавета Петровна. — Надо о положении в обществе думать, а не о какой-то любви.

— Дорогая, твой сын будет жить не с обществом, а с женою.

Вскинув брови, она надменно посмотрела на него.

— Если бы ты не женился на мне, я бы хотела хоть одним глазом взглянуть на тебя, кем бы ты сейчас был.

— Человеком был бы, — вставая, недовольно ответил Иван Константинович.

Юрий, лежа в постели, вспоминая, как отец упорно допытывался, кто она, усмехнулся. Было неприятно обманывать их, но по-другому он не мог. Правда для них была равносильна взрыву бомбы. Он попытался заснуть, но сон упорно не шел. Встал, сел за журнальный столик, взял лист бумаги и стал писать письмо Диане.

Больше недели прошло с того вечера, когда он был у нее. За это время не раз собирался пойти к ней, но не решался. Он боялся смотреть ей в глаза. В субботний день по графику он вновь остался ответственным. Сидя в кабинете, смотрел по телевизору футбольный матч и с нетерпением поглядывал на стенные часы, ждал полуночи, чтобы пойти к ней. Когда стрелки часов сошлись вместе и начался отсчет нового дня, он встал, надел шинель. Проходя через КПП, с улыбкой посмотрел на молодого солдатика.

— Телевизор работает?

— Так точно, товарищ подполковник!

— У меня к тебе просьба: никому не сообщай, что я в зоне. Хорошо?

Солдат молча кивнул Сазонов через проходной коридор вошел в зону и быстро направился в сторону больницы. Осторожно приоткрыв дверь, заглянул вовнутрь. В коридоре никого не было. Неслышно ступая, он направился в кабинет врача. Возле двери остановился. Сердце учащенно забилось, он тихо постучал. Дверь открылась. Диана, увидев его, побледнела.

— Умоляю вас…

Переступив порог, он закрыл дверь на ключ, подошел к ней.

— Диена, — тихо прошептал он и притянул ее к себе.

Она попыталась оттолкнуть его от себя, но не смогла.

И вновь, как в первый раз, еще с большой страстью, сплелись их тола. О своих чувствах они молчали, за них говорили их губы. Каждый чувствовал неповторимую сладость прикосновения другого.

Перед уходом он вытащил из кармана конверт.

— Я тебе письмо написал.

Диана в ответ, улыбаясь, из ящика стола вытащила исписанные листы и молча протянула ему.

— Спасибо, — тихо произнес он и осторожно повернул ключ.

— Юра, — позвала она.

Он повернулся к ней.

— Что с нами будет?

— Не знаю, но знаю одно: я люблю тебя и счастлив, что встретил. Спокойной ночи.

У себя в кабинете несколько раз перечитал ее письмо. От прочитанного на лбу выступил холодный пот. Отложив письмо в сторону, задумался. То, что она рассказала, потрясло его. На минуту он представил, как те неизвестные насилуют ее в камере. Ему стало не по себе, на лбу выступил пот, стало душно… Расслабив галстук, он подошел к окну, распахнул его и стал жадно глотать морозный воздух. Отойдя от окна, опустился в кресло, задумался. Вспомнил про своего однокашника по юридическому институту. Тот работал в Прокуратуре СССР. Недолго думая, поднял телефонную трубку и набрал его номер в Москве. В трубке долго слышны были только гудки, но Сазонов терпеливо ждал Наконец раздался сонный голос:

— Слушаю.

— Саша, здравствуй!

— Привет, недовольным голосом отозвалась трубка.

— Ты что, не рад моему звонку?

— Кто говорит?

— А ты догадайся!

— Я не собираюсь в четыре утра кроссворды разгадывать, буркнула трубка.

— Саша, ты меня убил. Да это я, Сазонов.

— Юра! — на этот раз в голосе Александра была радость. — Ты в Москве?

— Нет.

— Рассказывай, как жизнь? Шесть лет прошло, как не виделись.

— Жизнь, Саша, бьет ключом. Не знаешь, когда по морде дадут. Жив, здоров, холостяк.

— Как холостяк? Ты же собирался на Наташе жениться

— Пока собирался, она за другого вышла. А у тебя как дела?

— Пока нормально, двое детей, ждем третьего.

— Ну, молодчина, я рад за тебя. Вале передай мое восхищение. Я здорово рад за вас… Саша, ты по-прежнему в прокуратуре?

— Да.

— А должность какая, если не секрет?

— Никакого секрета, помощник четвертого зама генпрокурора. А теперь давай валяй, чувствую, неспроста звонишь.

Сазонов вкратце рассказал про судьбу Дианы.

— Юра, я знаю эту историю, но это нетелефонный разговор. А если честно, то дружеский тебе совет: выброси все это из головы.

— Саша, но она не виновата! Ей надо помочь!

— Юра, я тебе русским языком говорю, это гиблое дело. И если хочешь спать спокойно, не вороши его.

— Саша, а если я приеду к тебе, мы можем что-нибудь предпринять?

— Навряд ли. Нам с тобой в два счета рога обломают… Слушай, а почему эта осужденная тебя так заинтересовала?

— Я начальник женской колонии, вот и поинтересовался ее судьбой.

— Погоди, что-то я не понял. Ты что, всерьез начальник колонии?

— Да.

— Вот это да-а, — протянул Александр. — И стоило ради этой паршивой должности с отличием заканчивать два высших учебных заведения? Ты меня убил.

— Саша, так что ты мне посоветуешь? — не слушая его, спросил Сазонов.

— Выбрось это из головы, вот мой совет.

Немного поговорив еще о том о сем, Сазонов положил трубку. Какое-то время отсутствующим взглядом смотрел перед собой. После этого телефонного разговора он окончательно поверил в невиновность Дианы, но от этого ему не стало легче. За колючей проволокой находилась любимая, о которой он думал днем и ночью, и он был бессилен ей помочь.

Приподняв голову, посмотрел на часы, из шкафа достал шинель, тут же, в кресле, укрылся ею, попытался заснуть. Но сон не шел. Он встал, надел шинель, вышел на улицу, посмотрел на зону. На постовой вышке виднелся силуэт часового. На душе было тяжело: Диана находилась там и он ничем ей не мог помочь. Надежда на друга не оправдалась…

Незаметно пролетела зима, на смену, по законам природы, пришла весна. Женская колония уверенно становилась на ноги. В колонии не было ни одной осужденной, которая бы не работала. Даже знаменитая Екатерина села за швейную машинку. Когда она впервые появилась в цехе, осужденные при виде ее обомлели. Прекратив работу, они смотрели на нее, а та, не поднимая головы, молча села за рабочее место. Всесильная "мужская королева" превратилась в обыкновенную осужденную.

Зона стала жить нормальной человеческой жизнью. ШИЗО почти пустовал. В основном туда попадали вновь прибывшие осужденные. В швейном цехе для всех была сшита единая форма. По результатам года колония вышла на первое место. Об успехах ее говорили на разных уровнях. Со всех концов Союза приезжали перенимать передовой опыт. На совещаниях начальник УВД постоянно приводил в пример подполковника Сазонова. Но это не радовало того, а, наоборот, угнетало. При мысли, что его отношения с Дианой станут достоянием всеобщей гласности, ему становилось не по себе.

Однажды Диана почувствовала себя плохо, ее тошнило. Она не придала этому значения, накануне ее угостили грибами и она подумала, что отравилась. Но тошнота не проходила. Через какое-то время она подумала, что беременна. А когда окончательно убедилась, что это так и есть, то пришла в ужас. Она не находила себе места. Хотела видеть Юрия, но шли будничные дни, а она могла увидеть его только в субботу или в воскресенье, когда он оставался ответственным. Часы для нее казались теперь днями, а дни — неделями.

Наконец наступил выходной день. Диана с нетерпением ждала его прихода, и когда глубокой ночью в коридоре раздались знакомые шаги, нервы не выдержали, она сама открыла дверь, чтобы убедиться, что это он.

Он вошел с улыбкой, но, увидев ее бледное лицо, с тревогой спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Да, — тихо произнесла она. — Я жду ребенка.

Он молча взял ее руку, посадил на диван. Диана неотрывно смотрела ему в глаза, а он молчал.

— Юра, ты понял? Я жду ребенка! — с отчаянием произнесла она. — Что ты молчишь?

В ответ он прижал ее голову к груди. Она ждала, но он по-прежнему молчал.

— Юра, — взмолилась она, — ну скажи хоть что-нибудь, не молчи!

— Срок большой? — наконец спросил он.

Она отодвинулась от нег о.

— Что ты этим хочешь спросить?

— Ничего, — улыбаясь, ответил он. — Просто хочу узнать, когда у меня родится сын.

— Ты что, шутишь?

— А разве в этом деле шутки бывают?

— Ты и вправду хочешь, чтобы я родила?

— Да, Диана, я хочу.

— И как ты все это себе представляешь?

— Не знаю.

— И я не знаю.

— Тогда нам вместе надо подумать, как выйти из этого положения.

— Выход один: мне надо делать аборт. Другого варианта нет.

— На это ты не пойдешь. Я не позволю.

— Юра, ты о последствиях думаешь? Рожу, а что дальше? По закону ребенок будет со мной два года, а потом его заберут в дом ребенка. Ты этого хочешь?

— Ребенка заберу я.

— Юра, о чем ты говоришь? А о себе ты подумал?

— Как видишь, думаю.

Она с напряжением смотрела на него. Несколько раз он пальцами помассировал свои виски. Приподняв голову, посмотрел на нее, взял руку, поднес к губам.

— Юра, скажи, что будет с тобой?

— Да ничего особенного. Отберут партбилет, уволят из органов. Для многих стану предметом обсуждения, недруги позлорадствуют, истинные друзья будут переживать. Большие проблемы будут с родителями. Но меня не это волнует, все это уладится, а вот что будет с тобой?

— Ты же окажешься беззащитной. Я представляю, как будет злорадствовать Усольцев. Вот чего я боюсь.

— Юра, я этого не хочу, лучше сделаю аборт.

— Ты этого не сделаешь! Если ты меня любишь, то ради нашей любви сохранишь нашего сына.

— А если дочь?

— Нет, только сын. Дочь у меня уже есть.

Диана удивленно смотрела на него.

— Ты же говорил, что не был женат!

Увидев выражение ее глаз, он улыбнулся:

— Диана, я тебе не говорил, но пришло время сказать. Да, у меня есть дочь, зовут ее Алена, она сейчас в детдоме, скоро поеду за ней.

— Юра… — задыхаясь от слез, прошептала она. Положив голову на локти, она заплакала. Он молча ждал, когда она успокоится, но она все продолжала плакать. Рукой проведя по ее русым волосам, он позвал:

— Диана…

Рукавом халата вытирая слезы, она тихо спросила:

— Чем мне тебя отблагодарить?

— Родить сына.

— Ты этого хочешь?

— Да. Я люблю тебя, и мне хочется, чтобы у нас был сын.

— Тогда у меня к тебе просьба: никто не должен знать, что ребенок от тебя.

— Это невозможно. Я не позволю, чтобы над тобой смеялись и пускали по зоне и за ее пределами сплетни, что ты забеременела черт знает от кого. Как только ты родишь, я увольняюсь, вернее, меня уволят, и мы поженимся. Ребенок будет с тобой до тех пор, пока будешь кормить грудью, потом я его заберу к себе. Но меня беспокоит другое, со временем тебе невозможно будет скрыть свою беременность, Усольцев тебя в покое не оставит, он давно следит за нами и, скорее всего, догадается, что ребенок от меня. Естественно, я не буду скрывать этого — и тогда меня уволят до твоих родов, а этого мне не хотелось бы. Я хочу быть рядом с тобой. Главное, чтобы ты родила, а после ничего не страшно. Я думаю, мы с тобой вдвоем преодолеем все невзгоды. Придет время — и мы все будем вместе, только надо выдержать.

— А где я буду рожать?

— Как где? Здесь, в этой больнице.

— А за зоной нельзя?

— Это исключено.

— Нет! — решительно произнесла Диана. — Ребенок должен родиться за зоной, иначе его не будет. А что касается моей беременности, то эта моя забота. По моим подсчетам, он должен родиться в марте, к этому времени в зоне ходят еще в зимней одежде, а под ней моя беременность не очень будет заметна. Я сумею скрыть свою беременность, но, прошу тебя, сделай все, чтобы я родила за зоной. Я не хочу, чтобы наш ребенок родился за колючей проволокой. Он не должен испытывать чувство стыда, что родился в зоне.

— Но откуда он узнает, где родился? Ведь в свидетельстве о рождении не будет указано, что он родился именно здесь.

— Зато мы будем знать, и это меня постоянно будет угнетать. Хватит и того, что мы его в зоне зачали. Ты мне ответь: когда у меня начнутся роды, сможешь ли ты хотя бы на несколько часов вывезти меня за зону, чтобы я родила на воле?

Сазонов молчал, она терпеливо ждала ответа.

— Думаю, что смогу. Я иногда на своей машине заезжаю в зону, чтобы ее помыть. Машину солдаты не осматривают, укрою тебя в ней и вывезу.

— А если этот вариант сорвется, другой есть?

— Другого нет, только этот… Диана, допустим, ты родишь за зоной, а что дальше?

— А дальше очень просто: ты привезешь нас обратно в зону. Об этом будем знать только ты и я. У нас впереди много времени, мы еще на эту тему поговорим. А сейчас пора тебе уходить, уже светает.

Когда он подошел к двери, она позвала его.

— Юра, я хочу, чтобы ты хорошенько все взвесил, еще не поздно. Я боюсь за тебя.

— Я уже все взвесил. Если ты сделаешь аборт, то вместе с ребенком потеряешь и меня. А за меня нечего бояться. Если ты осужденная, это еще не означает, что я не имею права любить тебя.

Она подошла к нему и, не стесняясь своих слез, тихо прошептала:

— Если бы ты знал, как я люблю тебя!

— Я давно ждал этих слов. Диана, любимая моя, запомни одно: я твой, и ничто, и никто в этом мире не в силах отнять мою любовь. Это право дано, наверное, только Всевышнему, если Он есть.

За зоной, заложив руки за спину, Юрий медленно пошел по дороге. Он думал о тех проблемах, которые встали перед ним. Пройдя с километр, остановился, посмотрел на ночное небо. Ярко светила луна, звезды, словно в хороводе, подмигивали друг другу…

После его ухода Диана задумалась. Мысль родить ребенка за зоной пришла тогда, когда он решительно отверг ее предложение сделать аборт. На минуту она представила, что рожает ребенка в зоне, и ей стало не по себе. "Нет, этому не бывать! Только за зоной! — вслух произнесла она. — А вдруг не получится?" Не раз, проходя мимо КПП, видела сама, как солдаты с собакой обыскивают транспорт. Но КПП был единственным путем, через который он мог на своей машине вывезти ее за зону. Перелезть через трехметровое ограждение, напичканное сигнализацией и опоясанное колючей проволокой, да еще на глазах у часовых, было немыслимо.

"Если бы крылья! — промелькнула мысль. — Вдруг у него через КПП не получится? Что тогда? Надо искать другой вариант…"

Часть пятая. КРИК В БЕЗДНУ ВСЕЛЕННОЙ

Проходили дни. Желание найти второй спасительный вариант заставляло ее постоянно думать. Однажды, прогуливаясь вокруг больницы, которая была в нескольких шагах от запретной зоны, она остановилась и посмотрела в сторону часового. Тот, выставив ствол автомата, стоял в это время спиной к ней. Она вплотную подошла к забору, огороженному колючей проволокой.

— А ну отойди! — раздался с вышки окрик часового, Она быстро отошла к зданию. Какая-то мысль витала в голове, она не могла ее уловить. А когда мысль стала ясной, Диана засомневалась: сможет ли она это сделать? Однажды в разговоре с контролером по надзору, которая пришла за таблетками от головной боли, Диана как бы случайно завела разговор о побегах и при этом наивно поинтересовалась, каким способом осужденным удается бежать. Та, ничего не подозревая, ответила:

— Я здесь служу больше десяти лет, за это время была одна попытка совершить побег через основное ограждение. Часовой ее ранил. А вторая осужденная спряталась в бочке с дерьмом, но на КПП солдаты, проверяя бочку, чуть штырями не закололи. При желании можно бежать, а толку? Все равно на воле житья не будет, поймают и срок добавят.

— А я вот книгу читала, как один осужденный совершил побег через подкоп. Так интересно-о, — протянула Диана.

Контролер усмехнулась ее наивности.

— Это в книжке интересно. Попробовала бы сама, замучилась бы, не захотела бы и метр прокопать.

Когда она ушла, Диана тихо, но решительно произнесла:

— А я попробую! Еще как попробую…

Ночью она вышла из кабинета и, неслышно ступая, направилась в конец коридора, где была лестница, которая вела на чердак. Затаив дыхание, прислушалась. Было тихо, больные в палатах спали. Осторожно вылезла по лестнице на чердак. Здесь стояла сплошная тьма. Приглядевшись, она увидела в крыше пролом. На ощупь добралась туда и, держась за деревянные балки, высунула голову наружу. В нескольких метрах от нее стояла вышка, на которой маячила фигура часового. Она мгновенно убрала голову. Сердце учащенно забилось, ей показалось, что часовой увидел ее. Сидя на корточках она прислушалась, но стояла жуткая тишина.

Ей стало страшно, захотелось уйти, но вместо этого она снова приподнялась и осторожно выглянула. Ей во что бы то ни стало надо было увидеть, что находится за основным ограждением. И увидела: в нескольких шагах от основного ограждения стоял забор из колючей проволоки, а за ним темная полоса.

Она спустилась вниз, в кабинете достала лист бумаги, начертила запретную зону и стрелками провела линию подкопа за зону Прикидывая на глаз это расстояние, написала цифры: 6 + 10 + 8 = 24 метра.

— О Господи! Двадцать четыре метра! — со стоном произнесла она. — Целых двадцать четыре метра.

Это расстояние ее пугало, но при мысли, что Юрий не сможет ее вывезти за зону и ей придется рожать ребенка здесь, стало еще страшнее. Она разорвала листок, положила руку на живот и тихо прошептала:

— Ради тебя я на все пойду!

Чтобы при обысках, которые ежемесячно проводились в зоне, подкоп не обнаружился, она решила начать его прямо в кабинете под диваном. За неделю достала все инструменты, необходимые для подкопа, и спрятала в чулан.

Долго не решалась начать, страх цепко держал ее. Проходили дни, а она все не могла решиться. Однажды спросила Юрия, может ли случиться так, что ему не удастся вывезти ее на машине, на что он ответил, что такое может быть. После этого их разговора, отбросив страх, она решительно отодвинула диван.

Первой преградой для нее стал дощатый пол. Она просунула острие лопаты в щель и, надавив на черенок, попыталась вырвать доску. Раздался оглушительный скрип. Она в ужасе замерла. Ей казалось, что вся больница проснулась. Прислушиваясь, с опаской посмотрела на дверь. Было тихо. На лбу ее выступили капельки холодного пота. Она опустилась на колени, рукой провела до доске. "Лопатой ее не оторву, — подумала она, — надо ножовку". Когда отпилила доски и лопата вонзилась в мягкий грунт, облегченно вздохнула. Набрав полное ведро земли, она прикрыла досками дыру, поставила диван на место. Открыв дверь, выглянула: в коридоре было пусто. Сгибаясь под тяжестью, она чуть ли не бегом направилась в сторону стройки. Высыпав землю, облегченно вздохнула.

За ночь она вынесла четыре ведра. "На первый раз хватит", — подумала она и стала убирать кабинет. Закончив работу, не раздеваясь, легла на диван и моментально уснула.

Шла третья неделя, а Юрий не появлялся. Диана и в мыслях не допускала, что он может бросить ее на произвол судьбы, верила ему и тревожилась за него. И лишь тогда успокоилась, когда от майора Акулова узнала, что начальник колонии ушел догуливать отпуск за прошлый год. Вначале ей стало обидно, что даже не пришел попрощаться, но в ожидании его возвращения постепенно обида прошла.

Однажды ночью, вынося очередное ведро с землей, она столкнулась с контролером по надзору.

— Что ты здесь делаешь? — подходя к ней, спросила контролер.

— Мусор решила выбросить, — чужим голосом ответила она.

Контролер подошла вплотную. Но узнав ее, пошла своей дорогой.

Диана так испугалась, что не сразу смогла двинуться с места. Придя в себя, побежала к котловану, высыпала землю. В кабинете ей стало плохо, ее тошнило. Впервые с момента начала подкопа она смертельно испугалась.

Несколько дней боялась рыть, ей казалось, что вновь попадется с ведром.

Спустя неделю майор Акулов предупредил ее, что из отпуска вернулся начальник колонии и надо подготовиться к его приходу, чтобы не получить от него замечания. Она с волнением ждала Юрия, и когда среди ночи раздался его условный стук, она быстро распахнула дверь. Они молча прижались друг к другу.

— Скучала? — заглядывая ей в глаза, с улыбкой спросил он.

В ответ она, молча кивнув головой, еще сильнее прижалась к нему. Они сели за стол. Из нагрудного кармана он достал фотографию, положил перед ней. Она вопросительно посмотрела на него, потом взяла фотографию. На нее улыбаясь смотрела дочь, сидевшая у Юрия на коленях.

Диана хотела что-то спросить, но лишь пошевелила губами. Ее огромные голубые глаза наполнились слезами. Прижав фотографию к лицу, плача, она со стоном прошептала: "Аленушка".

— Юра, чем мне тебя отблагодарить? Скажи, я на все согласна!

— Я еще тогда сказал: роди мне сына, — с улыбкой ответил он.

— Расскажи, как она?

— Приехал я в этот дом ребенка, попросил, чтобы мне предоставили возможность увидеть ее. Когда ее привела няня, Алена остановилась в шаге от меня, задрав голову, пристально так посмотрела и прокурорским голосом спрашивает: “Ты мой папа?" "Да", — ответил я. “А где мама?" — "Мама за границей" — "А когда приедет?" — "Скоро". После этого она подошла, обняла меня за шею и на ухо зашептала: "Мою куклу Наташа забрала". "Я тебе новую куплю", — пообещал я… Я разговаривал с заведующей, она с пониманием выслушала меня. Потом разрешила мне поехать с Аленой в город. Купил ей куклу и заодно сфотографировались. Она словно Золушка, я в нее влюбился… А теперь слушай меня внимательно. После этого поехал в Ленинград, там живет моя бабушка. Я ей рассказал, что, когда учился в академии, познакомился с тобой и что у нас был роман, а потом ты случайно увидела меня с другой девушкой и на почве ревности между нами произошел разрыв. То, что была беременна, ты от меня скрыла. А про то, как ты угодила в колонию, я рассказал так, как оно есть. Вот какую легенду я придумал для своей бабушки. Она, конечно, сильно расстроилась, прочитала мне поучительную лекцию, она, доктор педагогических наук, пристыдила меня, а потом потребовала, чтобы Алену я привез к ней. Бабушка на пенсии, живет в четырехкомнатной квартире. Материально вполне обеспечена. Алене с бабушкой будет хорошо… По твоим глазам вижу, что моя легенда тебе не по душе. Но так надо. Иногда мне кажется, что эта легенда, которую я придумал, была на самом деле. Алена не видела живого отца, и я хочу его заменить. Думаю, что с твоей стороны возражений не будет. Теперь о главном. Необходимо собрать документы, чтобы мне ее удочерить. Ты должна дать письменное согласие, что не возражаешь. Я был в нотариальной конторе, там мне дали перечень тех документов, которые надо собрать. И еще: ты не возражаешь, если она возьмет мою фамилию?

— Юра… — тихо прошептала она. — Я… — но слезы ее душили, она не могла говорить.

Через неделю, оформив необходимые документы на удочерение Алены, Сазонов улетел за нею.

Однажды ночью Диана, выползая из норы, услышала в коридоре шаги. С ведром в руках она замерла. Шаги приближались, Раздался стук в дверь. Диана боялась дышать. Стук повторился, потом она услышала голос Усольцева:

— Где Семенова?

— Не знаю, гражданин начальник, — ответил ему кто-то, — Обычно она в кабинете бывает.

— А ну поищи ее!

Опустив ведро в подкоп, Диана вылезла и, стараясь не шуметь, поставила диван на место. Лихорадочно сняв с себя испачканную землей одежду, она сунула ее под диван.

— Ну что, нашла? — раздался недовольный голос Усольцева.

— Нигде ее нет, гражданин начальник. Она, видно, в кабинете спит.

— Ладно, мотай отсюда, без тебя найду.

Раздался сильный стук. Диана, накинув на голое тело халат, нарочно застегнула его наполовину, открыла дверь.

— Почему долго не… — но, увидев ее обнаженную грудь, Усольцев замер на полуслове. Его глаза жадно загорелись.

— Ой! — вскрикнула она и халатом прикрыла тело.

Он вошел в кабинет и, ни слова не говоря, схватив ее за талию, резко притянул к себе. От него разило спиртным.

— Ну что, телочка, не ждала?

Он грубо схватил ее за грудь и больно придавил. Она попыталась оторвать его руки своей рукой, но он, перехватив ее, заломил за спину и повалил Диану на диван.

— Прошу вас, не надо…

— Заткнись! — обдавая ее перегаром, зло зашипел он. — Хватит мне голову морочить, твои капризы мне надоели.

Навалившись на нее, он стал целовать ее грудь. Она изо всех сил пыталась освободиться от него. Потеряв контроль над собой, как зверь рыча, он стал с нее срывать нижнее белье. Она извивалась, но он все сильнее и сильнее придавливал ее к дивану. И когда она почувствовала прикосновение чужого холодного тела, ногтями вонзилась в его глаза. Дико крикнув, он отскочил от нее и схватился за глаза. Вскочив с дивана, она выбежала из кабинета. Спрятавшись за угол здания, дрожа всем телом, она ждала, когда он уйдет. Спустя несколько минут он вышел. Руками прикрывая глаза, бранясь матом, пошатываясь, Усольцев направился в сторону КПП.

До самого утра она ждала, что за ней придут и отведут в ШИЗО. К десяти часам пришел майор Акулов, увидев бледное лицо Дианы, поинтересовался, не заболела ли. Отрицательно покачав головой, она коротко доложила о состоянии больных. К обеду по зоне прошел слух, что ночью кошка поцарапала глаза Усольцеву. Лишь двое в зоне знали, как звали эту кошку.

Через неделю приехал Сазонов. Прямо днем он зашел к ней в больницу и передал ей письмо, где писал, что дочь живет у его бабушки. При ночной встрече она ни единым словом не упомянула о случившемся с Усольцевым, но зато он рассказал, что его зам, майор Усольцев, чуть не лишился глаз от нападения на него дикой кошки и что до сих пор находится на больничном. Диана, слушая это, даже бровью не повела.

Проходили дни за днями, она по-прежнему, как муравей, продолжала углубляться в свою нору. По ее подсчетам, она была только на полпути. Диана спешила, все сильнее и сильнее о себе стал напоминать ребенок, иногда ей казалось, что он уже бьется ножками. Однажды, находясь под землей, она почувствовала головокружение. Прекратив рыть, решила немного передохнуть и незаметно для себя провалилась в черную бездну. Когда очнулась, некоторое время пыталась осмыслить, где находится, и когда к ней вернулось сознание, она с ужасом подумала, что, наверное, пришел Акулов и увидел подкоп. Лихорадочно отталкиваясь руками и ногами, она поползла обратно. Осторожно высунув голову из-под земли, увидела в окне солнечные лучи. Убирая кабинет, задвинула диван на место и, обессиленная, опустилась на него. Не прошло и пяти минут, как дверь открылась, вошел майор Акулов.

— С добрым утром! — поприветствовал он, но, увидев ее лицо, засмеялся.

— Диана, у тебя лицо такое, как будто в земле копалась. Посмотри в зеркало.

Диана подошла к стене, где висело зеркало. Увидев свое отражение, похолодела. Она украдкой посмотрела на майора, тот, не обращая на нее внимания, копошился в бумагах. Краем халата она вытерла лицо. Акулов, собран документы и папку, не поворачиваясь, на ходу произнес:

— Я побежал на совещание к начальнику. Приду через час.

Акулов вернулся лишь к обеду и был злой как черт. Из его слов она поняла, что его на полгода отправляют в Харьков на переподготовку. Слушая его, она думала: "Видно, Бог есть на свете".

До родов оставалось не более грех месяцев, а подкопу не было конца. Копать становилось все труднее и труднее, грунт был мерзлый. За ночь она вынесла лишь три ведра земли. Опускаясь очередной раз, с трудом отколола несколько кусков земли и, обессиленная, опустила кирку. Она горько заплакала, в голове назойливо вертелась мысль, что отклонилась в сторону. От этого было еще хуже. Немного отдохнув, она отчаянно вонзила кирку в землю, но после нескольких взмахов поняла, что сил нет. С трудом выползла из норы. Убрав кабинет, легла на диван. Голова кружилась. Неожиданно она почувствовала резкую боль в животе. "Только не это!" — застонала она. Она боялась выкидыша.

В субботу, как обычно, Сазонов постучал в дверь. Увидев ее бледное лицо, встревоженно спросил:

— Ты не заболела? У тебя вид неважный.

— Простудилась я… Юра, хочешь послушать его?

Он удивленно посмотрел на нее. Улыбаясь, она взяла его руку и прижала к животу. Продержав несколько минут, виновато произнесла:

— Сегодня что-то его не слышно, вчера он сильно бился.

— Наверное, спит, — Юрий притянул ее к себе.

Отдохнув два дня, она вновь опустилась в свою нору.

За эту ночь она вынесла пять ведер. Хотела закончить, но решила вынести еще ведро. Отколола рукой кусок земли и неожиданно в лицо ударил легкий ветерок прохлады. Она увидела небольшой просвет. Не веря своим глазам, просунула в него руку и… пальцами коснулась снега.

Ее радости не было границ. Но немного погодя она остыла и задала себе вопрос: "Где я?" На этот вопрос она не могла ответить, для этого надо было высунуть наружу голову. Она долго не решалась на это, но, переборов страх, расширила отверстие и, встав на колени, просунула в него голову.

Она не могла поверить, что так далеко прокопала. Основное ограждение уже находилось далеко за ее спиной. Земля, которая ее сейчас окружала, уже не принадлежала зоне…

Спрятав голову, она легла на бок. Свеча догорала. “За что? — глухо рыдая, думала она. — В чем я провинилась?" Продолжая всхлипывать, она замаскировала дыру и поползла обратно. Тщательно подогнала доски на место, вымыла пол. Закончив работу, села на диван, положила руку на живот, тихо произнесла:

— Теперь можешь быть спокоен, ты родишься на воле.

До родов оставалось не более месяца. С каждым днем все труднее удавалось от посторонних глаз скрывать беременность. Больше всего она боялась Усольцева, но тот после того случая при встречах словно не замечал ее. Только однажды вплотную подошел к ней и будничным голосом произнес: "За мной должок". Увидев выражение его глаз, она похолодела: в них была лютая ненависть.

Чтобы не вызвать подозрений, Диана упорно просила Сазонова не приходить к ней так часто. Он давал слово, но каждый раз нарушал его. За несколько дней до родов Сазонов дал команду, чтобы провели телефонную связь между его кабинетом и больницей. Теперь он постоянно имел возможность разговаривать с Дианой. До родов оставались считанные дни. Сазонов почти не выходил из кабинета, он ждал от нее решающего звонка. Все было подготовлено, чтобы по первому ее звонку на машине заехать в зону. Но случилось непредвиденное.

Диана, сбросив телогрейку, стояла возле зеркала и делала себе прическу. Неожиданно дверь распахнулась, на пороге появился Усольцев. Со шпилькой в зубах она замерла. Усольцев же не верил своим глазам. Он подошел к ней и рукой схватил ее за живот. Диана, словно окаменев, даже не пошевелилась. Усольцев со всего размаха влепил ей пощечину и, подойдя к столу, нажал на кнопку тревожной сигнализации. Через минуту в кабинет вбежали контролеры. Усольцев, пальцем показывая на Диану, сквозь зубы процедил:

— Эту шлюху в ШИЗО.

Сазонов был у себя в кабинете, когда раздался телефонный звонок. Звонил дежурный по колонии, он доложил, что майор Усольцев осужденную Семенову посадил в ШИЗО. Некоторое время Сазонов сидел в оцепенении. Но, придя и себя, помчался в зону. В ШИЗО сразу же услышал громкий голос Усольцева, доносившийся из камеры:

— Сука, признавайся, от кого ты забеременела?

Сазонов, войдя в камеру, увидел, как Усольцев, прижав Диану к стенке, бил ее но лицу. В два прыжка он подскочил к нему и, схватив за воротник, с силой отбросил в сторону. Не удержавшись на ногах, Усольцев свалился на бетонный пол. Лежа на полу, он недоуменно смотрел на разгневанное лицо Сазонова. Приподнявшись с пола, угрожающе произнес:

— Вы за это ответите!

— Отвечу, — приближаясь к нему со сжатыми кулаками, согласился Сазонов. — Но если вы еще хоть раз тронете пальцем беременную женщину, я вас уничтожу.

— Вы что, решили эту шлюху защищать?

— Не смейте ее оскорблять. Она женщина.

— Она колонистская шлюха!

— Я сказал: не смейте ее оскорблять! — схватив майора за грудь и занося над ним кулак, хрипло приказал Сазонов.

Диана бросилась к нему.

— Гражданин начальник, прошу вас, остановитесь!

Увидев умоляющие ее глаза, он разжал пальцы, оттолкнул Усольцева от себя. Тот повернулся к контролеру, которая стояла возле стены.

— Товарищ прапорщик, вы будете свидетелем, как начальник колонии ударил меня.

— Товарищ майор, я этого не видела. Видела другое, как вы били осужденную Семенову.

— Значит, ты ничего не видела? — зло поблескивая глазами, угрожающе спросил он. — Ты у меня в два счета вылетишь с работы.

— Товарищ майор, прошу вас не тыкать, я не ваша подчиненная, у меня есть свой командир.

Усольцев повернулся к Сазонову.

— Может, вы скажете, от кого она забеременела?

— Майор, прежде чем чинить допрос, прошу не забывать, что начальник колонии я, а не вы, и лучше будет для вас, если вы попросите у Семеновой извинения, ибо вам придется за это ответить.

— Я готов ответить, но пусть и она ответит, от кого нагуляла.

— Это ее дело, а если вы хотите узнать, от кого она забеременела, то…

— Гражданин начальник! — что было силы крикнула Диана. — Прошу вас, — но, не договорив, свалилась на пол.

Контролер по надзору побежала за водой, вернувшись с кружкой, побрызгала ее лицо. Диана, открыв глаза, умоляюще посмотрела на Сазонова. Контролер помогла ей подняться с пола и, придерживая за талию, вывела из камеры. Сазонов вплотную подошел к Усольцеву.

— Если с ней что-нибудь случится, ты пойдешь под суд.

Усольцев хмуро посмотрел на него.

— Юрий Иванович, я одного не могу понять: почему вы так яростно эту шлюху защищаете? Ведь нам с вами придется за нее держать ответ.

— Да, придется. Но зачем руки распускать? А если она на вас жалобу напишет? Вы что, забыли, сколько на вас жалоб у меня в сейфе лежит? Я вам запрещаю к ней подходить.

В больнице Диана почувствовала пронзительную боль в животе, перед глазами заплясали разноцветные круги. До крови кусая губы, она глухо застонала. С трудом приподнявшись с дивана, потянулась к телефонному аппарату, но от новой боли рука обессиленно упала. В животе сильно зашевелился ребенок. "Нет, — прошептала она, — только не сейчас!" Накинув телогрейку на плечи, пошатываясь, она вышла на улицу. Открытым ртом втянула холодный воздух в легкие. Голова кружилась, боль в животе с нарастающей силой давила вниз. Она с тоской посмотрела в сторону постовой вышки, где стоял часовой. Состояние было такое, что ей хотелось броситься на колючую проволоку. Усилием воли она заставила себя вернуться назад.

Сазонов несколько раз звонил ей, но никто не отвечал. Словно предчувствуя беду, он вскочил и вышел из кабинета. Возле КПП увидел Усольцева, тот разговаривал с начальником караула. Когда он проходил мимо них, Усольцев замолчал и, зло поблескивая глазами, угрюмо посмотрел в его сторону. В коридоре больницы навстречу ему шла осужденная. Сазонов узнал ее, это была колонистская акушерка.

— Где Семенова?

Та молча показала на палату. Войдя, он увидел ее лежавшей на кровати. Диана слабо улыбнулась ему. Он подсел к ней, взял за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Плохо. Боюсь, придется рожать… Юра, я не хочу здесь рожать!

— А наверное, придется. Сегодня Усольцев дежурит, он сейчас стоит возле КПП, если я заеду на машине, сразу догадается, шум поднимет.

— Юра, я выйду сама. Ты меня за зоной возле котельной жди.

— У тебя что, крылья есть? — грустно усмехнулся он.

Она притянула его голову к себе и на ухо прошептала:

— Я подкоп вырыла.

Раскрыв рот, расширенными глазами он смотрел на нее.

— Да, это правда. Я потом тебе объясню, а сейчас иди. Как только стемнеет, я выйду. У меня начались предродовые схватки.

— Диана, ты что, всерьез?

— Ради твоего сына я на все способна. Иди, умоляю тебя. Ты только жди. Я выйду.

За зоной он направился в гараж. На машине проезжая мимо караульного помещения, увидел Усольцева, тот при виде его машины демонстративно повернулся спиной. В городе Сазонов поехал к своей однокласснице, которая работала в роддоме. Задолго до этого дня он рассказал ей историю с Дианой и о ее просьбе родить ребенка на воле. Вера согласилась принять роды у себя дома.

Сазонов, заскочив к ней домой, предупредил, что, возможно, ночью привезет Диану. Дождавшись темноты, он поехал в колонию и с выключенными фарами подъехал к котельной. Не выходя из машины, напряженно стал вглядываться туда, откуда должна была появиться Диана. Опустив стекло, ловил каждый шорох. Шли томительные минуты и часы, а ее не было. Волнение достигло предела, он рвался в зону, хотел узнать, что с ней.

Вместо этого вышел из машины, подошел к дереву и стал всматриваться во внешнюю, запретную зону. У него в голове не укладывалось, что она в таком положении могла вырыть подкоп. Он вспомнил ее слова: "Ради твоего сына я на все способна"… Послышался какой-то шум. Напрягая зрение, увидел движущегося вдоль основного ограждения солдата с собакой. При мысли, что именно в этот момент может появиться она и ее обнаружит собака, ему стало плохо, по телу прошел озноб. Солдат, обойдя ограждение, скрылся из виду. Облегченно вздохнув, Сазонов почувствовал слабость в ногах.

А Диана, как только стемнело, поднялась с кровати и пошла в кабинет. Закрыв дверь на ключ, она подошла к дивану, хотела отодвинуть, но от резкой боли закружилась голова, перед глазами запрыгали разноцветные круги. Стоя на коленях, положив голову на диван, она тяжело дышала. Постепенно боль утихла, тело от слабости трясло. Упираясь ногами о стенку, сжав зубы, чтобы не закричать от боли, она отодвинула диван. Немного отдышавшись, она с трудом опустилась в подкоп. Попробовала задвинуть диван на место, но сил не было. Голова кружилась, во рту было сухо. Немного передохнув, поползла. На полпути проход стал настолько узким, что она застряла в нем. Вначале она не могла понять, почему это произошло, но потом поняла, что мешает живот. Ее охватил страх. Она попробовала отползти назад, но, словно в тисках, была зажата с двух сторон. Мысль лихорадочно работала, она искала спасительный выход, но боль в животе не давала ей сосредоточиться.

В животе ребенок сильно зашевелился, ей показалось, что начинаются роды. "Не-ет…" — захрипела она и, не обращая внимания на боль, кусая губы до крови, освободила руку из-под тела. Ногтями вцепившись в землю, стала лихорадочно расчищать себе путь. Земля сыпалась на лицо. Она не чувствовала своих пальцев. Протолкнув тело вперед, поползла. Неожиданно голова наткнулась на препятствие. Проведя рукой над головой, она почувствовала пустоту. “Дошла!" — промелькнула мысль. Она нашла кирку, приподняв тело, начала расширять выход. Земля наверху была промерзлая и с трудом откалывалась, все слабее и слабее становились руки. Она настолько обессилела, что уже не могла поднять кирку.

Неожиданно она почувствовала, как низ живота сильно сдавило. Прекратив копать, руками хватаясь за живот, замерла. "Только не сейчас, ради Бога, потерпи! Умоляю, потерпи!" — всхлипывая, просила она. Ей хотелось кричать, выть, но она понимала, что ее мог услышать часовой. Сжав зубы, превозмогая невыносимую боль, она вновь начала долбить землю. Расширив выход, медленно стала подниматься. С трудом протолкнув плечи наружу, руками упираясь о землю, она попыталась вылезти, но не смогла, мешал живот.

В надежде увидеть Юрия она оглянулась по сторонам, но его не было видно. Приподняв голову, она посмотрела на небосклон: там, словно в хороводе, плясали звезды. Вновь, опираясь руками о землю, попыталась вылезти, но от страшной боли в глазах потемнело и из ее горла вырвался пронзительный крик.

Услышав этот крик, Сазонов рванулся с места. Перемахнул через колючую проволоку, пригибаясь, побежал вдоль забора. Он увидел ее. Подбежав, опустился на колени.

— Диана, — притрагиваясь к ней, тихо позвал он.

Жалобно плача, она прошептала:

— Юра, мне больно.

С трудом освободив ее от земли, взял на руки и, пригибаясь, побежал к машине. Положив ее на заднее сиденье, сел за руль и, выжимая из "Волги" все, на что та была способна, понесся в город. Когда он занес Диану в квартиру, Вера, увидев ее, вздрогнула.

Он сидел на кухне и с напряжением прислушивался к крикам Дианы. Неожиданно крик утих. В комнате, где она рожала, стало тихо. А потом неожиданно раздался детский плач. Он вбежал в комнату. Держа за ноги ребенка, вниз головой, Вера восхищенно произнесла:

— Вот это богатырь! Не меньше четырех килограммов.

— Юра, — слабым голосом позвала Диана.

Сазонов подошел к ней, опустился на колени.

— Вези нас обратно.

Вера повернулась к ней.

— Но мне еще надо с вами поработать!

— До рассвета я должна вернуться.

Вера посмотрела на часы.

— У вас еще времени достаточно.

Под утро "Волга" плавно остановилась возле ворот колонии. Сазонов вышел из машины, подошел к дверям караульного помещения, надавил кнопку вызова. Дверь открылась, появился начальник караула. Увидев Сазонова, сержант, как положено по уставу, отдавая честь, доложил:

— Товарищ подполковник, в карауле без происшествий.

— Я рад, что все нормально. А где Усольцев?

— Он в зоне, товарищ подполковник.

— Сержант, у меня к тебе просьба. Утром мне надо ехать на совещание в УВД, а машина, как видишь, грязная. С твоего разрешения, я заеду, помою ее.

— Понял, товарищ подполковник. Сейчас ворота откроем.

“Волга", проскочив КПП, помчалась к больнице. Диана с ребенком вбежала в здание. А он, развернув машину, поехал к мойке. Не успел подсоединить шланг к крану, как появился Усольцев.

— В мойке воды нет, — объяснил он.

— Жаль, а я хотел машину помыть. Утром к генералу на прием, а машина грязная. Придется за зоной холодной водой мыть.

Он сел за руль. Усольцев подошел к нему.

— Можно, я с вами поеду?

— Садись, — открывая дверцу, ответил он.

Подъезжая к воротам, Сазонов просигналил. Часовой открыл ворота. На смотровой площадке Сазонов остановил машину. Открывая капот и багажник, он весело посмотрел на солдат, которые и не думали проверять его машину.

— Орлята мои, осмотрите машину.

Подъезжая к штабу колонии, Сазонов повернулся к Усольцеву.

— Пойдем ко мне, у меня давно стоит бутылка армянского коньяка, по стопочке выпьем.

— В честь чего?

— В честь примирения.

— Спасибо, — угрюмо отказался тот, — на работе я не пью.

— А если бы я сказал, что у меня родился сын, выпил бы?

— Откуда у вас сын, если вы не женаты?

— У меня есть жена, только мы еще не расписаны. В ближайшее время распишемся.

— Ну, если так, то с удовольствием выпью.

В кабинете Сазонов из сейфа достал коньяк, поставил на стол.

— Жаль, что закуски нет.

— У меня консервы есть, — вставая, произнес Усольцев. Через несколько минут он вернулся. Разлив коньяк, Сазонов поднял свой стакан.

— Я хочу выпить за мать моего сына, за ее мужество, за ее любовь.

Одним залпом он выпил и, с аппетитом, макая черный хлеб в консервы, закусил Усольцев, думая о чем-то, смотрел на стакан.

— Николай Анатольевич, пей. После дежурства тебе положено отдыхать.

Усольцев выпил и молча стал закусывать. Сазонов по выражению его глаз видел, что тот все думает, кто же мать ребенка. Не было сомнения, что он обязательно продолжит разговор на чту тему.

— А когда родился? — наконец спросил Усольцев.

— Сегодня ночью, вернее, несколько часов тому назад.

Усольцев догадался, но не сразу поверил.

— Не может быть, — тихо произнес он.

— В жизни, Николай Анатольевич, всякое бывает.

— Когда вы успели? Я видел вас вместе несколько раз, и то на улице.

— А ты и не мог видеть. Я знал, что ты следишь за нами, и мы были осторожны.

— Вы что, всерьез решили жениться на этой… — но на полуслове остановился. — Тебя же из органов выгонят.

— Меня это не волнует. Меня больше волнует судьба Дианы. Я сегодня же напишу рапорт. Думаю, что проблем с моим увольнением не будет.

— Зря, — произнес Усольцев, — из-за бабы терять все… Думаю, с вашей стороны это неразумно. Вы просто исковеркаете свою жизнь. Ей сидеть и сидеть. Вы что, будете ее ждать?

— Безусловно, буду ждать.

— Хотя я на вас зол, но, честно говоря, мне вас жаль.

— Меня нечего жалеть, я счастлив.

— Кому нужно такое счастье? — буркнул майор. — И все-таки я не верю вам. Вы просто решили меня разыграть.

— Если не веришь, позвони в больницу, заодно поинтересуйся здоровьем Дианы и сына.

Усольцев, недолго думая, поднял трубку. В трубке раздался голос.

— Кто? — грубо спросил он. — Санитарка?.. Усольцев говорит. Где Семенова?

Усольцев слушал. Сазонов заметил, как сузились у него глаза. Бросив трубку на аппарат, он поднялся.

— Убедился?

Но Усольцев, лишь презрительно взглянув на него, молча вышел. Сазонов улыбнулся. Налив полный стакан коньяка, произнес тост:

— За вас, дорогие мои!

Потом позвонил в больницу, поинтересовался здоровьем осужденной Семеновой. Ему ответили, что она спит.

А потом Сазонов написал рапорт на имя начальника УВД с просьбой уволить его из органов. С этим рапортом он поехал к генералу. Начальник УВД, прочитав рапорт, снял очки и возмущенно посмотрел на него.

— Ты в своем уме? Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

— Понимаю, товарищ генерал.

— И ты, подполковник, после такого позора, меня, генерала, называешь "товарищем?" Знаешь, где твое место? Рядом с ней, только в мужской колонии.

Генерал все больше и больше выходил из себя. Сазонов заранее готовился ко всяким баталиям, поэтому терпеливо слушал его, понимая, что это только цветочки, ягодки будут впереди. Генерал поднял телефонную трубку.

— Сергей Романович, зайдите ко мне.

Минуты через три в кабинет вошел начальник политотдела. Генерал, ни слова не говоря, подал ему рапорт Сазонова. "Сейчас начнется", — подумал Сазонов.

Читая рапорт, полковник ехидно улыбался. Закончив читать, с презрением посмотрел на Сазонова.

— Честно говоря, подполковник, я не ожидал, что вы опуститесь до такой низости.

— Любовь, товарищ полковник, это не низость.

Зло блеснув глазами, Андреев подошел к нему. Сделав на лице брезгливую мину, с сарказмом произнес:

— Роман с преступницей вы, коммунист, считаете любовью?

— Думаю, да. И в доказательство я женюсь на ней.

— А это мы еще посмотрим, женитесь или нет. Не забывайте, что вам придется отвечать не только перед законом, но и перед партией. И если вам дорог партбилет, то у вас еще есть шанс одуматься, и не просто одуматься, а раскаяться за содеянное.

— Думаю, это не произойдет. А что касается партбилета, то он не может быть выше моего счастья.

Андреев, ехидно улыбаясь, со значением посмотрел на генерала, потом повернул голову к Сазонову.

— Я что-то но понял насчет партбилета.

— Вы все прекрасно поняли, — спокойно ответил Сазонов, достал из нагрудного кармана партбилет и положил перед ним на стол.

Андреев явно этого не ожидал и какое-то время не знал, как реагировать на такой неслыханный поступок.

— Подполковник, вы у меня под суд пойдете! — наконец угрожающе произнес он.

— Ничего из этого не выйдет, — улыбнулся Сазонов. — Чтобы отдать меня под суд, для этого я должен совершить преступление, а я…

— Да вы уже совершили преступление! — резко оборвал его полковник. — Вы допустили связь с осужденной, а это уже состав преступления.

— Вы ошибаетесь, товарищ полковник. Я допустил связь не с осужденной, а со своей женой.

— Она вам не жена, и я вам достаточно ясно ответил: мы этого не позволим.

— Поздно, товарищ полковник. Рапорт мною написан, законы я знаю не хуже вас и советую вам в мою личную жизнь не вмешиваться.

— Запомните, подполковник: я сделаю все, чтобы привлечь вас к уголовной и партийной ответственности.

Последняя угроза задела Сазонова. Чеканя каждое слово, он глухо произнес:

— Прежде чем привлекать к уголовной и партийной ответственности меня, я бы вам, товарищ полковник, советовал подумать о себе.

— Повторите, что вы сказали? — зло блеснул глазами Андреев.

— Думаю, слух у вас прекрасный и нет смысла повторять, а если не поняли, то могу разъяснить. Чтобы вам меня привлечь к ответственности, для этого надо иметь моральное право, а его у вас, к сожалению, нет. Если дело дойдет до парткомиссии, то перед членами парткомиссии я подниму два вопроса, касающиеся вас: первый — о ваших финансовых махинациях по строительству роскошной дачи, второй — о вашем моральном облике. Если память меня не подводит, два года тому назад вы отправили своего секретаря-машинистку Петрову в командировку. Но вместо командировки она это время провела с вами в доме отдыха. Как видите, улики достаточно серьезные, чтобы вас самого, партийного бога, вечно поучающего, кому как жить, привлечь к партийной ответственности… Тем, что я совершил свой поступок, я вреда никому не причинил. Я прекрасно знал, на что шел. Я полюбил осужденную, она свое получила сполна, хотя я сомневаюсь, что она могла совершить такое преступление, оно фальсифицировано. Но если и совершила преступление, это не значит, что она и я не имеем права на любовь Покажите мне закон, по которому запрещается любить. Вы такого абсурдного закона не найдете.

Круто повернувшись, Сазонов вышел из кабинета. Генерал посмотрел на растерянное лицо начальника политотдела, что-что, а этого он явно не ожидал, Сазонов словно его нокаутировал. Андреев молча смотрел на дверь, за которой тот скрылся…

— Сергей Романович, какое мы с тобой решение примем?

— Под суд его! — зло прохрипел полковник.

— А может, лучше сор из избы не выносить? Ведь фамилия у него в городе довольно известная. Могут возникнуть проблемы и не в нашу пользу.

— Воля ваша. Что хотите, то и делайте.

Генерал в душе ухмыльнулся. Он пропустил мимо ушей слова полковника, ему важно было, чтобы делу Сазонова не дать общественной огласки. Он уже заранее предчувствовал неприятные разговоры не только с отцом подполковника, но и с самим председателем горисполкома, который прочил Сазонова в зятья.

— Сергей Романович, у вас нет основания во всех грехах обвинять только меня одного. Если бы вы тогда на совещании не настояли, чтобы Сазонова назначили начальником колонии, ничего не случилось бы, мы же сами толкнули его в пропасть. А устоять против гарема не каждому мужику под силу. Да и без нашего наказания дома его ожидает большой скандал, ведь Уваров собирался выдать дочь замуж за него. Ты забыл, как на последнем совещании он недвусмысленно намекнул, что мы до сих пор его будущего зятя на такой должности держим. Думаю, когда до него дойдет, что его "любимый зятек" натворил, он нам этого не простит. Готовься к худшему. Предлагаю без шума, на основании его рапорта, уволить. Начальник политотдела хотел возразить, но генерал взял его под руку,

— Сергий Романович, если мы с тобой хотим уцелеть на своих местах, то самое благоразумное — уволить его по собственному желанию.

Но полковник никак не мог успокоиться.

— Подлец он! Пользуется положением своих родителей и нагло ведет себя! Другой давно бы на коленях стоял, а он из себя героя корчит. Для него эта преступница стала выше партийного билета, выше чести офицера. Я одного но могу понять: как я его раньше не раскусил? Вот подлец, еще вздумал меня шантажировать!

— Сергей Романович, вы не ответили на мой вопрос.

— Решайте сами! — выходя из кабинета, на ходу бросил Андреев.

Генерал опустился в кресло, барабаня пальцами по столу, посмотрел в окно. Вздохнув, поднял телефонную трубку и набрал номер отца Сазонова.

Иван Константинович, молча выслушав генерала, сквозь зубы процедил:

— Спасибо, генерал, ты здорово меня осчастливил, — и с такой яростью опустил трубку на аппарат, что аппарат вместе с трубкой вдребезги разлетелся.

Гневу его не было границ. Он буквально вылетел из кабинета. Секретарша, увидев выражение его лица, испугалась. За многие годы совместной работы она впервые видела его таким разгневанным. Он поехал к жене в институт. Без стука ворвался в ее кабинет. Елизавета Петровна беседовала с женщиной. Увидев взволнованное лицо мужа, вопросительно посмотрела на него.

— С мамой плохо?

— С мамой все нормально. Надо поговорить.

Женщина, извиняясь, быстро вышла из кабинета.

— Ты знаешь, что учудил наш сыночек? В зоне осужденная родила от него ребенка!

— Не может быть! — Елизавета Петровна побледнела.

Он рассказал о телефонном звонке генерала. Елизавете Петровне стало плохо. Она лихорадочно принялась искать в своей сумочке успокоительное. Проглотив несколько таблеток, с ужасом уставилась на мужа.

— Ваня, а может, все это не так и генерал что-то напутал?

— Ничего не напутал! Юрий сам признался им в этом. Вот дожили до какого позора…

Постепенно таблетки сделали свое дело. И уже более спокойным тоном Елизавета Петровна произнесла:

— Давай не будем делать поспешные выводы. Вечером придет Юра, и он нам все расскажет. Я думаю, что произошла какая-то ошибка, он на такое не способен.

Иван Константинович встал и, угрюмо глядя на жену, сказал:

— Твой сын на все способен. Он направился к выходу.

— Ваня, ты куда?

Он повернулся к ней и с горечью произнес:

— Тысячи людей мы с тобой воспитываем и учим, а единственного сына проморгали.

Подполковник Сазонов прямо из УВД поехал в колонию. Он спешил, понимал, что уже через пару дней ему не разрешат входить в зону. Его беспокоило состояние Дианы и ребенка.

Пройдя через КПП, прямиком зашагал в больницу. Диана, лежа на койке, кормила ребенка. Увидев его, стесняясь, прикрыла обнаженную грудь.

— Как сын? — присаживаясь, спросил он.

— Все хорошо. А как у тебя дела?

— Я рапорт написал. Увольняюсь.

— Зачем ты это сделал?

— Затем, моя дорогая, чтобы официально на тебе жениться и дать фамилию моему сыну. А сейчас ты мне запиши все, что вам необходимо. Поеду по магазинам покупки делать, надо спешить: скоро мне в зону не разрешат входить.

Пока они разговаривали, в палату беспрерывно заглядывали осужденные. По зоне уже ходили слухи, что Семенова ночью родила ребенка. Все были удивлены: для них это стало полной неожиданностью. Гадали, кто же его отец, но ни у кого и мысли не возникало, что отцом мог быть сам начальник колонии. Только одна Башня догадалась, кто отец.

Из зоны Сазонов поехал к командиру роты. С капитаном Федоровым он был в хороших отношениях, сейчас ему нужна была его помощь, чтобы скрыть следы подкопа. Но скрывая ничего, Сазонов рассказал капитану о подкопе. Тот, выслушав, по-мужски пожал ему руку.

— Юрии Иванович, не переживайте, все будет нормально. К вечеру подкопа не будет. Я его так ликвидирую, что никто никогда об этом не узнает.

— Спасибо, Саша, а то я переживал, что об этом узнает Усольцев.

После обеда он привез две коробки покупок. Посидев немного с женой и сыном, собрался уходить, но она, рукой удерживая его, спросила:

— Юра, как мы сына назовем?

— Если ты не возражаешь, мне бы хотелось его назвать именем моего погибшего деда, Николаем.

— Я согласна.

— Пожелай удачи, еду домой. Мне предстоит встреча с родителями. Это будет самый тяжелый разговор в моей жизни. Генерал, наверно, уже успел порадовать отца моим рапортом.

— Юра, ты только не горячись. Просто войди в их положение. Для них это большой удар… Удачи тебе, мы с сыном будем переживать за тебя.

Он наклонился и слегка прикоснулся к ее губам.

— Диана, я люблю тебя. Что бы ни случилось, мы будем вместе.

Он вышел из машины, посмотрел на свои окна. В одном из них увидел силуэт матери. Горькая улыбка пробежала по его лицу. Домой идти не хотелось, он чувствовал, что предстоит тяжелый разговор. Ему не хотелось разрыва с родителями. Несмотря на суровость отца и матери, он любил их. Минуя лифт, медленно стал подниматься вверх. Словно хотел оттянуть время встречи с ними. В прихожей сняв туфли, направился в зал. Иван Константинович из-под густых бровей свирепо посмотрел на сына. Мать, обратив к сыну заплаканные глаза, тихо произнесла:

— Юра, что ты наделал? Ты…

— Погоди! — резко оборвал ее муж и, подавшись вперед, грубым тоном задал вопрос: — Это правда, что в зоне заключенная родила от тебя ребенка?

— Да, папа, у меня родился сын.

— Да как ты, негодяй, посмел? — вскакивая с дивана, заорал отец. — Ты о нас подумал?

На него страшно было смотреть. Глаза его бешено сверкали, на шее вздулись вены. Сжав кулаки, он подскочил к сыну. Елизавета Петровна, предчувствуя непоправимое, встала между ними.

— Отойди! — рукой отстраняя жену, прохрипел Иван Константинович.

— Ваня, одумайся.

— Папа, выслушай меня, а потом скажешь все, что думаешь.

— Я тебя и слушать не хочу! Никогда не думал, что ты опустишься до такой омерзительной низости. При мысли, что ты лежал с этой грязной, вонючей осужденной, мне становится тошно и противно. Забери свои вещи, и чтобы духу твоего здесь не было. И запомни: с этого момента ты мне не сын. Такого позора в своем доме я не потерплю. На весь город прославил, хоть вешайся. Ты мне скажи, как теперь нам в глаза Уварову смотреть? Ведь они тебя чуть ли не зятем считали.

— Папа, выслушай меня, я уверен, вы меня поймете.

— Я сказал: вон из моего дома!

— Ваня, не горячись, давай выслушаем его, — вытирая слезы, попросила Елизавета Петровна. — Садись, — она указала сыну на диван, — рассказывай.

Молча выслушав Юрия, Иван Константинович встал, подошел к телефону, позвонил на междугороднюю. Назвав свое имя, он попросил, чтобы его соединили с Ленинградом. Через минуту он услышал голос матери.

— Мама, это я, добрый вечер.

— Здравствуй, сынок. Наконец дождалась от тебя звонка. Как Елизавета, Юра? Не болеете?

— Все нормально, живы, здоровы, тебе привет передают. Мама, как там наша Алена?

— Юра уже рассказал?

— Да, мама.

— Она славная. Между прочим, на меня похожа. В этом году в первый класс пойдет.

— Мама, Юра написал рапорт, увольняется. Как ты смотришь на то, если он к тебе переедет жить?

— Я буду очень рада, я давно об этом мечтала. А почему он увольняется?

— Приедет, все расскажет. Спокойной ночи, мама.

Положив трубку, он сел в кресло.

— Поедешь жить к бабушке.

— Папа…

— Я сказал достаточно ясно и не собираюсь повторять. Убирайся с моих глаз, не хочу тебя видеть.

Юрий грустно посмотрел на родителей.

— Я предвидел, что предстоит трудный разговор, но, честно говоря, такой реакции с вашей стороны не ожидал. Мне и в голову не пришло, что положение в обществе для вас будет дороже, чем судьба сына.

— А ты о своих поступках рассказывал нам? — запальчиво крикнул Иван Константинович. — Ты же нас в грош не ставил, когда свои темные делишки делал.

— Никаких темных делишек я не делал, просто встретил хорошего, замечательного человека и полюбил.

— И ты смеешь говорить о любви с этой преступницей?!

— Она не преступница, и очень жаль, что вы из моего рассказа не поняли, что она стала жертвой в руках преступников.

Ивана Константиновича выводила из себя невозмутимость сына.

— Слушая тебя, складывается впечатление, что с твоими мозгами не все в порядке. Облил дерьмом родителей и еще не чувствует себя виноватым? А как ты прикажешь нам с матерью людям в глаза смотреть? Мы же живем в обществе!

— Папа, мне надоело слышать одно и то же про это общество. А вы задавали себе вопрос, почему вы обществу так нужны? Вы им нужны до тех пор, пока при должностях, но все это — временное явление, придет срок, и вы уйдете на пенсию, и тогда этому обществу больше не понадобитесь. Оно быстро вас забудет…

— Хватит! — рявкнул Иван Константинович. — Прославил нас на весь белый свет и после этого у тебя хватает наглости мне мораль читать? Убирайся с моих глаз!

Юрий повернулся к матери.

— Мама, почему ты молчишь? У тебя же внук родился!

Елизавета Петровна, плача, отвернулась от сына.

— Слушайте, а может, я не ваш сын?

— Юра, не смей! — в истерике закричала мать.

— А как прикажете мне вас понимать? Вы что, хотите, чтобы я ради карьеры и вашего дурацкого общества отказался от собственного сына, как вы? Не выйдет. Я уже подал заявление в ЗАГС, на днях в колонии у нас будет бракосочетание. Милости прошу, дорогие родители! — круто повернувшись, он направился в свою комнату. Через полчаса, с чемоданом в руках, Юрий подошел к отцу.

— Папа…

— Убирайся! — не глядя на сына, сквозь зубы процедил тот.

Юра подошел к матери.

— Мама…

Она с каменным выражением лица холодно посмотрела на сына. Больше ни слова не говоря, он вышел из дома.

Сдав все дела новому начальнику колонии, майору Усольцеву, Сазонов стал ждать, когда ЗАГС сможет официально зарегистрировать его с Дианой. Через неделю вместе с представителем ЗАГСа он вошел в зону. Сотни осужденных, создав коридор, под аплодисменты проводили их в комнату дежурного по колонии. Для Юрия это было полной неожиданностью. Расписавшись, они вышли, и зона вновь встретила их громом аплодисментов. Башня, разнаряженная под старинный обряд, низко кланяясь, преподнесла им огромный каравай хлеба.

По закону им предоставили три дня. Они пролетели как одно мгновение. Диана проводила его до самого КПП.

— Юра, я люблю тебя, люблю, — прижавшись к нему, сквозь слезы шептала она.

С трудом оторвавшись от нее, он направился к выходу. В дверях оглянулся. Прижав сына к груди, она с тоской смотрела на него. Когда за ним закрылись железные двери, Диана почувствовала головокружение, земля уходила из-под ног. Чьи-то крепкие руки подхватили ее. Это была Зина.

Сазонов зашел к Усольцеву. Тот, ухмыляясь, предложил:

— Хочешь, еще на сутки продлю свидание?

— Спасибо. Что положено по закону, я взял. Я к тебе по другому делу. Следующее свидание мне положено через полгода. Так вот, если ты будешь преследовать мою жену, для тебя это будет конец.

— Это угроза?

— Как хочешь, так и понимай.

Прошло полгода. Сазонов, используя связи бабушки, устроился на работу. В стране произошли резкие перемены. Генсеком стал Андропов. КГБ пытался привести в чувство народ, разгулявшийся за время застойного правления пятикратного героя страны. За считанные дни люди словно подтянулись. У кинотеатров появились чекисты и стали проверять, кому положено смотреть кино, а кому положено находиться на рабочем месте. Стала укрепляться дисциплина, резко поднялась производительность труда. Посадили зятя Брежнева, Чурбанова. Покончил жизнь самоубийством когда-то всемогущий министр внутренних дел Щелоков.

У Сазонова появилась надежда добиться правды по делу Дианы. Два раза он ездил в Москву, пытался пробиться к генеральному прокурору, к новому министру внутренних дел, но так и не пробился. Для них государственные дела были куда важнее, чем частная жизнь отставного подполковника. Они были заняты чисткой своих аппаратов. Одних увольняли, других прямо из кабинетов в наручниках увозили в следственный изолятор. Никому не было дела до него. Даже однокашник его думал только об одном: как бы самому спасти свою шкуру.

Новая метла мела по-новому. Следственные органы МВД вновь стали раскручивать дело по Елисеевскому магазину. Директора приговорили к расстрелу. В ходе расследования прояснилась и подлинная роль в этом деле Дианы…

Как-то вечером Сазонов, сидя с Аленой в кресле, смотрел телевизор. В прихожей раздался звонок. Алена, проворно соскочив с колен отца, побежала открывать дверь. Немного погодя она вернулась, подбежала к отцу,

— Папа, там какая-то женщина с ребенком.

Вздрогнув, он с тревогой посмотрел на дочь и, тут же вскочив, в два прыжка очутился в прихожей. Резко распахнув дверь, он увидел Диану с ребенком на руках. Молнией промелькнула мысль, что она сбежала из колонии. Он хотел подойти к ней, но страх пригвоздил его на месте. Хотел что-нибудь сказать, но лишь шевелил губами.

И, словно читая его мысли, она сквозь слезы тихо проговорила:

— Юра, меня оправдали…

Опаленные крылья любви

Пролог. СХВАТКА СО СМЕРТЬЮ

Истекая кровью, физически ощущая дыхание смерти, полковник услышал голос, исходящий из тьмы Вселенной:

— Не мучай себя. Пошли за мной.

В ответ он отрицательно покачал головой и с трудом заставил себя открыть глаза. Приподнявшись, посмотрел на сидевшего рядом солдата. Обхватив голову руками, солдат тихо стонал. По его рукам стекала кровь. Недалеко от них, перевернутая на бок, горела боевая машина. Полковник хотел позван, солдата, но лишь слабо пошевелил губами. Сквозь пелену тумана он с тоской посмотрел на афганские горы. Там, за горами, была его Родина. Он закрыл глаза и вновь услышал тот же голос, исходящий из Вселенной.

— Пошли!

— Нет, — сквозь кроваво запекшиеся губы прохрипел он.

Но невидимая сила оторвала его от земли и кинула в черную бездну Вселенной. Летел он долго. Все сильнее наращивалось его падение. «Я же разобьюсь! — со страхом подумал он. — Пора парашют раскрыть!» Он дернул за кольцо, но парашют не раскрывался. Земля приближалась.

— Не-е-е-т! — разжимая зубы, закричал он и, отталкивая от себя смерть, открыл глаза.

Солдат по-прежнему сидел и, раскачиваясь, стонал. Полковник взглянул на разорванную свою гимнастерку и увидел внутренности. Гимнастерка была залита кровью.

— Кононов! — позвал он.

Но солдат даже не повернулся. Не слышал. Усилием воли разжав зубы, полковник снова прохрипел его фамилию. На этот раз солдат повернулся и на четвереньках приблизился к нему.

— Иголка, нитка есть? — еле слышно спросил полковник.

Солдат молча кивнул головой.

— Мочой смой руки, затолкай вовнутрь и зашей.

Солдат расширенными от ужаса глазами смотрел на полковника.

— Зашей, — вновь прошептал тот.

Солдат отрицательно покачал головой. Полковник понял, что при виде его обнаженных внутренностей солдат оцепенел от страха. Он был из молодых и впервые в жизни видел кровь.

— Кононов, перебинтуй свою голову, а потом делай то, что я тебе сказал, — стараясь придать голосу командирские нотки, скомандовал полковник.

Но он произнес это так тихо, что солдат, не расслышав, наклонился к нему и спросил:

— Товарищ полковник, что вы сказали?

Полковник медленно повторил.

— Я не могу! — отодвигаясь от него, затряс головой солдат.

— Можешь!

Но солдат отрицательно мотал головой. Губы его дрожали, но щекам текли слезы.

— Достань письмо, — указывая глазами на карман, прошептал полковник.

Солдат полез в нагрудный карман мундира полковника и вытащил конверт.

— Читай.

Солдат, словно не понимая, чего от него хочет полковник, продолжал молча смотреть на него. Веки у полковника смыкались. Изо всех сил он сопротивлялся небытию.

— Читай, — прохрипел он.

Солдат стал читать. Закончив, он посмотрел на полковника.

— Теперь ты понял, что я не имею права умирать?

Но солдат продолжал молча смотреть на него. Полковник догадался, что содержание письма не дошло до солдата.

— Прочти еще раз, — прошептали его губы.

Пока тот читал, веки предательски стали закрываться. Темнота приближалась. Свеча становилось все меньше и меньше.

— Пошли! — услышал полковник вновь тот же голос. — Хватит себя мучить!

— Нет, — сквозь зубы проскрипел он и открыл глаза.

Солдат молча смотрел на полковника.

— Дошло до тебя, почему я обязан жить? Двадцать лет я ждал этого признания. Ты слышишь, солдат? Двадцать лет надежды. Я прошу тебя, вырви меня из объятий смерти. Не дай мне умереть! Ты думаешь, мне будет больно? Нет! Сильнее пули есть другая боль! — прошептали его губы, и он вновь провалился в черную бездну Вселенной.

Глава первая. НЕОЖИДАННЫЙ ВЫБОР

Возле 10 «А» класса остановился юноша. Он взялся за ручку, чтобы открыть дверь, но неожиданно его охватило волнение. Сердце учащенно забилось. «Какие они теперь, ребята? Как меня встретят?» — десятки раз задавал он себе эти вопросы. Он учился в пятом классе, когда отца назначили помощником посла СССР в США. Семья поехала в Америку, и он учился там. Спустя пять лет отца отозвали обратно, и он вновь стал работать в МИД. Семья переехала в свою старую квартиру на Арбате.

Немного успокоившись, юноша открыл дверь. Класс непроизвольно повернулся к нему десятками лиц. Вера Петровна, классный руководитель, остановилась на полуслове и строго посмотрела на вошедшего. Юноша, увидев на себе любопытные взгляды ребят и Веры Петровны, покраснел. В классе стояла необычайная тишина. Первой опомнилась Вера Петровна.

— Русин? Володя? Ты? — неуверенно спросила она.

Он молча кивнул головой. Она подошла ближе и, восхищенно глядя на него, тихо произнесла:

— Боже мой! Да тебя и не узнать! Каким большим ты вырос!

А он, на целую голову возвышаясь над ней, еще сильнее краснея, продолжал молча смотреть на свою любимую учительницу. Класс словно проснулся. Ребята кинулись к нему. Лишь одна девочка осталась на месте. Как только он вошел, она сразу узнала его. Сердце бешено колотилось. Ей казалось, что оно вырвется из груди. Да, это был он. Она когда-то жила с ним в одном доме. Ходила с ним в один садик и пять лет, до его отъезда в Америку, сидела с ним за одной партой. С каждым годом, взрослея, она все чаще и чаще думала о нем. А потом поняла, что любит его.

Несколько раз приходила к ним домой и через домработницу передавала ему письма. Но ни на одно письмо он так и не ответил. Сейчас она тоже хотела встать и подойти к нему, но не смогла. Тело словно окаменело.

В классе стоял невообразимый галдеж. Ребята, окружив его, радостно приветствовали. Один из них, сняв очки, не скрывая восхищения богатырским ростом своего друга, что есть силы стукнул кулаком по его широкой груди.

— Пончик! Неужели это ты?

Володя, радостно улыбаясь, узнал его и заключил в свои мощные объятия.

— Отпусти… чертов медведь! Ты же мне кости переломаешь! — беззлобно закричал Андрей.

Вера Петровна отошла в сторону, села на стул и, улыбаясь, смотрела на ребят. Она знала их всех с первого класса, но до появления Володи не замечала, как они повзрослели…

Учительница заметила одиноко сидевшую Светлану. Лицо у девушки было бледное. Вера Петровна, чувствуя ее состояние, подошла к ней и нежно провела по ее пышным волосам.

— Подойди к нему, — тихо посоветовала она.

Девушка отрицательно покачала головой. Вера Петровна увидела в ее глазах слезы. Она громко сказала:

— Ребята, хватит, еще успеете наговориться. Садитесь по местам.

Володя ждал, куда она посадит его.

— А ты, Русин, сядешь со Светланой. Она сидит одна.

— Вера Петровна, а можно лучше с Андреем?

Вере Петровне хотелось сказать ему: погляди на девушку, она все эти годы ждала тебя. Но она не имела права открывать девичью тайну, которую та доверила ей в прошлом году.

— Вера Петровна, — громко попросил Андрей, — пусть сядет со мной.

— Ну что ж, пусть Русин выбирает сам, — согласилась учительница.

Класс словно замер. Ребята пристально смотрели на Володю. А он, не подозревая ни о чем, улыбаясь, сел к Андрею.

Светлана сидела с опущенной головой. Лицо у нее горело. До боли покусывая губы, она сдерживала себя, чтобы не выбежать из класса.

На перемене ребята вновь окружили Володю. Она все ждала, что он обратит на нее внимание, а он словно не замечал ее. Несколько раз их взгляды встретились, но он смотрел на нее спокойно и равнодушно…

Время шло, а Володя так и не подходил к ней. Он обращался с ней так же дружески, как и со всеми девчонками. Через месяц Светлана неожиданно забрала документы и ушла в другую школу.

Незаметно пролетело время. Володя закончил школу на золотую медаль. После выпускного вечера утром по традиции ребята пошли встречать восход солнца на Красную площадь. Володя, стоя со своим неразлучным другом Андреем, смотрел на стрелки часов Кремлевской башни и ждал смены часовых у мавзолея Ленина. Вся площадь гудела от шумных голосов выпускников. Он не видел, что буквально в нескольких шагах позади него стояла Светлана. Она, шепча заклинания, просила Бога, чтобы он повернулся к ней. Но он, весело разговаривая с Андреем, не поддавался ее гипнозу. Светлана хотела подойти к нему, но не смогла двинуться с места. Ноги словно приросли к месту. Когда из кремлевских ворот появилась смена часовых, толпа школьников оживилась, и все ринулись к мавзолею. Она потеряла Володю из вида. С трудом пробиваясь через толпу, стала искать его, но так и не нашла.

С Красной площади Володя, попрощавшись с ребятами, пошел домой. Дома его ждал торжественно накрытый стол. К нему, радостно улыбаясь, подошла Ксения Ивановна. Она была у них домработницей и с малых лет воспитывала его.

— Поздравляю тебя, Вовочка! — Она нежно поцеловала его в щеки.

— Спасибо, Ксения Ивановна. А где родители?

— Алексея Романовича в министерство срочно вызвали, а Ольга Викторовна пошла в парикмахерскую. Она обещала скоро прийти. Ты завтракать будешь?

— Нет, я немного посплю.

Проснулся он от прикосновения руки матери. Она сидела рядом и, нежно улыбаясь, смотрела на сына.

— Выспался?

Он утвердительно кивнул головой.

— Тогда вставай. Уже вечер. Ты проспал целый день. Отец давно сидит за столом, он ждет тебя.

Мать вышла, а он оделся, перед зеркалом придирчиво осмотрел себя, поправил галстук. Отец всегда проявлял недовольство, когда замечал, что сын его одет не со вкусом. В зале за большим обеденным столом сидел отец и просматривал газеты. При виде сына он отложил в сторону газеты, снял очки, придирчиво окинул его взглядом и рукой указал, чтобы сын сел рядом.

— Ну-с, молодой человек, как вечер прошел?

— Нормально, — коротко ответил Володя и тут же заметил, как от его ответа сморщилось лицо отца.

— Ты же будущий дипломатический работник, — нравоучительным тоном произнес Алексей Романович, — и тебе непозволительно отвечать так по-деревенски. Я понимаю, что школа не дала тебе светского образования, но ведь ты вырос не в простой семье!

Сын, зная характер отца, не хотел вступать с ним в полемику, но слова отца о школе задели его, и он решил в долгу не остаться.

— Прошу прощения, папа, — изысканно вежливым голосом произнес он. — Вечер прошел довольно интересно. Пришли все родители, за исключением вас. Было много пожеланий от учителей. Родители тоже выступали, но, к сожалению, у всех речи были тускловаты. Вот если бы вы, мой дорогой папа, были там, то ваша речь…

— Можешь дальше не утруждать себя, — оборвал Алексей Романович сына. — Слишком грубо пытаешься подколоть отца.

Володя, чтобы сгладить обстановку, обнял отца и прижал к себе.

— Папуля, я люблю тебя!

Алексей Романович отстранил его от себя, надел очки и строго посмотрел на него.

— Молодой человек, когда же вы в конце концов повзрослеете? Пора понимать, что детство уже давным-давно кончилось.

— Папа, даю честное комсомольское, что с сегодняшнего дня я уже повзрослел!

— По твоему лицу что-то не видно. Придется основательно заняться тобою. Твоя мать, воспитывая тебя, видно, многое упустила.

Он замолчал и с нетерпением посмотрел в сторону кухни, где хозяйничали Ольга Викторовна и домработница. Володя в душе обиделся, что отец так высказался в адрес матери, но промолчал. Ему всегда было трудно разговаривать с отцом. Тот постоянно следил за каждым его словом, за манерой его поведения. Не было дня, чтобы он не делал ему замечания. Он нудно, из года в год, добивался от него светских манер. Алексей Романович не скрывал своей надежды на то, что сын в будущем станет дипломатическим работником. И заранее зная тонкости этой работы, готовил к ней сына.

Ужин подходил к концу, когда Володя неожиданно заявил, что собирается поступать в военное училище. За столом установилась гробовая тишина. Алексей Романович с вилкой в руке замер, потом осторожно положил ножик и вилку на край тарелки и вопросительно посмотрел на сына.

— Неудачная шутка? — строго спросил он.

— Нет, папа, это вполне серьезно, — стараясь не смотреть на отца, глухим голосом отозвался Володя. — Я давно хотел вам об этом сказать, но не хотел вас расстраивать.

— У тебя это окончательное решение или временная вспышка детства?

— Окончательное, папа, — прямо глядя в глаза отца, твердо ответил сын.

— Володя, одумайся! Ты в своем уме? — взволнованно прошептала Ольга Викторовна и с ужасом взглянула на хмурое лицо мужа.

— Что, уважаемая Ольга Викторовна, смотрите на меня? Я надеюсь, вы не будете отрицать блестящего результата вашего плодотворного воспитания. Вот теперь полюбуйтесь своим сыночком.

Отец замолчал и пальцами забарабанил по столу. По его лицу было видно, что заявление сына настолько его ошеломило, что он был в растерянности и не знал, что ответить. Ольга Викторовна с тревогой смотрела на мужа.

— Да… — наконец после длительной паузы произнес Алексей Романович, — значит вы, молодой человек, решили стать солдафоном?

— Не солдафоном, а офицером, — не реагируя на колкость отца, спокойно ответил Владимир.

— А какая разница между солдафоном и офицером? — усмехнулся тот. — В армии что генерал, что солдат, а ответ один и тот же: есть, так точно, никак нет! И что любопытно, при этом особого ума не надо. Ать-два — и все готово!

— Папа, лично я так не думаю.

— Прошу меня не перебивать! — повысил голос Алексей Романович. — Позвольте, молодой человек, вам задать один вопрос. Когда вы заявили нам о своем решении, вы подумали о традиции нашего рода?

— Папа, но ведь дядя Костя военный!

— Молодой человек, твой дядя — родственник по материнской линии и никакого отношения к нашему роду Русиных не имеет, хотя ты об этом прекрасно знаешь. И военным его сделала война. Я не собираюсь тебе напоминать историю нашего рода, но не мешало бы знать, что твой прапрадед при государе Петре Первом был заморским послом в Шотландии. Впрочем, ты об этом прекрасно знаешь. Знаешь и то, что это наша родовая династия, и все же осмеливаешься разрушить это? Не выйдет! Есть вещи выше, чем личное! И впредь, прежде чем глупость говорить, подумай, о чем говоришь и каково значение этой глупости. Ты — мой наследник. У тебя прекрасные внешние данные, в совершенстве владеешь английским, французским. Офицером стать — для этого много ума не надо. Любой дурак может им стать, а вот стать дипломатическим работником не каждому смертному дано. Это удел избранных.

— Папа, я с тобой не согласен!

— Попрошу меня не перебивать! — Отец стукнул ладонью по столу. — И свое согласие или несогласие оставь при себе. Но запомни одно. Я не позволю тебе нарушать вековые традиции моих предков. Они верой и правдой служили отечеству и приносили больше пользы, чем солдаты на поле боя.

— Победную точку на поле боя ставит солдат, — спокойно произнес Володя.

— Ошибаешься, молодой человек! — откидываясь на спинку стула, отозвался Алексей Романович. — Победную точку в битве государства ставит не солдат, а дипломат.

— Капитуляцию Германии подписывал не дипломат, а маршал Жуков, — не сдавался Володя.

Алексей Романович надел очки и некоторое время с интересом рассматривал сына.

— Плохо, молодой человек, историю знаешь! Запомни; военными командуют гражданские, и военные нужны в определенный период истории. Позволь спросить, а кто сейчас твой Жуков?

Володя молчал.

— То-то, — усмехнулся отец. — Я думаю, что у тебя еще достаточно времени, и утром надеюсь услышать от тебя более благоразумное решение. — Он встал и направился к себе в кабинет.

Все это время, пока шла полемика между ними, Ольга Викторовна с надеждой поглядывала на мужа. Она хотела, чтобы он отговорил Володю. Ее пугала мысль, что сын станет военным да еще десантником. Только на минуту представила, как он прыгает с парашютом, и вздрогнула от этой картины. Она подсела к нему и положила руку ему на плечо.

— Сынок, ты не горячись. Лучше послушай отца. Ведь он тебе добра хочет. Он жизнь прожил. Ему виднее.

— Мама, прошу тебя, не надо. Не отнимай те мою мечту! Я с первого класса об этом мечтаю. Не говорил вам, потому что знал, как отец на это отреагирует. Я не обижаюсь на отца. Я понимаю его, но и вы поймите меня. Это моя мечта! Я ею живу!

— Володя, милый, ну зачем тебе это военное училище?

— Мама, — вставая, решительно произнес он, — позвольте мне выбрать то, что мне по душе, а не то, что выгодно отцу. Родовая династия не означает навечно привязанную цепь. Рано или поздно кто-то ее разорвет.

— Я не хотела бы, чтобы это был именно ты. Я на тебя большие надежды возлагала…

Володя молча ушел к себе. А Ольга Викторовна позвонила брату. Он был генералом и работал в Министерстве обороны.

— Костя, здравствуй, это я, Оля. Ты мне срочно нужен.

— Что-то случилось? — встревожился брат.

— Володя собирается в военное училище поступать, — прямо в трубку расплакалась она.

— Отлично! — весело прогудел брат. — Из этого гренадера получится хороший офицер.

— Ты думаешь, что мелешь? — почти закричала она. — Алеша в шоковом состоянии. Костя, немедленно приезжай! Ты должен отговорить его от военного училища.

В трубке было тихо.

— Костя, ты слышишь меня?

— Слышу, слышу, — раздался вялый голос. — Только ты на часы посмотри. Уже поздно. Завтра после работы приеду и поговорим. Хотя я бы на вашем месте не мешал парню. Парень он с головой и…

— Нет! — обрывая брата, закричала она. — Только через мой труп!

— Ладно, не горячись. Завтра приеду и поговорим.

Ольга Викторовна вошла в кабинет мужа. Он сидел за рабочим столом и перелистывал бумаги в папке. Увидев жену, отложил папку в сторону.

— Я Константину звонила. Обещал завтра приехать и поговорить с Владимиром.

— Напрасный труд, — хмуро произнес он. — И можешь не рассчитывать на своего брата. Ведь это благодаря ему твой сын хочет стать военным. Я давно замечал, как у него глаза блестят при виде погон дяди. Если бы он мне раньше сказал, что хочет военным стать, я бы остался в Вашингтоне, и он поступил бы там в университет. Ты знала, что он хочет стать военным?

Она отрицательно покачала головой.

— Да-а-а… — осуждающе протянул он. — В системе твоего воспитания что-то не сработало.

— Алеша, я с тобой не согласна. Не я одна его воспитывала. Ты тоже…

— Прошу извинения, но дальше можешь не продолжать, — оборвал он. — У меня много работы.

Она с укором посмотрела на мужа, тяжело вздохнув, вышла.

Утром за завтраком Алексей Романович, выжидательно поглядывая на сына, терпеливо ждал, когда тот заговорит, но завтрак подходил к концу, а Володя молчал. Первым не выдержал Алексей Романович.

— Ну и что вы, молодой человек, утешительного нам скажете?

— Папа, я устал от твоего «молодой человек»! У меня имя есть! — не глядя на отца, сердито произнес сын.

Алексей Романович, отложив в сторону вилку, удивленно посмотрел на сына. Володя, словно не замечая взгляда отца, спокойно ел.

— Володя, как ты смеешь с отцом таким тоном разговаривать! — возмутилась мать.

— Тон, мама, обыкновенный. Только не надо драматизировать.

— А я ничего другого от него и не ожидал, — с сарказмом произнес Алексей Романович. — Это, уважаемая Ольга Викторовна, плоды воспитания ветвей вашего рода,

Володя заметил, как побледнело лицо матери и, чтобы избежать надвигающегося скандала между родителями, быстро встал и вышел из дома.

Вечером приехал Константин Викторович. Семья сидела и ужинала. Алексей Романович, увидев улыбающееся лицо генерала, на его приветствие коротко буркнул «Здрасте» и молча продолжал пить чай,

— Костя, ты ужинать будешь? — спросила Ольга Викторовна.

— Я голоден! — громко возвестил тот и опустился на стул.

Под его грузным телом стул жалобно заскрипел и чудом не поломался. Генерал был крупного телосложения. Под стать ему вырос и племянник. Алексей Романович был тоже высокого роста, но худощав.

Ольга Викторовна с нетерпением поглядывала на брата. Все ждала, когда он заговорит. А тот, словно не замечая взглядов сестры, с аппетитом ел все, что было на столе. Алексей Романович несколько раз с усмешкой посмотрел на генерала. Но генерал, нарушая все правила поведения за столом, установленные Алексеем Романовичем, продолжал шумно, с аппетитом есть. Закончив еду, генерал, довольный сытным ужином, откинулся на спинку стула. Алексей Романович что-то пробурчал себе под нос, сослался на занятость и ушел к себе.

— Ну что, племянничек, готов к моей агитационной пропаганде? — обнимая Владимира за плечи, весело спросил генерал.

— После такого ужина, дядя Костя, я думаю, что твоя пропаганда эффекта не даст.

— Ты так думаешь? — ухмыльнулся Константин Викторович.

Володя, влюбленно глядя на дядю, пожал плечами.

— Так вот, дорогой мой юный друг. Если ты думаешь, что я тебя буду агитировать не поступать в военное училище, то ты заблуждаешься. Я не для этого приехал.

— Костя, ты в своем уме? — удивилась Ольга Викторовна.

— Оля, попрошу в мужской разговор не вмешиваться, — довольно спокойно, но твердо произнес брат. — Так вот, Володя. Честно говоря, для меня твое решение — полная неожиданность. Я не припоминаю, чтобы дети из такого сословия поступали в военные училища. Сейчас офицерские кадры в основном из низших и средних слоев. Ну и, конечно, по традиции дети самих военных. Правда, почему-то мой шалопай не пошел по моим стопам, а сейчас дурью мается. Места себе не находит. Хотя бы институт закончил. Ну ладно, ему виднее. Я хочу с тобой откровенно поговорить о настоящей офицерской жизни, о которой мало кто знает. Вот за этими генеральскими звездами кроется многое…

Он замолчал и, думая о чем-то своем, молча смотрел перед собой. Потом перевел погрустневшие глаза на племянника.

— Я познал боль. Горечь потери боевых друзей. Страдание. Слезы радости и горя. Кровь и пот. Унижение и гордость победы. И если бы мне жизнь дала право все начать сначала, без сомнения, прошел бы этот же путь. Но я о другом… Чтобы стать офицером, надо любить свою профессию. Но и это не главное. Самое главное, надо любить солдата. Вот без чего нельзя стать настоящим офицером. Ибо в армии солдат беспомощен и не защищен перед командиром… Я не хочу говорить тебе о лишениях, которым подвергается офицер. За свою службу моя семья сменила двадцать три квартиры. 18 раз я грузил контейнеры. Говорят, три раза переехать — равносильно пожару. А сколько раз, выходит, я горел? Мои дети родились в разных точках Советского Союза. И чтобы все это выдержать, надо до фанатизма быть преданным своей профессии… Конечно, если я у тебя сейчас спрошу, готов ли ты к таким испытаниям, я не сомневаюсь, ты ответишь, что готов. Но, к сожалению, многие по молодости лет рвутся в военные училища, а потом не выдерживают, и начинается для них полоса мучений. Да, да, — заметив удивленный взгляд племянника, произнес генерал. — Я не оговорился. Вот тебе свежий пример. На днях я был с проверкой в одном военном округе и мне пришлось побеседовать с двумя молодыми офицерами. После училища они прослужили год и подали рапорты на увольнение. В беседе заявили, что ошиблись в выборе профессии, что работа с солдатами не для них и т. д. Никто их, естественно, за это не уволит. С ними провели работу, но они настаивали на увольнении. Когда они поняли, что их не уволят, начали пить, не выходить на работу. В итоге «за дискредитацию звания офицера» их разжаловали до младших офицеров. Но они продолжали пить и не выходить на работу. В конце концов против них возбудили уголовное дело. Их будут судить. А жаль ребят. Им всего по двадцать два года.

— Зачем их держать? — подал голос Володя. — Раз не хотят служить, пусть уходят.

Генерал усмехнулся и положил руку на плечи племяннику,

— Это на гражданке так делается: заявление написал и — привет начальнику. А в армии свои законы и очень суровые. Их четыре года государство бесплатно кормило, одевало, учило. Потратило огромные деньги, а они при первых же трудностях рапорты пишут… Я к чему все это? Да чтобы ты среди этих молодых офицеров не очутился! Ты живешь в хоромах, ни в чем не нуждаешься. Никто тебя не обматерил, никто тебя не облаял, а в армии все это познаешь и испытаешь на собственной шкуре. Мой добрый тебе совет: прежде чем офицером стать, испытай самого себя. Для этого вначале поступи в институт, куда тебе отец предлагает. Проучись с годик, окунись в безоблачную студенческую жизнь и если после этого тебя потянет в серую солдатскую казарму, тогда с Богом!

— Дядя Костя, я не хочу зря терять год. То, что вы мне рассказали, это меня не пугает. Я…

— Молчи! — оборвала мать. — Ты слушай, что он тебе говорит. Он седой стал от такой жизни, а у тебя еще молоко на губах не высохло.

Генерал долго беседовал с племянником и в конце концов убедил того, что надо поступать в институт. Когда Володя согласился, мать от радости расцеловала его. После беседы с племянником генерал заглянул к Алексею Романовичу. Тот сидел за столом и просматривал газеты.

— Ну что, уважаемый генерал? Надеюсь, ваша беседа была плодотворной?

Константин Викторович уловил в его голосе скрытую усмешку, но сделал вид, что не понял ее и спокойно ответил:

— Не каждому дипломатическому работнику по зубам кое-какие вещи. Посоветовал твоему сыну поступать в институт, а там видно будет. Но… Алексей, а ведь он действительно хочет стать военным.

— Нет! — резко произнес Алексей Романович. — Этому не бывать!

— А если он ослушается и решит по-своему?

— Если он это сделает, то он мне не сын!

— Ну это уж слишком, — нахмурился генерал. — Из него получился бы настоящий офицер. С его гренадерским ростом и физическими данными звезды на погоны посыплются, как из рога изобилия. Он будет генералом!

— Толку от вас, генералов, — съехидничал Алексей Романович.

— Попрошу не оскорблять, — вставая, хмуро произнес Константин Викторович.

Алексей Романович почувствовал, что задел генерала за живое и во избежание ссоры встал, подошел к нему и, дружески посмеиваясь, усадил его обратно. Потом из бара достал бутылку коньяку, разлил по рюмкам.

— Ты, Константин, на меня не обижайся. Пойми меня, дипломатическая работа — это традиция нашего рода, а он у меня единственный наследник. Я его готовил не для окопной жизни. У него блестящее будущее. И ты это должен понять.

— Я-то давно понял тебя, а вот поймет ли тебя он?

— Сейчас не поймет, поймет после. Давай выпьем, а то я уж забыл, когда с тобой пил.

Они выпили. Генерал поинтересовался:

— Алексей Романович, что слышно в верхах?

Тот неопределенно пожал плечами. По глазам было видно, что он не хочет вступать в разговор на эту тему.

— Ну, а что слышно среди генералитета? — задал встречный вопрос Алексей Романович.

— Военная тайна! — тонко улыбаясь, ответил генерал.

Алексей Романович усмехнулся и налил еще коньяку.

Какое-то время они молча, маленькими глотками, пили. Каждый понимал смысл вопроса, который они задали друг другу. В верхних эшелонах все упорнее шли слухи, что дни Хрущева сочтены.

— А какую позицию занимает генералитет по вопросу современной политики Хрущева?

— Мы — нейтралитет! — коротко ответил генерал.

— Это солдат может так отвечать, — не согласился Алексей Романович, — а ты генерал, и судьба страны для генералов не должна быть безразлична. Или ты забыл Карибский кризис?

— Нет, Алексей, я не забыл! Но только смею напомнить, что Карибский кризис — это дело рук не военных, а ваших дипломатических умников. Это с вашей подсказки Хрущев ракеты решил на Кубе разместить. Мы, военные, вне политики и особенно вне решения внутренних вопросов при дележке власти,

— Выходит, уважаемый генерал, армию не интересует, кто у руля и куда он рулит?

— Кто у руля и куда он рулит, это не наше дело. У нас совсем другая задача.

— Да-а… — покачал головой Алексей Романович. — Не думал, что генерал-полковник, занимающий солидную должность, так примитивно рассуждает. Армия вне политики — это солдафонское мышление! — Увидев, как побагровело лицо генерала, Русин замолчал и поспешно налил себе коньяку. — Мой генерал, по выражению вашего лица чувствую, что мои слова задели вас. Прошу так близко не принимать к сердцу.

— Принял, еще как принял, уважаемый дипломатический работник высшего класса. Но запомните одно: тот политик, который свои внутренние дела хочет решить с использованием армии, тот не политик, Он не добра желает своему народу, а крови. У армии оружие, и благодарите Бога, чтобы оно молчало.

Генерал встал, с неприязнью посмотрел на холеное лицо родственника, попрощался и вышел.

К великой радости родителей, Володя сдал документы в институт международных отношений. Первый экзамен он выдержал на «отлично», а так как школу он закончил с золотой медалью, автоматически стал студентом. Но с первых же дней студенческой жизни он понял, что его по-прежнему тянет в военное училище. Он часто ругал себя, что послушался дядю,

Осенью, когда тихо и мирно проводили Хрущева на пенсию, отца вновь направили работать в посольство СССР в США. Володя остался в Москве с домработницей. Учеба давалась ему легко, и он без труда на одни пятерки сдал все экзамены зимней сессии. Он окончательно решил дотянуть до лета, забрать документы и поступать в военное училище. Чтобы время даром не терять, стал заниматься самбо. После первой же тренировки тренер вызвал его к себе и спросил, занимался ли он раньше борьбой. Володя уклонился от подробного ответа, лишь сказал, что тренировался самостоятельно. Парень явно удивил тренера. «Если им заняться, — размышлял тот, — из него получится большой мастер». Не знал он, что «новичок» пять лет в Америке занимался у старика-китайца Ли, отца своего друга, у которого и постиг тайны восточного единоборства.

К майским праздникам, неожиданно для многих на отборочных соревнованиях Русин занял первое место и был включен в сборную команду «Спартака» для участия в чемпионате РСФСР. Без особого напряжения молодой гигант побеждал своих соперников. В финале ему пришлось бороться с многократным чемпионом страны Готадзе. Схватка с первой же минуты сложилась для Русина довольно неудачно. Темпераментный Готадзе буквально ошеломил его. Время подходило к концу, а он проигрывал много баллов своему сопернику. Тренер Самородов сидел в стороне и спокойно смотрел на схватку. Серебро, которое уже, считай, лежало в кармане у его ученика, было высшей пробы. Это был ошеломляющий успех. Все поздравляли его и спрашивали, где он такого самородка нашел. В ответ тренер только улыбался и разводил руками.

…В очередной раз пытаясь поймать противника на прием, Русин поскользнулся и сам попался. Готадзе бросил его на ковер и, захватив руку, применил болевой прием. Русин почувствовал в предплечье страшную боль. Ему показалось, что еще немного — и рука сломается. В знак поражения он поднял руку, чтобы хлопнуть по ковру, но увидев злорадную, победную улыбку противника, замер. Боль становилась невыносимой. Владимир закрыл глаза и неожиданно, как наяву, увидел лицо своего учителя Ли. Старик спокойно смотрел на него. «Ван, — тихо произнес Ли, — физическая боль — это не самая страшная боль. Сильнее ее другая боль».

Он открыл глаза. Старик исчез. Он посмотрел на противника и вновь в глазах Готадзе увидел ту же злорадную улыбку. На какую-то долю секунды Русин потерял контроль над собой, и его рука, сделав молниеносное движение, коснулась тела противника. Русин увидел, как у Готадзе расширились зрачки глаз. Словно рыба, он глотал воздух. Воспользовавшись его шоковым состоянием, Русин освободился от его захвата, вскочил на ноги. Зал, не понимая, что произошло, замер. Судья опустился на колено и посмотрел в глаза Готадзе. Потом он повернулся и рукой подозвал медработника. Врач подбежал к Готадзе, осмотрел его и сунул под нос вату с нашатырным спиртом. Готадзе несколько раз мотнул головой. Потом приподнявшись с ковра, неуклюже встал, словно не соображая, что с ним произошло, и, медленно пошатываясь, сошел с ковра.

— Вы будете бороться? — спросил судья у Готадзе.

В ответ Готадзе отрицательно покачал головой. Судья подозвал к себе своих помощников и стал с ними совещаться. Ни судьи, ни тысячи болельщиков не могли понять, почему Готадзе прекратил борьбу. И лишь один человек, тренер Русина, заметил молниеносный, никому не понятный болевой прием, который применил его подопечный. Русин посмотрел в сторону понуро сидевшего Готадзе и направился к судьям. Тренер, наблюдавший за ним, понял его намерения, быстро подбежал к нему и преградил дорогу.

— Не надо, — хватая его за локоть, зло зашипел он, — ты чемпион!

Русин молча отстранил его руку, подошел к главному судье и сказал, что он применил недозволенный прием. Судья недоверчиво посмотрел на него. Владимир, чтобы убедить судью в достоверности своих слов, слегка коснулся пальцем его тела, и не оглядываясь, направился в раздевалку. Он не видел, что судья, как и Готадзе, глотая воздух, расширенными глазами смотрел ему вслед. Владимиру Русину зачли поражение.

В раздевалке к нему подошел его тренер,

— Слушай, парень, я много на свете видел дураков, но среди них ты чемпион! Надо быть идиотом, чтобы своими собственными руками золото отдать!

— Василий Арнольдович, он честно победил, — спокойно отозвался Русин, — Вы же видели, что я применил запрещенный прием.

— А мне наплевать на твою честность! — взревел тренер.

— А мне нет. Поэтому нам с вами не по пути. Прощайте, Я ухожу.

— Ну и катись! — вне себя от ярости закричал тренер.

Сдав все экзамены и зачеты за первый курс, Володя забрал документы из института. Он твердо решил поступать в военное училище. По дороге домой решил заглянуть к дяде на работу. В Министерстве обороны он сказал дежурному подполковнику, к кому он пришел, и через минуту в сопровождении посыльного поднялся на третий этаж. В обширном кабинете за длинным полированным столом сидел дядя. Константин Викторович, увидев племянника, широко улыбнулся и пошел к нему навстречу.

— Рад тебя видеть, — крепко обнимая за плечи племянника, прогудел генерал. — Садись, рассказывай, какими судьбами ко мне?

— Проходил мимо, думаю, дай зайду, а то я ни разу не был у вас.

— Как у тебя дела?

— Нормально, — ответил Володя.

— Вот и прекрасно!

Володя неожиданно засмеялся.

— Что случилось? — спросил генерал.

— Нет, ничего. Просто вспомнил, как в прошлом году после выпускного вечера отец тоже спросил, как дела, а я ответил «нормально». Так он мне за такой ответ целую лекцию прочитал.

— Ты, Володя, на отца не обижайся. Мужик он неплохой. Работа у него такая. Как у тебя с учебой?

— Дядя Костя, я сейчас из института документы забрал. Решил в военное поступать.

— А родители знают?

— Нет, когда поступлю, тогда напишу.

— Не завидую им, когда они такое письмо получат. От Оли и мне влетит. А ты хорошо подумал?

— Если бы не подумал, то документы не забрал бы. Кстати, чтобы вы не сомневались в моих словах, прошу посмотреть, как я закончил первый курс.

Он протянул зачетную книжку. Константин Викторович, перелистывая ее, несколько раз покачал головой.

— Ну что ж, Володя, — возвращая книжку, произнес он, — я рад, что ты твердо стоишь на своем. Но хочу тебе еще один добрый совет дать. Прежде чем поступать в военное училище, послужи рядовым солдатом. Похлебай солдатскую кашу.

— Нет, дядя Костя, я и так год потерял, а солдатскую кашу поем без солдатской робы.

Генерал некоторое время молча смотрел на племянника. Потом надавил на клавишу селектора.

— Слушаю вас, Константин Викторович.

— Аркадий Семенович, захватите за прошедшие сутки сводку чрезвычайных происшествий по войскам и зайдите ко мне.

Через минуту в кабинет вошел полковник. Мельком взглянув на парня, он вытянулся перед генералом.

— Познакомьтесь, это мой племянник. Собрался в военное училище поступать, а я ему советую прежде чем офицером стать, послужить солдатом, а он говорит «не хочу зря год терять», Аркадий Семенович, я попрошу вас, прочтите нам сводку о чрезвычайных происшествиях в Вооруженных Силах.

Полковник открыл папку.

— За прошедшие сутки в войсках допущено 210 чрезвычайных происшествий. Из них: погибло 79 военнослужащих… Возбуждены уголовные дела…

— Достаточно, Аркадий Семенович. Спасибо.

Когда полковник вышел, Константин Викторович посмотрел на племянника.

— Володя, я не собираюсь комментировать эти цифры. Ты парень неглупый и уже кое-то понял. Но ты за этими сухими цифрами должен на минуту представить лицо матери того погибшего солдата, которой почтальон принесет телеграмму. Лично я и врагу этого не пожелаю. И это в мирное время! Если бы была война, то в войне есть оправдание. Но в мирное время оправданий не может быть.

— Дядя Костя, а от чего солдаты гибнут?

— Это долгий разговор, Володя. Много есть причин, но самая главная причина — это отношение офицеров к своим обязанностям. От них полностью зависит порядок и дисциплина в армии. На их совести, в большинстве случаев, гибель и увечье солдат. Есть ряд дивизий, где в течение многих лет нет ни одного ЧП. Там работают настоящие офицеры. Я верю в тебя. Со временем ты станешь крупным военачальником. И очень хотел бы, чтобы ты свою карьеру начал с должности рядового. Со временем ты поймешь меня…

Спустя месяц Володя в чем мать родила стоял перед членами призывной комиссии. В кабинете их было человек восемь. Женщина-врач, любуясь богатырским телосложением призывника, задала вопрос:

— В детстве болели?

— Нет, — коротко ответил Володя.

— Русин, куда бы хотел пойти служить? — спросил военком.

— Я буду поступать в военное училище. Хочу стать десантником. Если можно, то прошу в десантные войска.

— А зачем тогда в армию? — удивленно спросил полковник. — Зачем зря год терять? Обратитесь в четвертый отдел, и вас оформят для поступления в училище.

— Товарищ полковник, прежде чем стать офицером, хочу солдатом послужить.

— Ну и зря… Может, передумаешь?

Русин отрицательно покачал головой. Спустя несколько дней ему вручили повестку. Его призывали в Советскую Армию.

Прослужив год, познав все «прелести» солдатской жизни, похлебав солдатскую кашу, к которой после изысканных домашних блюд долго не мог привыкнуть, он поступил в Рязанское высшее военное училище.

Глава вторая. ВСТРЕЧА

На перроне железнодорожного вокзала в ожидании пассажирского поезда стояла белокурая девушка и ела мороженое. Проходившие мимо четверо молодых парней, увидев ее, остановились. По их глазам можно было понять, что они изрядно навеселе. Ребята, ухмыляясь, смотрели на девушку. Девушка не выдержала и тоже недовольно посмотрела на них.

— Саша, а чувиха классная, — чмокнув губами, обратился белобрысый парень к своему долговязому дружку.

— Может, поделишься? — подошел к девушке долговязый.

— Всю жизнь мечтала, — съязвила девушка и хотела уйти, но они преградили ей дорогу.

Тогда она повернулась к ним спиной.

— И попка ничего, — раздался сзади голос.

— Нет, спереди лучше. Грудь у нее полтыщи стоит.

— Ты чего отвернулась? Брезгуешь?

Один из парней, обхватив руками ее плечи, попытался повернуть девушку,

— Убери грязные лапы! — поворачиваясь, отбросив его руку, крикнула она.

— Саша, а она брыкается, — хмыкнул белобрысый парень и потянулся рукой к ее груди.

Девушка, недолго думая, влепила ему оплеуху. Они, не понимая, что произошло, опешили. Первым пришел в себя белобрысый.

— Ты, сука, на кого руку подняла? — надвигаясь вплотную к ней, зашипел он.

— Попробуй только притронуться, — спокойно сказала она. — Вон муж идет. Я посмотрю, какой ты сейчас храбрый будешь.

К ним широкими шагами приближался курсант. Он подошел и брезгливо окинул взглядом выпивших парней. Те опасливо посмотрели на гренадерского роста курсанта. На широкой его груди поблескивал значок мастера спорта.

— Ребята, вы что притихли? — съязвила девушка. — Вам плохо? Туалет рядом.

Парни молча отошли от них. Когда они затерялись в толпе пассажиров, девушка, смеясь, обратилась к курсанту:

— Ты знаешь, что я им сказала? Я сказала, что ты мой муж. Спасибо за помощь, а то пришлось бы мне с ними драться.

Курсант, потеряв дар речи, молча, смотрел на девушку. Он впервые в жизни видел такую красавицу. Ее большие зеленые глаза словно загипнотизировали его… Девушка усмехнулась, взяла свой чемоданчик и пошла. Пройдя несколько шагов, она, чувствуя на себе взгляд курсанта, не останавливаясь, на ходу чуть повернула голову. Он по-прежнему стоял и смотрел на нее. Мимо проходила продавщица с мороженым. Она купила два стаканчика и вернулась к курсанту.

— Угощайтесь, — Она протянула ему мороженое.

— Спасибо, — тихо произнес он и нерешительно взял стаканчик.

Девушка пристально посмотрела на него. Он, не выдержав ее взгляда, покраснел и опустил глаза. Она лукаво улыбнулась, Курсант был хорош собой. «Ну и великан!» — подумала она. Он быстро съел мороженое и уставился на девушку, Она что-то спросила, а он, не слыша ее, продолжал неотрывно молча смотреть в ее глаза.

— Да очнитесь же вы! — услышал он наконец. — Как вас зовут?

— Володя.

— А меня Наташа.

Она замолчала. Юноша продолжал смотреть на нее. Это ее забавляло.

— Наташа, выходи за меня замуж, — неожиданно услышала она.

Девушка залилась смехом. Смеялась она так заразительно, что прохожие, глядя на нее, тоже улыбались,

— Наташа, я серьезно. Давай поженимся.

— Прямо сейчас? — подавляя смех, спросила она,

— Да, — ответил он и вытер вспотевшее лицо.

Наташа о чем-то подумала, озорно улыбнулась и неожиданно произнесла:

— Я согласна. Пошли.

— Куда? — не веря своим ушам, спросил он.

— В загс, куда же еще! — засмеялась девушка и, взяв его под руку, повела к выходу в город. Он шел и думал, что она подшучивает над ним. На автобусной остановке Наташа спросила, как доехать до загса. Ей объяснили. Наташа посмотрела на Володю. Тот пожирал ее глазами. «Вот дурачок! Неужели и вправду влюбился?»

— Как ты думаешь, прилично будет такую молодую красивую невесту в загс в автобусе везти? — спросила она его.

— Понял, — по-военному ответил он, вышел на середину дороги и поднял руку.

На такси они доехали до административного здания, где находился загс. Возле дверей Наташа остановилась и повернулась к нему.

— Может, уже передумал?

— Нет, — вновь коротко, по-военному, ответил он и открыл дверь.

— У меня строптивый характер. Подумай, чтобы потом не пришлось проклинать этот день.,

— Это будет самый счастливый день в моей жизни, — очень серьезно сказал он,

В кабинете заведующая загсом, пожилая женщина, молча выслушала девушку и вежливо пояснила:

— Молодые люди, вам надо написать заявление, а потом через месяц…

— Простите, пожалуйста, — оборвала Наташа, — у нас времени нет, чтобы месяц ждать! Нам сейчас надо!

— Я не могу, — строго произнесла заведующая. — Такое серьезное дело на скорую руку не делается, да и прав у меня таких нет. Это самый ответственный шаг в вашей жизни, а вы…

— Можете не продолжать, — резко оборвала ее Наташа. — Володя, выйди на минуту.

Когда он вышел, она сурово посмотрела на женщину, открыла свою сумочку, достала таблетку и зажала ее в ладошке.

— Я беременна. Жду от него ребенка. И если вы сейчас нас не распишете, прямо у вас в кабинете приму яд.

— Сейчас я в милицию позвоню, — побледнев, пригрозила заведующая.

— Не забудьте и скорую вызвать, — съязвила Наташа. — Неужели ваши бумажки важнее нашего счастья?

По глазам заведующей было видно, что она заколебалась. Недолго думая, Наташа вскочила, открыла дверь и позвала Володю. Заведующая молча посмотрела на них, потом недовольно покачала головой, села и стала оформлять документы. Заполнив свидетельство о браке, встала.

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики объявляю вас мужем и женой.

Она протянула Володе свидетельство о браке.

— Кольца-то есть?

Володя, растерянно глядя на нее, отрицательно покачал головой.

— Ну, тогда поцелуй свою молодую жену.

Володя, покраснев, чуть коснулся губ Наташи. Та, заметив иронию в глазах заведующей, приподнялась на носки и, обхватив руками голову Володи, впилась в его губы. Словно дразня заведующую, целовала она долго. Потом отпустила его и победоносно посмотрела на заведующую.

Когда молодожены вышли, заведующая глубоко вздохнула и опустилась на стул. За десять лет работы в этой должности она впервые столкнулась с такой наглой невестой. Ей вдруг стало жалко жениха…

Они вышли из загса и, не разговаривая друг с другом, пошли, через парк. Возле скамейки Наташа остановилась и села.

— Боже мой! — с ужасом прошептала она. — Что я наделала?

Он понял, что еще немного — и она заплачет. Он опустился рядом и взял ее руку,

— Наташа, я люблю тебя. Ты ни о чем не думай. У нас все будет хорошо. Я люблю тебя!

— Да о какой любви ты говоришь? Я же хотела пошутить. Думала, дойдем до загса и все. Как же я могла?

— Наташа, я счастлив. Мне кажется, что я тебя всю жизнь знал, Только долго не мог тебя найти. Я...

— Прекрати ты ради Бога! — оборвала она. — Это какой-то кошмарный сон.

Некоторое время она тупо смотрела перед собой. Потом перевела взгляд на него.

— Ты что, серьезно влюбился в меня?

В ответ он улыбнулся, наклонился к ней, хотел поцеловать, но она отвернулась. Они долго молчали, потом он попросил:

— Наташа, расскажи о себе. Кто ты?

— Кто я? — повернулась она к нему. — Дура я! Вот кто я. Боже мой, что я наделала! Мать узнает, помрет… Ну ладно! — она решительно встала. — Пошутили и хватит. Разорви эту бумажку.

— Нет, — не поднимая головы, произнес он. — Может, ты и пошутила, а я нет. Я люблю тебя.

— Послушай, Володя, — снова присаживаясь к нему, стараясь как можно убедительнее говорить, начала она. — Мы же совершенно не знаем друг друга. Ну пойми, это шутка была с моей стороны.

— Я люблю тебя, — снова тихо сказал он.

— Ты кого-нибудь до меня любил?

— Нет, ты первая.

— И даже ни с кем не целовался?

— Кого бы я целовал, если ни с кем не дружил? — простодушно признался он.

— А я целовалась, — зло произнесла она.

— Наташа, расскажи про себя, — не придав значения ее словам, попросил он.

Она посмотрела на его наивное лицо, усмехнулась.

— В этом году закончила Харьковский мединститут. Ездила к отцу. Он с нами не живет. Соскучилась по нему, решила его проведать. Вот и проведала на свою голову. Мать была против моей поездки. Зря не послушалась. А тебе сколько лет?

— В ноябре будет двадцать три.

— Слава Богу! Я думала, что старше тебя.

— А я, как видишь, курсант. На четвертом курсе. Живу в Москве. Родители в Америке.

— В какой Америке?

— В обыкновенной. В Соединенных Штатах.

— Ты что, американец?

На ее наивный вопрос он засмеялся таким могучим смехом, что прохожий остановился и удивленно посмотрел на него.

— Да какой я американец! Они просто там работают.

— А кто они такие?

Володя прекратил смеяться, посмотрел на нее. Некоторое-время обдумывал, что сказать про родителей, потом ответил:

— При нашем посольстве простыми рабочими работают.

— А-а-а-а… — разочарованно протянула она. — Ну и как твои родители на это посмотрят, что ты так женился?

— Конечно, это будет подарок для них, особенно для отца. Но они у меня замечательные. А мама просто прелесть. Когда ты ее увидишь, она тебе понравится.

— Ты уверен, что я ее увижу?

— Безусловно. Ведь ты моя жена. Я же должен свою молодую жену показать родителям. Пошли, — вставая, произнес он.

— Куда?

Он, молча подняв свой и ее чемоданы, повел ее через парк. На углу подошел к женщине, которая продавала цветы. Купил огромный букет роз, галантно опустился на одно колено перед Наташей и протянул ей букет,

— Прошу вас, моя королева, — целуя ее руку, изысканно вежливо произнес он,

Наташа взяла цветы и, покраснев, оглянулась по сторонам. В нескольких шагах стояли две пожилые женщины и, улыбаясь, смотрели на них.

— Вставай, неудобно. На нас люди смотрят.

Он встал и, неожиданно подняв ее на руки, закружился в вальсе.

— Отпусти! — испугалась Наташа. — Ты что, с ума сошел? Люди смотрят!

Он осторожно опустил ее на землю. Довольно долго они шли молча. Наташа несколько раз украдкой посматривала на него. По его лицу было видно, что он до безумия рад. Они пришли на вокзал.

— Через два часа мой поезд, — объявила Наташа.

— Билет у тебя есть?

— Да. — Она достала из сумочки билет.

Он забрал билет и… разорвал его на мелкие кусочки. Наташа была в ужасе.

— Ты что наделал?!

— То, что и обязан был сделать, — спокойно ответил Володя. — Сейчас я тебе куплю другой билет, и мы поедем в Рязань. У меня послезавтра отпуск кончается.

— И что я там буду делать?

— Первым делом поищем комнату, потом найдем тебе подходящую работу.

— Ты в своем уме? У меня даже нательного белья нет. Я же домой должна ехать. Мать с ума сойдет!

— Я не позволю, чтобы она сошла с ума, — утешил ее Володя. — Мы ей пошлем телеграмму,

Она какое-то время молча смотрела на него. «До чего у него все просто», — подумала она.

Спустя два часа молодые уже ехали в поезде. В вагоне было много народу. Они, вплотную сидя друг к другу, молча смотрели в окно.

— Я есть хочу, — прошептала она ему на ухо.

— Я тоже, — ответил он. — Пошли в вагон-ресторан?

— Если мы уйдем, то наши места займут, и нам придется стоять. Сходи лучше один и принеси что-нибудь.

Минут через двадцать он вернулся со свертками, В Рязань они приехали к обеду и сразу стали искать комнату. Долго не могли найти, и лишь к вечеру одна старушка пустила их. Жила старушка в двухкомнатной квартире. Она их провела в комнату, дала постельное белье и попросила, чтобы они заплатили вперед за месяц. Когда старушка ушла, Наташа села на кровать и неожиданно громко засмеялась. Володя сел рядом, взял ее руку и нежно коснулся губами.

— Ну что, мой дорогой муж, спать будем?

Он, влюбленно заглядывая ей в глаза, неопределенно пожал плечами. Она постелила постель, выключила свет, разделась и быстро юркнула под одеяло. А он притих и молча смотрел на нее. Она поняла, что он в растерянности.

— Раздевайся и ложись, — сказала она.

Он стал раздеваться. При тусклом свете, проникавшем с улицы, она увидела его мускулистое тело. «Красивый», — подумала она и отвернулась, чтобы не смущать его. Он, откинув одеяло, лег. Наташа почувствовала прикосновение его горячего тела и от страха замерла.

Проходили минуты, а он лежал без движения. Она, повернув голову, посмотрела на него. Лицо у него было бледное. Она повернулась к нему вся. Он прижал ее к груди, нежно прикоснулся губами к лицу. Наташа почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце. Она с испугом и трепетом ждала, но он по-прежнему лежал без движения. Тогда она осторожно провела рукой по его груди. Пальцы ощутили упругие, словно железом налитые, мышцы.

— Ты спортом занимался?

— Да, — коротко ответил он.

«Интересно — подумала она, — долго он будет так лежать?» Она ждала, а он, держа ее в объятиях, лежал с улыбкой на лице.

— Прижми сильнее, — съязвила она, — а то улечу.

Он не понял смысла этих слов и еще сильнее прижал ее к себе.

— Тебе хорошо? — спросила она.

— Да, — вновь по-военному коротко ответил он.

— Зато мне плохо, — капризно сказала она. — Еще немного — и тело мое омертвеет. Расслабь немного руки.

Он приподнялся, посмотрел на нее и стал целовать ее лицо. Она затрепетала в его объятиях, ожидая рокового момента. Но он, не предпринимая ничего другого, продолжал целовать ее. Потом, откинув голову на подушку блаженно улыбнулся.

«Господи, как дитя», — подумала она. Ей стало смешно, и она приготовилась терпеливо ждать, что же он будет делать дальше. Время шло, а он, изредка приподнимаясь, лишь нежно целовал ее лицо.

— Я твоя жена? — не выдержала она наконец,

— Да, — счастливо улыбаясь, ответил он.

— Но по тебе что-то не видно, что я твоя жена, — почти сердито произнесла она и попыталась освободиться из его объятий.

Но он еще сильнее прижал ее к себе и тихо над ухом прошептал:

— Наташа, милая, любимая! Если бы ты знала, какой я счастливый!

— Володя, а ты и вправду ни с кем не целовался?

— А зачем мне было с кем-то целоваться? — с удивлением спросил он. — Я знал, что рано или поздно встречу тебя.

— Сумасшедший, — усмехнулась она и поняла, что он так и будет лежать всю ночь.

Возникло желание самой возбудить его, но тайна близости ее пугала. Незаметно она заснула. Утром, просыпаясь, открыв глаза, она прислушалась. Четко были слышны равномерные удары. Сначала она не могла понять, что это за удары. Потом до нее дошло, что она слышит биение его сердца. Ее голова лежала на его груди. Искоса взглянув на него, она увидела, что лежит он с открытыми глазами и мечтательно улыбается.

— Ты что, не спал?

— Я твой покой охранял, — ответил он.

— Охраняй, охраняй, — вставая, под нос себе буркнула она и стала одеваться.

Натягивая на себя платье, она заметила, как при виде ее полуобнаженной груди у него заблестели глаза.

— Наташа, — тихо позвал он, — иди ко мне.

— Поезд ушел… Тебе когда в училище?

— К десяти, — отозвался он.

— Тогда вставай, а то опоздаешь и получишь наряд вне очереди.

Она увидела, как потускнели его глаза, и ей захотелось снова зажечь их блеском. Она подошла к нему, присела рядом, рукой провела по его лицу и потянулась к его губам, но неожиданно раздался стук. Она замерла.

— Вставайте! — раздался голос старушки. — Завтрак стынет.

Наташа вздохнула, посмотрела на бледное лицо Володи, засмеялась, потом наклонилась к нему и на ухо прошептала:

— Ничего. Все еще впереди.

Они вместе пошли в училище. Еще издали Наташа увидела толпу курсантов, Она впервые в жизни видела столько военных. Многие из них подходили к ним и радостно приветствовали Володю.

— Наташа, — жди меня здесь. Я пойду отмечусь и заодно у курсового попрошу, чтобы он меня до утра отпустил.

Он поцеловал ее в щеку и быстрыми шагами прошел через проходную КПП.

Наташа с интересом смотрела на курсантов. Парни все, как на подбор, были рослые. Ее смешило, что эти детины при виде проходившего мимо офицера прекращали разговаривать и вытягивались в струнку.

Минут через двадцать она увидела Володю. Рядом с ним шел курсант такого же роста, только немного худощавее. Володя подошел к ней, притянул к себе.

— Наташа, знакомься, мой самый лучший друг.

Курсант браво щелкнул каблуками хромовых сапог, взял ее руку, поцеловал.

— Умар, — глядя на нее сверху вниз, представился он. — Когда я у него спросил, красивая ли твоя жена, он мне ответил «да». Запомни, Володя, она не просто красивая, а божественно красивая. И ее надо постоянно охранять. Первым телохранителем, если мне доверишь, буду я.

При этом он выпятил грудь и, улыбаясь, в ожидании ответа посмотрел на друга,

— Доверю, — смеясь, отозвался Володя.

— Володя, — а тебя отпустили? — спросила Наташа.

— Нет. Наш курсовой на совещании у начальника училища. Через час будет общая поверка, и я подойду к нему.

Спустя немного времени с КПП раздалась команда:

— Всем на построение!

Площадь перед училищем опустела. Кое-где в ожидании курсантов стояли одиноко девушки и родители, Наташа терпеливо ждала, когда появится Володя. Но проходили часы, а его не было. Это начинало раздражать. «Хоть бы выглянул», — недовольно подумала она. Где-то в училище заиграл горн. А спустя час ворота открылись, и она увидела колонны курсантов. Впереди шел офицер. Мимо нее с песнями непрерывно шли колонны курсантов. Они были в касках, с автоматами и вещмешками за плечами. Она поняла, что они куда-то уходят и что среди них должен быть и Володя. Сквозь мощный хор курсантской песни до нее смутно донеслось ее имя. Наташа увидела, как из строя выскочил курсант. Она даже не узнала его сначала.

— Наташа, — подбегая к ней, скороговоркой произнес Володя, — мы уходим в летние лагеря. Ты жди меня. Я постараюсь отпроситься в увольнение.

Он чмокнул ее в щеку и побежал догонять своих. Мимо нее чеканным шагом шли курсантские колонны. Многие курсанты, глядя на нее, улыбались, приветливо поднимали руки.

— …Прощай, не горюй… — мощным хором пели они.

Когда за поворотом улицы скрылась последняя колонна, она медленно пошла по тротуару. Ей ни о чем не хотелось думать, но постепенно накатывала тоска. Она вернулась в их комнату. Старушка накормила ее обедом. Поговорив немного с ней, Наташа пошла к себе и легла на кровать. Лежа, она пыталась осмыслить, что же с ней произошло, но перед глазами проходили курсантские колонны и совсем незнакомый курсант, который назвался ее мужем… Она почувствовала свое одиночество. Ей стало жалко себя и, уткнувшись в подушку, сквозь слезы она повторяла: «Дура я, дура…»

На следующий день после прибытия в летние лагеря Володя пошел к курсовому офицеру капитану Ременяку и попросил увольнение. Капитан недоуменно посмотрел на него.

— Товарищ старший сержант, вы же знаете, что до конца лагеря увольнение в город запрещено.

— Товарищ капитан, мне в город обязательно надо. Там жена. Ей надо помочь найти работу. Я…

— Вы что, не поняли? — строго глядя на него, недовольно спросил капитан. — Во-первых, вы, товарищ старший сержант, женились без разрешения начальника училища, а во-вторых, какая была необходимость жениться на четвертом курсе? Вот теперь и будете страдать. Идите и лучше проследите, чтобы взвод оружие почистил, как надо.

Зная жесткий характер капитана, Володя не стал больше просить его. Спустя несколько дней в столовой после ужина Володя сказал Умару:

— Выйдем, мне надо с тобой поговорить.

Они вышли. Размышляя, стоит начинать разговор или нет, Володя молча смотрел на Умара. Тот не выдержал:

— Ладно, не тяни резину. Выкладывай, что случилось.

— Умар, я сегодня должен увидеть ее.

— Тебя отпустил курсовой?

Он отрицательно покачал головой.

— Ты что, в самоволку собрался?

— Я должен видеть ее. Понимаешь, Умар, должен! У меня к тебе просьба. На вечерней поверке скажешь, что у меня расстройство желудка и я в туалете. А утром на подъеме я буду.

— Ты в своем уме? До города сорок километров и оттуда столько же. Ты выдохнешься. А если, узнают? Позора не оберешься. Сам замкомвзвода — и в самоволку бегает! Вот будет хохма так хохма. Партбилет отнимут и из училища вытурят. Ты об этом подумал?

— Я думал, ты меня поймешь, — хмуро отозвался Володя, — а ты… — он, не договорив, замолчал.

— Мой дружеский тебе совет: не делай этого. Через месяц вернемся в город. За это время с ней ничего не случится.

— Умар, не уговаривай меня, я должен ее увидеть.

— Тогда и я с тобой пойду.

— Нет! Сразу догадаются, что мы в самоволке.

— Не волнуйся. Во-первых, никому и в голову не придет, что два отличника, два лучших спортсмена, два коммуниста на это способны. А во-вторых, сейчас я пойду к ответственному по батальону и скажу, что мы с тобой поспорили, кто быстрее пробежит пятьдесят километров.

— А если майор не разрешит?

— За это не переживай, он меня уважает, да и земляки мы с ним.

Преодолевая километр за километром, они при лунном свете бежали плечом к плечу. Через полтора часа бега Умар начал отставать.

— Володя, давай немного передохнем.

Они остановились. Умар опустился на землю. Дышал он часто и тяжело. Володя нетерпеливо посматривал на него.

— Умар, пора. Вставай, иначе не успеем.

Умар тяжело поднялся и, покачиваясь, побежал за другом, но через несколько километров хрипло произнес:

— Володя, я больше не могу.

Тот остановился и посмотрел на Умара. Пот градом катился с его лица.

— Хорошо, ты оставайся здесь и жди меня.

Километр за километром, не ощущая усталости, думая о ней, он бежал. Впереди замаячили огни жилых кварталов. В городе ему повезло, его подвез частник. Не помня себя, одним махом он преодолел все этажи. Немного отдышавшись, постучал в дверь. Долго никто не подходил. Он прислушался. Было тихо. Он вновь постучал и услышал голос старушки:

— Кто?

— Это я, муж Наташи.

Она открыла дверь. Он вошел и стал снимать сапоги.

— Наташа спит? — тихо спросил он.

— Она уехала.

— Как уехала? — не понял он.

Старушка увидела боль в глазах юноши.

— Вчера уехала, а куда — не знаю. Письмо просила передать.

Она принесла ему лист бумаги.

«Володя! Ради Бога, прости! Произошла ужасная ошибка. Ты очень славный, хороший, но без моей любви у нас жизнь не получится. Прощай! Не расстраивайся, ты найдешь жену лучше меня. Свидетельство о браке порви и забудь, что произошло.

Наташа».

Он, как сквозь туман, посмотрел на старушку и, не проронив ни слова, вышел. На улице глубоко втянул в себя воздух, застонал. Он шел посреди улицы и очнулся только тогда, когда рядом остановилось такси.

— Что, сержант, жизнь надоела? — высунув голову из машины, закричал таксист.

Володя наклонился к водителю.

— Подвези, пожалуйста.

В машине таксист несколько раз косо посмотрел на мокрое лицо сержанта и не мог понять, то ли он пьяный, то ли плачет.

— Вы не можете меня подбросить до села Борщева?

— Нет, я за город не выезжаю.

Когда машина развернулась и отъехала, Володя опустился на землю и зарыдал. Потом встал и медленно побежал. Он бежал, а в голове был один и тот же вопрос: «Куда она уехала?» Он с ужасом вспомнил, что даже не знает ее домашнего адреса.

Когда Володя скрылся в темноте, Умар опустился на землю и, свернувшись калачиком, задремал. Но постоянно вздрагивая, при лунном свете поглядывал на часы. По его подсчетам, Володя должен был уже возвращаться. И когда он услышал далекий топот, то облегченно вздохнул. Но был ошарашен, когда Володя, тяжело дыша, пробежал мимо него.

— Эй! — закричал Умар. — Ты что, ослеп?

Володя остановился. Умар подошел к нему.

— Ну даешь, чуть с ног не сбил, а проскочил мимо. Ну как, видел ее?

— Она уехала, — глухо произнес Володя и опустился на корточки. В его глазах стояли слезы.

Умар в растерянности не знал, что делать.

— Как уехала? — опускаясь рядом, спросил он. Ему не верилось, что его друг, которому в училище не было равных в рукопашном бою, мог расплакаться, как ребенок. Для него это было неожиданностью. Мозг лихорадочно искал выход,-

— А ну встань! — закричал Умар и, схватив друга за плечи, резко потянул вверх. — Ты что сопли распустил? Ну уехала, а чего зря, как баба, ревешь. Вернется. Куда она денется?

— Умар, ты ничего не знаешь. Она не вернется.

— Тогда сам поедешь за ней. Она же домой уехала, а не за границу.

— Я не знаю, куда она уехала. Понимаешь? Я адреса не знаю.

— Ты что, меня за дурака принимаешь? Как не знаешь адреса?

— А вот так, не знаю. Мы с ней знакомы всего несколько дней.

— Ну ты даешь, — покачал головой Умар. — Пошли, по дороге расскажешь.

Когда Володя закончил свой рассказ, Умар протяжно свистнул.

— Молодец! Я бы на твоем месте тоже так поступил. Она девчонка что надо. Я, когда ее увидел, то… — он замолчал, подбирая слова, чтобы не обидеть друга. — В общем, она стоит того, чтобы в нее влюбиться. А то, что она уехала, так ее можно понять. Ты ее привез, бросил одну в незнакомом городе. Она посмотрела на прелести такой жизни и вовремя драпанула. А если верить твоим словам, что между вами близости не было, хотя я в этом сомневаюсь, то ее ничего и вовсе не удерживало.

— Умар, а как же я? Я же ее люблю!

— Ну, того, что ты любишь, этого еще недостаточно, А как она? Она тебе говорила, что любит?

Володя молчал.

— Ты говоришь, что она закончила мединститут. Она не сказала, где заканчивала?

— В Харькове.

— Володя, давай по-мужски. Я скажу тебе ее адрес, а ты мне за это килограмм конфет купишь. Договорились?

— Если скажешь мне ее адрес, я тебе куплю столько конфет, сколько весишь ты сам.

— Тогда по рукам! — протянул руку Умар.

— Ты что, серьезно?

— Зная, что ты страдаешь, я не могу себе позволить просто так языком трепаться. Считай, что ее адрес у тебя уже в кармане. Это очень просто. На зимних каникулах поедешь в Харьков и в мединституте, где она училась, узнаешь ее адрес. Дошло?

Володя резко остановился. Глаза его оживились.

— Умар, дружище! — крикнул он и могучими руками обхватил того, оторвал от земли.

— Отпусти, ребра поломаешь, — закричал Умар.

— Да если я ее найду и привезу, всю жизнь буду в долгу перед тобой. Ты слышишь? Всю жизнь!

— Пошел ты к черту со своим долгом, — еле переводя дыхание, буркнул Умар. — Чуть ребра не поломал. Силу некуда девать? Надо было ее применить там, когда ты с ней… — он остановился на полуслове. — Ладно, побежали, а то еще опоздаем.

Два друга, прорезая темноту, рванулись навстречу утренней заре. Когда они залетели в казарму, то столкнулись с майором Зотовым. Майор, увидев их мокрые от пота гимнастерки, спросил:

— Кто выиграл?

— Ничья! — в один голос крикнули они.

Проходили дни. Умар все чаще стал замечать, что отношение между курсовым офицером капитаном Ременяком и Владимиром буквально на глазах стали портиться. Между ними словно пробежала черная кошка. Почти все курсанты взвода терялись в догадках. Лишь один Умар знал подлинную причину, но молчал. Однажды, когда Русин перед взводом вызывающе повел себя с капитаном, тот не выдержал.

— Товарищ старший сержант, если вы так будете вести себя и дальше, я поставлю вопрос об освобождении вас от занимаемой должности.

— Снимайте хоть сейчас! — вызывающе ответил Русин.

Курсанты видели, как побагровело лицо капитана. Усилием воли капитан еле удержал себя и, не проронив ни слова, вышел. После самоподготовки, когда все курсанты вышли из класса и они остались вдвоем, Умар хмуро посмотрел на Володю.

— Ну и чего ты этим добиваешься?

— Ничего, — не глядя на него буркнул Володя.

— Он ведь действительно тебя с должности может снять.

— Ну и пусть.

— Смотри, Володя. Не забывай, что ты коммунист. Как бы до партбилета не добрались. Таким макариком и из училища можешь вылететь. Так что шевели мозгами.

— Я ненавижу его, можешь ты это понять? — зло произнес Владимир. — Это он виноват, что она уехала. Я же просил его, а он наплевал мне в душу. Неужели он не мог понять меня?

Спустя несколько дней до взвода дошел слух, что Русина хотят с должности снять. Ребята забеспокоились. Он с первого курса был у них замкомвзводом, и за это время они по-настоящему полюбили его и многим были обязаны ему. Улучив момент, когда Русина не было, Умар рассказал всем о причине конфликта. Всем взводом решили пойти к комбату. Вечером он с ними беседовал. Седой подполковник молча выслушал курсантов, ничего им не сказал, но через два дня капитану Ременяку предложили должность в регулярных войсках, и тот с радостью дал согласие.

После ухода капитана Володя еще больше замкнулся.

Он давно написал письмо в институт с просьбой выслать адрес Наташи, но шел второй месяц, а ответа не было. Умар видел, как он страдает. Пытался не раз успокоить его, а тот каждый раз отвечал ему, что пока он соберется к ней, она может выйти замуж. Однажды ночью Умар проснулся и, увидев лицо Володи, вздрогнул. По его щекам катились слезы.

— Ты что? — наклонившись к нему, шепотом спросил он.

— Умар, я больше не могу! Я должен увидеть ее! — хрипло произнес Владимир.

Утром Умар стоял возле кабинета начальника училища. Он пришел на личную беседу. Генерал выслушал курсанта и, думая о чем-то, забарабанил пальцами по столу. Потом сказал:

— Хорошо, передай, чтобы после обеда пришел ко мне.

Умар выскочил из кабинета генерала и от радости тут же, в коридоре, пустился в пляс. На следующий день начальник училища предоставил Русину краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам. Провожая друга до КПП, Умар на прощание наказал:

— Без Наташи не возвращайся. Передай ей, что брат ждет.

В Харькове, в мединституте, он без особого труда узнал адрес и вечерним поездом уже мчался в Волгоград навстречу своей судьбе. Приехал он к вечеру. Найдя нужный дом, поднялся на третий этаж. Возле двери остановился, сделав глубокий вдох, нажал на кнопку. Дверь открыла дородная женщина высокого роста, в халате. Придерживая рукой полы халата, она удивленно посмотрела на военного.

— Здравствуйте! Наташу можно увидеть?

Женщина молча в знак приветствия кивнула головой, еще раз окинула взглядом юношу и бархатным голосом произнесла:

— Она в гостях. Приходите завтра. — И захлопнула дверь.

Володя растерялся. Потом пришел в себя и вновь надавил на кнопку звонка. Она открыла дверь и вопросительно посмотрела на него.

— Простите, пожалуйста, а вам Наташа не говорила, что я ее муж?

Глаза у женщины округлились, лицо побледнело.

— Какой муж? — выдавила она.

— Мы в августе поженились. Разве она вам не говорила?

Женщине стало плохо. Она схватилась рукой за сердце и беспомощно смотрела на него. Чувствуя, что она вот-вот упадет, он переступил порог и подхватил ее на руки. Сидя на диване, она долго не могла прийти в себя. Потом встала, достала какую-то таблетку и положила в рот. Все это время Володя терпеливо, стоя возле двери, ждал, когда она придет в себя.

— Садись и рассказывай, — показывая рукой на диван, тихо произнесла женщина.

Он рассказывал, а она с недоверием посматривала на него. И лишь тогда, когда он протянул ей свидетельство о браке, она поняла, что наделала ее дочь. Минут десять она проклинала дочь на чем свет стоит.

— Вся в отца пошла! — возмущалась она. Потом немного успокоилась и села рядом. — Расскажи о себе.

Когда он сказал, кто его родители, взгляд ее смягчился. Она подробно объяснила ему, как найти Наташу. Та была у знакомой подруги на дне рождения.

— Володя! — вслед крикнула она. — Немедленно приведи ее домой. Скажи ей, что я ее жду.

На улице Володя с облегчением вздохнул и улыбнулся. Мать Наташи доброжелательно отнеслась к нему. Поймав такси, он поехал по указанному адресу.

В комнате, где отмечались именины, было шумно и весело. В основном собралась молодежь. Наташа, прижавшись к Стасику, слушая его признания в любви, с улыбкой смотрела на него. Выпитое шампанское дурманило ее. Голова слегка кружилась. Ей было весело и легко. А он, шепча ей на ухо слова любви, пытался поцеловать ее в губы. Она отвернула голову и в проеме двери увидела Володю. Подумала, что это видение и, встряхнув головой, вновь посмотрела. Он, как глыба, закрыл своим телом весь проем двери и молча смотрел на нее. Она, отстранив Стасика, медленно пошла к нему.

— Ты как меня нашел?

— Я люблю тебя, вот и нашел, — спокойно ответил он.

Все, прекратив танцевать, молча наблюдали за ними.

Первым пришел в себя Стасик.

— По-моему, тебя здесь никто не ждал, — недружелюбно поглядывая на курсанта, произнес он.

— Я пришел за своей женой, — спокойно отозвался Володя.

Все замолчали и удивленно уставились на Наташу. А она в оцепенении продолжала молча смотреть на Володю.

— Я же тебе русским языком сказал, что тебя никто не приглашал. Уйди по-хорошему, — угрожающе настаивал Стасик.

К ним подошли остальные ребята. Обстановка накалялась. Наташа по-прежнему молча смотрела на Володю, она не могла прийти в себя.

— Послушай, курсант, ты что, глухой? — подал голос крепкого телосложения парень. — Сам выйдешь или помочь?

Парень взял сержанта за локоть и попытался его вытолкнуть за дверь. Но Володя даже не пошевелился. Стас тоже схватил его за ремень, и они вдвоем попытались сдвинуть его с места. Дальше произошло то, чего никто не ожидал. Молниеносным движением Володя отбросил их от себя, и они с грохотом полетели на пол. Несколько девушек от испуга вскрикнули. В комнате установилась жуткая тишина. Стас поднялся, подскочив к столу, схватил нож и, держа перед собой, медленно стал приближаться к Владимиру. К нему подскочила девушка и попыталась его остановить, но он грубо оттолкнул ее от себя. Володя, не меняя позы, спокойно смотрел на парня.

— Советую тебе с ножом не шутить, — сказал он. — Я пришел за своей женой.

— А я тебе советую ноги уносить, а то в морге очутишься, — зло процедил Стас.

— Стас! — приходя в себя, крикнула Наташа.

Но было поздно. Размахивая ножом, Стас кинулся на курсанта. Володя перехватил его руку, выбил из нее нож и отработанным движением применил болевой прием. Стас дико закричал. Приподняв, курсант с силой отбросил его от себя. Стас плашмя упал на стол. Раздался грохот разбитой посуды.

Наташа подскочила к Володе, схватила за руку, на ходу сорвала с вешалки пальто и вместе с ним выскочила на улицу.

Спустя три дня он вез ее обратно в Рязань.

Глава третья. ОФИЦЕРЫ

Шли занятия, когда в класс вошел Володя. Умар, взглянув на него, сразу догадался, что все хорошо. Тот сел рядом и крепко пожал Умару руку.

— Привез? — шепотом спросил Умар.

Володя молча кивнул головой.

— С тебя кило конфет! Понял?

Володя в ответ лишь улыбнулся. После обеда, когда взвод сидел на самоподготовке, в класс заглянул курсант первого курса. Он поискал глазами Русина.

— Товарищ старший сержант, мы принесли.

— Тащите в класс, — скомандовал он.

Весь взвод с удивлением наблюдал, как в класс стали заносить коробки. Сложив их друг на друга, курсанты ушли.

— Умар, все это твое, — показал на коробки Володя.

Умар вопросительно посмотрел на него, потом подошел к коробкам и открыл одну из них. В ней оказались… конфеты.

— Ты что? В своем уме?

— Да вроде в своем, — рассмеялся Володя. — В других коробках то же самое.

Незаметно пролетели дни и наступил долгожданный для курсантов четвертого курса выпускной Новый год. На новогодний бал Наташа пришла в белом платье. Многие, не скрывая восхищения, смотрели на нее. Она резко выделялась своей красотой. Володе почти не приходилось с ней танцевать, ее постоянно приглашали то офицеры, то друзья-курсанты.

Наташа танцевала с курсантом Николаем Стрельниковым, когда возле них, тоже танцуя, очутился Умар. Они, не замечая его, разговаривали. Умар четко услышал, как Николай произнес: «Вы безумно мне нравитесь!»

Музыканты прекратили играть. Умар быстро отвел девушку к ее подруге, а сам вернулся к Володе. Наташа, стоя рядом с мужем, весело смеялась. Когда вновь заиграла музыка, к ним подошел Николай Стрельников.

— Разрешите вас пригласить, — протягивая руку, обратился он к Наташе.

— Между прочим, — съязвил Умар, — разрешения надо просить не у жены, а у мужа.

— Это тебе не Кавказ, — беря Наташу под руку, усмехаясь, ответил Николай и повел ее в танце.

Умар хмуро посмотрел на беспечного друга.

— Из-под носа уводят твою жену, а ты, как истукан, улыбаешься.

— Умар, ну чего ты злишься? Пусть танцует. Видишь, как ей хорошо.

— Смотри, как бы тебе самому не было плохо, — угрюмо отозвался Умар.

— Ладно, — дружески тряхнул его за плечи Володя, — не дуйся, лучше пойдем в буфет. Купим чего-нибудь.

Они направились в буфет. Умар отыскал глазами Наташу. Та, улыбаясь, неотрывно смотрела на Николая, который ей что-то рассказывал. Умар недолюбливал Николая за его высокомерие. Тот был мастером спорта по боксу в тяжелом весе и постоянно этим козырял.

Наташе было приятно и легко танцевать с Николаем, лестно было слышать от него комплименты в свой адрес. Несмотря на плотную фигуру, Николай, к удивлению Наташи, легко и изящно танцевал. Когда после головокружительного вальса они перешли на медленный шаг, Наташа пристально посмотрела на него.

— Вот смотрю я на вас, и вы напоминаете мне артиста Стрельникова.

— Если не секрет, как вы к этому артисту относитесь? — спросил он.

— Я его обожаю! Одно время я, как дура, влюбилась в него. Даже написала ему письмо.

Николай резко остановился.

— Я ваше письмо читал.

— Как? — удивленно спросила она.

— Очень просто. Этот артист — мой папаша.

— Не может быть!

— Если сомневаетесь в искренности моих слов, то могу рассказать содержание письма. Оно у отца в архиве. Он любитель собирать такие письма. Их там сотни.

— Вы и вправду его сын?

В ответ он вытащил из нагрудного кармана военный билет, развернул и показал ей.

— Убедились? Та же фамилия.,

Наташа, обожающе глядя на него, молча кивнула головой.

— А вы не разлюбили его?

— Кого?

— Ну, напашу.

В ответ она усмехнулась.

— Я одного не пойму: имея такого знаменитого отца, зачем вы в училище пошли? Наверное, романтика?

— А я и не собираюсь свою жизнь в серой шинели промотать. Училище для меня трамплин. Через несколько лет вы увидите меня на экране и, я надеюсь, не разочаруетесь. Между прочим, я не против, если такая очаровательная девушка свою любовь подарит сыну знаменитого папаши. Это было бы даже более естественно, — наклонившись, прошептал он.

— А Володя? — лукаво поглядывая на него, спросила Наташа.

— Думаю, что ему не обязательно об этом знать. И если вы не против, то послезавтра, часов в одиннадцать ночи, я буду на углу вашего дома, и мы продолжим нашу беседу. Как вы на это смотрите?

— А если он узнает?

— Он послезавтра заступает в наряд помощником дежурного по училищу. Ну что, договорились?

В ответ Наташа улыбнулась и в знак согласия легко сжала его руку.

После этого танца Николай больше ее не приглашал, чему был рад Умар. И все-таки неприятный осадок от услышанного у Умара не проходил. Он несколько раз заметил, как Наташа бросала взгляд в сторону Николая. Через день, после отбоя, лежа в постели, переворачиваясь с боку на бок, он увидел, как со своей койки поднялся Николай, накинул на себя шинель, спрятал под мышку одежду.

Умара это насторожило. Недоброе предчувствие охватило его. Николай же, неслышно ступая, направился в сторону дневального и, минуя туалет, который находился рядом с дневальным, направился к выходу. Недолго думая, Умар на босые ноги быстро натянул сапоги, накинул на себя шинель и тоже направился к выходу. Дневальный сонными глазами рассеянно посмотрел на него и уткнулся в журнал.

На улице падал снег. Он четко увидел след, который вел в сторону ограждения. След дошел до забора и повернул вправо.

На углу он оборвался. На каменном заборе Умар увидел искусственно сделанные выемки. «Вот откуда в самоволку курсанты уходят!» — подумал он. Мороз все сильнее давал о себе знать. Босые ноги в сапогах начали замерзать. Пальцами он потер уши, поднял воротник. «Надо вернуться и одеться, — промелькнула мысль. — А если на дежурного напорюсь?» Он заколебался, но мысленно представив встречу Николая с Наташей, недолго думая, перемахнул через забор. За забором было темно, и он попытался отыскать след, но не нашел. Поеживаясь от холода, пронизывающего тело, спрятал уши под воротник и трусцой побежал в направлении, где жила Наташа. Несколько раз с Володей он был у нее, когда ходили в увольнение.

Всю дорогу, пока бежал, его мучил один вопрос: «Неужели она способна на измену?» Он пытался отогнать от себя эту мысль, но в голову назойливо лезли слова Николая, которые он услышал тогда на танцах. Не добегая до пятиэтажки, где жила она, он завернул за угол дома, стоящего напротив. Осторожно выглянул из-за торца, посмотрел в сторону подъезда, где была квартира Наташи. Возле подъезда никого не было. Он облегченно вздохнул. Ему хотелось, чтобы это было ошибкой, и уже собрался уходить, но неожиданно показалась фигура. Умар вздрогнул. Он сразу понял, что это Николай. В душе закипела ненависть. «Вот мразь!» — прохрипел он и двинулся к нему. Николай стоял в подъезде и явно кого-то ждал, поглядывая на часы.

— Ты что, гад, здесь делаешь? — перед ним неожиданно вырос. Умар.

— Что, она и тебе назначила свидание? — криво усмехнулся Николай.

— Уходи по-хорошему, — угрожающе произнес Умар. — Ты что же так подло поступаешь? Ты же без пяти минут офицер. Где твоя честь?

— А ты решил мне мораль среди ночи читать? — подвигаясь к нему вплотную, зло бросил Николай.

— Я сказал тебе: уходи по-хорошему, а то…

Но не успел Умар закончить фразу, как коротким ударом в живот Николай заставил его замолчать. Умар издал глухой стон и, хватаясь за живот, согнулся пополам. Глаза его остекленели от боли. Открытым ртом он пытался втянуть в себя воздух. Николай, усмехаясь, смотрел на него. Сделав несколько глотков воздуха, Умар выпрямился.

— Ну что, очухался? — спросил Николай.

— Я тебе еще раз говорю, уходи! — глухо произнес Умар. — Не будь скотиной…

Тяжелый, пудовый кулак Николая опустился на его подбородок. Падая, Умар увидел, как перед глазами запрыгали разноцветные огоньки. На мгновение он провалился в темноту. Придя в себя, посмотрел на Николая. Тот злорадно улыбался. Умар медленно поднялся, сбросил с себя сапоги и шинель и в одном нижнем белье, выставив руки перед собой, медленно стал приближаться к Николаю. Приняв стойку боксера, втянув голову в плечи, Николай тоже двинулся навстречу ему. Не успел он поднять кулак, как Умар резко присел и его ноги скрестились возле ног Николая. Потеряв равновесие, тот упал. Дикой кошкой взметнулось вверх тело Умара, и он, яростно рыча, мертвой хваткой схватил руку Николая. Николай пытался оторвать руку, но Умар применил болевой прием…

Наташа, лежа на кровати, читала книгу. Она помнила этот день и с улыбкой смотрела на часы. Ей было лестно, что сын такого знаменитого артиста придет к ней на свидание. Несколько раз она стыдила и отговаривала себя идти на это свидание, но тут же успокаивала. «Ну что здесь такого? — говорила она себе, — поболтаю немного и все». Но чем ближе подвигались стрелки часов к одиннадцати, тем яснее она стала ощущать, что ее тянет увидеть его. Ровно в одиннадцать она оделась и, неслышно ступая, чтобы не разбудить старушку, к которой вернулась, вышла из дома. Спускаясь по ступенькам вниз, она услышала голоса. Когда увидела яростно дерущихся ребят, замерла и с ужасом смотрела на них.

— Пусти! — хрипло крикнул Николай. — Ты же руку поломаешь.

— Проси прощения, гад, — еще сильнее придавливая его руку, потребовал Умар.

Но Николай, словно зверь, мыча, пытался вырваться.

— Отпусти, ты слышишь?

— Я сказал тебе: проси прощения! — и свободной рукой врезал ему по лицу.

— Умар! — сверху раздался крик Наташи.

Умар расслабился и взглянул на лестничную клетку. На него расширенными от ужаса глазами смотрела Наташа. Николай, воспользовавшись его замешательством, освободил руку, наотмашь нанес удар, вскочил и выбежал на улицу. Наташа спустилась вниз и наклонилась над Умаром. Изо рта того тонкой струйкой текла кровь. Она попыталась вытереть кровь, но он молча отстранил ее руку. Встал, надел сапоги, накинул на тело шинель и, не говоря ни слова, ушел.

Когда он вернулся в казарму, дневальный, сидя у тумбочки, мирно посапывал. Он подошел к койке Николая. Тот лежал, укрывшись с головой одеялом. Умар откинул одеяло, наклонился к нему и тихо прошептал:

— Запомни, гад: если еще раз посмеешь приставать к ней, на первых же стрельбах я тебя, как предателя, расстреляю.

Среди ночи Умар проснулся от боли. Рукой притронулся к лицу. Щека вздулась, и скулы словно были зажаты в тиски. Не сомкнув больше глаз, он дождался подъема. Когда дневальный громко крикнул «Подъем!», курсанты вскочили и, на ходу одеваясь, стали выбегать из казармы. Умар, пряча лицо, тоже побежал и на лестничной клетке умышленно, на глазах курсантов, полетел вниз. Его подняли два курсанта. Хватаясь за лицо, он вместе со всеми побежал на зарядку. На утреннем осмотре он попросил разрешения у командира отделения обратиться в медпункт. Сержант понимающе взглянул на его опухшее лицо.

— Ты что, дрался?

— Он утром грохнулся на лестничной клетке, — за него ответил рядом стоящий курсант.

В медпункте дежурная медсестра осмотрела его и сказала, что, по всей вероятности, у него сломана челюсть.

— А мо-жет… нет?.. — с шипением спросил он.

— Скорее всего, да. Посиди в коридоре. Минут через десять придет врач и осмотрит.

Врач-майор пальцами разжал его зубы, усмехнулся.

— Здорово тебе врезали, — произнес он. — Двусторонний перелом. — Ну и с кем же ты дрался?

— Утром, когда выбегали на зарядку, на лестничной клетке упал, — прошептал Умар.

Майор с интересом посмотрел на него.

— Сказку про белого бычка расскажи другому, а мне, товарищ курсант, советую не врать.

Но сколько ни пытался майор добиться правды, так и не добился. Умар упорно настаивал, что упал, при этом назвал фамилии курсантов, которые его поднимали.

Вечером в палату, где лежал Умар, заглянул Володя, сел рядом.

— Ну как, больно?

В ответ Умар чуть приоткрыл зубы, показывая вставленные в челюсть пластинки.

— Ничего, пройдет, — утешил Володя. — А я после дежурства пришел, мне ребята рассказали, как ты утром сальто на лестничной клетке сделал. Врач сказал, что недели две с пластинками будешь ходить.

Поговорив минут пять, Володя ушел. На душе Умара была тоска.

Наташа со страхом ждала появления Володи. Она была уверена, что Умар обязательно ему все расскажет. В субботу, лежа на кровати, она с напряжением прислушивалась: с минуты на минуту Володя должен был прийти в увольнение. Услышав его голос, вся напряглась. Он поздоровался с хозяйкой, вошел в комнату. Наташа со страхом смотрела на него. Володя, улыбаясь, подошел к ней, опустился на колени.

— Ты что такая бледная? Не заболела? — участливо спросил он и, наклонившись к ней, нежно поцеловал в щеку.

Постепенно она пришла в себя. Она поняла, что Умар ее не выдал. А когда Володя сообщил, что Умар, выбегая на зарядку, упал на лестничной клетке, сломал челюсть и его положили в медсанчасть, она успокоилась.

Неделю спустя, Наташа, слушая музыку, гладила белье. Был субботний день. После обеда Володя должен был прийти в увольнение. Неожиданно в окно что-то ударило. Повернув голову, она увидела на стекле следы снега. Подошла к окну и посмотрела вниз. Внизу, задрав голову, стоял Николай. Наташа вздрогнула. Он, увидел ее, рукой показал, чтобы она спустилась вниз. «Сумасшедший», — прошептала она и сделала знак, чтобы он ушел. Но он продолжал стоять. Она отошла от окна. Через минуту вновь подошла. Он по-прежнему стоял под окном. Накинув пальто на плечи, она вышла. В два прыжка он очутился возле нее. Глаза его горели.

— Ты с ума сошел? Уходи быстрее. Старушка в магазин ушла. Не дай Бог, увидит.

Но он, не слушая ее, схватил в объятия и стал целовать. Она попыталась вырваться, но постепенно сама потянулась к его губам. Ее бросило в жар. От сладкого, не прекращающегося поцелуя закружилась голова. Чувствуя теплоту ее упругой груди, он потерял контроль над собой. Пальцы лихорадочно стали расстегивать ее кофту. Почувствовав прикосновение холодной руки к груди, она пришла в себя и оттолкнула его. Тяжело дыша, он смотрел на нее.

— Уходи, — прошептала она, повернулась и побежала наверх.

Он, недолго думая, рванулся за ней. Под самым его носом-она успела захлопнуть дверь.

— Наташа, — позвал он, — открой. Я прошу тебя.

Но за дверью было тихо. Зато внизу хлопнула входная дверь. Спускаясь вниз, он увидел пожилую женщину. Та, придерживаясь за лестничные перила, остановилась и удивленно посмотрела на незнакомого курсанта. Николай, не глядя на нее, быстро побежал но ступенькам.

Наташа лежала на диване, когда вошла старушка.

— Курсант к тебе приходил? — спросила она.

— К Володе, — беспечным голосом, стараясь не смотреть на нее, отозвалась Наташа.

— Наташа, я хлеба не купила. Сказали, что привезут после обеда.

— Мария Федоровна, не беспокойтесь, я сама схожу.

После обеда пришел Володя. Наташи дома не было.

Хозяйка сказала, что она пошла в магазин за хлебом и что к нему утром приходил курсант. Он не придал значения ее словам и стал ждать Наташу.

А она, возвращаясь из магазина, мечтательно улыбалась. Сладкий запретный поцелуй не сходил с ее губ. Дома, увидев Володю, подошла к нему, обхватила его шею руками и закружилась в вальсе. Он давно не видел ее такой веселой. За ужином он поинтересовался у нее, что за курсант приходил к нему. На мгновение ее глаза замерли от страха. Но увидев, что он с аппетитом уплетает жареную картошку и не смотрит на нее, она быстро пришла в себя и беспечным голосом ответила:

— Не знаю, кто-то за дверью спросил, здесь ли ты. Я ответила, что тебя нет, и он ушел.

Больше они не разговаривали на эту тему. На следующий день, вернувшись из увольнения, Володя в разговоре с Умаром упомянул, что кто-то из курсантов приходил к Наташе и спрашивал про него. После ужина Умар в туалете подошел к Николаю.

— Я же тебя, сволочь, русским языком предупредил, чтобы ты ее оставил в покое. Ты что, не понял? — Он угрожающе придвинулся к Николаю. — Ты зачем вчера к ней ходил?

— А ты видел, что это был я?

— Много ума не надо, чтобы по твоей поганой роже догадаться, что это был ты.

— Беги, доложи своему другу! Или боишься, что вновь в санчасти очутишься?

— Гад, — зарычал Умар и схватил его за грудь. — Неужели не можешь понять, что ты ему больно делаешь? Жить надоело?

— Ребята, что за шум? — сзади раздался голос Володи. — Чего не поделили?

— Ничего, — выходя из туалета, на ходу буркнул Умар.

— Что с ним? — спросил тот у Николая.

— Да я у него мыло взял без разрешения, вот он и взбесился.

Наташа работала в детской больнице. Буквально через несколько дней после ее устройства на работу она стала привлекать к себе внимание врачей-мужчин. Ей нравилось это. Особенно ей было лестно отношение к ней заведующего хирургическим отделением. Еще довольно молодой, но уже профессор, при встречах он галантно целовал ее руку. При этом не скрывал значения своего взгляда. В ответ она тоже недвусмысленно давала понять, что понимает значение его взгляда. Но после поцелуя Николая интерес к профессору пропал. А молодой профессор продолжал усердно ухаживать за ней.

Как-то Володя среди белого дня пришел в увольнение прямо к ней на работу. Он остановился возле стеклянных дверей кабинета и от увиденного замер. На диване рядом с его женой сидел бородатый мужчина в белом халате и держал ее руку. Он что-то говорил и время от времени подносил к губам ее руку. Наташа, улыбаясь, смотрела на бородача.

Неприятный холодок побежал по телу. Володя почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Пульс стучал в висках, как отбойный молоток. Выйдя из оцепенения, он открыл дверь, вошел. Наташа, увидев его, быстро отняла руку. Профессор недовольно посмотрел на него.

— Молодой человек, прежде чем войти, надо стучаться. А потом позвольте вас спросить, почему вы здесь? Кто вас сюда пустил?

Володя подошел к нему, взял за воротник халата и силой оторвал от дивана. Ноги профессора заболтались в воздухе.

— Это моя жена. Советую вам руки целовать у своей жены.

Когда он опустил его на пол, профессор, поправляя халат, возмущенно произнес:

— Да как вы смеете! Я же по-дружески…

— Я тоже по-дружески, — ответил Володя и повернулся к Наташе. — А ты что скажешь?

— Володя, да у нас и в мыслях не было…

— Ладно, не хочу больше здесь и минуты оставаться. Пошли домой.

— Но у меня еще не закончился рабочий день!

— А ты здесь больше не будешь работать. Если не хочешь, чтобы этого Маркса в морг отправили.

Она впервые видела его таким и, благоразумно молча, сняла халат и последовала за ним.

Через месяц она сказала ему, что ждет ребенка.

— Правда? — Его глаза сияли.

Она молча кивнула головой. Он посоветовал ей ехать к его родителям в Москву, но она убедила его, что ей лучше уехать к матери.

— Ну сам подумай, что я в Москве, в чужом городе, буду делать? Если бы твои родители были там, тогда это другое дело.

В конце концов она убедила его и поехала к матери в Волгоград.

После ее отъезда он почувствовал тоску. С нетерпением ждал от нее письма. И когда оно пришло, его радости не было границ. Хотя письмо было сухое, он несколько раз в день перечитывал его. Оно постоянно лежало в нагрудном кармане и словно согревало сердце. Сам он писал ей длинные письма. Каждую неделю — два-три письма. А письма от нее приходили изредка. Он пытался найти в них слова любви, хотя бы намек, но не находил.

Одурманенный собственной любовью, он не принимал близко к сердцу сухость ее слов. Для него уже было счастьем, что она его жена и что он любит ее. В мае пришла телеграмма, что у него родился сын. В честь рождения сына он пригласил весь взвод в курсантский буфет.

Оставшееся время пролетело незаметно. Он закончил училище с отличием. До выпускного вечера оставался одни день. Молодые лейтенанты в парадной форме, радуясь молодости и окончанию училища, с нетерпением ждали выпускного вечера.

Неожиданно в училище поднялся переполох. Начальник училища построил выпускников и сообщил, что к ним на церемонию выпуска из Министерства обороны едет зам. министра генерал армии Чеботарев.

Услышав фамилию, Володя улыбнулся, но никому не сказал, что столь высокого ранга генерал просто хочет поздравить племянника.

Площадь города, где должны были вручать дипломы молодым лейтенантам, празднично украсили. Лейтенанты стояли в две шеренги. Сверкая золотистыми погонами, белизной рубашек, они с волнением ждали торжественного момента вручения дипломов. Русин, держа древко боевого Красного Знамени училища, посмотрел на Умара. Лицо друга было торжественным. К сожалению, они разъезжались в разные края. Умар получил назначение в СКВО, а Володя, согласно своему желанию (такое право было предоставлено выпускникам, закончившим училище с отличием), ехал на Дальний Восток.

Рядом с начальником училища Володя увидел дядю. Когда их взгляды встретились, генерал в знак приветствия приподнял руку. А лейтенанты с нетерпением и с волнением ждали. Со стороны любо было смотреть на них, словно на подбор красивых, сильных парней. Не знали они, что пройдет немного времени и на их долю достанется суровое испытание: многие из них в чужом краю, на афганской земле, на себе испытают кровь и пот чуждой, никому не нужной необъявленной войны…

Диплом Володя получил из рук дяди. Тот крепко, по-мужски обнял племянника. После прохождения торжественным маршем лейтенанты возвращались в училище. Константин Викторович подошел к племяннику.

— Дай я тебя еще раз обниму, — улыбаясь, глухим басом произнес тучный генерал.

Лейтенанты, находившиеся поблизости, удивленно смотрели на Русина. Он никогда никому не говорил, что у него такой родственник. Даже начальник училища не знал об этом.

Умар стоял рядом. Он решил было отойти от них, но Володя задержал его.

— Товарищ генерал армии! — вытянувшись в струнку, обратился Володя к дяде. — Разрешите представить вам самого лучшего моего друга Умара Кархмазова.

— Слышал, слышал о тебе, рад, что у моего племянника такой друг, — крепко пожимая руку Умару, прогудел генерал. — Володя, после выпускного, я думаю, ты поедешь со мной?

— Дядя Костя, — стараясь не смотреть на него, тихо произнес Володя. — Я поеду в Волгоград, за женой.

— Ты что, женат? — округлил глаза генерал.

— Да. И сын у меня родился.

Какое-то время генерал с недоверием смотрел на него.

— А почему твои родители мне ничего не сказали?

— Они не знают. Я им не писал.

— Да-а-а-а… — покачал головой Константин Викторович. — Сюрприз ты им приготовил… — он, не договорив, усмехнулся. — А когда домой приедешь?

— Думаю, через неделю.

— Можешь не спешить. Отец тебя еще не простил за то, что ты стал военным. Он даже со мной не разговаривает. Во всем обвиняет меня. А тут твоя женитьба. Ладно, — он заметил, как погрустнело лицо племянника, — я с Ольгой поговорю, она поймет, а отец твой, по-моему, никогда не поймет. — Ну, с Богом! Я пойду, а то начальник училища обидится. Знаешь, а он удивился, что ты мой племянник.

На следующий день, поздно вечером, Володя приехал в Волгоград. На звонок дверь открыла сама Наташа. При виде его глаза ее радостно засияли. Она бросилась к нему на шею.

Через несколько дней они поехали к его родителям. Володя всю дорогу переживал: как-то родители примут Наташу? За мать он не беспокоился. Он верил, что она поймет его. Беспокоился только за отца. Он заранее подготовил Наташу ко всем неожиданностям. Но когда они вошли в дом, отец, увидев Наташу, весь засиял и, галантно сделав поклон, поцеловал ее руку. Ольга Викторовна, заметив, как преобразился муж, с облегчением вздохнула.

Ольга Викторовна с удовольствием взяла на себя все заботы о внуке, а молодым дала возможность отдохнуть. Они целыми днями пропадали в городе. Отпуск пролетел незаметно, и к концу месяца они полетели на Дальний Восток, к месту службы Володи.

Воинская часть, где ему предстояла дальнейшая служба, находилась далеко за городом. Пришлось нанимать такси. На КПП он показал дежурному документы, оставил жену с сыном возле ворот, а сам пошел представляться своему будущему начальству. Вернулся он только через три часа. Наташа с возмущением посмотрел на него.

— Что так долго?

— Наташа, — виновато улыбаясь, произнес он, — привыкай. Началась моя офицерская жизнь.

— И мои мытарства, — съязвила она. — Ну и куда теперь?

— Командир сказал, что два дня мы поживем в казарме, а потом пообещал нам комнату.

— Он что, в своем уме? С грудным ребенком — и в казарму? Ты сказал ему, что у нас грудной ребенок?

— Сказал, — поднимая чемоданы, ответил он.

В казарме на них с интересом смотрели десантники. Наташа при виде полураздетых парней покраснела и, опустив голову, последовала за мужем. Они вошли в класс. Здесь, аккуратно заправленные, стояли в ряд три солдатских кровати.

— Вот здесь мы с тобой пока поживем, а дня через… — но увидев выражение ее глаз, замолчал.

— А ребенка как буду мыть? — спросила она сердито.

— Наташа, ты только не нервничай, я сейчас пойду и все принесу.

Утром Наташа проснулась в половине седьмого. Володи уже не было. Из казармы доносились голоса, но это не мешало спать сыну. Натянув на голову одеяло, она тоже попыталась снова заснуть, но не смогла. Ее душили слезы. «Неотесанный чурбан! — ругала она в мыслях мужа. — Оставил меня одну, а сам побежал к своим солдатам». Проходило время, а он не появлялся. Она встала, подошла к двери и выглянула. В казарме, кроме двух десантников, никого не было. Один, как истукан, стоял возле тумбочки, а другой, мурлыча под нос песню, шваброй мыл полы.

— Солдат! — тихо позвала она.

Прекратив мыть полы, солдат посмотрел в ее сторону. Она махнула ему рукой, чтобы он подошел.

— У тебя котелок есть? — спросила она.

— Так точно! — ответил он.

Наташе от такого ответа стало смешно.

— Ты лейтенанта Русина знаешь?

— Это молодой лейтенант, который вчера прибыл?

— Да, — ответила она. — Где он сейчас?

— На полевых занятиях.

— Бери свой котелок и сходи в столовую. Принеси что-нибудь поесть. Понял?

— Так точно! — широко улыбаясь, ответил тот и побежал в сторону дневального.

— «Так точно!» — закрывая дверь, передразнила она.

Минут через двадцать в дверь постучали. Это был солдат. Он принес полный котелок каши, хлеб и кружку дымящегося чая. Положив все на табуретку, выпрямился.

— Разрешите идти?

— Я тебе что, офицер? — усмехнулась Наташа.

В обед забежал Володя. Гимнастерка от пота была мокрой. В руках он держал сверток. Чмокнув жену в щеку, он развернул сверток. Там лежала еда. Пообедав на скорую руку, он снова чмокнув ее в щеку и выскочил из класса. Вернулся он поздно вечером. Наклонился над ней. Она сделала вид, что спит. Чуть приоткрыв глаза, увидела, что он сидел возле сына. Наутро повторилась та же история: он ушел рано.

Постепенно, день за днем, в ней накапливалась обида на то, что ее с ребенком заставили жить в таких условиях. Она взяла сына и вышла из казармы. Мимо проходил капитан. Она спросила у него, как найти командира части.

В кабинете командира части, куда она вошла, было много офицеров. Они о чем-то оживленно разговаривали. Увидев молодую женщину, все замолчали.

— Вы ко мне? — спросил крупного телосложения, довольно молодой на вид полковник.

— Раз я сюда вошла, значит к вам. Вы могли бы и так догадаться…

Офицерам столь оригинальное начало показалось неслыханной дерзостью.

— Я жена лейтенанта Русина, я пришла к вам…

— Уважаемая, — прервал ее полковник, — у меня совещание. Минут через двадцать я вас приму.

— У меня грудной ребенок на руках, и мои заботы более важны, чем ваше совещание. Я прошу вас выслушать меня. Вчера…

— Я же сказал вам, — раздраженно произнес полковник, — у меня совещание. Прошу выйти.

— Ваша должность и ваши звезды не дают вам права так бесцеремонно прерывать женщину. И неприлично, когда женщина стоит, а мужчины сидят.

Это была ошеломляющая дерзость, — так разговаривать с командиром. Но полковник встал. Все с напряжением ждали, что будет дальше. А Наташа спокойно смотрела на него. Полковник не выдержал ее взгляда. То ли ее красота, то ли необычная смелость, с которой он впервые в жизни столкнулся, заставили его отступить.

— Вы правы. Прошу прощения. Товарищи офицеры, перерыв.

Минут через десять она вышла. На нее смотрели все офицеры. Она, усмехаясь, прошла мимо них. Вечером пришел Володя. Лицо у него было хмурое.

— Наташа, прошу тебя, больше так не делай. Весь полк о нас говорит.

— Чихать я хотела на ваши пересуды. Пусть говорят, что хотят. Это свинство со стороны твоего командира, когда он, зная, что у меня грудной ребенок, дает «добро» жить в казарме и слушать нецензурную брань солдат. Я ему пригрозила, что если завтра он мне не даст комнату, приду к нему в кабинет и там буду жить.

— Ты что, в своем уме? Мне уже комбат замечание сделал за то, что ты к командиру пошла.

— Если бы твой комбат был умным мужиком, он бы этого не сделал… Ты лучше скажи, принес что-нибудь поесть?

Володя, не выдержал ее взгляда, отвернулся.

— Ну и чем я буду питаться, чтобы было молоко? Может, святым духом?

— Прости, — вставая, произнес он. — От этого у меня из головы все вылетело. Я сейчас пойду в солдатскую столовую и что-нибудь достану.

— Не надо, я сама все купила.

На следующий день в пятиэтажном доме, где жили семьи офицеров, им дали однокомнатную квартиру. Квартира была вся разрушена, словно после погрома. Она молча постояла возле двери и повернулась, чтобы уйти, но он ее остановил.

— Ты куда?

— Пойду к твоему комбату, пусть он сам в этом свинарнике живет.

— Наташа, прошу тебя, ради Бога, не позорь меня. Я уже договорился с командиром роты. Он завтра выделит пару солдат, и мы быстро сделаем ремонт.

Через неделю комнату отремонтировали. Гуляя с ребенком, Наташа успела познакомиться с женами офицеров и от них узнала, какие сплетни ходят про нее. Слушая их, в душе она усмехнулась и решила преподнести урок всей местной элите. Она сказала мужу, что неплохо было бы отметить новоселье и заодно начало его офицерской жизни. Не подозревая ни о чем, в знак благодарности он покрыл лицо жены поцелуями. Наташа на полковом автобусе несколько раз съездила в город, накупила продуктов и спиртного.

Как-то она, в очередной раз побывав в городе, с ребенком на руках и большой сумкой с трудом шла по улице. Ее догнала незнакомая молодая женщина и взяла у нее сумку. По дороге познакомились. Женщина была женой офицера той части, где служил Володя, и уже знала Наташу. Та поинтересовалась, откуда она знает ее. Женщина простодушно воскликнула:

— Да о вас вся десантная дивизия говорит! И правильно вы сделали, что так смело разговаривали с командиром. Они только и думают о своей работе, как будто нас не существует. Я вот в дивизии третий год и не работаю. Нет работы, а в город, сама видишь, как далеко ездить, — женщина перешла на «ты». — Живу на зарплату мужа. Раньше, когда мы служили в другой части, у меня была хорошая работа, я ведь консерваторию закончила. Еще годик, и я разучусь вообще играть на пианино.

— Лена, а почему тогда жены офицеров молчат? Почему бы не собраться всем вместе и не высказать все накипевшее?

— Наивная ты, — грустно улыбнулась она. — Ты знаешь, как наши мужья боятся? Ведь они привыкли к дисциплине. Да и командование терпеть не может, когда жена офицера обращается. Думаешь, твоему не попадет, что ты ворвалась в кабинет командира? Еще как попадет!

— Я за него не переживаю. Он не из трусливых.

— Среди наших мужей трусливых нет, дело не в этом. У них совсем другая обстановка. Ты когда-нибудь сходи и посмотри, какие опасные трюки они выделывают на занятиях. Я однажды смотрела, как мой с парашютом прыгал. Почти над самой землей раскрылся парашют. Я от страха чуть не умерла, а спустя несколько дней случайно зашла к нему в подразделение и увидела, как он стоял перед комбатом. Тот орет на него, материт, а он вытянулся в струнку и молчит. Солдат в самоволку ушел, а виноватым оказался он. Младший не имеет здесь права голоса. Ладно, я и так заболталась. Пройдет время, и ты все это испытаешь на себе. Мой служит всего четыре года, а уже дважды переезжали.

Поздно вечером вернулся Володя. Она стала накрывать на стол, но он от еды отказался.

— Ты где-нибудь ел?

— Нет, просто аппетита нет, — устало ответил он.

— Неприятности на работе?

— Со взводом у меня контакта не получается. Что-то не выходит…

Сын проснулся и стал плакать. Наташа взяла его на руки и, качая, запела колыбельную. Сын заснул, она положила его в кроватку. Володя тоже заснул. Она, сидя рядом, смотрела на него. «Ну почему, почему я тебя не люблю? Почему?», — грустно в мыслях произнесла она, и перед ней возник образ Николая. Снова ощутила вкус его поцелуя. Она легла рядом с мужем и предалась воспоминаниям. Среди ночи проснулась и увидела, что Володя не спит. Заложив руки за голову, он лежал и о чем-то думал.

— Ты о чем думаешь? — спросила она.

— О взводе, — поворачиваясь к ней, ответил он. — У меня с ребятами что-то не получается. Они…

— О Господи! — Она повернулась на другой бок, к нему спиной. — Да пропади пропадом твой взвод! Я спать хочу, и, пожалуйста, больше о своих ребятах мне по ночам не напоминай. Мне и без них тошно. Ты помешался на своей работе. Ты забыл, что у тебя есть сын, о себе я вообще молчу. Ты опять рано утром побежишь на работу и вернешься часов в десять — одиннадцать. А я одна. Тебя это не заботит. Ну и жизнь ты мне приготовил!

— Наташа, милая, но это пока, на первое время, а потом…

— Никакого «потом» не будет, — оборвала она. — Я от жен офицеров уже наслышалась про это «потом»… Ладно, давай помолчим, я спать хочу.

Утром он тихо встал, выпил холодный чай, поцеловал жену в щеку, постоял возле сына, глядя на него, улыбнулся и, осторожно ступая, вышел. Еще не было шести, но он быстро зашагал в направлении казармы. Взвод его находился на втором этаже. Он прошел мимо дремавшего дневального, сел в углу помещения. Ему хотелось посмотреть, как его десантники встают на подъеме. Время было без пяти минут шесть, а замкомвзвода, старший сержант Хамаев, который по уставу должен был подняться за десять минут до подъема, мирно спал. Когда дневальный громко крикнул «Подъем!», десантники вскочили и стали одеваться. Хамаев же только приподнял голову со своей койки.

— Кто опоздает в строй, ноги переломаю! — крикнул он. — Горин, веди взвод на зарядку! — а сам укрылся с головой одеялом.

Он не видел, что буквально в нескольких шагах от него сидел взводный. Когда взвод выбежал из казармы, лейтенант Русин подошел к его койке и откинул одеяло. Хамаев зло блеснул глазами, но, увидев взводного, нехотя встал.

— Хамаев, устав касается и тебя. Я надеюсь, что больше этого не повторится.

Лейтенант вышел и не слышал, как вслед ему Хамаев сквозь зубы процедил матерные слова. После завтрака, как обычно, начинались занятия по боевой подготовке. Во время следования на занятия Русин увидел у одного десантника синяк под глазом.

— Кто тебя ударил? — спросил он.

— Товарищ лейтенант, я споткнулся и ударился о лестничный пролет, — пряча взгляд от лейтенанта, объяснил солдат.

— Ты эту сказку прибереги для дурачков. Понял? После занятия скажешь мне, кто тебя ударил.

Взвод он привел к вышке, где предстояло отработать тактику прыжка с вышки-тренажера. Был сильный ветер, и начальник парашютного городка, старшина Суздалев, не разрешил прыгать с вышки. Лейтенант Русин стал настаивать, что взвод обязан прыгать, но старшина не разрешил.

— Товарищ лейтенант, у меня инструкция. Я не имею права при таком ветре разрешать прыжки.

— Старшина, а если завтра война? Опять сорок первый?

— Товарищ лейтенант, у меня инструкция, я не имею права разрешать прыгать. А если кто-нибудь разобьется? Кто будет отвечать? Я в тюрьму не хочу! У меня трое детей.

Лейтенант видел, как взвод молча наблюдал за ними. Он уже почти согласился со старшиной, но увидев ехидную усмешку на лице замкомвзвода, передумал и решил сам совершить первый прыжок. Взвод с напряжением наблюдал за своим командиром. Ветер был порывистый. Но отступать было поздно, и он прыгнул. Приземлился он мастерски.

— Гвардия моя, вперед! — весело крикнул он.

— Товарищ лейтенант! Я запрещаю прыгать, — подбежав к нему, крикнул старшина. — Я командиру доложу!

— Твое дело, — не обращая внимания на него, отозвался Володя.

Каждый солдат благополучно сделал по нескольку прыжков. Русин повел взвод на полосу препятствий. И там он первым показал, как надо преодолевать полосу. Потом на площадке отработали приемы рукопашного боя. Под конец занятия десантники полезли по «крокодилу» — многоярусной лестнице длиной метров двадцать. После занятий Русин подвел их итоги и повел взвод в казарму.

Сидя в канцелярии, он задумался. На душе было тоскливо. По глазам десантников он видел, что они занимаются без особого энтузиазма. Ни разу он не увидел на их лицах улыбки. Было такое ощущение, что их что-то угнетало. Но больше всего ему было обидно, что взвод его встретил безразлично.

В канцелярию заглянул командир взвода старший лейтенант Костин.

— Ты что такой кислый?

— Понимаешь, у меня что-то со взводом не клеится.

— И не будет клеиться! И знаешь почему?

Русин вопросительно смотрел на него.

— Ты обратил внимание на своего замкомвзвода. Он гнилой. Взвод его ненавидит. Дисциплина во взводе держится за счет его кулаков. Видел, какой он бугай?

— Я тоже обратил на это внимание. Тогда его надо снять!

— Ты его не снимешь. Твой предшественник тоже пытался его убрать, но ничего не вышло. Хамаев любимчик комбата.

— Посмотрим.

Минут через пять его вызвали к командиру батальона Жирову. Русин вошел в кабинет, представился и молча вытянулся перед подполковником. Комбат какое-то время, словно изучая молодого лейтенанта, молча смотрел на него. Потом спросил:

— Почему вы, лейтенант, в нарушение инструкции, при таком порывистом ветре совершали прыжки с вышки-тренажера?

— Товарищ подполковник, взвод совершил по нескольку прыжков и без происшествий. Десантник должен быть обучен совершать прыжки при любых погодных условиях.

— Лейтенант, ты что, решил мне лекцию читать? — грубо произнес Жиров.

— Никак нет, товарищ подполковник.

— На первое время за нарушение инструкции объявляю замечание. Иди. В следующий раз «рябчик» получишь.

Вышел от нею Володя в удрученном состоянии. В казарме он столкнулся с десантником, у которого под глазом был синяк. Он завел его в канцелярию.

— Так кто тебя ударил?

— Товарищ лейтенант, — стараясь не смотреть на него, тихо произнес тот, — никто меня не бил. Я сам упал.

— Вот что, солдат. Ты эту сказку кому-нибудь другому расскажешь. Так кто тебя ударил?

— Никто, товарищ лейтенант.

Русин знал, что солдат ни за что не назовет фамилию. Среди солдат это считалось «западло». И он решил применить старую солдатскую хитрость.

— Ладно, фамилию можешь не называть. Только честно, как мужчина мужчине. Сдачи дал?

Солдат молчал. Русин по его глазам понял, что его просто ударили. И что сделал это не рядовой, а сержант. А солдат в редких случаях поднимал руку на сержанта, чтобы дать ему сдачи.

— Хочешь, я скажу, кто тебя ударил?

Солдат вопросительно посмотрел на командира.

— Тебя ударил замкомвзвода Хамаев. И если я не прав, то поклянись именем матери. Только прежде чем ляпнуть языком, представь, что мать рядом, и ты из-за своей трусости готов опорочить самого дорогого человека на земле. А дороже матери ничего нет. Ну, что скажешь?

Солдат, опустив голову, молчал.

— Можешь идти. Но не будь безмозглым рабом, когда тебе в лицо плюют.

После беседы с солдатом Русин пристальнее стал наблюдать за работой своего замкомвзвода. Хамаев природой был наделен огромной физической силой. Про него рассказывали, что солдатское одеяло скручивал и двумя руками рвал пополам. Взвод боялся его. Любая его команда солдатами выполнялась безропотно и быстро. Из бесед с солдатами Русин уже знал, что дисциплина во взводе держалась на его пудовых кулаках. Русин написал рапорт, чтобы Хамаева освободили от занимаемой должности. Командир роты был в отпуске, и рапорт попал к командиру батальона. Комбат вызвал его на беседу. Русин шел к нему, а в душе еще был неприятный осадок от прошлой беседы.

Подполковник, молча слушая лейтенанта, ехидно улыбался. Русин привел примеры издевательства Хамаева над солдатами, особенно молодыми.

— Значит ты, лейтенант, настаиваешь, чтобы я лучшего замкомвзвода полка освободил от должности?

— Так точно, товарищ подполковник. Он не имеет морального права командовать взводом. Солдаты его не любят. Дисциплина во взводе держится за счет его кулаков. Я…

— Хватит, — оборвал подполковник. — А теперь ты меня послушай, запомни и заруби себе на носу: я скорее тебя сниму с должности, но не его. Взвод этот самый лучший в батальоне, в полку. И это благодаря ему. Уйдет он, и ты, лейтенант, со своим педагогическим подходом развалишь взвод. И еще запомни: здесь не детский сад, а крылатая гвардия. И мы должны из этих парней сделать настоящих профессионалов своего дела, чтобы они умели драться с врагом.

— Товарищ подполковник, я не отрицаю, что Хамаев как замкомвзвода успешно справляется со своими обязанностями. Но он ненавидит своих подчиненных. Он морально убивает коллектив. Взвод его не любит.

— Лейтенант! Здесь не детсад, чтобы о любви говорить. И меня поражает то, что не успел ты начать работать, а уже артачишься. То не нравится, это не нравится… Смотри, не споткнись. Я был свидетелем, когда твоя жена бесцеремонно ворвалась к командиру полка и…

— Товарищ подполковник, речь идет не о моей жене, а о Хамаеве.

— Попрошу, лейтенант, когда я говорю, не перебивать меня! Или ты устав забыл?

— Если по уставу, товарищ подполковник, тогда прошу вас не тыкать.

Подполковник, не ожидавший такой дерзости, даже привстал и некоторое время молча смотрел на лейтенанта. Лицо его побагровело. Сузив глаза, он в упор смотрел в глаза лейтенанту. Шла молчаливая схватка. Русин спокойно, чуть улыбаясь глазами, смотрел на него. Первым не выдержал подполковник.

— Ну что ж, товарищ лейтенант, я надеюсь, что это не последняя моя беседа с вами. Мы еще поговорим. Идите.

— Товарищ подполковник, так как насчет Хамаева?

— Хамаев будет работать в своей должности, — резко ответил подполковник.

На следующий день, когда Русин пришел во взвод, замкомвзвода Хамаев, ехидно улыбаясь, вразвалку подошел к нему и, здороваясь, протянул руку. По его глазам Русин догадался, что он знает про рапорт и решение комбата.

— Товарищ сержант, прежде чем протягивать руку, вы обязаны мне доложить о состоянии дел во взводе за прошедшие сутки, это во-первых, а во-вторых, младший старшему первым руку не подает, это право предоставлено только женщинам. Я надеюсь, вы к этой категории не относитесь? И последнее, чтобы между нами недоразумений не было. Я написал рапорт о снятии вас с занимаемой должности, но комбат вас защитил. Так вот, запомните, старший сержант: если еще раз хоть пальцем тронете солдат, дело будете иметь со мной.

Русин увидел, как налились злобой глаза Хамаева. Скулы его задвигались. Лейтенант понял, что может произойти непоправимое.

— Не смотрите на меня такими глазами. Не забывайте, что я ваш командир. А сейчас стройте взвод и ведите в ленинскую комнату на политинформацию.

Русин, не обращая больше на него внимания, направился в канцелярию. Он не видел, с какой ненавистью смотрел ему в спину Хамаев. После завтрака Русин повел взвод на занятия. После полосы препятствий взвод стал отрабатывать групповые приемы по рукопашному бою. Показывая очередной прием самозащиты от удара противника ножом, Русин услышал насмешливый голос Хамаева.

— А если по-настоящему?

Лейтенант выпрямился и вопросительно посмотрел на него.

— Не понял.

— Вы нас тренируете деревянными ножами, а ведь противник на меня пойдет не с деревянным.

Русин догадался, что он ищет повод. Взвод молча смотрел на них.

— Ну что ж, товарищ старший сержант, давайте потренируемся по-настоящему. Достаньте штык-нож. Вы противник. А я буду обороняться. Действуйте.

По лицу Хамаева пробежала тонкая усмешка. Нарочито медленно из ножен он вытащил штык-нож и принял стойку для нападения.

— А может, передумаете? — ухмыляясь, спросил он. — Ведь я могу вас поранить, и за это мне придется отвечать. Может, мне все-таки деревянным?

— Если вы трус, то можете и деревянным. А отвечать не придется, не переживайте, ваш нож цели не достигнет.

Глаза Хамаева сузились. Пружинисто шагая, он медленно, как пантера, стал приближаться. Русин, внимательно следя за его движениями, спокойно стоял на месте. Неожиданно несколько десантников подскочили к лейтенанту и встали рядом. Хамаев выпрямился. Он удивленно посмотрел на десантников, настроенных против него. Чего-чего, а этого он не ожидал. В его глазах появилась растерянность. Русин понял его состояние.

— А ну, моя гвардия, отойдите! Действительно, Хамаев прав. Нам надо учиться драться так, как будто деремся с настоящим противником. Хамаев, приступайте. Покажите своим подчиненным, на что вы способны.

Десантники молча отошли в сторону. Хамаев проводил их злым взглядом и, крепко сжав нож, кинулся на лейтенанта. Издав странный звук, лейтенант высоко взметнулся вверх и, разворачиваясь на 180 градусов, ногой нанес удар по лицу Хамаева. Тот, роняя нож, полетел на землю. Не дав ему опомниться, лейтенант, как кошка, прыгнул на него и применил удушающий прием. Хамаев захрипел. Десантники, разинув рты, не веря своим глазам, смотрели на своего командира. Они впервые видели такой прием самозащиты от ножа. А Хамаев хрипел.

— Мой тебе совет, — придавливая его еще сильнее, прошептал лейтенант, — пиши по-хорошему рапорт на перевод в другое подразделение. Понял?

— Да, — глотая воздух, прохрипел Хамаев.

Через два дня, к великой радости взвода, по просьбе самого Хамаева его перевели в другое подразделение. Десантники словно ожили. Не скрывая своих чувств, взвод влюбленно смотрел на своего командира.

Когда Хамаева убрали из взвода, а вместо него назначили другого сержанта, Русин, вернувшись домой, улыбаясь с порога, обнял жену и, приподняв, закружил в вальсе.

— Не шуми, ребенка разбудишь, я и так с трудом его уложила, — недовольным голосом произнесла она. — Что за причина так радоваться?

— Наташа, милая. Ты понимаешь, наконец взвод меня признал. Если бы ты видела, какие у меня орлы!

— О Господи! Как ты мне надоел со своим взводом! Ты лучше посмотри на время. Уже час ночи, а он с ума сходит со своим взводом.

В выходной день они решили устроить новоселье. Когда стали накрывать на стол, Володя не выдержал:

— Наташа, чересчур уж все броско. Можно было бы поскромнее. Ты что, хочешь им показать, что ты богата?

— Именно это я и собираюсь сделать. Пусть они знают, кто твои родители, кто твой дядя, а когда узнают, что моя мама директор кондитерской фабрики, то от зависти лопнут.

— Ты этого не сделаешь, — хмуро глядя на жену, произнес он.

— Сделаю, еще как сделаю! — зло бросила она. — Ты знаешь, какие сплетни в мой адрес уже по городу ходят?

— Какие сплетни? Впервые от тебя слышу.

— А как ты можешь услышать, если целыми днями со своими солдатами пропадаешь в казарме и на полигоне?

— Наташа, милая, успокойся. Зря ты так. И прошу тебя, никому ни слова, кто у меня дядя. Тебе это трудно понять, но если офицеры и командование узнают, что зам. министра обороны мой родной дядя, то мне будет сложно работать. К черту полетит весь мой труд. Среди офицеров найдутся такие, которые будут завидовать, а когда придет время на повышение, найдутся и такие, которые скажут, что, мол, это благодаря дяде. Ты поняла?

Она посмотрела на его взволнованное лицо.

— Поняла, — под нос себе буркнула она и пошла на кухню.

Там, в духовке переворачивая жареных куриц, про себя произнесла: «Еще как скажу».

Вечером стали подходить приглашенные офицеры с женами. Два молодых офицера еще не были женаты и скромно сели в угол. Наташа, встречая гостей, была поражена: они почти все пришли с цветами и искренне поздравляли ее с новосельем. Постепенно, глядя на их простодушные лица, она стала забывать о главной цели, ради которой затеяла эту вечеринку. Было весело и радостно. Она впервые сидела среди жен офицеров, про которых ходили разные слухи.

В разгар веселья в дверь громко постучали. Все замолкли. Кто-то из офицеров произнес: «Точно сейчас будет тревога. Наверно, комбат узнал, что мы здесь». Когда дверь открыли, то увидали в полной боевой форме десантника.

— Тревога! — тяжело дыша от бега, выпалил он.

На ходу одеваясь, офицеры выскочили на улицу. За столом, притихшие, остались их жены.

— Девчата, ну что вы приуныли? — громко произнесла полнолицая женщина. — Давайте выпьем за них!

Когда под утро вернулись офицеры, то не узнали своих жен. Изрядно выпивши, они горланили песни так, что далеко были слышны их голоса…

Год пролетел незаметно. Подрос сын, и его устроили в садик. Повезло и Наташе. В санчасти освободилось место, и она устроилась на работу. Однажды она сидела в кабинете, когда в дверь раздался стук.

— Войдите, — разрешила она.

Вошел высокий стройный подполковник. Какое-то время он неотрывно смотрел на нее. Наташа улыбнулась и рукой показала на стул.

— Слушаю вас, — прервала молчание она.

— Здравствуйте.

Наташа, улыбаясь, молча кивнула головой.

— Я на занятиях спинные мышцы потянул, уже десять дней прошло, а боль не проходит.

— Раздевайтесь и ложитесь на кушетку.

Он снял полевую гимнастерку и, по пояс раздетый, лег на кушетку. При виде его мускулистого тела она усмехнулась.

— У вас что ни офицер, то гренадер. Словно екатерининская гвардия.

— Мы же десантники. А как же иначе? — отозвался он.

Она рукой провела по его спине. От прикосновения ее пальцев он вздрогнул.

— У вас удивительно нежные руки, — тихо произнес он.

Она ничего не ответила. Потом порекомендовала ряд процедур. Выходя из кабинета, в дверях он остановился, повернулся к ней. Глаза их встретились.

— Простите, — непонятно для чего произнес он и быстро вышел.

Через неделю утром, войдя к себе в кабинет, Наташа увидела красивый букет роз. «Наверное, кто-то из солдат принес», — подумала она и не придала значения. Но спустя неделю вновь увидела букет свежих цветов. Ей стало интересно, и она спросила у солдата, который дежурил в санчасти, кто принес цветы. Солдат замялся, но не сказал. История повторилась через неделю. Она вновь спросила у дежурного солдата, но тот молчал. Она пристыдила его, и он сказал, что цветы принес подполковник, который предупредил его, чтобы он об этом никому не говорил.

Перед Днем 8 Марта снова были цветы, а когда она выдвинула ящик стола, чтобы взять журнал, то увидела коробку французских духов. Между ними началась молчаливая игра. При встрече с подполковником Жировым она делала вид, что ничего не знает. В свою очередь он тоже виду не подавал. Она ждала, что он первым подойдет, но он и не думал этого делать.

Однажды, в день своего рождения (а родилась она в январе) Наташа на столе увидела свои любимые гвоздики. Их было столько, сколько ей лет. И когда он пришел к ней в кабинет, первой не выдержала она.

— Я прошу вас больше мне таких подарков не делать.

— Это не в моих силах, — тихо произнес он, подошел к ней, обнял за плечи и поцеловал.

Целовал он ее долго. Она пришла в себя и обессиленно опустилась на стул. Он молча повернулся и вышел.

По полку упорно шли слухи, что лейтенанта Русина хотят перевести в другой полк на повышение. Но неожиданно для многих офицеров, особенно для самого Русина, командир батальона добился, чтобы лейтенанта оставили в его подразделении, а через месяц он стал командиром роты. Работы прибавилось, и Володя целыми днями не выходил из подразделения. Через полгода рота, которой он командовал, на боевых учениях заняла первое место и ему досрочно было присвоено воинское звание. А Наташа жила уже двойной жизнью.

Как-то поздно вечером Русин сидел в своем кабинете и писал конспекты. К нему заглянул дежурный по полку, его однокашник по училищу Савельев.

— Как ты так быстро здесь очутился? — удивленно спросил он.

— А я и не выходил, — улыбаясь, отозвался Русин.

— Ну да! — не поверил Савельев. — Я что, слепой? Я за углом твоего дома тебя в обнимку с твоей женой видел. А ты мне сказки рассказываешь.

— Юра, — рассмеялся Русин, — тебе показалось. Я действительно никуда не уходил. Да и Наташа буквально полчаса тому назад позвонила, поинтересовалась, когда я приду.

— И что ты ей ответил?

— Сказал, что приду поздно.

— Володя, иди домой.

Тот пристально посмотрел на товарища. Юрий, не выдержав его взгляда, отвернулся.

— Не может быть, — тихо произнес Русин.

Лицо его побледнело. Он почувствовал, как тело стало ватным.

— Только не это, — вставая, прошептал он.

Не помня себя, он бежал домой, всю дорогу повторяя: «Только не это, только не это». Он постучал в дверь. Наташа не отзывалась. Достал ключ и стал открывать дверь. Но ключ предательски не хотел входить в замок, пальцы дрожали.

В комнате Наташи не было. В детской кроватке мирно спал сын. Не помня себя, Володя выскочил на улицу. Он обежал почти весь городок, ее нигде не было. Тогда он остановился и что есть силы закричал:

— На-та-ша!..

Крик его был настолько мощным и отчаянным, что городок проснулся. Во многих окнах зажглись огни и высунулись любопытные головы.

Она стояла в объятиях Жирова, когда до нее донесся этот крик. Она вздрогнула, оттолкнула его и сломя голову понеслась домой. Заскочив домой, схватила ведро с мусором, выбросила мусор за балкон, ведро поставила посреди кухни, быстро сбросила одежду и прыгнула на кровать. Сердце бешено колотилось. Она со страхом ждала. Когда дверь открылась, делая вид, что спит, чуть приоткрыла веки, посмотрела на мужа. Она никогда не видела его лицо таким. Оно было словно вылеплено из воска.

Он подошел к ней и опустился рядом.

— Наташа, где ты была?

Открыла глаза, она «сонно» посмотрела на него.

— Ты что такой бледный? — приподнимаясь с постели, спросила она. — Что-нибудь случилось?

— Я приходил домой, а тебя не было.

— Я мусор выносила, — зевая, ответила она. — Ты ужинать будешь?

— Нет, — вставая, вяло ответил он.

Он направился в ванную, в темноте споткнулся о ведро из-под мусора. При виде ведра он немного успокоился. А когда лег, она стала так целовать его, что он и вовсе успокоился. Потом не выдержал и стал рассказывать, как он искал ее.

— Ты что, с ума сошел? — возмутилась она. — Не дай Бог, узнают твой голос, от стыда хоть на край света убегай.

Он давно спал, а она не могла прийти в себя. «Надо быть поосторожнее», — засыпая, подумала она.

Утром на работе меж офицеров шли разговоры, что кто-то пьяный орал в городке. На служебном совещании командир полка об этом тоже сказал: мол, отдельные офицеры ведут себя недостойно, напиваются до чертиков и орут в городке как резаные, тем самым позоря честь офицера-десантника. Лишь два офицера знали, что это был на самом деле за крик…

В конце учебного года их десантный полк принимал участие в боевых учениях округа. Более двух недель рота старшего лейтенанта Русина находилась в резерве командования. До конца учения оставалась неделя, как неожиданно заболел командир батальона Жиров. Ему порекомендовали ложиться в военный госпиталь, но он попросил у командования округа, чтобы ему разрешили вернуться домой и лечиться в своей санчасти.

За несколько дней до окончания учений командование поставило задачу перед ротой старшего лейтенанта Русина: ночью совершить прыжок и овладеть командным пунктом условного противника. Но перед вылетом начался шквальный ветер с дождем, и операцию командование решило отложить. Когда об этом узнал Русин, он пошел к командиру полка и убедил его, что его десантники обучены прыжкам в любых условиях. Командир полка, в свою очередь, вышел на командира дивизии. Генерал долго не соглашался, но в конце концов дал «добро». В ходе учения дивизия не справлялась с поставленной задачей, и сейчас все зависело от роты Русина.

«Противник» не ожидал, что в таких условиях соседи могут предпринять что-либо, и уже спокойно предварительно подводил итоги. Рота Русина десантировалась за десятки километров от командного пункта «противника», чтобы тот не перехватил шум самолета. Когда десантники приземлились, Русин условленным сигналом объявил сбор. К месту сбора не прибыли три десантника. Время поджимало, и Русин оставил двух десантников, чтобы они занялись поисками пропавших, а сам во главе роты растворился в темноте. Холодный шквальный ветер бил в лицо. Но зато их появление на командном пункте «противника» было неожиданным и ошеломляющим. Генерал, который мирно дремал на кушетке, когда его осторожно разбудил старший лейтенант, вставая и покачивая головой, удивленно произнес:

— Не могу понять, как ваше командование пошло на такой риск, что разрешило прыгать в таких условиях. Мы же внимательно следили за вашей ротой!

В ответ Русин, улыбаясь, молча показал генералу на полевой аппарат, чтобы он доложил руководителю учений, что взят в плен.

При подведении итогов войсковых учений руководитель учений, генерал-полковник Соколов особо отметил роту старшего лейтенанта Русина, и тут же порекомендовал командиру полка представить старшего лейтенанта к награждению орденом Красной Звезды.

Володя рвался домой, мысленно представляя, как Наташа обрадуется, когда узнает, что его представили к ордену. Когда рота прибыла в подразделение, закончив все дела, Русин пошел в санчасть. Время было послеобеденное, и жена должна была быть на работе. В санчасти у дежурной медсестры он спросил, где Наталья Дмитриевна. Медсестра сказала, что она в палате, где лежит подполковник Жиров. Он подошел к двери палаты, улыбаясь, осторожно стал открывать. Но от увиденного замер. Наташа сидела рядом с Жировым, держала его за руку, а свободной нежно гладила его но груди.

Первым его увидел Жиров и сразу убрал руку. Наташа повернулась. Он увидел в глазах жены страх. Лицо у нее покраснело. Жиров был в замешательстве недолго. Натренированный ко всем неожиданностям мозг моментально среагировал.

— А вот и ты, легок на помине. Надо же, а я только что с Натальей Дмитриевной поспорил, что ты к вечеру будешь дома… Наталья Дмитриевна, с вас шампанское.

Она тоже быстро пришла в себя, вскочила, подбежала к мужу и поцеловала в щеку.

— Ты давно приехал?

— Нет, — чужим голосом ответил он. — Ты когда домой пойдешь?

— Я свои дела все сделала. Сейчас пойдем. Юрий Борисович, — она повернулась к Жирову, — думаю, что через пару дней вас можно выписать.

— Спасибо, Наталья Дмитриевна, только с вас шампанское.

В ответ она улыбнулась, взяла мужа под руку и вышла из палаты.

— Расскажи, как прошли учения? По городку слух прошел, что ты там отличился, — прижимаясь к нему и заглядывая в глаза, щебетала она.

— Да так, — вяло ответил он.

По дороге они зашли в детсадик, забрали сына. Сын, увидев отца, раскинув руки в стороны, побежал к нему.

— Вот это ты вырос! — подбрасывая сына вверх, восхищенно произнес он и стал его целовать.

— Папа, а ты мне подарок привез?

— Конечно, привез! — опуская его на землю, ответил он и полез в полевую сумку. — На, держи. — Он протянул ему шоколадную плитку и потрепал по голове.

Ночью, как никогда, она ласкала его. Хотела развеять его подозрения. Он долго не мог заснуть. Заложив руки под голову, смотрел в потолок, а перед глазами была картина, которую он увидел в палате. Он пытался отогнать это видение, но не мог. Словно клещ, в душу медленно стала засасываться боль. Под утро он окончательно убедил себя, что между его женой и подполковником что-то было. С каждым днем возникшее подозрение крепло. Не радовал и орден Красной Звезды, которым его наградили. Наташа хотела это событие отметить, но он категорически отказался.

Однажды он сидел в кабинете и дописывал конспекты, когда раздался телефонный звонок, Это была жена. Она спрашивала, когда он придет домой. Он сказал, что через час. Положив трубку, стал вновь писать, но резко вскочил и выбежал из кабинета. Не добежав до дома, встал в тени дерева и стал наблюдать за своим подъездом. Ему показалось, что неспроста был этот телефонный звонок. Он ждал, но проходили минуты, а она не появлялась. «Может, пока я бежал, она ушла?» — спрашивал он себя. Постояв с час, он пошел домой. Когда Наташа открыла дверь, он неожиданно схватил ее в объятия и стал неудержимо целовать.

— Что с тобой? — удивилась она.

Он собрался сказать ей о своих подозрениях, но передумал. На несколько дней душевная боль отпустила Володю, но потом вновь напомнила о себе. Он сидел в кабинете, когда к нему зашел подполковник Жиров. Русин встал, принял строевую стойку.

— Пошли домой. Уже поздно.

— Я еще с часик поработаю, товарищ подполковник. Надо конспекты дописать.

— Ну будь здоров, я пошел.

Когда он вышел, Русин сел и хмуро посмотрел на конспект. Перед ним вновь возникла картина в больничной палате. Душа его застонала. Он ненавидел подполковника. Сердцем чувствовал, что между ним и его женой какая-то связь есть. Он выглянул из кабинета и позвал свободного дневального.

— Садись, — произнес он. — Если позвонит телефон и спросят про меня, скажешь, что я в ленкомнате беседую с сержантом. Понял?

— Так точно, — вскакивая, ответил солдат.

— Сиди, — буркнул Русин и стал писать конспект.

Солдат удивленно посмотрел на командира. Думал, что он уйдет в ленкомнату, но тот не уходил. Минут через десять зазвонил телефон. Русин вздрогнул и посмотрел на солдата. А солдат смотрел на командира.

— Возьми трубку и говори то, что я тебе сказал.

— Рядовой Коростылев, — кому-то в трубку ответил солдат. — Он в ленкомнате, беседует с сержантом.

Солдат положил трубку и вопросительно посмотрел на командира.

— Кто спрашивал?

— По голосу, кажется, командир батальона.

Солдат не заметил, как командир вздрогнул.

— Если еще раз позвонят, так же ответишь, — выходя из кабинета, на ходу бросил он.

Наташа, уложив сына спать, полулежа на диване, читала книгу. Когда зазвонил телефон, она недовольно оторвалась от книги. Думала, что звонит муж, и ей было лень вставать. Но телефон настойчиво продолжал звонить. Она встала, взяла трубку.

— Наташа, милая, это я. Я хочу тебя видеть.

— Вы с ума сошли? С минуту на минуту он придет.

— Я только что звонил в роту, он в ленкомнате с сержантом. Я прошу тебя, Наташа, милая. Я соскучился. Я только на тебя взгляну и сразу же уйду.

— Вы откуда звоните?

— Из дома.

— А жена не приехала?

— Нет, она в воскресенье приедет… Наташа, ну пожалуйста. Я умоляю тебя. Я должен тебя увидеть. Я не могу без тебя!

Она колебалась. Но уже один его голос притягивал к себе…

— Хорошо, но только на минуту.

Она услышала, как хлопнули входные двери в подъезде, накинула на себя халат и, осторожно ступая, чтобы не разбудить сына, вышла. Он жил в соседнем подъезде. Спускаясь вниз, она увидела его в спортивном костюме. Он стремительно подскочил к ней и стал безумно целовать ее губы. Она почувствовала, как его тело от желания задрожало.

— Не надо, — вырываясь из его объятий, прошептала Наташа и тут же увидела, как открылась дверь в подъезд.

Она вскрикнула и, не оглядываясь, бросилась вверх. Жиров, увидев Русина, опешил. А тот приближался к нему с горящими глазами.

— Товарищ старший лейтенант, ты не посмеешь! Не забывай, что я твой командир, Под трибунал пойдешь!

— Сейчас ты для меня не командир, а враг, — прохрипел Володя и кинулся на него.

Драка была жестокой. Русин яростно нападал, а подполковник, применяя накопленный опыт самообороны, еле защищался. В какое-то мгновение, когда их глаза встретились, Жиров понял, что Русин от ненависти потерял контроль над собой. Этого было достаточно подполковнику, которому в полку в рукопашном бою не было равных, чтобы нанести коварный удар в пах. Русин, полусогнувшись, отскочил к стене. Он пытался ртом схватить глоток спасательного воздуха.

— Ну что, старлей, может, достаточно?

Русин вспомнил слова своего учителя: «Ван, тот, кто в бою теряет рассудок, тот проигрывает». Он выпрямился.

— Нет, подполковник, недостаточно, — хрипло произнес он и, разводя руки по сторонам, приняв позу, которую никогда не видел подполковник, издав странный крик, взметнулся вверх…

Наташа вбежала в комнату и с ужасом прошептала: «Боже мой, Боже мой, что я наделала?» Прислушалась. В подъезде раздавались глухие удары. Она со страхом ждала появления мужа. Внезапно в подъезде стало очень тихо. Не помня себя, она выбежала и помчалась по лестнице вниз. Внизу Володя, поджав под себя Жирова, душил его. Она попыталась оторвать мужа от подполковника.

— Володя, ты же его задушишь! Отпусти! Ты слышишь?

Но он, не обращая внимания на ее крик и слезы, продолжал душить. Жиров хрипел. Глаза его уже вылезали из орбит, изо рта появилась пена. Когда тело «врага» обмякло, Володя отбросил его от себя, поднялся и направился вверх.

Она кинулась к Жирову и стала делать искусственное дыхание. Приходил он в себя медленно, и когда глубоко втянул воздух, открыл глаза, она схватила его голову и глухо зарыдала. Он медленно встал и тупо уставился на нее.

— Юра, — тихо произнесла она и прижалась к нему.

— Отстань! — он грубо оттолкнул ее от себя, выплюнул поломанный зуб и ушел.

Она стояла и не могла поверить, что он мог быть таким. Выскочила на улицу. Догнав его, схватила за локоть.

— Юра, прошу тебя, выслушай меня!

— Я же сказал тебе: отстань! — вырывая руку, зло произнес он и вошел в свой подъезд.

Она стояла в растерянности и не знала, что делать. Человек, в любовь которого она верила, грубо оттолкнул ее. Она не могла этому поверить. Потом пришла в себя и отрешенно медленно побрела домой. Но возле двери остановилась и опустилась на цементный пол. Она не заметила, как дверь открылась. Он поднял ее на руки и занес в дом. Положил на диван, опустился рядом. Она отрешенно смотрела на него.

— Я люблю тебя, — тихо произнес Володя. — Ты ни в чем не виновата. Я ухожу. Я убил его, я и должен отвечать. Только об одном я прошу тебя: не бросай сына.

— Он жив, — прошептала она и громко зарыдала.

Володя не поверил ее словам, вышел. Внизу никого не было. Его охватила ярость оттого, что этот подонок жив. Он направился к нему домой. Наташа поняла это.

— Володя!.. — раздался сзади ее отчаянный крик.

Он повернулся. С ребенком на руках она подбежала к нему.

— Ради сына, я умоляю тебя, не делай этого!

Она взяла его за руку и повела домой. Свидетели этой семейной драмы из окон и с балконов молча смотрели на них…

Проходили дни, подполковник Жиров на работе не появлялся. Потом стало известно, что его переводят служить в Москву. Там, в генеральном штабе, работал его отец. О ночной драме в городке никто языком не трепал, но каждый в душе был на стороне Русина. А у него, несмотря на то, что Жиров давно уехал, душевная боль не утихала. Обида, что его жена предпочла другого, душила. Несколько месяцев он не притрагивался к жене. Однажды проснулся среди ночи и услышал, что она плачет. Сердце оттаяло, он обнял ее.

Время излечивает раны. Постепенно с годами боль стала утихать. Русин уже был начальником штаба батальона. Работы было непочатый край. Сын пошел в первый класс. Наташа делала все, чтобы Володя забыл про ее измену.

Как-то Русин в субботний день был ответственным по батальону и вместе с личным составом пошел в клуб смотреть художественный фильм. В титрах на экране промелькнула знакомая фамилия однокашника по училищу Стрельникова. «Однофамилец», — подумал он. Но когда на экране увидел Николая, сразу узнал. Да, ошибки быть не могло, это был он. Дома он рассказал жене про фильм, в котором снялся Николай. Он не заметил, как побледнело ее лицо, когда она спросила:

— Какой Николай?

— Вспомни, ты же с ним постоянно танцевала. Здоровый такой…

— А-а-а… — равнодушно протянула она. — А как же он умудрился в кино попасть?

— Да очень просто: его отец — популярный артист. Наверно он его и заманил к себе. Но я чертовски рад за Николая. Будем в Москве, обязательно разыщем его. Он на «Мосфильме» снимался. А ты завтра сходи посмотри, для семей офицеров и прапорщиков будут показывать.

Муж давно заснул, а она все лежала с открытыми глазами. Нет, она не забыла его и не могла забыть. Она снова, как наяву, ощутила сладость его поцелуя и представила, как он будет поражен, когда они встретятся.

День проходил тягостно медленно. Она с волнением ждала вечера, чтобы увидеть фильм. Когда на экране появился Николай, вздрогнула. С этого момента она стала считать дни до очередного отпуска мужа, чтобы поехать в Москву.

Когда настал июль, командир полка неожиданно отменил начальнику штаба батальона капитану Русину его очередной плановый отпуск и перенес его на декабрь. Наташа, узнав об этом, возмутилась и решила пойти на прием к командиру. Мужу она об этом не сказала.

Командир выслушал ее и, улыбаясь, ответил:

— Наталья Дмитриевна, вашему мужу только что предложена должность командира батальона, и он дал согласие. Поздравляю вас.

Наташа приняла это без воодушевления. Ей нужно было совсем другое. Но внезапно ее осенила идея, и она тут же воспрянула духом. «Поеду без него!» — решила она. Когда об этом сказала мужу, он не возражал, но посоветовал ей ехать в Москву в августе, когда из Америки тоже в отпуск приедут родители. Однако она настояла на своем. Ее уже ничего не удерживало здесь, она рвалась в Москву, только и думала о встрече с Николаем. С того дня, когда муж чуть не убил Юрия, а тот так грубо оттолкнул ее от себя, она возненавидела мужчин и не принимала их ухаживания. Как-то по работе она поехала в город. Закончив свои дела, зашла в магазин, где к ней подошел интересный, элегантно одетый мужчина и попытался в ее адрес отпустить комплимент. Она холодно посмотрела на него и спокойно произнесла: «Молодой человек, ваши комплименты оставьте для жены».

В военном городке никто из офицеров и в мыслях не допускал, чтобы сделать попытку интимного сближения с ней. Одни из уважения к капитану Русину, который пользовался большим авторитетом среди офицеров, другие, зная, как он поступил с бывшим комбатом, старались избегать встречи с ее глазами. А глаза у нее действительно были дьявольские. Ни один мужчина не выдерживал ее взгляда. Он притягивал к себе и возбуждал.

Как-то в разговоре с мужем, когда тот сказал, что настоящий мужчина всегда сохраняет верность своей жене и семье, она в ответ усмехнулась: «Все вы одинаковы и сделаны из одного теста, а имя у вас — кобель». «Ты не права, — попытался вступить в полемику Володя, — мужчины бывают разные». «Это ты так думаешь, — ответила она, — ты просто помешан на своей выдуманной любви, поэтому так и думаешь. А если встретишь женщину, которая обратит на тебя внимание, ты тоже, как миленький, петухом запрыгаешь». Он стал ей возражать, но она в ответ только усмехалась.

Она не понимала его фанатичную любовь. Для нее было бы намного легче, если бы он изменял ей. Но он, безумно влюбленный в нее, и не помышлял об изменах. Она злилась на него за это и не воспринимала такую его любовь. Его сердце томилось. Он, ослепленный своей любовью, не в силах был понять, что нужно ей для счастья. А для счастья ей не хватало своей любви. Она всегда была материально обеспечена и ни в чем не нуждалась. Мать постоянно присылала ей деньги и подарки, не оставляли ее без внимания и родители мужа. И все-таки на сердце было пусто…

После просмотра фильма, увидев Николая, она словно ожила. Володя давно не видел ее такой веселой и жизнерадостной. Однажды даже спросил ее, в чем причина ее веселья. В ответ она только лукаво посмотрела на него.

Одно из величайших достижений природы — это недоступность мысли другого человека. А в мире есть две тайны: звездное небо над нами и нравственный закон в нас. Но любовь не подвластна этому закону, она имеет свой закон.

Наташа много раз пыталась заставить себя полюбить мужа, но сердце не слушалось ее желания. И вот, словно пробудившись, оно рвалось в Москву. До отпуска оставались считанные дни. Но для нее они проходили как никогда медленно.

Наконец, наступил день отъезда, муж повез ее в аэропорт. Он стоял на втором этаже зала ожидания и смотрел, как самолет, набирая скорость, взметнулся вверх. Стало грустно, что ее нет рядом. Но, вспомнив ее улыбку и обещание, что она там долго не задержится, он успокоился.

Наташа в Москву прилетела угром и на такси доехала до дома, где жили родители мужа. По дороге у нее возникло желание поехать прямо на киностудию «Мосфильм», но взглянув на сына, она отогнала от себя эту мысль.

На звонок дверь открыла домработница Ксения Ивановна. Увидев их, радостно охнула. После завтрака Наташа попросила Ксению Ивановну присмотреть за сыном, пока она походит по магазинам. На улице она остановила такси и попросила водителя, чтобы отвез ее на киностудию «Мосфильм», Таксист, оценивающе взглянул на нее, спросил:

— Вы киноактриса?

— Нет, — улыбаясь, ответила она.

— А жаль. Вы очень красивая, из вас получилась бы актриса экстра-класса.

Выйдя из такси, она остановилась у входа на киностудию. У дежурного милиционера спросила, как найти артиста Стрельникова, тот указал рукой на телефонный аппарат и посоветовал позвонить по справочнику. Она нашла фамилию Стрельникова, но инициалы были другие. «Наверное, его отец», — подумала она и решила позвонить. Набрала номер. Через несколько секунд в трубке раздался приятный голос.

— Я вас слушаю.

— Простите, пожалуйста, — волнуясь, произнесла она, — вы не подскажите, как мне найти Николая Стрельникова?

— Позвольте полюбопытствовать, кто им интересуется?

— Наташа, жена его товарища по военному училищу.

— Тогда передаю ему трубку.

— Алло, — услышала она голос Николая.

От волнения она замерла и первое время не могла говорить.

— Я вас слушаю, — вновь раздался голос.

— Коля, это я, Наташа.

— Какая Наташа?

Это ее задело, и она потускневшим голосом упрекнула:

— Быстро же ты забыл. А когда-то стоял перед моими окнами.

— Не может быть! — крикнул он. — Ты откуда звонишь?

— С проходной. — Услышав его изумленный голос, она снова обрела уверенность.

— Наташа, ровно через минуту буду там!

Через несколько минут она увидела его. Он бежал к ней. Обняв, не стесняясь людей, стал целовать.

— Люди кругом, — смущенно произнесла она.

Он повел ее к себе. По дороге она с волнением смотрела на людей. Ей казалось, что все они артисты. И ей не верилось, что она попала в волшебный мир кино. Она увидела знакомого артиста Рыбникова и не поверила своим глазам.

— Коля, — тихо прошептала она, — посмотри вон туда, это же Рыбников.

— Да, это он. Хочешь, я тебя с ним познакомлю?

— Нет-нет! — прижимаясь к нему, испугалась она.

— Ты с Владимиром приехала?

— Нет, одна.

— Мы сейчас пойдем в кабинет папаши, там и поговорим.

— Неудобно будет, — робко возразила она.

— Ничего, все нормально будет. Мы его на время просто попросим удалиться.

Когда они вошли в кабинет, Наташа увидела худощавого мужчину. Она вначале не узнала его. Вместо красивого артиста, в которого она когда-то была влюблена, она увидела почти старика. Стрельников тоже пристально посмотрел на молодую красивую женщину. Молча поклонился ей, взял ее руку и, продолжая смотреть на нее, поцеловал. Николай, наблюдая за отцом, усмехнулся. Он понял, что Наташа понравилась ему.

— Папа, оставь нас, пожалуйста, нам надо поговорить.

Стрельников-старший молча взял шляпу, на прощание еще раз со значением посмотрел на Наташу, поклонился ей и вышел. Наташу поразило, что Николай так бесцеремонно обращался с отцом. Как только тот вышел, он подошел к ней и стал ее целовать. Потом сел в кресло, закурил.

— Рассказывай, как ты нашла меня?

Наташа в нескольких словах рассказала про фильм, в котором она его увидела. Николай самодовольно улыбнулся.

— Для меня это был пробный персонаж, сейчас я снимаюсь в фильме «Зона особого внимания». Когда его увидишь, то поймешь, ради чего я лучшие четыре года моей молодости подарил военной службе…

— Коля, ты женат?

На его лице появилось непонятное ей выражение. Потом он вздохнул.

— В настоящий момент я холост. А вообще я был женат.

— Ты что, развелся?

— Раз я холост, следовательно, развелся, — усмехаясь, ответил он. — Она не выдержала испытания быть женой артиста. Сама понимаешь, много внимания со стороны публики, цветы, приглашения и… Начались ревность, упреки, слезы, и все это я мужественно переносил, а потом… — он замолчал и, вздыхая, развел руками. — Наташа, как у тебя со временем?

— Я же специально приехала, чтобы тебя увидеть. Значит, его у меня достаточно.

— Ну и прекрасно! Давай нашу беседу продолжим в ресторане. Сейчас посмотрим, когда у меня свободный день.

Из нагрудного кармана он вытащил записную книжку, и мурлыча себе под нос, начал перелистывать ее страницы.

— Так-так, здесь я занят, здесь тоже… В этот день я приглашен… А вот, нашел! В четверг. Тебя устраивает?

Она неопределенно пожала плечами. Пока он перелистывал записную книжку, она, наблюдая за ним, мучительно думала: тот ли это человек, ради которого, рискуя многим, стоило приезжать, чтобы увидеть его? Он словно рисовался перед ней, показывая, какая он важная персона.

— Тогда в четверг ровно в семь вечера я буду ждать тебя у ресторана «Кавказ». Ты знаешь, где он находится?

Она не успела ответить ему, как дверь открылась, и в кабинет вошла молодая девушка. Она вопросительно окинула взглядом Наташу, подошла к Николаю и села ему на колени. Тому стало неловко.

— Я надеюсь, это не новое твое увлечение? — кокетливо спросила девушка и, наклонившись к нему, поцеловала его в губы.

— Да что ты, моя дорогая. Наташа — жена моего друга, с которым я учился в училище. Она зашла на минутку, чтобы повидать меня и передать привет от мужа, — словно оправдываясь, произнес он.

Наташу его слова кольнули, ей стало неприятно, что Николай унижается и оправдывается перед этой накрашенной дурой.

— Я пойду. — Она встала.

— Я тебя провожу. — Он попытался встать.

— Сама дорогу найдет, — ехидно поглядывая на нее, произнесла девушка.

Наташа вышла. Она шла медленно в надежде, что он догонит ее, но его не было. Пройдя немного, она остановилась, посмотрела назад. Обида душила ее. Она почувствовала, что еще немного и заревет. В глазах уже стояли слезы…

К ней подошел артист Пуговкин и, глядя на нее снизу вверх, что-то спросил. Наташа не слышала его вопроса, ей было не до него, она молча направилась к выходу. Пуговкин, удивленно покачивая головой, смотрел ей вслед. А она шла и даже не хотела смотреть на с детства знакомых артистов, которые попадались на пути. Ожившее чувство надежды, с которым она ехала сюда, погасло. Вместо курсанта, о котором она ночами тайно вздыхала и сладость поцелуя которого постоянно ощущала, она увидела совершенно чужого человека.

Дома она твердо решила, что в ресторан не пойдет, но когда подошел четверг, Наташа поняла, что хочет видеть его. Ксении Ивановне она сказала, что ее пригласили в гости.

Она нарочно опоздала к назначенному часу. Хотела увидеть, как он будет нервничать. Но, к ее удивлению, возле ресторана его не было. Она подумала, что он не дождался ее, обиделся и ушел. Однако было всего пять минут восьмого. «Подожду минут пять и уйду», — решила она. Но проходили минуты за минутами, а она не уходила. Ноги словно приросли к асфальту. Она еще не теряла надежды. «Бог ты мой! Что я, дура, здесь делаю? — ругала она себя. — Надо уходить!» Но не могла сдвинуться с места, и когда рядом остановилась машина и из нее показалась его голова, она с облегчением вздохнула и сама пошла к нему навстречу. Когда он прижал ее к себе и поцеловал в губы, она почувствовала алкогольный запах. Взглянув на него, по глазам поняла, что он уже изрядно выпил.

— Коля, — тихо произнесла она, — может, не пойдем в ресторан?

— Пойдем! — беря ее за талию, громко сказал он.

В ресторане мест не было. Николай ее оставил одну, а сам куда-то исчез. Она стояла в стороне и чувствовала на себе посторонние взгляды. Недалеко за столиком сидел симпатичный смуглый мужчина. Глаза их встретились, Наташа слабо улыбнулась ему и отвернулась. Мужчина встал и подошел к ней.

— Прошу вас к моему столику, — вежливо пригласил он.

— Спасибо, я не одна. Сейчас за мной придут.

— Я видел, что вы не одна. Просто неприлично, когда такая изумительно красивая женщина стоит, а…

Он не успел договорить, подошел Николай.

— Пошел вон! — Он грубо оттолкнул мужчину в сторону. — Или хочешь, чтобы я твои кости переломал?

— Вы, молодой человек, меня неправильно поняли, и попрошу не оскорблять.

Наташа увидела, как зло блеснули глаза Николая, взяла его под руку и повела к столику, куда показывал официант.

— Черномазый ублюдок! — не мог успокоиться Николай. — Не успел на минуту отойти, а он тут как тут.

— Коля, прошу тебя, не надо. Он из вежливости подошел ко мне и предложил сесть за его столик, пока тебя не было. Он…

— Нашла кому верить! — грубо оборвал он.

— Коля, я прошу тебя, прекрати, — строго сказала она. — На нас люди смотрят. Стыдно.

— Люди смотрят на нас оттого, что я артист. Поняла?

Она ничего ему не ответила, опустила голову. Возле них остановилась официантка.

— Добрый вечер, — мило улыбнулась она. — Что мы будем пить?

Николай, ухмыляясь, смотрел на полуобнаженную грудь официантки. Та, продолжая улыбаться, с карандашом и блокнотом в руке, ждала.

— Наташа, что ты будешь пить? — наконец спросил он.

Она неопределенно пожала плечами.

— На твой вкус, — поворачиваясь к официантке, произнес он.

— А закуска?

— Тоже на твой вкус, — махнул он рукой.

Когда она ушла, Наташа с беспокойством посмотрела на него. Буквально на глазах он все больше и больше терял контроль над собой.

— Коля, может домой поедем?

— А зачем мы сюда пришли? — глядя на нее мутными глазами, спросил он.

— Коля, но ведь ты… — она замолчала.

— Я не пьян. Не беспокойся. Чтобы я опьянел, надо бочку вина.

Не успела официантка принести спиртное и холодное, как к ним подошли две молодые девушки и, не спрашивая разрешения, сели за столик. Николай широко улыбнулся и, обнимая их, на весь ресторан крикнул.

— А… мои поклонницы!

Наташа молча наблюдала за ним, а он, словно забыв, что она существует, громко смеясь, разговаривал с девушками. Она молча встала и направилась к выходу. На улице остановилась в надежде, что он выйдет за ней, но проходили минуты, а его не было. Она не заметила, как к ней подошел мужчина.

— Я вижу, вы сильно расстроены. Если не возражаете, то позвольте мне вас проводить.

Она хотела послать его к черту, но узнала в нем человека, который в ресторане предложил ей место. Она молча пошла. Рядом с ней шел и незнакомый мужчина. Незаметно они разговорились. Мужчина был из Армении. Сказал, что женат и приехал проведать дочь, которая учится в МГУ. Он проводил ее до дома, пожелал спокойной ночи, остановил попутную машину. Уже садясь в нее, сказал:

— Наталья Дмитриевна, приезжайте с мужем в гости. В Ереване спросите про Мурадяна. Меня все знают. Я директор государственного музея. Обязательно приезжайте. Я вам покажу наш чудесный край!

На прощание он махнул ей рукой. Она смотрела вслед удаляющейся машине. «Странно, — подумала она. — Бывают же на свете такие бескорыстные люди…»

Сын еще не спал. Уложила его, а сама вышла на балкон. Город сверкал в огнях. Внезапно она поняла, что обманулась в своих надеждах. Ей стало жалко саму себя. По щекам потекли слезы — слезы обманутой женщины.

Через несколько дней она полетела домой.

Володя поздно ночью вернулся с работы и от увиденного замер. За празднично накрытым столом сидела Наташа. И улыбаясь, смотрела на него. Он молча подошел к ней, опустился на колени и прижался к ее груди. Она заплакала. Приподняв голову, он с тревогой спросил:

— Что случилось?

— Ничего, — прижимая его голову к груди, ответила она.

Ночью, в его объятиях, ей на какое-то мгновение показалось, что она любит его. Но утром, когда он ушел на работу, поняла, что это самообман. На душе было пусто и тоскливо.

Глава четвертая. СИЛЬНЕЕ ПУЛИ ЕСТЬ ДРУГАЯ БОЛЬ

Русин сидел в кабинете, когда раздался телефонный звонок. В трубке он услышал веселый голос начальника строевой части майора Фролова.

— Владимир Алексеевич, с тебя бутылка!

— Смотря за что, можно и пару бутылок поставить, — смеясь, отозвался он.

— Хорошо, согласен, но только держи язык за зубами, командир сказал, чтобы никто об этом не знал. Тебе досрочно майора присвоили!

— Шутишь?

— Ну ты даешь! — усмехнулся майор. — Ставь бутылку. Я уже новые тебе погоны приготовил. В десять командир собирает всех офицеров.

Русин прислушался к коротким гудкам, потом положил трубку и, широко улыбаясь, расправил плечи. Он мечтал стать майором. Но не ожидал, что так быстро получит это звание. Батальоном он командовал чуть больше года, правда, этого было достаточно, чтобы вывести батальон в передовые: за год в батальоне не было допущено ни одного случая нарушения воинской дисциплины. Блаженно прикрыв глаза, он мысленно представил, как войдет в дом, и Наташа увидит его майором.

В десять командир полка собрал офицеров и вручил новые погоны капитану Русину. Ему не терпелось скорее идти домой, но его долго не отпускали офицеры. По закону он должен был обмыть звезду. Он пригласил к себе всех на завтра, а сам поспешил домой. Дверь открыла Наташа. Она вопросительно посмотрела на его сияющее лицо, молча повернулась и направилась на кухню.

Ему стало смешно, что она не заметила его майорские погоны. Он направился вслед за ней на кухню, сел напротив и, продолжая улыбаться, молча смотрел на нее.

— Ну ладно, что у тебя за радость? — спросила она.

— Наташа, ты что, не видишь?

— Майорские погоны? Так я их увидела, как только ты вошел. Я думала, тебя в Москву переводят.

Его глаза потускнели.

— Поздравляю тебя, — наклоняясь к нему, она поцеловала его в щеку. — Я рада за тебя, но за то, как ты работаешь, тебе и генерала пора присвоить.

Спустя месяц, он написал рапорт по команде, чтобы ему разрешили поступить в академию имени Фрунзе. Когда разрешение дали, он стал готовиться к экзаменам. Времени, как обычно, не хватало, ему приходилось вечерами готовиться дома. Однажды, Наташа проснулась. Мужа рядом не было. Из кухни пробивался свет. Накинув халат на плечи, она пошла к нему. Он сидел за учебниками и так был сосредоточен, что не заметил, как она вошла. Когда она села рядом, он, приподняв голову, посмотрел на жену. Глаза у него были мутные.

— Володя, ты знаешь который час? Ты что, издеваешься над собой?

— Наташа, я многое позабыл. Надо все восстановить в голове. Не дай Бог провалиться на экзамене. Позора не оберешься.

— Вот смотрю я на тебя, ты или помешанный или… — она замолчала, подбирая нужное слово. — Да иметь такого дядю и ночами корпеть над этими несчастными книгами? С ума можно сойти! Племянник замминистра обороны — и думает, поступит он или нет. Анекдот да и только. Вот уже сколько лет живу с тобой и никак не пойму. Ты какой-то фанатик.

Он засмеялся и притянул жену к себе.

— Я хочу, чтобы ты генеральшей стала.

— Не надо мне твоей генеральши, — грустно произнесла она, — не этого надо.

— Я знаю, что тебе надо. Я верю, что придет время, и ты полюбишь меня.

Она грустно улыбнулась, вздохнула и пошла в спальню. Отложив учебник в сторону, он задумался. Ему было больно слышать ее слова. Он любил ее безумной любовью. Где он ни был, в мыслях была только она. Он был в отчаянии, что она не любит его, что любовь свою подарила другому. И все-таки, молча мучаясь и страдая, он не терял надежды, что когда-нибудь услышит от нее слово «ЛЮБЛЮ!».

Летом он поехал в Москву поступать в академию. В академии еще издали увидел высокую фигуру Умара и не поверил своим глазам. Да, ошибки не могло быть. Это был он. Незаметно подошел к нему и тихо произнес:

— Товарищ капитан!

Умар резко повернулся и, открыв рот, смотрел на него. Они долго стояли обнявшись. Мимо них проходил пожилой генерал. Увидев двух гренадеров, остановился и восхищенно посмотрел на них. Потом, покачивая головой, чему-то улыбаясь, генерал направился своей дорогой. Друзьям было что рассказать друг другу, и они отошли в сторонку.

— Как Наташа? — сходу спросил Умар.

— Нормально. У меня сын, а у тебя?

— И у меня джигит растет, — похвастался Умар. — Если бы ты видел его!

Разговаривали они долго, потом поехали к Володе домой. Родители по-прежнему были в Америке. За бутылкой коньяка друзья просидели до самого утра.

Потекли нудные, ничем не примечательные дни. Началась подготовка к экзаменам. Умар нервничал: многие дисциплины давались ему с трудом. Володя помогал. Однажды Умар не выдержал и, отбросив учебник в сторону, отчаянно произнес:

— Володя, ничего в голову не лезет, я провалюсь!

— Ну, если будешь паниковать, то точно провалишься. Не думал, что ты такой трусливый, что-то на тебя не похоже. Ты с парашютом прыгал?

— А какой десантник не прыгал? — удивился Умар.

— С парашютом прыгают настоящие мужчины. Когда летишь вниз, и земля приближается, дух захватывает. И в мыслях страха нет, что парашют может не раскрыться. А ты, еще не сдав ни один экзамен, уже паникуешь. Ты очень хочешь в академию?

— В моем роду я первый буду учиться в академии!

— Тогда не переживай. Ты поступишь… если сейчас освоишь математику.

Русин довольно легко первый экзамен сдал на «отлично» и был освобожден от сдачи других экзаменов. А Умар на первом же экзамене чуть не срезался. Володя видел, как он сильно переживал, что получил тройку. Он отпросился в город и поехал к дяде.

Константин Викторович радостно встретил племянника. Они поговорили о том о сем, и Володя попросил дядю, чтобы тот помог его другу поступить в академию. Константин Викторович пристально посмотрел на племянника.

— Он стоит этого?

— Дядя, из него в будущем получится большой командир. Он прекрасный человек. Помоги!

— Хорошо, пусть сдает. Я буду держать его на контроле.

Володя о разговоре с дядей Умару ни слова не сказал.

После сдачи экзаменов начала работать приемная комиссия. Русин с нетерпением ждал, когда выйдет Умар. Чуть приоткрыл дверь в комнату, где заседала комиссия. Умар, вытянувшись в струнку, стоял перед членами комиссии. Володя закрыл дверь, отошел в сторону. Время шло, а Умар не выходил. Володя заволновался.

Наконец тот появился в дверях. По бледному лицу градом катился ног. Он вытащил платок, вытер лицо, посмотрел на Володю. Потом схватил его в объятия.

— Зачислили! — гаркнул он.

— Товарищи офицеры, не забывайте, где вы находитесь, — выглядывая из приемной, строго произнес полковник. — Словно дети. Будьте посолиднее.

Они разом повернулись к нему и, приняв строевую стойку, однако не теряя улыбки в лицах, замерли перед полковником.

За день до отъезда домой Володя поехал в ГУМ. Надо было сделать кое-какие покупки. Возле входа его кто-то окликнул. Он остановился, оглянулся и увидел молодую красивую девушку.

— Не может быть! — удивленно произнес он. — Светлана! Неужели это ты?

Она подошла к нему и, счастливыми глазами глядя на него, молча прижалась к его груди. Когда он посмотрел в ее глаза, то увидел в них слезы.

— Ты что, плачешь?

— Нет, — опустила голову Светлана.

— Я чертовски рад видеть тебя. Из нашего класса ты первая, кого я увидел. Ведь прошло десять лет. Света, ты не спешишь? Может, где-нибудь в кафе посидим? Кто знает, когда еще увидимся. Ты согласна?

— Да, — тихо прошептала она.

Он остановил такси, и они поехали в ближайшее кафе. Когда сели за столик, Володя, не скрывая своего восхищения, сказал',

— Ты очень красивая. Замужем?

— Была, — стараясь не смотреть ему в глаза, тихо ответила она.

— А дети есть?

— Нет, я одна.

— Света, что случилось? Почему ты развелась?

Она тяжело вздохнула, грустно улыбнулась.

— Когда без любви выходишь замуж, это короткий брак.

— А зачем выходила, если не любила?

— Это долгая история. Володя, ты лучше расскажи о себе.

— Как видишь по моей форме — я человек военный. Жена, сын. Приехал поступать в академию. Можешь меня поздравить, зачислен в академию имени Фрунзе.

— Правда? — сверкая глазами, не поверила она.

— Света, неужели я…

— Я не это имела ввиду, — притрагиваясь к его руке, поспешно произнесла она. — Я очень рада за тебя.

— Светик, ты чем сегодня занята?

— С работы иду домой. Я же свободная, и у меня порою столько свободного времени, что не рада.

— Тогда я предлагаю тебе такой вариант. Прямо сейчас едем ко мне домой. Родители в Америке, а дома только Ксения Ивановна. Она очень будет тебе рада. Она часто о тебе вспоминала. Ну что, поехали? Заодно обмоем мое поступление и нашу встречу.

— Володя, может, лучше поехали ко мне?

— Согласен.

По дороге они зашли в магазин, купили шампанское и коньяк. Остановили такси. Таксист, поглядывая на них в зеркало, не выдержал:

— Двадцать лет за рулем, тысячи пассажиров перевез, но впервые вижу такую красивую и счастливую пару.

— Спасибо, батя, — улыбаясь, произнес Володя. — Она моя одноклассница. Десять лет не виделись.

Он не заметил, как по лицу таксиста пробежала тень разочарования. Не заметил он и грустную улыбку на лице Светланы.

Пока она возилась на кухне, он рассматривал школьный альбом. Его удивило, что в нем было очень много его фотографий. Даже у него не было таких снимков, как у нее. Он поднялся и направился к ней.

— Света, откуда у тебя столько моих фотографий?

Она повернулась к нему и, пожимая плечами, улыбнулась. Он продолжал выжидательно смотреть на нее.

— Поставь на стол, — прерывая молчание, подавая ему тарелку с нарезанным сыром, попросила она.

Когда сели за стол, он открыл шампанское, налил в фужеры, встал.

— Ты знаешь, как я рад, что тебя увидел? Я хочу выпить за тебя. Будь счастлива!

— Спасибо, — тихо произнесла она и, чуть пригубив шампанское, поставила на стол.

Он не выдержал и задал вопрос, который вертелся у него на языке.

— Прости за назойливость, но я не могу поверить, что ты разведена. Что случилось?

Опустив голову, она какое-то время молчала, потом грустными глазами посмотрела на него.

— Я же сказала, что вышла замуж не по любви. Тот, кого я любила, женился. Я потеряла последнюю надежду, что когда-нибудь он обратит внимание на меня. Мы учились с ним в одном классе… — она замолчала.

— Если не секрет, кто он?

Она молчала.

— Можешь не говорить, я знаю.

Она почти испуганно посмотрела на него.

— Да, да, знаю. Это Андрюша. Мой лучший друг. Вот дурак! Такую девушку проморгал. Между прочим, года два тому назад, когда я приезжал в отпуск, заходил в школу. Вера Петровна видела Андрея и его жену и ей она не понравилась. Говорит, маленькая, невзрачная. Так вот почему ты перешла в другую школу? Я еще тогда заметил, что он к тебе был неравнодушен. Но почему он к тебе не подошел?

— Володя, это не он.

— Как не он? — удивился Володя. — А кто же тогда?

— А ты догадайся.

Он стал перебирать имена ребят, в ответ она лишь отрицательно качала головой.

— Остался я один. Может, это был я?

Он увидел ее глаза и сразу понял. По ее щекам покатились слезы.

— Что же ты молчала, Светлана? — тихо спросил он.

Положив голову на руки, она уже плакала, не стесняясь, Он не знал что делать.

— Света, — тронув ее за плечо, позвал он.

Она, пряча заплаканные глаза, встала и ушла в другую комнату. Он сидел и не знал, как себя вести. Из комнаты снова донесся ее плач. Ему стало жалко ее. Он поднялся и направился к ней. Она сидела на кровати.

— Света, — он сел рядом, обнял ее за плечи, — прошлого не вернешь. Ты молода, красива. Ты еще встретишь свое счастье.

— Я только тебя люблю, — уткнувшись ему в грудь, сквозь слезы произнесла она. — Только тебя и никого больше…

— Знаешь, у нас с тобой одинаковая судьба. Я вот люблю свою жену, а она… — он замолчал. — Прошу тебя. Успокойся. Мы должны оставаться друзьями. Ты слышишь?

Когда он собрался домой, она, краснея, не глядя на него, попросила:

— Володя, я прошу тебя, останься.

— Не могу, Света. Не хочу, чтобы меня потом мучила совесть. У меня и так на душе больно. Я хочу, чтобы ты в моей памяти оставалась такая, какую я тебя помню.

На следующий день он уже сидел в самолете. Время было позднее, когда он постучался домой.

— Кто? — за дверью раздался голос Наташи.

— Кроме меня никого другого не может быть, — смеясь, громко ответил он.

Наташа распахнула дверь. Он увидел, как засияли ее глаза, и неожиданно для него она кинулась к нему на шею. Он не помнил, чтобы она когда-нибудь так радостно встречала его.

— Ты почему не спрашиваешь, поступил я или нет?

— Господи, если таких в академию не принять, то кого же тогда принимать?

— А ты знаешь, кого в академии я увидел? — доставая из чемодана подарки, спросил он. — Умара! Он тоже поступил.

Он не видел, как побледнело ее лицо. Когда выложил все подарки, подошел к ней и обнял. Рассказал, как сдавал экзамены, как встретился с одноклассницей и как отметили эту встречу. Вначале она со скучающим выражением лица слушала его, но потом брови ее нахмурились, и она недоверчиво посмотрела на него.

— Ты был у нее?

— Да. Ты знаешь, она очень красивая. Призналась, что в школе была в меня влюблена.

— А ты?

— Что я? — удивленно спросил он.

— Я спрашиваю, ты тоже был в нее влюблен?

Увидев ее выражение лица, он закатился могучим смехом.

— Наташа, милая ты моя! — Он оборвал свой смех и с грустью посмотрел на нее. — Я же тебе тогда, на перроне вокзала сказал, что ты моя первая и последняя любовь.

— Тогда зачем ты к ней домой пошел? А может ты…

— Прекрати! И не смей в мыслях допускать, что я мог изменить тебе. Я этою никогда в жизни не сделаю! Не хочу быть подлецом.

Несколько дней Наташа терзалась в своих сомнениях. Она не могла поверить, что в ней вспыхнуло чувство ревности, но это было так. Мысль, что он был наедине с женщиной, которая его когда-то любила и что та разведена, не давала ей покоя. Володя видел, что она чем-то постоянно раздражена. Он спросил у нее, чем объяснить такое поведение: В ответ она зло бросила:

— Поедем в Москву, встречусь с ней, тогда и объясню, почему я такая.

— Наташа, неужели ревнуешь? — пытаясь обнять ее, смеясь, спросил он.

— Отстань, — отталкивая его, неожиданно заплакав, крикнула она.

— Глупая ты моя! — Он прижимал ее к себе. — В Москве я вас познакомлю и ты поймешь, что это не то, что ты сейчас думаешь.

Настало время уезжать в Москву. Наташа спросила у мужа, когда он закажет контейнер.

— А мы и не будем его заказывать, — ответил он. — С собой заберем только необходимое, а все это оставим.

— Как оставим?

— Наташа, ты только спокойно выслушай меня и не перебивай. Все это мы подарим лейтенанту Зотову. Он и его жена детдомовские. Они приехали с одним чемоданом. Жена его в положении.

— Ты в своем уме? Новый холодильник, телевизор, мебель — и все задаром какому-то лейтенанту, которого я и в глаза не видела? Ну уж нет!

— Погоди, Наташа, не горячись. Во-первых, куда ты все это повезешь? Мы же будем жить у родителей, а у них свое заграничное барахло некуда девать.

— Продам. Просто так я не отдам.

— Наташа!

— Все! Будет так, как я сказала, — резко крикнула она. — Между прочим, все это я приобрела не на твою зарплату, а мама высылала деньги. Я лучше все это маме отправлю.

— Твоя мама и так в золоте купается. Ты от нее не отстаешь. Я не ожидал, что… — он, не договорив, вышел.

Наташа от злости бросила на пол хрустальную вазу. Ваза не разбилась, а покатилась под стол. Подумав, она решила пойти к жене того лейтенанта, которому ее муж собирался сделать такой роскошный подарок.

Дверь открыла худенькая, совсем юная девушка. Она, словно застыдившись своего большого живота, покраснела и пригласила ее в дом. Наташа вошла. В комнате стояли две солдатские кровати, заправленные солдатскими одеялами. Наташа молча пошла на кухню. Там тоже было пусто.

— Когда рожать? — окидывая девушку взглядом, спросила она.

— Врач сказал, через месяц, — тонким голоском ответила та.

— Тебе сколько лет?

— Скоро будет 18.

— Ты что, дура, что так рано замуж вышла?

Девушка молчала и испуганно смотрела на незнакомую женщину.

— Что, так и будете голыми жить?

Девушка неопределенно пожала плечами.

— Сережа сказал, что ему должны дать подъемные, и тогда мы что-нибудь купим.

— Родители у тебя есть?

Она отрицательно покачала головой.

— И у мужа нет?

Вновь отрицательное покачивание головы. Наташа молча смотрела на нее. Та, не выдержав ее взгляда, опустила голову словно в чем-то была виновата. Наташа почувствовала, как у нее защемило сердце.

— Пошли со мной! — чуть ли не командирским тоном приказала она.

— Куда? — испуганно спросила девушка.

— На кудыкину гору, — ответила Наташа, потом засмеялась, взяла ее под руку. — Пойдем ко мне. Я жена майора Русина. Звать меня Наталья Дмитриевна…

Когда вечером Володя вернулся домой, он не поверил своим глазам. Наташа жене лейтенанта Зотова примеряла свои наряды. Он молча сел на диван.

— Ну что же ты такая маленькая? — примеряя на нее очередное платье, беззлобно ворчала Наташа.

А он сидел и открывал для себя неразгаданный характер жены.

— Володя, мы решим так. Чтобы мебель не таскать из дома в дом, ты завтра договорись с командиром полка, пусть эту квартиру отдадут им.

Он не верил своим ушам. Потом встал, подошел к жене, взял ее руку и поцеловал.

Три года учебы в академии пролетели незаметно. Как-то в разговоре Константин Викторович сказал племяннику, что вероятнее всего тот останется служить в Москве. Слова дяди Володя передал жене. К его удивлению, она категорически заявила, что жить в Москве не будет. Он удивленно посмотрел на жену.

— Да-да, ты не ослышался. Где угодно, хоть на краю света, но только не в Москве.

Не знал он, что все эти годы, пока он учился, она мучилась от мысли, что рядом живет человек, который обманул ее чувства. Однажды Володя сказал, что звонил Николай и обещал в субботу прийти. Она нашла предлог и вечерним поездом поехала к матери. Когда вернулась, по справочнику разыскала телефон Николая и сказала ему, чтобы он впредь не смел попадаться ей на глаза. Николай, услышав ее голос, обрадовался и попытался назначить ей свидание.

— Если ты не дурак, то поймешь, что я тебя ненавижу и ни о какой встрече не может быть и речи.

— А может передумаешь? Ведь совершенно случайно твой муж может узнать о наших прежних встречах.

— Я не знала, что ты такой подлец. Попробуй только меня шантажировать. Не забывай, Умар рядом!

Она не стала с ним разговаривать, бросила трубку.

Володя попытался ее убедить, что ему в Москве предложили хорошую должность, но она в категоричной форме заявила: «Выбирай! Или я, или твоя Москва!» Он выбрал ее и Туркестанский военный округ.

Перед выпускниками академии выступил А. И. Брежнев. Генсек говорил медленно. Чувствовалось, что он с большим трудом выговаривает каждое слово. «Шел бы ты на пенсию!», — глядя на генсека, подумал Володя. Но выпускники академии, счастливые, что перед ними живой генсек, неистово хлопали в ладоши чуть ли не после каждого его слова. Не знали тогда выпускники, что не пройдет и года, как с благословения этого человека будет гореть и стонать афганская земля, а вместе с ней и они на себе познают горечь потерь и поражений, запах крови, — своей и чужой…

На следующий день Володя пригласил к себе друзей-однокашников по академии. При встрече взглядами с Умаром Наташе постоянно казалось, что он отчужденно смотрит на нее. За столом было весело. Каждый старался посмешнее рассказать историю из жизни академии. Особенно всех смешил один толстый майор. Он был танкистом. Все чуть не попадали, когда он рассказывал, как застрял в люке танка. Наташа, вытирая повлажневшие от смеха глаза, пошла на кухню. Она разогревала блюда, когда услышала голос Умара. За столом стало тихо. Она вышла из кухни и остановилась в дверях.

— Дорогие мои боевые друзья, — тихо начал Умар. — Я хочу предложить тост за мужскую дружбу. Через несколько часов мы разъедемся. Кто знает, какая судьба нас ждет.

Не знаем мы, какие звезды будут на наших погонах, но кем бы ни были, какие бы должности ни занимали, мы не должны забывать про нашу мужскую дружбу. У нас, на Кавказе, мужская дружба ценится выше всего. В дружбе нет прощения предательству. Она должна быть чистая, как родниковая вода. Позвольте мне рассказать легенду наших краев о настоящей мужской дружбе. Вы знаете, что у нас до сих пор живет и существует кровная месть. В наше время для многих из вас это покажется дикостью, но это суровый закон наших гор. Не нами он придуман и не нам его отменять. Два племени вечно враждовали между собой. Но однажды старейшины собрались и решили покончить с враждой, поженив юношу и девушку из этих племен. Так они и сделали. Отец юноши перед смертью говорит сыну: «Сын мой, я ухожу к Аллаху с грехом на душе. Я не отомстил за наш поруганный род. Дай слово, что после моей смерти ты сделаешь то, что я не сделал! Кровь за кровь!» Сын приложил руку к сердцу и дал отцу клятву, что исполнит его предсмертную просьбу. Прошло время, а он словно забыл данную отцу клятву. Однажды он посетил могилу отца, и вдруг ему показалось, что слышит голос отца. «Сын мой! Ты же поклялся!» Он поклонился могиле отца и произнес: «Прости, отец, что не сдержал свое слово, но я его сегодня исполню!» Он вскочил на коня и поскакал к своему другу. «Шамиль, — обратился он к другу, — сегодня в полночь ты придешь ко мне домой, я встану, а ты ляжешь с моей женой. Мне надо исполнить волю отца. Когда я вернусь, ты поедешь домой». В назначенный час друг приходит к нему, незаметно ложится с его женой, а тот уезжает. Выполнив данную отцу клятву, он возвращается домой, ложится со своей женой, и друг уезжает. Наутро жена слышит с улицы крики. Она посмотрела на спящего мужа, встала и вышла. Возле дома с ружьями и кинжалами стояла разгневанная родня.

— Где твой муж? Пусть он выходит, — кричали они.

— Что случилось? — спросила она.

— Твой муж сегодня ночью убил твоего брата!

— Не может быть! — сказала она. — Перед Аллахом клянусь! Всю ночь он лежал рядом со мной!

Родня разом примолкла. Они не могли не поверить ей и молча разошлись. Прошло время, и как-то два друга встретились. Шамиль спрашивает у друга:

— Ахмед, ты извини меня, но я хочу задать тебе один вопрос: как ты тогда ночью мог в постели мне доверить свою молодую жену?

Ахмед удивленно посмотрел на него.

— Лучше бы ты мне этот вопрос не задавал, — хмуро произнес он. — Я тебе не только жену доверю, но и сердце свое отдам! Ты же мой друг!

После его слов Шамиль выхватывает кинжал, кладет палец на седло и отрубает его.

— Что ты наделал? — крикнул Ахмед.

— Когда я лежал с твоей женой, — тихо произнес Шамиль, — и она повернулась ко мне, я нечаянно коснулся ее этим отрубленным пальцем. Она меня обжигала. Прости, мой друг!..

За столом стояла тишина. Умар повернулся и посмотрел на Наташу. Взгляды их встретились. Ее глаза говорили ему: «Спасибо!»

Спустя несколько дней семья Русиных уехала в Ташкент. Молодого выпускника поставили на должность начальника штаба десантного полка. Работы был непочатый край. Военный гарнизон находился далеко от города. Наташе в гарнизоне работы не было, и она целыми днями сидела дома. Муж, как обычно, уходил рано, а приходил далеко за полночь. Она несколько раз упрекала его, что он мало внимания уделяет ей. В ответ, обнимая ее, он, смеясь, обещал: «Вот буду генералом, тогда и свободного времени будет по горло, я тебе еще надоем». А война приближалась. Словно чувствуя ее дыхание, десантная дивизия не выходила из полевых учений.

Русин сидел в кабинете, когда по штабу раздался вой сирены. Он вздрогнул. Зазвонил телефон.

— Товарищ подполковник! — это был дежурный. — Боевая тревога!

Огромные военные транспортные самолеты поглотили в себя десантников. А через несколько часов в чужом небе вспыхнули купола парашютов. По воле нескольких членов Политбюро в далекую, чужую страну вторглись советские войска. Началась долгая, изнурительная, необъявленная кровавая война…

Ольга Викторовна в своей уютной американской квартире смотрела по телевизору художественный фильм.

Неожиданно фильм прервался, и на экране появился диктор. Он сообщил, что советские войска вторглись в соседнее государство Афганистан и что там идут тяжелые бои. Среди советских солдат имеются жертвы. Потом диктор исчез, и на экране вновь начался показ фильма. Ольга Викторовна некоторое время сидела в шоковом состоянии. «Он там!» — с ужасом подумала она, вскочила и, подбежав к телефону, стала звонить мужу.

— Алеша! — услышав в трубке голос мужа, с волнением произнесла она. — Ты слышал про Афганистан? Только что по телевизору…

— Оля, успокойся, — прервал он, — это нетелефонный разговор. Дома поговорим.

Положив трубку, она стала переключать каналы телевизора в надежде услышать что-то еще про Афганистан. В том, что ее единственный сын там, она не сомневалась. Материнское сердце беду предчувствует за тысячи километров. Она с нетерпением ждала мужа, но его долго не было. Несколько раз она порывалась позвонить в посольство, но не решалась. Поздно вечером пришел Алексей Романович. Лицо у него было бледное. Он молчал.

— Не терзай душу! — не выдержала Ольга Викторовна. — Рассказывай, что происходит в Союзе.

— Мы получили шифрограмму, что наши войска, по просьбе афганского правительства, вошли в Афганистан.

— Зачем? — непроизвольно вырвалось у нее.

— Революцию защищать, — под нос себе буркнул он и направился в кабинет.

Она пошла следом.

— Алеша, сердцем чувствую, Володя там. Я должна поехать домой.

Он, словно не слыша ее, сел за стол и стал перебирать бумаги.

— Алеша, ты что, меня не слышишь?

— Слышу, слышу, но думаю, что преждевременно паниковать. Завтра позвоню твоему брату и узнаю, где Володя. А сейчас, если тебе не трудно, приготовь мне, пожалуйста, чашечку кофе и принеси сюда.

До утра она не могла сомкнуть глаз. Когда муж уехал на работу, с нетерпением ждала от него звонка, но проходили часы, а телефон молчал. Она не выдержала и позвонила сама. Не успела произнести и слова, как он оборвал ее и недовольным голосом предупредил, чтобы она впредь не звонила. Вечером он пришел поздно и, не глядя на жену, произнес:

— Он там.

Она охнула. Опустилась на диван и горько заплакала.

— Мне не нравятся твои слезы, — недовольно произнес он. — Надо было тогда плакать, когда с благословения твоего бесценного брата он стал военным.

— Ты разговаривал с Костей?

— Да.

— Что он тебе сказал?

— Как всегда, по-солдафонски: Володя там… Сегодня ко мне подошел посол Франции, я с ним в хороших отношениях, и спрашивает: «Зачем вы в преддверии Олимпийских игр в эту авантюру ввязались?» Что я мог ответить? Лишь развел руками. И только.

— Алеша, я должна уехать. Больше здесь я не могу оставаться. Не могу!

Полковник Русин прыгнул первым. Он стремительно несся к чужой земле. Когда парашют раскрылся, тело его сильно дернуло, но потом, восстановив равновесие, он посмотрел вниз. Над землей в разных местах вспыхивали огни. Вначале ему не верилось, что это стреляют, но когда мимо уха, подобно свинцовому ветру, пролетела нуля, он понял, что запахло кровью.

Повсюду шла стрельба. В отдаленности раздавались голоса командиров. Постепенно стрельба закончилась. Командиры подразделений подводили к условленному месту своих подчиненных. Стало светать. К нему с докладом подходили офицеры. Володе казалось, что он спит и видит сон, в котором ему докладывают про убитых и раненых.

Из-за гор выплывал малиновый диск солнца. Полковник стоял на глинистом бугорке и смотрел, как в ложбине в колонны выстраивался его полк. В нескольких десятках шагов лежали тела убитых солдат. Он спустился к ним и молча постоял над ними. По его крупному лицу текли мужские слезы. Издали десантники услышали приближающийся гул. Из-за гор вынырнули «вертушки»…

Второй год полковник Русин воевал в Афганистане, В первые дни его полк понес большие потери, но потом солдатская кровь научила офицеров познать тактику войны. Боевые потери были сведены до минимума. Его полк был награжден вымпелом министра обороны СССР «За мужество и воинскую доблесть, проявленные при выполнении заданий Советского правительства».

Полковник Русин сидел в своей палатке, когда вошел начальник штаба бригады. Русин встал и собрался докладывать, но полковник Бурлаков устало махнул рукой, сел рядом, из кармана вытащил платок и вытер потное лицо.

— Афанасий Николаевич, чай будете?

— Спасибо, я уже пил. Где твой командир разведроты?

— У себя.

— Вызови его. Надо разработать одну операцию.

Через минут пять в палатку вошел стройный капитан.

На его груди поблескивал орден Красной Звезды. Он представился. Полковник молча показал, чтобы он сел рядом. На столе лежала развернутая полевая карта.

— Капитан, слушай меня внимательно. Твоей роте предстоит выполнить операцию по захвату крупного вооруженного отряда. По данным нашей разведки и осведомителей, в кишлаке Балабаг устроен склад оружия, а по ночам там останавливается группа около ста человек. План операции в общих чертах таков, — он замолчал и посмотрел на карту. — Ночью ты со своими гвардейцами выдвигаешься по руслу вот этой реки на рубеж близ Балабага. Видишь? — он остановил кончик заостренного карандаша возле кишлака. — Здесь надо быть не позднее пяти часов. В это время с аэродрома поднимается пара боевых вертолетов. Вы выходите с ними на связь и наводите их на кишлак. «Вертушки» блокируют Балабаг… А твоя рота, уже не скрываясь, выходит к кишлаку, окружает его. Ну, что делать дальше, такому боевому капитану, думаю, лишнее говорить. Вот и все.

Полковник, поблескивая лысиной, приподнял голову и весело посмотрел на капитана.

— Задача ясна?

— Так точно, товарищ полковник! — принимая строевую стойку, бодро ответил тот.

— Ну тогда удачи тебе, капитан! Я думаю, что на такой широкой богатырской груди одного ордена маловато.

Капитан улыбнулся. Когда он вышел, Русин с сарказмом произнес:

— Операция, как у Цезаря. Пришел. Увидел. Победил!

— Какой Цезарь? — машинально спросил Бурлаков.

— Римский диктатор.

— Владимир Алексеевич, я не понял смысла вашего юмора.

— Афанасий Николаевич, вы только на меня не обижайтесь, я и не хочу злоупотреблять нашей дружбой, но, послушав вас, выходит, что моему капитану со своей ротой предстоит легкая прогулка. «Вертушки» появились, душманы выходят с поднятыми руками и добровольно идут в плен. Так, уважаемый Афанасий Николаевич, не будет. Они будут стрелять. И будет кровь. Если не секрет, чья это идиотская идея? Ведь дураку понятно, что они просто так нам в плен не сдадутся. Я не хочу вновь отправлять цинковые гробы домой. Понимаете? Не хочу. Недавно приехал мой офицер, он сопровождал цинковый гроб. Так вот что он рассказывает. Мать увидела гроб и сразу… Афанасий Николаевич, да что мне тебе объяснять. Ты все прекрасно понимаешь. Я предлагаю тебе другой вариант операции. Разнести к чертовой матери этот склад вместе с душманами.

— Владимир Алексеевич, там оружие, и оно должно быть нами захвачено.

— По-вашему выходит, что этот склад дороже солдатской жизни? А может, мы с тобой, руководители этой операции, напишем письмо об этом и положим в цинковый гроб? Пусть мать прочтет, сколько стоит ее сын. Хотя он и так ничего не стоит. Там, в Союзе, запрещают вслух говорить, где солдат погиб. Нет, товарищ полковник, я, как командир полка против, такой операции. И прошу об этом доложить командиру бригады.

— Володя, не горячись. Так можно и дров наломать. Задача поставлена штабом армии. Не нам ее отменять.

— Я прошу вас, товарищ полковник, о моем решении доложить по команде.

— Ты о последствиях думаешь? Ведь за невыполнение приказа…

— Я этого не боюсь. Но из-за этого склада я не хочу вновь быть проклят чьей-то матерью. У меня и так на совести десятки ни в чем не повинных солдатских судеб.

— Не ожидал, что ты такой сентиментальный. Война, она все спишет. Не нами она придумана, а войн без жертв не бывает.

— Не кривите душой! Вы не хуже меня знаете, что это за война. Просто вы рангом выше меня и вынуждены скрывать свои мысли, а я не хочу. Я сыт по горло этой дурацкой войной. Хотя смешно произносить слово «война». Такая мощнейшая держава, с такой армией, и уже столько лет не может одолеть врага. Хотя какого врага? Враг тот, чей солдатский сапог переступает чужую землю.

— Володя, что ты мелешь?

— Прошу тебя, не перебивай. Можешь докладывать по инстанции, что слышишь, но я хочу тебе один вопрос задать. Почему мы столько лет воюем и ничего не можем сделать? То, что мы мастерски научились с лица земли сносить кишлаки, это видно и так. На днях я ехал в Кабул и то, что увидел, до сих пор не могу забыть. Вдоль всей дороги Баграм — Кабул разбитые и сожженные кишлаки. И сидят крестьяне с детьми возле своих разрушенных домов и вслед нам проклятья посылают. Почему мы не можем победить? Да потому что нас здесь никто не ждал, кроме очумелых партийцев…

— Володя, остановись! — резко оборвал его Бурлаков. — Ты переходишь границу дозволенного. Я не хочу тебя больше слушать. Только, как друга, об одном прошу: задача поставлена, и ты ее выполнишь.

— Я ее выполню, — вставая, произнес Русин.

Пожелав ему спокойной ночи, полковник Бурлаков вышел. А спустя час полковник Русин сам повел разведроту. В назначенный час он был у кишлака Балабаг. Полковник тщательно замаскировал роту и дал команду, чтобы без его разрешения нос не высовывали. Когда появились «вертушки», на связь вышел сам Русин.

— Ребята, мне нужна ваша помощь. Обработайте вон тот длинный дувал. Там замаскированы пушки.

— У нас задача блокировать выход из кишлака, — раздался в рации незнакомый голос.

— Ты, летун, слушай меня внимательно, — зло прохрипел он. — Я полковник Русин. Роту не подниму до тех пор, пока ты эти дувалы не обработаешь. Ты видишь, душманы забегали!

«Вертушки» продолжали кружить на месте.

— Товарищ полковник, может, начнем? — подал голос лежавший рядом капитан.

— Заткнись! — рявкнул полковник. — Тебе орден нужен? Можешь мой взять.

«Вертушки» понеслись к складам. Круг за кругом они долбили склады. Огромное облако дыма и огня поднялось над ними. Взрывались снаряды. Душманы в ужасе метались. Минут через тридцать, когда все утихло, полковник дал команду, и десантники рванулись вперед. Склады полностью были уничтожены. Когда мимо Русина десантники повели захваченных душманов, полковник обратил внимание на одного афганца. Он был довольно крупного телосложения, богато одет. По его манере держаться было видно, что он не из простых смертных. Рядом с ним два афганца услужливо поддерживали его под руки.

Когда прибыли в подразделение, Русин по телефону доложил командиру бригады полковнику Тюрину о выполнении операции.

— Ты операцию провалил, а не выполнил, — хмуро сказал комбриг.

Чихвостил комбриг его долго, но по интонации Русин почувствовал, что в душе комбриг его поддерживает.

— Товарищ полковник, — подал голос Русин, — мы одного главаря взяли. Важная фигура.

— Можешь его у себя оставить и каждый день им любоваться, — бросая трубку, буркнул комбриг.

Русин положил трубку на полевой аппарат и с облегчением вздохнул. Он ждал худшего, но гроза так легко миновала его, что сам удивился. Из тумбочки достал фляжку со спиртом, налил в солдатскую кружку, немного добавил воды. Открыл банку тушенки. Поднял кружку и одним залпом выпил. Внутри вспыхнул огонь. Он сел за стол и подпер голову рукой. Потом полез в планшет, достал письмо от жены и стал читать. Письмо было давнее, десятки раз он перечитывал его, меж строк искал хоть сотую долю намека на любовь, но… Положив письмо обратно в планшет, задумался, а потом тихо запел: «…Э…х… дороги… пыль да туман…» То ли была это песня, то ли сгон души…

Через несколько дней его вызвали в штаб армии. Когда полковник Русин вошел в кабинет командующего армией и представился, из-за стола поднялся генерал-полковник среднего роста. Он подошел к Русину и, глядя снизу вверх, не скрывая своего восхищения богатырским его ростом, пожал ему руку.

— Садитесь, полковник, — указывая на стул, произнес командующий. — Я вас вызвал по поводу назначения на должность командира дивизии Киевского военного округа. Офицер вы опытный, имеете боевые ордена, прошли хорошую боевую школу. Я не сомневаюсь, что вы справитесь с этой должностью. Поздравляю.

Он протянул полковнику руку. Русин встал и, не подавая руки, вытянулся перед ним. Генерал с протянутой рукой замер и удивленно смотрел на полковника.

— Товарищ генерал-полковник, я согласия на эту должность не давал, и никто со мной по этому поводу не разговаривал. Я сюда пришел со своим полком и уйду только с ним. От предложенной должности отказываюсь.

Командующий некоторое время молча смотрел на него. Потом сел и, о чем-то думая, забарабанил по столу.

— Владимир Алексеевич, — неожиданно для полковника, назвал он его по имени, — дело в том, что распоряжение о назначении вас на эту должность пришло из Москвы, и мы дали «добро». Уже есть приказ министра обороны. И я бессилен что-нибудь сделать. Приказ есть приказ. Моя должность не позволяет отменить приказ министра обороны.

— Товарищ генерал-полковник, только честно, вы знали, что маршал Советского Союза Чеботарев мой дядя?

— Я недавно узнал, когда из министерства обороны на тебя затребовали документы. Я был против, чтобы тебя забрали от меня. У меня другие планы насчет тебя. Я попытался возразить, но мне посоветовали этого не делать, вот тогда я и узнал, что за племянник маршала служит у меня.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите мне по ВЧ переговорить с маршалом.

— Владимир Алексеевич, а может, не надо?

— Надо, товарищ генерал-полковник.

Командующий поднял трубку и приказал, чтобы его соединили с маршалом Чеботаревым. И тут же он протянул трубку полковнику.

— Слушаю, — раздался хрипловатый голос.

Русин, услышав голос дяди, улыбнулся.

— Здравия желаю, товарищ маршал Советского Союза! — бодро произнес он.

— Володя! Неужели ты?

— Да, дядя, — переходя на семейный тон, отозвался он. — Это я.

— Володя, тебе сказали, что ты назначен командиром дивизии?

— Да, сказали. Вот по этому поводу и звоню тебе. Я командующему сказал, что от этой должности отказываюсь.

— Как отказываешься? Ты что, в своем уме?

— В своем. В этом, дядя, можешь не сомневаться. Я сюда пришел со своим полком и уйду только с ним. Я не хочу в глазах своих офицеров быть предателем и пользоваться услугами дяди-маршала…

— Погоди, Володя, — недовольно прервал Константин Викторович, — прежде чем предложить тебя на эту должность, мы посоветовались с твоим командованием. И они дали о тебе высокую оценку.

— Дядя, давайте не будем лукавить. Имея такого родственника, можно из лейтенанта сразу полковником стать. Я прошу тебя отменить приказ. Я в Союз вернусь только со своим полком. Ты должен понять меня.

— Володя, ты ставишь меня в неловкое положение. Твоя мать прилетела из Америки. Она мне проходу не дает. Ты это понимаешь?

— Я не хочу этого понимать. Передай ей, что я жив и здоров. Дядя Костя, я уже три месяца не получаю писем от Наташи. Не знаю, что и думать. Позвони ей, узнай, почему она не пишет.

— Хорошо, я сейчас же ей позвоню. Да, забыл тебе сказать, твой Андрюша в Суворовское училище поступил.

— Правда? — радостно воскликнул Русин.

В трубке раздался смех.

— Володя, может, подумаешь еще насчет назначения?

— Нет. Я свое слово сказал. До свидания, дядя.

Он положил трубку и, улыбаясь, посмотрел на командующего. Генерал, покачивая головой, подошел к нему.

— Много в жизни видел офицеров, но… — он не договорил, лишь по-отечески посмотрел на него и крепко сжал его локоть.

Выйдя от командующего, Володя направился к своему однокашнику по академии, который работал в оперативном штабе. Подполковник Цакулов был рад ему. Поговорив с ним, Русин собрался уходить, когда Цакулов спросил:

— Ты помнишь Кархмазова? По-моему, вы с ним дружили.

— Умара?

— Да, его. Так вот, вчера его душманы взяли.

— Что? — побледнел Володя.

— Их послали на выполнение одной задачи, а там засада. Говорят, что взяли живым.

— Где он сейчас?

— Пока не знаю. Разведка им занялась.

— Умар в каком звании?

— Подполковник.

Русин быстро попрощался и направился в разведштаб, но и там ничего вразумительного об Умаре ему не сказали. Он уехал к себе в часть. Волнение не проходило. Стоило только представить, как над Умаром издеваются душманы, как ему становилось плохо, он скрежетал зубами…

Русин рассказал своему начальнику штаба про друга. Подполковник Золотухин какое-то время молча смотрел на взволнованное лицо командира, потом спокойно произнес:

— Владимир Алексеевич, его можно обменять.

— Не понял? — пристально глядя на своего начальника штаба, спросил тот.

— Очень просто. Мы его можем обменять на одного главаря, которого вы взяли. Кстати, афганские хади[1] сильно им интересуются. Они каждый день приходят к нему. Я у них спросил, когда его от нас заберут, они сказали, что он очень важная фигура и лучше будет, если он еще побудет у нас, так, мол, надежнее.

Глаза у Русина загорелись.

— Пошли! — вскакивая, произнес он.

— Погоди, командир, надо вызвать переводчика. Мы же без него ни бум-бум.

Золотухин послал за переводчиком одного из солдат. Спустя час в кабинет постучали и вошел худощавый, изможденный афганец в светло-кремовой пуштунской одежде. Начальник штаба объяснил ему, с какой целью его вызвали. Переводчик, положив руку на грудь, молча кивнул головой.

Пленный находился в одном бараке, где специально была сделана камера для задержанных. Они подошли к камере и услышали за дверью крики и глухой стон. Русин резко открыл дверь. Два афганских хади ногами избивали лежащего.

— А ну прекратите! — гаркнул полковник. Они остановились и удивленно посмотрели на полковника.

— Скажи им, — не глядя на переводчика, глухо произнес Русин, — чтобы они ушли. Пленным займусь я.

Переводчик перевел им слова полковника. Те в ответ, махая руками, стали быстро что-то говорить.

— Что они бормочут? — нетерпеливо спросил Русин.

— Они говорят, что он важная фигура, и им должны заниматься только они.

— Вон отсюда! — в бешенстве заорал Русин и, не ожидая, когда те выйдут сами, схватил их за шиворот и выкинул из камеры.

Начальник штаба с удивлением смотрел на него. Он впервые видел Русина таким разъяренным. Афганец, лежа на полу, молча наблюдал за полковником,

— Развяжи ему руки! — скомандовал Русин переводчику.

Тот услужливо сделал это. Афганец встал с пола, рукавом вытер кровь на губах и помассировал отекшие кисти рук.

— Скажи ему, что у них в плену один из моих офицеров, и я хочу его обменять на этого офицера.

Переводчик быстро перевел. Афганец что-то у него спросил.

— Он спрашивает, где этот офицер сейчас находится.

— Где-то в кишлаке Чарикам.

На лице афганца появилась усмешка. Он произнес несколько фраз.

— Он говорит, что его младший брат хозяин этого кишлака.

— Он не врет? — недоверчиво окинув взглядом афганца, спросил Русин.

— Он не обманывает, — подтвердил переводчик, — я его знаю. Он большой хозяин, он…

Переводчик замолчал и с опаской посмотрел на задержанного.

— Я плевать хотел, кто он! — не выдержал Русин. — Ты спроси его, согласен он или нет?

Переводчик спросил. Афганец с достоинством кивнул.

— Владимир Алексеевич, надо точно узнать, где Умар, — вмешался Золотухин.

— Что ты предлагаешь?

— Пусть он напишет записку своему брату, и мы пошлем переводчика.

Переводчик испуганно посмотрел на подполковника.

— Я не пойду! Меня там убьют, — пролепетал он.

— Кому ты нужен, — отмахнулся подполковник. — Если он напишет записку, она будет гарантийным пропуском для тебя хоть в рай.

Переводчик перевел. Афганец что-то сказал.

— Он просит бумагу и карандаш.

— Держи! — Золотухин вытащил блокнот и авторучку из планшета, протянул афганцу.

Афганец опустился на корточки и, положив блокнот на колено, стал писать.

Они вышли из камеры. Возле барака стояли те два афганских хади. Русин хмуро посмотрел в их сторону и повернулся к часовому, который охранял камеру.

— К задержанному никого не пускать. Понял? — строго приказал он.

— Так точно, товарищ полковник! — отчеканил часовой.

В кабинете Русин снял с руки золотые часы, подаренные отцом, протянул переводчику.

— Вот тебе задаток. Выполнишь задание, я тебе дам…

Он замолчал, обдумывая, что же он ему даст. Выручил начальник штаба.

— Когда вернешься с хорошей новостью, получишь большой подарок. Понял?

Переводчик, угодливо улыбаясь, закивал головой и собрался выйти, но его остановил Русин.

— Погоди. Дай-ка листок.

Переводчик размотал чалму, вытащил листок бумаги, протянул полковнику. Русин на обратной стороне записки афганца написал: «Умар! Если это ты, напиши инициалы моей жены. В.»

Он вернул листок переводчику.

— Когда увидишь его брата, скажешь, чтобы это показали пленному. И он должен ответить на мой вопрос. Бумагу принесешь обратно. Я должен убедиться, что это он. Понял?

Томительно проходили часы. Русин сидел у себя в кабинете и ждал. С начальником штаба договорились об обмене не говорить никому. Через час, как только ушел переводчик, к нему пришли афганские партактивисты, с ними были те два хади. Они сказали, что хотят забрать пленного, а часовой к нему не пропускает.

— Кто его в плен взял? Вы или я? — спросил Русин. — Так вот, я его вам не отдам. Поняли? И выматывайтесь отсюда.

Они, не понимая, почему полковник так агрессивно настроен против них, недоуменно переглядываясь, вышли. Русин с неприязнью посмотрел им вслед. Он в душе презирал их, почему, и сам не мог понять.

Лишь под утро пришел переводчик. По улыбающимся его глазам Русин понял, что вести хорошие. Переводчик протянул листок скомканной бумаги. На ней была лишь одна буква «Н».

Д\я большей уверенности Русин спросил его, что собой представляет пленный, но переводчик сказал, что он его не видел. Русин позвонил начальнику штаба. Они вдвоем выслушали переводчика. Условия обмена были подозрительно просты. Брат пленного на словах передал: ночью он будет ждать своего брата, которого приведет переводчик, и тогда отпустит советского офицера.

— Нашел дураков! — сквозь зубы процедил начальник штаба.

Но Русин всерьез обдумывал предложение. Потом сказал Золотухину.

— Я сам его на обмен повезу.

— Владимир Алексеевич, рискованно!

— На войне без риска не бывает. Ты пока иди, — он обратился к переводчику, — далеко не уходи, вечером поедем.

Когда переводчик вышел, Русин взглянул на озабоченное лицо Золотухина, хитро улыбнулся.

— Дай команду, пусть принесут мне пару гранат. Одну боевую, а вторую учебную.

Потом он рассказал ему про свою задумку. Золотухин покачал головой,

— Так может поступить только сумасшедший.

Когда наступили сумерки, Русин с переводчиком вошли в камеру к задержанному. Переводчик, угодливо кланяясь, быстро заговорил. На лице афганца появилась улыбка. Потом он что-то сказал переводчику.

— Он согласен. Только, говорит, надо идти не в военной форме.

— Понял, — буркнул Русин.

Они поехали на БМП. При лунном свете переводчик, сидя рядом с водителем, показывал дорогу. Русин, прикрыв глаза, думал о встрече с другом.

Машина остановилась в километре от кишлака. Русин из кармана достал наручники, взял руку афганца и замкнул свою и его руку. Потом вытащил гранату, выдернул чеку и сунул ему в руку. Афганец расширенными от ужаса глазами смотрел на него. Русин усмехнулся, достал вторую гранату, выдернул чеку и зажал в своей руке.

— Переводи, — произнес он. — Будет ловушка, вместе отправимся к Аллаху.

Они вылезли из машины и втроем направились в кишлак, который виднелся у подножия гор. В кишлаке, на крышах домов были видны стволы крупнокалиберных пулеметов. Несколько раз с крыш их окликали. Афганец что-то резко отвечал.

Они пришли к глиняному забору и вошли вовнутрь. Со всех сторон за ними молча наблюдали вооруженные люди. Они вошли в дом. При свете керосиновой лампы Русин разглядел сидевшего на ковре афганца. Тот, увидев брата, встал, подошел к нему и обнял. Но увидев в руках брата гранату с выдернутой чекой, замер. Старший брат что-то сказал ему и тот, кивнув головой, выскочил из дома.

Минут через десять в дом ввели пленного. Русин, увидев друга, вздрогнул. Умар еле держался на ногах. Лицо его было в синяках. Через расщелины заплывших глаз он смотрел на Володю. Русин, скрежеща зубами, поднял руку с гранатой. Все с ужасом следили за бешеным выражением лица огромного шурави.

— Переведи! — резко сказал он. — Все идем к машине. Там и обменяемся. Но предупреждаю: малейшая попытка обмана — и я разнесу всех к чертовой матери. Нам терять нечего.

Переводчик быстро перевел. Младший брат, сложив руки на груди, что-то сказал переводчику.

— Он говорит, что благодарен вам за то, что его любимый брат жив, и можете не переживать. Аллах вас не забудет.

Они направились на окраину кишлака, где была спрятана БМП. Опираясь на плечи Володи, часто кашляя, Умар буквально висел на нем. Русин чувствовал, как тяжело ему дается каждый шаг.

— Погоди, — хрипло произнес Умар и, надрывисто кашляя, опустился на корточки.

Дышал он прерывисто. Русин, наклонившись к нему, незаметно посмотрел назад. При свете луны в нескольких десятках шагов были видны силуэты вооруженных людей. Он знал, что на них не нападут, пока старший брат главаря с ним в наручниках. На окраине кишлака, когда стали приближаться к месту, где их поджидала БМП, неожиданно раздался голос.

— Стой!

— Свои, — отозвался Русин.

Они остановились в нескольких шагах от БМП. Сверху в их сторону было направлено дуло крупнокалиберного пулемета. В руках младшего брата Русин увидел наган. Афганец с напряжением смотрел на него. Русин, чуть повернув голову в сторону переводчика, тихо произнес:

— Скажи ему, что я с его братом останусь до тех пор, пока вы не усядетесь в машину. Потом он должен отойти в сторону, чтобы я освободил его брага от наручников.

Переводчик быстро перевел и помог офицеру взобраться на машину. Сверху солдат подал руку. Когда они исчезли внутри машины, младший брат отошел в сторону. Русин осторожно переложил гранату в левую руку, вытащил из кармана ключ, открыл замок и, держа гранату над головой, медленно задом стал приближаться к машине. Прикоснувшись к броне, он взметнул свое тело вверх и в считанные секунды протолкнул его в люк машины. БМП, оглушительно ревя в ночной тишине, поднимая пыль, рванулась с места.

Они с напряжением ждали подвоха со стороны афганцев. Не верилось, что те отпустят их так легко. Но проходили секунды, ни выстрелов, ни погони не было слышно. Когда они отъехали на значительное расстояние, Русин осторожно высунул голову из люка, посмотрел в сторону кишлака. В темноте его не было видно. Он опустился вниз и молча обнял друга за плечи.

— Сильно били?

— Да, — тихо отозвался тот. — Боюсь, как бы внутренности не отбили.

— Чего они хотели от тебя?

— Да я и сам не знаю, чего они хотели. Приходили два старика с палками. Один лупил меня палкой, а второй молитву читал. Потом менялись. Один, главное, бьет и плачет. Я, было, решил, что от жалости ко мне, но по глазам этого не скажешь.

— Умар, а знаешь почему этот старик плакал?

— Володя, — вяло отозвался он, — откуда я знаю, почему этот очумелый древний старик плакал?

— Знаешь, Умар. И мы оба прекрасно знаем. Он бил тебя, а плакал по своему разрушенному дому. За горе, которое мы принесли на их землю.

— Я не знал, что ты политработником стал, — откашливаясь, хмуро себе под нос буркнул Умар. — Если бы тебя отдубасили, как меня, ты по-другому бы заговорил.

В темноте Умар не видел, как по лицу друга пробежала грустная улыбка сожаления, что его не поняли…

Кархмазова положили в госпиталь. Внутренности у него оказались в порядке, переломаны были только несколько ребер. Об этой ночной операции никто, кроме начальника штаба, в полку не знал. Об этом узнали лишь тогда, когда из штаба армии пришла шифрограмма, чтобы задержанного главаря Чарикарского уезда отдали афганским хади. Когда за ним пришли афганские хади, начальник штаба повел их в камеру и показал поломанные решетки, откуда совершил побег этот главарь. Для убедительности он повел их в полковой медпункт, где лежал раненый солдат, который его охранял. Солдат действительно накануне подорвался на мине, и начальник штаба для пущей уверенности «подставил» его. Афганские хади сильно сожалели, что упустили такого крупного зверя.

И все-таки ночная операция стала достоянием гласности. Сперва по полку, потом по бригаде поползли слухи о геройском поступке командира полка. Потом это дошло и до ушей работников штаба армии. Его вызвали в штаб к командующему. Выходя от командующего, Русин вытер вспотевший лоб, набрал в легкие воздух и с шумом выдохнул. Он отделался выговором.

— Полковник, — на прощание произнес командующий, — ты не думай, что тебя спас… ну сам знаешь, о ком идет речь. Просто я на твоем месте поступил бы так же.

Время для Русина шло мучительно медленно, Каждый день он ждал письмо от жены, но его не было. Полковой нештатный почтальон знал об этом: ведь каждый раз при встрече полковник с надеждой смотрел на него. Солдат-почтальон, словно это была его вина, каждый раз, опуская голову, старался не смотреть на него. Но однажды дверь кабинета Русина открылась и с сияющими глазами вошел почтальон. В руках он держал долгожданное письмо командиру.

Взглянув на письмо, Русин узнал почерк жены. Какое-го время, не притрагиваясь к письму, молча смотрел на него. Потом прочитал. Содержание письма до него не дошло. Вновь стал читать.

«…Дорогой ты мой! Если бы ты знал, как я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Ты слышишь? Она пришла ко мне!…Если бы ты знал, как я хочу тебя видеть! Слышать твой голос! Прости, что столько боли причинила тебе, но в одном я чиста перед тобой: ни один мужчина не был близок со мною. В этом я клянусь сыном!..»

Это был самый прекрасный миг в его жизни. Теперь его сердце рвалось через афганские горы к ней…

Через полгода ему предложили должность комбрига своей же бригады. Он дал согласие, и его вызвал к себе на беседу заместитель командующего, который приехал в штаб бригады. До назначенного часа встречи было достаточно времени, но Русин решил поехать пораньше. До штаба бригады было километров десять. Когда он направился к БМП, на которой собрался ехать, к нему подошел замполит полка майор Беспалов. Рядом с ним, понурив голову, стоял рослый, с широченными плечами старший сержант.

— Товарищ полковник, — обратился майор, — старшего сержанта Щеголькова вызывает следователь. Вы не возьмете его с собой?

Полковник окинул взглядом старшего сержанта. За избиение молодого солдата против него было возбуждено уголовное дело. В душе полковнику было жалко его. Когда замполит доложил ему, что старший сержант Щегольков жестоко избил молодого солдата, и того положили с переломанной челюстью в госпиталь, он дал замполиту команду, чтобы по этому факту провел служебное расследование. Спустя несколько часов майор доложил, что заместитель командира взвода, старший сержант Щегольков, во время уборки помещения за плохую уборку избил молодого солдата. О ЧП пришлось доложить в политотдел бригады, и оттуда поступила команда возбудить уголовное дело. Русин хорошо знал старшего сержанта. В одном бою Щегольков, будучи сам раненым, вынес на своих плечах своего командира взвода. За это он получил орден Красной Звезды. Был награжден старший сержант и медалью «За отвагу». Он попытался защитить его, но, кроме назидания со стороны замполита, ничего не добился.

Сейчас старший сержант стоял перед ним и молча смотрел себе под ноги.

— Хоть бы награды снял, — сказал Русин. — Залезай в машину!

БМП, набирая скорость, мчалась по высохшему руслу реки, потом, проскочив канавистые пустыри, с ходу перепрыгивая через арыки, подминая под себя кусты, вырвалась на полевую дорогу и, тяжело ревя двигателями, полезла вверх.

Русин, повернув голову, посмотрел на старшего сержанта. Тот сидел с опущенной головой. Лицо его было хмурым.

— Вот смотрю на тебя, старший сержант, и думаю: ты с мозгами или без мозгов? На кой черт тебе сдался этот солдат? Ну плохо убрал казарму, но не бить же его за это? Дембель у тебя был на носу. А теперь вместо дембеля как бы в тюрьму не влетел. Ну и дурак же ты! Молодой солдат не успел и пороха понюхать, а ты его в госпиталь отправил.

— Я, товарищ полковник, об одном сожалею, что тогда в бою его не расстрелял, — глухо произнес старший сержант.

— Не понял? — круто поворачиваясь к нему, резко спросил полковник.

Старший сержант, не поднимая головы, молчал.

— А ну выкладывай, — угрюмо скомандовал полковник.

— Во время боя, когда мы ворвались в один дом, я увидел, как рядовой Дубинин с пальца убитой женщины золотое кольцо снимал. Кольцо не снималось, и он штыком отрубил ей палец…

Старший сержант замолчал, Русин терпеливо ждал, но тот по-прежнему молчал.

— Ты об этом замполиту говорил?

— Нет.

— А ты меня не обманываешь?

— Я, товарищ полковник, на такую подлость не способен, чтобы ради спасения своей шкуры оклеветать подчиненного. В том, что я ударил его в казарме, признаюсь, виноват, надо было тогда, в другом месте, — криво усмехнувшись, сержант замолчал.

Полковник пристально посмотрел ему в глаза.

— Сержант, слушай меня внимательно. Приедем в бригаду, ты без меня к следователю не ходи. Понял? Я хочу сам…

Русин не договорил. БМП, обогнув глиняный дувал, наскочила на мину. Раздался оглушительный взрыв. Взрывная волна подбросила его вверх, и он провалился в черную бездну…

Медленно приходя в себя, он почувствовал запах горелого мяса. До него слабо донесся голос. Кто-то, матерясь, надрывисто кричал. Усилием воли он заставил себя открыть глаза. Перед лицом полыхал огонь. Пламя обжигало лицо. Он попытался отвернуть лицо, но не смог. Тело не подчинялось ему, оно было мертвое. Впереди себя увидел окровавленное тело солдата. Из наполовину срезанной его шеи тонкими струйками стекала кровь.

Языки пламени все сильнее обжигали лицо. От удушающего газа он стал задыхаться. Над ухом кто-то кричал. Его потащили наверх.

Сержант Щегольков вытащил полковника из люка, соскочил на землю, взвалил на плечи и бегом отнес его подальше от горевшей машины. Положив его на землю, побежал назад. Быстро вскочил на пылающую броню и полез в люк. Спустя немного времени из люка показалась его голова. Он вылез наружу и, опустив руку в люк, помог выползти солдату. Спрыгнув на землю, солдат зажал голову руками и, покачиваясь, пошел к полковнику. Сержант вновь полез в машину.

«Там же боеприпасы! — молнией пронеслось в голове Русина. Надо остановить его!» Он крикнул, но вместо крика внутри его мертвого тела раздался слабый стон. Последовал оглушительный грохот. БМП подпрыгнула и повалилась на бок.

Закрыв глаза, полковник застонал и тут же, как наяву, услышал голос, который звал к себе. Он силился открыть глаза, посмотреть, кто его зовет, но черная мгла не отпускала от себя, а голос становился все слабее и слабее. Он почувствовал, как кто-то поднял его и бросил в черную бездну вселенной.

Из сотен прыжков, которые он совершал в своей жизни, это был самый затяжной. И не было силы, чтобы дернуть за спасительное кольцо…

Солдат Кононов со страхом смотрел на полковника, губы того что-то шептали. Он наклонился к нему, подставил ухо, но кроме хрипов ничего не услышал. Солдат беспомощно повернул голову, посмотрел на пылающий бронетранспортер, окутанный черным дымом. Его ноздри уловили запах горелого мяса. «Там же сержант!» — промелькнуло в голове. Он попытался встать, но не смог устоять на ногах. Посидев немного, на четвереньках пополз к машине. Удушающая гарь и жар остановили его в шаге от машины. Ему показалось, что он слышит стон. Усилием воли солдат продвинул свое тело в сторону машины, уцепился за нее, но тут же вскрикнул, схватился за обожженную руку и завертелся на месте от нестерпимой боли. Снял гимнастерку, оторвал от нее рукава, обмотал руки и вновь уцепился за раскаленную броню. Вскарабкавшись на броню, просунул голову в люк, но тут же от смрадного запаха горелого мяса резко отпрянул назад, его затошнило. Свесив голову вниз, хрипя, он выплескивал все, что было у него в желудке.

Немного отдышавшись, Кононов вновь просунул голову в люк, но там из-за черного дыма ничего не было видно. Он еще ниже опустил тело, его рука коснулась солдатского сапога, он потянул его наверх. Некоторое время он с ужасом смотрел на оторванную ногу, но, придя в себя, отбросил ее в сторону, а сам кубарем скатился вниз и быстро на четвереньках пополз к полковнику. Его трясло, как в лихорадке. Дрожащими руками он отстегнул фляжку, задрал голову вверх и жадно стал глотать воду. Отбросив пустую фляжку в сторону, тупо посмотрел на потрескивающую машину. Потом услышал стон, повернул голову, встретился со взглядом полковника.

— Зашей, — прохрипел полковник.

Не понимая, чего хочет от него командир, Кононов продолжал тупо смотреть на него.

— Зашей, — вновь прохрипел тот.

Солдат увидел, как сомкнулись у командира веки. Ему показалось, что он умер, но, приложив ухо к его груди, услышал тихое биение сердца. И тут он понял, что требовал от него полковник. Долго искал пакет с иголкой, а когда нашел, то никак не мог просунуть нитку в ушко, пальцы предательски дрожали, в глазах стоял туман. От бессилия на его глазах показались слезы…

Кононов не видел, что в нескольких шагах от него, верхом на осле, остановился пожилой афганец. Он слез с осла, подошел к солдату, сел и молча стал наблюдать за ним. Кононов все пытался просунуть нитку в ушко иголки. Пот и кровь заливали ему глаза. Старик с безразличием посмотрел на умирающего неверного, не было у него к нему ни жалости, ни сочувствия. И не было ненависти. Из-за пазухи он достал четки и костлявыми пальцами начал перекидывать бусинки по кругу.

Солдат, вытирая слезы, все пытался справиться с ниткой. В душе старика что-то дрогнуло, он молча взял у солдата иголку, просунул нитку и, не глядя на него, подал ему иголку. Солдат взял иголку в зубы, привстал на колени, мочой промыл руки и осторожно стал заталкивать внутренности полковника в живот. Старик, покачивая головой, посмотрел на безоблачное небо, ладонями провел по лицу и, держа их перед собой, прикрыв глаза, прошептал:

— О Аллах, разве они не ходили по земле и не видели, каков был конец тех, кто был до них?

И вновь проведя ладонями по старческому лицу, с трудом поднялся и направился к ослу. Прежде чем тронуться в свой путь, последний раз посмотрел на солдата. А тот, наклонившись над телом офицера, окровавленными пальцами пытался протолкнуть иголку в кожу. Ударив ногами по животу осла, старик с опущенной головой, раскачивая свое тело в такт движениям осла, тронулся в путь. Он ехал по узкой глинисто-красноватой тропинке вниз. Вдали показался разрушенный его кишлак.

Полковник все продолжал падать в черную бездну. И чем дольше было падение, тем сильнее он стал ощущать дыхание колючего, насквозь пронизывающего тело, мороза. Он искал спасительное кольцо, но никак не мог его найти, а когда нашел, то буквально над самой землей рванул его.

Во тьме он уловил тонкий луч света, он то появлялся, то исчезал. Он услышал слабый голос, его звали. Голос был нежный. Он силился понять, где его слышал, но тут же услышал зов другого голоса, холодного, исходящего из тьмы вселенной. Он ощутил странный полег, во тьме внизу была видна земля, но она не приближалась. Она то появлялась, то исчезала. На какое-то время земля исчезла совсем, и он вновь очутился в черной, холодной мгле. Отчаянно размахивая руками, словно плывя в воде, он стал вырываться из тьмы, но тьма не выпускала его. И когда он наконец снова увидел тусклое очертание земли, он вырвался из тьмы и четко услышал зовущий его голос:

— Володя, сыночек, открой глаза. Ты слышишь? Это я, мама.

Он увидел ее лицо. «Почему ты так постарела, мама?»

Она увидела, как зашевелились его губы, он что-то говорил. Она подставила ухо, но ничего не услышала. Посмотрела ему в глаза, хотела что-то сказать, но не смогла, душили слезы. Наташа, сидя возле тумбочки, спала. От тихого плача свекрови она проснулась. Ольга Викторовна повернулась к ней, вместе со слезами на лице сияла улыбка.

— Он в сознании, — тихо прошептала она.

Наташа подскочила к кровати, встретившись с взглядом мужа, опустилась на колени и, плача от счастья, прижалась к его щеке. Ольга Викторовна вышла из палаты, пошла в ординаторскую.

— Анатолий Егорович, он пришел в себя, — сияя от радости, сказала она хирургу Самойлову, делавшему операцию ее сыну.

Самойлов резко вскочил и чуть не бегом направился в палату, где лежал полковник Русин.

— Ну что, пришелец с того света, очнулся?

По лицу Русина пробежала слабая улыбка.

— Бог тебя, Владимир Алексеевич, помиловал. Осколок, не задев внутренности, раскрыл брюшную полость, а твой солдатик, как сапожник, аккуратно заштопал ее. Выйдешь из больницы, солдата к ордену представь, он заслужил.

К жизни Русин возвращался медленно, могучий его организм яростно бился со смертью и победил. Спустя неделю, Ольга Викторовна улетела домой, а Наташа осталась с ним.

Через месяц его выписали из больницы, и он вместе с женой поехал в управление Среднеазиатского военного округа. Ташкент жил мирной жизнью и не было даже малейшего намека, что рядом, по соседству, шла тяжелая необъявленная война, где гибли советские солдаты. Даже в штабе военного округа он не почувствовал озабоченности среди военных.

К его удивлению, в отделе кадров ему вручили предписание, согласно которому он был назначен командиром десантной бригады, которая дислоцировалась в окрестностях Москвы. Некоторое время он молча смотрел на предписание, потом посмотрел на заместителя командующего по кадрам. Генерал улыбнулся.

— Поздравляю, Владимир Алексеевич, с повышением и окончанием войны для вас.

— Товарищ генерал, почему этот вопрос решен без моего согласия?

Генерал удивленно посмотрел на хмурое лицо полковника.

— Владимир Алексеевич, вы что, не рады, что вас назначили на эту должность?

— Товарищ генерал, раз я такой вопрос задал, то можно догадаться, что я никакой радости не испытываю. Я хочу вернуться в Афган, в свой полк.

— Владимир Алексеевич, но это распоряжение Москвы!

— Как она дала такое распоряжение, так пусть и отменяет.

— Но я не имею права, это не в моих силах.

— Вам, товарищ генерал, не надо себя ни в чем утруждать. Вы прекрасно знаете, кому в министерство обороны надо позвонить, а маршалу от меня передайте большой привет.

На улице его поджидала Наташа. Она с тревогой спросила:

— Ну что, Володя, неужели опять туда?

Он сердито посмотрел на жену. Ему хотелось, чтобы она думала так же, как он, он нуждался в ее поддержке. Хотел резко ответить ей, но, увидев испуг в ее глазах, пожалел ее. Он долго пытался убедить жену, что не имеет права покинуть свой полк, что это было бы предательством с его стороны. Она, еле сдерживая себя, чтобы не заплакать, молча слушала его, но когда он замолчал, умоляюще глядя на него, произнесла:

— Володя, милый, во имя нашей любви, прошу тебя, не возвращайся в этот проклятый Афганистан. Ты имеешь на это полное право, ты заслужил его. Слышишь? Заслужил!

— Наташа, я обязан вернуться в свой полк, ты это должна понять. Я хочу видеть солдата, который спас меня, мне надо защитить честь погибшего сержанта, там мои боевые друзья. Это мой долг, я…

— Не хочу слушать твою сумасбродную речь! — в истерике крикнула она. — Солдат, сержант, друзья… Обо мне ты подумал? Ведь я женщина, неужели ты этого не можешь понять? Я устала в одиночестве жить, я боюсь потерять тебя. Во имя нашей любви, заклинаю, не возвращайся туда, умоляю, пожалей меня. Позвони в Москву.

Он грустно посмотрел на нее, притянув к себе, нежно поцеловал ее глаза.

— Наташа, милая, я люблю тебя. Если бы ты знала, как ты мне дорога, мне хочется быть с тобой, но я обязан вернуться к своим, не хочу, чтобы меня мучила совесть, что ради карьеры я бросил боевых друзей. Ты немного потерпи, скоро нас выведут.

Шел 1986 год, впереди были долгие годы изнурительной войны. Отпуск Русин вместе с женой провел на Черном море. От гостиницы и курортных услуг они отказались, решили пожить, от людской суеты подальше. Они разбили палатку. Первые дни он почти не вылезал из воды.

Наташа, наблюдая за мужем, словно впервые ощущала его духовный мир, его мужскую преданность. Ее мучила совесть за свое прошлое. Однажды она попыталась рассказать ему об этом, но он строго посмотрел на нее и твердо произнес:

— Не мучай себя. Ничего не было. Главное — мы вместе, и я счастлив, что ты любишь меня. Жизнь — не гладкая дорога. Идешь и не знаешь, что тебя ждет за поворотом.

Однажды ночью Наташа проснулась. Володи рядом не было, она выглянула из палатки. Он сидел на берегу моря. Накинув халат, она подошла к нему, села рядом. Он, словно не видя ее, продолжал задумчиво смотреть на море. Наташа, поеживаясь от ночной прохлады, прижалась к мужу.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

Повернув голову, нежно глядя на нее, он тихо сказал:

— О тебе думаю. Я люблю тебя.

— Я тоже, — еще сильнее прижимаясь к нему, прошептала она. — Хочешь, я прочитаю тебе стихи? Их написал Луи Арагон.

— Прочитай.

— Любовь моя и боль, о боль моей печали!

Как птица раненая, в сердце ты моем.

Под взглядами людей с тобою мы идем.

Слова, что я сплетал, что повторял потом,

Во имя глаз твоих покорно умирали.

Счастливей нет любви…

Она замолчала и, притянув его к себе, нежно целуя, тихо сказала:

— Прости, что все это время причиняла тебе боль.

— Наташа, а ты знаешь, почему я остался жив?

— Знаю. Тебя спасла моя любовь.

— Да, на самом деле так и было, меня спасло твое письмо. Смутно помню, что я падал в черную бездну, меня кто-то звал… А солдат рядом, у него лицо залито кровью, и я ему приказывал прочесть твое письмо… А потом я полетел в черную бездну.

— Володя, ты обязательно найди его, пусть после демобилизации к нам приедет, нет, мы поедем к нему, я хочу отблагодарить его.

— Наташа, ты посмотри, какое красивое море!

Они молча смотрели на таинственную красоту природы. На море от лунного света ложилась ровная светлая полоса. Медленно и величаво волны подкатывались к песчаному берегу. Далеко в море виднелись огни корабля.

— Как хочется жить и жить, — тихо произнес он. — Честно говоря, я раньше не придавал этому значения. А когда пришла ко мне твоя любовь, вдруг почувствовал странное ощущение. До этого весь мир был замкнут в одном моем порыве к тебе. Что бы я ни делал, в минуты радости и огорчения, всюду и везде была ты. Я только о тебе и думал. Особенно тяжело мне было ночами, меня душили ревность, обида, я скрипел зубами. Однажды, после долгого мучения, я среди ночи встал и, чтобы заглушить боль, одним залпом выпил фляжку водки. Думал в пьяном угаре забыть тебя, но не мог. А сейчас, когда я чувствую твою настоящую любовь, в душе происходит что-то странное, я словно прозрел, такое ощущение, как будто я что-то потерял. Я жил твоею жизнью, а все остальное, что я ни делал, я выполнял автоматически. Ведь я ждал твоей любви, она пришла, но появилось и что-то другое, и я не могу понять, что? На душе тревожно, отчего — не пойму.

— Володя, милый, самое главное — мы вместе и не надо больше понапрасну тревожить свое сердце. Раньше я тоже не понимала смысла жизни, не понимала и не воспринимала ее очарования, а потом, когда поняла, что люблю тебя, то ужаснулась, что полжизни впустую прожила. Я счастлива, что люблю тебя и любима. Приедем в Москву и первым делом пойдем… Догадайся, куда пойдем?

— А по-моему и догадываться нечего, — засмеялся он. — В Большой театр, куда же еще.

— Не угадал. А ну, пошевели мозгами.

— Я бы пошевелил, но с мозгами непорядок, они, кроме тебя, ни о чем другом не думают.

— А я надеялась, что ты догадаешься, — разочарованно произнесла она. — Мы с тобой пойдем в церковь, поставим свечи, поблагодарим Бога!

— И с каких пор ты стала в Бога верить? — усмехаясь, спросил он.

— Ты не смейся. Забыл, что двумя ногами был уже на том свете? Две недели, пока ты был без сознания, я неустанно молила Бога, чтобы Он тебя спас, и Он услышал меня.

— Наташа, нет никакого Бога, если бы Он был, то не допустил бы зла на земле.

— Володя, не надо. Мне страшно, что ты опять будешь там, я хочу, чтобы Он оберегал тебя.

Смеясь, он хотел пошутить над ней, но при лунном свете, увидев выражение ее глаз, вздрогнул, притянул ее к себе, рукой нежно провел по волосам. Они долго сидели в обнимку. В ночной тишине лишь слышно было, как волны, плавно прибиваясь к песчаному берегу, тут же откатывались назад.

— Наташа, — первым нарушил молчание он. — Я очень соскучился по Андрюше, Скоро два года, как я его не видел. Наверное, возмужал.

— Еще немного отдохнем и поедем к нему, у него скоро выпускной.

— Интересно, куда его распределили?

— В Киев, — отозвалась она.

— Зря, — нахмурился он. — Не ожидал от него, думал, что сын мой службу начнет с дальних гарнизонов, чтобы испытать себя, как настоящий десантник, а он… — он замолчал и пристально посмотрел на жену. — Мне кажется, здесь не обошлось без твоего вмешательства.

— Да, это я ему помогла, хотя у него был свободный выбор. Но я настояла, да еще твоего маршала подключила, — запальчиво ответила она.

— А почему Киев выбрал?

— По телефону Андрюша как-то сказал мне, что дружит с девушкой и что она из Киева, вот я и убедила его выбрать Киев и правильно сделала.

— Не ожидал от него, я думал, он более…

— Хватит, не хочу тебя слушать, я по горло сыта твоим фанатизмом, немного и о себе надо думать. Ты оглянись, вокруг люди живут нормальной человеческой жизнью, а ты из проклятого окопа никак не можешь выползти. Прошлым летом мы с твоей матерью ходили в Большой театр, я смотрела на всю эту разукрашенную публику, довольную своей сытой и спокойной жизнью, и меня душили слезы… Я устала жить одна. Можешь ты это понять?

— Я военный, выполняю свой долг, — хмуро отозвался он.

— Ты его давно выполнил, пусть другие выполняют.

— Наташа, ты зря расстраиваешь себя, прекрасно понимая, что это бесполезный разговор. Ты лучше посиди и полюбуйся этой красотой.

— Володя, Володя, или ты не понимаешь, или не хочешь понять, что вся эта красота, о которой ты с восхищением говоришь, без тебя мертва. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я боюсь тебя потерять! Боюсь! А ты мне о красоте говоришь!

Он повернулся к ней, прижал к себе.

— Наташа, раньше, когда я искал твою любовь, словно во тьме жил. Да, действительно, я не ощущал эту красоту, был слеп, как крот. Сейчас я не просто ощущаю красоту, а живу ею. Но во мне живут два чувства: долг и любовь, и если отнимешь одно из них, то исчезнет эта красота. Ты потерпи, годы-то наши какие! Жить и жить. Я понимаю, тебе трудно, но верь, настанет день и мы будем вместе. Помнишь, в аэропорту я тебе показал на двух пожилых людей, как они рука об руку друг с другом шли. Придет время, и мы с тобой будем такими, а до этой старости над землей орлом надо парить. Мне с тобой хорошо, но я стану подлецом, если не вернусь к своим боевым друзьям. Я не хочу, чтобы они думали, что я воспользовался услугами мохнатой руки. У нас были такие офицеры, которые приезжали в Афган, чтобы сделать для себя трамплин в карьере, их даже в бой не посылали, но зато они быстро возвращались в Союз с орденами. Да, я имею право больше не возвращаться в Афган, тем более мне предложена новая должность в Союзе, но если я это сделаю, то всю жизнь меня будет мучить совесть, я этого не хочу.

Она молча слушала его, а у самой по щекам текли слезы.

— Володя, милый, я все понимаю, но мне страшно, я устала жить в одиночестве. Андрюша с друзьями, ты тоже, а с кем я? Ты хоть раз задавал себе этот вопрос?

— У меня к тебе деловое предложение: чтобы не было скучно одной, роди дочь.

— Ты в своем уме? На старости лет ребенка?

— Да какая ты старая, тебе чуть больше сорока. Говорят, в таком возрасте все великие люди рождались. Действительно, может, рискнем? Если бы ты знала, как я хочу дочь! Пройдут годы, и какой-нибудь юноша влюбится в нее… Я хочу, чтобы на свет появилась такая же красавица, как ты.

— Перестань даже об этом думать! Сына уже пора женить, а ты еще дочку захотел.

— А мне кажется, что у нас ребенок будет, — лукаво произнес он.

— Согласна, только рожать будешь ты.

— Бог распределил, кому производить, а кому рожать.

— Вот если бы вы, мужики, хоть один раз родили, то вас после каленым железом не заставили бы второго рожать. Вы свое дело сделали, и гуляй ветер, а все девять месяцев ребенок неразлучно с матерью, и все эти месяцы — тревожное ожидание и бесконечные бессонные ночи… Тебе этого не понять! Ты из своей казармы не вылезал. Вспомни, когда ты сына впервые увидел? Ему было уже восемь месяцев, когда ты приехал…

Они помолчали.

— Наташа, а может, действительно, нам еще одного?

— Даже не думай, — вставая, произнесла она, — Хотя… Я согласна, только с одним условием.

Он вскочил, потом опустился перед ней на колени.

— Говори, моя любовь! — с шутливым пафосом произнес он. — Я на все условия согласен!

— Правда?

— Правдивее не может быть, кладу руку на сердце.

— А ты поклянись, что прежде чем услышать, что за условие, согласишься.

— Нет, Наташа, — вставая, грустно произнес он, — я знаю твое условие. Не могу.

— Но ты же дочь хотел, я согласна, только останься!

Он молча, но твердо покачал головой и медленно побрел вдоль моря. И чем дальше он отходил от нее, тем холоднее становилось у нее на душе. С того момента, как он отказался от назначения в Союзе, у нее в сердце поселился страх. В голове постоянно жила мысль, что он оттуда больше не вернется. Она делала все, чтобы выбросить эту мысль из головы, временами удавалось, но чем ближе подходили дни разлуки, тем сильнее она это ощущала.

Постояв немного, она быстро направилась к палатке. Взяла бутылку коньяка и рюмки, побежала к морю. Мужа не было видно.

— Володя! — позвала она.

— Я здесь, — издали донесся его голос.

Она побежала на его голос. Он шел ей навстречу.

— Володя, я хочу выпить, — она протянула ему бутылку.

— У нас мысли совпали, я тоже об этом подумал, — наливая в рюмки, признался он. — Наташа, я хочу выпить за…

— Погоди, Володя, — прижав пальцы к его губам, приглушенно произнесла она. — Давай мы выпьем за Него.

— За кого? — удивленно спросил он.

Наташа, приподняв голову, смотрела на звездное небо.

— Я умоляю Тебя, как мать, прошу, как жена — возьми его под свою защиту, будь его ангелом-хранителем.

Улыбаясь, он смотрел на причуды жены, но ничего не сказал и молча выпил.

Отдохнув на море, они поехали в Рязань на выпускное торжество к сыну. В училище на КПП они попросили дежурного офицера, чтобы вызвали Русина Андрея. Когда он появился, Володя, не веря своим глазам, посмотрел на жену. Он не узнавал сына. К ним быстрыми шагами, улыбаясь, шел настоящий богатырь.

— Мамуля! — Андрей схватил мать в объятия.

Отпустив ее, повернулся к отцу. Словно две глыбы стояли они друг против друга. Потом молча, крепко, по-мужски обнялись. Наташа увидела, как побледнело лицо мужа, и поняла, что рана дала о себе знать.

— Андрюша, — хватая сына за руку, попросила она, — отпусти отца, задушишь.

Он выпустил отца из объятий, увидел его побледневшее лицо и удивленно спросил:

— Папа, ты что, болен?

Тот не ответил сыну на его вопрос. С восхищением разглядывая его, он перевел разговор на другую тему:

— Ну ты и вымахал! Отца обогнал. Какой у тебя рост?

— Ровно два, — похвастался Андрей. — Все, дорогие мои, сегодня я сдал последний экзамен. Диплом — с отличием. Завтра выпускной. Вы где остановились?

— Сынок, мы только с моря приехали. Побудем с тобой, поедем устраиваться в гостиницу.

Андрей задумался на какое-то время, молча посмотрел на мать. Все думал, рассказать им или подождать? Наконец решился:

— Мама, мы сейчас поедем к Олесе, у нее и поживете.

Мать вопросительно посмотрела на сына.

— Мама, ну я же про нее тебе писал, ты что, забыла?

— И насколько это серьезно? — с тревогой спросила Наташа.

— Очень серьезно, мама. Через год она заканчивает институт, и мы, с вашего благословения, сыграем свадьбу. Я правильно докладываю, папа?

Выпятив богатырскую грудь, весело поглядывая на отца, он ждал ответа.

— Твоим докладом лично я удовлетворен, а вот, что касается матери, то я сомневаюсь, чтобы она была в восторге.

— Мама, когда ты ее увидишь, то сама влюбишься в нее. Значит так, сейчас я пойду, отпрошусь, и мы поедем к ней.

Когда Андрей ушел, Володя не мог сдержать улыбки, глядя на обескураженное лицо жены.

— Ты что, расстроилась?

— Он же еще маленький! — тихо произнесла она.

— Родного отца по росту перещеголял, а для тебя маленький.

Наташа грустно посмотрела на мужа.

— Скоро вы опять разъедетесь, а я останусь одна…

Через час они поехали к Олесе. По дороге Андрей рассказал им, что Олеся, на время учебы в институте иностранных языков, живет у бабушки, родители ее в Киеве. Отец у нее профессор.

— Теперь я понял, почему ты выбрал Киев, — сказал отец. — Легко же ты начал свою карьеру. Если так будешь и дальше усердствовать, то из тебя получится хороший придворный штабной офицер. Не жизнь, а райская куща. Главное в этом деле, сынок, влюбленно заглядывать в глаза своему начальнику и браво щелкать каблуками.

— Володя, прекрати, дай сыну по-человечески службу начать. Или ты хочешь, чтобы и он по твоим стопам пошел? Лично я по горло сыта твоим патриотизмом.

— Давай, давай, защищай сыночка. Андрей, а зачем тебе в Киев? Давай сразу в Москву! Хочешь, прямо в генштаб, будешь адъютантом у своего деда. Не служба, а малина! Звездочки на погоны сами по себе побегут, смотришь, и отцу перепадет.

Андрей с недоумением смотрел на отца.

— Папа, но ведь мама говорила, что ты настоятельно просил, чтобы я выбрал Киевский военный округ. Я не хотел этого, у меня были другие планы.

Владимир Алексеевич с усмешкой посмотрел на жену, хотел съязвить, но она опередила его.

— Володя, я же попросила тебя, замолчи! А ты, сынок, не слушай его, он у нас служака царских времен, только до сих пор не может понять, что времена не те. Ты лучше расскажи сыну, как отказался от должности в Союзе.

Русин недовольно посмотрел на жену.

Наташа тут же отреагировала:

— И не смотри на меня так! Андрюша, он опять возвращается туда. Я не писала тебе, что он тяжело был ранен и чудом остался…

— Наташа! — резко оборвал ее муж. — Мы уже на эту тему разговаривали, прошу тебя, помолчи.

— Я не чужая, чтобы молчать. Вы хоть раз подумайте обо мне. Каково мне? Неужели звезды на ваших погонах дороже моих страданий?

— Не звезды, а долг перед Родиной, — хмуро произнес Владимир Алексеевич и, чтобы снять напряжение, он повернулся к сыну: — Андрюша, расскажи про Олесю, какая она?

— Папа, почему свое ранение от меня скрываешь?

— Об этом попозже. Я задал тебе вопрос, жду ответа.

— Приедем, сами увидите. Она вам понравится, — заверил сын.

Такси остановилось возле высотного дома. На звонок дверь открыла невысокая девушка. Увидев Андрея, вся засияла, хотела броситься к нему, но тут же замерла на месте. При виде ее Наталья Дмитриевна непроизвольно улыбнулась. «Наверно, младшая сестра Олеси», — подумала она и залюбовалась ею. Словно сказочная Золушка явилась перед ними.

— Здравствуй, Олеся, знакомься, это мои родители, — беря ее за руку, произнес Андрей.

Наталья Дмитриевна перевела взгляд на мужа, а тот с восхищением смотрел на девушку. «Боже мой, да она же еще дитя», — в душе простонала она. Действительно, рядом с Андреем девушка выглядела ребенком, по росту еле достигала его плеч. Олеся огромными своими глазами, вся разрумянившись, растерянно смотрела на них.

Видя ее замешательство, Владимир Алексеевич подошел к девушке и, наклонившись, с улыбкой произнес:

— Здравствуйте, Золушка.

— Здравствуйте, — тихо прошептала она. — Проходите, пожалуйста.

Когда они вошли, Олеся беспомощно посмотрела на Андрея. Улыбаясь, он привлек ее к себе.

— Ты что? Испугалась моих родителей?

— Андрюша, надо же было предупредить.

— Да я сам не знал, они только что приехали.

А Наташа в это время говорила мужу:

— Володя, она же такая маленькая!

— А тебе хочется, чтобы у нее тоже было два метра? Она прелесть и… — но тут он замолчал, потому что в прихожую вышла пожилая женщина, бабушка Олеси.

Глава пятая. ПРОЗРЕНИЕ

Самолет летел над Афганом. Внизу была сухая, прожженная солнцем, исковерканная снарядами, кровью залитая земля. Шел восьмой год войны. Полковник в кресле дремал, и неведомо было ему, что судьба готовит ему жестокий удар, от которого поседеет в одно мгновение…

В штабе сороковой армии возвращение полковника Русина восприняли как гром среди ясного дня. Все знали, что дядя его маршал и что на него есть приказ о назначении комбригом под Москвой. Его появление было для многих приятной неожиданностью. При встрече с сослуживцами Русин видел искреннюю радость с их стороны, что он жив и здоров, а когда вернулся в свой родной полк, то по-настоящему ощутил любовь подчиненных. Ранее мучившие его сомнения и угрызения совести перед женой при виде ликующего полка исчезли, на душе стало легко и свободно. Вечером почти весь его штаб собрался у него. Они пили, заглушая водкой боль по погибшим сослуживцам.

Огромная, всемогущая держава с армадой военной техники и слепо преданной ей армией, способной в течение нескольких суток смести на своем пути вся и все, надолго завязла в этой грязной, никому не нужной войне. Гибли солдаты, тайком хоронили их в родных краях, военная машина поглощала материальные ресурсы страны, многие понимали, что пора остановиться, но запущенные щупальцы политической системы невозможно было остановить. Транспортные самолеты беспрерывным потоком увозили на родную землю цинковые гробы, иногда вместо тела сына мать получала голову с вырванными глазницами… Мать в далекой сибирской глухомани получала сына в цинковом гробу, а спросите у нее, где эта страна Афганистан, в которой погиб ее сын, она не ответит, она просто не знает, где действительно находится эта незнакомая и чужая страна и для кого она родила в муках сына. Во имя каких сумасбродных идей отдала она его во власть тех людей, которые распорядились судьбой ее сына? Во имя Родины? Но ни один солдат, ни один офицер за всю войну ни разу не крикнул, как в годы Великой Отечественной войны: «Солдаты! За Родину! Вперед!» Ибо там не было у них Родины, она просто бросила своих сыновей в молох чужой войны. В чужой стране они были чужими, и там их просто ненавидели. За счет крови простых солдат правящая верхушка СССР пыталась в чужой стране повторить семнадцатый год, отнять у хозяев кровно заработанные ими богатства и раздать бездельникам, тунеядцам, построить общество под кодовым названием «социализм», со всеобщей кормушкой, со всеобщим равенством…

Полковник Русин прокомандовал своим полком всего несколько дней и был назначен командиром бригады. Ему не хотелось уходить из полка. Когда его вызывали к командующему армией, он попытался отказаться от должности, но генерал-полковник сурово посмотрел на него и властным голосом произнес:

— Полковник, приказ о вашем назначении был мною подписан еще до вашего ранения. Знаю, что вы отказались от должности в Союзе, но мой приказ прошу не обсуждать. Даю вам трое суток на то, чтобы сдать полк и принять бригаду.

Под суровым взглядом генерала полковник Русин вытянулся в струнку и четко ответил:

— Есть сдать полк и принять бригаду!

Однако Русин попросил у командующего, чтобы начальником штаба бригады назначили полковника Кархмазова. К великой его радости, генерал тут же подписал приказ о назначении полковника Кархмазова начальником штаба бригады. Сдав полк своему заместителю, Русин поехал в штаб бригады. Приняв должность, он с нетерпением стал ожидать прибытия Умара. Вечером он сидел в кабинете, когда раздался стук и вошел полковник Кархмазов.

— Товарищ полковник, полковник Кархмазов прибыл для прохождения…

— Умар, ты совесть имеешь? — вставая из-за стола, оборвал его Русин. — Ты что мне здесь комедию разыгрываешь? С каких это пор я для тебя стал «товарищ полковник»?

Они долго стояли обнявшись. И каждый, стараясь не смотреть друг на друга, молча вытирал слезы.

— Что-то мы с тобой стали сентиментальными, — пряча от друга увлажненные глаза, первым произнес Русин. — Садись, рассказывай.

— Коротко, по-военному, товарищ полковник, или…

— Опять заладил «товарищ полковник»… Здесь для тебя я просто Володя. Понял?

Он встал, из холодильника достал бутылку водки, закуску, поставил перед Умаром, сел рядом, налил в рюмки.

— Давай выпьем за наших боевых друзей, которые сложили головы на чужбине.

Они встали и молча выпили. Немного закусив, Володя вновь налил.

— Умар, выпьем за наших жен, за их мужество, за то, что с нами разделяют нашу офицерскую судьбу.

— Володя, я хочу выпить за Наташу.

— А я за Любу.

Умар грустно посмотрел на друга.

— Люба от меня ушла.

— Не может быть! — ставя стакан на стол, с волнением воскликнул Русин.

— Да, это так, в прошлом году мы расстались. Был в отпуске, и она мне поставила ультиматум: или моя военная служба, или развод.

— Но как же так…

— Ты же знаешь, кто ее родители, воротилы теневой экономики, в золоте купаются, вот и хотели, чтобы я из армии ушел и занялся бизнесом. Но главная причина в другом: они не могут мне простить, что я воюю против своих братьев-мусульман. До Афгана они гордились мною, а сейчас при виде меня у них глаза кровью наливаются. По-ихнему, я воюю против своих кровных братьев-мусульман.

— Умар, но ведь она любила тебя!

— Володя, у вас, у русских, все проще, а у нас, чеченцев, свои законы. То, что сказал отец, это закон. Ее отец приехал к нам домой и увез ее вместе с сыном.

— И ты свободно ее отдал?

— А что бы ты мне посоветовал? Драться?

— Я бы подрался, так просто жену не отдал бы.

Умар усмехнулся.

— Друг мой, намного легче мне с душманами воевать, чем со своей родней… Все, не будем о них больше, они недостойны нашего внимания. От всего сердца я рад, что у тебя с Наташей все хорошо. Я поднимаю этот бокал за нее. Будь счастлив.

— Умар, а может, не все потеряно?

— Я тоже так думал и надеялся, но когда я лежал в госпитале и написал ей письмо, чтобы она приехала, так она мне ответила: мол, я к чужим мужчинам не езжу. Вот и любовь… А может, ее и не было? Может, я сам ее придумал?

Они выпили и молча стали закусывать консервированной говядиной. Немного погодя Умар, лукаво поглядывая на друга, произнес:

— Хочешь, я тебе по секрету новость сообщу?

— Раз ты знаешь, то это уже не секрет, — усмехаясь, отозвался Владимир.

— Я сегодня был в штабе армии и мне сказали, что на нас послали документы на Героя Советского Союза.

Владимир от услышанного замер с вилкой в руке. Он почувствовал, как сильно забилось сердце.

— Ты шутишь?

— Никаких шуток, мне сам начальник кадров полковник Семипалатов сказал. Через пару месяцев на груди засияет Золотая Звезда. Давай выпьем за это!

— Нет, раньше времени нельзя, плохая примета… Умар, и все-таки у меня из головы не выходит Люба. Может, я подключусь?

— Спасибо, Володя, но уже поздно, я люблю другую.

— Не понял? — удивленно глядя на него, произнес Русин.

Умар молча налил в стакан водки и одним залпом выпил. Опустив голову, он долго молчал. Русин терпеливо ждал. Для него это было неожиданностью, чего-чего, а этого он явно от друга не ожидал.

— Пойми, Володя, впервые в жизни я почувствовал настоящую любовь, я увидел глаза, которые влюбленно смотрят на меня. Я знаю, что ты меня осуждаешь, но когда ты ее увидишь, то поймешь меня. Я встретил женщину, которой я нужен. А для мужчины это самое главное.

— И где ты ее встретил?

— В Кабуле, в госпитале, она там врачом работает. Володя, по твоим глазам вижу, не одобряешь мой поступок, но ты должен понять меня.

— Сожалею, но не пойму. Я помню твою сумасшедшую любовь, и вдруг она исчезла. Любовь может быть только один раз, второй — не признаю. Прости, Умар, может быть, я в чем-то и не прав, но я говорю то, что думаю и чем живу. И добрый дружеский совет тебе: сделай все, чтобы помириться с Любой, она не просто твоя жена, но и мать твоего сына. Сладкие поцелуи, страсть — все это временные явления, они как пришли, так и ушли, остается то, что никогда из жизни не исчезает: это наши дети и ответственность перед ними. Люба права, и моя меня умоляла, чтобы я остался в Союзе. Ее надо понять не просто как женщину, которая хочет, чтобы рядом с нею был мужчина, а понять как мать. Нам с гобой намного легче, чем им. Прошу как друга, с разводом не спеши. Мы с тобой выполняем долг перед Родиной, а вот перед семьей… — он замолчал и тоже налил в стакан водки и одним залпом выпил.

— С тем, что ты говоришь, Володя, я полностью согласен, Но это исходит от тебя, потому что в твоем сердце любовь Наташи, исчезнет она, и ты… — он замолчал. Махнув рукой, вновь налил в стакан, выпил. — Ты думаешь, я не страдаю? Если бы ты знал, как мне было больно, когда она от меня ушла. Эта боль не проходит и не пройдет, она меня преследует днем и ночью. Даже в плену, когда меня душманы пытали, я не ощущал такой боли… Все, ни слова про любовь! Я сыт ею по горло. Ты лучше расскажи, что в верхах о нас говорят? Когда эта дурацкая война закончится?

Владимир махнул рукой.

— У меня такое впечатление, что Москве не до нас. В стране идут демократические преобразования, республики бунтуют, шахтеры бастуют, Горбачев с экрана не сходит. Нутром чувствую, что-то надвигается, но не пойму что.

— Ты с дядей разговаривал, что он говорит?

— Молчит.

— Ну а когда нас отсюда выведут?

— Один Бог знает. Хотя поговаривают, что Горбачев на Политбюро этот вопрос поднимал, но его убеждают, что это будет поражением для Советского Союза.

— Да мы с самого начала, как только пересекли границу, потерпели поражение. Разве это война? Анекдот! Гоняемся по горам за душманами! Это не война. Там, наверху, наши гражданские правители просто нашу армию позорят. Недавно я слушал «Голос Америки», стыдно за нашу державу. Прав был тот капитан из фильма «Белое солнце пустыни»: «За державу обидно». Неужели в стране не найдется человека, который смог бы взять на себя ответственность и поставить точку в этой дурацкой войне?

— Эту точку мог бы поставить только Горбачев, но и он не решается, политическая система не позволяет ему это сделать. И мы с тобой здесь не просто воюем, а внедряем социализм в этой полурабской мусульманской стране.

— Володя, о чем ты говоришь? Да этим афганцам до социализма, как до луны пешком. Я недавно был в одном кишлаке, местные коммунисты решили землю крестьянам отдать, а они не берут, говорят, мол, без разрешения хозяина землю нельзя брать. Здесь свои обычаи и традиции, это не наш семнадцатый год, где мужик барина на вилы поднял и будь здоров. Вот посмотришь, уйдем мы, тут между ними произойдет страшная резня, и они этого ждут не дождутся. Мы для них…

Он, не договорив, замолчал, так как вошел начальник особого отдела подполковник Тарасов Войдя, тот ехидно посмотрел на Умара.

— Что, товарищ полковник, не успели должность принять, а уже крамольные речи завели?

На лице Умара задвигались скулы, в глазах сверкнули искорки гнева. Русин моментально перехватил его выпад.

— Василий Егорович, прошу к столу.

Не дожидаясь, когда тот сядет, быстро налил водки и протянул ему стакан. Тарасов колебался, но Русин настойчиво предлагал ему выпить. Подполковник, не устояв, взял стакан и медленно стал пить. Он пил маленькими глотками, как пьют обычно вино или воду.

Русин мельком взглянул на Умара. У того на лице было такое выражение, словно он готов был кинуться и разорвать на куски этого особиста. Русин понимал, что конфликт с подполковником чреват последствиями, тот не подчинялся ему и все, что происходило в его бригаде, докладывал по инстанции своему начальнику. Особист через своих агентов, которые были в каждом подразделении бригады, знал больше его, что происходило среди личного состава. В душе Русин недолюбливал ею, хотя понимал, что это его работа.

С приходом особиста разговор потерял свою естественность. Выпив еще пару стаканов, особист, покачиваясь, встал, подошел к Кархмазову, обнял.

— Я тебя люблю, но лишнего не болтай.

Когда он вышел, Умар зло бросил:

— В гробу и в белых тапочках видел я твою любовь. Контра, подслушал наш разговор. Вот посмотришь, Володя, заложит нас.

Владимир громко захохотал. Умар хмуро посмотрел на него.

— А честно признайся, струсил? — прекратив смеяться, спросил Русин.

— А ты думаешь, нет? Да если он брякнет наверх, Героя мне не видать, как своих собственных ушей. Честно говоря, мне это надоело. Всего боимся. Думаем одно, говорим другое, шепотом режем правду-матку, а вслух сказать боимся. Скажешь — партбилет на стол, а без партбилета куда? Мне кажется, что мы шахматные пешки и нами манипулируют, как хотят. В Союзе делаются большие дела, а мы оторваны от жизни, только и умеем щелкать каблуками перед старшими командирами… На днях меня вызвал командир дивизии, захожу к нему, а он по телефону с кем-то разговаривает. Раздраженный, матерится… Закончив разговор, минуты две тупо смотрел на меня, а потом махнул рукой, говорит, мне некогда сегодня с тобой разговаривать, придешь завтра. Два часа ехал к нему, час простоял возле его кабинета, а он на меня рукой махнул! Порой мне кажется, что я жизнь свою прожигаю впустую.

— Я с тобой не согласен. Мы выполняем свой долг…

— Володя, это высокие слова.

— Нет, Умар, это не высокие слова. Я говорю не о долге в интернациональном плане, это дело политиков, а о простом долге перед солдатскими матерями. Мы с тобой должны так сделать, чтобы меньше цинковых гробов отправлялось в Союз. Как начальник штаба ты должен это понять и сделать все, чтобы потери были минимальные, а еще лучше, чтобы их вообще не было. Сегодня первый батальон на задании, душа болит, боюсь, без крови не обойтись.

Просидев до поздней ночи, они легли спать. Полежав немного, Русин потянулся к телефонному аппарату, который стоял рядом на тумбочке. В трубке раздался голос: «Оперативный дежурный майор Коробов слушает».

— Полковник Русин, — тихо, чтобы не разбудить Умара, произнес он. — Что слышно про первый батальон?

— Пока тихо, товарищ полковник.

Русин положил трубку, откинулся на подушку. Первый батальон выполнял задание по захвату каравана с оружием, который шел из Пакистана. Он долго не мог заснуть, все больше и больше его охватывала тревога за батальон. Под утро, когда он задремал, раздался резкий телефонный звонок. Оперативный дежурный доложил, что вернулся первый батальон, он попал в засаду и понес большие потери.

— Много убитых? — спросил Русин.

В телефоне было тихо, чувствовалось, что дежурный в замешательстве, он словно обдумывал, докладывать или нет.

— Я жду, — резко напомнил Русин.

— Тридцать пять убитых и сорок раненых, товарищ полковник. Погиб командир батальона подполковник Смирнов.

Бросив трубку на телефонный аппарат, Русин сел на кровать, обхватив голову руками, застонал.

— Есть убитые? — вставая, спросил Умар.

— Да, — глухо ответил он.

Подходя к расположению первого батальона, они увидели, как солдаты из боевых машин вытаскивали тела убитых и раненых. Русин остановился возле мертвых солдат, ровными рядами положенных на пыльной земле. Он тупо смотрел на них. О чем думал полковник? Наверное, о том, что мать, увидев цинковый гроб, как подрубленная береза, упадет на землю возле своего сына.

Вскинув голову, он с ненавистью посмотрел на Афганские горы, из-за которых медленно поднималось кровавое дневное светило. А до конца войны еще были долгие годы…

Глава шестая. ИСПЫТАНИЕ

Полковник Жиров, рассматривая документы о представленных на правительственные награды, увидел знакомую фамилию — Русин. Он замер, сердце учащенно забилось. Машинально сняв очки, протер их и, вновь надев, взял в руки представление на Героя Советского Союза полковника Русина Владимира Алексеевича. Да, это был он.

На Жирова нахлынули воспоминания, перед взором появилась жена Русина. Тонкая, самодовольная улыбка пробежала по его лицу, но оно тут же запылало яростью, как наяву он ощутил на шее железные пальцы Русина. Машинально провел рукой, словно освобождаясь от их захвата, встряхнул головой и отбросил представление в сторону. Подперев кулаком подбородок, задумался.

Он работал в отделе кадров министерства обороны и все наградные документы проходили через его руки. Сейчас он сидел и тупо смотрел перед собой. «Героя не получишь!» — зло прохрипел он. Вначале возникла мысль уничтожить документ, но от этого варианта пришлось отказаться. Жиров давно знал, что заместитель министра обороны маршал Чеботарев является близким родственником Русина и по всей вероятности он мог знать, что его племянник представлен к Герою. Надо было найти такой вариант, чтобы и тени подозрения не пало на него, Жирова.

Он встал, закурил, заходил по кабинету. Решение было где-то совсем близко, он думал, мысль витала в голове, но он не мог ее поймать… Взгляд остановился на телефонном аппарате, и тут же мысль прояснилась, подсказала, что делать.

Документы отправлялись в отдел ЦК КПСС, где тщательно рассматривалась каждая кандидатура, и только после резолюции ЦК, достоин человек или нет, поступали в Верховный Совет. Жиров, по роду своей работы, постоянно поддерживал связь с отделом ЦК и хорошо знал многих работников, Помешать Русину получить Героя мог только один человек — Федотов, с которым он был в дружеских отношениях. Ему не раз приходилось оказывать Федотову разные услуги, теперь настала очередь того.

Набрал номер телефона, услышал знакомый голос, хотел поздороваться, но резко нажал на клавишу. В последний момент сработал инстинкт самосохранения. «Нет, в этом деле нельзя никому доверяться», — решил он. Цена риска была велика. Надо было искать другой вариант, который бы гарантировал полную безопасность.

Вновь мысль лихорадочно заработала, и когда стало ясно, что надо делать, он хлопнул в ладоши, словно аплодировал сам себе. Из ящика достал чистый лист бумаги и левой рукой стал писать анонимку в ЦК КПСС. После работы бросил письмо в почтовый ящик и поехал домой. Поужинав, лежа на диване, он попытался смотреть телевизор, но перед его взором стояла Наташа. Вспомнились поцелуи свежих сочных губ… По его лицу пробежала блаженная улыбка.

— Что с тобой? — услышал он голос жены.

Он открыл глаза.

— Ничего, — вставая с дивана, буркнул он и направился в спальню.

Лежа в постели, он обдумывал встречу с ней. Надо было разыскать, где до убытия в Афган проходил службу Русин. Это для него не составляло трудности, все данные можно было получить в отделе кадров. Он с нетерпением стал ждать утра. Чем больше он думал о ней, тем сильнее в нем пробуждалось желание найти ее и вновь ощутить жар ее губ. Он был уверен, что она не потеряла интереса к нему.

Рано утром он поехал на работу. Спустя час он уже знал, где она находится: она была рядом, жила у родителей мужа. По справочнику разыскав номер телефона, позвонил. Волнение его было таким сильным, что, услышав ее голос, он не сразу ответил.

— Алло, я слушаю вас…

— Здравствуй, Наташа, — хрипло произнес он.

— Здравствуйте, — отозвалась она.

Некоторое время оба молчали.

— Я слушаю вас, — вновь раздался голос Наташи.

— Ты не угадала, кто звонит?

— Мне кажется, что ваш голос мне знаком, но не могу узнать.

— Это я, Жиров.

— Юра? — с удивлением спросила она.

В телефоне было тихо, он ждал, а она молчала. Первым не выдержал он.

— Ты что, не рада моему звонку?

— Что тебе надо? — холодно спросила она.

Не обращая внимания на эту холодность, он сказал:

— Я хочу тебя видеть.

— А у меня нет желания вас видеть. И больше не звоните.

Он ошеломленно слушал короткие гудки, раздававшиеся в трубке. Почему она не хочет видеть его? Он вспомнил, как тогда она бросилась к нему, а он ее оттолкнул. «Обиделась», — решил он и вновь набрал номер. Никто не подходил к телефону, но он терпеливо ждал.

— Я слушаю, — раздался ее голос.

— Наташа, — поспешно произнес он, — прошу вас, выслушайте меня, Я понимаю, что виноват перед вами, но я звоню не по личному делу, а по делу вашего мужа.

— Что с ним? — с тревогой спросила она.

— С ним все в порядке. Я бы хотел сообщить тебе кое-что приятное, — снова перешел он на «ты».

— Говорите, я вас слушаю.

— Это не телефонный разговор. Предлагаю вечером встретиться.

В трубке долго молчали, он ждал.

— Хорошо, где встретимся?

— Если тебе будет удобно, то возле памятника Пушкину, в семь вечера.

— Я приду, — ответила она,

Положив трубку, Жиров самодовольно улыбнулся. Он был готов идти на все, лишь бы ее увидеть, был уверен, что при встрече сумеет добиться ее расположения.

Наташа первое время не могла прийти в себя. В ней боролись два чувства: ненависть и прежняя любовь. Вспомнив, как он оттолкнул ее, она от ярости застонала, этого она не простила ему до сих пор…

До назначенного часа свидания было много времени. Она попыталась заняться делом, но все валилось из рук. Когда до свидания оставался час, она твердо решила, что не пойдет, но чем ближе были минуты встречи, тем слабее становилось внутреннее ее сопротивление. Собираясь, Она думала, что по отношению к мужу совершает преступление.

Еще издали, подходя к памятнику, Наташа увидела высокую его фигуру. Жиров с букетом цветов шел ей навстречу. Он подошел к ней, протянул цветы, поцеловал ее руку. С каменным выражением лица она молча смотрела в его сияющие глаза.

— Если бы ты знала, как я рад тебя видеть, — влюбленно произнес он.

— Вы что-то хотели сообщить мне про мужа? — холодно спросила она.

А он, словно не слыша вопроса, глазами пожирал ее. Сочные губы были рядом, и ему вновь захотелось почувствовать их вкус. Наташа, уловив ход его мыслей, в душе усмехнулась.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнила она ему.

— У меня приятная новость для тебя, но не хотелось бы сообщать ее вот так, на ходу. Приглашаю в ресторан,

— В ресторан я не пойду, а если вы не хотите говорить, это ваше право. Тогда я пошла.

— Наташа! — хватая ее за руку, умоляюще произнес он. — Прошу тебя, не уходи, столько лет я тебя искал, я виноват, но я тогда так поступил ради тебя же. Если бы я тогда тебя не оттолкнул от себя, что было бы с нами? У тебя своя семья, у меня своя. Я тогда правильно поступил. И ради тебя я уехал.

— Вы все сказали? — равнодушно спросила она.

Неожиданно он поник, стоя перед ней с опущенной головой. Ей стало даже жалко его. Она вдруг почувствовала странное волнение: вместо ненависти к ней возвращалось другое, забытое чувство. Непроизвольно она прикоснулась к его руке. Он уловил это изменение.

— Наташа, я понимаю, что между нами все кончено, но никогда в жизни я никого так не любил и не люблю, как тебя. Ты для меня все! Прошу тебя, пойдем в ресторан, посидим, а для тебя у меня действительно есть приятная новость и ради этого я осмелился сегодня тебе позвонить. Все эти годы я знал, где ты живешь, знал и номер телефона, но не смел звонить, я знал, что ты мне не простишь, а вот сегодня был повод, и я решился…

Он врал, чтобы смягчить ее сердце, он готов был идти на все, чтобы вновь прикоснуться к ее манящим губам, они просто сводили его с ума. Такого неудержимого желания овладеть женщиной он давно не испытывал.

— Юра, а все-таки, может, скажешь?

— Пожалуй, ты права, — кротко ответил он. — Сегодня я рассматривал наградные листы, я работаю в отделе кадров Министерства обороны, и узнал, что твоего мужа представили на Героя Советского Союза. Вот ради этого я и рискнул тебе позвонить и первым поздравить.

— Спасибо, но не рано ли поздравлять? Ведь еще Указа нет.

— Думаю, через несколько дней Указ будет… Ну вот и все, А за прошлое извини. Но тогда в своих чувствах к тебе я был искренен и ни о чем не сожалею. Прощай.

Он повернулся и медленно пошел. Отходя от нее, он ждал, что она окликнет его, не даст уйти, но она молчала. Ему хотелось остановиться и повернуться к ней, но силой воли он заставил себя этого не делать. «Не спеши!» — подсказывал внутренний голос.

И все-таки через несколько шагов он остановился. Она стояла и смотрела, как он уходил. Подняв руку, он помахал ей и, круто повернувшись, быстро пошел в сторону метро. В душе он ликовал. Главная цель была достигнута: он понял, что и она не забыла их прежних отношений.

Через несколько дней ему позвонили из ЦК.

— Здравствуйте. Из ЦК, Савельев. Я по поводу полковника Русина, он у вас представлен на Героя Советского Союза. Возникли некоторые проблемы. Нужна ваша помощь. Как у вас со временем?

— Когда я должен быть у вас?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Через час буду.

— Прекрасно, я вас жду.

Положив трубку, он почувствовал на лбу капельки холодного пота. Хотел встать, но страх приковал его к креслу. «Неужели догадались, что анонимку писал я?» Языком проведя по сухому нёбу, он потянулся к графину. Налил в стакан воды и жадно стал пить. Рука тряслась. Неужели над его карьерой нависла угроза?

Он посмотрел на часы. Пора было ехать. Позвонил своему начальнику, коротко доложил причину вызова.

В ЦК ему выдали пропуск. Найдя нужный кабинет, постучал. Войдя, он увидел средних лет мужчину, тот, не вставая, рукой показал на стул. Из папки достал листок бумаги. Жиров сразу узнал свою анонимку, ему стало плохо.

— Пожалуйста, прочтите. Мне нужна ваша помощь.

Жиров, облизывая губы, стал читать. Он лихорадочно думал, что делать. Страх не давал сосредоточиться, но его выручил Савельев.

— Как видите, человек, писавший эту анонимку, хорошо знает полковника Русина. Необходимо проверить некоторые факты, чтобы нам не пришлось перед народом краснеть, что Героя дали недостойному человеку. Для выяснения обстоятельств, указанных в анонимке, мы совместно с вами пошлем комиссию.

Жиров облегченно вздохнул. Выходя из здания, улыбнулся. Первый нокаутирующий удар был нанесен. У себя в кабинете он поднял трубку и набрал номер телефона Наташи. Услышав ее голос, тут же положил трубку. Она была дома. При первой встрече он понял, что родители за границей и она одна. Он буквально выскочил из кабинета. По дороге купил цветы, шампанское, взял такси и поехал к ней.

Наташа, увидев его, замерла. Он без всякого приглашения переступил порог, притянул ее к себе и неудержимо стал целовать. Она не сопротивлялась. Подняв на руки, он внес ее в зал, положил на диван, опустился рядом и вновь стал целовать. Она не сопротивлялась. От возбуждения его трясло. Он лихорадочно стал расстегивать ее халат, обнажив грудь, губами приник к соскам. Его рука медленно соскользнула вниз, нащупала кружевные трусики… Раздев ее, он вскочил и стал сбрасывать одежду с себя.

Лежа совсем голая, Наташа, прикрыв глаза, ждала его. Когда он лег рядом и повернул ее к себе, она открыла глаза, но увидела не его, а фотографию мужа. Словно живой он смотрел на нее.

— Не-е-ет! — громко вскрикнула она и, оттолкнув Жирова, вскочила с дивана, побежала в другую комнату.

Он встал и направился вслед за ней. Дверь была заперта.

— Наташа, — тихо позвал он, — открой.

Она не отвечала.

— Наташа, умоляю тебя, открой.

Но она по-прежнему молчала. Он подошел к разбросанной своей одежде, стал одеваться. Случайно его взгляд остановился на портрете Русина. Он догадался о причине ее поведения. Взял фотографию в руки, мстительно улыбнулся. Потом решительно пошел к двери.

— Наташа, милая, я ухожу. Я люблю тебя!

Она прислушалась. Из прихожей раздалось легкое хлопание двери. Она осторожно выглянула. Его не было. Накинув на себя халат, она опустилась на диван и горько заплакала…

На следующий день он вновь позвонил ей.

— Наташа, милая, ради Бога, прости за вчерашнее, я виноват перед тобой. Обещаю, больше этого не повторится.

— Вы все сказали? — холодно спросила она.

— Наташа, я люблю тебя! Ты мне нужна. Я не могу без тебя. Я…

— Хватит! — резко оборвала она. — Если вы еще хоть раз позвоните или посмеете вновь прийти ко мне, я позвоню маршалу Чеботареву, и тогда вам придется с ним объясняться. А после этого, если вы не сможете без меня жить, звоните, сколько хотите. — В трубке раздались короткие гудки. Он слушал их какое-то время, потом, криво усмехаясь, вслух произнес:

— Не дождешься.

При упоминании имени маршала Жиров отрезвел. Карьера была дороже, чем сочные губы.

Глава седьмая. КРИК В БЕЗДНУ ВСЕЛЕННОЙ

Умар, стоя рядом с Русиным, молча наблюдал, как десантники осторожно несли тело комбата. В глазах Володи стояли слезы…

К ним подошел особист, подполковник Тарасов.

— Не принимай близко к сердцу, Владимир Алексеевич. Идет война, а она без жертв не бывает. Батальон выполнил поставленную задачу, караван взят. Командование вами будет довольно.

Русин хмуро посмотрел на него и молча направился на КПП встречать начальство. Бригадой он командовал не больше недели, за всю свою службу в Афгане не потерял столько солдат, как сейчас. Умар хотел последовать за командиром, но его остановил Тарасов.

— Пошли со мной, посмотрим содержимое каравана.

Когда они подошли к складу, куда солдаты вносили тюки, услышали нецензурную брань. Прапорщик, распарывая тюки, матерился на чем свет стоит. Он стоял спиной и не видел, что вошли офицеры.

— Прапорщик, прекратите материться! — подходя к нему, приказал Тарасов. — Вы чему учите подчиненных?

Лицо прапорщика от злости было искажено, глаза гневно сверкали. Не обращая внимания на грозный тон и звезды на погонах, он вне себя закричал:

— А вы посмотрите на содержимое каравана! Анаша да японская видеотехника. И из-за этой дряни уложить столько солдат! Кому взбрело в голову на гибель людей посылать? Я бы…

— Прекрати! — резко оборвал подполковник. — Не тебе, прапорщику, обсуждать приказы старших, а то я тебя быстро к ответственности призову.

— А вы, товарищ подполковник, не пугайте меня, я уже пуганый.

Тарасов хотел вновь прибегнуть к угрозе, но, увидев грудь прапорщика в наградах, перешел на мирный тон:

— Ладно, забудем об этом, покажи товар.

Ровными рядами в коробках была сложена японская видеотехника. Тарасов из коробки взял видеомагнитофон, стал его разглядывать.

— Умеют же, чертовы самураи, делать, — покачивая головой, произнес он. — Опись еще не составил?

— Никак нет.

Особист отложил в сторону три видеомагнитофона.

— В опись не включай, вечером за ними приду.

Умар стоял в стороне, наблюдая за Тарасовым. «Вот хапуга!» — с брезгливостью подумал он. Особисту было плевать на гибель солдат, его интересовало барахло, которое они захватили. В душе назревала злость на этого крохобора. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не врезать ему по физиономии. И когда Тарасов собрался уходить, Умар подошел к прапорщику.

— Все, что в караване, под опись.

— А с этими как? — показал на отложенные коробки прапорщик.

— Вы что, не поняли, что я сказал?

— Понял, товарищ полковник.

Тарасов удивленно посмотрел на Кархмазова.

— А я что-то, товарищ полковник, вас не понял.

— Вы все прекрасно поняли, — хмуро ответил он и, не глядя на особиста, вышел.

Тарасов повернулся к прапорщику.

— Как я сказал, так и сделаешь.

— Товарищ подполковник, вы же слышали, что…

— Заткнись! — угрожающе зашипел он. — Не забывай, с кем разговариваешь. Ты у меня давно на примете. В один миг за свою агитацию под фанфары залетишь. Понял?

— Так точно, — упавшим голосом ответил прапорщик.

Тарасов, выйдя из склада, подошел к Кархмазову.

— Полковник, не солидно при прапорщике так себя вести. Советую впредь быть сдержанным и не забывать, что мы офицеры.

Кархмазов гневно, сверху вниз окидывая взглядом Тарасова, с трудом сдерживая себя, отчеканил:

— Во-первых, не полковник, а товарищ полковник, во-вторых, я в ваших советах не нуждаюсь, в-третьих, не забывайте, что прапорщик — мой подчиненный и я начальник штаба бригады.

Он резко повернулся и направился туда, где собирались хоронить погибших десантников.

Прошло два месяца. Полковник Русин проводил служебное совещание с офицерами управления бригады. Раздалось прерывистое мурлыкание полевого телефона. Он взял трубку.

— Товарищ полковник, докладывает оперативный дежурный капитан Николаев. Начальник политотдела армии требует вас к аппарату.

— Сейчас приду. — Он положил трубку и обратился к офицерам: — Меня к аппарату вызывает начальник политотдела армии. Умар Анварович, продолжи совещание.

Когда его соединили с начальником политотдела армии, Русин услышал:

— Владимир Алексеевич, знаете, по какому поводу я звоню?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник.

— Я думал, ты уже знаешь. Так вот, твоему начальнику штаба Кархмазову присвоено звание Героя Советского Союза. Завтра в десять он должен быть у меня, а в тринадцать ноль-ноль вылетает в Москву, в Кремль. Понял?

— Так точно, товарищ генерал-полковник.

— Но это не главное. Завтра вечером встречай меня. Со мной гость из Москвы. Он прилетел по твою душу. Советую быть осторожным, он из ЦК КПСС. На тебя кто-то из твоих подчиненных анонимку состряпал. Ты не падай духом, я ознакомился с этой анонимкой, сплошная чушь. Я тебя в обиду не дам.

Ошеломленный услышанным, Русин продолжал стоять на месте, когда разговор уже окончился.

Он почувствовал горький привкус во рту. Потом направился к себе. Все заметили бледность его лица.

— Что случилось? — с тревогой спросил Кархмазов.

Русин, думая о чем-то, молча посмотрел на него. В кабинете стояла тишина, офицеры, затаив дыхание, ждали.

— Случилось, товарищ полковник, — улыбнулся Русин. — Указом Президиума Верховного Совета вам присвоено звание Героя Советского Союза. Поздравляю!

Крепко, по-мужски, он первым обнял друга. Офицеры, разом вскочив с мест, кинулись к Умару. Когда страсти улеглись, Русин обратился к ним:

— Товарищи офицеры, завтра к нам прилетит начальник политотдела армии, с ним будет представитель ЦК КПСС. Сами понимаете, для нас это редкость. Прошу личный состав подготовить к встрече.

Когда офицеры вышли, Умар повернулся к нему.

— Володя, а почему про себя молчишь?

— По всей вероятности, мне не дали. Кто-то на меня анонимку написал.

— На тебя анонимка? Что за чушь!

— Умарчик, к черту анонимку! — обнимая его за плечи, весело произнес Русин. — Если бы ты знал, как я рад за тебя. А насчет анонимки не переживай, совесть у меня чиста. Я не переступал и не собираюсь переступать через нее. А теперь слушай меня внимательно. Завтра в десять начальство ждет тебя, а в тринадцать самолет улетает. У меня к тебе просьба: загляни к Наташе, она будет рада. Только ни слова про это.

— Никуда я не поеду, — хмуро произнес Умар. — Я хочу разобраться с анонимкой. Из-под земли достану эту дрянь.

— Не дури. Езжай. Начальник политотдела сказал, что в анонимке сплошная чушь. Не переживай. Все будет нормально. У меня к тебе еще одна просьба. После Москвы ты поедешь домой. Как друг прошу тебя, помирись с Любой. Это будет высшая тебе награда.

Умар нахмурил брови, хотел что-то сказать, но Володя сжал его локоть.

— Пойми, у тебя сын. Он ждет тебя. А что касается ее родственников, они правы: мы не должны здесь воевать. И я полностью на их стороне. А ту женщину, с которой ты любовь крутил, выбрось из головы, она не заменит Любу, которая не просто твоя жена, а мать. Помнишь слова Горь-кого? «На свете нет красивее женщины с грудным ребенком на руках!» Она тебе сына подарила, а ты испугался ее родителей и в трудную минуту бросил ее. Короче, если не помиришься с Любой, ты мне не друг! И не возвращайся сюда. Ты мне не нужен.

— Поздно, Володя, поздно, — не глядя на него, грустно произнес Умар, — Видно, судьба у меня такая.

— К черту твою судьбу! О чем ты говоришь? Люба тебе изменяла?

— Еще этого не хватало! — возмутился Умар.

— Тогда чего дурью маешься? Она ждет тебя. Ты только первым сделай шаг и все будет хорошо. Я хочу этого! Ты слышишь меня? Хочу!

На следующий день Умар был в Москве. Спустя еще день, вместе с другими военными, представленными к награде, сидел в кремлевской Грановитой палате и ждал, когда назовут его фамилию. Блеск Грановитой палаты, покрытой золотом, торжественная обстановка ошеломили его. Он не сводил глаз с генерального секретаря, который с улыбкой вручал награды. Когда прозвучала его фамилия, Умар похолодел. Волнение словно пригвоздило его к креслу. «…За личное мужество, героизм…» Майор, сидевший рядом, толкнул его.

— Товарищ полковник, — наклоняясь к нему, тихо прошептал он, — вас вызывают.

Кархмазов, не помня себя, словно во сне, подошел к Горбачеву. Михаил Сергеевич, не скрывая своего восхищения, посмотрел на гренадера, а тот, выпятив богатырскую грудь, боясь дышать, стоял перед генсеком. Михаил Сергеевич, открыв коробку, вытащил звезду и стал прикреплять ему на грудь. Потом, крепко пожимая руку, произнес:

— Поздравляю, полковник!

— Служу Советскому Союзу! — на всю Грановитую палату гаркнул Умар.

Он не слышал, как зааплодировал весь зал, и лишь тогда пришел в себя, когда сосед крепко пожал ему руку.

После награждения пригласили в банкетный зал. Их сразу предупредили, что им отведено всего полчаса. Умар сидел между двумя летчиками, оба майора тоже были награждены. После второй рюмки Умар почувствовал, как приятное тепло пробежало по телу. В душе он ликовал. Он испытывал высшее блаженство, которое мог понять только награжденный самой высокой наградой страны.

Неожиданно один из летчиков, хмуро окинув взглядом сияющие лица товарищей, тихо произнес:

— А вам не кажется, господа офицеры, что среди этого придворного мира мы лишь пешки, которые грубо передвигают?

— Коля, не надо, — подал голос его товарищ, — нас могут услышать.

— Ты что, струсил?

— Я не струсил, — вскинув голову, ответил тот, — но я не хочу, чтобы после этого нас вызвали на ковер.

— Мне плевать, вызовут или нет, но обидно, что мне, Герою Советского Союза, дали ровно тридцать минут и ни минуты больше. Сколько времени осталось?

Не ожидая ответа, он посмотрел на часы.

— В нашем распоряжении еще десять минут, а потом нас культурненько попросят, чтобы мы убрались отсюда. И поедем, Вася, опять туда, жрать тушенку и бомбить…

Он не договорил, залпом выпил коньяк. Умар увидел в его глазах слезы и сказал:

— Майор, я с тобой солидарен, и мы будем за этим столом сидеть столько, сколько нашей душе угодно.

— Вы что, в своем уме? Да нас в порошок сотрут!

— Вася, ты явно трусишь. С нами полковник. Ты посмотри на этого гренадера! Он нас в обиду не даст. Я правильно говорю, товарищ полковник?

Умар, в ответ улыбаясь, всем налил по полному фужеру.

— Майор, ты мне нравишься, и ты прав: мы с тобой пешки. Предлагаю выпить за эти пешки, чтобы они когда-нибудь поняли, что у них есть достоинство, и не позволяли собой манипулировать.

Они выпили вдвоем. Постепенно банкетный зал стал пустеть. Когда они остались одни, к ним подошел человек в штатском.

— Товарищи офицеры, ваше время истекло, пора уходить.

Майор задиристо посмотрел на него.

— Мы еще не допили. Вот как допьем, так и уйдем.

— Вы пьяны, майор, и не соображаете, что говорите. Здесь не казарма, а Кремль. Если вам дороги ваши звезды, советую уйти.

Его слова так задели Умара, что, не помня себя, он вскочил и, могучими руками схватив штатского за грудь, приподнял вверх.

— Ты, придворная собака! Если еще раз подойдешь к нашему столу, без парашюта полетишь вниз,

Тот, поправляя галстук, с побледневшим лицом, опасливо поглядывая на разъяренного полковника, отошел от их стола. Спустя несколько минут к ним подошли двое в штатском. Один из них вынул из кармана удостоверение КГБ и показал Умару.

— Товарищ полковник, ваше время истекло, пора уходить.

— А если мы не уйдем? — запальчиво спросил майор.

— Я не с вами разговариваю, — поворачивая к нему голову, резко произнес кэгэбист.

Умар встал.

— Пошли, майор. Он прав, наше время давно истекло, мы здесь лишние.

Выходя из Кремлевских ворот, Умар стал прощаться с летчиками, те уговаривали его пойти в ресторан, но он категорически отказался. Пересекая Красную площадь, он направился в ГУМ, чтобы купить подарки. После ГУМа поехал к Наташе. При виде его она побледнела.

— Что с ним? — испуганно спросила она.

— Жив, здоров, — весело ответил он. — Просил вот этот букет передать.

— О Господи! — застонала она и, прижавшись к его груди, глухо зарыдала.

Успокаивая, он гладил ее волосы.

— Прости, — вытирая слезы, произнесла она. — Увидев тебя, мне стало страшно. Подумала, что…

— А ты меньше об этом думай. Так будет лучше. И долго ты будешь держать меня на пороге?

Она улыбнулась. Умар последовал за ней. Наташа стала накрывать стол. Он не выдержал, подошел к ней.

— Наташа, ты что, не видишь?

Она вопросительно посмотрела на него, но, увидав Звезду Героя, воскликнула:

— Боже! Как же это я не заметила? Поздравляю тебя!

Приподнявшись на носки, она расцеловала его, не скупясь на поцелуи. Умар смущенно улыбнулся.

— Володе тоже дали? — спросила она.

— Пока нет, сказали, что попозже. Наташа, держи, Володя передал.

Он протянул ей французские духи. Прижав коробку к лицу, она снова заплакала.

— А это от меня.

Она развернула пакет.

— Умар, зачем такой дорогой подарок?

— И это держи, — не обращая внимания на ее слова, он передал ей шампанское и коробку конфет.

Утром Умар поехал в аэропорт. Он летел домой.

На следующий день после отъезда Кархмазова в бригаду прилетел начпо, вместе с ним и представитель из ЦК. Спрыгнув с вертолета, представитель из ЦК, пошатываясь, отошел подальше от вертолета. Русин, взглянув на его лицо, понял, что ему плохо. Он подошел к начпо и стал докладывать о состоянии дел в бригаде, но генерал, не слушая его, направился к Дудникову, который, широко расставив ноги, надрывисто выплескивал из себя содержимое своего желудка. Русин благоразумно отошел от них. Вытирая платком рот, Дудников подошел к полковнику и, взглянув на него, молча протянул руку. Русин крепко пожал ее, тот недовольно сморщился.

— Что, полковник, силу некуда девать? — буркнул он.

Русин видел, что представитель ЦК явно не в духе. Качка в вертолете и изнурительная жара отрицательно подействовали на его настроение. В кабинете Дудников раскрыл папку, вытащил исписанный листок и, пробежав глазами по бумаге, спросил строго, как учитель, словно перед ним сидел не боевой полковник, а провинившийся ученик.

— Вы в курсе, по какому поводу я прилетел?

— Приблизительно да.

— Тогда у меня к вам несколько вопросов, на которые необходимо дать письменные объяснения.

— Никаких письменных объяснений я вам давать не буду, — тихо, но довольно жестко произнес Русин. — И если мне не изменяет память, было директивное письмо ЦК, где анонимки рассмотрению не подлежат.

Дудников недовольно посмотрел на полковника, но, встретившись с жестким и решительным взглядом, понял, что тот не из тех, кого чем-то можно напугать. Вначале он хотел его отчитать, но в последний момент передумал. Честный, открытый взгляд полковника заставил его смягчить тон разговора.

— Владимир Алексеевич, это не простая анонимка. Вы представлены к званию Героя Советского Союза. Вдумайтесь в смысл этого слова: Герой Советского Союза! И я обязан провести партийное расследование, и упорствовать, сами понимаете, не в ваших интересах.

— Я с вами согласен, но на вопросы отвечать не буду.

— Владимир Алексеевич, — подал голос генерал, — не горячись. Анонимка — чистая липа, но мы обязаны разобраться.

— Товарищ генерал-полковник, я свое слово сказал: ни на какие вопросы по этой гадости отвечать не буду. Если у вас есть сомнения насчет меня, можете освободить от занимаемой должности. Бригада в вашем распоряжении, беседуйте с людьми, проверяйте всю документацию бригады, и если хоть сотая доля анонимки подтвердится, я готов пойти под суд Военного трибунала.

…Три дня работал представитель ЦК в бригаде, беседовал со многими офицерами и солдатами, перепроверял все штабные документы, но ничего крамольного не выявил. Бригада горою стояла за своего командира. Перед отбытием, садясь в вертолет, Дудников крепко пожал руку Русину.

— Полковник, вы мне понравились. Вы достойны звания Героя. Желаю удачи!

Через десять дней прилетел Кархмазов. Войдя в кабинет комбрига, шутливо приложил руку к козырьку, доложил:

— Товарищ полковник, полковник Кархмазов из командировки прибыл.

Русин, не скрывая восхищения, смотрел на его грудь, украшенную Золотой Звездой. Он встал, подошел к нему, крепко обнял.

— Я безумно рад за тебя. Садись, рассказывай.

Умар из нагрудного кармана достал письмо, протянул ему.

— Наташа передала.

— Спасибо, рассказывай.

— Наташа…

— Погоди, Умар, об этом позже, я хочу услышать про Любу.

— С ней все нормально. Так вот, звоню, дверь открывается и вижу Наташу…

— Умар, ты не юли, я про Любу спрашиваю.

— Я же ответил тебе: все нормально. Меня весь аул вышел встречать, первым ко мне подошел мой тесть. Если бы ты видел выражение его лица, словно не я Героя получил, а он. Как ты думаешь, мог он отказаться от такого зятя, как я? В общем, помирились. Она тебе большой привет передала.

— Спасибо. Я рад за тебя. А что ты будешь делать с той красоткой? Она два раза звонила, интересовалась, когда ты приедешь.

Умар хитровато посмотрел на него.

— Она будет вторым запасным аэродромом.

— Ты в этом уверен?

— Думаю, да. Она любит меня…

— Хватит! — стукнул кулаком по столу Русин. — Я ей сказал, что ты с женой помирился и что ты просил забыть его.

— Володя…

— Попробуй только, по шеям получишь. А если узнаю, что опять будешь с ней шуры-муры крутить, Любе напишу. Я ее очень ценю и уважаю и не хочу, чтобы ты изменял ей. Интересно, как бы ты с ней поступил, если бы она тебе изменила?

— Командир, ты меня оскорбляешь.

— Что, задело? Да ты из нее отбивные котлеточки сделал бы! Ты мне напоминаешь песенку: «…Если б я был султан, я б имел трех жен…»

— А что, разве плохо иметь несколько жен? — засмеялся Умар. — Это же прекрасно! Вот, к примеру, возьми меня. Она ушла, а я, как последний дурак, страдал. Если бы у меня было несколько жен, между ними шла бы борьба, кому быть любимой женой. Вам, русским, это не понять. Имеете одну жену и радуетесь, а она вас…

— Нам, русским, все понятно. И прежде чем хаять русскую женщину, думай, что болтаешь.

— Ты что, обиделся?

— Да, обиделся. Мне противно, когда вы, нерусские, к русским женщинам липнете и тут же гадости про них говорите. Почему же ты, не успев с женой расстаться, сразу к русской побежал? Да потому, что ей в мире равных нет! Все, на эту тему больше ни слова. Рассказывай, как тебя награждали.

В ходе рассказа Умар упомянул имя полковника Жирова. Услышав его, Русин заволновался.

— Погоди, Умар, как ты сказал? Полковник Жиров?

— Да, он работает в отделе кадров Министерства обороны.

— А он не говорил, что мы вместе служили?

— Нет.

— У меня был комбат по фамилии Жиров, у того на щеке родинка была,

— Ну тогда он и есть, у него на щеке родинка. Мужик здоровенный.

— Теперь я понял, откуда анонимка, — Русин повеселел. — А то эта чертова анонимка покою не давала.

— Я что-то не понял…

— У нас с ним старые счеты, вот он и решил этим воспользоваться.

— Ты думаешь, он написал?

— Уверен на все сто процентов. Ты знаешь, на душе стало легко, давай выпьем,

Умар как будто только и ждал этой команды: тут же из дипломата вытащил две бутылки кунаевской водки, поставил на стол.

Прошло два месяца, в бригаде ожидали новое пополнение вместо увольняемых в запас. Полковник Русин сидел у себя в кабинете. Раздался телефонный звонок. На проводе был командир первого батальона майор Цакулов.

— Товарищ полковник, в мой батальон для прохождения службы прибыл ваш сын, лейтенант Русин.

Полковник не поверил своим ушам.

— Повторите, что вы сказали.

— Товарищ полковник, ваш сын рядом со мной, передаю ему трубку.

— Папа, это я…

Бросив трубку на аппарат, Русин выскочил из кабинета. Подчиненные при виде разгневанного лица комбрига останавливались и с тревогой смотрели ему вслед. А тот стремительно несся в расположение первого батальона. Резко открыл дверь, увидел сына. Андрей сидел рядом с комбатом. При виде отца встал и с улыбкой на лице пошел ему навстречу, хотел обнять его, но полковник рукой отодвинул его в сторону.

— Майор, а ну выйди.

Цакулов, опасливо поглядывая на разгневанное лицо комбрига, пулей вылетел из кабинета.

— Ты зачем приехал? Кто тебе разрешил? — вне себя заорал Русин.

— Папа, ты же сам меня упрекал, что я выбрал теплое место, вот я попросился сюда, чтобы выполнить свой долг…

— Молча-аать! — Русин с такой силой грохнул кулаком по столу, что графин с водой полетел на пол. — Я тебе покажу долг! Сейчас же собирай свои шмотки и прямым ходом в аэропорт. Ты понял?

— Папа, я никуда не поеду.

— Повтори, что ты сказал? — сжимая огромные кулаки, угрожающе произнес он.

Андрей, потупив голову, молчал.

— Ты что, сюда за славой приехал? Орден захотел?

— Папа, успокойся, ты лучше выслушай меня.

— Я тебя и слушать, и видеть не хочу. Сейчас же поедем в аэропорт. Я тебя сам лично отправлю.

— Товарищ полковник, — принимая строевую стойку, произнес сын, — тогда разрешите мне и свои взвод, с которым я прибыл сюда, с собой взять.

— Какой взвод?

— Папа, я же просил тебя выслушать меня… Меня сюда направили в составе роты, где я командир взвода. Нам дали команду сверху, вот мы и здесь. Я же не мог бросить взвод и остаться там. И какими глазами я смотрел бы на своих товарищей? Как бы ты на моем месте поступил?

— Дед знал, что вашу роту в Афган направляют?

— Я его не видел.

— Почему ты ему не позвонил?

Сын молчал. А Русин с его появлением неожиданно почувствовал страх. Он видел сотни смертей солдат, офицеров. Смерть подчиненных воспринимал с болью, но когда представил, что такая участь может постигнуть и его сына, ему стало плохо.

Андрей понимал состояние отца.

— Папа, — притрагиваясь к его плечу, тихо сказал он, — я не маленький, не переживай, все будет хорошо. Ведь ты рядом.

— Андрюша, здесь война, кровь…

— Папа, я обещаю тебе…

— Обещать, сынок, может только пуля, но она — слепая смерть и летит вслепую, незаметно и точно бьет в сердце матери и отца.

Прошли месяцы, за это время лейтенант Андрей Русин не раз участвовал в боевых действиях. Каждый раз, когда сын уходил на боевое задание, полковник со страхом ждал его возвращения. Однажды того долго не было, и когда ночью десантники вернулись в расположение бригады, Русин при виде погибших остолбенел. Его охватил животный страх. Ему показалось, что среди них и Андрей. Разглядев лица убитых, он облегченно вздохнул: сына среди них не было. И когда он увидел Андрея, идущего ему навстречу, неожиданно почувствовал, что ноги не держат его, опустился на землю.

Шел 1989 год. Десантная бригада полковника Русина жила обычной армейской жизнью. Уже более месяца она не участвовала в боевых операциях. Упорно шли разговоры о выводе войск из Афганистана.

День был солнечный, ничего не предвещало надвигающейся трагедии. Полковник Русин вместе с Умаром готовил годовой отчет. Неожиданно в кабинет влетел командир батальона майор Цакулов. Лицо его было восковым. Он хотел что-то сообщить, но лишь шевелил губами. Русин похолодел. «Андрей!» — молнией пронеслось в голове.

— Что случилось? — вставая, спросил Кархмазов.

Майор пытался что-то сказать, но не мог.

— Говори!.. — приближаясь к нему, резко потребовал Умар.

— Лейтенант Русин… — прошептал тот.

— Что с ним? — хватая его за грудь, крикнул Умар.

— Не могу, товарищ полковник, — взмолился майор. — Пусть сержант Петров расскажет, он был вместе с ним.

— Где Петров?

— Он в санчасти, ему душманы половой орган отрезали.

— Где лейтенант Русин?

— У душманов в кишлаке.

— Жив?

Майор отрицательно покачал головой.

— Не-е-ет, не-е-ет! — как медведь, зарычал Русин и, перевернув стол, выскочил из кабинета.

Умар кинулся за ним. Когда они забежали в санчасть, сержант Петров, лежа в кровати, тихо скулил. Возле него сидел врач. Умар подошел к ним.

— Что с лейтенантом? Где он?

Сержант, глухо рыдая, уткнулся в подушку.

— Товарищ полковник, — обратился врач к Русину, — пойдемте ко мне, сержант мне все рассказал.

Обхватив голову руками, полковник молча слушал рассказ врача.

А дело было так. Сержант Петров у лейтенанта Русина был замкомвзвода. На следующий день он должен был уволиться и решил матери сделать подарок. Он обратился к лейтенанту, чтобы тот отпустил его в кишлак, который находился в нескольких километрах, в магазин. Лейтенант не решился отпустить его одного и решил пойти с ним. Кишлак жил мирной жизнью. Офицеры и солдаты нередко заглядывали туда, там был богатый восточный магазин.

В магазине они стали выбирать подарки. Они не заметили, как туда вошли два бородатых афганца и, увидев русских, сразу же вышли. Сделав покупки, ребята вышли на улицу. Напротив магазина, мирно беседуя между собой, стояла группа афганцев. Они, вежливо улыбаясь, расступились перед русскими, давая им дорогу. Ничего не подозревая, ребята прошли мимо них. Проходя мимо бородатого афганца, лейтенант взглянул ему в глаза, мгновенно почувствовал опасность, тело сжалось в комок, но было поздно, что-то тяжелое опустилось на его голову. В глазах потемнело. Земля ушла из-под ног. Второго удара он уже не ощутил. Душманы, сбив его с ног, навалились на него и стали связывать руки.

Петров шел впереди лейтенанта. Услышав шум, он резко повернулся и лицом к лицу столкнулся с афганцем, занесшим над его головой нож. Сержант, инстинктивно выбросив локоть вперед, молниеносно провел болевой прием. Раздался хруст поломанной руки. Душман, вопя, полетел на землю, на Петрова набросились остальные. Разбрасывая их от себя, он пробивался к командиру, который без сознания лежал на земле.

Два душмана, связав лейтенанту руки, кинулись помогать своим, но и они ничего не могли сделать: русский, словно озверев, не подпускал их к себе. Один из душманов из-за пазухи выхватил пистолет, но рядом стоящий бородатый душман заорал на него, и тот убрал оружие. Бородач что-то сказал своим, и те молча отошли в сторону. Улыбаясь Петрову, он рукой показал на офицера: мол, бери его и уходи. Петров, выставив руки вперед, пружинисто передвигая ноги, внимательно следя за их движениями, медленно стал приближаться к командиру. Не успел он опуститься на колени, чтобы развязать лейтенанту руки, как раздался клич, и душманы кинулись на него. Он попытался встать, но тупой удар по голове свалил его с ног.

Связав и Петрова, душманы поволокли их к центральной площади кишлака. Лейтенант по-прежнему был без сознания. Вокруг них стала собираться толпа. Душманы и жители кишлака о чем-то ожесточенно спорили меж собой. Петров, придя в сознание, попытался освободить руки от веревки. Рядом стоявший душман заметил его движение и со всего размаха ногой ударил по лицу. Петров почувствовал, как во рту что-то хрустнуло. Проведя языком, он наткнулся на поломанные зубы. Изо рта тонкой струйкой потекла кровь. Душман, наклонившись к нему, руками зажал его челюсть. Петров глухо замычал.

На площади стоял шум, размахивая руками, жители громко кричали. Бородач что-то сказал, и его товарищи, выхватив оружие, над головами людей открыли огонь. Все мигом разбежались. Душманы, размахивая руками, о чем-то спорили. Петров понял, что разговор идет о них. «Только не в плен!» — со страхом подумал он. Прекратив спор, афганцы подошли к офицеру. Один из душманов вытащил нож, опустился на колени, плюнул Русину в лицо, положил его голову к себе на колени, издал гортанный крик и полоснул ножом по горлу. Из горла ударил фонтан крови. Душман ждал. Когда струя крови ослабла, отделил голову от туловища, поднял ее за волосы и победоносно посмотрел на товарищей. Те одобрительно загорланили. Отбросив голову в сторону, он подошел к сержанту, встал на колени и, цокая языком, ножом провел по своей шее, показывая, где будет резать. Петров непроизвольно закрыл глаза. Душман похлопал его по щекам. Открыв глаза, он увидел улыбающееся лицо душмана. Повернув голову, бородач что-то сказал своим, те дружно захохотали. Четверо душманов подскочили к Петрову и, сорвав с него брюки, придавили к земле. Страшная догадка пронзила мозг.

— Не-е-ет!.. — закричал он.

Душман взял в руки его половой орган, продолжая улыбаться, посмотрел на свою жертву и не спеша, медленно стал резать. Сержант не чувствовал физической боли, другая боль была сильнее физической. Душман поднес отрезанное к глазам сержанта и сунул ему в нагрудный карман. Похлопав его по груди, бородач поднялся, что-то сказал своим товарищам и они гурьбой побежали через площадь.

Как только они исчезли, к ним стал стекаться народ. Женщины, увидев отрезанную голову русского офицера, подняли крик, хватая детей, побежали по домам. Площадь опустела. Остался лишь один старик, он подошел к сержанту, опустившись на колени, развязал ему руки. Петров, опираясь руками и ногами о землю, подполз к командиру. Губы его тряслись. Издав гортанное рычание, он поднялся с земли и, пошатываясь, медленно побрел к своим…

Когда врач замолчал, Русин продолжал сидеть неподвижно. Умар, сжав кулаки, закричал:

— О Аллах! Ты будешь свидетелем, как я снесу с лица земли этот кишлак!

Русин продолжал сидеть без движения. Врач положил ему руку на плечо.

— Товарищ полковник!

Тот отсутствующим взглядом посмотрел на врача, тяжело поднялся, руками держась за стены, медленно побрел на выход.

Бригада гудела. Десантники уже знали, что произошло в кишлаке. Запах крови словно одурманил их. Из укрытия один за другим выползали боевые машины. Русин, не понимая, что происходит, пошатываясь, шел к себе. Навстречу ему, сидя верхом на броне БМП, мчался Кархмазов. Увидев его, Русин понял: гвардия готовилась к броску на кишлак.

— Стой! — преграждая дорогу, закричал он.

Кархмазов спрыгнул на землю, подбежал к нему.

— Володя, я уничтожу этот кишлак, — надрывно закричал он, бешено сверкая глазами.

— Умар, не надо. Кишлак ни при чем. Ты оставайся здесь, за Андреем поеду я сам.

— Володя…

— Я приказываю! — хрипло произнес он и взобрался на броню.

БМП, поднимая пыль, рванула с места. Не доезжая до площади кишлака, она остановилась. Русин спрыгнул на землю, посмотрел на площадь. Впереди на земле было видно тело сына. На него с напряжением смотрели десантники.

— Гранату! — протягивая руку, потребовал Русин.

Солдат достал гранату из сумки, нерешительно подал командиру. Положив гранату в карман, тот медленно направился к сыну. Все ближе и ближе он подходил к нему. Мир словно перестал для него существовать, его словно не было. Лишь отбойным молотком в висках стучал пульс.

Оп поднял голову сына, бережно вытер с его лица пыль, закрыл уже остекленевшие глаза. Опустившись на колени, соединил голову с телом и долго смотрел на сына. Потом его взгляд обратился вверх, в голубую бездну вселенной — гуда, куда ушел его сын.

— Андрюша… — тихо прошептали его губы.

Рука медленно потянулась к гранате. Над площадью раздался глухой взрыв, черный клубок дыма окутал их тела.

Глава восьмая. ВОЗВРАЩЕНИЕ

БМП с комбригом, поднимая тучу пыли, понеслась к горному кишлаку, который ютился у подножия горы. Умар, окаменев, смотрел вслед и, когда машина исчезла из вида, подозвал к себе командира батальона майора Цакулова. Тот подошел к полковнику и, чувствуя свою вину за гибель лейтенанта Русина, молча встал перед ним. Кархма-зов хмуро окинул его взглядом,

— Зачем ты отпустил его в кишлак?

— Товарищ полковник, я его не отпускал, его командир роты отпустил.

— Твой ротный такой же безмозглый, как и ты. Два дня тому назад комбриг на совещании предупреждал вас, чтобы больше подчиненных не отпускали в этот проклятый кишлак. Почему не выполнили его распоряжения?

— Товарищ полковник…

— Молчать! — резко оборвал Кархмазов. — Не оправдывайся. Гибель лейтенанта на твоей совести. А теперь слушай меня внимательно. Минут через десять я поеду, но не дай Бог, если и с комбригом что-нибудь случится… Тогда по моей команде всем батальоном окружишь кишлак. Да чтобы мышь не проскочила. Понял?

— Так точно, товарищ полковник.

Когда майор отошел от него, он посмотрел на часы. Время словно стояло на месте. С каждой минутой он все сильнее ощущал тревогу за судьбу комбрига. В голову назойливо лезли черные мысли, пытался их отогнать, но они, как червь, все сильнее и сильнее всасывались в мозг. «Только не это!» — в душе простонал он и одним махом взлетел на броню БТРа. Механик-водитель вопросительно посмотрел на полковника.

— Вперед! — показывая рукой в сторону, куда поехал комбриг, резко скомандовал Умар.

Ревя мощными моторами, поднимая столбы красноватой пыли, БТР понесся вперед. На полпути из рации раздался надрывистый голос радиста комбрига.

— «Дунай», «Дунай», я «Сокол», я «Сокол»…

— «Дунай» слушает, — отозвался Кархмазов.

— Комбриг погиб…

— Что-о-о?.. — заорал Кархмазов.

— Товарищ полковник… он себя гранатой…

Недалеко от площади стояла машина комбрига. Подъезжая, Кархмазов увидел на земле тела отца и сына. На ходу спрыгнув, он подбежал к ним. От увиденного вскинул руки над головой, обращаясь к Всевышнему, словно раненый зверь, застонал:

— О Аллах!..

Упав на колени, прижав к груди мертвое тело друга, Умар глухо рыдал. Со всех сторон, сжимая село в смертельное кольцо, надвигалась десантная бригада. Женщины с воплями, хватая детей, призывая на помощь Аллаха, в панике метались по селу. Не было силы, которая остановила бы надвигающуюся кровавую бойню. На площади появился седобородый старик. Держа за руки двух маленьких детей, он подошел к «шурави», встал перед ним на колени.

— Я понимаю твое горе, — с трудом подбирая русские слова, тихо заговорил он. — Но мы не виноваты. Прошу тебя, не убивай людей, возьми головы моих внуков.

Умар с ненавистью посмотрел на старика. Тот, опустив голову, покорно ждал своей участи. Ребятишки испуганно смотрели на «шурави». Ярость мщения затуманила мозг Умару. Он выхватил пистолет и направил на старика. Тот даже не вздрогнул. Старик ждал выстрела. Умар надавил на курок, но выстрела не было. Он стрелял мысленно, на самом же деле палец замер на курке. Старик что-то сказал детям, те опустились на колени.

Все явственнее был слышен гул надвигающихся БТРов. Народ из кишлака попытался уйти в горы, но путь им преградили БТРы. Глаза старика с мольбой смотрели на «шурави», глаза Кархмазова отвечали ему ненавистью. До Умара донесся тихий детский плач. Он силился понять, откуда идет это плачущий голосок и наконец заметил детей, стоявших перед ним на коленях. При виде их Умар вздрогнул. Старик по его глазам понял, что к нему возвращается разум, он что-то сказал детям, поднялся и медленно побрел через площадь. Дети остались на месте. Десятки пар глаз со страхом и надеждой смотрели в сторону «шурави». Старик остановился и, громко крича, что-то стал говорить людям. Со всех сторон, в окружении детей, на площади появились женщины. Старик повернулся и направился к «шурави», который по-прежнему неподвижно стоял рядом с телом друга. Женщины и дети, не доходя до него, опустились на колени. Разум к Умару возвращался медленно, быстрее надвигалась смерть на кишлак. В небе появилась «вертушка». Она, как гигантская стрекоза, сделав круг над кишлаком, замерла над площадью. Женщины и дети, прижатые к земле сильным потоком воздуха, со страхом смотрели на смерть, которая висела над их головами. Вертолет медленно опустился на площадь. Из него выскочили десантники. Положив искалеченные тела на носилки, они бережно понесли их к вертолету.

Полковник Кархмазов отсутствующим взглядом посмотрел на женщин и детей и, покачиваясь, медленно побрел к БТРу. Вертолет поднялся в воздух. Через несколько минут из-за приземистых гор появились «вертушки». В воздух взлетало все — и дома, и люди. В огненной пляске в обнимку танцевали смерть и ад. Война делала свою работу. Не доходя до БТРа, полковник резко повернулся. Кишлак покрылся черным дымом… На площади, прижавшись друг к другу, сидели женщины и дети. Бежать им было некуда, они были зажаты в огненном кольце.

Умар выхватил у солдата микрофон.

— Я полковник Кархмазов, всем «вертушкам», всем боевым машинам приказываю прекратить огонь. Приказываю…

Он кричал громко, но его голос тонул в кромешном адском грохоте разрывов снарядов. Умар понял, что уже никого не остановить, и какая-то невидимая сила заставила его бежать обратно к женщинам и старикам. Они увидели его. Когда он подбежал к ним, они бросились к нему. Это был их последний шанс остаться живыми. «Вертушки» нависли над площадью. Посередине площади, во весь рост, стоял полковник. Он молча смотрел в голубую бездну чужого неба, по его щекам текли слезы.

«Вертушки» улетели. Не обращая внимания на протянутые к нему руки женщин, Умар медленно пошел. Он прошел через строй десантников, молчаливо наблюдавших за ним. Он шел и шел. На БТРе его догнал майор Цакулов. Спрыгнув на землю, он подбежал к Кархмазову.

— Товарищ полковник…

Кархмазов остановился и отсутствующим взглядом посмотрел на него.

— Товарищ полковник, садитесь в машину, я…

— Майор, отведи батальон обратно.

— Товарищ полковник…

— Выполняй! — глухо произнес он и медленно побрел по выжженной афганской степи.

Майор продолжал стоять. Полковник повернулся и хмуро посмотрел на него.

— Выполняй приказ.

— Есть, — произнес майор и побежал к БТРу.

Кархмазов шел, а за ним, на расстоянии с полсотни шагов, медленно ехал БТР. Умар остановился и опустился на землю. Сидел он долго. Прикрыв глаза, вспомнил слова летчика, когда их награждали в Кремле: «Ребята, а ведь мы пешки, которые грубо передвигают». Обхватив голову руками, Умар застонал. С потерей самого близкого друга он потерял и часть себя. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким опустошенным…

Он посмотрел в сторону кишлака. Над разрушенными дувалами и домами клубился черный дым пожара. Сотни раз он пытался осмыслить происходящее, найти правильный ответ на вопросы, почему гибнут его солдаты, почему сожжены сотни афганских кишлаков, но ответа не находил. Иногда его мучила совесть, но он сам заглушал ее. Успокаивал и оправдывал себя тем, что он военный и по уставу не имеет права обсуждать действия начальников. В войне каждая воюющая сторона, разрушая и убивая, оправдывает свои действия тем, что ее дело правое. Но между ними есть другая правда, утвержденная Всевышним, имя которой смерть. Она ставит последнюю точку….

Он лег на землю. Небо было голубое-голубое, без единого облачка. «О Аллах! — прошептали его губы. — Если ты есть на самом деле, что же ты молчишь? Неужели ты получаешь удовольствие от того, что мы убиваем друг друга? Спустись на землю, вразуми нас!» Он приподнялся и с тоской посмотрел на видневшиеся вдали снежные вершины гор. Невыносимая тоска все сильнее и сильнее сжимала его в своих железных тисках. Со стороны кишлака был слышен многоголосый вой плачущих женщин. Вдруг ему показалось, что среди них плачет и его мать. Обхватив голову руками, он застонал. Рука медленно потянулась к кобуре…

Десантники, которые сопровождали полковника, все время молча наблюдали за ним. Сержант, словно предчувствуя беду, повернулся к товарищу.

— Как бы он не того… — и когда увидел движение руки Умара, стремительно подбежал к нему, перехватил его руку, взволнованно попросил: — Товарищ полковник, поехали.

Полковник невидящими глазами посмотрел на сержанта и хрипло прошептал:

— Уходи, я должен выполнить свой долг…

Сержант, не слушая его, подозвал товарища. Приподняв Умара, поддерживая под руки, они повели его к машине.

Тела погибших отца и сына в цинковых гробах самолетом отправили в Москву. Сопровождающим командование армии назначило Кархмазова. Умар сидел в салоне грузового отсека самолета, возле гробов. Он все думал о встрече с Наташей…

В Москве, во Внуковском аэропорту, их встретили генералы. Дяди Русина среди них не было, он лежал в госпитале. Тела погибших повезли в морг. К Кархмазову подошел полковник и стал рассказывать ему, как будет проходить церемония похорон. Из его слов Умар понял, что похороны состоятся через два дня.

— Наталья Дмитриевна знает? — спросил Умар.

— Нет, мы надеялись на вас, как на самого близкого товарища. Желательно, чтобы вы сегодня ей об этом сообщили. Машина в вашем распоряжении. Завтра утром я заеду к вам.

Подъезжая к дому, где жила Наташа, Умар неожиданно почувствовал, что не в силах вынести эту пытку — сообщить ей о гибели мужа и сына. Прикрыв глаза, он застонал. Поднимался по лестничной клетке медленно, ему хотелось, чтобы ступени не кончались. Остановился перед дверью. Несколько раз пальцем прикасался к кнопке звонка, но каждый раз отводил руку. Не было силы, чтобы нажать на кнопку. Он не помнил, сколько времени простоял возле двери.

Сверху раздались шаги. Пожилая женщина, придерживаясь за перила, спускалась вниз. Проходя мимо военного, она посмотрела на него. Спустя минут десять, поднимаясь вверх, она вновь увидела этого же военного. Женщина остановилась и внимательно посмотрела на его бледное лицо.

— Вам плохо?

Умар в ответ утвердительно кивнул головой.

— Может, «скорую» вызвать?

— Спасибо, мать, «скорая» не поможет.

Он нажал на кнопку. Дверь открылась. Наташа, увидев его, разулыбалась и кинулась к нему в объятия.

— Умарчик! — нежно произнесла она.

Он молча гладил ее волосы.

— Ой, что мы стоим возле порога, проходи! — Она взяла его под руку и повела в дом.

В прихожей, сияя счастливыми глазами от того, что видит его, она внимательно посмотрела на Умара. Увидев его лицо, замерла. Покачивая головой, хотела что-то спросить, но лишь пошевелила губами.

— Нет… Умарчик, нет… — тихо прошептали ее губы.

Он молча притянул ее к себе.

— Наташа…

— Не-ет, — вцепившись ногтями в его плечи, застонала она и тут же обмякла.

Он подхватил ее на руки и положил на диван. Принес стакан воды, побрызгал на лицо. Приходя в себя, она долго смотрела на него, к ней с трудом возвращался рассудок. Он догадался: она поняла, что Володя погиб. Сидел и мучительно думал, как сообщить, что и Андрей тоже… Он ждал, когда она немного успокоится, но Наташа, ни о чем не спрашивая, продолжала надрывисто плакать.

— Где он? — сквозь слезы спросила она.

— В морге.

— Как это случилось?

— Подорвался на мине.

Она еще громче заплакала. Плакала она долго, а когда немного успокоилась, поднялась с дивана и, пошатываясь, подошла к книжной полке, взяла записную книжку, подала ему.

— Надо срочно Андрюше сообщить. Здесь его адрес.

— Наташа… Он тоже погиб. Они одновременно подорвались на мине.

Приподняв голову, она непонимающе смотрела на него.

— Да, Наташа, они оба подорвались на мине. Я… — но, увидев отсутствующий ее взгляд, он замолчал и еле успел подхватить ее на руки. Он бросился к телефону.

Минут через десять приехала «скорая». Медсестра, сделав ей укол, вышла. Умар сидел возле кровати и ждал, когда она придет в себя. Наташа открыла глаза. Умар взял ее руку и нежно погладил

— Умар, ведь Андрюша в Киеве служил. Как он там очутился?

Молча плача, она слушала его. Когда он закончил, она произнесла:

— Надо родителям сообщить, они в Кисловодске отдыхают.

— Полковник, который отвечает за похороны, сказал, что родителям и маршалу сообщат сами.

И словно в подтверждение его слов раздался телефонный звонок. Звонил маршал Чеботарев.

Через два дня состоялись похороны. Они прошли быстро и скромно. Все эти дни Умар жил у Наташи. Спустя два дня после похорон он собрался в дорогу, Наташа подошла к нему, прижалась к его груди.

— Ты единственный, кто остался у меня на этом белом свете. Прошу тебя, ради памяти Володи, береги себя. Мне страшно одной. Не забывай меня.

В управлении воздушно-десантных войск Кархмазов хотел отпроситься на пару дней домой, но ему не разрешили. Вечером он уже сидел в самолете.

В Кабуле прямо из аэропорта он поехал к командующему 40-й армией. В кабинете кроме командующего сидели два его заместителя. Кархмазов коротко доложил, как прошли похороны. Командующий достал из холодильника бутылку водки, разлил по бокалам.

— Пусть земля будет для них пухом, — тихо произнес он.

Все, стоя, молча выпили. Командующий, думая о чем-то, смотрел в окно. Потом обратился к полковнику.

— Умар Анварович, мы рассмотрели вашу кандидатуру на должность комбрига и пришли к единому мнению, что бригадой командовать будете вы. Как вы на это смотрите?

Стоя навытяжку перед генерал-полковником, Кархмазов молчал.

— Понимаю вас, вам тяжело, но лично я другому эту десантную бригаду не отдал бы. Она — память вашего однокашника и самого близкого друга.

— Спасибо за доверие, товарищ генерал-полковник.

Командующий подошел к нему и крепко пожал руку. К вечеру Умар уже был в расположении своей бригады.

Выслушав доклад от дежурного офицера о состоянии дел в бригаде, Кархмазов дал команду, чтобы к нему вызвали командиров батальонов и штабных офицеров. Через десять минут в кабинет вошли вызванные офицеры. Кархмазов выслушал каждого комбата о состоянии дел в верейных им подразделениях, рассказал, как хоронили комбрига с сыном. Потом поставил на стол бутылки с водкой. Майор Цакулов ее разлил по кружкам. Кархмазов встал, за ним встали все.

— Можно много хороших слов сказать о полковнике Русине и его сыне, но вы их прекрасно знали и без этих слов. Одно лишь могу добавить: в жизни я не видел более порядочного человека, чем он. Он для меня был эталоном. Я учился у него правильно жить. Перед ним я стеснялся за свои поступки. Я поражался его силе любви и преданности любимой женщине. Он был честен, я не видел ни одного командира такого ранга, который бы так высоко ценил и уважал своих подчиненных. У него был особый дар любить простого солдата. Из жизни он ушел вместе с сыном, как солдат. Он поступил так, как подсказывало его сердце. Пусть земля будет им пухом.

Офицеры, склонив головы, молча слушали его. Выпив, они сели и стали вспоминать, как полковник Русин в бою и в повседневной жизни по-отечески оберегал и заботился о подчиненных. Они не заметили, как в кабинет вошел особист подполковник Тарасов. Окинув взглядом присутствующих, он подошел к столу и, взяв в руку пустую бутылку из-под водки, ехидно улыбаясь, с сарказмом произнес:

— Да… Не успели комбрига похоронить, а в бригаде уже началась коллективная пьянка. Не рановато ли, товарищ полковник?

Офицеры угрюмо смотрели на особиста. Каждый из них старался избегать его. В каждом подразделении у него были свои осведомители. Все, что происходило в их подразделениях, он норою знал раньше их. Подполковник в бригаде никому не подчинялся. Его начальство находилось в Кабуле. Это был особый орган, который напрямую подчинялся КГБ.

На лице Кархмазова задвигались скулы. Сжав огромные кулаки, он сверхусилием воли сдерживал себя, чтобы не врезать ими в холеную физиономию. Тарасов, нагло посмеиваясь, посмотрел на Кархмазова.

— Умар Анварович, не слишком ли рано вы обмываете свою новую должность? Приказ ведь еще не подписан…

Потеряв контроль над собой, Кархмазов выскочил из-за стола и, могучими руками схватив подполковника за грудки, приподнял его и с силой вышвырнул за дверь. За дверью послышался грохот падающего тела. Все замерли. Тарасов, поднявшись с земли, просунув голову в проем двери, зло зашипел:

— Вы мне за это поплатитесь.

— Во-о-о-он! — заорал Кархмазов и, схватив бутылку со стола, бросил с такой силой, что она вдребезги разлетелась о поспешно закрытую Тарасовым дверь.

На лицах офицеров засияла улыбка. По их глазам было видно, что поступок Умара не вызвал ни у кого осуждения. Только когда офицеры вышли и в кабинете остался один начальник политотдела, подполковник Свиридов, последний произнес:

— Зря вы погорячились. Ждите звонка.

Не прошло и получаса, на проводе был сам командующий, генерал-полковник Скороход.

— Полковник, докладывай, что ты там натворил?

Кархмазов коротко доложил, как было дело. Командующий какое-то время молчал. Кархмазов терпеливо ждал. В эти секунды решалась его судьба.

— Умар Анварович, приказ о назначении вас на должность командира бригады подписан, поздравляю.

— Служу Советскому Союзу, — твердо произнес Кархмазов.

— Служи, служи, — добродушно посмеиваясь в трубку, отозвался генерал, — только не горячись. Это тебе не лезгинку танцевать.

Положив трубку, Кархмазов взглянул на своего заместителя, тот выжидательно смотрел на него.

— Кого бы ты из наших офицеров предложил на должность начальника штаба бригады?

— Что, снял? — вскакивая с места, возбужденно крикнул Свиридов. — Да я сейчас начальнику политотдела армии позвоню.

— Виталий Денисович, садись, никуда не надо звонить, я назначен комбригом. Так кого ты предложишь?

— Майора Цакулова, — не задумываясь, ответил тот и налил в стаканы водки. — За вас, товарищ полковник.

— Спасибо, комиссар.

Однажды, поздно вернувшись к себе, Умар увидел накрытый стол, на котором стояли шампанское и бутылка водки. На его кровати спала женщина. Он узнал Веронику.

Подошел, присел рядом. Открыв глаза, она обила его шею руками и прильнула к губам. Вначале он попытался освободиться из ее объятий, но сладкий, дурманящий ее поцелуй мгновенно сделал свое дело. Позабыв все на свете, изголодавшийся по женскому телу, он страстно стал ее целовать, а когда его рука коснулась ее теплой груди, он потерял контроль над собой…

Побыв несколько дней у него, она улетела на Родину. На прощание, прижавшись к нему, Вероника прошептала:

— Я буду ждать тебя.

Приближалась зима 1989 года. Среди офицеров бригады вовсю шли разговоры о выводе войск из Афганистана. Да, они уходили из Афганистана. Своего часа ждала и десантная бригада полковника Кархмазова. А когда этот час наступил и оркестр заиграл «Прощание славянки», полковник Кархмазов, стоя на трибуне, не выдержал. По его щекам потекли слезы. Наполняя грохотом плац, двинулись БТРы. Проезжая мимо чудом уцелевшего кишлака, Кархмазов на обочине дороги увидел людей. Они, улыбаясь, кричали «шурави бурубахай» («русские уходят») и махали руками. Чего-чего, а этого он не ожидал. Босоногие вездесущие ребятишки буквально лезли под колеса. Средних лет афганец в залатанных брюках и в галошах, белозубо улыбаясь, с огромным арбузом бежал рядом с БТРом. Что-то крича, он подал солдату арбуз…

Десантная бригада полковника Кархмазова прикрывала выходящие из Афганистана войска. Несколько суток Кархмазов почти не смыкал глаз. За все время войны он не чувствовал такого напряжения и ответственности в выполнении поставленной задачи. Все боялись провокаций со стороны моджахедов, но те не препятствовали их уходу, ждали своего часа, чтобы расправиться со своими — с теми, кто помогал «неверным». Под звуки музыки и горький плач встречающих матерей командарм 40-й армии генерал Громов пересек государственную границу, а спустя несколько часов полковник Кархмазов со своей гвардейской бригадой перешел мост через Амударью. Преодолев последние метры чужой земли, сидя на броне, он оглянулся назад. Кошмарный сон остался позади. О чем думал полковник? Наверное, хотел сказать: «Прости солдата, земля афганская, за пролитую кровь, за разрушенные кишлаки», — но не сказал.

Советская Армия, оставив на чужбине тысячи безымянных могил своих солдат, осиротив тысячи матерей, жен, физически и морально искалечив судьбы молодых, когда-то здоровых, жизнерадостных парней, вышла из Афганистана. Непростительно было великой державе приходить сюда. Ошибка, ценой которой стала кровь ни в чем не повинных простых людей…

По возвращении из Афганистана Кархмазов написал жене, чтобы она приехала в Ташкент, где он теперь служил, но проходили дни и недели, а ответа от нее не было. Он заказал переговоры, но она не пришла на них. Через полгода, взяв очередной отпуск, самолетом полетел домой.

В аэропорту Минеральных Вод, не дожидаясь рейсового автобуса, взял такси. Поздно вечером он подъехал к дому. Дверь открыл отец. Радости родителей не было границ. Войдя в дом, Умар понял, что Любы нет, но не смел первым спросить, где жена. Родители молчали.

Умар не выдержал.

— Отец, где она?

— Родители ее забрали, — не глядя на сына, хмуро произнес тот.

— Как забрали?

— Очень просто, пришли и забрали.

— И вы просто так отпустили ее?

— А зачем нам ее силой удерживать, если она сама этого захотела? Теперь ждет, когда ты снова перед ней на колени встанешь.

— Почему ушла? Мы же помирились.

— Ее младший брат Шота там погиб, где ты воевал, и в его смерти ее родители, да и она сама, тебя обвинили.

— А я при чем?

— Ну как при чем? Люба писала тебе, чтобы ты его в Союз отправил, а ты этого не сделал.

— Если бы у меня были полномочия министра обороны, я это сделал бы, но я не министр.

— Это понятно, что ты не министр, а им кажется, что ты мог сделать так, чтобы он там не воевал. Мы говорили, чтобы она не уходила, но она не послушалась, ушла. Хуже того, сына так настроила, что тот к нам перестал заходить.

— Где он сейчас?

— В Грозном, в институте учится.

Пока отец с сыном разговаривали, мать молча готовила ужин. Они сели за стол. Отец, прошептав молитву, ладонями провел по лицу, отломив хлеб, протянул сыну.

— Ты надолго?

— Не знаю, — думая о чем-то, вяло ковыряя вилкой в тарелке отозвался тот.

— Ну а с ней что ты будешь делать?

— А как бы вы на моем месте поступили?

Отец сердито посмотрел на сына.

— На твоем месте я никак не поступил бы, потому что твоя мать не так воспитана.

— Я к ней больше не пойду. Вот только за сына обидно.

Спустя два дня Умар случайно встретился с женой возле магазина. Они остановились и каждый ждал, кто первым сделает шаг навстречу. Проходили минуты, но никто не хотел первым заговорить. По лицу Умара проскользнула улыбка. Он повернулся, чтобы уйти, но Люба схватила его за руку.

— Умар!

Он повернулся к ней.

— Здравствуй, Умар, — тихо сказала она.

Он молча кивнул головой. Она ждала, что он скажет, но он молчал. Люди, узнав его, подходили к ним и трясли ему руку. Многим было приятно поздороваться с Героем Советского Союза. Людей становилось все больше и больше. Люба стояла в стороне и терпеливо ждала, но неожиданно для нее он ушел вместе с друзьями. Она смотрела ему вслед, думала, что он повернется, но он не повернулся.

Умар шел с друзьями и, весело переговариваясь, беспечно смеялся, а в душе клокотал вулкан. Он хотел подойти к жене, обнять ее, но мужское самолюбие и законы гор не позволяли ему этого сделать.

На следующий день друзья детства повезли его в горы, где возле родника зарезали барашка. Он пил красное вино из рога, пытаясь в пьяном угаре забыть прошлое, но оно было перед глазами. В бешеном, темпераментном танце, под удары барабана, раскинув руки, словно крылья, со взглядом орла, он танцевал и танцевал. Это был танец, где он пытался заглушить боль по погибшему другу, по своей неудавшейся личной жизни. Вместе с друзьями он пел песни гор о любви, пел о преданности мужской дружбе, а у самого на душе была тоска. Его угнетало унижение перед родными, друзьями. Если у горца жена уходит от мужа, это позор.

Он налил полный рог вина, встал и, окинув взглядом друзей, тихо произнес:

— Друзья мои! Давайте выпьем за нашу землю. В каких бы краях мы ни находились, каких бы высот мы ни достигли, она постоянно в нашем сердце. Это земля наших предков. Вы слышите, горы? — Высоко подняв рог, он окинул взглядом снежные вершины Кавказских гор. — Я преклоняюсь перед вами!

Он опустился на колени и медленно стал пить из рога вино. Вслед за ним на колени встали и его друзья. В этом молчаливом ритуале было что-то возвышенное, понятное только человеку, который безгранично любит землю своих предков…

На следующее утро возле дома Кархмазовых остановилась иномарка. Из ее вышли двое рослых молодых парней. Умар с отцом во дворе пили чай. Увидев вошедших, Анвар Мусаевич встал, пошел им навстречу.

— Проходите, гостями будете, — приложив руку к сердцу, произнес он.

Они поблагодарили, подошли к Умару.

— Товарищ полковник, генерал Дудаев просит вас, чтобы вы приехали к нему на беседу.

Анвар Мусаевич, нахмурив брови, смотрел на парней.

— Когда встреча назначена? — спросил Умар.

— Как только приедем, — ответил парень с бородой.

— Минут через десять я буду готов, — вставая, произнес Умар и направился в дом.

Анвар Мусаевич пригласил г остей сесть за стол. Из дома вышла жена, она подала гостям пиалы с чаем. Спустя немного времени на веранде в военной форме появился Кархмазов.

— Отец, я поехал.

Тот хотел что-то сказать сыну, но только молча кивнул головой. Всю дорогу сопровождающие его парни молчали. Всюду, где стояли вооруженные дудаевцы, их машину беспрепятственно пропускали. Во дворце президента на каждом шагу стояли вооруженные до зубов бородатые мужчины. При виде полковника со Звездой Героя они почтительно вставали перед ним. У дверей приемной Дудаева им преградили дорогу два здоровенных парня с автоматами. Умар в душе усмехнулся: они напомнили ему афганских душманов. Сопровождавший его парень вошел в кабинет. Через минуту он вышел.

— Товарищ полковник, он сейчас занят, как только освободится — вас позовут.

Умар сидел в кресле и задумчиво смотрел перед собой. Для него не было неожиданностью, что его вызвали к генералу Дудаеву. Еще в горах друзья сообщили ему, что давно идет речь о том, чтобы он перешел служить к Дудаеву. Тогда он этому не придал значения. Он был спокоен. На любые предложения он уже знал, что ответить.

Через полчаса из кабинета Дудаева вышла группа людей в штатском и тут же его позвали. Войдя в кабинет, Кархмазов увидел генерала Дудаева в парадной форме. Он сидел в кресле за длинным полированным столом. Рядом, как истуканы, стояли два головореза. Над головой Дудаева на стене был развернут флаг республики Ичкерия. Дудаев, улыбаясь, поднялся и пошел ему навстречу.

— Товарищ генерал, по вашему приказанию полковник Кархмазов прибыл, — приложив руку к козырьку, доложил Умар.

Дудаев подошел и, глядя на него снизу вверх, крепко пожал ему руку.

— Садитесь, полковник. Как отдыхается?

— Пока нормально, товарищ генерал.

— Я слышал, у вас проблемы с женой?

Кархмазову было неприятно об этом слышать, и он вместо ответа пожал плечами.

— Ничего, я думаю, со временем все наладится.

— Как служба? Генерала не предвидется?

— Все зависит от начальства, товарищ генерал,

Дудаев засмеялся.

— А если я вам должность предложу?

— Думаю, товарищ генерал, что ответ будет отрицательный.

— Это вы отвечаете как офицер русской армии. А как бы вы ответили как чеченец?

— В армии, товарищ генерал, солдат по национальному признаку я не различал.

— Это в русской армии, а я говорю про нашу чеченскую армию. Мне нужны боевые кадровые офицеры, чтобы в короткий срок создать боеспособную армию, способную воевать с врагом.

— Если не секрет, товарищ генерал, кто враг?

На лице Дудаева появилась тонкая улыбка. Он пронзительно посмотрел на полковника.

— А как вы думаете, кто может быть нашим врагом?

— Я, товарищ генерал, такого врага в окружении нашей республики не вижу.

— Далеки вы, полковник, от политической жизни. Надо глубже смотреть, что происходит в Кремле. Пока Ельцин нас не трогает, но как только он наберет силу, так двинется на нас. А мы к этому времени должны быть готовы защитить нашу родину.

— По-вашему, товарищ генерал, выходит, война с русскими?

— Да, и это неизбежно. Мы должны сделать то, что не смог сделать Шамиль. В этом наш долг перед нашими предками. Перед Кораном я поклялся своему народу, что создам независимое государство Ичкерию, и я это сделаю. Это мой долг.

— Против русских, товарищ генерал, идти — это гибельно.

— Полковник, плохо вас в академии учили, вы забыли слова Суворова: «Противника побеждают не числом, а умением». Мы единая сплоченная нация, в этом наша сила. У русских этого нет. Наша земля богата нефтью. Наш народ может так же богато жить, как Арабские Эмираты. Хватит под игом Москвы ходить. Предлагаю вам должность…

— Товарищ генерал, прошу извинения, что вас перебиваю, но от любой должности я отказываюсь. Я остаюсь в той армии, в которой я принял присягу. И нарушать ее как солдат не имею права.

Дудаев, взметнув бровями от негодования, сверкнул глазами и сквозь зубы процедил:

— Полковник, Ичкерия превыше всего. У вас нет родины. Вы мне больше не нужны.

Кархмазов, отдав ему честь, вышел. Поздно вечером он приехал домой. Во дворе у стола сидел отец. Умар сел рядом и рассказал отцу про разговор с Дудаевым.

— Ты поступил правильно. В стране он установил диктаторский режим. Это к добру не приведет… Ты там случайно сына своего не видел?

— А что он там делает?

— У Дудаева в личной гвардии служит.

— Ты же сказал, что он учится в институте!

— Учился, а сейчас служит.

— А почему до сих пор мне об этом не говорили?

— Я сам от этих парней, которые за тобой приезжали, узнал. Он же перестал к нам ходить. Мать не позволяет.

— Я завтра поеду к нему.

На следующий день Умар поехал в Грозный к сыну. Во дворце Дудаева он встретился со своим школьным другом Магомедом и попросил его разыскать сына. Через час Умар увидел сына. Два года его не видел. Аслан, улыбаясь, быстрыми шагами приближался к отцу. Умар поневоле залюбовался им. В кошачьей его походке чувствовалась скрытая сила, готовая в любое мгновение прыгнуть, как пантера. Высокий, атлетического телосложения, сын был копией отца.

Аслан подошел к отцу и крепко обнял.

— Ты маму видел? — заглядывая отцу в глаза, спросил Аслан.

— Да.

— Помирились?

Умар отрицательно покачал головой.

— Отец, я так хотел, чтобы вы помирились, — упавшим голосом произнес сын. — Поехали к маме, я вас помирю. Ведь она ждала тебя.

— Если бы ждала, не ушла и не опозорила бы меня, — хмуро сказал Умар.

— Она не виновата, это дед во всем виноват.

— Запомни, сынок, она носит не фамилию твоего деда, а мою, На все село она опозорила нашу фамилию Кархмазовых. У нас в роду не было такого позорного случая, чтобы жена от мужа ушла. Я этого не потерплю. Подаю на развод.

— Отец, прошу тебя…

— Нет, — резко оборвал он. — У меня к тебе два вопроса. Первый: почему ты обижаешь моих родителей? Почему перестал к ним ходить?

Опустив голову, Аслан молчал.

— А теперь слушай и заруби себе на носу. Если ты еще раз стороной обойдешь отцовский дом, то ты мне больше не сын.

— Больше не повторится.

— Второй вопрос, я надеюсь, ты уже знаешь. Почему без моего согласия пошел служить Дудаеву?

— Папа, это мой долг.

— О каком долге ты говоришь? В кого ты собираешься стрелять? В отца? Ты знаешь, что вчера я был у него и отказался от предложенной должности?

Аслан молча кивнул головой.

— Сегодня же напишешь рапорт об увольнении.

— Папа, уже поздно. Я присягу принял. Ты военный человек и должен меня понять.

Умар хотел резко отчитать сына, но понял, что действительно поздно. Аслан грустно посмотрел на него.

— Отец, я думал, мы вместе будем служить нашей родине.

— У меня, сынок, родина одна — Советский Союз. Пошли в город, посидим где-нибудь.

— Не могу, через час мы уезжаем на стрельбы.

— Раз не можешь, тогда иди, — недовольно сказал Умар и, резко повернувшись, пошел.

— Отец! — крикнул Аслан.

Он остановился и хмуро посмотрел на сына. Аслан подошел к нему.

— Я прошу тебя! Помирись с мамой. Вы мне оба нужны.

— Не знаю. Думаю, из этого ничего не выйдет,

— Отец, но ты же любишь маму. Ну прости ее.

По лицу Умара пробежала горькая улыбка.

— А если она к тебе приедет? Ты ее простишь?

— Она не приедет.

— А если приедет?

Умар пристально посмотрел на сына. Тот ждал ответа. Ему хотелось о многом с ним поговорить, но он лишь многозначительно произнес:

— Приедет, тогда видно будет.

Аслан обхватил отца руками, крепко прижал к себе.

— Вот увидишь, она приедет. Я хочу, чтобы вы снова были вместе.

— Мне тоже хочется этого, но одного желания мало. Ты лучше скажи, как у тебя с деньгами?

— Если хочешь мой похудевший карман пополнить звоном монет, я не против.

Умар, улыбаясь, сунул ему в карман деньги. Он крепко обнял сына. Не оглядываясь, пошел. Он не хотел, чтобы сын видел слезы в его глазах.

Через несколько дней Умар летел в Москву. Сидя в самолете, он думал об отношениях с женой. Он любил ее, но ответной любви не ощущал. Как-то спросил у нее: «Ты любишь меня?» Та, удивленно глядя на него ответила: «Раз я вышла за тебя замуж, значит, люблю». Ответила очень просто, будничным тоном. С годами он понял, что она превратилась в обыкновенную женщину, довольную тем, что живет в довольствии, имеет мужа и сына. Ему хотелось любви, хотелось сладких, сводящих с ума поцелуев, а их не было. Прикрыв глаза, он вспомнил последнюю встречу с Вероникой. От воспоминаний почувствовал, как тело напряглость в истоме. У него возникло желание полететь к ней. «Проведаю Русиных, полечу к ней», — в мыслях решил он.

Поднимаясь по лестнице дома, где жили Русины, он почувствовал волнение. Прошло больше года с того момента, когда он видел Наташу последний раз. Но никогда не забывал. Ему по-прежнему было больно за нее, как за женщину, у которой одновременно погибли муж и сын, и она осталась одна.

Дверь открыла пожилая старушка, мать Володи. Она подслеповатыми глазами посмотрела на него.

— Добрый вечер, Ольга Викторовна.

Она узнала его, пропустила в прихожую, прижавшись к нему, тихо заплакала.

— Проходи, пожалуйста, в зал, — вытирая слезы, произнесла она.

Она усадила его на диван, а сама стала накрывать стол.

— Ольга Викторовна, а где Алексей Романович?

Она застыла с тарелкой в руках.

— А разве ты не знал, что он умер?

— Как?

— Он ушел вслед за Володей и Андрюшей. После похорон сразу же захворал, а через месяц скончался. Теперь я жду, когда мне Бог позволит к ним уйти.

Он не решался спросить про Наташу, а она, словно читая его мысли, ответила:

— Она не живет здесь. Но обменяла свою ташкентскую квартиру на Москву. Живет на проспекте Гагарина.

— Как она?

— Не знаю. Мы не встречаемся, — сухо ответила она. — Ты кушай, остынет.

— Спасибо, Ольга Викторовна. Если вы не возражаете я поеду к Наташе.

— А может переночуешь у меня?

— Спасибо, Ольга Викторовна. У меня времени в обрез.

Наташа жила в высотном доме. На звонок никто не отзывался. Он постучал. Прислушался, но за дверью было тихо. Он позвонил соседям. Дверь открыла полная миловидная женщина. Она подозрительно посмотрела на высокого военного, но, заметив на груди Звезду Героя, вежливо спросила:

— Вам кого?

— Добрый вечер. Вы не подскажете, где ваша соседка Наталья Дмитриевна?

— А вы кто ей будете?

— Я друг ее покойного мужа.

— А что, ее дома нет?

— Звонил, но никто не отвечает.

— Ждите, она придет. Можете у меня подождать.

— Спасибо, я на улице подожду.

Умар повернулся, чтобы уйти, но женщина окликнула его:

— Одну минуточку!

Он повернулся к ней.

— Мне неудобно это говорить, не подумайте, что я наговариваю. Упаси Боже! Но я бы хотела, чтобы вы с ней поговорили. Раньше, когда она переехала сюда, мы с ней жили душа в душу… Между прочим, она про одного военного рассказывала, и мне кажется, что это вы, если вас зовут Умар. Я не ошиблась?

Умар, улыбаясь в знак согласия, молча кивнул головой.

— Так вот, жили мы душа в душу. Она прекрасная, чудесная женщина, но последние два месяца я ее не узнаю, она пристрастилась к спиртному. По этому поводу я с ней неоднократно разговаривала. Плачет, дает слово, что больше не повторится, но проходит день-два, снова пьет. Мужчин она в дом не водит. Правда, один военный постоянно ее домогается, но дверь она ему не открывает. У нее была богатая библиотека, все на водку променяла. Вы простите, что все это вам говорю, но я хочу, чтобы вы ей помогли. Еще немного, и она окончательно сопьется.

Умар вышел на улицу и стал прохаживаться по аллее. То, что он услышал от соседки, его ошеломило, такого он не ожидал. Он сел на лавочку у подъезда и стал ждать.

Глава девятая. ПАДЕНИЕ

После похорон мужа и сына Наташа вошла в дом и, глухо рыдая, бросилась на диван. С отъездом Умара она почувствовала полное свое одиночество. Ольгу Викторовну словно подменили. Она перестала разговаривать с Наташей. Алексей Романович заболел и целыми днями лежал у себя в спальне. Он редко выходил из комнаты. Наташа видела, как он тяжело переносит гибель сына и внука. Она хотела за ним поухаживать, но Ольга Викторовна запретила ей переступать порог спальни. С каждым днем жить с молчаливой свекровью становилось все труднее. Наташа почувствовала, что в гибели Володи она обвиняет ее, и однажды не выдержала, решила с ней поговорить начистоту.

— Мама, я хочу выяснить наши отношения. Так дальше жить нельзя. Почему вы избегаете меня? В чем я виновата?

Ольга Викторовна холодно посмотрела на нее и высокомерным тоном произнесла:

— Вы достаточно образованная женщина, чтобы самой догадаться.

— О чем догадаться? Неужели в гибели Володи и Андрея вы хотите обвинить меня?

— Именно так, — холодно сказала Ольга Викторовна.

Наташа, не веря своим ушам, смотрела на нее. Губы ее тряслись, она хотела ответить ей, но комок застрял в горле. По ее щекам покатились слезы.

— Как вы смеете? — тихо прошептала она.

— Как мать — смею. Да, в его гибели виновата только ты. Ты его не любила. Он страдал. Хотя он ничего не говорил, но я это видела по его глазам.

— Мама, вы не правы. Я любила и люблю его.

— Не надо красивых слов. Если бы любила, то в моем доме не устраивала бы любовные свидания с другими. И не делай, пожалуйста, удивленных глаз. Мне соседка все рассказала, как ты ночами мужчину принимала.

— Оля, прекрати! — раздался голос Алексея Романовича.

Опираясь о косяк двери, тяжело дыша, он возмущенно смотрел на жену.

— Прошу тебя, больше ни в чем ее не обвиняй. Володя любил ее и был счастлив. Это мы с гобой с самого начала допустили ошибку, что позволили ему стать военным. А виноват твой брат. Именно с его благословения Володя стал военным. А Наташу не трогай. Я не позволю…

Он схватился за сердце. Через месяц Алексей Романович у себя в постели тихо и незаметно скончался. После его смерти Наташа поняла, что дальнейшая жизнь с Ольгой Викторовной становится хуже пытки. Она собрала чемодан и поехала в Ташкент. Там у нее была трехкомнатная квартира. Прожив месяц, она почувствовала тоску, ее тянуло в Москву, где бы она могла сходить на могилу мужа и сына. Она решила обменять квартиру на Москву. Через месяц обмен состоялся. Друзья мужа помогли собрать и отправить контейнер. На железнодорожной станции, узнав, когда контейнер приедет в Москву, она полетела к матери. Думала, что все это время проведет с ней, но не вышло. Отчим не давал ей прохода. Когда он попытался ее прижать к стене и поцеловать, она вкатила ему пощечину и в тот же вечер уехала поездом в Москву. Квартира была пустая. Даже не на чем было спать. Вечером, постелив на пол привезенную с собой одежду, она попыталась заснуть, но лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Она думала о них… Лишь под утро, уставшая, задремала. Проснулась она от стука в дверь. Перед ней стояла незнакомая женщина и добродушно улыбалась.

— Здравствуйте! Я ваша соседка, Татьяна. Можно войти?

Наташа молча кивнула. Татьяна вошла и увидела сделанную из одежды постель.

— Вы что, на голом полу так и спали?

Наташа неопределенно пожала плечами.

— Значит, мы так решим: пока не приедет ваш контейнер, вы будете спать у меня. Никаких возражений, — заметив протестующий Наташин взгляд, опередила она. — У нас трехкомнатная квартира. Мы с Петей живем одни. Сейчас он в больнице, завтра я еду за ним. Дочь замужем, у нее своя квартира. А сейчас пошли ко мне, кофе попьем.

— Как-то неудобно, — тихо произнесла Наташа.

— Пошли, пошли! — подталкивая ее впереди себя, добродушно скомандовала соседка.

За чашкой кофе они ближе познакомились друг с другом. На следующий день Татьяна поехала за мужем. Когда она его привезла, муж, увидев красиво уставленный стол, покачивая головой, улыбаясь, произнес:

— Мне надо почаще болеть,

— Попробуй только! — пригрозила жена.

Через месяц пришел контейнер с мебелью. Соседи помогли Наташе обставить квартиру. Таня с восхищением смотрела на огромное количество книг. Наташа, заметив выражение ее глаз, не развязывая стопку книг Филиппа Карре, протянула ей.

— Возьми, прекрасные романы. Я дарю вам.

— Ой, что ты! — махая руками, испугалась Татьяна. — Даже не думай.

— Если не возьмете, я обижусь.

— Обижайся — не обижайся, но я не возьму. Библиотеку надо беречь. Это память от твоего мужа. Если не станешь возражать, я буду иногда их брать, чтобы почитать. Хорошо?

Наташа не возражала. Через неделю она пошла в больницу устраиваться на работу. Начальник отдела кадров, пожилая женщина, пробежав глазами по ее анкете, произнесла:

— За ответом зайдите завтра. Главврача сегодня нет, он на совещании.

— Спасибо, — произнесла Наташа.

Выходя из больницы, она посмотрела на хмурое небо. Поеживаясь от холода, пошла на остановку. Когда подошел автобус, неожиданно приняла решение поехать к Ольге Викторовне. Ей по-человечески было жалко старушку. Она ведь осталась совсем одна. Но Ольга Викторовна холодно посмотрела на Наташу и ледяным голосом, словно видела ее впервые, спросила:

— Вам кого?

— Мама, — тихо произнесла она.

— Вы ошиблись, — холодно сказала свекровь и закрыла дверь.

Наташа долго стояла перед закрытой дверью, ей не хотелось верить услышанному. Ей показалось, что у свекрови был какой-то странный взгляд. «О Господи, неужели она помешалась?» — испуганно подумала она и вновь надавила на кнопку. Но дверь Ольга Викторовна не открыла. Наташа собралась уходить, когда ее взгляд остановился на двери соседки. Она подошла и надавила на кнопку. В проеме двери показалась голова соседки. Та, увидев Наташу, попыталась улыбнуться.

— Здравствуйте, Наталья Дмитриевна! Вы приехали?

— Скажите, что я вам плохого сделала? Почему вы наговаривали на меня Ольге Викторовне?

— Вы меня обижаете. Ничего плохого про вас я не говорила. Просто сказала ей, что к вам какой-то военный приходил…

Наташа, не слушая ее, повернулась и стала спускаться по лестнице вниз. На улице она посмотрела на окна, увидела тень. Ольга Викторовна хотела открыть окно, крикнуть, чтобы Наташа вернулась, но злая сила удерживала ее, и чем дальше удалялась Наташа, тем сильнее ощущала она, что из жизни ее уходит последний человек, который связывал с сыном и внуком.

Наташа словно почувствовала на себе ее взгляд. Она не выдержала, повернулась, но Ольги Викторовны в окне уже не было.

Дома Наташа не находила себе места. Включила телевизор, но и он не помог. Хотела пойти к соседке, но передумала. Она подошла к серванту, из бара достала бутылку коньяку, налила полный бокал, взглянула на фотографии мужа и сына.

— Зачем вы одну меня оставили?

Молча выпила до дна и со всего размаха бросила бокал на пол. Раздался звон разбитого хрусталя. Она опустилась в кресло и по-детски жалобно заплакала. Потом вдруг почувствовала странное облегчение. Голова кружилась. Впервые после их гибели она не думала о них. Она встала, вновь взяла бутылку коньяка. Налив и выпив, хотела поставить бутылку в бар, но передумала, пошла на кухню. Нарезав колбасу и хлеб, села за стол. Впервые ощутила, что чертовски голодна. Закончив ужин, пошла в зал, включила телевизор. На экране выступал Ельцин. Она попыталась вникнуть в его речь, ко ее клонило ко сну. Незаметно для себя она заснула крепким сном и проснулась только к обеду. «В больницу опаздываю!» — молнией пронеслось в голове. Она вскочила и стала одеваться. Когда вошла в отдел кадров, женщина встретила ее словами:

— С вами хочет поговорить главврач Петров Александр Александрович. Он вас с утра ждет.

За большим полированным столом сидел представительный мужчина. Увидев ее, он встал и пригласил сесть. В руках он держал ее заявление. Он стал говорить о проблемах больницы, об утечке кадров. Наташа молча слушала его, опустив глаза, а когда подняла их, то сразу встретила его жадный взгляд. «Бабник», — подумала она. А главврач уже не в силах был оторвать взгляд от ее груди. Она сидела рядом с ним, и ее полуобнаженные полные груди сводили его с ума. Вдруг в голове у нее мелькнула озорная мысль: что если совсем обнажить грудь, чтобы он полюбовался ею? От этой мысли ей стало смешно, и она улыбнулась. Главврач это понял по-своему, и, не задумываясь, театрально отклонив голову назад, подписал ее заявление.

— Я думаю, что начало вашей трудовой деятельности в нашей больнице мы должны отметить. Как вы на это смотрите?

— Положительно, — поднимаясь из-за стола, спокойно ответила она. — До свидания.

В ответ он жадно посмотрел на ее покачивающиеся бедра. Когда она вышла, он глубоко вздохнул и языком провел по высохшим губам. «Чертовски хороша, — подумал он. — От ее фигуры с ума можно сойти». Из анкетных данных он уже знал, что она одинока. Мысленно строя планы насчет нее, самодовольно улыбаясь, он поднялся с кресла и, мурлыча какую-то песенку, вышел из кабинета.

Каждое воскресенье Наташа ездила на кладбище. Она приводила в порядок могилу мужа и сына, а после садилась рядом и долгими часами смотрела на их фотографии. Самым тяжелым для нее было время, когда она приходила домой. Ни телевизор, ни чтение не могли развеять тоску. Ночь для нее становилась кошмаром, и только с рассветом восстанавливалось душевное равновесие. На работу она шла как на спасение от невыносимой тоски.

Наташа давно заметила, что главврач больницы неравнодушен к ней, но вела себя так, как будто ее это не касалось. Она сидела у себя в кабинете, когда вошел главврач. Улыбаясь, он протянул ей букет цветов и коробку французских духов. Она вопросительно-строго посмотрела на него.

— Наталья Дмитриевна, у вас же сегодня день рождения! Решил первым вас поздравить.

Он подошел, положил перед ней цветы, взял ее руку и прикоснулся губами. Он долго не хотел отрываться от руки, Наташа вежливо отняла ее.

— Если не секрет, как вы проведете сегодня ваш день рождения?

— Дома, одна.

— И вам не будет скучно одной?

— Вы хотите составить мне компанию?

— Вы угадали мои мысли.

— А как на это посмотрит ваша супруга?

— Пусть это вас не беспокоит, она в санатории.

— Сожалею, но из этого ничего не выйдет. Я буду одна. В своем доме гостей не принимаю.

— Мы можем это отметить в ресторане.

Наташа отрицательно покачала головой.

— Наталья Дмитриевна, у вас сегодня такой замечательный день. Неужели вы не захотите ничем отметить его?

— Да, именно так.

— И все-таки вы подумайте над моим предложением. После работы я зайду за ответом.

— Не утруждайте себя, я уже сказала «нет».

— Наталья Дмитриевна, я…

Он не успел договорить. Дверь распахнулась, на пороге с цветами и шампанским, хором скандируя «С днем рождения!», стояла группа врачей-женщин. Увидев главврача, они смущенно замолчали. Петров, чтобы разрядить обстановку, весело произнес:

— Вы опоздали, я первый поздравил. Не буду вам мешать, я ухожу.

— Александр Александрович, останьтесь с нами, шампанского выпьем…

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня дела, всего вам хорошего, Наталья Дмитриевна.

Когда он вышел, женщины стали тепло поздравлять именинницу. Наташа была настолько тронута, что не выдержала и заплакала. В больнице она работала всего два месяца, но за это время успела у медперсонала снискать уважение. Спустя немного времени в кабинет вошли еще четверо врачей-мужчин. Один из них, бородач крупного телосложения, выпятив богатырскую грудь вперед, зычным голосом произнес:

— Дорогая, всеми уважаемая Наталья Дмитриевна! От имени всех мужчин нашей славной больницы, и, особенно, лично от меня…

— Олег Семенович, мы так не договаривались. Почему лично от тебя? — делая вид, что возмущен таким началом, спросил рядом стоящий с ним худощавый врач.

— Сергей Викторович, прошу не мешать, — толкнув его локтем, произнес оратор. — Я…

Он остановился на полуслове, словно забыв, что дальше должен был говорить. Сергей Викторович рассмеялся.

— Я же говорил тебе, что надо речь на бумаге изложить. Что влюбленно смотришь на нее? Виктория, ты посмотри на своего мужа! Он дар речи потерял.

— Я сказал тебе: не мешай, — рукой отодвигая его от себя, прогудел бородач. — Дорогая Наталья Дмитриевна…

— Это мы уже слышали, — вновь подколол Сергей Викторович.

Олег Семенович повернулся к нему.

— Еще одно слово — выставлю за дверь.

Тот, улыбаясь, сделав кроткое выражение лица, в знак согласия поднял руки вверх и, прикрыв глаза, стал ^дать, когда его коллега закончит свою речь. Но женщины не дали ему договорить. Весело смеясь, они забрали у них пакеты с продуктами. В считанные минуты стол был накрыт.

В конце рабочего дня раздался звонок. Наташа подняла трубку.

— Слушаю вас.

— Наталья Дмитриевна, это я, Петров. Как насчет моего предложения?

Некоторое время она молчала, обдумывая, как бы поделикатнее ответить отказом.

— Наталья Дмитриевна, вы меня слышите?

— Да, слышу. Александр Александрович, я не могу и не хочу. Вы это должны понять.

Не дожидаясь его реакции, она положила трубку, быстро вскочила, на ходу надевая кожаное пальто, вышла из кабинета. На улице остановила такси и поехала на кладбище. Она села на лавочку и грустно посмотрела на фотографии в мраморных плитах.

— Мои дорогие! У меня сегодня день рождения. Вы не забыли поздравить меня?

Словно живые, они смотрели на нее. Она сидела долго и не заметила, как нс дошел ночной сторож.

— Гражданочка, пора домой идти.

Приподняв голову, она посмотрела на него.

— Почему так жестоко устроен мир?

Сторож ничего не ответил, лишь неопределенно пожал плечами.

Домой она пришла поздно. Не успела принять душ, как раздался звонок. Накинув на себя халат, на цыпочках подошла к двери и заглянула в глазок. Перед дверью стоял главврач Петров. Осторожно отступая назад, она ушла в спальню. Несколько раз прозвенел звонок, потом раздался стук. С каменным выражением лица она смотрела на себя в зеркало.

— Никогда этому не бывать! — прошептали ее губы.

Стук прекратился. Неслышно ступая, она подошла к окну. Внизу стояла машина главврача, а спустя несколько минут из подъезда вышел он. Не успел он отъехать, как вновь раздался звонок. Ей не хотелось подходить к двери, но голос соседки позвал ее. Она открыла. Перед ней стояли Татьяна с мужем.

— Слава Богу! Ты дома.

Наташа пригласила их войти. Петр, откашливаясь, хотел что-то ей сказать, но, передумав, молча протянул цветы. Татьяна сердито посмотрела на мужа.

— Хоть бы слово сказал, словно в рот набрал воды. Наташенька, милая, от всего сердца поздравляем тебя с днем рождения, и дай Бог, чтобы в твой дом вошло счастье. Прими наш скромный подарок.

Наташа растроганно обняла ее.

Однажды, просматривая альбом сына, она увидела фотографию, где Андрюша стоял в обнимку с Олесей. Отложив фотографию, она задумалась. «А вдруг?» Она вскочила и нервно стала ходить по комнате. В голову все назойливее лезла мысль, что возможно Олеся ждет от Андрея ребенка. Сердце бешено колотилось, в висках отбойным молотком стучал пульс. Она опустилась на колени, сложила руки на груди и, обращаясь к Всевышнему, тихо прошептала:

— О Бог ты мой! Сжалься надо мной, дай мне последнюю надежду — внука увидеть.

До самого утра она не сомкнула глаз, ждала рассвета.

Она решила поехать к Олесе в Киев, внушив себе, что Олеся беременна, а может уже и родила ребенка. От этой мысли ее бросило в жар. Утром она позвонила Ольге Викторовне. В трубке долго были слышны длинные гудки, она уже потеряла надежду, но трубку все-таки взяли.

— Мама, здравствуйте, это я.

— Что вам угодно? — раздался ледяной голос свекрови.

— Мама, пожалуйста, выслушайте меня. У Андрюши в Киеве была девочка. Олеся, я тебе о ней говорила, они хотели пожениться. Может, она ребенка ждет?

В трубке было тихо.

— Мама, умоляю вас, не молчите. Может, она звонила?

— Нет, — ответила свекровь и сразу же раздались короткие гудки.

На работе Наташа написала заявление на отпуск без содержания и пошла к главврачу. Петров, прочитав ее заявление, вежливо произнес:

— Сожалею, но отпуск предоставить не могу. Вы сами видите, как больница задыхается от нехватки медперсонала.

— Александр Александрович, всего на несколько дней.

— Не могу.

— Вы все можете, просто не хотите забыть, как стояли возле моей двери.

— Я думаю, это не повод для моего отказа. Ситуация такова…

Наташа, не слушая его, взяла заявление и на обороте написала новое — об увольнении. Она молча положила заявление перед ним и, не дожидаясь его реакции, направилась к двери. Он ее окликнул:

— Наталья Дмитриевна, зачем вы так? Идите в отпуск, разрешаю.

— Спасибо, — ответила она.

В Киеве Наташа без труда нашла дом, где жила Олеся. Дверь открыла небольшого роста миловидная женщина.

— Здравствуйте. Можно Олесю увидеть?

— Проходите, пожалуйста. Сейчас я ее позову. Олеся!

— Что, мамуля? — раздался голос откуда-то изнутри квартиры.

— К тебе пришли.

В прихожей появилась Олеся. Увидев Наташу, она растерялась. Наташа непроизвольно посмотрела на ее живот. Признаков беременности не было, но она еще не теряла надежды. Олеся подошла к ней.

— Здравствуйте, Наталья Дмитриевна. А где Андрюша?

Наташа почувствовала головокружение, и чтобы не упасть, прислонилась к стене.

— Вам плохо? — забеспокоилась Олеся.

Она молча кивнула. Олеся, поддерживая ее под руку, повела в зал, посадила на диван. Мать принесла стакан воды. Немного погодя Наташа пришла в себя. Оглядываясь по сторонам, она глазами искала коляску, но ее не было. Олеся сидела рядом.

— Наталья Дмитриевна, где Андрюша? Почему он не пишет?

Увидев в ее глазах слезы. Олеся поняла, что с ним что-то случилось.

— Нет. Пожалуйста. Нет, — покачивая головой, взмолилась девушка.

Наташа в подтверждение ее догадки молча склонила голову…

Она возвращалась назад. Была потеряна последняя надежда, которая могла бы восполнить живым существом память о сыне. Она вспомнила слова Олеси: «Я хотела от него ребенка, но он даже не притронулся ко мне. Сказал, что этого нельзя делать до свадьбы. Зачем я его послушалась?»

Домой Наташа приехала поздно вечером. Не раздеваясь, из бара достала коньяк, налила полный бокал и залпом выпила. С бутылкой в руке опустилась на диван и снова выпила. Она пила, чтобы заглушить свою боль…

Полковник Жиров, работая в министерстве обороны, одним из первых узнал, что племянник маршала Чеботарева, комбриг полковник Русин вместе с сыном погиб. Внешне эту весть он принял со скорбью, а в душе злорадно улыбнулся. Через месяц маршала Чеботарева по состоянию здоровья перевели в «золотой эшелон» отставных маршалов и генералов.

Жиров все время думал о Наташе, рвался к ней, но останавливал себя. «Не спеши, — говорил он себе, — еще рано, потерпи». И он терпеливо ждал своего часа. Прошло полгода. Все это время он искал удобный предлог для встречи. Однажды на вечеринке у товарища он повздорил с женой. Жене сказал, что уходит домой. Гости стали его уговаривать, чтобы он остался, но он ушел. На улице остановил частную машину и поехал к Наташе. На звонок дверь открыла пожилая женщина.

— Добрый вечер, я сослуживец Володи, хотел бы увидеть Наталью Дмитриевну.

— Она здесь не живет, — холодно глядя на него, ответила женщина.

— А как мне ее найти?

— Это ваши проблемы. — Дверь закрылась.

На следующий день он позвонил в Ташкент в отдел кадров Среднеазиатского военного округа. Там ему сообщили, что Наталья Дмитриевна Русина поменяла квартиру на Москву. Спустя два часа у него на руках был ее адрес. Он с нетерпением ждал конца рабочего дня. Подходя к дому, где она жила, остановился. Он боялся, что она вновь отвернется от него. «Надо искать повод», — подумал он и повернул назад.

Идея пришла неожиданно, ее подсказала жена. Она попросила его на Пасху сходить на кладбище к могиле ее отца. Сославшись на занятость на работе, он отказался. Утром рано он сказал жене, что едет на работу, а сам купил цветы и поехал на кладбище, где был похоронен Русин. Он был уверен, что она обязательно придет. Узнав у сторожа, где могила Русиных, он направился туда. Народу на кладбище было мало. Был ранний час. Стоя в стороне, он всматривался в людей, которые шли по аллее, а когда издали увидел ее, быстро направился к могиле.

Подходя к могиле мужа и сына, Наташа увидела мужчину, который укладывал цветы на мраморную плиту. «Наверное, сослуживец Володи», — растроганно подумала она, но, узнав Жирова, неприятно удивилась. Жиров, увидев ее, выпрямился и, потупив глаза, кротко произнес:

— Я искренне сожалею, что они погибли.

Наташа молчала, она не знала, что ответить. Из дипломата он достал бутылку водки, две рюмки и закуску, поставил на скамейку. Разлив по рюмкам водку, одну подал ей.

— Я виноват перед ним. Порою меня совесть мучит, что я по отношению к нему поступил предательски. Прости, Владимир Алексеевич, — поворачиваясь к могиле, произнес он и, чуть отлив из рюмки водку на могилу, выпил.

Говорил он так искренне, что она с благодарностью посмотрела на него. Он сел на лавочку и в скорбном молчании смотрел на могилу. Посидев немного, встал.

— Я пойду, не буду тебе мешать. Если помощь понадобится, позвони мне на работу. Я буду рад тебе помочь. До свидания, Наташа.

Она смотрела ему вслед. Он все дальше и дальше удалялся от нее, а потом затерялся в потоке людей. Она не видела, что на его лице уже играла улыбка.

Прошел месяц. Однажды вечером раздался телефонный звонок. Наташа лежала на диване. Она попыталась подняться, но тут же обессиленно откинулась на диван. Голова от выпитого вина гудела. Телефон продолжал звонить. Она с трудом поднялась, пошатываясь, пошла в прихожую, взяла трубку.

— Слуша-ю, — протяжно произнесла она.

— Наталья Дмитриевна, это вы? — спросил мужской голос.

— Да, это я.

— Наташа, здравствуй, Жиров говорит.

Оторвав трубку от уха, она тупо уставилась на мембрану, словно пытаясь понять, кто такой Жиров.

— Наташа, ты слышишь меня?

Встряхнув головой, она приложила трубку к уху.

— Наташа…

— Я слу-ша-ю…

— Как у тебя дела?

— У меня?

Жиров по интонации голоса догадался, что она пьяна. Это его обрадовало, и он уже мысленно представлял встречу с ней.

— Наташа, я сейчас приеду к тебе, ты не возражаешь?

Она силилась понять, что он хочет от нее, но не могла.

Положив трубку, придерживаясь стены, она пошла в спальню и, не раздеваясь, упала на кровать. Спустя час в прихожей раздался звонок, но она не слышала. А звонок настойчиво звонил. Жиров кулаком постучал по двери. По коридору эхом прокатился глухой отзвук. Соседняя дверь открылась, в проеме показалась женская голова.

— Вам кого? — спросила она.

— Наталью Дмитриевну.

— Она уехала.

— Как уехала? Минут тридцать тому назад по телефону с ней разговаривал.

— А она вот только сейчас уехала, — не моргнув глазом соврала соседка.

Жиров хмуро окинул ее взглядом, хотел что-то сказать, но та закрыла дверь.

На следующий день, стоя у подъезда, он ждал ее. Наташа, подходя к дому, издали увидела высокую фигуру военного. Она сразу узнала его. Хотела повернуть назад, но он тоже увидел ее и пошел навстречу.

— Здравствуй, Наташа.

В ответ она молча кивнула головой.

— Решил проведать тебя. Как твои дела?

— Спасибо, у меня все хорошо.

— Можно, я к тебе зайду? Посидим, поговорим. Я шампанское взял.

— У меня времени нет, я очередь в парикмахерскую заняла, боюсь опоздать.

— Наташа, если бы ты знала, как я…

— Не надо, — оборвала она и хотела пройти мимо, но он взял ее за руку.

— Наташа…

— Если у тебя есть хоть капелька сострадания, оставь меня в покое. Во мне все мертво. Как мужчина ты это должен понять.

Он стоял и смотрел ей вслед. Хотел идти за ней, но передумал. «Ничего, рано или поздно, все равно ты будешь моей», — мысленно произнес он.

Спустя месяц он вошел к ней в кабинет. Увидев его, Наташа растерялась. Он положил на стол букет роз.

— Не ругайся. Просто зашел тебя повидать. Раз домой не приглашаешь, то посижу у тебя в кабинете.

— Юра, неужели ты не можешь понять? Я не в силах приказать сердцу, чтобы у меня вновь появились к тебе чувства.

— И не надо приказывать, достаточно моих чувств. Все эти годы ты была в моем сердце.

— Ты забыл, что когда-то я побежала за тобой, а ты меня, как собачонку, оттолкнул от себя? Почему тогда ты меня из своего сердца выбросил?

— Тогда для меня это было просто увлечение. Потом стало все иначе.

— И сейчас хочешь сказать, что ты любишь меня?

— Да, Наташа.

— Не обманывай себя и меня. Вся твоя любовь в твоих штанах. Тебе не дает покоя мое тело. Я по твоим глазам это вижу.

— Наташа, зачем так жестоко? Ты же знаешь, что это не так.

— Если бы знала, не говорила бы. Кривить душой я не могу. Да, тогда я действительно любила тебя, но ты плюнул мне в душу. Этого не могу забыть. Ко мне пришла любовь, но слишком поздно, и Бог наказал меня за это. Ты должен понять: я не могу изменить Володе. Он рядом со мной. Он смотрит на нас.

Увидев ее фанатично горящие глаза, Жиров вздрогнул. Какой-то неприятный холодок пробежал по телу. Он встал и молча вышел из кабинета. Больше двух месяцев Наташа не видела его, думала, он забыл ее, но ошиблась. Накануне дня 8 Марта, войдя к себе в кабинет, увидела огромный букет роз. Она сразу догадалась, что он от Жирова. В подтверждение минут через двадцать раздался телефонный звонок.

— Наташа, с праздником. Я люблю тебя, — и, не дожидаясь ее реакции, он положил трубку.

Она, слушая короткие гудки, усмехнулась. А на другом конце провода Жиров, самодовольно ухмыляясь, откинув голову к спинке кресла, строил планы, как добиться своего.

Как-то вечером, возвращаясь с работы, Наташа не успела открыть дверь, появилась соседка. Татьяна подошла к ней.

— Здравствуй, Наташа.

Она молча кивнула головой. Татьяна сразу догадалась, что она «с запашком»: Наташа никак не могла просунуть ключ в замок и старалась не смотреть на Таню. Наконец дверь открылась. Они вошли в дом. Наташа пошла на кухню, из полиэтиленовой сумки достала бутылку вина, поставила на стол. Открыв холодильник, вытащила тарелку с мелко нарезанной колбасой, которая от давности скрючилась. Татьяна стояла у двери, смотрела на все это. Наташа, уловив ее взгляд, повернулась к ней.

— Будешь ругать? Не надо.

Она разлила вино в бокалы, протянула ей.

— Я не буду пить. Наташенька, может не надо?

Та, отрицательно покачав головой, выпила. Откусив кусок колбасы, взяла бутылку пошла в зал, села на диван. Напротив на стене, окаймленные черной лентой, висели портреты мужа и сына. Ее глаза наполнились слезами. Таня подсела рядом, погладила ее руку. Наташа, упав к ней на грудь, глухо зарыдала. Выплакав все слезы, она снова взялась за бутылку. Рука, разливавшая вино, дрожала.

— Наташа, не пей больше. Хватит! — умоляюще сказала соседка.

Но та, не слушая ее, выпила.

— Зачем ты это делаешь? Ты посмотри на себя. На кого ты похожа? Наташенька, милая, одумайся. У тебя вся жизнь впереди. Ты же еще молода. Может быть встретишь человека, семью создашь.

Наташа пьяно улыбнулась и, обняв Татьяну за шею, поцеловала в щеки.

— Ничего я уже не создам. И никто уже больше меня не коснется, а пить, я обещаю тебе, больше не буду. Все, с сегодняшнего дня завязала…

Таня смотрела на нее, а душа от сострадания сжималась. Наташа все говорила и говорила, потом легла на бок и, поджав ноги под себя, заснула. Несколько дней она сдерживала себя. После работы допоздна чистила и мыла квартиру. В работе пыталась заглушить тоску, но та оказалась сильнее ее. Бросив гладить белье, она открыла бар, но там ничего не было. Она взяла сумку и стала пересчитывать деньги, но их тоже не было. Жажда выпить мучила все сильнее. Ее взгляд остановился на серванте, где стоял хрусталь. Она взяла вазу, положила в сумку, оделась и вышла на улицу. Через час вернулась. Из сумки вытащила бутылки. Выпив сразу стакан водки, она почувствовала облегчение. Сидя на диване, она взглянула на портрет мужа. Ей показалось, что он с укором смотрит на нее.

— Что смотришь?.. — в истерике закричала она. — Я же просила тебя, умоляла: останься, не уезжай в свой проклятый Афган. Почему ты не послушался меня? Ответь! Что ты молчишь? Ну хоть одно слово скажи…

По ее щекам катились слезы. Она снова налила водки и выпила. Немного погодя она уже спала мертвым сном, сном спасения от невыносимой тоски одиночества…

Умар посмотрел на часы, время приближалось к полуночи, а Наташа не появлялась. Недалеко от него остановилась молодая парочка. Не стесняясь и не обращая на него внимания, они, стоя в обнимку, сочно целовались. Девушка буквально висела на парне. Потом они закурили. Девчонка, как мужчина, глубоко втягивая дым, пускала колечки. У Умара возникло желание подойти к ней и отодрать уши. Он уже собрался встать, как возле подъезда остановилась иномарка. Из машины вышла женщина. Умар сразу узнал ее, это была Наташа. Водитель тоже вышел из машины, подошел к ней.

— Может, пригласишь на чашечку чая?

— Нет, — ответила она и, пошатываясь, направилась в подъезд.

Мужчина пошел за ней. Она остановилась, повернулась к нему.

— Я сказала «нет».

— Наташа! — Он схватил ее за локоть.

Она попыталась вырваться, но мужчина крепко держал ее.

— Пусти, больно же…

— Будет еще больнее, — угрожающе произнес он. — Мне надоели твои постоянные обещания.

Умар вскочил, подошел к ним.

— Отпусти!

Мужчина, повернув голову, угрюмо посмотрел на военного. Он хотел что-то сказать, но, оценив его мощную фигуру и сверкающую Звезду на груди, отпустил локоть Наташи и молча направился к машине. Наташа, не веря своим глазам, смотрела на Умара.

— Умарчик, — прошептали ее губы.

Он подошел к ней, притянул к себе. Она глухо зарыдала.

— Где ты был? Почему так долго молчал?

Ее трясло от рыданий. Он гладил ее волосы и не знал, что ответить. Поддерживая под руку, повел домой.

В прихожей Наташа, стесняясь его, пыталась устоять на ногах, но это ей удавалось с трудом.

— Проходи, только не обращай внимания, у меня не убрано. Я сейчас тебе поесть приготовлю.

Сбросив сумочку с плеча, на ходу скидывая туфли, придерживаясь стены, пошла на кухню. После разговора с соседкой Умар подготовил себя к любой встрече, но, увидев Наташу в таком состоянии, пришел в ужас: чего-чего, а этого он не ожидал. Квартира была почти пустая. В книжных шкафах на полках стояло всего несколько книг. В зале в зеркальных шкафах было пусто. Он подошел к портрету друга, тот, словно живой, смотрел на него. Из кухни раздался грохот. Он побежал туда. Наташа, лежа на полу, плакала. Он поднял ее на руки, отнес в зал, уложил на диван. Она глухо рыдала. Постепенно рыдания стихли. Умар притронулся к ее плечу.

— Наташа! — Но она не отзывалась.

Он перевернул ее на спину, она спала. Из спальни он принес одеяло, накрыл ее, а сам пошел на кухню. На столе стояла тарелка с нарезанным хлебом. Заглянул в холодильник. Кроме пакета с прокисшим молоком, там ничего не было. Всюду валялись пустые бутылки. В квартире стоял винный запах. Он вышел на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Стоявший в углу полиэтиленовый мешок был набит бутылками.

Умар отсутствующим взглядом смотрел на поток проносящихся по магистрали машин. Город жил своей жизнью. У каждого были свои радости и печали. Он вернулся в зал. Наташа, по-детски сложив руки под голову, спала. Он подошел к телевизору, включил. Телевизор не работал. Тогда он выключил свет, опустился в кресло. Ни о чем ему не хотелось думать, на душе было муторно. Возникло страшное желание выпить и не просто выпить, а напиться так, чтобы обо всем забыть. «В бою мне было намного легче», — с горечью подумал он. Умар понимал состояние Наташи и ни в чем ее не упрекал. Только настоящая любовь могла толкнуть ее на такой шаг. Немного посидев, он встал, направился на кухню. Включил свет. На кухне хозяйничали тараканы. Некоторое время он молча смотрел на раковину с грязной посудой, потом, засучив рукава, занялся уборкой. Три с половиной мешка пустых бутылок вынес он из квартиры. Закончив уборку, подошел к Наташе. Она по-прежнему крепко спала. Он вышел. На дороге остановил машину.

— Слушай, браток, — обратился он к водителю, — мне бы в ночной магазин, продукты купить.

— Садитесь, но с вас…

— Я заплачу столько, сколько нужно, — оборвал он.

Молодой парень, искоса бросив взгляд на Звезду, включил скорость и, лавируя между рядами машин, понесся по трассе.

Через час Умар вернулся. Открыв дверь, прислушался. В квартире было тихо. Осторожно ступая, он направился на кухню. Выложил из сумки продукты, набил ими холодильник и стал готовить еду. Лишь под утро, накрыв на стол, он опустился в кресло. На его лице сияла довольная улыбка. Незаметно он задремал. Проснулся он от прикосновения. Перед ним на коленях стояла Наташа. Глаза у нее были опухшие. Он вновь прикрыл глаза и в приказном тоне произнес:

— Даю тебе ровно полчаса. Через тридцать минут я должен увидеть перед собой ту очаровательную женщину, которую любил Володя.

— Но, Умарчик… — запротестовала она.

— Я повторять не буду. Все, время пошло.

Он вновь заснул и проснулся от ее прикосновения. Перед ним стояла красивая, очаровательная Наташа.

— Какая ты красивая, — вставая, тихо произнес он и поцеловал ее в щеку.

Он увидел, как ее глаза стали наполняться слезами.

— Только без слез! Я не хочу тебя видеть слезливой. С твоего позволения, я приму душ, и мы с тобой позавтракаем. Ты не возражаешь?

Она молча кивнула. По ее глазам он видел, что она хочет что-то сказать.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Не надо. Я прекрасно тебя понимаю. У меня самого на душе кошки когтями скребут. Улыбнись, еще ничего не потеряно. Мы с тобой еще повоюем.

После ванны он пошел на кухню. Наташа с опущенной головой сидела за столом. Он сел напротив.

— Сегодня воскресенье. Если не возражаешь, я изложу свой план проведения этого дня. Первое: пойдем в парикмахерскую, ты сделаешь себе прическу и маникюр. Пока будешь сидеть там, я поеду в Большой театр, куплю билеты. А после театра посидим в ресторане.

Он замолчал. Наташа поняла, что он не договаривает.

— А что второе? — тихо спросила она.

— Второе, Наташенька, то, что я поеду в свою бригаду.

— Ты откуда едешь?

— Из дома еду. Заехал специально тебя повидать.

— Как Люба, сын?

— Плохо, Наташа. Наверное разведемся.

Наташа пытливо посмотрела на него.

— Неужели так серьезно?

— Думаю, да.

— А в чем причина?

— Родовые взаимоотношения.

— Может, все еще уладится?

— Навряд ли. Откровенно говоря, мне Любу жалко. Я по ее глазам видел, что она страдает. Писал ей, чтобы приехала ко мне, но она этого не сделала. И самое обидное, когда я лежал в госпитале и написал ей, что ранен, жду ее, так знаешь, что она ответила? Даже в голове не укладывается. «К чужим мужчинам я не езжу». Это я чужой. Ведь мы еще даже не развелись. Я же отец ее ребенка, а она меня сделала чужим. Это не только глупо, а дико. После этого я не хотел ее видеть, но Володя настоял, чтобы я помирился. Помирились, думал, все недоразумения позади. Забрал ее к своим родителям. А сейчас приезжаю — она опять к своим ушла. Я мужчина или нет? Сына жалко. Он тяжело переживает за нас, не хочет нашего развода. Сказал, что поедет к матери, поговорит с ней, и она приедет ко мне. Я пообещал ему, что если приедет, то помиримся. Но из этого ничего не выйдет. Ее отец не отпустит. Это он воду баламутит. Он никак не может простить мне, что я воевал против их братьев-мусульман. Вот такие дела, Наташа.

— Умар, я поеду к ней, поговорю…

— Ничего из этого не выйдет. У нас драконовские обычаи и законы, переступить их не так просто… Все, на эту тему больше ни слова! Что будет, то и будет.

— Умар, за любовь надо драться, ты же сам об этом говорил.

Он грустно посмотрел на нее.

— А есть ли эта любовь?

Наташа притронулась к его руке.

— Люба приедет к тебе.

Умар, словно сбрасывая с себя груз тяжелых воспоминаний, улыбнулся.

— Я чертовски есть хочу!

Он ел, а она, подперев кулаком подбородок, смотрела на него.

— Если Люба к тебе не приедет и ты разведешься с ней, я выйду за тебя замуж, — неожиданно будничным голосом произнесла Наташа.

Умар поперхнулся. Кусок застрял у него в горле.

— Ты в своем уме? Он же убьет меня.

— Кто? — машинально спросила она.

— Как кто? Твой Владимир.

Грустная улыбка пробежала по ее лицу.

— Все шутишь?

— Нет. Мне кажется, что он сейчас смотрит на нас.

— Умар, прекрати.

Он увидел, как у нее побледнело лицо.

— Знаешь, что я тебе скажу? Перед тем, как что-нибудь делать, посоветуйся с ним. Он тебе подскажет, как правильно поступить.

Она кивнула в знак согласия, немного помолчала.

— Умар, я не хотела тебе говорить, но больше не могу. Если я сейчас не скажу, боюсь будет поздно, и я совершу непоправимую ошибку. Меня постоянно преследует полковник Жиров. Проходу не дает.

— Чего он от тебя хочет?

— Того, чего все мужчины хотят.

— Погоди, Наташа, как, ты сказала, его фамилия?

— Жиров.

— Он случайно не в кадрах министерства обороны работает?

— Да, он там работает.

— Я его знаю, про него мне Володя рассказывал, что когда-то служили вместе и поссорились.

— А из-за чего поссорились, он не сказал?

— Нет.

— Из-за меня.

Умар вопросительно посмотрел на нее.

— Да, Умар, он тогда ухаживал за мной. Однажды Володя увидел нас вместе и чуть не убил его. А теперь он мне покоя не дает.

— Вот подлец! Володя был прав, анонимку он писал.

— Какую анонимку?

— Представление на Героя на нас двоих послали, мне присвоили, а ему нет. Из ЦК приезжал представитель, вел расследование по фактам, указанным в анонимке. Все оказалось липой. Володя очень переживал, думал, что анонимку написал кто-то из его подчиненных. Когда меня вызвали в Москву для вручения Звезды, я зашел в отдел кадров и вот гам встретил этого Жирова. А когда я Володе упомянул его фамилию, он стукнул кулаком по столу и сказал: «Теперь я знаю, кто на меня анонимку написал!» Знаешь, он так обрадовался, а я не мог понять, чему он рад. Только потом до меня дошла причина его радости… А он мне о тебе и Жирове не говорил. Я ни разу от него не слышал в твой адрес ни одного плохого слова. Он любил тебя по-сумасшедшему. Лично я на такую любовь не способен.

— А Люба?

— Честно говоря, не знаю. Была любовь или нет, я сейчас не пойму. Нас же родители поженили. Я ее до этого мельком видел. Ни разу не встречался. Отец сказал, что есть хорошая девушка и он хочет меня на ней женить. Вечером мы пошли к ним, и сделка состоялась. Вот и вся любовь.

— А кроме нее ты кого-нибудь любил?

— Клянусь правым своим сердцем, никого! — положа руку на правую сторону груди, ответил он.

— А если левым сердцем? — лукаво поглядывая на него, спросила Наташа.

— Оно у меня сейчас приболело и им нельзя клясться.

— А мне кажется, что к тебе тоже придет любовь.

— Нет. Наташа, никакой любви не хочу. Я по горло сыт… Ну все, давай собирайся.

Перед выходом из дома Умар пристально посмотрел на нее.

— Ответь, только честно: как у тебя с деньгами?

— Спасибо, они у меня есть, — стараясь не смотреть на него, ответила она.

— Покажи.

— Умар, я сказала, они у меня есть.

— А я говорю, покажи.

Она отрицательно покачала головой. Он молча забрал у нее сумочку. Там было пусто. Из кармана достал деньги, половину положил в сумочку.

— Умар, прошу тебя, не надо.

Не слушая ее, он подал ей сумочку и, открыв дверь, пропустил вперед.

На следующий день он попрощался с ней и поехал на аэровокзал. Без труда он купил билет на Ташкент и поехал в министерство обороны. Когда он зашел в кабинет, полковник Жиров удивленно посмотрел на посетителя. Звезда героя заставила его приподняться с кресла. Улыбаясь, он подошел к полковнику, протянул руку.

— Я рад видеть Героя в своем кабинете.

Кархмазов, не подавая руки, хмуро посмотрел на него. Жиров убрал руку, сел в кресло.

— Чему я обязан? — сухо спросил он.

— Я полковник Кархмазов. В прошлом году был у вас по поводу присвоения звания Героя Советского Союза полковнику Русину. Вы мне сказали, что на него была написана анонимка. Я бы хотел узнать, откуда взялась эта анонимка?

На лице Жирова появилась тонкая улыбка.

— Если бы анонимщик подписался, я на ваш вопрос ответил бы.

— Вы прекрасно знаете, кто написал.

— Полковник…

— Не полковник, а товарищ полковник. — резко оборвал Кархмазов.

— Ну хорошо, — примирительно произнес Жиров, — пусть будет по-вашему. Так вот, товарищ полковник, чтобы вы знали, никакого отношения к анонимке я не имею. Анонимка написана в отдел ЦК, вот туда и обращайтесь. Там вам дадут исчерпывающий ответ. А сейчас извольте покинуть мой кабинет.

— Анонимку написал ты.

— Что вы себе позволяете? — вскакивая с кресла, угрожающе произнес Жиров. — Нацепили Звезду и думаете, что вам все позволено? За оскорбление вы мне ответите.

Сжимая кулаки, Умар вплотную подошел к нему.

— Ты, кабинетная крыса, слушай и заруби себе на носу. Если не оставишь в покое Наталью Дмитриевну Русину, то я из тебя отбивную котлету сделаю. Понял? Забудь дорогу к ней. Я не Русин, который тебя тогда не задушил. Если она мне скажет, что ты опять к ней приставал, прилечу — и из этого кабинета без парашюта вылетишь. Это я тебе обещаю. И не смотри на меня такими глазами. А анонимку написал именно ты. Когда он узнал, что ты здесь работаешь, сразу же догадался, что это твоих рук дело. В дерьме тебе надо утопиться. В царские времена я бы тебя на дуэль вызвал, а сейчас дуэли нет, потому что честь офицера такими, как ты, и тебе подобными в грязи растоптана,

Он вышел из кабинета и с такой силой захлопнул дверь, что генерал, проходивший мимо, остановился и строго посмотрел на него.

— Товарищ полковник… — недовольно начал он.

Но Кархмазов, сверкнув на него бешеными глазами, не останавливаясь, зашагал по коридору. Генералу от такого взгляда стало не по себе.

Жиров налитыми кровью глазами посмотрел ему вслед. Его охватил страх, что полковник тут же пойдет к начальству и расскажет про анонимку и про Наташу. Он подошел к окну. Из его кабинета был виден парадный подъезд. Через несколько минут из подъезда вышел Кархмазов. Жиров, облегченно вздохнув, опустился в кресло. На лбу выступили капельки холодного пота. Налив в стакан воды, жадно стал пить. Край стакана стучал по зубам.

Кархмазов, выйдя из здания министерства обороны, посмотрел на небо, глубоко набрал полной грудью свежего воздуха и, улыбаясь, зашагал в сторону метро. Настроение было прекрасное, он словно выполнил свой долг перед другом и Наташей. Вечерним рейсом он полетел в Ташкент. Сидя в самолете, прикрыв глаза, он вспомнил ее слова: «Если Люба к тебе не приедет, я выйду за тебя замуж». И, словно отвечая самому себе, он отрицательно замотал головой…

В Ташкент он прилетел утром. В аэропорту хотел позвонить в бригаду, чтобы прислали машину, но в последний момент передумал. В голове неожиданно возникла идея. Так рано в бригаде его никто не ждал, решил появиться внезапно ночью и посмотреть, как поставлена служба. До вечера он решил побродить по городу.

Ташкент есть Ташкент. Он вспомнил слова Закирова «Ташкент, Ташкент… ты младший брат». Старшим братом считалась Москва. Ташкент отличался от Москвы не только фонтанами и морем цветов, но и улыбками людей. В Москве было больше озабоченных лиц, редко звучал на улице смех, а здесь у людей просто сияли лица. Умар шел по тротуару и чувствовал на себе доброжелательные взгляды людей, на душе было приятно и радостно. Жизнь била ключом. Впереди него шла женщина. Она несла в руках сумку. По наклону ее тела он понял, что сумка тяжелая. Ускорив шаг, догнал ее.

— Позвольте, я вам помогу?

Повернув голову, женщина увидела высокого военного со Звездой Героя на груди. Мило улыбаясь, она протянула ему сумку. Умар сразу оценил достоинства женщины. Она была чертовски хороша. Когда подошли к дому, где она жила, женщина взяла сумку и, томными глазами глядя на него, произнесла:

— Первый раз в жизни вижу рядом настоящего Героя.

— Если вы меня пригласите к себе на чашечку кофе, то у вас будет возможность даже рядом с Героем посидеть. Только с условием, если вы свободны.

В ответ она засмеялась и пошла. Умар стоял и смотрел на ее красивую фигуру. С сожалением вздохнув, что она не пригласила его, хотел уйти, но женщина в это время оглянулась. Увидев, что он стоит и смотрит в ее сторону, она поставила сумку на землю. Умар словно ждал этого. Он подошел к ней.

— Мне тяжело нести сумку. Думаю, вы должны до конца выполнить свой рыцарский долг.

— Я к вашим услугам.

Возле подъезда он остановился. Она вопросительно посмотрела на него.

— Я думаю, к чашечке кофе не помешает шампанское. Как вы на это смотрите?

— Положительно, — улыбнулась она. — Квартира 129.

Она взяла сумку и вошла в подъезд. Умар широкими шагами направился через улицу, где виднелся магазин. Купив шампанское и коробку конфет, на лифте поднялся на восьмой этаж. Дверь открыла она.

— Быстро же вы! — смеясь, произнесла она. — Вы пока смотрите телевизор, а я стол накрою.

Умар прошел в зал, сел в кресло, оглянулся. Квартира была обставлена со вкусом. По телевизору показывали художественный фильм. В зале появилась хозяйка. Она пригласила поужинать. Помыв руки, Умар пошел на кухню. Он сел, открыл шампанское, налил в фужеры. Женщина, улыбаясь, смотрела на него.

— Может, вы назовете свое имя?

— Умар, — вставая, чуть наклонив голову, ответил он.

— Лена, — смеясь, произнесла она. — За что будем пить?

— Только за женщин!

— И часто вы пьете за женщин?

— Каждый раз, как только вижу таких прелестных созданий, как вы, не задумываясь, пью.

— Ну что ж, я за.

Она, чуть пригубив шампанское, поставила бокал на стол.

— Вы не любите шампанское?

— Не очень, мне больше нравится сухое грузинское вино.

— Понял, — вставая из-за стола, произнес он, — через десять минут будет грузинское вино.

— Садитесь, у меня есть, — она из холодильника достала недопитую бутылку. — Если не секрет, за что вы Героя получили?

— За доблестный прыжок с парашютом.

— И этот доблестный прыжок приземлился в Афгане?

В ответ Умар лишь улыбнулся и разлил в бокалы вино.

— Я хочу выпить за вас, чтобы вы своей красотой сводили мужчин с ума.

В ответ она засмеялась и выпила вино. Постепенно напряжение между ними спало. Умар стал рассказывать анекдоты. Лена так заразительно смеялась, что на глазах выступили слезы. После ужина они пошли в зал. Она включила магнитофон. По квартире разнеслась мелодичная музыка. Он подошел к ней, пригласил на танец. Прижав ее к себе, почувствовал теплоту ее груди. Он еще сильнее притянул ее к себе. Приподняв голову, улыбаясь, она посмотрела ему в глаза. Он не выдержал и прильнул к ее губам. Она не оттолкнула его. Они долго не могли оторваться друг от друга. Первой опомнилась она.

— Время позднее, вам пора идти.

— Если я уйду, вы будете скучать без меня.

— Вы уверены?

В ответ он молча притянул ее к себе.

— Ванну будете принимать?

— Да, с дороги не мешало бы.

— Я сейчас приготовлю.

Она вышла. Умар, блаженно улыбаясь, сел в кресло. Через несколько минут она его позвала.

— Вот вам халат, правда, для вас маловат, но на плечи хватит.

Он вошел в ванную, разделся и встал под душ. Приняв душ, попробовал надеть халат, он действительно был маловат. Обтянув им талию, вышел из ванной. В прихожей, стоя возле зеркала, он стал причесываться. Его взгляд случайно остановился на телеграмме, которая лежала на тумбочке. Он взял и пробежал глазами. «Задерживаюсь. Прилетаю завтра. Целую. Александр». Некоторое время он молча смотрел на телеграмму.

— Лена, а кто такой Александр?

В коридоре появилась она. Увидев телеграмму в его руках, подошла к нему, забрала ее и бросила на тумбочку.

— Муж, — спокойно ответила она. — Не волнуйся, самолет прилетает только завтра вечером. Я постелила, можешь ложиться. А я ванну приму.

Она ушла в ванную. Он молча стал одеваться. Она вышла из ванной, увидев его одетым, вопросительно посмотрела на него.

— Прости, но я пойду.

— Из-за телеграммы?

Он молча кивнул головой.

— Он же прилетит только завтра.

— Не в этом дело. Просто я не хотел бы быть на его месте, — тихо произнес он и вышел.

После отъезда Умара Наташа не находила себе места. Ей было стыдно, что Умар увидел ее такой. «Все, ни грамма в рот!» — вслух решительно произнесла она. Прошла неделя, она мужественно боролась сама с собой, но с каждым днем тоска все сильнее давила на сердце. Однажды среди ночи она, вся в поту, проснулась от кошмарного сна. Какие-то чудовища пытались ее съесть. Она встала, пошла на кухню. Выпила воды. Лежа в постели, попыталась уснуть, но как только закрывала глаза, вновь появлялись чудовища. Ее охватил страх. Больше она не могла уснуть. На работу пошла с головной болью. Не успела она сесть за стол, как вошел главврач. Весело улыбаясь, он подошел к ней и поцеловал руку,

— Наталья Дмитриевна, вы обещали, что сегодня мы едем ко мне на дачу.

— Когда я вам обещала? — вяло спросила она.

— Вспомните, неделю тому назад, когда мы были на вечеринке у Геннадия Ивановича. На даче мы будем одни. Думаю, мы приятно проведем время,

— Александр Александрович, я никуда не поеду. Прошу вас, оставьте меня в покое. У меня есть мужчина.

Он недоверчиво смотрел на нее.

— Да, и вы его неделю тому назад видели.

— Это тот военный?

— Да.

Петров замолчал, изучающе глядя на нее. Постепенно взгляд стал хмурым, его мужское самолюбие было задето.

— Александр Александрович, не сердитесь на меня, но я не могу с вами поехать.

Он встал, но возле двери повернулся.

— И все-таки я не теряю надежды.

Когда за ним закрылась дверь, она с облегчением вздохнула. Потом подумала о том, что только что сказала. Неожиданно на ее лице засияла лукавая улыбка. Вечером она подошла к портрету мужа.

— Володя, ты не сердись на меня, но мне страшно одной. Боюсь, снова не выдержу. Ты не против, если я полюблю твоего друга?

Ей стало плохо от такого признания. С фотографии на нее смотрели живые осуждающие глаза. По телу пробежали мурашки.

— Нет, я пошутила, — отходя, прошептала она.

Спустя два месяца от Умара пришло письмо. Он писал, что Люба прислала документы на развод. По письму она почувствовала, что он страдает. Недолго думая, она взяла отпуск без содержания и поехала к Любе. Соседка, узнав, куда она едет, стала ее отговаривать,

— Ты в своем уме? Ты что, телевизор не смотришь? Там же война идет! Вчера показывали, как ингуши и осетины целыми семьями друг друга вырезают.

— Я не осетинка и не ингушка, и мне нечего бояться.

— Наташа, одумайся. Если те тебя не тронут, то чеченцы зарежут,

— Такую, как я, моя дорогая, не зарежут. У них рука не поднимется.

В Грозный она прилетела вечером. Спросила у милиционера, как добраться до селения Малгобет. Милиционер, пожилой мужчина, окинув ее взглядом, посоветовал подождать утра и ехать рейсовым автобусом. Она отошла от него, села на свободное место. Она не заметила, как милиционер, глядя ей вслед, укоризненно покачал головой: Наташа была в брюках, из-под распахнутой кофты виднелась полуобнаженная грудь.

Утром она не успела выйти из здания аэропорта, как к ней стали приставать частники. Назойливее всех был молодой парень. Увидев красивую женщину, он что-то крикнул на своем языке, и другие отошли в сторону. Не обращая внимания на него, она направилась на стоянку автобусов.

— Послушай, дорогая, туда всего один автобус ходит, и то не отсюда. Садись, через пару часов там будем.

— Сколько возьмешь? — спросила она.

— Вай, разве я могу от такой красивой женщины деньги брать? Всего один поцелуй.

— Сейчас поцеловать?

Парень опешил. Он не ожидал такого ответа. А она, видя его замешательство, с улыбкой смотрела на него.

— Ладно, садись. С тебя дорого не возьму.

Всю дорогу парень беспрерывно болтал языком. Два раза по дороге останавливался возле маленьких забегаловок и каждый раз приносил ей мороженое. Два раза их останавливали солдаты с автоматами. Обыскав машину, они отпускали их. Меньше чем через два часа они приехали в Малгобет. Навстречу им шел старик. Парень вышел из машины, подошел к нему и на чеченском что-то спросил. Старик рукой показал на вдали видневшийся двухэтажный дом.

— Вон дом кирпичный, видите? Вот там и живут Магомаевы.

— Сколько я вам должна? — выходя из машины, спросила Наташа.

— Ты у них долго будешь?

— Не знаю.

— Может, я тебя подожду?

— Нет. Я здесь долго буду… Так сколько я вам должна?

В ответ парень отрицательно покачал головой.

— Я тебя в аэропорту буду ждать.

— Ждите, — рассмеялась она.

Проходя мимо дома, она увидела на себе взгляд женщины, которая стояла за забором. Лицо у той наполовину было закрыто платком. Несмотря на жару, она была одета так, как будто на улице зима. Наташа остановилась у калитки высокого забора. Она постучала. Во дворе раздался лай собаки. Через минуту калитка открылась, показалась женщина. Наташа, увидев ее, сразу догадалась, что это Люба. «Красивая», — подумала она.

— Здравствуй, Люба.

Та молча кивнула головой и удивленно посмотрела на незнакомую женщину, но тут же на ее лице засияла улыбка.

— Не может быть! Наташа?

Наташа утвердительно кивнула головой.

— Проходи, пожалуйста. Какими судьбами?

— К тебе в гости приехала.

На веранде показался бородатый мужчина.

— Отец, — тихо произнесла Люба и на своем языке что-то сказала ему.

Он подошел к Наташе, протянул руку.

— Мой дом — ваш дом. Проходи, доченька.

Когда они вошли в дом, Люба повела ее в свою комнату.

— Ты будешь спать у меня… Наташа, у тебя платье есть?

— Нет. А что?

— Понимаешь, у нас в селе не принято, чтобы женщины в брюках ходили.

— В следующий раз это учту.

— Ты примерь мое платье, может, тебе подойдет.

— Спасибо, Люба. Я в брюках буду. Мужчинам нравится, а что касается женщин и стариков, я на них не обращаю внимания.

— Наташа, а я тебя сразу по фотографии узнала. Сейчас покажу, ты там на Красной площади с Умаром и с мужем. Вот смотри, — она подала ей фотографию.

На фотографии, на фоне Кремля, в обнимку с мужем и Умаром, улыбаясь, стояла она.

— Как ты решилась к нам приехать? Сейчас опасно. Кругом такое творится! Страшно становится.

— А где сын?

— Он у Дудаева служит. А у тебя как дела? Тяжело?

— Хуже не бывает, — тяжело вздыхая, ответила Наташа. — От одиночества порой по-волчьи выть хочется.

— О твоем горе я от Умара узнала. Если бы это со мной произошло, я бы с ума сошла.

— Вот за этим я и приехала, чтобы ты действительно не сошла с ума.

Люба, не понимая, смотрела на нее.

— Я по поводу Умара приехала.

— А что с ним?

Наташу поразила интонация ее голоса: она спросила с таким равнодушием, что ей стало не по себе.

— Умар написал мне, что ты на развод подала.

— Да, я уже месяц, как документы послала. Жду, когда он пришлет.

— Люба, добрый тебе женский совет. Пока не поздно, одумайся. Ты еще не испытала на себе, что значит без мужика жить. Это словами не объяснишь.

— Ничего, как-нибудь проживу. Я годами без него жила. То в академии три года, то этот проклятый Афган. Я по пальцам могу посчитать, сколько месяцев мы были вместе. Если бы он хотел сохранить семью, он бы остался. Когда он приезжал, ему Дудаев большую должность давал, а он не захотел. Поехал в свой Ташкент.

— Люба, но он же тебя звал. Ты же сама с ним не поехала.

— Мне на чужбине делать нечего, — не поднимая головы, ответила та.

— Он же военный, у них такой кочевой образ жизни. Я сама на себе все это испытала.

— Ну и что в этом хорошего? Да пропади пропадом такая военная служба. В доме мужа хочу иметь, а не командировочного. У всех дома мужья, а у меня кто? Нет, Наташа, так жить не хочу. Мне все это надоело.

— Если бы любила, ты бы за ним на край света поехала.

— Как те жены декабристов? — горько улыбаясь, спросила Люба.

— До жен декабристов нам с тобой далеко… Так что не решай сгоряча.

— Я уже решила.

— Люба, не дури. От такого мужика отказаться, да это же в голове не укладывается. Любая женщина за него выйдет замуж.

— Пусть выходят, меня это не волнует.

— Люба, я но твоим глазами вижу: ты говоришь одно, а в сердце другое. Поехали к нему. Он обрадуется.

Она отрицательно покачала головой.

— Люба, ты когда-нибудь об этом пожалеешь. Так по-глупому расставаться!

В комнату заглянула мать Любы. Она что-то сказала по-чеченски и вышла.

— Мама к столу приглашает.

Когда Наташа проходила мимо большого зала, она увидела отца Любы: стоя на коленях, он молился. Впервые в жизни она видела, как молятся мусульмане. Ей стало не по себе. Во дворе, под деревом, был накрыт стол. Люба полила Наташе воды на руки. Они сели за стол. Наташа была голодна, она сразу же взяла вилку, но увидела, что Люба чего-то ждет. Та ждала отца. Через несколько минут появился он. Он сел, вытянул ладони перед собой, что-то прошептал, потом, произнося имя Аллаха, ладонями провел по бороде. Ели молча. Ощущение было такое, как будто за стол сели после похорон. После ужина, когда пошли спать, Наташа вновь завела разговор про Умара, но Люба о нем не хотела слушать.

Прожив у них два дня, Наташа собралась в дорогу. Дни, которые она провела здесь, ей показались годами средневековья. За все это время в доме ни разу не раздался смех. Люба ее проводила до центра села. Там они остановили частную машину. На прощание Наташа, обнимая Любу, сказала:

— Пока не поздно, поезжай к нему.

В ответ та молча покачала головой. Уже сидя в машине, Наташа спросила:

— Люба, а где дом Умара?

Та назвала улицу. Когда машина тронулась и Люба исчезла из виду, Наташа повернулась к пожилому водителю.

— Вы знаете, где Умар Кархмазов живет?

— Как не знать? — ответил он. — Такого человека вся республика знает.

— Поехали к ним, я хочу его родителей повидать. Мой муж с ним служил, они друзья.

Водитель развернул машину. Они подъехали к большому добротному дому.

— Мне тебя ждать?

— Да, я только поздороваюсь, и мы поедем,

На стук из калитки вышел высокий мужчина. Наташа сразу догадалась, что это отец Умара.

— Доброе утро, — поздоровалась она.

Мужчина, улыбаясь, поклонился ей и пригласил войти в дом.

— Нет, спасибо. Я на минуту. Мой муж с вашим сыном друзья, они вместе служили. Я приезжала к Любе и вот по пути решила к вам заглянуть.

— Ты хорошо сделала, доченька, что зашла к нам. Прошу тебя, не стой у порога моего дома. Войди.

— Нет, спасибо. Меня машина ждет.

Появилась женщина. Она что-то спросила мужа. Тот ей ответил. На лице женщины засияла улыбка. Она подошла к Наташе, обняла и, взяв за руку, повела в дом. Наташа не сопротивлялась. Женщина с таким радушием встретила ее, что невозможно было ей отказать. Она услышала шум отъезжающей машины. Закрыв калитку, к ним подошел Анвар Мусаевич.

— Погостишь, доченька, у нас, а потом я тебя отвезу в Грозный. От сына мы слышали о тебе и о твоем горе. Как русские говорят, пусть земля им будет пухом… Ты приехала вовремя. Сегодня у нашего внука день рождения. Он вечером приедет.

Мать Умара, стоя в стороне, улыбалась. Через час она уже разговаривала с ней так, как будто знала ее давным-давно. В отличие от Любиной семьи, здесь царила простая атмосфера. Мать Умара была веселой, жизнерадостной женщиной. Наташа стала ей помогать. Вначале мать запротестовала, но гостья настояла на своем. Подошли еще женщины и тоже стали помогать готовить еду. К вечеру стол был накрыт. Постепенно в дом стали подходить люди. Наташа с интересом смотрела на чеченцев, о которых не очень лестно норою говорили по телевизору. Это были простые, обыкновенные люди.

Уже давно гости собрались, а виновника торжества Аслана не было. Наташа видела, как потускнели глаза Анвара Мусаевича, но когда возле дома остановилась машина и во двор вошел внук, лицо деда засияло. Наташа, увидев Аслана, вздрогнула. Ей показалось, что она видит молодого Умара. Анвар Мусаевич что-то сказал внуку. Аслан, улыбаясь, подошел к ней.

— Я рад, что вы приехали. Отец много хорошего про вас рассказывал, Я был у мамы, и она мне сказала, с какой целью вы приехали. Спасибо вам. Мне очень жаль, что мама вас не поняла. Я обещал отцу, что она приедет к нему, но ничего не вышло. Она не послушалась меня и подала на развод. Мне бы не хотелось, чтобы они развелись. Я их люблю. Они мне очень дороги. Вы у нас долго будете?

— Нет, завтра утром уеду… Умар мне тоже много о тебе рассказывал, я очень рада, что познакомилась с тобой. Ты вылитый отец. Таким я его помню по училищу.

— Я бы на его месте тогда вас украл.

Наташа засмеялась.

— Он этого не сделал, потому что был настоящим другом Володи и не мог его предать.

Анвар Мусаевич пригласил гостей к столу. За стол сели одни мужчины. Женщины пошли в дом. Наташа хотела последовать за ними, но ее остановил Анвар Мусаевич.

— Садись с нами, доченька. Ты сегодня наш почетный гость.

Он посадил ее рядом с собой. Вечер прошел славно. Наташа была в центре внимания. Порою ей было непонятно, у кого на самом деле был день рождения, у Аслана или у нее. Гости пели, а потом раздались звуки зурны и барабана. И словно на крыльях понеслись мужчины в зажигательном танце. Наташа от души хлопала в ладоши. Неожиданно гости отступили, раздался медленный мелодичный звук зурны. Барабан тихо и медленно выстукивал под звук зурны, словно имитировал нарастающий накат горной реки.

В круг вошел Аслан. Выпятив грудь, приподнявшись на носки, он как хищный орел, сверкая глазами, грациозно сделал круг и, неожиданно высоко подбросив тело вверх, опустился на колени перед Наташей, Положив руку на сердце, склонив голову, он приглашал ее на танец. Вначале она ничего не поняла, но увидела, как гости, глядя на нее, хлопая, одобрительно гортаня на своем языке, звали ее в круг. Она покраснела, но Аслан ждал и она пошла, Все сильнее и сильнее бил барабан. Аслан вихрем носился перед ней, она плыла гордой павою. Наташа танцевала с Асланом, но видела перед собой Умара. На ее лице сияла обворожительная улыбка, а в глубине души расцветало и пело эхо далекой исчезнувшей молодости…

На веранде появились женщины. Они хлопали в ладоши. Мужчины не выдержали, образовали круг. Когда музыка стихла, Наташа, покачиваясь от усталости, поддерживаемая Асланом, села за стол.

— Наталья Дмитриевна, я восхищен вами. Когда в жизни встретите человека, достойного заменить вашего мужа, на вашей свадьбе первый танец за мной.

Она улыбнулась, но ничего не ответила ему. Неожиданно за столом раздалась песня. Она прислушалась.

— Эта песня о любви юноши и девушки, — наклонившись к ней, произнес Аслан.

Лишь под утро гости разошлись. Наташа помогла убрать посуду. Аслан, попрощавшись, уехал в Грозный. И Наташа собралась в дорогу, но ее не отпустили. Она прожила у них еще пару дней, и Анвар Мусаевич отвез ее на машине в Грозный, купил ей билет. Когда Наташа хотела отдать ему деньги, Анвар Мусаевич недовольно отвел ее руку. Она сидела в самолете и, прикрыв глаза, вспоминала о радушном гостеприимстве родителей Умара. Постепенно стала думать о нем самом. «О Господи! Да что же это со мной происходит?» — застонала она и, встряхнув головой, попыталась не думать об Умаре, но через несколько минут вновь возник его образ. «Только не это!» — произнесла она и открыла глаза. Возле нее остановилась стюардесса. Взглянув на бледное лицо пассажирки, наклоняясь к ней, тихо спросила:

— Вам плохо?

Наташа, грустно улыбаясь, отрицательно покачала головой. Даже если ей было плохо, чем могла помочь эта милая девочка-стюардесса?

Время лечит и не лечит душевную боль. После смерти мужа и сына проходили месяцы и годы, а ей все казалось, что это неправда, что они живы. Она представила, как вновь входит в свою пустую квартиру. Ей стало страшно. Она понимала, что не выдержит испытание одиночеством, понимала, что рано или поздно какой-то мужчина коснется ее тела. При этой мысли ей становилось не по себе. Ей казалось, что даже думая об этом, она совершает предательство по отношению к Володе. Но ее тело, еще полное сил, было частицей природы, у которой свои неписаные законы. Листья на деревьях умирают осенью, чтобы весною на их место появились новые, а река начинается с маленького ручейка, чтобы превратиться в могучий поток, уносящий свои воды в океан жизни…

Она приехала домой. Заглянув в почтовый ящик, вытащила письмо. Увидев знакомый почерк, обрадовалась. Умар писал, что подписал документы на развод и в шутливом тоне просил, чтобы она в Москве подыскала ему женщину необыкновенной красоты, богатую, с квартирой и машиной, умную, тихую, ласковую, темпераментную… Она читала и смеялась. Потом села и написала ему, что есть такая женщина в Москве, и когда он приедет, она познакомит его с ней.

Выйдя от Лены, уже на улице, Умар неожиданно для себя захохотал. Он шел и смеялся. Редкие прохожие бросали на него удивленные взгляды. Он остановил легковушку, хотел поехать в бригаду, но водитель заломил такую сумму, что Умар взбесился. Водитель, взглянув на свирепое лицо полковника, вовремя дал газу. Умар не выдержал и бросил вслед крепкое словцо…

Он посчитал деньги, их действительно было мало. На трамвае доехал до вокзала и от диспетчера позвонил в бригаду. Через два часа к вокзалу подъехал уазик. Из машины выскочил лейтенант.

— Товарищ полковник… — начал он, приложив руку к козырьку.

Но полковник махнул на него рукой.

— Тише, людей напугаешь.

Он пожал лейтенанту руку и сел в машину.

— Лейтенант, как у нас дела?

— Все нормально, товарищ полковник, за исключением попытки группового дезертирства таджиков.

— Не понял.

— Два дня назад в бригаду приезжали родственники солдат — таджиков. Как только родственники уехали, ночью сорок таджиков махнули через забор и пошли на железнодорожную станцию, чтобы уехать домой, но их вовремя заметил часовой КПП. По тревоге подняли дежурное подразделение. Они их по дороге перехватили.

— А причина в чем?

— Говорят, что родители сказали, чтобы они на узбекской земле не служили.

— Это что-то новое.

Кархмазов замолчал. Тяжелые мысли давили на него. Он вспомнил беседу с Дудаевым и его слова: «У вас нет родины». А родина стонала. Сумгаит, Фергана, Карабах, Баку, Тбилиси… По всем швам трещала когда-то сплоченная «нерушимая дружба народов СССР». Страна ощетинилась, Что-то мнимое, ненастоящее было в этой «войне», хотя и кровь, и смерть были подлинные, а ожесточенность не уступала афганской. Сотни тысяч беженцев… Обезумевшие патриоты кричали о национальной независимости, сеяли вражду между людьми. Надвигалась гроза. Умар пытался осмыслить происходящее, но неискушенный в лабиринтах тонкой политической игры, не улавливал главного. Страна разваливалась. Шла борьба между Горбачевым и Ельциным.

18-го августа ночью раздался телефонный звонок. Умар, не вставая, взял трубку.

— Товарищ полковник, вас срочно вызывает командующий округом.

— Что случилось?

— Не знаю, товарищ полковник. Шифрограмма из Москвы.

Через десять минут он был в приемной командующего. Там стояли генералы и полковники. Многих из них Кархмазов знал. Все говорили о Горбачеве. Через минуту адъютант командующего пригласил их в кабинет. Командующий Среднеазиатским военным округом, генерал армии, выглядел хмурым. Когда все сели, в кабинете установилась гробовая тишина. Все смотрели на генерала армии.

— Товарищи генералы и офицеры, — хрипловатым голосом произнес командующий, — получена шифрограмма из министерства обороны. Войска переводятся на усиленный вариант службы. Всех генералов, офицеров и прапорщиков отозвать из отпусков. Приказ мною уже подписан. Всем находиться на казарменном положении.

Командующий окинул взглядом озабоченные лица подчиненных.

— Вопросы есть?

— Разрешите, товарищ генерал армии.

Все повернули голову к полковнику.

— Слушаю.

— Товарищ генерал армии, хотелось бы знать причину.

Командующий хмуро посмотрел на него.

— Полковник, я знаю столько же, сколько вы. Есть еще вопросы?

Все молчали.

— Тогда все свободны.

Умар, не задерживаясь, поехал в бригаду. Вечером по телевизору показывали ГКЧП. Шли упорные слухи, что бригаду будут перебрасывать в Москву. Два раза объявили тревогу. Десантная бригада в полной боевой готовности стояла на плацу в ожидании команды выехать в аэропорт, но в последний момент оперативный дежурный округа давал отбой. Из Крыма в Москву прилетел Горбачев. Началась будничная жизнь десантной бригады. К концу декабря 1991 года уволились последние солдаты, отслужившие свой срок. В учебных пунктах шли занятия с новобранцами, призванными со всех республик Советского Союза.

Никто еще не догадывался, что наступает час распада СССР, и они очутятся в чужих государствах.

Умар сидел в кабинете и смотрел телевизор. В 18 часов 45 минут по московскому времени диктор объявил, что через 15 минут Президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев сделает важное заявление. В 19.00 25 декабря на экране появился Горбачев. Умар неожиданно почувствовал тревогу. Он весь напряг ся. По лицу было видно, что Горбачев волнуется. Президент поправил очки, поднял глаза.

— Дорогие соотечественники, сограждане. В силу создания СНГ…

Умар с такой силой стукнул кулаком по столу, что графин, подпрыгнув, свалился на бок. Из горлышка медленно потекла вода. К нему в кабинет вошел начальник штаба бригады подполковник Цакулов. Он молча положил перед комбригом лист бумаги — рапорт о переводе в Северо-Кавказский военный округ.

— Не переведут, — высказал свое мнение Умар.

— Если не переведут, напишу рапорт на увольнение. Пока не поздно, надо перебраться в Россию. Единой армии уже не будет, а служить в узбекской армии я не намерен.

Кархмазов подписал рапорт и молча протянул ему.

26 декабря с Кремлевского дома правительства опустили красный флаг, а вместо него подняли трехцветный флаг России. Повсюду армии стали принимать присягу на верность той республики, где они были расположены. Постепенно из бригады стали уходить офицеры. Умар все чаще и чаще задумывался над своей судьбой. Давно шли разговоры, что его хотят повысить в должности, Умар ждал этого, как любому военному ему не чуждо было честолюбие и стать генералом было его мечтой.

Однажды его вызвали к новому министру обороны Узбекистана, генерал-лейтенанту Байбагулову. Новый министр был по национальности узбек и до своего назначения командовал дивизией. Кархмазов знал его, не раз встречался с ним в Афгане.

Радушно улыбаясь, министр подошел к полковнику и, обняв его, произнес:

— Рад снова видеть вас, Умар Анварович. Садитесь.

Кархмазов сел и, улыбаясь, посмотрел на министра.

— По глазам вижу: осуждаете, что я так пополнел. Служба кабинетная делает свое дело. Правда, по утрам иногда бегаю, но все меньше и меньше. Не успеваю… Как служба, как семья?

— Все нормально, товарищ генерал-лейтенант.

— Ну и отлично. Я вызвал вас вот по какому поводу. Завтра состоится военный совет, и я хочу предложить вашу кандидатуру на своего зама по боевой подготовке. Должность генеральская.

— Товарищ генерал-лейтенант, если не секрет, почему бы вам на эту должность не выдвинуть свои национальные кадры?

Министр с сожалением покачал головой.

— Мы их и так достаточно выдвинули, но на эту должность у меня нет подходящей кандидатуры. Желающих много. Но мне нужен боевой офицер и таким офицером являетесь вы.

— Товарищ генерал-лейтенант, прежде чем дать ответ, позвольте мне напомнить слова Петра Первого: «Кто знамени присягал единожды, тот у оного до смерти стоять должен».

По лицу министра пробежала улыбка.

— Знаю, я это тоже в стенах академии проходил. Но времена, к сожалению, меняются. Как военный человек, я вас понимаю. В развале Советского Союза мы не виноваты, все это исходило не от нас. Перед нами стоит сложная задача — создать свою армию, способную противостоять врагу, но только не в лице России, она никогда для нас врагом не будет. Лучшие офицеры из нашей армии покидают Узбекистан, их можно понять. Они едут на свою родину. Мы вынуждены вновь призывать тех, кого раньше за проступки уволили из армии. Другого выхода нет. Да вы сами в своей бригаде уже наверняка испытываете нехватку офицерских кадров. Нам нужна боеспособная армия. Больше призыва из бывших республик не будет. Укомплектовать армию придется за счет притока нашей молодежи. Я не хочу кривить душой, наша молодежь к военной службе не подготовлена. В основном узбеков призывали во внутренние войска, а укомплектовать десантные и технические войска — это проблема номер один.

— Проблема, товарищ генерал-лейтенант, и в другом. Русское население покидает Узбекистан.

— Да, это тоже проблема. Правительство делает все, чтобы удержать русскоязычное население, но насильно мил не будешь. Многие в панике. Их можно понять. Я надеюсь, что вы к этому числу не относитесь. Наша земля — ваша земля. Вы нам нужны. Подумайте над моим предложением, Завтра в десять у меня заседание военного совета, в девять утра жду ответа.

Кархмазов вышел от министра в раздумье. Он не стал говорить ему, что давно уже написал рапорт на имя министра обороны России Грачева о переводе его в Россию. Ждал ответа. Несколько раз звонил в министерство обороны России, но ему отвечали, что его рапорт лежит на столе у Грачева. Тяжелые думы не давали ему покоя. Он искал ответа, но его не было. С одной стороны было заманчиво надеть генеральские погоны, а с другой стороны, как кадровый офицер, он до мозга костей был предан той армии, которой верой и правдой служил. Остаться в узбекской армии для него означало нарушить присягу, которую когда-то юношей с волнением и гордостью произнес: «Я гражданин Союза Советских Социалистических Республик…» Не было уже больше этого Союза и не было когда-то могущественной Советской армии. Были объединенные вооруженные силы СНГ, непонятного даже тем, кто его создал. Бывшие союзные республики все дальше и дальше отдалялись друг от друга. Он видел, как республики Средней Азии ринулись к своим соседям-мусульманам. Нахлынули турки, иранцы. Русские, бросая нажитое, по дешевке продавая имущество и квартиры, устремились домой.

На следующий день, в девять часов он позвонил министру обороны и сказал, что отказывается от предложенной должности.

— Умар Анварович, я вас понял. Я знал, что такой будет ответ. Но у меня к вам просьба. На эту должность я временно назначу другого офицера. У вас будет время подумать. А пока командуйте бригадой. И еще: вчера звонили из секретариата нашего президента, Каримов хочет посмотреть некоторые воинские части. В первую очередь мы обязательно покажем президенту вашу бригаду. Хорошенько подготовьтесь,

— Понял, товарищ генерал-лейтенант.

— Тогда, полковник, желаю удачи.

Умар, облегченно вздохнув, положил трубку. Он позвонил дежурному по бригаде и дал команду, чтобы к нему на совещание вызвали командиров подразделений. Поздно вечером он приехал домой. По привычке заглянул в почтовый ящик, вытащил газеты и письмо. Увидев обратный московский адрес, улыбнулся. Письмо было от Наташи. Как только вошел в квартиру, не раздеваясь, вскрыл конверт. Читая, он улыбался. Наташа рассказывала о своих похождениях на его родине. В конце написала, что соскучилась и ждет, когда он приедет.

Умар сел в кресло. Прикрыв глаза, задумался. Наташа все чаще и чаще заставляла о себе думать. При мысли о ней его охватывало какое-то волнующее чувство, но он старался отогнать его. Ему казалось, что он совершает кощунство по отношению к другу.

Он включил телевизор. На экране выступал Хасбулатов. Умар тут же выключил. Он буквально не переваривал его.

К середине лета из Москвы прилетел полковник Лукин. Умар поехал в аэропорт встречать его. Каково же было его удивление, когда он узнал в нем своего однокашника по военной академии. Они крепко обнялись.

В кабинете Умара Лукин достал из нагрудного кармана пакет, опечатанный со всех сторон сургучной печатью, с грифом «Совершенно секретно» и протянул Умару. Тот повертел его в руках и вопросительно посмотрел на Лукина.

— Женя, что там?

— Понятия не имею. Вскрыть только с получением сигнала из Москвы. Вот код, запомни. О пакете никто не должен знать, даже твои заместители. Это совершенно секретный документ. Как видишь, и доставлен он нарочным. Вот здесь распишись, что ты его получил.

Умар расписался и вновь посмотрел на пакет.

— Что-нибудь серьезное?

— Понятия не имею… Инструктаж проводил сам Грачев, и он просил тебе передать, что твой рапорт лежит у него на столе, и он тебя держит на контроле.

— И долго он будет держать меня на контроле?

Лукин неопределенно пожал плечами. В это время позвонил телефон. Умар поднял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ полковник. Ужин готов, — раздался голос его заместителя.

— Сергей Борисович, мы поужинаем у меня дома. Ты все это заверни и положи мне в машину, а то у меня в холодильнике пусто.

— Будет сделано, товарищ полковник.

— Ну что, поехали ко мне? — предложил Умар гостю.

Лукин в знак согласия кивнул головой. Умар встал, открыл сейф и прежде чем положить пакет, еще раз повертел его в руках.

— Говоришь, не знаешь его содержимого?

— Честно не знаю. Но думаю, что это серьезно. Грачев пригрозил, если конверт не будет доставлен по назначению, трибуналом.

Умар бросил конверт в сейф, закрыл его.

По дороге домой Умар забежал в магазин, купил водки. За столом после второй рюмки завязалась оживленная беседа.

— Женя, вот ты поближе к Кремлю, скажи, что творится? Как это могло случиться, что такая держава без единого выстрела развалилась?

— Что там держава? Лучше скажи: ты мог бы в мыслях допустить, что всемогущественная КПСС разлетится в пух и в прах? Еще долгие годы аналитики и ученые будут ломать над этим головы. Когда американскому президенту Бушу ЦРУ предложило, что больше нет Советского Союза, говорят, он сказал, что это русский анекдот. Понимаешь, он не поверил и позвонил английскому премьер-министру. Тот засмеялся, он тоже подумал, что это шутка. Буш позвонил Колю, мол, ты поближе к русским, что там слышно про развал Советского Союза. Тот ответил, что вчера у него был командующий группой советской армии, и он ничего об этом не говорил. Они не поверили. А трое наших добрых молодцов — Ельцин, Кравченко и Шушкевич — в бане сделали то, что не мог сделать Гитлер в сорок первом.

— Понимаешь, Женя, все, что произошло, это закономерно. Такое случайно не бывает. К этому все шло. Вспомни, какие драконовские законы были в стране установлены. Даже радио «Голос Америки» запрещалось слушать. На партсобраниях, на съездах с трибуны говорили одно, а делали другое. Мы обманывали свой народ. Вот и финал. Партия свое отработала, она должна была сойти со сцены, а вот развал Советского Союза — это катастрофа для миллионов людей. Вот, к примеру, возьми меня. Несколько месяцев тому назад министр обороны Узбекистана мне предложил генеральскую должность, я отказался. Нутром уже чувствую, что здесь я чужой. Тебе этого не понять, ты в Москве. Ты посмотри, как народ драпает. В метро уже на русском не объявляют. А что происходит в Прибалтийских республиках? Десятки миллионов остались вдали от родины. В чем они виноваты? Большинство из них ехали по комсомольским путевкам, по зову партии. Я ничего не имею против Ельцина. Но я бы хотел, чтобы он на себе испытал участь беженцев. Вот скажи, если Грачев не подпишет мой рапорт, куда мне в свои 45 деться? На пенсию — и все. Куда же еще? На днях один умник из здешнего министерства обороны был и говорит, мол, полковник, пора узбекский язык изучать. Я на него не обиделся. Он прав. Армия узбекская, и она должна разговаривать на своем языке. Понял ты, юлдуз?

Лукин обиделся.

— Умар, по-моему, я повода не давал для оскорбления.

Тот громко засмеялся и хлопнул его по плечу.

— Вот что значит не знать узбекский язык! Я тебя не оскорбил. «Юлдуз» по-узбекски «звезда». Понял? Ладно, хватит про политику. Давай выпьем.

Они молча чокнулись, выпили. На следующий день полковник Лукин улетел.

Приближалась осень. Все сильнее нарастала борьба между Верховным Советом и Ельциным. Умар чувствовал: что-то должно произойти. Каждый раз, входя в свой кабинет, он непроизвольно смотрел на сейф. Пакет не давал ему покоя. Он понимал, что неспроста приезжал полковник Лукин.

10 сентября глубокой ночью раздался телефонный звонок. Звонил дежурный по бригаде.

— Товарищ полковник, тревога!

— Что случилось?

— Не знаю, товарищ полковник. Шифрограмма из Москвы.

— Машину выслали?

— Так точно, товарищ полковник.

В считанные секунды он уже был одет, и через несколько минут его машина въехала на территорию бригады. Из КПП выскочил дежурный. Умар, не слушая его, быстрыми шагами направился к себе. В приемной стоял прапорщик. В руках он держал папку. Кархмазов взял у него папку, открыл и пробежал глазами шифрограмму. Там был код, согласно которому он обязан был вскрыть пакет. Он вызвал к себе начальника штаба подполковника Рустамова, который был назначен вместо Цакулова, убывшего в Россию. Минут через десять в кабинет вошел Рустамов. На его тучном животе с трудом застегивалась портупея.

— Товарищ подполковник, — официальным тоном произнес Кархмазов, — согласно шифрограмме из Москвы мы с вами обязаны вскрыть совершенно секретный пакет и действовать по его указанию.

Он открыл сейф, достал пакет и прежде чем вскрыть, некоторое время молча смотрел на него. Как военный человек, он понимал, что в пакете был приказ действовать. Он вскрыл его и, пробежав глазами, протянул Рустамову. Тог, прочитав, с волнением посмотрел на комбрига.

— Товарищ полковник, надо доложить министру обороны Узбекистана. Без его разрешения бригада не имеет права покидать свое место расположения.

— Товарищ подполковник, десантная бригада находится в прямом подчинении маршала Шапошникова, и я обязан выполнить его приказ.

— Выполняйте, но мой долг доложить министру.

Когда он вышел, Кархмазов нажал на кнопку селекторной связи.

— Слушаю, товарищ полковник, — раздался голос дежурного офицера,

— Тревога номер один.

— Товарищ полковник, прошу еще раз подтвердить.

— Тревога номер один. Действуйте.

Эта тревога означала, что десантная бригада в полной боевой готовности выдвигается в район аэропорта. Пронзительно завыла сирена. Десантная бригада пришла в движение. Из ангаров, рыча моторами, выползала боевая техника. Полковник Кархмазов стоял на плацу, когда к нему подбежал дежурный офицер.

— Товарищ полковник, министр обороны генерал-лейтенант Байбагулов просит вас связаться с ним.

Кархмазов быстро побежал к себе. Он позвонил в приемную министра, дежурный офицер сообщил, что министр дома и дал ему номер телефона.

— Слушаю, — раздался голос министра.

— Товарищ генерал-лейтенант, полковник Кархмазов.

— Умар Анварович, объясните, что это означает?

— Тревога номер один, товарищ генерал-лейтенант. Бригада в полном составе перебрасывается в Россию.

Министр молчал. В трубке было слышно его дыхание.

— Вы можете с часик задержаться, пока я переговорю с Москвой?

— Бригада, товарищ генерал-лейтенант, уже выдвигается. В аэропорту ждут военно-транспортные самолеты.

— Я уже в курсе, что они ждут. Знаете, что это означает, полковник?

— Частично догадываюсь, товарищ генерал-лейтенант.

— В Москве начинается заваруха, вот для чего вас перебрасывают туда. Остановите свою бригаду. Она нужна нашей республике.

— Не могу, товарищ генерал-лейтенант, я выполняю приказ вышестоящего начальства.

— Жаль, — произнес министр и положил трубку.

В аэропорту уже ждали самолеты с заведенными двигателями. Спустя час они вместе с десантниками взлетели в небо. Куда летели, они не знали. Но знали твердо, что впереди Россия. Они прилетели на военный аэродром под Тулой. Их там уже ждали представители министерства обороны. Дивизии поставили задачу, и она своим ходом двинулась в указанный район. Место, куда прибыла дивизия, оказалось заброшенной фермой. Было приказано обустроиться и ждать команды. За считанные часы выросли палатки. Часть личного состава разместили в коровниках. Вечером к бригаде подъехали грузовики с продуктами.

Из разговора с представителями министерства обороны Умар понял, что в Москве творится неладное. 21 сентября Ельцин издал Указ о роспуске Верховного Совета. Часть депутатов во главе с Хасбулатовым и примкнувшим к нему Руцким захватили Белый дом. События развивались с непомерной быстротой. Кархмазов давно понял, что его бригаду держат для штурма Белого дома. Вооруженные до зубов его защитники готовились к бою. Полковник вновь почувствовал запах крови. Он мучительно думал, что делать. Среди защитников он видел на телеэкране старых солдат, когда-то защищавших Москву от немцев, и ему предстояло идти против них.

Ночью его разбудили. В комнату, где он спал, вошли два генерала и вместе с ними штатский.

— Одевайся, полковник, — в приказном тоне произнес худощавый генерал. — Надо бригаду в Москву к Белому дому выдвинуть.

— Это приказ? — одеваясь, спросил Кархмазов.

— Да, — коротко отозвался генерал.

— Какая задача?

— Вы что, не понимаете? — с возмущением произнес штатский, — Сейчас решается судьба нашей демократии.

— Товарищ генерал, какая задача поставлена перед бригадой? — не слушая штатского, вновь задал он вопрос.

— Задача одна — выбить бывших депутатов из Белого дома, — ответил другой генерал.

— Я, товарищ генерал, выдвину свою бригаду к Белому дому при условии, что вы мне покажете письменное распоряжение министра обороны.

— Полковник, вы в своем уме? — угрожающе произнес штатский.

— Я с вами не разговариваю, — дико сверкнув глазами, взревел Кархмазов. — Я жду ответа, товарищ генерал.

— Письменного распоряжения нет, есть устный приказ, — ответил генерал.

— В таких делах, товарищ генерал-майор, я устному приказу не подчиняюсь.

— Сергей Геннадьевич, что вы слушаете его? — вновь подал голос штатский, — отстраните его и возьмите командование на себя.

Кархмазов, криво улыбаясь, посмотрел на него. Молчаливо стоящий возле двери генерал подошел к штатскому и, наклонившись к нему, что-то стал говорить. Тот одобрительно закивал головой. Генерал вышел.

— Товарищ полковник, если вы не выполните приказ, пойдете под суд.

— Прошу не угрожать. Этим меня не запугаете. Вы мне покажите приказ. Я вас не знаю.

— Приказ получите в Москве, а сейчас выдвигайте бригаду.

— Без приказа — нет.

За дверью послышались голоса. В комнату вошли генерал и подполковник Рустамов. Последний был явно взволнован.

— Товарищ полковник, мне приказывают поднять по тревоге бригаду. Я генералу сказал, что без вас не имею права. Генерал меня отстранил от должности.

— Генерал правильно сделал, — произнес Кархмазов. — Теперь, товарищ генерал-майор, — он повернулся к нему, — очередь за мной. Отстраняйте и меня.

— Полковник, что вы из себя героя строите? — угрожающе произнес генерал.

— Товарищ генерал, подбирайте поаккуратнее выражения, я из себя героя не строю, я давно Герой Советского Союза и если вы без очков не видите, то смотрите, вот она Звезда.

— Полковник, я отстраняю вас от должности!

— Какой дурак вам присвоил генерала? Даже Устав не знаете. Меня, комбрига, в мирное время от должности может отстранить только командующий ВДВ. Вопросы есть?

— Считай, что ты отстранен от должности, — подал голос штатский.

Кархмазов повернулся к нему, Огромные его кулаки так сжались, что послышался хруст костей. Рустамов встал между ними.

Генералы вышли. Они попытались поднять но тревоге бригаду, но офицеры не подчинились им. Генералы сели в машины, уехали. К вечеру к бригаде подъехали две иномарки. Из них вышел генерал и несколько штатских. Умар, стоя возле сарая, смотрел на них. Они подошли к нему. Генерал молча протянул ему лист бумаги. Это был приказ за подписью министра Грачева, предписывающий выдвинуть бригаду в Москву, к Белому дому. Кархмазов молча вытащил из планшета чистый лист бумаги, написал рапорт об увольнении из армии и подал генералу. Тот, прочитав, показал штатскому. На лице штатского появилась ехидная улыбка. Покачивая головой, он произнес:

— Ловко же ты, полковник, выкрутился. Ну что ж, обойдемся без вас. Игорь Кондратьевич, — он обратился к генералу, — берите командование на себя.

Кархмазов повернулся и направился к себе. Личный состав был построен на поле. Перед строем стояли генерал и штатские. Генерал зачитал приказ Грачева о выдвижении бригады в Москву, сообщил, что командование берет на себя. Десантники молча смотрели на генерала. Он попытался дать команду, но бригада не шелохнулась. Они ждали своего комбрига. Только он мог привести их в движение. Генерал понял, что бригада ему не подчиняется. Он вновь направился к комбригу. За ним последовали штатские, но он попросил, чтобы они подождали его на улице. Когда он вошел в комнату, полковник Кархмазов, сложив руки под голову, лежал на койке. При виде генерала он приподнялся и, улыбаясь, посмотрел на него.

— Что, бригада вам не подчиняется?

— Умар Анварович, если вы выполните приказ, вас ждет блестящая карьера.

— За карьерой я не гонюсь. Если бы гнался, давно бы ходил в генералах. А стрелять в свой народ на глазах всего мира не буду. Я уже достаточно настрелялся. С меня хватит. Пусть политики разбираются между собой без автоматов. Бригада моя предназначена не для подавления своего народа, у нее другая задача.

— Умар Анварович, я слышал о вас много хорошего. По-человечески хочу вам дать добрый совет. Судьба Белого дома предрешена, Ельцин победит. Вы подумайте о дальнейшей своей судьбе.

— Насчет моей судьбы не беспокойтесь. Я найду себе работу. Но я не хочу быть проклятым теми матерями, чьи сыновья погибнут. Без крови там не обойтись.

— На то мы и военные, чтобы нести потери.

— Я согласен с вами, товарищ генерал, но солдат может умереть во время боя с врагом, а здесь я врага не вижу.

— Это ваш окончательный ответ?

— Да.

— Тогда выйдите, прикажите своим офицерам, чтобы бригада перешла в мое подчинение.

— Я не могу этого сделать. С этими офицерами я был в Афгане, и они сочтут это предательством с моей стороны.

— Мне вас, полковник, жаль.

— Вы лучше себя пожалейте. Идите, а то вас штатские заждались, — переворачиваясь на бок, спокойно произнес Кархмазов.

Генерал так и не сумел подчинить себе бригаду и вынужден был уехать ни с чем. В комнату, где лежал комбриг, вошли командиры подразделений. По их глазам Умар видел, что они поддерживают его.

А в Москве начались бои. Сторонники Хасбулатова и Руцкого попытались захватить правительственный дом Москвы, штурмовали Останкино. Белый дом отстреливался, и когда генерал Руцкой увидел, как к Белому дому стала подходить Тульская десантная бригада, он заматерился и крикнул Хасбулатову: «Все, нам хана!» Десантники сделали свое дело. Хасбулатова, Руцкого и других под конвоем повезли в следственный изолятор. 6 октября был снят пост № 1 у мавзолея Ленина. Этим самым была поставлена последняя точка в истории советской власти.

Десантная бригада полковника Кархмазова ждала своей участи. Но проходили дни, а про нее словно забыли.

Продукты, которые им подвозили, давно были съедены, бригада перешла на сухой паек. Вечером к Умару зашел подполковник Рустамов.

— Умар Анварович, я сегодня проходил мимо нашего жилья и увидел лейтенанта, он со своим взводом женщинам помогал картошку собирать. За это ему картошку дают, и он кормит своих подчиненных. Может, завтра сходите к председателю колхоза и поговорите? Кругом неубранные картофельные поля, а мы от безделья маемся…

Кархмазов с одобрением посмотрел на него.

— Идея хорошая. Завтра поеду.

На следующее утро Кархмазов поехал в село, которое находилось в нескольких километрах. Войдя в правление колхоза, за пишущей машинкой увидел красивую девушку и засмотрелся на нее. Та, заметив на себе взгляд военного, смущенно опустила голову. Он подошел к ней.

— Такая принцесса и в этом захолустье живет? Я не могу этого позволить. Выходите за меня замуж и я вас повезу на Кавказ. Там вы будете первая красавица.

Она удивленно посмотрела на него. Решила, что он шутит, но его взгляд был настолько серьезным, что девушка поверила его словам и испуганно произнесла:

— Вы что, я замужем!

— Вы любите его?

— Да.

— А он вас любит?

— А как же.

Он развел руками и, делая скорбные глаза, вздохнул.

— Замужних женщин я не трогаю.

Он наклонился к ней и поцеловал ее руку.

— А вы действительно очаровательны.

— Спасибо, — улыбаясь, произнесла она.

— Председатель колхоза у себя?

— У нас не колхоз, а акционерное общество. Он у себя.

— А как его величать?

— Юрий Евгеньевич Родин.

Прежде чем открыть дверь, он еще раз посмотрел на девушку. Та улыбнулась. В кабинете, кроме председателя, сидели еще двое мужчин. Они о чем-то оживленно беседовали между собой. Увидев вошедшего, замолчали и уставились на него — гренадерского роста, стройного полковника со Звездой Героя.

— По-моему, к нам в гости пожаловал мятежный полковник, — вставая, сказал председатель, подошел к нему и протянул руку. — Рад, полковник, видеть тебя в моем кабинете. Садись, пожалуйста. Это мои замы.

Когда полковник сел, Родин, не скрывая любопытства, посмотрел на Золотую Звезду.

— Что вас привело к нам?

— Хочу со своей гвардией поработать у вас.

— А мы только что на эту тему разговаривали. Было бы здорово, если бы вы нам помогли убрать картошку. Холода приближаются. Техника стоит, нет горючего, а своими силами мы не управимся. Если поможешь, тебе цены не будет. Но с деньгами у нас трудновато. За ваш труд не могу…

— Деньги мне абсолютно не нужны, вы мне продукты дайте. Мы уже перешли на сухой паек.

— Согласен. Дам мясо, хлеб, лук, а картошки возьмете сами, сколько угодно. Сейчас я вызову бригадиров и мы обсудим, на каких полях вы будете убирать картошку. Вы еще долго будете у нас?

— Не знаю. У меня такое впечатление, что про нас вообще забыли.

— А им сейчас не до вас. В Москве идет чистка.

Через час в кабинет вошли бригадиры. Обсудив с ними план работы, Умар собрался уходить, но его остановил Родин.

— Умар Анварович, задержитесь на минутку.

Когда бригадиры ушли, Родин с улыбкой посмотрел на полковника.

— Давно в бане не парился?

Умар сказал, что и не помнит когда.

— Если не возражаешь, у нас сегодня намечено маленькое мероприятие, у моего зама внук родился. По русским обычаям, это событие надо отметить. Как вы на это смотрите?

— Я не возражаю, только разрешите моего начальника штаба с собой прихватить. Мужик хороший.

— Договорились. В шесть часов вечера я вас жду.

Умар, выходя из кабинета, молча подошел к секретарше, взял ее руку и, тяжело вздыхая, прикоснулся губами.

Десантники с энтузиазмом взялись за работу. Меньше чем за десять дней на всех нолях картошка была убрана. Родин каждый день приезжал к десантникам. Он сдержал свое слово, в еде солдатам ни в чем не отказывал. Кархмазов ждал, когда Москва о нем вспомнит. Но наступили ноябрьские дни, никто не приезжал. Он вызвал к себе начальника штаба и начальника строевой части. Когда они пришли, он спросил у начальника строевой части майора Василькова:

— Виктор Романович, сколько солдат мы должны уволить?

— Триста восемьдесят девять, товарищ полковник.

— А сколько вам надо времени, чтобы вы на них подготовили документы?

— Они, товарищ полковник, уже готовы.

— Спасибо, майор, ты меня обрадовал. Увольнение личною состава начнем с завтрашнего дня. Пусть солдаты едут домой.

— Товарищ полковник, команды сверху не было, — подал голос Васильков.

— Бригадой командую я, — резко ответил Кархмазов. — Приказ министра обороны об увольнении давно вышел. Какой еще команды надо ждать? Скоро кто-то нагрянет, надо до этого как можно быстрее солдат отпустить по домам. Через час ко мне вызвать всех командиров подразделений.

На следующий день первая партия увольняемых стояла перед выстроившейся в поле десантной бригадой. Они прощались с Боевым Знаменем части. В молчаливом строю десантники смотрели на своего комбрига.

А тот вдруг почувствовал, понял всем своим существом, что вместе с этими дембелями уходит из бригады и он…

— Товарищи гвардейцы, десантники! Вот и наступил торжественный час, которого вы с нетерпением ждали. Вы выполнили свой долг перед Родиной и с чистой совестью едете домой. Вас ждут мамы. Низкий поклон им за воспитание таких сыновей. Никогда не забывайте, что вы служили в гвардейской десантной бригаде, у которой славный путь…

Он говорил, а у самого в горле стоял предательский комок. Подполковник Рустамов посмотрел на комбрига и увидел в его глазах слезы.

За несколько дней все старослужащие были уволены. После этого не прошло и двух дней, как из Москвы приехала комиссия. Когда Кархмазов подошел к генерал-полковнику, не поверил своим глазам. Перед ним стоял его первый командир батальона по военному училищу Евтушенко. Тот, улыбаясь, крепко пожал Кархмазову руку. Они сидели в комнате вдвоем. Умар, склонив голову, молча слушал своего бывшего комбата.

— Мы пытались тебя сохранить, даже Грачев был склонен к этому, но из администрации президента поступило жесткое указание. Всех офицеров и генералов, которые отказались выступать за Ельцина, уволить. Приказ подписан. Вместо тебя комбригом назначен полковник Беляев.

— А с бригадой что будет? Обратно в Ташкент?

— Нет, в Ташкент бригада не пойдет. Мы ее перебрасываем в Северо-Кавказский военный округ, в Ростов.

— Товарищ генерал-полковник, у меня много офицеров из Узбекистана, как с ними быть?

— Этот вопрос тоже решен. Они могут написать рапорт и уехать к себе домой. Мне очень жаль, что так вышло. Надо было выполнить приказ и выдвинуть бригаду к Белому дому. Сохранил бы себя.

— Нет, — упрямо произнес Кархмазов, — я поступил так, как совесть подсказала, и не жалею ни о чем. Я честно выполнил свой долг.

— Чем будешь заниматься на гражданке?

— Пока не задумывался… Возможно, вернусь в Узбекистан, мне там должность зам.министра обороны предложили. Думаю, что делать.

— И думать нечего. Соглашайся.

— Георгий Францевич, вам когда-нибудь приходилось ощущать тоску по Родине?

Генерал неопределенно пожал плечами.

— Находясь в Афгане, я этого не ощущал, потому что у меня была Родина — Советский Союз. А где сейчас моя родина? Чечня? Где Дудаев меня к себе зовет, чтобы в бою мы стреляли друг в друга? Попомните мое слово, пройдет немного времени, и это произойдет. Дудаев открыто готовится к войне с Россией. Это даже слепому видно.

— Думаю, до этого не дойдет, — подал голос Евтушенко.

— Вы плохо знаете Дудаева.

— Я его хорошо знаю, не раз встречался.

— Вы его знали как военного, но не знаете как президента. Разница большая. Он уже не тот. У него власть, и за ним идет его народ. А это сила, и с ней придется считаться… Георгий Францевич, у меня к вам просьба: разрешите мне перед развернутым знаменем части с бригадой проститься.

Генерал какое-то время молчал. Потом прямо посмотрел Умару в глаза.

— Я получил указание этого не допустить, но я выполню твою просьбу.

— Спасибо, товарищ генерал-полковник.

Вечером Умар стоял перед личным составом. Возле развернутого Боевого Знамени части в почетном карауле стояли знаменосцы. Генерал-полковник Евтушенко зачитал приказ министра обороны об увольнении в запас Вооруженных Сил России полковника Кархмазова и о назначении командиром бригады полковника Беляева. Строй хмуро слушал генерала. Кархмазов сделал шаг вперед, хотел произнести речь, но почувствовал, что не в силах сказать и слова.

Он молча повернулся, подошел к знамени, отдав честь, опустился перед ним на колени. Прижав край знамени к губам, он поцеловал его. Выпрямившись, повернулся к строю, приложил руку к козырьку фуражки, хотел проститься, но неожиданно из строя вышел подполковник Рустамов. Громким зычным голосом он скомандовал:

— К торжественному маршу…

Из строя чеканным шагом вышли офицеры.

— Поротно… Дистанция на одного линейного… Для прощания с Героем Советского Союза полковником Кархмазовым… Равнение направо. Ша-агом марш!

Мужчины редко плачут, особенно военные, и если все-таки у них в глазах слезы, то это слезы душевной боли…

Мимо Умара чеканным шагом прошли гвардейцы-десантники. Через час, вместе с генерал-полковником, он поехал в Москву. Надо было уладить пенсионный вопрос. Решив свои дела в министерстве обороны, он поехал к Наташе. На звонок дверь никто не открывал. Он позвонил соседке. Таня, увидев его, радушно улыбнулась.

— Здравствуйте. Вы к Наташе?

Он утвердительно кивнул головой.

— А Наташа к матери уехала. На день рождения. Вчера звонила, сказала, что через неделю вернется. Хотите, я вам ключ дам? Она у меня оставила.

— Спасибо, но я сегодня улетаю.

— Как жаль, что она не увидит вас. Она так скучает по вас. Что ей передать?

— Я ей напишу. До свидания.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.

— Как Наташа?

— Слава Богу! После вашего отъезда она так изменилась. Конечно в лучшую сторону. Никто к ней не ходит. Даже того военного уже с год не вижу. Она только о вас и говорит. Может, подождете ее? Она так обрадуется. Зайдите к нам, я вас чайком угощу.

— Спасибо. Вы очень хороший человек, но я поеду, а ей передайте, что я…

Он замолчал. Таня выжидательно ждала, что он скажет.

— Я ей напишу.

Он поехал на аэровокзал. Стоя у кассы, собрался купить билет в Ташкент, но в последний момент передумал. В голову пришла мысль полететь в Минск к Веронике. Неожиданно его потянуло к ней. Она была единственной женщиной, которая могла немного развеять его тоску. Рейс на Минск был только на следующий день. Он купил билет. Времени было много, и чтобы его скоротать, он пошел в кинозал смотреть видеофильмы.

Утром прилетел в Минск. На звонок дверь открыла пожилая женщина. Увидев военного, она побледнела и с напряжением посмотрела на него. Умар догадался, что перед ним мать Вероники, она была очень похожа на дочь.

— Здравствуйте, можно увидеть Веронику?

— Ее нет дома.

— А когда она будет?

— Она с мужем уехала на дачу.

— Она замужем?

— Раз с мужем, значит, замужем.

— Тогда извините, — упавшим голосом произнес он и медленно стал спускаться по лестнице.

— Она вас ждала, — тихо произнесла женщина ему в спину.

Он повернулся к ней.

— Да, очень ждала. Но сейчас забудьте ее. У нее очень хороший муж. Ребенка ждут.

Умар, молча кивнув головой, пошел. Он шел и думал о Веронике. Ревности и обиды на нее не было. Он никогда бы не соединил свою судьбу с ней. Она манила его к себе как женщина. Улыбаясь, он вспомнил ее поцелуи, сводящие с ума, вспомнил последние ее слова: «Я буду тебя ждать». «Не дождалась… А может, это и к лучшему?» Он остановился, задумался, куда ехать и что делать. Впервые ему выпало свободное, беззаботное время. Больше не надо по тревоге вскакивать по ночам. «Все! — мысленно произнес он. — Я свободный человек! Делаю, что хочу, иду, куда хочу и с кем хочу, теперь это мое личное дело!» Он бодро зашагал в сторону кафе, почувствовав, что чертовски голоден.

Вечерним рейсом он летел обратно в Москву. Он передумал сразу лететь в Ташкент, решил дождаться Наташу. Он позвонил в дверь соседки. Та обрадовалась его возвращению.

— Ой, как хорошо, что вы вернулись. Я вам сейчас ключ отдам.

Открыв дверь, он вошел в квартиру Наташи. Сразу заметил чистоту и порядок. Больше бутылок в квартире и на балконе не было. Он подошел к портрету Володи.

— Ну что, товарищ полковник, принимай отставного друга. Если бы ты знал, с каким треском меня вытурили из армии, ты бы не поверил. Даже звание Героя Советского Союза не помогло. Все, теперь я пенсионер.

Произнес это слово и неожиданно обмяк. В свои сорок пять лет, полный сил и здоровья, он стал пенсионером. Это слово ножом вонзилось в сердце. Он опустился в кресло. На душе было больно. С уходом из армии он понял, что потерял не просто что-то очень дорогое, а потерял все. Армия для него была жизнью, без которой он не мыслил себя…

Ему захотелось выпить. Он вскочил, подошел к бару, но там было пусто. Не долго думая, он оделся и вышел из дома. Через час вернулся. На кухне нарезал колбасу, в граненый стакан до краев налил водки и залпом выпил до дна. Немного погодя, вновь налил. На душе стало легко-легко. Неожиданно для себя запел любимую курсантскую песню: «…Шагай, осталось нам немного… Вдали виднеется она…»

Как только Умар вошел в квартиру, Таня побежала к телефону. Она решила позвонить Наташе. Набрав код и номер ее волгоградского телефона, она с волнением прислушалась. В трубке было тихо, потом раздались длинные гудки.

— Алло!

— Наташа, это я, Татьяна.

— Здравствуй, Танюша. Что случилось?

— Умар приехал.

— Где он?

— Я ему отдала твои ключи, он у тебя.

— Танюша, милая, умоляю тебя, пригласи его к телефону.

Таня побежала. Она звонила, стучала, но он не отзывался. Она вернулась назад.

— Наташа, его нет, он куда-то ушел.

— Танюша, скажи ему, что я завтра буду дома, пусть он меня ждет. Ты поняла?

— Да, да. Как у тебя дела?

— Нормально. Все, завтра утром выезжаю. Пусть он ждет меня. Слышишь? Пусть ждет.

Татьяна, улыбаясь, положила трубку. Она догадывалась, что для Наташи значит приезд Умара. Прислушалась. В коридоре были слышны шаги. Открыв дверь, она увидела Умара.

— Умар Анварович, только что звонила Наташа, я ей сказала, что вы приехали. Она очень просила, чтобы вы дождались ее, завтра вечером она будет дома.

— Спасибо, я буду ждать ее.

Наташа приехала к матери на день ее рождения. Мать, увидев дочь, обрадовалась. Обнимая ее, чуть всплакнула.

— Наконец-то вспомнила, что есть мать.

Наташа достала из чемодана подарки, протянула матери.

— Мама, с днем рождения тебя!

Та какое-то время смотрела на дочь, потом окончательно прослезилась и пошла на кухню накрывать на стол.

— Мама, а где отчим?

— Выгнала я его.

— Почему?

— Пить стал много. Я терпела, терпела, и лопнуло мое терпение. Как говорил поэт: «Уж лучше быть одной, чем с кем попало». А он, проклятый, замучил меня. Мало того, что пил, да еще капризничал, что я плохо за ним ухаживаю. На дш. х приходил. На коленях ползал, все умолял, чтобы я его обратно взяла. Клялся и божился, что бросит пить, а сам еле лыком вяжет. Как я могла за него замуж выйти, уму непостижимо.

— Мама, но ты же не за него выходила, а за его должность.

— Ну и дура была, не надо было выходить. — Мать повернулась к дочери. — А тебе хорошо одной?

— Нет, мама, плохо.

— Вот и мне было плохо… А как ты? Замуж не собираешься выходить?

— А за кого, мама? Просто так — не могу, а похожего на Володю не найду.

— Ты, доченька, еще молода. Надо думать о дальнейшей жизни. Умру я, и ты останешься совсем одна. Вот ты приехала, и у меня на душе стало легко-легко. И мне не страшно умереть, знаю, что ты меня похоронишь.

— Мама, о чем ты говоришь? Тебе жить и жить.

— Оно-то так, доченька, но в последнее время сердце стало покалывать. Наташа, а хочешь, я тебя с одним мужчиной познакомлю? Красивый, состоятельный, работает заместителем директора фирмы, только какой, не помню. На иномарке катается. Я с ним познакомилась на одной вечеринке. Танцуя со мной, бросил мне комплимент, что я хороша, а когда я ему сказала, что моя дочь еще краше, это его заинтриговало. Со своей женой он в разводе. У него шикарная квартира, дача. Может, тебя познакомить с ним? Гарантирую, сразу влюбится. Между прочим, я ему обещала, что как только ты приедешь, я его с тобой познакомлю.

— Нет, мама. Он мне не нужен.

— У тебя кто-то есть?

Она хотела рассказать матери, кто у нее есть, но передумала и отрицательно покачала головой.

— А замуж, доченька, надо выходить. Ты еще молода, можешь даже ребенка родить.

— Ты что, мама, в такие годы ребенка рожать?

— О Господи! Да какие у тебя годы? Тебе рожать и рожать, Если сейчас не родишь, что будешь делать на старости лет? Кукареку кричать? Ты лучше послушайся мать. Еще не поздно.

Наташа горько улыбнулась.

— Нет, мама. Я никогда не выйду замуж. Я не могу забыть Володю и Андрюшу.

— Ты их уже не вернешь. Подумай о себе. Тебе жить и жить. Иди, прими ванну.

— Мама, гости будут?

— Не знаю, я не люблю на свой день рождения приглашать. Считаю, кто вспомнит, тот и придет. Вот ты приехала — для меня это радость. Но на всякий случай стол накроем.

Когда дочь вошла в ванную, Людмила Петровна взяла телефонный аппарат, пошла в спальню. Плотно прикрыв дверь, она стала набирать номер. В трубке раздался мужской голос.

— Олег Анатольевич, здравствуйте! Людмила Петровна говорит. Не забыли?

В трубке раздался веселый голос:

— Разве такую женщину можно забыть?

— Помните, что я вам обещала?

— С дочкой познакомить. Она приехала?

— Да. У меня сегодня день рождения. Думаю, повод познакомиться подходящий.

— Вечером буду у вас.

— Хорошо, мы ждем вас. — Довольная, она положила трубку.

К вечеру нагрянули гости. Когда сели за стол, в прихожей раздался звонок. Мать попросила, чтобы Наташа открыла дверь. В дверях стоял элегантно одетый мужчина средних лет. В руках он держал огромный букет роз и большую коробку. Наташа пригласила его в дом. Улыбаясь, он неотрывно смотрел на нее.

— Сейчас я маму позову.

Людмила Петровна, очаровательно улыбаясь, подошла к гостю. Тот преподнес ей букет и, галантно наклонившись, целуя ее руку, произнес:

— В окружении таких прекрасных дам немудрено и голову потерять.

— Олег Анатольевич, познакомьтесь, моя дочь.

Он повернулся к Наташе.

— Я давно не видел такой очаровательной женщины, — он взял ее руку и поцеловал.

Людмила Петровна усадила его за стол и быстро вернулась на кухню.

— Наташа, это он, о ком я тебе говорила. Правда хорош?

Дочь неопределенно пожала плечами. За столом Наташа заметила, что Олег Анатольевич неотрывно смотрит на нее. Когда заиграла музыка, он пригласил ее на танец.

— Мне Людмила Петровна о вас говорила, что вы хороши, но вы не просто хороши, а… В общем, не могу подобрать подходящее слово, чтобы выразить, как вы на самом деле прекрасны.

— Я обыкновенная, — смеясь, ответила Наташа.

— Это вы так думаете. Вы надолго приехали?

— Не знаю. Побуду несколько дней.

— Если вы не против, го эти несколько дней мы проведем вместе. На завтра у нас будет такой план: поедем в излучину Волги, там есть чудесные места. Рыбу будем ловить. Вы давно ели свежую уху? Все, вопрос решен!

— Но я еще не дала своего согласия.

— Я бы не хотел, чтобы вы меня огорчили. Обещаю, мы прекрасно проведем время. Вы будете довольны. Соглашайтесь.

— Завтра видно будет, — уклончиво ответила она.

Постепенно гости стали расходиться. Наташа на кухне мыла посуду, когда к ней подошла мать.

— Ну как, понравился он тебе?

Она неопределенно пожала плечами.

— Наташа, не упускай его. Мужчина что надо.

— Он пригласил меня поехать на Волгу, обещал уху.

— Езжай. И не думай отказываться, — решительно произнесла Людмила Петровна. — Таких мужиков сейчас на пальцах можно пересчитать.

Наташа спала, когда в прихожей раздался звонок. Накинув на плечи халат, она открыла дверь. Перед ней, улыбаясь, стоял Олег Анатольевич.

— Машина подана, моя госпожа.

— Я себя неважно чувствую, — попробовала она отказаться.

— Ничего, доченька, — раздался позади голос матери, — поезжай, на свежем воздухе быстро пройдет.

— Наталья Дмитриевна, я вас в машине подожду, — и, словно боясь, что она откажется, он вышел.

Через полчаса они поехали. По дороге он пытался ее развеселить, один за другим рассказывал анекдоты. Наташа смеялась, а саму мучила совесть. Ей казалось, что она по отношению к Володе совершает нехороший поступок… Через два часа машина съехала с асфальтированной дороги и поехала по полевой, вдоль берега Волги. Они остановились на поляне. В нескольких шагах был приток Волги. Вода в нем словно стояла на месте. Наташа вышла из машины. Вокруг была необыкновенная тишина. Он подошел к ней.

— Правда, красиво?

Она молча кивнула головой, подошла к воде и рукой провела по ней, прозрачной и чистой. Олег Анатольевич стал из машины выгружать вещи. Первым делом он подготовил удилища, нацепил на крючок червяка.

— Держите, пока я буду готовить костер, вы ловите.

— А как бросать?

— Сейчас я покажу. Вот смотрите.

Он показал, как надо надевать червей на крючок и как бросать леску в воду.

— А рыба есть?

— Сами увидите.

Неумело размахнувшись удилищем, она бросила леску в воду. Олег Анатольевич, не скрывая своего восхищения, смотрел на нее. А Наташа, двумя руками держа удочку, напряженно смотрела на поплавок. Олег отошел от нее и направился к машине.

— Ой, — раздался ее крик. — Поплавок исчез!

Он подбежал к ней.

— Попалась, тяните!

Она резко дернула удилище вверх. Над водой сверкнула серебристая рыба и тут же, сорвавшись с крючка, шлепнулась в воду. Наташа разочарованно смотрела на то место в реке, куда исчезла рыба. Олег Анатольевич закатился смехом.

— Кто же так вытаскивает рыбу? Надо плавно. А вы так дернули, как будто кита поймали. Вот смотрите, как надо ловить.

Он быстро надел червячка на крючок и бросил леску в воду. Не прошло и минуты, как поплавок начал дергаться.

— Видите, — шепотом произнес он, — клюет. Теперь надо поймать момент и подсечь. Вот так!

Он потянул удилище. Рыба попалась крупная. Наташа от радости захлопала в ладоши. Через час у них уже было много рыбы.

— Олег Анатольевич, может, хватит?

— Еще немного. Мы сделаем тройную уху.

— А как это «тройная»?

— Увидите.

Когда сварили уху, Олег Анатольевич из багажника достал шампанское, бутылку коньяку. Он налил ей шампанское, а себе коньяк.

— Олег Анатольевич, вам же нельзя пить, вы же за рулем. А если ГАИ остановит?

— Ментов не боюсь, им покажи зелененькое, они мать родную продадут.

Наташу неприятно поразила его грубость. В его голосе она уловила цинизм. Постепенно от выпитого он прямо на глазах стал меняться. Несколько раз, наклоняясь к ней, попытался ее поцеловать, но она молча уклонялась. Когда в очередной раз он попытался ее обнять, она строго посмотрела на него.

— Прошу вас больше не позволять себе этого.

— Понял, — миролюбиво приподняв руки вверх, произнес он.

— И пить не надо.

— Вот последнюю капельку и точка, Только вместе с вами.

— Олег Анатольевич, я пить не хочу.

— Вы что, совсем не пьете?

— Как видите, нет.

— Тогда я выпью за себя и за вас,

Он долил рюмку и выпил. Пристально посмотрел на нее.

— Наталья Дмитриевна, выходите за меня замуж.

Она засмеялась,

— Так быстро?

— Почему быстро? Я вас давно знаю. Уже вторые сутки мы знакомы, а это целая вечность.

— Олег Анатольевич, простите за нескромный вопрос: а почему вы с женой разошлись?

Опустив голову, он задумался, потом взглянул в ее глаза.

— Честно ответить или что-нибудь придумать?

— Вам виднее.

— Если честно, то ни одна жена от хорошего мужа к другому не уйдет.

— Выходит так.

Ее озадачило его чистосердечное признание, она пыталась его понять, но по глазам видела, что говорит он одно, а в душе другое.

— А с детьми поддерживаете связи?

— Нет, они уже взрослые и живут сами по себе.

— А бывшая ваша жена замужем?

— Да, как только развелись, так сразу вышла.

— А почему сами до сих пор не женились?

— По-моему, это похоже на допрос.

— Нет, я просто пытаюсь вас понять. Вы же предложили мне за вас замуж идти, вот и хочу понять, за кого буду выходить.

— Вы серьезно?

— А вы что, испугались? — засмеялась она.

— Абсолютно нет. Но я вижу, вы просто решили посмеяться, а ведь у меня намерения серьезные.

— Вы же меня совсем не знаете!

— А я и не хочу знать. Для любого мужчины счастье иметь такую красивую жену, и не обязательно ему знать, с кем и с чем она жила.

— Ну, это только слова.

— А вот выйдите за меня замуж, тогда и убедитесь в правдивости моих слов.

— Одного не могу понять: почему вы, мужчины, увидев красивую женщину, готовы перед ней на коленях ползать, лишь бы добиться своего?

— Наверно мы так устроены. Вот сейчас о чем вы думаете? Только честно.

Она неопределенно пожала плечами.

— Я жду ответа.

— О разном.

— Обо мне сейчас думаете?

— Откровенно говоря, нет. Мы же разговариваем.

— А вот я, и разговаривая с вами, думаю о вас. И знаете что?

— Догадываюсь, — улыбаясь, ответила она.

— Не знаю, о чем вы догадываетесь, но лично я, разговаривая с вами, постоянно думаю, как вас поцеловать.

Его откровенное признание рассмешило ее. А он продолжал:

— Вот в этом и разница между мужчиной и женщиной. У большинства женщин в мозгу стоит стоп-сигнал, а у нас, мужиков, вечно зеленая дорога. Вы мне покажите такого мужика, который устоял бы перед чарами женщины. Не найдете.

— А если найду?

— Тогда у него не все дома.

— А если любовь?

— Смотря какая любовь. Если она его любит, а он нет, то он изменяет ей. Если он любит ее, она нет, то она изменит ему. А чтобы оба любили друг друга — это уже божественный дар и в таких случаях измена с обеих сторон исключается. Вы что, не согласны со мной?

— В чем-то вы нравы… Олег Анатольевич, время уже, пора ехать.

— Наталья Дмитриевна, а может, останемся с ночевкой?

— Не могу, мама будет переживать.

— А вы за маму не переживайте, она мне целиком вас доверила.

— Нет, поедем домой. Я что-то себя неважно чувствую.

— Очень жаль покидать такую природу. Вот попомните мое слово, вернетесь в Москву, пожалеете, что не остались.

— Мне и так было хорошо. Я вам очень благодарна. Такой вкусной ухи давно не ела.

— Останьтесь хотя бы на недельку, я вас повезу в Астрахань. В рыбнадзоре мой товарищ работает. Настоящей ухи из осетрины покушаете.

— Не могу. Я отпросилась всего на несколько дней.

— Когда у вас отпуск?

— Не знаю. В больнице врачей не хватает и с отпусками проблема.

Вечером они приехали в город. По дороге он пытался уговорить ее зайти к нему выпить кофе, но она категорически отказалась, пообещала завтра. Когда вернулась домой, мать с ходу спросила:

— Ну как, он понравился тебе?

Наташа ничего не ответила.

— И что вы решили? — допытывалась мать.

— Мама, ну что ты пристала? Ничего мы не решили. Он меня на завтра пригласил в гости.

— А ты?

— Не знаю. Может, пойду, а может, и нет. Видно будет.

— Если не пойдешь, то дурой будешь. Я тебе еще раз говорю: такого мужика ты больше не найдешь.

— А я и не собираюсь его искать.

— Тебе виднее, доченька. Но от добра никто не убегает.

— Смотря какое добро, мама.

Раздался телефонный звонок. Наташа подняла трубку.

— Слушаю.

Мать заметила, как у дочери оживились глаза.

— Слышишь, пусть он ждет меня!

Она положила трубку и возбужденно посмотрела на мать.

— С кем ты разговаривала?

— Соседка звонила.

— Что-нибудь случилось?

— Умар приехал.

— Какой Умар?

— Володин друг. Завтра утром я уезжаю.

— Как уезжаешь?

— Мама, я его должна видеть,

— Я ничего не понимаю. Кого ты должна видеть?

— Я же сказала, Умара.

— Ты что, в него влюбилась?

— Не знаю, мама, но я должна его видеть.

— Он кто, узбек?

— Нет, чеченец.

— О Господи! Ты в своем уме? Не хватало, чтобы ты в мусульманина влюбилась.

— Мама, ну при чем тут мусульманин?

— Да ты посмотрела бы, что вчера по телевизору показывали! В Грозном, прямо на площади, три отрезанных головы лежат. Так они казнят по своим мусульманским законам. И ты говоришь, при чем мусульмане! Да они головорезы!

— Мама, прошу тебя, не надо. Умар самый преданный друг Володи. Он не такой. Он, как Володя.

— Одумайся, доченька. Я тебе только добра желаю. Олег Анатольевич…

— Мама, прошу тебя, не надо!

Она схватила трубку и стала звонить в Москву. Но телефон не отвечал.

— Мама, я сейчас поеду.

— Ты в своем уме?

Но дочь, не слушая ее, стала собираться. Мать видела ее впервые такой возбужденной. Наташа собрала свои вещи, подошла к матери.

— Мама, не обижайся на меня, но я должна его видеть.

Мать грустно посмотрела на дочь.

— Садись, мне надо с тобой поговорить.

Когда дочь села, она подошла к серванту, достала конверт.

— Здесь мое завещание. Когда я умру, то…

— Мама, не надо.

— Не перебивай. Рано или поздно, но это случится. Так вот, все, что у меня есть, я оставляю тебе. Возьми это.

Она сняла с пальца бриллиантовое кольцо, протянула дочке.

— Это кольцо моей мамы. Просьба к тебе. Володю и Андрюшу уже не вернешь. Выходи замуж. Роди сына или дочь, еще не поздно. Я умру и не хочу, чтобы ты в одиночестве жила. На этом свете ты у меня одна. Я не слишком была ласкова к тебе, прости, доченька.

— Мама, — сквозь слезы прошептала Наташа, — прошу тебя, не надо.

Они, обнявшись, заплакали.

— До свидания, мама, — Наташа уже открыла дверь,

— Погоди, я сейчас!

Мать быстро ушла к себе в спальню, вернулась с пачкой денег.

— Возьми, они тебе пригодятся.

— Мама, не надо, они тебе самой нужны.

— Бери, бери, у меня еще есть.

Через час Наташа была на железнодорожном вокзале. Поезд мчался, а ей казалось, что он стоит на месте. Она боялась, что Умар не дождется ее, уедет. «О Господи! — взмолилась она. — Что со мной происходит? Помоги мне разобраться».

Ее сердце рвалось к Умару. А может быть, к Володе? Иногда дома ночами, лежа в постели, она пугалась мысли, что в лице Умара видит живого Володю, Боялась даже мысли, что в ее сердце снова вернулась любовь. Она пыталась ее отогнать, но и тело, и душа, словно сговорившись, не давали ей сделать этого. Порою ей казалось, что она совершает предательство по отношению к Володе, но внутренний голос успокаивал ее. Умар был свободен и был так же одинок. Как она сама,

Под монотонный стук колес, терзаясь и мучаясь, она не переставала думать об Умаре. Говорят, второй любви не бывает, она лишь дополняет первую любовь, которая трагически оборвалась. Совесть, долг перед любимым человеком, ушедшим из жизни, могут затормозить новые зарождающиеся чувства, но человек — дитя природы, а она властно диктует свои условия. Все живое подчинено ей, ибо она, природа, сама родила это живое…

Глава десятая. ТРУДНАЯ ЛЮБОВЬ

К вечеру она приехала домой. Остановилась возле подъезда, посмотрела на свои окна. В них горел свет. Она вбежала в подъезд. Нажала на кнопку вызова лифта, но его долго не было, она не выдержала и побежала по лестнице вверх. Возле двери остановилась, сердце бешено билось в груди. Она нажала на кнопку. Дверь открылась. Словно потеряв дар речи, она молча смотрела на него.

— А я думал, что ты сегодня не приедешь, — будничным тоном, как будто они виделись каждый день, произнес он.

— Умарчик, — прошептала она и бросилась к нему на шею. Она плакала.

— Это что за новость, друга встречать со слезами? — строго произнес он. — А ну вытри слезы.

Она хотела ему что-то сказать, но не могла.

— Хорошо, что ты приехала, а то я собрался утром уезжать. Все, перестань плакать. Тебе слезы не идут. Ты мне больше нравишься, когда улыбаешься.

Наташа улыбнулась сквозь слезы, сняла туфли, пряча глаза от него, пошла в зал. Увидев накрытый стол, тихо произнесла:

— Какой ты у меня молодец.

— Прими душ и садись за стол. С утра в рот ничего не брал. Все ждал тебя.

Она пошла в ванную. Он смотрел телевизор, когда она его позвала. Он подошел к ванной, спросил через дверь:

— Наташа, чего ты хотела?

— Умарчик, на вешалке мой халат, подай, пожалуйста.

Он взял халат, приоткрыв дверь, отвернувшись, просунул халат и тут же закрыл дверь. Она увидела только его руку. Как ей хотелось, чтобы он вошел в ванную. Тело все напряглось. Она хотела его позвать, но в глубине души знала, что делать этого нельзя. Она вышла из ванной. Умар мельком взглянул на нее.

— Как там твоя мама?

— Все нормально.

— Не болеет?

— Немного жалуется на сердце. А так выглядит бодро. Позавчера ее день рождения отметили. Между прочим, за мной ухаживал симпатичный мужчина.

Сказала и незаметно посмотрела на него, как он на это отреагирует. Но он даже бровью не повел, с аппетитом грыз крылышко курицы.

— Мы с ним ездили на Волгу. Я сама рыбу поймала.

— Я завидую тебе. Знаешь, как я мечтаю один, с удочкой, посидеть возле речки.

— Одному неинтересно.

— Порою хочется побыть одному.

— А если вдвоем с любимой?

— Это не отдых.

— Умарчик, какими судьбами ты здесь? — Наташа решила сменить тему разговора.

Он посмотрел на нее и усмехнулся.

— Меня вытурили из армии.

— Как? — испуганно глядя на него, спросила она.

— Очень просто, взяли и уволили из армии.

— Почему? Что ты натворил?

— Отказался со своей гвардией Белый дом штурмовать.

Он коротко рассказал, как было дело. В комнате стало так тихо, что было слышно тиканье электронных часов.

— И что ты теперь будешь делать? — наконец спросила Наташа.

— Не знаю, Поеду в Ташкент, а там видно будет. Мне там должность предлагают. Все думаю, согласиться или нет.

— Умарчик, не уезжай.

— А что я здесь буду делать? Уголь на железной дороге разгружать?

— Почему уголь разгружать? Ты себе работу найдешь.

— Наташа, милая, я кадровый военный человек. Меня государство учило его защищать, другого я ничего не умею.

— Но почему? Сейчас многие офицеры запаса работают на гражданке и при этом зарабатывают приличные деньги.

— Разве дело в деньгах? — грустно усмехнулся он. — Я тоже работу найду, но она мне не доставит удовольствие. Понимаешь, мне и сорока пяти еще нет, а я уже пенсионер. Теперь стыдно будет к женщинам подходить.

— Тебя, наверно, это больше всего волнует, — подколола Наташа.

— Конечно, волнует. Все, поеду в Ташкент, буду служить узбекскому народу.

— Умар, а может, останешься?

Он отрицательно покачал головой.

— Наташа, пойдем завтра в магазин. Выберешь мне гражданский костюм. А вечером мы с тобой пойдем в ресторан и обмоем старого пенсионера союзного значения.

— Не слишком ли рано в старики себя зачислил?

— Слово «пенсионер» означает, что человек пожилой. По-другому это слово не звучит, и какой дурак придумал это словечко? Оно же оскорбляет и унижает человека. Ну посмотри на меня, какой я пенсионер? Да я любого юношу в бараний рог согну. Надо же такое отвратительное слово придумать!

— Умар, а ты думаешь жениться?

— Жениться? Ни за что! С меня хватит. Я по горло сыт. Теперь до конца жизни буду один.

— А выдержишь?

— Не понял?

— Ну… без женщины выдержишь?

— Почему без женщины? Не о ней же разговор. Мы говорим о жене. Между ними разница большая.

— Но ни одна женщина, как бы она ни была хороша, не заменит мужчине жену.

— Если жена каждый день, как пиявка, сосет кровь мужа, любая женщина ее заменит.

— А если муж такой?

— Наташа, давай не будем об этом. Сейчас мне не до женщин. Ты мне лучше скажи, мои родные тебе понравились?

— Да, особенно Аслан. Он копия ты. Я тебе писала, как он меня на танец пригласил?

— Нет.

— Мне так было неудобно. Я же в брюках приехала, не знала ваших обычаев…

— Ну и как?

— Что «как»?

— Я спрашиваю, как ты танцевала?

Она засмеялась.

— На бис старики вызывали.

— Ну еще бы, с такой фигурой и не вызвать на бис?

— А тебе моя фигура нравится?

Умар хмуро посмотрел на нее и сердито произнес:

— Никогда не смей на эту тему со мной разговаривать.

— Извини, больше не буду, — упавшим голосом сказала она.

Она постелила ему на диване, а сама пошла мыть посуду на кухню. Помыв посуду, проходя через зал, она остановилась. Раскинув руки, Умар спал. Ей хотелось подойти к нему, лечь рядом и прижаться к его груди. Тяжело вздохнув, она пошла к себе.

Утром они пошли по магазинам. С большим трудом она подобрала ему костюм. Придирчиво оглядев его, улыбнулась.

— Что, не нравится? — спросил Умар.

— В гражданском костюме ты какой-то другой. В форме ты, как пантера, а в костюме обыкновенный мужчина, похожий на дипломатического работника. А так в общем ничего.

— Ничего — это пустое место. Говори, идет или нет?

— Да идет, идет! — смеясь, ответила она. — Просто красавец-мужчина!

— Наташа, а посерьезнее можно?

— Посерьезнее? Сейчас.

Приподнявшись на носки, она чмокнула его в щеку.

— Наташа, люди же смотрят.

Она, не обращая внимания на его недовольство, пошла к кассе. Пока Умар переодевался, Наташа расплатилась за костюм. Продавщица, завернув костюм, подала ему. Он подошел к кассе, из кармана стал доставать деньги.

— Пошли, я заплатила.

— Не понял?

— О Господи! Какой ты непонятливый. Я сказала, что уже заплатила. Пошли, не мешай людям.

— Нет, так не пойдет. Бери деньги.

— Умар, я тебе подарок сделала. Можешь понять?

— Не могу.

— Если хочешь, чтобы мне было больно, то давай свои деньги.

Он, не выдержав ее взгляда, положил деньги в карман. Она с благодарностью посмотрела на него и, взяв под руку, вывела из магазина.

Вечером они пошли в ресторан. Все шло прекрасно. Наташа, влюбленно глядя на Умара, была счастлива. На душе была весна. Напротив их стола сидела компания. По их развязному виду и богато заставленному столу было ясно, что это плеяда «новых русских». Умар заметил, что они, посмеиваясь, смотрят в их сторону. Это заметила и Наташа. Она, словно предчувствуя надвигающийся скандал, предложила Умару:

— Может, пойдем?

В ответ он криво усмехнулся.

— Я с поля боя не отступал, а перед этой шпаной и не подумаю. Сиди.

Когда заиграла музыка, к Наташе направился здоровенный молодой парень. Она вскочила и быстро взяла Умара за руку, повела танцевать. Парень подошел к ним.

— Следующий танец за мной, — с нагловатой ухмылкой произнес он и направился за свой столик.

Он что-то сказал своим собутыльникам, за столом раздался лошадиный хохот. Все посетители повернули головы в их сторону, а они, не обращая внимания, продолжали хохотать.

— Умарчик, умоляю тебя, пойдем домой. Ведь они не отстанут. Видишь, на нас смотрят.

— Я сказал нет, — резко произнес он.

Когда музыка смолкла, она попросила его остаться на следующий танец. Но он, молча взяв ее под руку, повел к столу. Музыка еще не заиграла, а к ним подошел тот верзила.

— Танец за мной, — наклоняясь к Наташе, с ухмылкой сказал он.

— Надо не к ней обращаться, а ко мне, — спокойным тоном произнес Умар.

— А ты, черномазый, молчи, — даже не повернув головы, сквозь зубы процедил парень.

— Ну какой же я черномазый? — спокойно сказал Умар. — У меня кожа белее, чем твоя немытая шкура.

Верзила от такой наглости разинул рот.

— Повтори, что ты сказал?

— Во-первых, не надо тыкать, я все-таки старше тебя, а во-вторых, я не привык повторять.

Верзила, нагло улыбаясь, взял фужер с их стола, ополоснул шампанским, потом налил коньяк и демонстративно медленно стал пить.

— Молодой человек, может, не будете хамить? — подала голос Наташа.

Но он, словно не слыша ее, взял на этот раз вилку и начал ковыряться в тарелке Умара.

Наташа заметила блеск в глазах Умара.

— Умар, не надо…

Но было поздно. Умар вскочил, словно пантера, и с такой силой нанес удар верзиле, что тот, перелетев через соседний столик, с грохотом сметая со стола все содержимое, грохнулся об пол. В зале заиграла музыка. Многие смотрели в их сторону. Из-за стола выскочили четверо парней и направились к ним. Умар молча смотрел перед собой. Как только парни подошли к нему, он, издав дикий, непонятный многим крик, начал их крошить направо и налево. В зале раздались крики женщин. Драка принимала угрожающий характер. Один из парней выхватил из кармана пистолет и направил на Умара. Наташа со стола схватила бутылку шампанского и обрушила на его голову.

В стороне, заложив руки за спину, молчаливо стоял сухощавый средних лет мужчина. К нему подбежали два парня. Он что-то сказал им, и те побежали к дерущимся. К удивлению Наташи, двое парней встали на сторону Умара. В это время в зал вбежали милиционеры. Дерущиеся моментально растворились в толпе зевак. Капитан и еще два милиционера подошли к Умару и попытались скрутить ему руки. Наташа подскочила к капитану.

— Не трогайте его, он не виноват. Вон они затеяли эту драку.

— Гражданочка, не мешайте. Без вас разберемся, — грубо оттолкнул ее капитан.

Умар, отбросив от себя двух милиционеров, хмуро посмотрел на капитана.

— Капитан, с женщиной так не обращаются.

— А ну заткнись, — заорал он и вытащил из кармана пистолет. — Ложись на пол, а то продырявлю голову.

Умар молниеносно выбросил ногу вперед. Пистолет полетел на пол. Капитан кинулся за ним. Наташа подскочила к Умару, встала перед ним. Капитан, подняв пистолет, выпрямился. К нему подошел директор ресторана и что-то ему сказал. Тот положил пистолет в кобуру, подозвал двух милиционеров.

— Пошли, сами разберутся.

Директор ресторана подошел к столику, где сидели парни. Наклонившись к ним, он что-то сказал, и те молча ушли. Потом он подошел к Наташе и Умару.

— Я искренне сожалею, что так вышло. Через несколько минут вам будет накрыт другой столик. Убытки возместит ресторан. Вот моя визитная карточка. Позвоните. Вы мне нужны.

Он сунул визитную карточку в карман Умара, чуть кивнул головой Наташе и направился к себе. Через несколько минут следы драки были ликвидированы. В зале вовсю плясала публика, словно ничего не произошло.

— Умар, пошли домой.

Не успел он ей ответить, как к ним подошла официантка.

— Ваш стол накрыт. Пожалуйста, следуйте за мной.

Наташа умоляюще посмотрела на Умара, а он, молча взяв ее под руку, повел к столику.

— Когда все это чин-чином съедим, выпьем, тогда и пойдем домой. Все будет хорошо.

— А вдруг они нас подкараулят на улице?

— Тем хуже для них, — спокойно ответил он и стал открывать шампанское.

Он налил шампанское в фужеры, поднял бокал.

— У тебя глаз подбитый, — сказала Наташа.

— Правда? — улыбнулся он. — А я и не заметил,

— Умарчик, ну умоляю тебя, пошли домой. Я боюсь.

— Я не знал, что у моего боевого друга такая трусливая жена. Кого мы должны бояться? Этих подонков? Если мы их будем бояться, то вскоре по родной земле с оглядкой будем ходить. Ты прости меня за такой вечер, но я по-другому не мог. Точно так же на моем месте поступил бы Володя. Я хочу выпить за тебя.

— Спасибо, — тихо ответила она и, не прикоснувшись губами к фужеру, поставила его на стол.

— Обидно за костюм. Надо же, порвали, — с сожалением произнес Умар.

— Ничего, я его дома зашью.

Наташа сидела как на иголках, ни к чему не притрагивалась. Умар пристально посмотрел на нее.

— Хорошо, пойдем.

Он подозвал официантку.

— Мы уходим, рассчитайте нас.

— А за все это уже уплачено.

— Если не секрет, кто этот сердобольный человек, который так нас осчастливил?

— К сожалению, понятия не имею, — и чтобы избежать дальнейших вопросов, покачивая бедрами, она отошла от них.

— Это расплатились за твой подбитый глаз и порванный костюм, — объяснила Наташа.

Они вышли на улицу. Наташа, озираясь по сторонам, ждала нападения, и лишь когда они сели в такси, она свободно вздохнула. Дома, включив свет, Наташа посмотрела на Умара и неожиданно заразительно рассмеялась. Он ответил ей хмурым взглядом. Она продолжала смеяться. Он подошел к зеркалу. И, не узнав самого себя, тоже засмеялся.

Немного успокоившись, Наташа принесла подушку, уложила его на диван. Из шкафа достала старинную медную монету, положила ему на подбитый глаз. Он улыбнулся. Она наклонилась к нему, хотела поцеловать его в губы, но в последний момент, сдерживая себя, выпрямилась. Лишь рукой провела по его лицу.

— У тебя ласковая рука, как у мамы, — тихо произнес он.

— А у Любы?

— Какой Любы? — открывая здоровый глаз, недовольно спросил он.

— Твоей жены.

— Во-первых, у меня жены нет, а во-вторых, если когда-нибудь еще раз произнесешь это имя, я перестану с тобой разговаривать.

— Больше не буду.

— Я не знаю, кому принадлежат эти слова, но этот человек был наверно самым мудрым, по крайней мере для меня. Так вот он говорил: «Ни одной минуты не позволяй себе думать о плохом». Ну, что скажешь?

— Согласна.

— Вот ты произнесла ее имя, а у меня в душе вулкан. О хорошем можно днем и ночью, о плохом не надо. Этой дряни кругом навалом, надо осторожно обходить ее стороною, чтобы не завонять самому.

— Ну вот, других учишь, а сам не послушался меня. Если бы из ресторана ушли вовремя, и костюм не порвали бы, и глаз не подбили.

— В следующий раз советую тебе, моя дорогая, в ресторан пойти с другим мужчиной, чтобы он драпал по твоей команде.

— Умарчик, ты что такой сердитый?

— Я не сердитый, но ты меня в неудобное положение ставишь.

— Нет, Умарчик, я хочу, чтобы ты остался жив, не хочу терять тебя. Ты единственный, кто у меня остался.

Ее лицо было совсем рядом. Неожиданно Умар почувствовал волнение. Ее глаза манили к себе, Чтобы не видеть их, он тут же закрыл свой единственный глаз. Наташа заметила это и улыбнулась. Ей не хотелось отходить от него, она чувствовала его теплоту. Ей было легко и приятно.

— Умарчик, а ты чего-нибудь в жизни боишься?

— Делай правильную постановку вопроса: кого или чего?

— Ну, того и другого.

— Конечно боюсь. Ты знаешь, какой я трусливый, когда змею вижу? Однажды душманы накрыли нас, и мы еле унесли ноги. Так вот, пробежав по горам солидное расстояние, мы попадали на землю. Не было силы, которая бы заставила меня вновь подняться. Повернув голову, я увидел кобру. Подняла свою шею, как в кино, и смотрит на меня. Так я пулей перевернулся и вскочил. У меня колени тряслись. Вот так. Пусть на меня лучше тигр пойдет, чем змея. Я даже сейчас рассказываю, а у самого дрожь по телу… Боюсь еще в море нырять.

— Правда? А я не боюсь. Когда с Володей была на море, глубоко-глубоко ныряла. Это же прелесть! А еще чего боишься?

— Темноты. Не люблю, когда наступает ночь. Люблю утреннюю зарю. Однажды мы были в горах и я увидел, как поднимается солнце. Словами не передашь, это надо видеть… Но больше всего на свете не люблю предательства. Это хуже гадюки.

— Умар, а у тебя, кроме жены, женщины были?

Он хмуро посмотрел на нее, хотел резко ответить, но, увидев ее улыбающиеся глаза, передумал.

— Нет.

— Чтобы такой мужчина, как ты, не имел женщину? Не поверю.

— Я советовал бы поверить. Однажды в разговоре с Володей я сказал про одну женщину, которая мне нравилась. Ты знаешь, как он на меня посмотрел? Как на душмана. Он меня так отчитал! Я уже и не рад был, что ляпнул языком. Я считаю, настоящий мужчина тот, который не смотрит на замужнюю женщину. А если он позволил себе обнять женщину, то не должен трепаться языком и должен себя так вести, как будто этого не было.

— Что-то я тебя, Умарчик, не поняла. По твоей логике выходит, что к замужней женщине, к женатому мужчине приставать нельзя, а к другим можно.

— Я пошутил, — примирительно произнес он.

— Ты не пошутил, ты сказал то, что думаешь. А женщины у тебя были. И не обманывай!.. Умар, а вот скажи, только честно: Володя, почти годами не видя меня, не уделял внимание женщинам?

— Он из другого сорта. Таких, как твой Володя, поискать надо.

— Ты на него похож,

— Кто? Я?! — Умар даже приподнялся с дивана от удивления. — Да мне до него, как до Китая пешком. Притом задом. Нашла с кем сравнивать! Ты знаешь, как я его боялся? Не как командира, а как человека. Я боялся что-нибудь плохое сделать. Даже стеснялся рядом с ним материться.

— А ты что, материшься?

— Бывает, — нехотя ответил он и вновь лег.

— Умарчик, а вот скажи мне…

— Наташа, хватит. Ты мне допрос устроила… Лучше принеси мне воды.

Она провела рукой по его лицу, улыбаясь, пошла на кухню. Когда вернулась, он, сидя, рассматривал визитную карточку.

— Интересно, что этот мужик хочет от меня?

— А ты завтра позвони ему, узнаешь.

Утром, когда он проснулся, Наташи уже не было, ушла на работу. На столе стоял завтрак. Он посмотрел на себя в зеркало. Опухоль спала, но синяк ярко окаймлял глаз.

— Да, — вслух произнес Умар, — с таким подбитым глазом не поедешь.

Он ел, а в голову назойливо лезла какая-то мысль. Потом он понял, что ему не дает покоя визитка. Он вытащил ее из кармана, покрутил в руке и решил позвонить по одному из указанных там номеров. В трубке раздался мужской голос:

— Да?

— Я бы хотел услышать Валерия Павловича.

— Он самый.

— У меня в руках ваша визитная карточка. Вы вчера мне ее дали…

— Я уже догадался, — голос был мягкий и вкрадчивый. — Как вы себя чувствуете?

— Если не обращать внимания на мой подбитый глаз, то терпимо.

В трубке раздался смех.

— Я бы хотел с вами встретиться.

— К сожалению, с таким глазом не могу выйти на улицу.

— А вы наденьте темные очки.

— Если не секрет, зачем вы хотите со мной встретиться?

— Это не телефонный разговор. Я думаю, нам лучше поговорить с глазу на глаз.

— Завтра я улетаю и навряд ли встреча состоится.

— Если не секрет, кто вы по профессии?

— Я кадровый офицер.

— И долго вам еще служить?

— Я уволен.

— Так рано?

— Так вышло.

— Значит, вы чем-то не угодили начальству. Я правильно понял?

— Я бы не хотел отвечать на этот вопрос.

— У меня к вам деловое предложение. Я хочу, чтобы вы у меня работали. Только не подумайте, что вышибалой. Нет, это занятие для тупоголовых. У вас будет совсем другая работа. И зарплату вы будете получать в зелененьких. Подумайте. Я вас буду ждать. До свидания,

Умара это предложение повергло в задумчивость. Но ненадолго. «Этому не бывать», — подумал он, положил трубку, но не успел отойти, как телефон зазвонил.

— Ты с кем это так долго разговаривал? — раздался ревнивый голос Наташи.

— Потом расскажу.

— Ты завтракал?

— Да.

— Умарчик, а вечером придешь меня встречать?

— С таким подбитым глазом?

— В комоде, в нижнем ящике, лежат темные очки. Наденешь их и все будет нормально. В общем, в шесть я тебя жду. — И словно боясь, что он откажет, Наташа положила трубку.

До обеда Умар пролежал на диване. То дремал, то смотрел телевизор. Потом встал, пошел на кухню и стал готовить ужин. К шести часам он подошел к больнице. Наташа, издали увидев его, помахала рукой и ускорила шаг. Он невольно залюбовался ею. Она, сияя счастливым лицом, шла к нему. Подойдя совсем близко, взяла под руку и прижалась к нему.

— Какой сегодня чудесный день! Поехали в парк?

В парке они нашли укромное местечко, сели. Напротив них маленький карапузик, пыхтя и издавая шум, по асфальту катал машинку.

— Если бы ты знал, как я хочу ребенка, — тихо произнесла она.

Умар хотел что-то сказать, но, взглянув на ее лицо, передумал.

— Умарчик, а может, еще не поздно?

— Не знаю.

— Это не ответ.

— Выходи замуж и рожай себе на здоровье. Но только с условием, чтобы твой будущий муж был похож на Володю.

— А ты согласишься, если я именно такого найду?

— А ты мне покажи такого, — усмехнулся он.

— Я бы тебе его показала, но боюсь.

— Если боишься, он этого не стоит.

Наташа почувствовала его внезапную агрессивность, улыбнулась и лукаво спросила:

— А ты случайно не ревнуешь?

Он молчал. Она взяла его руку.

— Хочешь, я его тебе покажу?

Сквозь темные очки он пристально посмотрел на нее.

— А ты сама-то не боишься показать его мне?

В его голосе она уловила интонацию скрытой угрозы.

— Нисколечко. Пошли. Я тебе его покажу.

Наташа встала и потянула его за собой. Они вышли из парка. То и дело поглядывая на него, она в душе ликовала. Наташа поняла, что Умар не равнодушен к ней.

Они остановились возле магазина. В магазине она подвела его к большому зеркалу.

— Знакомься, вот он,

Сняв очки, он уставился на нее.

— Ты в своем уме?

— Думаю, да.

— Да он же убьет меня!

— Кто? — машинально спросила она.

— Володя, кто же еще.

Лицо у нее побледнело.

— Умар, его давно нет в живых. Я…

Но он, не слушая ее, направился к выходу, Догнав, она схватила его за локоть.

— Умарчик, умоляю тебя, выслушай меня.

— Если ты не замолчишь, ты больше меня не увидишь. Он произнес это таким тоном, что ей стало страшно.

Она ведь знала, что он слов на ветер не бросает. Весь вечер они почти не разговаривали друг с другом. Рано утром Наташа услышала шорох. Приподняв голову, прислушалась. Кто-то открывал дверь.

— Умар! — закричала она и выбежала в прихожую.

Он стоял с чемоданом возле двери. Увидев ее в ночной рубашке, отвернулся.

— Прошу тебя, не уходи. Ты слышишь? Не уходи! Я не выдержу этого одиночества. Неужели ты не догадываешься, я люблю тебя…

Он резко открыл дверь, вышел. Она опустилась на пол и глухо зарыдала. Он выскочил из подъезда и быстро зашагал по тротуару. Сосед, муж Тани, стоя с собакой, которую вывел на прогулку, собрался поприветствовать Умара, но тот, не заметив его, прошел мимо. Это удивило соседа. До приезда Наташи они успели хорошо познакомиться и даже по стопочке выпить. Он долго смотрел ему вслед, пока Умар не скрылся за углом здания. А возвращаясь домой, за дверью, где жила Наташа, услышал плач. Дома растолкал спящую жену.

— Таня!

— Что? — поворачиваясь к нему, сонно спросила она.

— Наташа плачет.

Она сразу открыла глаза.

— Что случилось?

— Не знаю. Я с собачонкой гулял, из подъезда выскочил Умар и, не замечая меня, прошел мимо. Наверно, поссорились.

— Это на него не похоже, он не такой. Здесь что-то не то. Хотя я уже догадываюсь. Наташу жалко. Не позавидуешь ее судьбе.

— Может, сходишь к ней, по-бабски успокоишь?

— Нет, в таком деле третий лишний. Они сами должны разобраться.

Тяжело вздыхая, она повернулась на другой бок.

Наташа, продолжая плакать, встала, пошла на кухню. Там она лихорадочно начала собирать все таблетки, которые ей попадались под руку, и глотать их.

— Ну зачем ты ушел, зачем? — сквозь слезы говорила она.

Пошатываясь, она пошла в зал. Ее взгляд задержался на портрете мужа.

— Что смотришь? — крикнула она. — Я умоляла тебя, не уезжай! Почему ты не послушался? Почему ты меня одну оставил? Не хочу жить! Ты слышишь? Не хочу.

Она упала на диван. Голова кружилась. Все, окружающее ее, куда-то поплыло, закачалось, а потом исчезло совсем…

Таня на кухне готовила кофе для мужа, а сама все думала о Наташе. Ей было жаль ее. Когда Наташа приехала и застала дома Умара, она словно заново родилась. Как-то вечером забежала к ней за луком, а глаза от счастья просто сияли.

— Ну как? — спросила Таня.

Наташа в ответ улыбнулась, и ее улыбка говорила, что она счастлива. «Что могло случиться?» — терзалась Татьяна и, словно подгоняемая невидимой силой, пошла к ней. Наташа не отзывалась. Она постучала. Было тихо. Машинально повернула ручку замка, дверь открылась. Она вошла в квартиру.

— Наташа, — позвала она, — ты где?

Таня пошла в спальню, но, проходя мимо зала, увидела ее, лежащую на диване. Вначале она подумала, что та спит, но заметила безжизненно свисавшую на пол руку. Таня подошла, притронулась к ее плечу, села рядом.

— Наташа, ты что, спишь?

Предчувствуя что-то нехорошее, Татьяна повернула ее голову к себе и встретила взгляд стекленеющих глаз.

— О Господи! — вскакивая, крикнула соседка и побежала к телефону. Через десять минут «скорая» увезла Наташу в больницу.

Умар выскочил на улицу так, словно кто-то гнался за ним. Он еще слышал ее голос: «Я люблю тебя».

Поймав легковушку, он поехал в аэропорт. В нем шла мучительная борьба. Внутренний голос призывал вернуться к ней, но тут же перед глазами вставал образ друга. «Нет!» — вслух произнес он.

— Что вы сказали? — поворачиваясь к нему, спросил водитель.

В ответ он молча покачал головой. Через два часа Умар уже сидел в салоне самолета. К вечеру он приехал в свою бывшую десантную бригаду. Там еще оставалась часть личного состава. Дежурный прапорщик, увидев полковника, не поверил своим глазам, а когда опомнился, что есть силы закричал:

— Сми…рно..!

— Вольно, вольно, — улыбаясь, сказал Умар. — Кто-нибудь из офицеров есть?

— Так точно, товарищ полковник. Подполковник Рустамов — он у себя. Позвать его?

— Не надо, я к нему сам пойду.

Начальник штаба Рустамов сидел за столом и что-то писал. Увидев Кархмазова, он оторопел.

— Не может быть, — произнес он и выскочил из-за стола.

Они крепко обнялись.

— Насовсем или за вещами?

— Не знаю. А ты чем занят?

— Да вот, министр обороны решил на базе нашей бригады новую национальную десантную бригаду создать.

— А людей откуда он наберет?

— Пообещал, что полностью укомплектует бригаду. Мне предложил твою должность, но я сказал, что ответ дам после того, как ты приедешь.

— Соглашайся. И нечего думать. Ты справишься.

— А как ты?

— Вот думаю. Он же тогда предложил мне идти к нему замом. Может, согласиться?

— Умар Анварович, министр уже знает, за что тебя уволили, он будет рад, если ты согласишься. И у меня будет своя рука в министерстве, — пошутил он.

— У тебя есть что выпить?

— Воды? — простодушно спросил Рустамов.

— Дорогой ты мой Мирсыдык, водки бы мне.

— Поехали ко мне. Жена плов приготовила.

На следующий день Умар был у министра обороны Узбекистана. Как только он вошел в кабинет, генерал, улыбаясь, встал, подошел к нему и крепко пожал руку.

— Садись, садись, я уже о тебе наслышан. Тебя прозвали «мятежным полковником». Даже наш президент об этом знает. Как ты думаешь, подполковник Рустамов справится с должностью командира десантной бригады? Наверно, он уже говорил, что мы решили создать свою бригаду.

— Справится. Офицер грамотный, работоспособный, порядочный.

— Характеристика достаточно веская, хотя и лаконичная, — улыбнулся министр. — Завтра поедем к президенту. Мне надо тебя ему представить. Должность большая. И она утверждается президентом.

— Товарищ генерал-лейтенант, но…

— Полковник, никаких «но». Ты нам нужен.

Он поднял трубку прямой связи с президентом. В приемной ответили, что у него совещание.

— У меня к вам просьба. После совещания скажите ему, что завтра в десять часов буду у него.

— В десять не получится, у него встреча с министром Пакистана.

— А когда можно?

— Сейчас посмотрю… В 16 часов. Но предварительно, пожалуйста, позвоните.

От министра Умар уходил с двояким чувством. С одной стороны, было приятно, что ему предложили такой высокий пост, а с другой стороны, было обидно и больно, что выгнали из российской армии. Мучило и другое: он предвидел, какая реакция будет со стороны Дудаева, когда тот об этом узнает. Иногда при воспоминании о президенте Ингушетии генерале Аушеве, которого хорошо знал по Афганистану, его заедало честолюбие.

Он сидел у себя на кухне. Перед ним стояла бутылка водки. Налил в стакан, хотел выпить, но передумал. Тоска давила на сердце. Он пытался понять, осмыслить происходящее вокруг. «За что я воевал? Какой родине я служил? Как это могло случиться?» Вопросы и вопросы, но ответов не находил. Он вновь поднял стакан. Прикрыв глаза, словно наяву увидел друга. «Эх Володя, Володя, если бы ты видел, что кругом происходит». Он выпил. В рот положил кусочек хлеба. В голову назойливо лезла мысль о Наташе. «Как она там?» Он встал, подошел к телефону и стал набирать по коду Москву. Хотел услышать ее голос, хотел сказать, что скучает по ней, хотел просто поговорить. Но ее телефон не отвечал. Глубокой ночью он вновь позвонил ей, но вновь молчание.

На следующий день Умар вместе с министром обороны поехал на прием к президенту. В приемной президента заметил, как волнуется министр. На лбу у того постоянно выступал пот, он беспрерывно вытирал лицо платком. Когда вошли в кабинет президента, Каримов, улыбаясь, пошел им навстречу. Он поздоровался с министром и, задрав голову вверх, не скрывая своего восхищения высоченным полковником, крепко пожал руку Умару и пригласил их сесть.

— Я рад, что у министра обороны будет такой гвардейский заместитель.

Около часа шла основательная беседа по вопросам комплектования и вооружения новой армии. Вышли они от президента в хорошем настроении, были довольны, что президент твердо пообещал всеми силами помочь армии.

Работы было непочатый край. Рано уходил, поздно возвращался домой. Несколько раз он звонил Наташе, но телефон молчал. Через месяц его вызвал к себе министр обороны. Когда он вошел, Байбагулов, хитровато поглядывая на него, спросил:

— У вас на Кавказе, говорят, есть хороший обычай: если человек приносит радостную весть, то ему что-то полагается? Как вы, товарищ полковник, думаете?

— Не знаю, к чему вы, товарищ генерал-лейтенант, клоните, но по-моему у каждого народа за приятную весть человеку преподносят подарок.

— Ловлю вас на слове. А теперь сообщаю радостную весть: вам присвоено воинское звание генерал-майора. От всего сердца поздравляю.

Он подошел и крепко потряс ему руку.

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант.

— Отставить, товарищ генерал. Я не позволю меня в звании понижать, — в шутливой форме, строго произнес он, — я уже генерал-полковник.

Кархмазов, улыбаясь, подошел к нему и крепко обнял.

— Товарищ генерал-полковник, по этому случаю я приглашаю вас на самый лучший кавказский шашлык.

— Когда? — оживленно спросил Байбагулов.

— В субботу, товарищ генерал-полковник.

— В субботу вас здесь не будет. Вы будете в Москве. С группой офицеров поедете в министерство обороны России. Надо с маршалом Шапошниковым решить вопрос по техническому обеспечению нашей армии. Все документы подготовлены. Вылетаете послезавтра. Как только все вопросы решите, даю вам десять суток отпуска. Поезжайте домой, проведайте родителей. Обрадуйте их своей генеральской формой. Я дал команду, форму вам уже шьют.

Когда Умар направился к двери, министр его окликнул.

— Генерал, а шашлык все-таки за вами.

— Будет сделано, товарищ генерал-полковник, — Умар приложил руку к козырьку и, резко, по-строевому повернувшись, вышел.

Министр, улыбаясь, посмотрел ему вслед. Он не скрывал своей симпатии к Умару. В нем он видел настоящего вояку, решительного, смелого, но больше всего он восхищался его внешним видом. Без Умара он уже не обходился. Если ехал куда-то, обязательно брал его с собой. Рядом с этим гренадером он словно компенсировал свой маленький рост, и его присутствие придавало ему силу.

Москва узбекскую военную делегацию встретила холодной дождливой погодой. Делегация разместилась в гостинице при министерстве обороны России. Все встречи с российскими военными были запланированы на следующий день и Умар решил поехать к Наташе. Из гостиницы он позвонил ей, но телефон молчал. «Наверно, не работает», — подумал он. По дороге купил букет цветов, шампанское. Он ехал к ней без волнения, ехал как к жене друга. За это время он окончательно перестал думать над ее словами, когда она призналась ему в любви. Он считал, что это была минута слабости с ее стороны, Не дожидаясь лифта, он быстро поднялся на пятый этаж. Улыбаясь, предчувствуя, как она будет удивлена, нажал на кнопку. Проходили секунды, но она не отзывалась. Он вновь нажал на кнопку и постучал. Дверь соседей открылась. Умар увидел Таню.

— Здравствуй, Танюша. А где Наташа?

— Она в больнице.

— Что с ней? — с тревогой спросил он.

Он заметил, что она колеблется, говорить или нет.

— Говорите, что с ней? — уже более настойчиво спросил он.

— Она отравилась.

Таня заметила, как побелело его лицо. Он был в шоковом состоянии.

— Не волнуйтесь, ей уже лучше. Я вчера была у нее, через два дня она выйдет.

— Почему она это сделала?

— Из-за вас.

— Как?

— Она вас любит. В то утро вы ушли, а она наглоталась таблеток. Еле ее спасли.

— Дайте мне стакан воды, — попросил он.

— Заходите, чего вы у порога стоите?

Она принесла ему воды. Он жадно выпил и растерянно посмотрел на нее.

— Зачем она это сделала? — вновь спросил он.

— Я вам уже ответила. Она любит вас.

— Но это невозможно! Она жена моего друга!

— Умар Анварович, добрый вам женский совет: женитесь на ней, а то, что она жена вашего друга, так это еще лучше. Был бы он живой, — другое дело, но его же нет. Для такой красивой женщины выйти замуж — не проблема. Я разговаривала с ней. Она любит только вас. Это ее последний шанс. Вы еще молоды. Заимеете детей. Вам жить и жить. Я бы…

— В какой она больнице лежит?

Через час он был в больнице. В приемной выпросил у дежурной медсестры халат, направился в палату, где лежала Наташа. Она спала. Он присел рядом, притронулся к ее плечу. Повернув голову, она сонно посмотрела на него и тут же, улыбаясь, снова закрыла глаза. Он понял, что она продолжает спать.

— Наташа… — наклоняясь к ней, тихо позвал он.

Она резко открыла глаза. Они медленно стали наполняться слезами. Улыбаясь, она плакала. Он взял ее руку и молча прикоснулся губами.

— Тебе, наверно, сообщила Таня? — спросила она.

Он отрицательно покачал головой.

— Я постоянно звонил тебе, но телефон не отвечал. Думал, неисправности. А в Москву я приехал по работе.

— Давно в Москве?

— Нет, я прилетел утром… Наташа, зачем ты это сделала?

— Я люблю тебя, — тихо прошептала она.

— Наташа…

— Прошу тебя, молчи. Ничего не говори. Просто молчи. Ты лучше расскажи, где ты сейчас работаешь?

Умар, улыбаясь, откинул с плеч халат. Она увидела генеральские звезды. Приподнявшись, притянула его к себе и поцеловала в щеку.

— Поздравляю. Если бы Володя видел, он был бы рад. Умарчик, забери меня отсюда. Я больше не хочу здесь оставаться. Сходи к лечащему врачу, Андрею Филипповичу, поговори с ним. Он обещал выписать меня через два дня, но я хочу сегодня.

— Хорошо.

Он вышел. Наташа, прикрыв глаза, улыбнулась. Ей казалось, что сон продолжается. Минут через пять вместе с Умаром вошел лечащий врач. Увидев ее сияющие глаза, он усмехнулся.

— По-моему, вас пора выписывать.

— Андрей Филиппович, спасибо вам.

Через полчаса они вышли на улицу. Наташа, прижавшись к Умару, глубоко втягивая воздух, произнесла:

— Если бы ты знал, как я счастлива!

Они остановили такси, поехали домой. Проезжая по улицам Москвы, Умар осуждающе произнес:

— Одни иностранные рекламы, фирмы… Можно подумать, что мы не в Москве, а в заграничном городе.

Водитель, поглядывая в зеркало на генерала, поддержал разговор:

— Всю страну пропили, продали, скоро ничего родного не останется. Дожили до такой жизни, что немцы нас своими консервами сороковых годов подкармливают. Жили же при советской власти по-человечески, нет, все разломали, уничтожили. Ничего не могу понять. Гайдар вместе с Ельциным разрушает советскую власть, а его дед эту же власть с саблей устанавливал. В сталинские времена за пять кило ворованной пшеницы пять лет давали, а сейчас вагонами тащат и ничего.

— Если была бы нормальная власть, она бы не развалилась, — не выдержала Наташа. — Чем гордиться? Тем, что за пять кило давали пять лет тюрьмы? Сколько людей погубила эта власть! Всех по стойке смирно поставила и гнала к светлому будущему, по дороге подкармливая, чтобы с голоду не сдохли.

Водитель хотел ей возразить, но, увидев в зеркало выражение ее глаз, передумал.

— Умар, давай выйдем возле продуктового магазина, у меня в холодильнике пусто.

В знак согласия он молча кивнул. Когда они вышли из машины, усмехаясь, сказал:

— Я не думал, что ты политикой интересуешься.

— Что я, неправильно выразилась? Не люблю таких, которые по прошлой жизни вздыхают.

— Ну, а эта жизнь чем лучше?

— По крайней мере, мои погибли не при этой власти. Вот скажи мне, ты не жалеешь, что там воевал?

— Я солдат, выполнял приказ.

— Это ты ответил, действительно, как солдат, а теперь ответь, как генерал.

— Ответ будет такой же. И Володя тоже так бы ответил. Я не имею права обсуждать действия правительства. Я должен выполнять его приказы, а оно должно нести ответственность за эти приказы.

— Господи, какой ты наивный! Тот, кто вам приказ давал, живет, как кот в масле, и в ус не дует. А ты «приказ, приказ»… Вам, военным, надо было мозгами думать, а не…

— Наташа, прекрати, люди на нас смотрят.

Они набрали продуктов, пошли домой. Войдя в квартиру, она обошла комнаты.

— Какая умница Танюша, все прибрала.

— Тебе повезло с соседкой, — из кухни раздался голос Умара. — Она замечательная женщина.

— Да, таких надо поискать, — отозвалась она.

— Наташа, а давай мы их на ужин пригласим?

Она молчала. Ей хотелось посидеть с ним вдвоем.

— Наташа, ты что, не слышишь?

— Слышу. Если хочешь, то я не возражаю.

Через час они сидели вчетвером за столом. Но очень скоро Таня сказала мужу, что им пора уходить. Муж стал возражать, мол, еще рано, но она на него посмотрела так, что он безропотно последовал за ней.

Наташа быстро убрала лишнюю посуду, села рядом с Умаром, взяла свой недопитый бокал с шампанским.

— Умарчик, я хочу выпить за тебя.

— Женщина за мужчину не должна пить.

— Почему? — удивилась она.

— Потому что он не достоин ее.

Она засмеялась и, сделав глоток, поставила бокал на стол. Они сидели долго и за разговорами не заметили, что уже глубокая ночь. Умар посмотрел на часы.

— Наташа, постели мне, пожалуйста. Завтра рано вставать.

Когда она вышла, он сидел и мучительно размышлял, что делать, если Наташа не постелит на диване, а пригласит в свою спальню. Ему стало не по себе. Никогда в жизни, ни перед какой женщиной он не отступал, а здесь его просто бросало в дрожь. Через пять минут она вернулась.

— Господин генерал, ваше приказание выполнено. Постель и ванна готовы.

Он хотел встать, но она придавила его за плечо.

— По-моему, я заслужила с вашей стороны благодарность.

Повернув голову, он посмотрел на нее. Губы ее были так близко… Он почувствовал, что теряет контроль над собой. Наташа увидела в его глазах растерянность. Она поняла его состояние, хотела отойти от него, но не могла. Ее губы медленно потянулись к нему. В последний момент, огромным усилием воли он резко поднялся и, не глядя на нее, пошел в ванную.

Пока она мыла посуду, Умар быстро принял ванну и устроился на диване. Он знал, что она подойдет к нему, и с напряжением ждал этого момента. Закончив мыть посуду, выключив свет, Наташа пошла к себе, но, проходя мимо зала, остановилась, позвала его:

— Умар.

Он не отозвался. Она улыбнулась. Лежа в постели, мечтательно улыбаясь при мысли, что рано или поздно придет это время, она уснула. Утром он пообещал, что вернется к вечеру. Она прождала его весь вечер, но он не пришел. Не пришел он и в последующие дни. Она решила, что он уехал, не попрощавшись с ней. Это ее так задело, что она себе места не находила. Но через несколько дней в прихожей раздался звонок. С коробкой в руках, как ни в чем не бывало, улыбаясь, Умар смотрел на нее. Увидев ее заплаканные глаза, обеспокоенно спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Я тебя все эти дни ждала. Почему ты ни разу не позвонил?

— Наташенька, меня в городе не было, мы были на полигоне.

— Это не оправдание, если бы захотел, то и оттуда позвонил бы.

— Виноват, ты прости, пожалуйста, что не позвонил. Честно говоря, я не думал, что ты так к этому отнесешься.

За ужином она заметила, что он чем-то озабочен. Она несколько раз произнесла его имя, но он словно не слышал ее.

— Умар, — притрагиваясь к его руке, вновь сказала она.

Он рассеянно посмотрел на нее.

— Что случилось, Умар?

Некоторое время он смотрел на нее, словно обдумывая, говорить или нет. Она терпеливо ждала.

— Вчера я встретил однокашника по академии, и он мне по секрету сказал, что, возможно, Россия двинет свои войска в Чечню.

— Да что они там, наверху, сдурели? Это же война!

— К этому все идет. Когда я был на приеме у Дудаева, тот в открытую заявил, что будет война с Россией. Дудаев вышел из-под контроля Москвы. Ельцину было не до него, а сейчас, укрепив свою власть, он не потерпит, чтобы какая-то Чечня развалила всю Россию. Он прав.

— Кто?

— Конечно, Ельцин. Наташа, у меня несколько дней отпуска, и я завтра полечу домой.

— На обратном пути ты ко мне приедешь?

— Нет, я из Минвод полечу в Ташкент.

Он увидел, как потускнели ее глаза, хотел успокоить, но не мог придумать как.

Утром, прощаясь, он притянул ее к себе, прижал к груди.

— Мне с тобой было очень хорошо, Наташа.

— Умарчик… — Дальше она не могла говорить, слезы душили ее.

После обеда он уже летел в Минводы. Сидя в самолете, мучительно размышлял о предстоящей встрече с родными, с сыном. Раньше домой он летел как на крыльях, а сейчас, кроме родителей и нескольких друзей детства, его ничто уже не привлекало. Он летел словно в чужую страну.

Из аэропорта на частной машине поехал домой. Как только въехал на территорию Чечни, началась тотальная проверка документов и содержимого машин. До зубов вооруженные парни на контрольных постах останавливали все машины. Остановили и их. Один из парней, небрежно держа автомат перед собой, крикнул водителю, чтобы он вышел из машины. Водитель хотел выйти, но Умар остановил его и пальцем поманил к себе парня с автоматом. Тот подошел, увидев генерала, махнул напарнику, чтобы пропустили машину. Когда Умар вошел во двор, отец, увидев сына в генеральской форме, замер на месте. Они обнялись. Из дома выскочила мать, плача от радости, кинулась к сыну. Однако прошли первые минуты после встречи, и Умар почувствовал что-то неладное. Когда мать пошла в дом готовить ужин, он посмотрел на отца.

— Отец, по твоим глазам вижу, что ты чем-то озабочен.

— Ты угадал, сынок. На днях к нам в дом пришли старейшины села и потребовали, чтобы я тебя вызвал сюда и заставил служить Дудаеву. Они обвинили тебя в предательстве чеченскому народу. Мотивируя тем, что ты отказался служить своему народу, а узбекам служишь. Именем Аллаха они прокляли наш род.

— Война будет, отец. Кровь прольется. Россия так не оставит.

— Опять война, — вздохнул Анвар Мусаевич. — Когда я выходил из Берлина в сорок пятом, думал, все, больше на своем веку в руки винтовку не возьму. Видно, придется брать.

— И против кого вы ее повернете?

— Я буду защищать свой дом. Против русских я воевать не буду. Перед ними я в долгу. В сорок первом, в окопе, меня, восемнадцатилетнего мальчишку, когда немцы стали бомбить, русский солдат своим телом накрыл. Я остался жив, а он погиб. Как мне против русского винтовку поднять?

— Я тоже не могу этого сделать. И спасибо вам, отец, что поняли меня. Но я переживаю за Аслана. Завтра поеду к нему. Если я его уговорю, то заберу к себе.

— Он на это не пойдет. Я уже с ним разговаривал. Он телом и душой предан своему Дудаеву. Поговори, может, послушается тебя.

— Отец, а почему у соседей, у Федоровых, окна заколочены досками, они что, уехали?

— Да, сынок. Русские уезжают от нас. А это не к добру. Сейчас против Дудаева выступает Автурханов, но это противостояние тоже к добру не приведет. Скоро мы, без русских, перегрызем друг другу горло…

Увидев жену, он замолчал. Она несла еду. Накрыв стол, она молча села рядом с сыном и влюбленно смотрела на него. Когда мать ушла, отец спросил:

— Не надумал жениться?

— Нет, отец, Особого желания нет.

— Надо найти хорошую женщину и жениться на ней. У меня здесь на примете есть одна девушка, хорошенькая, моложе тебя на двадцать лет. Может, посмотришь?

— Отец, да она же девчонка против меня! — засмеялся Умар.

— Вот и хорошо. Жена у мужа должна быть молодая. А где Наташа?

— Она в Москве.

— Ты ее видел?

— Да.

— Вот боевая! Ее на танец пригласил Аслан, так она лезгинку танцевала лучше наших чеченок. Молодец. Умная, красивая. Между прочим, в сорок втором году к нам в полк пришла молодая санитарка. Какая она была красивая, слов нет.

Умар увидел, как у отца заблестели глаза, улыбнулся. Тот, заметив это, сурово посмотрел на сына.

— Ты не думай, она для нас как сестричка была. И муж был у нее. Они в одном бою сразу погибли.

Он замолчал и, прикрыв глаза, задумался.

— Да… — тяжело вздыхая, произнес он, — времена трудные пошли. Еще эхо той войны живет в людской памяти, а вновь кругом война. Молодым парням землю надо пахать, а они автоматами балуются.

Он замолчал, во двор вошли соседи. Умар пошел им навстречу. К вечеру во дворе было полно народу. По селу пронеслась весть, что приехал генерал Кархмазов. Всем хотелось посмотреть на живого генерала.

На следующий день Умар поехал в Грозный к сыну. Шагая по улицам города, он видел толпы вооруженных до зубов людей. Но больше всего поразился, когда увидел женщин, укутанных в черные платки. Это напомнило ему Афганистан.

Аслана долго не могли найти, появился он лишь к вечеру. Увидев отца в генеральской форме, улыбнулся. Они крепко обнялись.

— Ты насовсем? — спросил Аслан.

— Не понял, как это «насовсем»?

— Идут разговоры, что ты обратился к Дудаеву с просьбой, чтобы он принял тебя на службу.

— Этого не было и не будет.

— Папа, ну почему? Многие офицеры из российской армии идут служить к нам.

— Я, сынок, привык настоящей армией командовать, а не этим сбродом, — кивнув в сторону бородатых мужиков, ответил Умар. — Ну, а ты доволен своей службой?

— Доволен. Видишь, уже капитана присвоили.

— Давай, давай, старайся, может, и маршалом станешь.

Аслан, уловив в голосе отца сарказм, обиженно произнес:

— Зря ты так. Ты лучше, папа, о себе подумай.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне тяжело, когда я слышу, что ты предал интересы своего народа.

— И какие же интересы у этого народа я предал?

Аслан молчал.

— Раз начал, так договаривай, — потребовал Умар.

— Ты сам все прекрасно понимаешь.

— Ответь на один вопрос: если русские пойдут на вас, ты в них будешь стрелять?

— Я буду защищать свою родину.

— От кого?

— От русских.

— Аслан, а что они тебе плохого сделали? Ты не забыл, как целыми днями от Федоровых не выходил? Ты знаешь, что окна у них заколочены?

— Как?

— А вот так, они уехали. И ты прекрасно знаешь, что русских вы отсюда тотально выживаете.

— Их никто не гонит. Они сами бегут. Русские тоже нас в сорок четвертом выселяли.

— Это не русские выселяли. Сталин — не русский и Берия — не русский, причем здесь русские? А теперь слушай меня внимательно. Ты должен поехать со мной в Узбекистан. Там продолжишь учебу в институте. Я не позволю тебе стрелять в кого-нибудь, будь то русский или турок. Я не хочу, чтобы у тебя руки были в крови. Меня до сих пор преследуют кошмарные сны Афганистана. Не хочу, чтобы это случилось с тобой.

— Папа, я никуда не поеду. Я не могу быть предателем своей родины.

— О какой родине ты речь ведешь? Ты оглянись вокруг. Неужели не видишь, куда вас Дудаев ведет? Решайся.

— Нет, папа, не могу.

Поздно вечером Умар приехал домой. Войдя во двор, увидел Любу. Та сидела с матерью. Увидев Умара, встала.

— Здравствуй, Умар.

Он, молча кивнув головой, хмуро посмотрел на нее. Мать, чтобы не мешать им, ушла.

— Зачем пришла?

— Хотела увидеть тебя. Поговорить.

— О чем?

— О нашей дальнейшей жизни.

— Не думаешь ли ты вернуться назад?

— Все зависит от тебя.

— А как на это твой отец посмотрит?

— Он согласен, чтобы я вернулась к тебе.

— Поздно, Люба. Я собираюсь жениться.

Не веря своим ушам, она смотрела на него.

— Как ты можешь? У тебя же сын есть!

— Сын есть, а жены нет.

Он увидел, как гневно сверкнули ее глаза. Круто повернувшись, она выбежала на улицу.

Спустя несколько дней Умар прилетел в Ташкент. Поднимаясь по лестнице к себе домой, увидел возле своей двери сидевшую на чемодане женщину. Сердце учащенно забилось. Он замер на месте. Наташа, услышав шаги, повернула голову. Глаза их встретились. Она увидела на его лице страх и растерянность — и поняла, что от следующего его шага зависит ее дальнейшая судьба, Он должен был перешагнуть через самого себя, чтобы иметь право на любовь женщины, которая была женой его самого близкого друга.

Она ждала. Ее отчаянный взгляд умолял его подойти к ней, обнять ее. Она хотела встать, но ноги не слушались. Хотела позвать его, но лишь пошевелила губами. В ее глазах были слезы.

И, словно подталкиваемый невидимой силой, он подошел к ней, приподнял ее сильными руками, прижал к груди и сказал:

— Я люблю тебя.

Стон березы. Повесть

"… п. 4. Конфисковать у кулаков… средства производства, скот, жилье и хозяйственные постройки, корма, семена, а сами кулацкие семьи выселить в необжитые края".

Из постановления Северного крайкома ВКП(б). Февраль. 1930 г.

Глава первая. КУЛАК

Дорога была накатана снегом, и полозья саней легко катились по ней, а лошади, словно чуя приближение дома, где их ждало сено, без понукания ездока, рысью все быстрее ускоряли свой бег. В санях, укутанный в тулуп, сидел Петр Афанасьевич Ярошенко. Настроение у него было хорошее, он ездил в районный центр, где с кооператорами заключил сделку на сдачу двух бычков. Подъезжая к станице, еще издали заметил на дороге повозку. Когда расстояние уменьшилось, он узнал председателя колхоза. Петр Афанасьевич, натянув вожжи, остановил сани.

— Здоров, председатель! Поломался, что ли?

— Тебя поджидаю, — хмуро глядя на веселое лицо Ярошенко, ответил председатель.

— Если опять корм будешь просить, то больше не дам, у меня кончается, самому бы до весны протянуть.

— Афанасьевич, надо нам поговорить, — залезая к нему в повозку, произнес председатель.

— Опять в колхоз будешь звать? Я повторяться не буду, в твой голодный колхоз не пойду. Не колхоз, а срамота.

— Ты слышал про постановление крайкома партии?

— Я не партиец, и меня ваши постановления не касаются.

— Если бы они тебя не касались, я бы на таком морозе здесь тебя не поджидал… Тебе надо срочно в колхоз вступить.

— Я сказал "нет", значит, нет, — беря в руки вожжи, сердито ответил Ярошенко.

— Погоди, Афанасьевич, я еще не закончил. Вчера в соседнем селе уже три семьи раскулачили, а самих выслали. Я в районе был, боюсь, что скоро они и к нам нагрянут.

— А тебе чего бояться? Двор-то твой пуст.

— Не обо мне речь, а о тебе.

— И с каких ты пор такой сердобольный стал? Что-то раньше за тобой этого не замечал. Даже не здоровался.

— Афанасьевич, ты не ухмыляйся, я тебе добра желаю.

— Я знаю твою доброту, ты хочешь за счет моей скотины поправить свой захудалый колхоз. Не выйдет. Ты лучше своих колхозных лодырей заставь работать. Вчера я был у тебя на ферме. Ты хоть скотину пожалей. Ладно, с кормами ты прошляпил, но навоз-то из-под коров можно убрать? А твой скотник Федя с утра нахлебался так, что лыка не вяжет. Моя бы воля, я твой колхоз разогнал бы к чертовой матери. Одни лодыри и бездельники. Ты, Петрович, не обижайся на правду, ты сам виноват, а я в твой колхоз в жизни не пойду.

— Погоди, Афанасьевич, я тебе не все сказал. Я видел в списке твою фамилию. Тебя могут раскулачить.

— Пусть попробуют!

— А что ты против силы сделаешь? С вилами на нее пойдешь? Еще не поздно, завтра добровольно гони скотину в колхоз.

— На, выкуси! — Ярошенко подсунул под нос председателя фигу.

— Афанасьевич, ты не горячись, ты о наших детях подумай.

— Что-то я тебя не кумекаю.

— А ты что, не знаешь, что твой Виктор к моей девке ходит?

Ярошенко, пристально глядя на него, отрицательно покачал головой.

— Вот то-то. Они давно друг друга любят. О них нам с тобой надо подумать.

— Что, боишься с кулаком породниться?

— Я думал, мужик ты умный, а ты дальше своего скотного двора ничего не видишь. Нагрянут чекисты, выпотрошат тебя наизнанку и вышлют туда, где Макар телят не пас. Понял? Пока не поздно, завтра же гони скотину в колхоз.

— А может, прямо сейчас?

— Можно и сейчас, я быстро соберу правление, и мы примем тебя в колхоз.

— Не дождешься, — натягивая вожжи, с хрипотой произнес Ярошенко и, не дожидаясь, когда председатель слезет с саней, кнутом огрел лошадей.

Председатель, на ходу спрыгивая, путаясь в полах тулупа, упал.

— Эх, дурень ты, дурень, — вставая, произнес он.

Петр Афанасьевич, несколько раз кнутом огрев лошадей, сквозь зубы вслух процедил:

— Пусть попробуют…

Подъезжая к дому, он увидел в окошко лицо жены, она, улыбаясь, махала ему рукой. Немного погодя, из сенцов выскочил сын и быстро распахнул ворота.

— Батя, что так поздно? Мать извелась.

Отец, хмуро окинув взглядом сына, рукой показал на мешок с мукой. Виктор, взвалив на плечи мешок, направился в дом. Спустя немного времени он вернулся и стал помогать отцу распрягать лошадей.

— Батя, а ты чего не спрашиваешь насчет нашей Буренки? Она уже отелилась.

— Да ну? — поворачиваясь к сыну, воскликнул он. — Бычок?

— Угадал.

Петр Афанасьевич быстрыми шагами направился в сарай. В углу на сене лежал маленький бычок. Он подошел к нему, опустился на колени, рукой нежно провел по гладкой коже.

— Ну здравствуй!

Он задумчиво смотрел на новорожденного, а у самого из головы не выходил разговор с председателем. Тревожные слухи о раскулачивании единоличников до него доходили давно, но он все не хотел верить, что его честно заработанный своим горбом хлеб могут отобрать.

— Батя, я все сделал, пошли в дом.

Он посмотрел на сына и как будто впервые заметил, что тот давно вырос. "Хорош!" — любуясь сыном, подумал он, но тут же вновь вспомнил разговор с председателем. Хотел спросить сына насчет дочери председателя, но передумал.

— Иди, я сейчас приду.

Когда сын ушел, он встал и медленно пошел мимо стойла коров. "Неужели и вправду отберут? " — тревожно подумал он. Выйдя из сарая, посмотрел на небо. "Наверное, снег пойдет". Он поежился от холода и направился в дом. В сенцах веником с валенок стряхнул снег. В ноздри ударил ароматный запах жареной картошки с салом. Стол был накрыт к ужину. Жена, улыбаясь, подошла к нему и помогла снять тулуп.

— Ну как наш бычок? — спросила она.

— Хорош, — коротко ответил он.

Любовь Михайловна пристально посмотрела в глаза мужу.

— Ты чем-то озабочен?

— Ничем, просто устал в дороге.

Она из ковша полила ему воду на руки. Вытерев их полотенцем, он подошел к иконе, которая висела в углу, перекрестился, сел за стол. Сын и маленькая дочка молча ждали, когда отец нарежет хлеб. Это была их семейная традиция, шедшая от прадедов, — резать хлеб хозяину дома. Он взял каравай и стоя стал резать. Ели молча. Люба несколько раз бросала взгляды в сторону мужа, он почти к еде не притронулся. Поужинав, дети ушли в свою комнату. Петр Афанасьевич, водя ложкой по тарелке, задумчиво смотрел перед собой.

— Петя, — притрагиваясь к его руке, позвала жена. — Что случилось?

Он отсутствующим взглядом посмотрел на жену и, не ответив на ее вопрос, опустил голову, стал нехотя есть.

— Петя, а у нас новость, — тихо прошептала Люба. — Наш сокол влюбился.

— Не рановато ли?

— Армию он отслужил. Его друзья уже семьями обзавелись, а ты “рановато". Да и мне одной по хозяйству становится трудно управляться. Сколько часов только коров дою!

— И кто же она?

Жена, лукаво поглядывая на мужа, улыбнулась.

— А ты попробуй угадать.

— В него полстаницы влюблено, пойди догадайся — кто…

— А ты подумай, — настаивала она. — Кто в станице самая красивая девушка?

— Да их навалом, одна краше другой.

— Ошибаешься, на всю станицу одна красавица, и нет ей равных. Ну, вспоминай!

Он знал ее имя, но надеялся, что она назовет другое, поэтому неопределенно пожал плечами.

— Да Нина! Неужели не мог догадаться?

— Я еще до тебя догадался. Меня на дороге председатель встретил и сказал, что наши дети любят друг друга, и агитировал в колхоз вступить. Он думает, если я в колхоз пойду, то дела у него поправятся. Не выйдет… А он в своем уме?

— Кто? — машинально спросила она.

— Не я же! — сердито ответил он. — Я о нашем сыне спрашиваю. Председатель с лютой ненавистью смотрит в нашу сторону, а наш сын влюбляется в его дочь. В станице девок навалом, и не хуже этой красавицы, пусть поищет. А про нее забудет. Она ему не пара.

В дверях показался сын. С побледневшим лицом он смотрел на отца. Петр Афанасьевич, заметив сына, хмуро посмотрел на него.

— Запомни, сынок: пока мы единоличники, он никогда не согласится, чтобы мы породнились. Дай ему волю, он нас давно с потрохами съел бы.

— Батя, я люблю ее. Мы решили, что если ее родители не согласятся, уедем жить в город.

Некоторое время Петр Афанасьевич молча смотрел на сына. Снова обретя дар речи спросил:

— И давно тебе в голову такая мысль пришла?

Потупившись, Виктор молчал.

— Неволить не буду, хватай ее и катись на все четыре стороны. Мне такого сына не надо, который ради юбки в трудную минуту родителей предает.

— Батя, зачем ты так? — с обидой взглянул на отца

Виктор. — Я же не навсегда. Это мы на первое время, а когда все уладится, вернемся…

— Цыц! — стукнул кулаком по столу отец. — Я тебя и слушать не хочу. Выбирай: или я, или она.

— Батя…

Мать встала, подошла к сыну.

— Иди в свою комнату, на эту тему мы еще поговорим.

Когда Виктор ушел, она подсела к мужу.

— Петя, ты не обижайся на него, он же весь в тебя. Ты же сам против воли своих родителей на мне женился. Давай не будем им мешать…

Петр Афанасьевич глубоко задумался. Потом ласково посмотрел на жену. Сколько лет они вместе — и счастливы. И права она: не надо становиться поперек счастья сына. Пусть делает как знает…

Спустя два дня глубокой ночью во дворе залаяла собака. Петр Афанасьевич, приподнявшись с кровати, прислушался. Собака продолжала яростно лаять. Со двора донеслись голоса. Раздался выстрел и вместе с ним пронзительный вой собаки. Поскулив немного, собака притихла.

Петр Афанасьевич, соскочив с кровати, лихорадочно стал натягивать на себя штаны. На веранде послышались шаги, раздался тяжелый удар по двери. Петр Афанасьевич зажег лампу. Сидя на кровати, жена испуганно смотрела на мужа. Стук повторился. Петр Афанасьевич вышел в сенцы.

— Кто? — спросил он.

— Открывай! — раздался недовольный голос. — ОГПУ.

Услышав это слово, он почувствовал, как что-то холодное кольнуло в сердце. Отбросив крючок, открыл дверь. Перед ним стоял военный, позади него с винтовками за плечами еще двое.

— Почему так долго не открывал? — бесцеремонно отталкивая его в сторону, грубым тоном спросил военный и вошел в дом.

Вслед за ним вошли другие военные и еще кто-то в гражданском. Петр Афанасьевич узнал односельчанина Захарова, он работал счетоводом в колхозе. Военный с кобурой на поясе хмуро окинул взглядом женщину и детей, потом повернулся к хозяину. Некоторое время, СЛОВно изучая хозяина, молча смотрел на него. Взгляд у него был колючий.

— Гражданин Ярошенко, я оперуполномоченный ОГПУ Козлов. — Он достал из нагрудного кармана сложенный листок бумаги и, осторожно развернув его, стал медленно, словно получая удовольствие, читать: "Постановление крайкома партии…"

Закончив читать, сложил листок пополам и положил в карман.

— Гражданин Ярошенко, согласно постановлению, вы подлежите раскулачиванию. Все ваше хозяйство передается безвозмездно колхозу, а сами вы, как кулацкая семья, высылаетесь в Сибирь.

Оперуполномоченный замолчал и ждал, что скажет этот кулак, но Петр Афанасьевич молчал. Тогда он повернулся к его жене. По щекам той медленно катились слезы.

— Значит, мы так решим, — поворачиваясь к красноармейцам, произнес уполномоченный, — вы во дворе будете делать опись живого и неживого, а мы с товарищем Захаровым займемся хоромами этого вражьего отродья.

Когда они вышли, Козлов вплотную подошел к Петру Афанасьевичу.

— Будем делать обыск. Добровольно деньги, драгоценности сдашь или?..

— Воля ваша, — откашливаясь, ответил тот. — Все на виду, я ничего не прячу.

— Ну смотри, если найду, за обман рабоче-крестьянской власти ты у меня не так запоешь.

— Федя, — обращаясь к Захарову, взмолилась Любовь Михайловна, — ты скажи им, ну какие мы кулаки? Ты же сам видел, что все это мы нажили честным трудом. Мы же…

— Гражданочка, прекратите разговорчики! — рявкнул оперуполномоченный. — Народ от голода пухнет, а вы, кулачье, в масле катаетесь.

— Зачем вы это нам говорите? На днях мы сдали для голодающих пшеницу, мясо, масло…

— Мало сдавали! — оборвал он. — Надо было все сдать. Почему в колхоз до сих пор не вступили?

— Чтобы самим с голоду подохнуть? — подал голос Петр Афанасьевич.

Козлов, резко повернувшись, зло блеснул глазами.

— Заткнись, кулачья морда, а то как врага народа в один миг в расход пущу. На сборы даю два часа. С собой ничего лишнего не брать. Только одежду и жратву'. Захаров, начинай!

Любовь Михайловна, прижав к себе дочку, молча смотрела, как оперуполномоченный бесцеремонно разбрасывал по полу все, что попадалось ему под руку. Он искал драгоценности, но никак не мог их найти. Однако не верил, что их не было. Производить обыск у кулаков ему было не впервой, и он знал все их хитрости, где что они прятали. Но время шло, а обыск ничего не давал. Ножом распоров все постельное белье, он подошел к хозяйке.

— Где спрятали драгоценности?

— Их у нас нет.

— Так я и поверил, А это что? — он показал пальцем на бриллиантовые серьги в ушах девочки.

— Это родовой подарок моей бабушки.

— Видно, богатая была ваша бабушка. Случайно не из дворян?

Любовь Михайловна молчала.

Оперуполномоченный, ухмыляясь, смотрел на нее. Любовь Михайловна не выдержала:

— Какая мать вас родила?

— Что вы сказали?

— То, что слышали.

— Ну ладно, — угрожающе произнес он. — Собирайся, время идет, а то голышом поедете.

Любовь Михайловна беспомощно посмотрела на мужа.

— Собирайся, — тихо произнес он.

Козлов яростно раскидывал вещи, постукивал по стенам в надежде найти драгоценности, но безуспешно. В дом вошли военные, которые работали во дворе. Козлов сел за стол, достал листы бумаги и стал писать. Закончив писать, он посмотрел на покорно стоящего перед ним хозяина.

— Гражданин Ярошенко, у вас пять коров, два быка, теленок…

Перечислив все хозяйство, с сарказмом произнес:

— Богато живешь, настоящий помещик.

— Это богатство я нажил своими мозолистыми руками.

— Вот и отлично, этими же руками распишись в том, что все здесь перечисленное добровольно сдаешь в пользу советской власти.

Петр Афанасьевич безропотно взял карандаш и собрался расписаться, но сын подал голос:

— Батя, не надо. Он же все это насильно забирает.

— Заткнись! — поворачивая туловище в сторону парня, рявкнул Козлов и снова повернулся к Петру Афанасьевичу. — Что как истукан смотришь на меня? Расписывайся!

Тот молча наклонился над столом и, не читая, расписался. Козлов сложил исписанные листы в кожаную папку, посмотрел на часы.

— А теперь пошевеливайтесь, да побыстрее. Кроме вас я еще двоих должен раскулачить.

Любовь Михайловна молча стала завязывать узлы с одеждой. Когда она собрала необходимое в дорогу, Козлов подошел к узелкам, развязал их и стал в них копаться. Половину вещей он отбросил. Потом заставил Любовь Михайловну снять с себя новое пальто. Она безропотно сняла и надела старое.

Взгляд Козлова снова остановился на бриллиантовых серьгах девочки. Он подошел к ней, пальцами взялся за серьгу и стал разглядывать камень. Катя замерла.

— Снимай! — потребовал он.

Катя со страхом смотрела на него

— Ты что, оглохла? — дернув ее за плечо, зло произнес он. — Снимай.

— Я же вам сказала, это наследственный подарок. — Любовь Михайловна умоляюще смотрела на него. — Это память…

— А мне плевать на вашу память! — грубо оборвал он. — Я сказал снять!

Катя, прижав ручонками уши, широко раскрытыми глазами смотрела на военного. Козлов, отбросив ее руки, сорвал сережки. От боли девочка громко вскрикнула и бросилась к матери. Из мочек ее ушей текла кровь.

— Ах ты гад! — закричал Виктор и, подбежав к Козлову, с размаха врезал кулаком ему по лицу. Оперуполномоченный грохнулся на пол. В доме стало тихо. Красноармейцы, не веря своим глазам, ошарашенные, молча смотрели на неподвижно лежавшего начальника. Приходя в себя, тот открыл глаза и окинул всех затуманенным взглядом, пытаясь сообразить, что с ним произошло. Медленно поднявшись, он выпрямился и несколько раз помотал головой. Его рука потянулась к кобуре. Мать, предчувствуя беду, кинулась к сыну и загородила его собой. Выхватив наган, Козлов прохрипел:

— А ну отойди!

Петр Афанасьевич двинулся к нему, но рядом стоявший красноармеец, быстро передернув затвор, направил на него винтовку.

— Назад! — скомандовал он.

— Петя, не надо! — крикнула жена.

— Я сказал отойди, а то заодно и тебя…

— Стреляй в меня, — хладнокровно произнесла женщина, — но сына не трожь.

Козлов продолжал стоять с наганом в вытянутой руке. В хате стояла жуткая тишина.

— Кондратьев, — не поворачивая головы, позвал Козлов. — Быстро в сельсовет, передай председателю, что контра оказала злостное сопротивление.

Красноармеец пулей выскочил на улицу. Через полчаса в дом вбежали еще трое военных. Они скрутили руки Виктору и под конвоем увели в сельсовет. Ярошенко с женой и дочкой посадили в сани. Козлов подошел к Любови Михайловне.

— Запомни: твой сын у меня кровью харкать будет. Это я тебе обещаю.

— Ты будешь проклят Богом, — в ответ произнесла она. — И дети твои, и внуки — тоже…

Под утро, когда станица еще спала, на санях под конвоем повезли в районный центр три раскулаченные семьи. А через три недели сотни раскулаченных семей товарняком доставили в Томск.

Из Томска несколько десятков семей на санях повезли в районный центр — село Молчаново, которое находилось в сотне километров. Среди них была и семья Ярошенко. В Молчанове кулацкие семьи распределили по селам.

Молодой милиционер, которому было поручено доставить две семьи в села Майково и Тунгусовка, ехал и размышлял, как поступить. Село Майково, куда ему следовало доставить семью Ярошенко, находилось в семнадцати верстах от главной дороги, а ему не хотелось делать лишний крюк. "Если я поеду в Майково, — размышлял милиционер — то до Тунгусовки доберусь глубокой ночью". Ехать по тайге ночью ему не хотелось. Уже было несколько случаев, когда пурга заставала людей в пути, а потом их находили замерзшими. Кроме того, в Тунгусовке жила знакомая девушка, и он хотел воспользоваться случаем, чтобы встретиться с ней.

К обеду они подъехали к перекрестку, где надо было повернуть на Майково. И когда извозчик уже собрался повернуть лошадей, милиционер неожиданно скомандовал:

— Стой! В Майково не поедем.

Он соскочил с саней, подошел к Ярошенко.

— Видишь вот эту дорогу? — он указал на еле заметную заснеженную просеку через тайгу. — Дальше сами пойдете. Село рядом, всего семнадцать верст. Вот эти документы передашь председателю. Он вас там и устроит. Передашь ему, что на обратном пути я к нему загляну.

— Гражданин начальник, — взмолилась Любовь Михайловна, — побойся Бога, как же мы по такому снегу доберемся? Дороги-то нет. Мороз до костей ломит. Мы же налегке одеты.

— Все, я сказал, сами доберетесь, а замерзнете, так на несколько контр меньше станет. Слазьте.

— Гражданин начальник, дитя пожалей, она же в ботиночках.

— Я что сказал? — угрожающе произнес милиционер и рукой потянулся к кобуре. — А то прямо здесь вас, контру, порешу.

Они стояли и смотрели вслед удаляющимся саням. Любовь Михайловна не выдержала и, опустившись на снег, горько заплакала. Петр Афанасьевич подошел к ней, приподнял за плечи. Прижавшись к мужу, сквозь слезы она произнесла:

— Петя, за что? В чем мы провинились перед Богом?

— Перед Богом совесть наша чиста, — тихо ответил он. — Пошли. Говорят, ночи здесь быстро наступают.

— Никуда я не пойду, — отталкивая его от себя, в истерике закричала она. — Я хочу знать, в чем я провинилась перед Богом? Ты слышишь? — взметнув руки вверх, она смотрела в хмурое небо. — Ответь, в чем я согрешила перед Тобой?

Петр Афанасьевич, глядя в обезумевшие ее глаза, в душе похолодел. Катя плакала рядом с матерью.

— Любаша, успокойся. Надо идти. Ветер подымается. Катя замерзнет.

Они шли молча. Дорога была засыпана снегом. По ней, видно, давно никто не ездил. Петр Афанасьевич, взвалив на плечи узелки, пробивал для них путь. Он спешил. Ветер со снегом набирал силу Идти становилось все труднее. Иногда по пояс проваливались в сугроб. Через несколько верст Катя стала жаловаться, что ноги замерзли. Петр Афанасьевич опустился на колени перед ней, сняв ботинок, просунул ногу себе за пазуху. Приподняв голову, увидел слезы на ее глазах.

— Потерпи, доченька, осталось немного.

— Мне больно, — плача, произнесла девочка.

Он снял с себя фуфайку, оторвал рукава, обмотал ее ноги. Любовь Михайловна сидела на снегу.

— Любаша, пошли, — крикнул он, но она продолжала сидеть.

Он подошел к ней и силой приподнял. Верхушки деревьев словно выли. Взяв дочку за руку, согнувшись, он пошел. Стало совсем темно.

— Петя! — стараясь перекричать вой пурги, позвала Любовь Михайловна.

Он повернулся.

— Я больше не могу. Сил нет. Пойдем в лес, там пургу переждем.

— Мы там замерзнем, — наклоняясь к ней, закричал он. — Надо идти.

— Не могу больше, — опускаясь на снег, взмолилась она.

— Вставай! — тряся ее за плечи, закричал он. — Катя остывает.

Она обезумевшими глазами посмотрела на дочь. Та, свернувшись в комок, лежала на снегу. Она подползла к ней.

— Катя! — в истерике закричала она.

Петр Афанасьевич потащил узелки в лес, закопал их в снегу возле дерева. Взвалил дочь на спину, приподняв жену, взял ее за руку и, рыча, как медведь, шаг за шагом двинулся вперед. Они шли и шли. Время и версты растворились в вихре снежной пурги…

Первой лай собаки услышала Любовь Михайловна. Не веря своим ушам, она развязала шаль, подставила ухо той стороне, откуда раздался лай, прислушалась. Было тихо. Но неожиданно вновь раздался лай.

— Петя, — закричала она, — ты слышишь?! Собака лает!

Он остановился, стащил с головы шапку, прислушался. Впереди четко был слышен лай собаки. Через несколько шагов сквозь плотную пелену пурги они увидели тусклый свет в оконце избы, засыпанной снегом. Они подошли к избе. Во дворе яростно лаяла собака. Петр Афанасьевич постучал в дверь. Спустя немного времени дверь открылась и на крыльце появился хозяин.

— Хто?.. — вглядываясь в силуэты людей, крикнул он и, не дожидаясь ответа, спустился с крыльца, подошел к ним.

Петр Афанасьевич с головы стащил шапку, поздоровался.

— Мы ссыльные. Нам к председателю надо.

— Его дом на той окраине. Идите прямо. С правой стороны будет высокий двухэтажный дом. Он там и живет.

— Спасибо, — произнес Петр Афанасьевич и взял на руки дочь. — Люба, пошли.

Но та, опершись на плетень, не шелохнулась.

— Лю-ба… — вновь позвал он, — пошли.

С трудом оторвавшись от плетня, она сделала несколько шагов и свалилась на землю. И только тогда до хозяина избы дошло, что люди замерзли. Он подскочил к упавшей женщине и приподнял ее.

— Пойдемте к нам, переночуете, а утром пойдете. Председатель сегодня вас все равно не примет. У него свадьба.

Когда они вошли в дом, хозяйка, увидев замерзших людей, охнула и подбежала к ним. Опустив дочь на лавку, Петр Афанасьевич помог жене снять пальто. Неожиданно она горько заплакала. В избе было тепло-тепло. Немного погодя заплакала и Катя. Хозяйка пыталась ее успокоить, но девочка, стуча зубами, кусая до крови губы, жалобно скулила. У нее нестерпимо болели ноги.

— Потерпи, доченька, пройдет, — поглаживая ее по голове, успокаивала хозяйка.

Пока она ухаживала за ними, хозяин на стол поставил самовар. Через час они отогрелись. За столом чай пили молча. Хозяева ни о чем не спрашивали.

Семья Ярошенко прижилась в селе Майково. Отсюда в течение многих лет, не теряя надежды, они разыскивали сына. Куда только ни обращались, но отовсюду ответ был казенный: "В списках нашего ведомства не числится". То, что его осудили и дали десять лет, они узнали от бывших соседей. Они писали повсюду вновь и вновь, верили, что он жив. Однажды почтальон принес извещение, в котором органы НКВД сообщали, что их сын Ярошенко Виктор Петрович в 1939 году в лагере скончался от болезни.

Спустя два года, в сорок первом, под Смоленском, бывший кулак Ярошенко Петр Афанасьевич, поднимаясь в штыковую атаку с криком "За Родину! За Сталина!", смертельно раненный, упал на землю.

Глава вторая. РАСПЛАТА ЗА ПРОШЛОЕ

Выскочив из машины, на ходу поправляя прическу, Олеся побежала к парадному подъезду университета. Она опаздывала на лекцию профессора Мазурова. Зная доброжелательное отношение к себе пожилого профессора, Олеся не хотела войти в аудиторию после него.

Перед самым входом в университет ее, слегка толкнув, обогнал юноша. "Невежа", — мысленно произнесла она, но юноша, распахнув дверь, неожиданно отступил и пропустил ее вперед.

— Спасибо, — не глядя на него, произнесла она и, быстро проскочив мимо, по вестибюлю помчалась к парадной лестнице. Рядом с ней спешили десятки студентов. На площадке третьего этажа Олеся обернулась и снова увидела того парня. Глаза их встретились. Ей надо было торопиться, но она не могла двинуться с места. Юноша, замедлив шаг, подходил к ней. Их глаза, словно прикованные магнитом, неотрывно смотрели друг на друга. Юноша приближался. Сердце Олеси учащенно забилось. Сама не понимая, что делает, она медленно шагнула навстречу ему. Между ними было всего несколько шагов, когда к ней подскочила студентка.

— Олеся, опаздываем! — крикнула она и, схватив ее за руку, потащила за собой.

Олеся едва успела занять свое привычное место, как в аудиторию вошел профессор. Не глядя на студентов, он с ходу начал читать лекцию. Олеся пыталась слушать его, но не могла сосредоточиться: перед ее взором стояли глаза юноши. Она пыталась отогнать их от себя, иногда это удавалось, но тут же вновь они появлялись. Она думала об этих глазах и не заметила, как возле нее остановился профессор. Все студенты, повернув головы, смотрели в их сторону. А Олеся, подперев руками подбородок, задумчиво смотрела в окно. Профессор молчал, лукаво улыбаясь, а она не видела его. Время шло, профессор молча ждал, когда она придет в себя. Студенты уже вовсю улыбались.

Первым не выдержал профессор. Он легонько коснулся ее плеча.

— Голубушка, очнитесь.

Олеся вздрогнула. Потом вскочила и виновато опустила голову. В аудитории раздался громкий хохот студентов. Профессор, покачивая головой, спросил:

— И о чем вы, милейшая, если не секрет, мечтали?

Стыдливо пряча глаза, Олеся молчала.

— Раз молчите, неволить вас не буду, — он развел руками. — Садитесь и продолжайте мечтать, а я, с вашего позволения, продолжу лекцию.

Другому студенту он спуску не дал бы. Из всех студентов она была самая одаренная и самая красивая. Каждый раз, заходя в аудиторию, профессор непроизвольно смотрел в ее сторону, для него она была олицетворением самой жизни…

После лекции Олеся быстро вышла из аудитории. У нее было такое ощущение, что парень ждет ее. Но среди десятков снующих по коридорам студентов его не было. Уже началась вторая пара лекций, а она продолжала ждать. Когда все студенты разошлись по аудиториям, она с сожалением в последний раз посмотрела по сторонам и медленно направилась в свою аудиторию. После занятий она, стоя возле выхода, вглядывалась в глаза юношей. Она искала его глаза, но их не было.

На следующий день она рано приехала в университет. Мимо беспрерывным потоком шли студенты. Она не помнила, как он выглядел, лишь запомнила его глаза. Она ждала встречи с ними. Но редел поток студентов, а его не было. Он словно исчез. "А может, он здесь не учится?" — промелькнула мысль, и она похолодела от нее. Однако внутреннее чутье подсказывало, что он где-то рядом. Но где? Проходили дни, а глаза не появлялись…

Олег после второй пары направился в деканат. Надо было предупредить декана факультета, что он уезжает на две недели для участия в первенстве России по спортивной гимнастике.

Декан, выслушав его, неодобрительно произнес:

— Я уже получил извещение по поводу ваших соревнований. Я не против, что вы занимаетесь спортом, это ваше право, но как вы собираетесь сдавать госэкзамены? Надеетесь на свой чемпионский титул?

Олег молчал. Декан был прав. Он постоянно был то на сборах, то на соревнованиях. На пальцах можно было пересчитать те лекции, на которых он сидел. Но несмотря, на это, он умудрялся без натяжки сдавать зачеты и экзамены.

— Алексей Федорович, вот завоюю титул чемпиона, я вам медаль отдам.

— Я это от тебя не первый раз слышу. Ты в прошлом году, когда на чемпионат Европы поехал, тоже обещал медаль отдать, но не отдал же.

— На этот раз отдам.

— Не надо мне твоей медали, ты мне лучше значки привези, дочка их коллекционирует.

— У меня их дома навалом, после летних каникул привезу.

Декан подошел к нему, крепко пожал руку.

— Удачи тебе. Приедешь без медали — двойки по моему предмету тебе не избежать. Понял?

— Понял, Алексей Федорович, медаль будет.

Прямо из университета Олег поехал в спортзал. После общей разминки тренер стал заниматься с ним индивидуально. И остался им недоволен.

— Олег, ты сегодня какой-то рассеянный. Может, у тебя проблемы появились?

Он отрицательно покачал головой и молча направился к перекладине. Да, тренер был прав: он думал о той студентке. Ее глаза словно следили за ним. "Вернусь с соревнований, обязательно разыщу ее", — подумал он.

Незаметно пролетело время. Олег удачно выступил на чемпионате. В общем зачете занял второе место, а на отдельных снарядах заработал четыре медали: две золотых и две серебряных. Когда он вошел в кабинет декана, тот, улыбаясь, поднялся из-за стола.

— Молодец! Я по телевизору видел твое выступление. Если бы не завалил кольца, то чемпионом стал бы ты.

Поговорив немного, декан отпустил его. Выходя из кабинета, Олег, не думая ни о чем, направился в ту сторону, куда в тот раз исчезла та девушка. Среди студенток пытался найти ее глаза, но их не было. И все-таки, спустя несколько дней, он увидел ее. Она стояла возле парадной лестницы н, видимо, кого-то ждала. Он залюбовался ею. Девушка была стройная, с густыми темными волосами. У нее было прелестное лицо.

Неожиданно девушка повернулась. Глаза их встретились. Олег заметил, как она покраснела. Словно по команде, они двинулись навстречу друг другу.

— А я вас искала, — неожиданно призналась она.

— Я тоже, — улыбаясь, ответил он.

— А где вы были?

— Я был на соревнованиях.

Она тихо засмеялась.

— Я боялась, что вы не здесь учитесь.

Они стояли и неотрывно смотрели друг на друга. Мимо них потоком шли студенты, многие с любопытством поглядывали в их сторону, но они этого не замечали. К ним подошел высокого роста парень.

— Олеся, — беря ее под руку, произнес он, — поехали, а то опоздаем.

— Сережа, ты иди, я сейчас приду.

— Он кто? — хмуро окидывая взглядом фигуру Олега, спросил парень.

— Вместе учились в школе, — быстро ответила она.

— Ладно, тогда я тебя жду внизу.

Он ушел, а они по-прежнему молчали.

— Скажите что-нибудь, — попросила она.

В ответ он простодушно улыбнулся. При виде его улыбки Олеся сама улыбнулась.

— Идите, а то вас заждались.

Она рассмеялась звонким, мелодичным смехом.

— Это мой двоюродный брат. Поехали с нами? Нас пригласили на день рождения.

Он отрицательно покачал головой.

— Ну пожалуйста. Я столько дней вас искала и не хочу так быстро расстаться.

— Неудобно. У меня даже денег с собой нет, чтобы подарок купить.

— У меня есть. — Она достала из сумочки деньги и протянула ему.

Он нахмурился, Она поняла свою оплошность, положила деньги обратно в сумку, молча взяв его под руку, повела по лестнице вниз. На улице, возле иномарки, поджидал ее брат.

— Сережа, ты не против, если он с нами поедет?

Пожав плечами, тот молча сел за руль. По дороге они заехали в фирменный магазин, купили подарки. За городом машина плавно остановилась возле роскошного особняка. В доме вовсю шло веселье. Юбиляр, сухощавый мужчина с львиной гривой, увидев их, с фужерами и с бутылкой шампанского направился к ним.

— Молодежи не к лицу опаздывать, — целуя руку Олесе, прогудел он и подал им фужеры.

Налив всем шампанского, он поднял свой бокал, откинул голову назад, выпятил тощую грудь и театрально, с пафосом прочитал свои стихи. Когда он отошел от них, Олег тихо спросил:

— Кто он?

— Ты что, не узнал его? Это же заслуженный артист кино Соколов. Он чуть ли ни во всех фильмах снимался. А брат мой с ним в одном классе учился… Ты почему шампанское не пьешь?

— У меня завтра тренировка.

Она забрала у него бокал, поставила на стол, вернулась к нему.

— Давай незаметно уйдем отсюда, — тихо прошептала она.

Не дожидаясь его согласия, она взяла его под руку, направилась к выходу. Отойдя немного от особняка, Олеся остановила машину. Доехав до центра, они вышли и до самой темноты бродили по московским улицам. За все это время они проронили лишь несколько слов. Когда подошли к старинному зданию, Олеся рукой показала на балкон.

— Видишь балкон с цветами? Я там живу. Пойдем ко мне, я тебя с мамой познакомлю.

Он отказался, сославшись на позднее время. Они вошли в подъезд. Олеся нерешительно взяла его руку. Они одновременно испытали волнующее ощущение. Она заметила, как покраснело его лицо.

— Я пойду, — тихо произнесла она, — родители будут волноваться. — Сережа, наверное, им позвонил, что я исчезла. До свидания.

Он молча кивнул головой. Сделав несколько шагов по лестнице вверх, она резко повернулась и, подбежав к нему, поцеловала его в щеку, и так же стремительно побежала по ступенькам вверх. Когда мать открыла дверь, Олеся с ходу кинулась к ней. Обхватив ее за шею, она закружила ее в вальсе.

— Мама, я встретила его, — возбужденно произнесла она.

— Олеся, отпусти меня. Успокойся. Кого ты встретила?

— Я же тебе говорила про него!

— Про кого ты говорила? Что-то я тебя не пойму.

— Ну помнишь, я тебе говорила про студента?

— Я от тебя про какого-то студента слышу впервые. Ты ответь мне на один вопрос. Почему ты с вечера ушла? Звонил Аркадий Савельевич и очень обижен твоим поступком. А ты о каком-то студенте бормочешь. Как этого студента зовут?

Олеся некоторое время молча смотрела на мать, а потом удивленно произнесла:

— Не знаю, — и тут же залилась смехом.

Мать, не понимая значения ее смеха, недовольно смотрела на дочь, а та продолжала заразительно смеяться. В дверях появился отец. Глядя на дочь, покачивая головой, улыбнулся. Жена хмуро посмотрела на мужа.

— Ты хоть знаешь, отчего она смеется?

— Думаю, что-то хорошее произошло, раз так смеется.

— Может, вспомнишь, как этого студента зовут? — недовольно спросила мать.

— Честное слово, мама, забыла спросить. Завтра узнаю.

— Твое поведение мне не нравится, и это меня беспокоит. Пора быть посерьезнев…

Но Олеся, не слушая, чмокнула мать в щеку и пошла в свою комнату. Не раздеваясь, она бросилась на кровать. Заложив руки под голову, мечтательно улыбнулась.

На следующий день Олеся рано поехала в университет. Ей хотелось первой встретить его, но, когда стала подходить к центральному входу, издали увидела его. Сердце учащенно забилось. Не скрывая своей радости, что видит его, она побежала. Он тоже пошел ей навстречу. Она взяла его за руку.

— Тебя как звать?

Вначале он не понял ее вопроса, потом до него дошло, что и он не знает ее имени.

— Олег, — улыбаясь, ответил он.

— А меня Олеся. Вчера я маме рассказала про тебя, а когда она узнала, что не знаю, как тебя зовут, она на меня не на шутку рассердилась. Между прочим, она в нашем университете работает.

Она не договорила, к ним подошла группа знакомых студентов.

— Олег, я тебя в два часа здесь буду ждать, — сказала, уходя, Олеся.

В два часа, как было условлено, он стоял возле парадного подъезда. Олеся появилась неожиданно.

— Ты давно ждешь?

— Нет, минут пять.

— У тебя на сегодня какие планы?

— В три тренировка.

— А потом?

— Потом я свободен.

— Прекрасно. После тренировки в шесть вечера я тебя жду у подъезда нашего дома. Я познакомлю тебя с моими родителями.

— Олеся, может, в другой раз?

— А зачем откладывать? Они тебе понравятся. Мама с виду строгая, но в душе она добрая. Олег, ты обо мне думал? Только честно.

Он молча кивнул головой.

— Спасибо, — слегка пожимая его руку, тихо сказала она. — А я всю ночь думала о тебе… Значит, так и решим. Я после лекций пойду в парикмахерскую, а потом домой, хочу для тебя свой фирменный торт приготовить. Тебе понравится.

После занятий Олег поехал на тренировку. Тренер удивленно смотрел на своего ученика. Он просто не узнавал его, а когда тот чисто сделал тройное сальто, он не выдержал и сказал:

— Если так будешь тренироваться, то смело можешь бороться за звание чемпиона мира.

В ответ Олег улыбнулся. В назначенный час он подошел к дому. На балконе его поджидала Олеся. Увидев его, она радостно замахала руками и скрылась. Через минуту она выскочила из подъезда. Олег протянул ей букет роз. Она взяла их, прижала к лицу. Возле двери вернула ему цветы.

— Подари маме, она это любит. Да, я чуть не забыла. Ты должен знать, кто мои родители. Про маму, кажется, я тебе говорила, она преподает в нашем университете. Папа генерал, в органах МВД работает.

Олеся заметила, как потускнели его глаза.

— Что, испугался титулов моих родителей? Не думала, что это так отрицательно на тебя повлияет. Я это сказала, чтобы ты знал, кто они. Прошу тебя, улыбнись, а то у тебя такое лицо, будто на поминки пришел.

Дверь открыла мать. Она оценивающе окинула Олега взглядом, Олег молча протянул ей цветы. Елена Васильевна взяла цветы и, мило улыбаясь, произнесла:

— Спасибо. Проходи, пожалуйста.

В прихожей появился отец Олеси. Он протянул парню руку.

— Леонид Иванович, рад познакомиться.

По глазам родителей Олеся догадалась, что Олег на них произвел благоприятное впечатление. Леонид Иванович профессиональным взглядом сразу оценил достоинства юноши. В нем было то, чего не хватало современной молодежи, — скромность и уважение к старшим.

— Пока наши очаровательные дамы будут накрывать на стол, мы посидим у меня в кабинете.

Олеся с благодарностью посмотрела на отца и пошла на кухню. Помогая матери, она несколько раз украдкой посмотрела на нее. Ждала, что скажет та про Олега, но мать молчала.

— Мама, — не выдержала Олеся, — ну что ты молчишь? Скажи, он тебе понравился?

Елена Васильевна повернулась к ней и, грустно глядя на дочь, тихо произнесла:

— Я боюсь за тебя.

— Мама, чего ты боишься? Его?

Она отрицательно покачала головой.

— Тебя боюсь потерять. Ты ведь у меня единственная.

— Мамочка, милая, все будет хорошо. Если бы ты знала, как я его люблю!

— Всего два дня ты с ним знакома — и уже любовь?

— Да, мама, это моя судьба, я ждала этого. Я счастлива.

Когда дочь вышла, Елена Васильевна с тревогой посмотрела ей вслед. На душе было тревожно. Она не могла понять, почему, когда увидела этого юношу, в сердце что-то кольнуло. И оно продолжало болеть..

Елена Васильевна пришла в себя лишь тогда, когда из ее рук на пол полетела хрустальная ваза. Она, вздрогнув, посмотрела на осколки хрусталя: к добру или к худу?

Леонид Иванович, усадив Олега на диван, сам сел рядом. Взгляд Олега остановился на портрете человека в буденновской форме с орденами на груди.

— Это мой отец. Кавалер многих боевых орденов. Заслуженный чекист.

— Он жив?

— Нет, умер… Олег, если ты не возражаешь, то расскажи немного о себе.

Олег неопределенно пожал плечами. Леонид Иванович, пытливо вглядываясь в глаза юноши, пытался проникнуть в его мир. Он любил Олесю, и ему было не безразлично, с кем она дружит. Много было ухажеров, которые пытались с ней дружить, но она отвергала их. А последние две недели ее невозможно было узнать. Она словно вся светилась.

— Олеся сказала, что ты спортом занимаешься. Если не секрет, то каким видом?

— Гимнастикой.

— Просто для здоровья или профессионально?

Леонид Иванович заметил, как в глазах юноши вспыхнула улыбка.

— Судя по выражению твоего лица, профессионально. Я правильно понял?

— Да.

— Результаты есть?

— Я чемпион Европы.

Леонид Иванович внимательно посмотрел на него.

— Мне кажется, что я тебя видел по телевизору и, если мне память не изменяет, по-моему, с перекладины ты сорвался.

В ответ Олег молча кивнул головой.

— Я рад за тебя и от души поздравляю… За границей часто бываешь?

— Раньше часто, а сейчас, в связи с финансовыми проблемами, только на чемпионаты выезжаем.

— А в университете на каком факультете?

— На факультете журналистики.

— Прекрасно! Что-нибудь пишешь?

— Очень мало

— Надо писать, со спортом рано или поздно придется расставаться. Вопрос тебе на засыпку: по каким критериям ты бы оценил культуру общества?

— Вопрос пространный.

— А ты коротко.

— Думаю, по двум основным показателям: по состоянию общественных туалетов и пивнушек.

Леонид Иванович некоторое время молча смотрел на него, потом неожиданно рассмеялся.

— Я бы так коротко и точно не смог ответить. Молодец. Думаю, из тебя получится хороший журналист. Еще на засыпку один вопрос: по каким критериям можно определить нравственное состояние молодежи?

Олег задумался, но его выручила Олеся. Войдя в кабинет, она пригласила:

— Милости прошу к столу.

После ужина молодые ушли. Леонид Иванович во время ужина заметил, что жена чем-то озабочена. Она ни разу даже не улыбнулась.

— Смотрю на тебя, и мне кажется, что ты не рада выбору Олеси.

— А чему радоваться? — хмуро ответила она. — Всего два дня знакома, а уже с ума сходит.

— Так это прекрасно. Лично мне парень тоже понравился. В Афгане был, орден имеет, спортсмен, да не простой, а заслуженный мастер спорта. Сейчас такого парня найти — это целая проблема. Из приличной семьи, хотя из простой.

— Слушая тебя, можно подумать, что ты собираешься ее замуж выдавать.

— Я не против, — улыбнувшись, ответил он.

— И чем он вас околдовал? — недовольно произнесла она. — Лично мне по душе Вадим.

— Твой Вадим — прохиндей. Кутит направо и налево, пропивая отцовские деньги.

— Но зато семья известна всей стране!

— Ты хотела сказать, что его отец известен стране? Согласен, но только не Вадим. Он — мелочь.

Елена Васильевна, не слушая мужа, собрала посуду, ушла на кухню. Через час вернулась Олеся. Леонид Иванович, глядя на сияющие глаза дочери, непроизвольно улыбнулся. Она подошла к нему, присела рядом и, обхватив шею отца, заглядывая ему в глаза, спросила:

— Папа, он тебе понравился?

Тот молча кивнул головой. Поцеловав отца в щеку, она пошла на кухню. Мать мыла посуду. Олеся стала ей помогать.

— Проводила? — спросила Елена Васильевна.

— Да, мама.

— А когда ты начнешь заниматься? У тебя скоро экзамены. Или ты думаешь, что я за тебя буду сдавать?

Олеся удивленно посмотрела на мать. За четыре года в университете она ни разу не слышала от нее упрека по поводу учебы.

— Мама, что с тобой?

— Ничего, — сквозь слезы ответила мать.

Олеся пыталась ее успокоить, но она, не глядя на нее, направилась в свою комнату. Олеся не могла понять, почему мать так холодно отнеслась к Олегу. Боялась за отца, а вышло наоборот.

Они встречались каждый день, в разлуке были лишь тогда, когда он уезжал на соревнования. Однажды за ужином Олеся сказал родителям, что летом хочет поехать на родину к Олегу. Елена Васильевна холодно посмотрела на дочь.

— Даже не думай!

— Мама…

— Я сказала нет.

— Погоди, Лена, что тут такого? Пусть поедет. Хоть Сибирь увидит.

— Если хочешь, езжай сам, а она не поедет.

И все-таки Олеся своего добилась: после долгих уговоров мать нехотя согласилась. В середине июля они самолетом полетели до Томска. От Томска до районного центра Молчаново добирались на катере. Плыли по могучей Оби, подставив лицо встречному ветру, дыша чистым воздухом, Олеся восхищенно смотрела на сибирскую землю… В Молчанове они сели на попутную машину. Через полтора часа они сошли на перекрестке дорог. Машина, подымая пыль, поехала прямо.

— Видишь? — Олег показал на проселочную дорогу. — Вот по ней мы и пойдем.

— И далеко идти?

— Нет, чуть больше десяти километров.

Пройдя с полкилометра, Олеся остановилась. Идти по кочкам на каблуках была одна пытка.

— А ты сними туфли, иди босиком. Земля теплая.

Она сняла туфли и, осторожно ступая, пошла. Олег, глядя на нее, усмехнулся. На полпути Олеся, схватив его за руку, остановилась. Олег вопросительно посмотрел на нее.

— Смотри, — показывая рукой в сторону леса, прошептала она.

Проследив глазами в направлении ее руки, он увидел маленького медвежонка, который тщетно пытался вскарабкаться на дерево.

— Подойдем поближе, — завороженно глядя на медвежонка, прошептала Олеся, но не успела сделать и шага, как Олег резко придавил ее локоть.

Повернув голову, она увидела встревоженное выражение его лица.

— Поблизости должна быть медведица, — тихо произнес он. — Пошли-ка отсюда.

Взявшись за руки, они побежали. Пробежав сотню метров, завернули в лес. Огромная туча комаров облепила их. Олеся впервые видела такое нашествие комаров. Отчаянно махая руками, она пыталась отогнать их от себя, а комары, почуяв человеческую кровь, безжалостно вонзали свои хоботы в белоснежную кожу.

— Олег, я больше не могу! — взмолилась девушка и выскочила на дорогу.

Он подошел к ней и рукой стал очищать кофту от комаров. Олеся, взглянув на его озабоченное лицо, залилась смехом.

— Смейся, смейся, — беззлобно проворчал он. — Благодари Бога, что на медведицу не напоролись.

— А ты что, струсил?

— А ты думаешь нет?

— А я думала, что ты не из трусливых.

— Я не за себя боюсь, а за тебя. В такую пору лучше с медведицей не встречаться.

Наступило молчание.

— Ты на меня обиделся? — спросила Олеся.

В ответ он отрицательно покачал головой.

— Олег, я люблю тебя, — тихо прошептала она и, словно стесняясь, что первой сказала об этом, опустила голову.

Он притянул ее к себе.

— Олег, ты меня любишь?

— Да.

— Повтори еще. Я хочу это слышать вечно.

— Я люблю тебя! Люблю!

Их губы встретились. На проселочной дороге они сто-яли в обнимку, а над ними верхушки могучих сибирских сосен под дуновением ветра раскачивались словно в хороводе…

Оторвавшись друг от друга, они взялись за руки и пошли. Оставшуюся часть дороги прошли незаметно.

— Вон наш дом! — Олег показал на большую срубленную избу.

Они остановились возле калитки. Во дворе, спиной к ним, сидела женщина и доила корову.

— Мама, — тихо позвал он.

Прекратив доить, женщина выпрямилась, прислушалась и вновь стала доить. Олег, улыбаясь, смотрел на мать. Неожиданно она повернулась. Увидев сына, вскочила, подбежала к нему и обняла. Олеся с улыбкой смотрела на них.

— О Господи, та что же ты, сынок, телеграмму не дал, отец бы поехал встречать.

Потом мать повернулась к девушке. Хотела обнять и ее, но, увидев, как та изысканно одета, постеснялась.

— Здравствуй, доченька. Я рада, что вы приехали. Проходите, пожалуйста.

Корова стояла посреди двора. Проходя мимо, Олег похлопал ее по шее. Олеся, с опаской глядя на корову, прижалась к Олегу. На крыльце Олег остановился, повернулся к матери.

— Мама, дай нам попить теплого молока.

— Идите в дом, я принесу.

— Ты сейчас дай, пусть Олеся выпьет. Она впервые в жизни видит живую корову.

— Хорошо, принеси кувшин и марлю, они в сенцах.

Вера Сергеевна снова подсела к корове, Олеся видела, с какой нежностью прикасаются ее пальцы к соскам. А корова, блаженно жуя, помахивала хвостом. Олег принес глиняный кувшин, подошел к матери. Она процедила им молока.

Олег поднялся на веранду и протянул Олесе кувшин.

— Пей.

Она сделала несколько глотков.

— Вкусно?

— Очень.

— То-то… Мама, а что это бабушки не видно?

— Она, сынок, в Томск к бабе Насте поехала, обещала в субботу вернуться.

— А папа где?

— Он в школе. Ремонт делает. Забыла тебе написать, его директором поставили. Целыми днями там и пропадает. Да что ты дивчину на веранде держишь? Веди ее в дом, я сейчас подою, а потом петушка зарежу.

Они вошли в дом. Олег, показывая свое жилье, произнес:

— Будешь спать в моей комнате, а я в зале.

Но она, не слушая, с интересом разглядывала его спортивные награды и фотографии.

— Я не думала, что у тебя столько наград, — восхищенно произнесла она. — А насчет моих хором ты ошибаешься, у тебя уютнее.

Через час с работы вернулся отец. Увидев девушку, он засмущался и робко поздоровался с ней. К вечеру в доме было полно гостей. Сидя за столом, Олеся с улыбкой смотрела на простые лица сибиряков. Ей было легко и хорошо. До поздней ночи в доме не умолкали голоса. Олеся впервые слышала задушевные старинные песни. Олег несколько раз спрашивал у нее про усталость, но в ответ она отрицательно качала головой. Когда ушли гости, Олеся стала помогать Вере Сергеевне убирать посуду со стола. Вера Сергеевна, не скрывая своего восхищения, влюбленно смотрела на девушку. Та явно пришлась ей по душе.

Утром, проснувшись, Олеся прислушалась. Было необыкновенно тихо. Она оделась и вышла на улицу. Во дворе Вера Сергеевна ощипывала курицу. Увидев Олесю, она улыбнулась.

— Ты бы, доченька, еще поспала.

— Спасибо, я прекрасно выспалась. Вера Сергеевна, а где Олег?

— Он в школе, отцу помогает.

— А до школы далеко?

— Нет, рядом. Вон там! — Она показала рукой.

— А можно я к нему пойду?

— Нет, сначала позавтракаешь, а потом пойдешь.

— Спасибо, Вера Сергеевна, но я еще от вчерашнего не отошла.

Она вышла на улицу. Пройдя немного, увидела школу. Подходя к школе, услышала голоса. Возле сарайчика, рядом с отцом, стоял Олег. Отец сердито отчитывал сына:

— Смотри, сколько гвоздей ты мне испортил. Надо гвоздь забивать вот так, по шляпке. Тогда он не согнется.

— Папа, я только пару согнул, а ты уже кричишь. Из Москвы полную посылку гвоздей тебе пришлю.

— Дурень ты. Речь не о гвоздях, а об отношении к ним. Работу надо любить, а без любви толку не будет.

Приподняв голову, Валерий Дмитриевич увидел Олесю.

— Здравствуй, доченька. Пришла полюбоваться, как этот юноша учится молоток в руках держать?

— Доброе утро, — улыбаясь, произнесла она и села на бревно.

— Ты немного посиди, мы сейчас закончим, — попросил Валерий Дмитриевич.

— А много у вас учеников?

— С полсотни набирается. У нас начальная школа.

Закончив работу, Валерий Дмитриевич отпустил сына.

Они снова были вдвоем. Жизнь была прекрасна…

Спустя два дня Олег с отцом рано утром уехали на рыбалку. Олеся хотела с ними поехать, но Вера Сергеевна не пустила ее. "Тебя же комары живьем съедят!" Упоминание о комарах сразу отбило у Олеси охоту.

Просыпаясь, она выглянула на улицу. Вера Сергеевна подметала двор.

— Доброе утро!

— Здравствуй, доченька. Умывайся, будем завтракать.

За столом, слушая смешные истории из жизни Олега, которые с юмором рассказывала мать, Олеся смеялась до слез. Они не слышали, как в сенцах открылась дверь и в дом вошла бабушка. Первой ее увидела Вера Сергеевна.

— А вот и наша бабушка, Екатерина Петровна, — вставая, произнесла она и пошла ей навстречу. — Мама, познакомься, это Олеся, она с Олегом приехала.

Олеся смотрела на высокого роста дородную седовласую женщину. Доброжелательно улыбаясь, та подошла к ней. Олеся встала.

— Здравстуй, внучка, — ласково произнесла Екатерина Петровна и, притянув ее к себе, поцеловала в лоб.

Нечаянно ее взгляд остановился на серьгах в ушах Олеси. Глаза словно заплыли туманом. Вера Сергеевна заметила, как у матери побледнело лицо. Увидев выражение ее глаз, она подскочила к матери.

— Мама, что с тобой? Опять сердце?

Но Екатерина Петровна продолжала неподвижно смотреть на серьги. Потом, неожиданно качнувшись, стала падать на пол. Дочь успела подхватить мать. Вдвоем с Олесей они положили ее на диван. Вера Сергеевна из тумбочки достала флакончики с лекарствами. Лицо у Екатерины Петровны было белое-белое. Дочь не выдержала и громко заплакала. Она, с трудом разжав зубы, влила лекарство. Немного погодя Екатерина Петровна открыла глаза.

— Мама, что с тобой? Что у тебя болит?

— Серьги, — тихо прошептали ее губы.

— Какие серьги?

Приподняв руку, она показала на Олесю.

— Мои серьги.

— Не может быть! — испуганно вскрикнула дочь. — Только не это. Мама, ты ошиблась!

Та отрицательно покачала головой. Приподнявшись, с ненавистью уставилась на Олесю.

— Откуда у тебя эти серьги?

Олеся, не понимая, о чем идет речь и чего хочет эта женщина, растерянно смотрела на Веру Сергеевну. Та в страхе молчала.

— Я спрашиваю, откуда у тебя эти серьги? — вновь спросила Екатерина Петровна.

— Дедушка подарил, — ответила Олеся.

— Сними, я хочу посмотреть. Там метка есть, крестик.

Под ее пронзительным взглядом Олеся вся съежилась и, повинуясь, покорно сняла и протянула ей сначала одну серьгу.

— Посмотри сама, есть ли крест на оправе, — бескровными губами тихо произнесла Екатерина Петровна.

Олеся посмотрела на оправу сережки. Никакого креста на ней не было.

— Нет, — тихо ответила она.

Вера Сергеевна, облегченно вздохнув, перекрестилась.

— Я же говорила тебе, ты ошиблась.

— Вторую сними! — потребовала старуха.

Олеся сняла вторую серьгу и взглянула на ее оправу. На ней был виден маленький нацарапанный крестик.

Екатерина Петровна забрала у нее серьгу, поднесла к глазам. Она увидела крестик. По ее щекам медленно покатились слезы. Откинув голову на подушку, она прикрыла глаза. Перед ее взором появился оперуполномоченный Козлов, и, словно наяву, она вновь ощутила боль в ушах.

Она открыла глаза и, пронизывая взглядом стоящую перед ней девушку, спросила:

— Фамилия твоего деда Козлов?

— Да. И моя тоже.

— Он жив?

— Нет, пять лет как умер.

— Будь он проклят! — зло прохрипела Екатерина Петровна и подняла руки над головой, словно обращалась к Всевышнему.

Девушка взмолилась:

— Вера Сергеевна, ради Бога, объясните, что все это значит? Что происходит? Какое отношение эти серьги имеют к вам?

Вера Сергеевна, зажав рот рукой, раскачиваясь, тихо плакала.

— Я объясню, — глухо прохрипела Екатерина Петровна.

— Мама, умоляю тебя, ради внука, не надо! Он любит ее. Она же не виновата! Не губи их.

— Молчи! — прикрикнула она на дочь, а Олесе приказала: — Наклонись ко мне!

Олеся наклонилась.

— Смотри! — она показала шрам на кончике уха. — Это кровавый след твоего деда. Это он с меня их сорвал. Это он убил моего брата. Он. Ненавижу ваш род. Будьте вы прокляты! Кровопийцы!

— Мама, остановись! — вскричала Вера Сергеевна. Олеся, опустив голову, молчала. В висках отбойным молотком бился пульс.

— Я проклинаю тебя! Уходи из моего дома! Забудь моего внука!

— Мама, она же не виновата. О Господи! — поворачиваясь к иконе, взмолилась Вера Сергеевна. — Да помоги ТЫ!

Олеся повернулась, направилась в комнату. Следом за ней пошла Вера Сергеевна. Олеся молча стала укладывать вещи.

— Доченька, милая, умоляю тебя, выслушай меня…

— Вера Сергеевна, не надо. Я ее ни в чем не виню. Я ухожу.

— Да куда же ты одна пойдешь? Погоди, скоро Олег вернется. Мама отойдет. Все образуется. Ты же не виновата.

Олеся собрала вещи, молча пошла к выходу, но на пороге остановилась, повернулась. Вера Сергеевна плакала.

— Я никогда не верила своему счастью. Мне все казалось, что моя любовь — сон. Так оно и оказалось… Передайте ему: я люблю его.

Проходя через зал, она остановилась напротив Екатерины Петровны. Та, лежа на диване, неподвижно смотрела в потолок.

— Простите, — тихо произнесла она и вышла.

На улице ее догнала Вера Сергеевна. Она шла рядом и все умоляла ее вернуться. Олеся остановилась и как-то очень строго попросила:

— Прошу вас, оставьте меня!

Вера Сергеевна стояла и смотрела ей вслед. Девушка все дальше и дальше удалялась от нее. Предчувствуя беду, она побежала туда, где обычно рыбачили муж и сын. Там их не было.

— Оле-е-г! — пронзительно закричала она.

Ее крик эхом отозвался в тайге. Она с замиранием сердца, в надежде услышать ответ, прислушалась. Но тайга молчала. Выскочив на берег, она побежала домой, в надежде, что они уже дома. Но и дома их не было. Мать по-прежнему неподвижно лежала на диване.

— Мама, что же ты наделала? Ты бы Олега пожалела. Он же любит ее.

Мать молчала. Через час она услышала веселые голоса. Во двор въехала телега. Вера Сергеевна хотела встретить их, но не смогла встать. В дверях появился сын. Он держал в руках огромного сома. Лицо у него сияло.

— Мама, смотри какого сома поймали!

И, не дожидаясь реакции матери, он вошел в комнату к Олесе, чтобы похвастаться уловом.

— Мама, а где Олеся?

Мать, не поднимая головы, плача, произнесла:

— Ушла она.

— Как ушла? Куда?

Она продолжала плакать.

— Мама, куда она ушла?

В дом вошел отец. Увидев плачущую жену и неподвижно лежащую мать, спросил:

— Что случилось?

Вера Сергеевна, не переставая плакать, рассказала, что произошло.

Муж хмуро посмотрел на жену.

— Надо было удержать ее. Тайга же.

— Пыталась, следом бежала, но она — ни в какую.

Олег, выскочив на улицу, побежал по дороге. Валерий Дмитриевич сердито посмотрел на мать.

— Эх, мама, мама, ты бы хоть внука пожалела.

Он вышел на улицу, запряг лошадей. Сына он догнал далеко за селом. Километр за километром они неслись по проселочной дороге тайги в надежде догнать девушку, но ее не было. Выезжая из тайги, на перекрестке дорог они увидели одинокую женскую фигуру.

— Слава Богу! Она, — облегченно произнес Валерий Дмитриевич и посмотрел на сына. На том лица не было.

Но, подъезжая ближе, они поняли, что это не Олеся. Женщина была их односельчанкой. Валерий Дмитриевич, натянув вожжи, остановил телегу.

— Марина, ты случайно не видела молодую девушку?

— Не-е, — протяжно произнесла она. — Дмитрий, ты случайно не в Молчаново?

— Нет. Ты давно стоишь?

— Часа два. Думала на рейсовый автобус успеть, да, видно, опоздала.

Валерий Дмитриевич повернул лошадей назад.

— Не могла же она улететь? — озабоченно произнес он. — А может, она, увидев нас, в лес вошла?

— Папа, ну зачем бабушка так поступила? Неужели ей трудно было молчать? Олеся ведь ни при чем.

— Видно, не могла промолчать. Это для нас ее трагедия в прошлом, а для нее прошлого нет, оно вечно живое, пока жива она. Ничего, сынок, найдем ее, и все образуется. Бабушка… — Не договорив, он так резко натянул вожжи, что лошади поднялись на дыбы.

— Господи! — простонал он и, спрыгнув на землю, побежал к березе, одиноко стоявшей на поляне.

Олег тоже ее увидел.

— Не-е-т! — громко закричал он и, обгоняя отца, помчался к березе, на которой висела Олеся.

Не добежав до березы, он споткнулся, упал, но, вскочив, снова побежал. И когда схватился за ствол березы, чтобы взобраться на нее, отец руками обхватил сына.

— Пус-ти! — закричал сын.

— Олег, нельзя. Ей уже ничем не поможешь. Надо в милицию сообщить.

Сын, хрипя, все пытался вырваться.

— Да пойми же ты, это судебное дело. Надо в милицию сообщить.

Он прижал сына к земле. Того трясло словно в лихорадке.

— Папа, ну зачем она это сделала? Зачем? — сквозь глухое рыдание спрашивал сын.

Отец молча гладил его голову и не мог найти ответа.

— Олег, надо за милицией ехать. Поехали.

Неожиданно сын успокоился и, вытирая слезы, произнес:

— Езжай один, я здесь останусь.

Отец посмотрел на сына. Тот отрешенно смотрел перед собой.

— Олег, поехали, я не могу тебя здесь одного оставить.

— Езжай, папа. Я с ней останусь.

— Я боюсь тебя одного оставлять.

— Не бойся. Я никуда не денусь. Я здесь буду.

Отец долго уговаривал, но в ответ сын отрицательно мотал головой. Валерий Дмитриевич посмотрел на небо, солнце уже скрывалось за верхушками деревьев. Выхода не было, надо было ехать. Он вскочил и побежал к телеге. Но, пробежав немного, снова повернулся к сыну.

— Олег, поехали!

Олег снова отрицательно покачал головой.

Не жалея лошадей, Валерий Дмитриевич безжалостно хлестал их кнутом. Он спешил, словно хотел обогнать время. В Молчанове он оставил повозку и на милицейской машине поехал обратно.

Уже в сумерках, подходя к березе, при свете луны он увидел то, что и должен был увидеть. На березе в обнимку висели два тела…

Через два дня приехали родители Олеси. Всем селом люди уговаривали их похоронить дочь под березой, вместе с Олегом, но они не послушались, увезли тело домой.

Все село хоронило Олега, и не было никого, кто бы не плакал. Лишь одна женщина — высокая, седовласая — стояла с каменным выражением лица. Даже смерть любимого внука не пересилила ту боль, которая никогда не угасала в ее груди

А из коры березы, словно человеческая слезинка, стекал сок.

У каждого своя боль. Повесть

Глава первая. ПРИГОВОР

В кабинете врача-терапевта Чудновой сидела пожилая женщина и жаловалась на свои болячки. Татьяна Васильевна, не скрывая улыбку, слушала ее. Та, заметив улыбку на лице врача, замолчала и удивленно посмотрела на нее.

— Танечка, вместо того, чтобы выразить мне сочувствие, вы улыбаетесь. Вы что, не верите, что я больна? — с обидой в голосе спросила она.

— Евдокия Ивановна, вам уже за восемьдесят, и в таком возрасте, естественно, человек побаливает. Не обращайте на это внимания. Живите себе на здоровье. У вас все нормально. А улыбнулась я оттого, что на минуту представила, какой я буду в вашем возрасте, хотя вряд ли до него доживу.

Евдокия Ивановна сняла очки, посмотрела на нее.

— Есть одно лекарство, — наклоняясь к ней, шепотом, словно боясь, что ее услышат, произнесла она. — ЛЮБОВЬ. Вот она и помогает мне жить.

Таня удивленно посмотрела на нее. Не первый год лечит эту женщину и знает, что она вдова, "Интересно, что это за любовь у нее в таком возрасте?" — подумала она.

А та, словно читая ее мысли, улыбнулась.

— Да, доченька, это любовь. Вот уже пятьдесят лет я жду своего сокола. Уходя на фронт, на вокзале, обнимая меня, он сказал: "Я люблю тебя. Будет тяжело, вспомни обо мне. Обещаю, вернусь, ты только жди". Вот и жду, не хочу болеть: вдруг он вернется, а я больная! Я не могу себе этого позволить. Выпиши-ка мне лучше лекарство, хотя я к ним очень подозрительно отношусь, но вчера по телевизору рассказывали об одном…

Таня улыбнулась, взяла авторучку и выписала ей рецепт. Когда больная вышла, она задумчиво посмотрела в окно. Из головы не выходили слова этой пожилой женщины. "Боже мой! Столько лет ждать!" Какое-то странное чувство охватило ее, она машинально подняла трубку, позвонила мужу.

— Андрюша, это я.

— Что-нибудь случилось? — с тревогой спросил он.

— Нет, все нормально, просто по тебе соскучилась.

— Танюша, у меня совещание, я попозже сам позвоню.

— Андрюша, скажи, что ты любишь меня.

— У меня люди, — тихо произнес он.

— Андрюша, всего одно слово.

— Дома скажу. — В трубке раздались короткие гудки.

После работы Татьяна Васильевна зашла в детсад за сыном. Сережа, издали увидев мать, с распростертыми руками побежал к ней навстречу.

— Сережа, осторожно! — крикнула она. — Упадешь!

С разлета сын кинулся на шею матери и, обхватив ручонками, крепко прижался к ней. К ним, с куклой в руках, подошла девочка. Задрав голову, она смотрела на них. Татьяна Васильевна опустила сына на землю, из сумочки достала конфетку, протянула ей. Та взяла и, чуть согнув ноги, мило и грациозно сделала реверанс.

— Спасибо.

Выходя за ворота садика, она спросила у сына, как зовут девочку.

— Настя, — небрежно ответил он, — она меня заколебала.

Татьяна Васильевна остановилась и удивленно посмотрела на сына.

— Это что за слово ты произнес? — строго спросила она.

Сережа, потупив голову, молчал.

— Не смей так больше говорить… Она тебе нравится?

Он утвердительно кивнул. Мать присела на корточки, потрепала его по голове, поцеловала в лоб.

— Поехали к папе.

Сережа радостно запрыгал. Она поймала такси. Подъезжая к административному корпусу завода, увидела служебную машину мужа. Они подошли к машине. Водитель, молодой парнишка, откинув голову назад, мирно дремал. Она постучала по стеклу. Водитель открыл глаза и тут же выскочил из машины.

— Здравствуй, Володя. Андрей еще там?

— Да, — ответил он.

— Ты не против, если мы его в машине подождем?

— Да что вы! — открывая дверцы, ответил тот.

Татьяна Васильевна, тихо переговариваясь с сыном, поглядывала в сторону центрального входа, откуда беспрерывно выходили люди. Она увидела мужа, тот быстрыми шагами направлялся к машине.

— Сережа, сиди тихо, папе сюрприз сделаем.

Андрей Иванович, открыв дверцу, сел в машину.

— Володя, заедем в магазин, возьмем шампанское — и домой.

Водитель, поглядывая на шефа, улыбнулся. В машине раздался смех. Повернув голову, Андрей удивленно посмотрел на них.

— А вы как здесь очутились?

Сережа ручонками обвил шею отца. Возле гастронома они вышли и направились в магазин.

— Андрюша, а в честь чего ты решил шампанское покупать?

Хитровато поглядывая на нее, он ответил:

— Во-первых, я премиальные получил, а во-вторых, дома узнаешь.

Они купили шампанское и продукты. Дома на кухне вдвоем стали готовить ужин. Накрыв стол, Таня из холодильника достала шампанское.

— Танюша, если ты не возражаешь, шампанское мы откроем, когда Сережа уснет. Хорошо?

— Я согласна.

Перед программой "Время", когда закончилась детская передача и когда Хрюша пожелал всем мальчикам и девочкам спокойной ночи, Татьяна Васильевна увела сына, но тот долго не хотел спать и все звал отца, чтобы тот рассказал ему сказку. Она вышла из детской, подошла к мужу.

— Иди, тебя зовет.

Андрей Иванович взял сына за руку и стал рассказывать сказку. Периодически, замолкая, прислушивался, спит он или нет, но каждый раз слышал полусонный голос: "Дальше". Наконец сын уснул. Он наклонился к нему, поцеловал в щеку, поправил одеяло, вышел. Таня смотрела телевизор.

— Уснул?

Он кивнул головой.

— Ты его зря балуешь. Смотри, сколько времени. Целый час укладывали. В следующий раз, если он в девять не заснет, я ему так поддам…

Но он, не слушая ее, направился в кухню. Вернулся с бутылкой шампанского и коробкой конфет. Наполнив фужеры, встал перед ней на колени, протянул бокал.

— Танюша, ты по телефону хотела, чтобы я сказал, что люблю тебя. Вот я и говорю: я люблю тебя!

Он выпил шампанское, взял ее руку и нежно коснулся губами.

— Я тоже люблю тебя, — тихо ответила она и, отпив глоток, наклонясь к нему, поцеловала в щеку. — Знаешь, почему я позвонила?

Он не знал, но хотел знать. Таня коротко рассказала про пожилую старушку.

— Я так хотела, чтобы ты сказал “люблю", а ты — "у меня совещание". Пусть бы и они услышали это слово.

— Танюша, это же неудобно. Что бы люди подумали?

— Они бы подумали, что ты — самый счастливый человек на этом свете. Разве этого слова надо стесняться?

— Обещаю, если когда-нибудь поедем во Францию, поднимусь на Эйфелеву башню и на всю Францию закричу, что люблю тебя!

— Там тебя никто не поймет.

— Кто-кто, а французы толк в любви понимают.

Он замолчал. Расстегнув полы ее халата, прильнул к ее груди. Откинув голову на спинку кресла, трепеща от его поцелуев, она застонала. Сильными руками подняв жену, он отнес ее в спальню. Сбросив с себя одежду, лег рядом и нежно стал целовать ее шею, грудь.

— Не молчи, скажи что-нибудь… — горя от желания, попросила она и, приподняв его голову, потянулась к его губам.

— Андрюша, скажи, что любишь.

— Я люблю тебя. Люблю!..

— Мало, я еще хочу слышать…

Утром, проснувшись, он посмотрел на спящую жену и, губами прикасаясь к ее щеке, тихо произнес:

— Какая ты красивая…

Словно услышав его слова, она блаженно улыбнулась и повернулась на другой бок.

На работу он уехал намного раньше жены. Войдя в кабинет, позвонил домой. Трубку долго никто не брал. Наконец раздался ее сонный голос.

— Да, я вас слушаю.

— Танюша, ты посмотри на часы. В садик опаздываете.

— Ой! — воскликнула она, положила трубку и, на ходу сбрасывая ночную рубашку, заспешила в ванную.

Андрей Иванович, улыбаясь, положил трубку. В кабинет постучали, не успел он сказать "войдите", как дверь открылась и вошел начальник цеха Бирюков. По лицу видно было, что он чем-то озабочен. Начальник цеха положил на стол исписанный лист бумаги.

— Андрей Иванович, пятый участок надо срочно закрыть. Если вы этого сегодня не сделаете, то не миновать беды. Вот докладная. Прошу принять меры.

— Садись, — указывая рукой на стул, произнес Чуднов.

Он взял докладную и стал читать. Прочитав, отложил в сторону и задумчиво посмотрел в окно.

— Николай Федорович, такое решение лично я не могу принять, это право директора.

— Так скажите ему!

— Через час у него совещание, я этот вопрос подниму.

— Андрей Иванович, через час, через минуту будет поздно. Авария может произойти в любое время. Жертвы будут.

— Давай закроем, а как план выполнять?

— Да к черту этот план! — в сердцах воскликнул Бирюков. — О людях надо думать.

— Не горячись. После совещания мы с директором этот вопрос обсудим. Постараюсь убедить его.

— Ну. смотрите, это ваше дело. Я вам официально доложил, а там решайте как хотите. Случится что-нибудь, совесть у меня чиста. Отвечать будете вы с директором.

— Николай Федорович, не слишком ли грубо с вашей стороны? Такой непозволительный тон с главным инженером…

— Андрей, что-то я тебя не узнаю. Я не думал, что ты, мой однокашник, таким чиновником станешь. Да я о тебе забочусь! Случись беда, ты не только лишишься этого кресла, но и…

— Ладно, не каркай, — оборвал Чуднов, — по-твоему это так просто, раз-два — и закрыл цех?

— А я и не собираюсь думать, на то ты и главный, чтобы думал. Я исполнитель. Дружеский тебе совет: мою докладную не вздумай в сейф положить. Если цех сегодня не остановится, я остановлю.

— Слетишь с должности.

— А я за нее не держусь. В армии у меня был взводный, когда командир полка пригрозил ему, что снимет с должности, он ответил старой царской пословицей: "Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют".

Когда Бирюков ушел, Чуднов вновь перечитал его докладную. Он посмотрел на часы, положил докладную в папку и пошел к директору на совещание.

Совещание затянулось. Замминистра высказал ряд упреков в адрес руководства завода по выпуску плановой продукции. В заключительном слове директор завода Быков заверил замминистра, что к концу квартала завод план выполнит.

— Верю на слово, — улыбаясь, произнес замминистра. — Будет план — будут и ордена, не будет плана — тогда не обессудьте.

Чуднову не удалось поговорить с директором об аварийном положении пятого цеха. Тот поехал с высоким гостем на загородную дачу. Встретился он с ним только на следующий день и сразу же положил перед ним докладную. Тот вопросительно посмотрел на своего зама.

— Что это?

— Докладная от начальника цеха Бирюкова по поводу закрытия пятого цеха.

— Он в своем уме? — нахмурил брови директор и стал читать. Закончив, отбросил докладную в сторону.

— Забери и считай, что я ее не видел. А твоего Бирюкова сгною. Я ему покажу, как цех закрывать! Между прочим, это ты его выдвинул на начальника цеха. Передай ему: еще раз пикнет — сниму с должности.

— Константин Захарович, я вчера сам осмотрел этот цех, он прав. В любую минуту может произойти авария. Надо его закрыть и заменить оборудование. Думаю, за неделю мы управимся.

Быков угрюмо посмотрел на него.

— У тебя должность не начальника цеха, это твоему Бирюкову можно так думать, но только не тебе. У нас не рядовое предприятие, а оборонное. И рассуждать надо по-государственному, а не с позиции рядового инженера. Закрыть цех — это значит сорвать госзаказ, нагрянет правительственная комиссия, сделает оргвыводы — и первому достанется мне. Понял? Ты же вчера был на совещании и прекрасно слышал, как Дроздов дал ясный намек: или грудь в крестах, или голова в кустах.

— Константин Захарович, я полностью с вами согласен. Понимаю, что нам придется отвечать за срыв плана, но если произойдет авария, то могут быть человеческие жертвы. Люди начинают роптать.

Быков, барабаня пальцами по столу, недовольно посмотрел на него.

— Кроме этого цеха, в любое время может взлететь на воздух любой другой цех. А что касается твоих рабочих, то к зарплате они получают определенные проценты за степень риска.

Директор замолчал, достал папку, стал перелистывать документы. Найдя нужный документ, пробежал его глазами, положил обратно в папку.

— Хорошо, этот цех закрою. Но только после выполнения годового плана.

— А не будет поздно?

— Волков бояться — в лес не ходить, — угрюмо произнес Быков. — А это забери, — он подвинул к нему докладную. — Считай, что я ее не видел.

Чуднов положил докладную в папку, встал, чтобы уйти, Быков остановил его.

— Андрей Иванович, я понимаю твою озабоченность, но и ты должен понять меня. Уже с утра звонил сам первый, интересовался планом. Потерпи. Выполним план, получим ордена, а там видно будет.

— А если авария?

— Ничего страшного, не сталинские времена, где сразу к стенке поставили бы. Получишь "рябчик", и только всего.

К вечеру к нему в кабинет заглянул Бирюков.

— Ну что, будем закрывать?

— Нет, — покачивая головой, ответил Чуднов, — после годового плана.

— Андрюша, попомни мое слово, не миновать беды. А чтобы меня козлом отпущения не сделали, завтра я напишу заявление об уходе.

— Не горячись, все будет нормально.

— Нормально не будет. Мы как сумасшедшие гоним план. Всему есть предел. Техника — не человек, которого постоянно можно понукать. Бабахнет и нашего согласия не спросит. Директора можно понять, он боится, что на пенсию отправят, ну а ты-то чего боишься? Кресло потерять?

— Слушай, кончай мне мозги промывать. Я такой же исполнитель, как и ты.

Выходя из кабинета, Бирюков у двери остановился.

— Ты мою докладную ему отдал?

— Отдал, — буркнул Чуднов.

Когда Бирюков вышел, он достал докладную, положил в сейф. Уже собрался идти домой, когда зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Андрей Иванович, привет. Морозов говорит. У тебя на сегодня какие планы?

— Да вроде никаких.

— Прекрасно! У меня сегодня маленькое торжество. В семь вечера жду тебя с Таней.

— Погоди, что за торжество?

— Сыну десять лет исполнилось. Не опаздывай.

Чуднов позвонил жене.

— Танюша, ты уже дома?

— Раз отвечаю, значит, дома. Ты откуда звонишь?

— Из кабинета.

— Звонил Морозов, пригласил в гости.

— Я только что с ним разговаривал. На день рождения сына пригласил. Какой подарок купить?

— Андрюша, а может, не пойдем?

— Да неудобно как-то…

— А у меня нет никакого желания его видеть.

— А что он тебе плохого сделал?

— Плохого он ничего не сделал, но тебе не мешало бы быть более разборчивым в выборе друзей.

— Танюша, я что-то тебя не пойму. Идем или нет?

— Раз ты так хочешь, пойдем. Купи какую-нибудь модельную машинку.

В телефоне раздались короткие гудки. Он положил трубку, направился к двери. Морозов был заместителем директора, и ему неудобно было отказать. Отношения у них были хорошие, не раз ходили друг к другу в гости. Только одно ему не нравилось: то, что жена Морозова курила.

В назначенный час они подъехали к загородной даче Морозова. Под навесом были накрыты столы. Многие приглашенные уже были навеселе. Морозов, увидев их, заулыбался, пошел навстречу. Взяв руку Татьяны, чтобы поцеловать, он бросил жадный взгляд на ее высокие налитые груди. Мимо Андрея Ивановича это не прошло. Что-то неприятное и мерзкое кольнуло в сердце.

— Я рад, что ты пришла, — томно глядя на нее, словно рядом не было мужа, произнес Морозов.

Татьяна, освободив свою руку, улыбаясь, посмотрела на бледное лицо мужа, взяла его под руку, пошла к хозяйке. Андрей Иванович неожиданно остановился и с хрипотой произнес:

— Поехали домой.

— Неудобно, — тихо ответила она. — Не обращай на него внимания.

— Я не хочу здесь оставаться!

— Андрюша, неужели ты заревновал? Зря, я повода никогда не давала. А то, что он такой, не обращай внимания, гордись, когда на твою жену смотрят мужчины.

Он попытался отстранить ее руку, но она еще крепче прижалась к нему.

— Не ставь себя в смешное положение, тебе с ним работать. Уйти проще всего, просто дадим лишний повод злым языкам наши кости перемалывать. Побудем немножко, а потом уйдем.

Весь вечер Андрей сидел угрюмый. Незаметно он наблюдал за Морозовым. Было видно, как тот постоянно бросал жадные взгляды на его жену. От желания врезать ему по физиономии чесались кулаки. Таню хмурое лицо мужа вначале забавляло, но потом она поняла его состояние, встала, подошла к хозяйке.

— Виктория, с вашего позволения, мы пойдем.

— Танюша, да вы что? Так рано?

— Андрюша себя не очень хорошо чувствует. У него желудок побаливает.

— А я смотрю на него и удивляюсь, отчего он такой пасмурный? Очень жаль.

На служебной машине Морозова они поехали домой. У соседей забрали Сережу, вошли в дом.

— Индюк… — зло бросил Андрей.

— Кто? — раздевая сына, спросила Татьяна.

— Ну кто же еще? — буркнул он. — Ничего, завтра я ему все выскажу, а будет артачиться, в лепешку сотру.

Она строго посмотрела на него.

— Мы с тобой живем не первый год и еще долгодолго будем жить. Никогда не смей меня ревновать. На белом свете ты у меня был первый и последний. А ревность — это недоверие.

— Да я не ревную… — начал оправдываться он.

Но она, не слушая его, прижалась к нему.

— Андрюша, я люблю тебя.

Они стояли в обнимку, целовались и не видели, как Сережа, разинув рот, с любопытством смотрит на родителей…

Глубокой ночью раздался телефонный звонок. Подходя к телефону, Андрей уже нутром чувствовал, что означает этот ночной звонок.

— Слушаю.

— Андрей Иванович, это вы? — спросил женский голос.

— Да.

— Андрей Иванович, за вами выслана машина, на заводе пожар.

— В пятом цехе?

— Да.

— Жертвы есть?

— Кажется нет, только много раненых с ожогами.

— Где директор?

— Его еще нет.

— Я сейчас приеду.

Положив трубку, он задумался. Таня окликнула его, но он не отозвался. Она включила свет. Увидев бледное лицо мужа, встала, подошла к нему.

— Андрюша, что случилось? — притрагиваясь к его плечу, спросила она.

Он как-то странно посмотрел на жену и молча стал одеваться. Она заметила, как он невпопад натягивает на себя брюки.

— Андрюша, что ты молчишь?

— Завод горит. Есть раненые.

— О Господи! — простонала она.

Спустя полчаса он уже был на заводе. В центральные ворота с воем сирен на больших скоростях влетали пожарные машины. Прямо на машине Чуднов подъехал к пятому цеху. Огромный цех был объят пламенем. Мимо него с воем пронеслась "скорая".

— Где у вас старший? — наклонясь к пожарнику, крикнул Чуднов.

Пожарник, подсоединяя рукава к стволу, махнул рукой в сторону пылающего корпуса. Чуднов побежал. С трудом он нашел полковника.

— Я главный инженер завода, надо локализовать вот тот корпус, — он показал на соседнее здание.

— До него огонь не доберется.

— А если доберется?

— Будем тушить.

— Полковник, слушай меня: прекрати тушить этот корпус, его уже не спасешь. Пожарников своих перебрось на другой корпус, его надо залить пеной.

При свете языков пламени полковник зло посмотрел на главного инженера.

— Я без вас знаю, что делать.

К ним подбежал пожарник.

— Товарищ полковник, трое наших сильно обгорели.

— Где они?

— Сейчас вынесут их.

— Беги за "скорой", она только что в ту сторону поехала.

Пожарник побежал. Полковник, не обращая внимания на Чуднова, направился к горевшему корпусу. Догнав его, инженер схватил полковника за локоть.

— Полковник, я тебе еще раз говорю, перебрось пожарников к тому корпусу. Видишь, ветер изменился.

Огромные языки пламени, высоко взметаясь вверх, дугою изгибаясь, угрожающе приближались к корпусу, на который показывал Чуднов.

— Полковник, послушай меня. Если огонь доберется до этого корпуса, ты вместе со своими пожарниками взлетишь на воздух. Даже ноги не успеешь унести.

Полковник некоторое время колебался.

— Мы можем часть того корпуса спасти.

— Да не нужен вам этот корпус. Вы делайте, что я сказал. Хочешь, я расписку дам?

Полковник молча вытащил из планшета блокнот и авторучку, протянул ему. Чуднов быстро написал несколько строк, расписался и протянул полковнику. Тот, подсвечивая фонариком, прочитал, положил в планшет. Спустя несколько минут пожарные машины стеной стали возле этого корпуса и, не дожидаясь, когда пламя приблизится, стали заливать пеной. Ветер все сильнее и сильнее продвигал языки пламени к корпусу. В нескольких местах корпус начал гореть.

— Только не это! — взмолился Чуднов и побежал к пожарнику, который никак не мог присоединить рукава к стволу.

Вдвоем они подсоединили рукава и, держа за ствол, стали сбивать пеной очаги пожара. А пожарные машины все прибывали. Мощный поток пены и воды горою встал между горевшим и целыми корпусами. Никто из пожарников не догадывался, что они находились между жизнью и смертью.

Локализовав очаг пожара, Чуднов, перепрыгивая через горящие балки, направился в сторону пятого цеха. От рабочих, которые помогали пожарникам, он узнал, что Бирюкова с сильными ожогами увезла "скорая". Спустя час за Андреем пришли, его вызвал директор завода. В кабинете директора было много незнакомых ему людей. Рядом с директором сидел генерал. Когда Чуднов вошел, Быков представил его генералу. Тот, хмуро окинув взглядом его закопченное лицо, не подавая руки, произнес:

— Под суд пойдете. Вы хоть представляете, что натворили?

Чуднов молчал. Да и нечего было ему возразить. Инженер по технике безопасности был в отпуске, и вся ответственность ложилась на его плечи.

Открывая дверь в свой кабинет, он услышал телефонный звонок. Звонили из министерства, интересовались причиной пожара. Он ответил на все вопросы, положил трубку, но тут же раздался новый звонок.

— Андрюша, это я. Как у тебя?

— Плохо, — сознался он жене.

В кабинет вошли двое. Чуднов, не договорив, положил трубку.

— Здравствуйте, — протягивая руку, поздоровался пожилой мужчина. — Я старший следователь прокуратуры по особо важным делам Максимов Сергей Леонидович, а это мой коллега, следователь МВД, Турманов Эдуард Семенович. У нас к вам несколько вопросов.

Тонкая усмешка пробежала по лицу Чуднова.

— Так быстро? — спросил он.

— Андрей Иванович, я понимаю ваше состояние, но мы исполнители.

— Я устал, и ничем не могу вам быть полезен, — раздраженно произнес Чуднов. — Может, ваш допрос отложим на несколько часов?

— Андрей Иванович, ну зачем вы так? Это не допрос, нас интересует начальник пятого цеха Бирюков…

В это время в кабинет вошли трое, один в генеральской форме. Генерал сел за стол, снял фуражку, вытирая вспотевший лоб, произнес:

— Надо же, накануне съезда партии — и такое случилось. Чистое вредительство.

— Никакого вредительства нет, — подал голос Чуднов.

Генерал, зло сверкнув глазами, выставив массивную голову вперед, угрожающе прорычал:

— За такое в те времена сразу бы в кабинете вас к стенке поставили.

— Ну, допустим, те времена прошли.

— Для кого прошли, а для кого нет. Вы хоть понимаете, что вы натворили? Материальный ущерб в астрономических цифрах исчисляется.

— А я думал вас больше беспокоят человеческие жертвы.

Генерал, уловив в интонации голоса Чудного иронию, побагровел от гнева.

— Меня и это интересует. Товарищи следователи, всю документацию, которая находится в этом кабинете, под арест, а самого главного инженера в следственный изолятор, чтобы не умничал.

Когда генерал вышел, следователь Максимов с сожалением посмотрел на Чуднова. Тот сидел с опущенной головой. Отдав ключи от сейфа следователю, он попросил разрешения позвонить жене.

— Таня, это я.

— Андрюша, как у тебя?

— Все нормально. Ты меня не жди.

— Понимаю, Андрюша, ты мне позванивай. Хорошо?

— Да, — ответил он и положил трубку.

В следственном изоляторе его поместили в одиночную камеру. В течение трех суток про него словно забыли. За это время он пытался осмыслить происходящее, иногда все это казалось кошмарным сном, но серые, исписанные стены камеры, параша и кормушка, откуда ему подавали еду, говорили, что это не сон. На четвертые сутки в камеру вошел надзиратель.

— К стенке и руки за спину, — скомандовал он.

Чуднов, молча повинуясь, встал к стене. Надзиратель, обыскав его, толкнул в плечо.

— Иди.

Его привели в камеру, где за столом сидел мужчина. Чуднов узнал следователя Максимова.

— Здравствуйте, — показывая рукой на стул, поздоровался он. — Андрей Иванович, мы уже с вами знакомы. Поэтому сразу перейдем к делу. У меня ряд вопросов, и было бы хорошо для меня и для вас, если вы письменно ответите вот на эти вопросы.

Максимов протянул ему исписанный лист бумаги. Чуднов взял его, пробежал глазами.

— Так сразу я не могу ответить.

— А я вас и не тороплю. За ответом приду завтра. Оставляю бумагу и авторучку.

На следующий день его вновь вызвали к следователю. Чуднов протянул ему исписанные листы бумаги. Тот, не читая, положил их в папку и нажал на кнопку. Дверь открылась, вошел надзиратель.

— Уведите, — скомандовал Максимов.

Чуднов возле двери остановился, повернулся к следователю.

— У меня к вам просьба. Пожалуйста, если это вас не затруднит, позвоните моей жене, скажите, что у меня все нормально. Мой телефон…

— Я знаю ваш телефон, — оборвал следователь.

Весь день Таня ждала мужа, а его все не было. Она посмотрела на часы. Стрелки указывали далеко за полночь. Ее беспокоило, почему он до сих пор ни разу не позвонил. Несколько раз она сама пыталась дозвониться до него, но в кабинете телефон не отвечал. На следующий день она поехала к нему на завод. Когда ей сообщили, что Андрея еще вчера увезли в следственный изолятор, она онемела. Не помня себя, добралась до дома и стала лихорадочно обзванивать всех знакомых. Слухи были разные и устрашающие. Она пыталась дозвониться до директора завода, но секретарша все время говорила, что он занят, у него комиссия. Только спустя четверо суток ей позвонил Максимов и сообщил, что муж жив и здоров, просил ее не волноваться. Она попыталась подробнее узнать у него об Андрее, но Максимов, вежливо попрощавшись, положил трубку.

Через два дня Чуднова вызвали на допрос. Когда он вошел в камеру, Максимов, не глядя на него, тихо сказал:

— Я выполнил вашу просьбу.

— Спасибо.

— Андрей Иванович, я прочитал ваши показания, где вы даете положительную оценку Бирюкову. Противоположную оценку дает директор завода. Он объявляет его непосредственным виновником аварии.

— Может и мне такую оценку дает?

— Да нет, наоборот.

— А где Бирюков?

— В больнице лежит.

— Он тоже под следствием?

— Да.

— Вы беседовали с ним?

— Врачи временно не разрешают. У него повязка на лице.

— Бирюков не виноват.

Максимов внимательно посмотрел на Чуднова.

— Основная вина на него ложится, а вы говорите "не виноват". Если бы он своевременно доложил, что участок в аварийном состоянии, то директор своевременно принял бы меры и этого не случилось бы.

— Что ему грозит?

— Это суд определит. По статьям, по которым он проходит, срок приличный.

— Он не виноват. Он мне написал докладную, где подробно изложил, в каком состоянии находится участок и требовал закрыть.

— А где докладная?

— У меня в красной папке. Она в ящике стола.

— Директору эту докладную вы показывали?

Чуднов думал. Следователь увидел борьбу в его глазах.

— У меня к вам один вопрос: если бы я сказал, что показывал, для следствия это какое-нибудь значение имело бы? Только честно.

Максимов задумчиво посмотрел на него. В душе он симпатизировал подследственному, но, как следователь, не имел права на эго. А признание Чуднова, что докладная Бирюкова лежит у него, усугубило его положение. И он, прямо глядя ему в глаза, ответил:

— Все зависит от показаний директора. Если он подтвердит то, что вы сейчас скажете, то это изменит дело. Вы можете дать письменное показание, что директор был ознакомлен с этой докладной?

— Я это сделаю после того, как вы у него спросите про эту докладную.

— Логично, — закрывая папку, согласился следователь.

— А что будет с Бирюковым? Он не виноват.

— Если в папке действительно есть его докладная и вы подтвердите это письменно, то с него обвинение можно снять. Он, как начальник цеха, обязан был предупредить руководство завода о состоянии дел на участке. А что касается вас, то все зависит от показаний директора. Право остановки работ на участке и в цехе имеет только директор. Подождем до завтра.

На следующий день его вновь вызвали к следователю. Чуднов сразу заметил хмурость на его лице. Максимов в ответ на его приветствие молча кивнул головой и, откашливаясь, произнес:

— Читайте.

Чуднов взял лист. Это были показания директора завода. Пока он читал, Максимов пристально следил за выражением его лица, от него не ускользнула горькая усмешка, которая пробежала по лицу Чуднова. В своих показаниях директор завода отрицал факт, что он был ознакомлен с докладной начальника цеха Бирюкова.

— Что вы скажете?

— Мне нечего сказать.

— И вы не хотите защищаться?

— А смысл какой? Слова-то к делу не пришьешь.

— Вы правы. Тогда у меня к вам один вопрос: когда вы ознакомили директора с докладной Бирюкова, что за разговор состоялся между вами? Почему он докладную вам вернул?

Чуднов, слушая следователя, удивился его догадке, словно он присутствовал в тот момент в кабинете директора. Но ответил:

— Я ему докладную не показывал. То, что говорил вчера, неправда. Я собирался показать эту докладную, но работала комиссия, и я отложил до лучших времен.

— Это окончательный ответ или вы…

— Окончательный, — быстро ответил Чуднов. — Я не хочу наговаривать на человека. Я виноват, и мне одному нести ответственность.

Максимов грустно усмехнулся.

— В любом случае вы понесете ответственность, от этого никуда не денетесь, вопрос в другом. Беря на себя полностью вину, вы тем самым обрекаете себя на суровый приговор. Подумайте. Есть ли необходимость защищать человека, который вас предает? И тем более, если этот человек с мандатом неприкосновенности? Даже доказав его вину, мы не в силах его взять под стражу. Он депутат Верховного Совета. Я бы на вашем месте все написал так, как было на самом деле.

— Нет, я этого не сделаю. Если у него совесть есть, то пусть он сам об этом напишет.

— Как видите, он уже написал… Подумайте. Я завтра зайду.

— Нет, ответ будет такой же.

— Ну что ж, вам виднее…

Спустя два дня Чуднова вызвали к адвокату. Молча выслушав адвоката, он заявил, что от защиты отказывается.

Адвокат постарался переубедить его:

— Я понимаю вас, но подумайте о жене, о сыне. Жена ваша, Татьяна Васильевна, в сильном расстройстве, и оно может иметь чреватые последствия.

Чуднов с каменным выражением лица стоял на своем.

Через месяц состоялся суд. Когда Чуднова ввели в зал заседания и конвоиры посадили его за огороженным барьером, он посмотрел в зал. В первом ряду сидели жена и мать. На них лица не было. Казалось, они постарели на десять лет.

В своем выступлении прокурор всю вину, связанную с аварией на заводе, возложил на главного инженера Чуднова, и, когда он попросил суд определить лишение свободы на десять лет, в зале раздались возмущенные выкрики.

Судья, ударив молотком по медной пластинке, потребовал тишины. Но зал долго не успокаивался, и лишь после того, как судья пригрозил, что удалит всех из зала, он притих. В ходе судебного разбирательства судья задал Андрею вопрос:

— Подсудимый Чуднов, докладную начальника цеха Бирюкова вы показывали директору завода Быкову?

— Нет, — ответил Чуднов.

Таня не выдержала:

— Андрюша, ты же неправду говоришь!

Судья одернул ее:

— Гражданочка, вам слова не давали.

Перед уходом на совещание судья дал последнее слово подсудимому Чуднову. Тот поднялся и произнес лишь одно:

— Виноват я один.

Суд удалился на совещание, конвой увел и Чуднова. Находясь в изолированной комнате, Андрей услышал голос жены. Он прислушался. Она умоляла начальника конвоя, чтобы он разрешил ей увидеть мужа. Но начальник караула был категорически против. Чуднов присел на прикрепленный стул, обхватив голову руками, зажал уши. Голова гудела. Он боялся вновь войти в зал и увидеть мать и жену…

Учитывая непродолжительность работы в должности главного инженера и ходатайство десятитысячного коллектива завода, суд вынес Чуднову приговор: три года лишения свободы с отбыванием наказания в колонии. Как только судья зачитал приговор, в зале снова раздались возмущенные голоса.

Таня подошла к барьеру. Она хотела что-то сказать, но слезы душили ее. Мать попыталась подойти к сыну, но конвоир рукой преградил ей дорогу. Начальник караула, подтолкнув в спину осужденного, скомандовал:

— Пошли!

Чуднов, не оглядываясь, пошел. Услышав крик матери, он остановился, но его грубо толкнули в спину.

Перед отправкой на этап к нему на свидание пришли жена и сын. Сережа, увидев отца, радостно запрыгал на месте. Он хотел подойти к нему, но между ними стояла преграда из оргстекла. Малыш удивленно смотрел, как мать и отец, находясь рядом друг с другом, разговаривали по телефону.

— Танюша, а где мама?

— В больницу ее увезли.

— Что с ней?

— Врачи сказали, что нервное потрясение… Андрюша, почему ты правду не сказал? Ведь ты Быкову обо всем доложил. Ты сам мне об этом говорил.

— Танюша, дай на минуту трубку Сереже.

— Не уходи от ответа!

— Хорошо. Следователь мне сказал: Быков заявил, что ему никто не докладывал, что участок в аварийном состоянии, и он об этом не знал. А если бы я стал настаивать, что показывал ему докладную Бирюкова, это было бы с моей стороны неприлично.

— О Господи! Да о каком приличии ты говоришь? — сквозь слезы произнесла она. — Кому это твое приличие нужно?

— Ему нужно, — глазами показывая на сына, ответил он.

Сережа все пытался вырвать трубку у матери. Мать плача отдала ему трубку.

— Папа, а почему ты там сидишь?

В ответ Андрей слабо улыбнулся, хотел что-то сказать, но предательский комок застрял в горле. Жена, увидев в его глазах слезы, забрала у сына трубку.

— Андрюша, тебя когда отправляют?

— На днях, а когда точно, не знаю.

— А куда?

— Сказали — в Казахстан.

— О Боже мой! Это же далеко.

— Ничего не поделаешь, теперь три года я сам себе не принадлежу.

— Свидание окончено, — раздался громкий голос надзирателя.

— Танюша, берегите себя. Три года, когда я служил в армии, ты ждала, придется еще ждать. Маму успокой.

В ответ она молчала, просто не могла говорить, ее душили слезы. Когда Чуднов вышел из кабины и направился на выход, он услышал громкий крик сына:

— Папа! Папа!

Он повернулся. Сережа, прильнув к оргстеклу, ручонками бил по нему и широко открытыми глазами смотрел на уходящего отца. Его детский ум не воспринимал происходящего.

Глава вторая. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ПАРОЛЬ — ПИСЬМО

На пятые сутки пассажирский поезд со снецвагоном, в котором находились осужденные, остановился на станции Мангышлак.

— Кажись, приехали, — сказал кто-то из осужденных.

У всех осужденных лица были изможденные. В вагоне стояла невыносимая духотища. Невозможно было дышать. Чуднов, сидя на нарах, обливался потом. Такую жару он испытывал на себе впервые. Один из осужденных, который раньше сидел в колонии на Мангышлаке, рассказывал про жару на полуострове: с его слов, на песке яйцо варится. До осужденных донесся лай овчарки. Спустя несколько минут часовые открыли вагон. Выводили их по одному. Внизу стояли два прапорщика. Один выкрикивал фамилию, а другой повторял:

— Осужденный Федоров, статья 88, часть первая!

— Здесь, — отвечал осужденный и, спрыгнув на землю, залезал в спецмашину "Автозак".

Чуднов, выходя из тамбура, прежде, чем спрыгнуть на землю, оглянулся. На десятки километров была видна безжизненная пустыня. Необыкновенно ярко светило солнце, воздух был накален до предела.

— Не задерживай! — грубо подтолкнув в спину, крикнул рядом стоящий конвоир.

В камере уже не было мест. Осужденные плотно сидели и стояли. Чуднов с трудом протиснулся внутрь. Позади на него наседал другой осужденный.

— А ну поплотнее! — закричал часовой.

— Начальник, мы же задохнемся, куда же еще плотнее? — возмутились осужденные.

Но часовой, не обращая внимания на ропот, ужо проталкивал очередного зэка. Когда камера была набита осужденными, как селедками бочка, перед ними появился прапорщик.

— Граждане осужденные, вы переходите в подчинение конвоя. Запрещаю громко разговаривать, курить. При попытке к бегству оружие применяем но уставу.

Осужденные молча слушали его. Когда прапорщик спрыгнул на землю, в машину с разбега вскочила овчарка, а за ней, гремя автоматом, взобрался конвоир. Машина тронулась. В камере было душно. Чуднов почувствовал головокружение.

— Долго ехать? — спросил чей-то голос.

— Смотря куда нас повезут, — ответил ему другой. — Если в Шевченко, то с полчаса езды, а если прямо в Новый Узень, это 150 километров, то по дороге подохнем.

Минут через тридцать машина остановилась, а спустя десять минут дверца машины открылась.

— Выходи по одному — раздался голос часового.

Выпрыгнув из машины, Чуднов оглянулся. Впереди, в нескольких шагах, были видны огромные железные ворота, карниз которых был опутан вьющейся колючей проволокой. Их построили в шеренгу по пять человек. Вновь поименно пересчитав осужденных, начальник караула дал команду, и два солдата открыли ворота. Как только они вошли в зону, ворота с грохотом закрылись.

— Все, братва, воля позади! — вздохнул кто-то.

К ним с красной повязкой на рукаве, с надписью "ДПНК' подошел капитан.

— С прибытием, граждане осужденные! — весело “поздравил" он и повернулся к контролеру. — Значит так, сейчас их в баню, а после — в карантин.

После бани осужденных переодели в спецодежду и повели в барак. Там их усадили на кровати. Контролер по надзору, прапорщик, который их сопровождал, произнес:

— Здесь будете жить временно, пока вас не пораскидают в отряды. Из барака не выходить.

— Гражданин начальник, а в туалет?

— В туалет по одному, и только с его разрешения.

Он показал на осужденного, который стоял возле двери. На рукаве у него была повязка с надписью "СВП".

— Гражданин начальник, а кормить нас сегодня будут?

— Нет. Завтра будут кормить.

— Жрать охота, больше суток в рот ничего не брали.

— Это кто жрать хочет? — раздался сиплый голос.

К ним подошел тучный майор. Вытирая потное, лоснящееся от жира лицо, он хмуро окинул взглядом осужденных.

— Я заместитель начальника колонии по производству, майор Егоров, для вас — гражданин начальник. Среди вас есть инженеры?

Чуднов поднялся. Майор окинул взглядом его статную, высокую фигуру.

— Какая статья?

Чуднов ответил. Майор был доволен тем, что перед ним стоит осужденный не за воровство и убийство, таких он органически не мог переваривать, а человек, нанесший ущерб производству.

— Пошли, ты мне нужен.

Чуднов молча последовал за ним. В кабинете майор сел в кресло. Рядом стоял холодильник. Он открыл его, взял графин с водой и прямо из горла стал пить. Пил он долго и жадно. Крупный его кадык двигался по шее ходуном. Чуднов, проведя языком по сухому рту, отвернулся. Майор, откинувшись на спинку кресла, тупо уставился на него. В кабинете стояла тишина. Чуднов терпеливо ждал. Майор задал ему несколько вопросов. Потом начал рассказывать, что за производство здесь.

— Будешь у меня мастером работать, — в заключение сказал он.

На следующий день Чуднов вышел на работу. Промышленная зона находилась в нескольких сотнях метров от жилой. Осужденных поотрядно, по коридору, огороженному колючей проволокой, каждое утро водили на завод, а вечером возвращали этим же путем назад. Перед входом в жилую зону каждый раз тщательно обыскивали. Вначале Чуднову было противно, когда контролеры его "шмонали", но постепенно стал к этому привыкать. Производство, где он работал, было простое, выпускали лущильники для сельского хозяйства.

Увидев, в каких условиях работают осужденные, Андрей растерялся. В цехах вообще не соблюдалась техника безопасности. Спустя два дня он увидел майора и стал ему говорить о мерах безопасности. Тот, не слушая его, резко оборвал:

— Если подохнут два-три зэка, это не беда, а, наоборот, к лучшему.

— Гражданин начальник, но они же люди!

— Кто люди? Они? Ты хоть знаешь, за что они сидят? Вот возьми хоть того, видишь, у станка стоит? Он сидит за групповое изнасилование. Эту мразь повесить не жалко, а ты — “люди"! Они с виду сейчас такие кроткие, а видел бы ты их в тот момент, когда насилуют.

— Гражданин начальник, случись что-нибудь, мне же отвечать.

Майор, ухмыляясь, посмотрел на него.

— Это тебе не "гражданка" и не твой завод, здесь отвечать не придется. А если кто и подохнет, то отвечать буду я. Знаешь, что мне за это будет?

Чуднов пожал плечами.

— Самое большее — выговор. Понял? Работай и больше с такими чепуховыми вопросами ко мне не обращайся.

Спустя месяц одному из осужденных оторвало руку. Чуднов ждал последствий, но никакой реакции со стороны администрации колонии не последовало. Словно ничего и не произошло.

За работой незаметно пролетало время, и лишь ночами, лежа в постели, он мучительно страдал. По нескольку раз перечитывал письма жены. Последнее письмо его особенно встревожило. Таня писала, что Сережа стал часто болеть и сильно похудел. Ни она, ни другие врачи не могут определить, что за болезнь. В конце она успокаивала его, что до ее приезда на свидание к нему Сережа обязательно поправится. Он писал ей, чтобы она в такую даль не приезжала, но она даже слышать об этом не хотела. До свидания оставалось меньше месяца. Чуднов каждое утро добросовестно на маленьком календаре вычеркивал прошедший день. Он написал ей, когда ему положено свидание, а когда наступил этот долгожданный день, он на работу не вышел. Как никогда, он тщательно побрился, надел новую спецовку и стал ждать, когда его вызовут на свидание. Он был уверен, что Таня уже находится в штабе колонии, где ей должны дать разрешение на свидание. Несколько раз он подходил к контрольно-пропускному пункту и спрашивал у колонистских офицеров, не видали ли красивую женщину с ребенком. Те отрицательно покачивали головой. Уже наступили сумерки, а Тани все не было. Чуднов не выдержал, пошел к майору Егорову. Тот, выслушав его, поднял телефонную трубку, позвонил в спецчасть.

— Алло, Егоров говорит. У меня осужденный Чуднов. У него сегодня свидание, его жена у вас была? Нет? — он положил трубку и с сожалением развел руками. — Завтра приедет. До нас добраться — это целая проблема.

Не пришла она и на следующий день. Медленно потекло время. Он мучительно размышлял, почему жена не приехала. Несколько раз промелькнула мысль, что это из-за сына, наверно сильно болеет, но тут же, страшась этой мысли, старался об этом не думать. Он написал несколько писем, ждал ее приезда. Каждый день, возвращаясь с работы, с надеждой смотрел в сторону караульного помещения, где родственники осужденных ждали, когда им разрешат войти в комнату свидания. Но Тани среди них не было. Все мрачнее и мрачнее становилось на душе. Порою ему хотелось выть по-волчьи, но он лишь скрипел зубами, издавая тихий стон.

Как-то майор Егоров поинтересовался, что он такой пасмурный. Чуднов нехотя ответил, что беспокоится за жену, которая должна была приехать на свидание и не приехала.

— Красивая у тебя баба? — спросил майор.

Чуднов молча кивнул головой.

— Значит загуляла, — будничным тоном сказал майор.

— Она не из таких.

— Плохо ты натуру баб знаешь, — поучительно произнес Егоров. — Она — живое существо и ей хочется мужичка. Понял?

Чуднов сжал кулаки. Майор продолжал:

— А если ты говоришь, что она у тебя еще и красивая, то…

— Прошу вас, гражданин начальник, не надо. Я уже сказал, что она не из таких.

— Да брось ты! — махнул рукой майор, — все они б… Вот, к примеру, моя, не успел я в командировку на пару дней в Алма-Ату слетать, а она уже к одному хмырю побежала. Вот стерва…

Он стал поносить свою жену на чем свет стоит. Чуднов хотел ему сказать, что он этого заслуживает, но, боясь, что это ему выйдет боком, вовремя прикусил язык. Он не принял близко к сердцу слова майора, просто знал свою жену и верил ей. Раз не приехала, значит, сын серьезно болен, к такому окончательному выводу пришел он.

Рабочий день подходил к концу, когда в цех заглянул майор Егоров. Он подошел к Чуднову и, стараясь перекричать шум работающих агрегатов, сказал:

— Собери бригаду, сегодня остаетесь в третью смену.

— Почему?

— План горит, надо подогнать.

— Гражданин начальник, мы уже за неделю третий раз остаемся. Люди устали, да и возмущаются.

— А ты мне назови фамилию того, кто языком треплет, я его мигом в ШИЗО загоню. Так и передай всем. Вот когда выйдут на волю, пусть там и возмущаются, а здесь пусть рты закроют, а то я их закрою сам.

К Андрею стали подходить осужденные. Он передал им распоряжение Егорова. Те, робко возмущаясь, вернулись на свои места. Утром пришла первая смена осужденных. Чуднов в бендюге бригадира, свернувшись калачиком, спал на топчане.

— Андрей Иванович, — притрагиваясь к нему, обратился осужденный Савинов, — вставай, с тебя магарыч.

Чуднов, приподняв голову, сонными глазами посмотрел на него. Савинов был его соседом по койке.

— Приехала? — вскакивая спросил он.

— Нет, тебе письмо.

— Давай, — протягивая руку, попросил он.

— Я его не взял, оно на кровати лежит.

— Надо было взять, — садясь, вяло произнес Андрей.

Никогда так медленно, так томительно не проходили часы. Он места себе не находил. Все ждал, когда закончится рабочий день. Вечером, когда по производственной зоне раздался длинный гудок, означающий съем осужденных, Чуднов направился на КПП, где со всего завода стекались зэки, чтобы идти в жилую зону.

При входе в жилую зону группа контролеров производила полный обыск осужденных. Это значило, что надо было раздеваться догола. Стоя обнаженным перед контролером, Чуднов с безразличием смотрел, как тот медленно прощупывал его одежду. Не найдя ничего, он приказал открыть рот. Чуднов открыл рот, контролер пальцем полез внутрь. Первое время Андрея тошнило от этого, потом он привык.

— Одевайся, — приказал контролер, — и, поворачиваясь к ожидающим своей очереди, крикнул: — Следующий!

Чуднов, быстро надев штаны и на ходу натягивая на себя рубашку, направился в барак. Еще издали он увидел на кровати письмо.

Содержание письма до него доходило медленно. На лбу появились капельки пота. Ему показалось, что его кто-то душит. Он рукой провел по горлу. В висках шумело, пульс стал неровным. Встряхнув головой, он вновь стал читать:

"…Мне не хочется жить, когда на моих глазах медленно гаснет Сережа. Уже скоро месяц, как мы в больнице, я не писала тебе, все надеялась, что он поправится, но все кончено. Вчера наш главврач сказал мне, что шансов на его выздоровление нет. Он лежит под капельницей. Когда приходит в себя, все спрашивает: “А где папа?" Он все думает, что ты в командировке. Боже! Да в чем я провинилась перед тобой? За что такая боль? Андрюша, милый, я не выдержу такой пытки, если умрет он, умру и я. Ты слышишь меня? Я больше не могу!.."

Сосед по койке, вытирая полотенцем руки, взглянул на Чуднова, в руках которого дрожало письмо, а по щекам медленно катились слезы.

— Иванович, ты что? Плохие вести из дома?

Но Чуднов не слышал его. Тогда сосед осторожно взял у него письмо, прочитал и тяжело вздохнул.

— Жаль мальчонку. В прошлом году мне телеграмма пришла: мать умерла. Пошел я к начальнику колонии и говорю: "Отпустите всего на три дня, мать похоронить, я у нее единственный. За каждый день готов по десять лет отсидеть". А он выслушал меня и отвечает: "Чудак ты, Савинов, нет такого закона, чтобы осужденных из-под охраны на похороны отпускать. Моя бы воля, я бы тебя хоть сейчас насовсем отпустил". Через месяц мне на свободу, а я боюсь домой ехать. Как соседям в глаза смотреть? Вот так, брат. Такова жизнь. Попал за колючую проволоку — ты уже не человек. Ты, Иванович, не увивайся так сильно, может, еще мальчонка и выживет.

— Я его должен видеть, — вытирая слезы, глухо произнес Андрей и сунул письмо в карман.

Савинов по выражению глаз догадался, что тот задумал. Он наклонился к нему и, оглядываясь по сторонам, зашептал:

— Иванович, ты это из головы выбрось. Забыл, как весной из соседнего барака один пытался бежать? Бедолага не успел ногу перекинуть через ограждение, как часовые его с двух сторон автоматами продырявили. А не дай Бог поймают? Сапогами так растопчут, что на всю жизнь калекой останешься. Бежать бессмысленно. Вся зона опутана колючей проволокой и напичкана сигнализацией. Мышь не проскочит.

— Я должен его видеть, — вновь произнес Андрей.

— Тебе виднее, — согласился сосед. — Но только зря себя погубишь. Срок-то у тебя небольшой. Идут слухи, что в честь семидесятилетия советской власти амнистию обещают. Срок у тебя маленький, глядишь, повезет и тебе. Ты же не такой уголовник, как я. Подумай, Иванович.

Поздно ночью, когда барак уснул, он тихо встал и начал одеваться. Савинов, откинув одеяло с головы, посмотрел на него.

— Иванович, может, не надо?

— Я должен его видеть, — спокойным голосом ответил Андрей.

— Удачи тебе…

Осторожно ступая, Чуднов направился к выходу. Возле тумбочки дневальный-осужденный, положив голову на руки, спал. Выйдя из барака, пригибаясь, пошел вдоль стены. Запретная зона была в нескольких шагах. Страха он не ощущал, его волновала только одна мысль, чтобы часовые его не пристрелили. Не смерти он боялся, боялся, что сын не дождется его.

Он опустился на корточки, посмотрел в сторону постовой вышки. Часового за затемненными стеклами не было видно. Перед контрольно-следовой полосой, огороженная плотной колючей проволокой высотою в два метра, проходила тропа наряда, по которой периодически делал обход помощник начальника караула со служебной собакой. Контрольно-следовая полоса была гладкая, посыпанная песком, шириной в десять шагов. По козырьку основного ограждения (деревянный забор высотою три метра) в несколько рядов была натянута колючая проволока, а между ними были видны тонкие провода сигнализации. На заборе в нескольких местах лампочки перегорели, отчего полоса была затемнена. Почти на четвереньках он приблизился к этому месту. Было тихо. Зона вместе с часовыми словно вымерла. Чуднов лег на живот, осторожно пополз, но невдалеке от колючей проволоки замер. По тропе наряда, посвистывая, кто-то шел. Он быстро отполз назад и, затаив дыхание, стал наблюдать. По тропе наряда приближался солдат. Впереди него шла служебная овчарка. Когда овчарка поравнялась с ним, она резко остановилась, навострила уши и повернула морду в его сторону. Андрей ясно видел ее глаза: они словно горели фосфором. Ему показалось, что овчарка видит его, по телу пробежала мелкая дрожь, но солдат не обратил внимания на поведение собаки, дернул ее за поводок и, не останавливаясь, пошел дальше.

Минут пять Андрей лежал без движения, не мог прийти в себя. Страх пригвоздил его к земле. Но, переборов себя, он пополз. Приподняв руками колючую проволоку, он пролез под нее и очутился на тропе наряда. Не задерживаясь на ней, пролез под вторым рядом проволоки и, отчаянно работая локтями и ногами, по-пластунски проскочил контрольно-следовую полосу и лег возле основного ограждения. Он замер. Ждал окрика часового и вместе с ним автоматную очередь, но было тихо. Он почувствовал, как бешено колотится сердце. Набрав полную грудь воздуха, резко вскочил, подпрыгнув, схватился за железные стойки сигнализации и, опираясь ногами о забор, стал карабкаться вверх.

В ночной тишине раздался пронзительный вой сирены. Почти одновременно с сиреной со стороны вышки вспыхнул огонь. Часовой, увидев осужденного на основном ограждении, открыл огонь.

Чуднов, не обращая внимания на выстрелы, рукой дотянулся до козырька, схватился за него и хотел перекинуть ногу через забор, но под его грузным телом раздался треск, и он полетел обратно на полосу. Он вскочил и вновь полез наверх. Не обращая внимания на пули, которые ударяли рядом по забору, он вновь уцепился за козырек и, собрав последние силы, перемахнул через забор. Вскочив, он кинулся на новые ряды колючей проволоки. Не ощущая боли, руками лихорадочно расчищал себе путь. Краем глаза он заметил, как с вышки сбегал часовой. Впереди в нескольких шагах была спасительная темнота. Часовой, стреляя на ходу и крича, все ближе и ближе приближался к нему. Чуднов внезапно почувствовал, как что-то больно ударило в ногу, и тут же раздался рядом голос часового:

— Стой! Назад!

Чуднов замер. Проходили мучительные секунды, он ждал очереди в спину, а часовой почему-то не стрелял. Оглянувшись, он увидел, как солдат пытается из подсумка достать магазин. "Патроны кончились", — молнией пронеслось в голове, и в отчаянном прыжке он перепрыгнул через последний ряд колючей проволоки. Далеко позади раздалась автоматная очередь.

Стремительно, не сбавляя темпа бега, все дальше и дальше он удалялся от зоны. Понимал, что через несколько минут по его следу с собакой пойдут солдаты. Словно меха работали его легкие. Он все бежал и бежал. Время работало на него. Впереди он заметил железнодорожную насыпь. Взобравшись на железнодорожное полотно, он остановился и прислушался. Было тихо. Погони не было. Вдали виднелись огни станции. Он побежал в обратную сторону.

Чуднов не помнил, сколько времени он бежал, лишь тогда перешел на шаг, когда до его слуха донесся шум приближающегося поезда. Он кубарем скатился с насыпи и лег на землю. Мимо него, громыхая, шел товарняк. Пропустив несколько вагонов, он вскочил и стал по насыпи карабкаться вверх. Вплотную встав к рельсам, он попытался ухватиться за выступы вагонов, но безуспешно. Последний вагон. Последняя надежда. Напрягшись, он прыгнул, схватился за выступ вагона и, отчаянно передвигая ногами по насыпи, попытался подтянуться. Какое-то время его тело висело в воздухе, потом, пролетев над рельсами метров сто, сорвалось и полетело по насыпи вниз… Несколько минут он лежал без движения, а когда хотел приподняться, тело не слушалось его. "Неужели ногу поломал?" — подумал он и, напрягаясь, опираясь руками о землю, медленно встал. Далеко впереди были видны мерцающие огоньки удаляющегося состава. Он вновь поднялся на насыпь и побежал. Боль в ноге ощущалась все больше. "Наверное, ушиб", — подумал он, но продолжал бежать. Когда стало светать, он решил отойти в глубь степи, подальше от железной дороги, чтобы днем отлежаться, а вечером продолжить путь.

Отойдя от железной дороги на значительное расстояние, он залез под верблюжий куст, лег. Нога нестерпимо болела. Он посмотрел на свои руки, во многих местах кожа была разорвана. Пальцами прикоснувшись к больной ноге, ощутил мокроту. “Кровь!" — промелькнуло в голове. Брюки тоже были в крови. Задрав брючину, он увидел на икре ноги маленькую ранку, из которой слабо текла кровь. "Вот черт, — вслух произнес он, — когда же меня ранило?" Он снял майку, разорвал пополам и завязал рану. Голова кружилась, наплывала тошнота. Он лег на спину и посмотрел на небо, оно было голубое-голубое. Глаза медленно слипались. Засыпая, он прошептал: "Ты, сынок, потерпи. Жди. Скоро увидишь папу. Ты слышишь? Жди!"

Начальник караула сержант Мирошниченко сидел за столом, просматривал потрепанный журнал. По зоне раздался вой сирены. Он поднял трубку.

— Ахметов, что там? — спросил он у оператора пульта управления.

— Товарищ сержант, сработал четвертый участок.

— Проверь, потом доложишь.

Сержант не придал значения этому: сигнализация часто срабатывала и выдавала ложную тревогу. Однако не успел он перелистнуть страницу журнала, как до его слуха донеслась глухая автоматная очередь. Он замер. Очередь повторилась. Зазвонил телефон прямой связи с часовым. Сержант схватил трубку.

— Товарищ… сержант, часовой пятый пост рядовой Амиров, зэк бежит.

Мирошниченко вскочил и не своим голосом заорал:

— Кара-у-л, подъ-ем! Побег!

Солдаты, выскакивая из спальной комнаты, подбегали к пирамиде с оружием, хватали автоматы и выскакивали на улицу. Вслед за ними выскочил и сержант. Караул ждал его команды. Сержант посмотрел на подчиненных.

— Где собаковод? — закричал он.

— Он в зоне на проверке внутренней тропы наряда, — ответил его помощник.

— Сюда его!

Его помощник побежал звонить в операторскую, чтобы по громкоговорящей связи вызвать собаковода. Уходили драгоценные секунды и минуты, на которые караул должен был опередить беглеца. По всем правилам при побеге осужденного группу преследования возглавлял второй помощник с розыскной собакой. А его, как назло, не было. Без него сержант не имел права вслепую посылать группу на преследование. Из караульного помещения показался помощник.

— Ну где он? — нетерпеливо спросил Мирошниченко.

— Оператор говорит: собака привязана к столбу возле КПП, а его самого нет.

— Вот сволочь, опять к своим землякам пошел! А ну бегом за ним!

Помощник, на ходу бросив автомат рядом стоявшему солдату, побежал. А с периметра зоны раздавались автоматные очереди. Мирошниченко с нетерпением посмотрел на часы и, не выдержав, скомандовал:

— Караул! Согласно боевому расчету, вперед!

Солдаты вмиг сорвались с места, каждый рванул в заранее определенное ему место. На плацу остались два солдата, они ждали помощника со служебной собакой, ефрейтора Ибрагимова.

Мирошниченко побежал по тропе наряда, выскочив за угол периметра, издали увидел часового, который стоял в нескольких шагах от осужденного. Осужденный преодолевал внешнюю запретную зону.

— Стреляй! — закричал сержант.

Он ускорил бег, до часового оставались несколько десятков метров. Когда подбежал к часовому, осужденного уже не было

— Где он?

— Бежал, — ответил часовой.

— Идиот, он же перед твоим носом был! Ты что, не мог его шлепнуть?

Часовой, дрожа всем телом, испуганно смотрел на сержанта. Наконец он из подсумка достал магазин. Рука так тряслась, что он никак не мог присоединить его к автомату. Сержант посмотрел на солдата, хотел поддать ему, но у того от испуга и так глаза повылазили из орбит,

— Дуй на вышку, — подтолкнув его в спину, приказал сержант.

Солдат трусцой побежал на вышку. Мирошниченко, обгоняя его, понесся в караульное помещение. Там, во дворике, по-прежнему стояла группа преследования. Помощника со служебной собакой не было.

— Он еще не пришел? — подбегая, спросил сержант.

— Нет, — ответили ему.

Сержант тяжело дышал. По его лицу градом катился пот. Он был в растерянности. За всю его службу это был первый реальный побег, и он, как начальник караула, обязан был по временным показателям перехватить беглеца в запретной части. Минут через десять прибежал помощник с собакой. Мирошниченко с ходу врезал ему прикладом по спине.

— Ты где шлялся? — заорал он. — Зэк сбежал, а ты, гад, по зоне шастаешь. Бегом по следу. Не поймаешь, пеняй на себя.

Помощник, испуганно глядя на разъяренного сержанта, заскочил в караул, схватил автомат, вместе с двумя караульными рванул с внешней стороны жилой зоны. Добежав до пятого участка, Ибрагимов отпустил поводок.

— Ищи, — присев на корточки возле собаки, приказал он.

Собака, наклонив морду, понюхала землю. Учуяв человеческий запах, рванула с места. Ибрагимов, с трудом сдерживая ее, бежал следом. Пробежав с километр, он выдохся. Тяжело дыша, он натянул поводок и остановился. Рядом остановились два солдата.

— Немного отдохнем, — с трудом переводя дыхание, произнес Ибрагимов.

Отдохнув, они побежали дальше. Собака уверенно неслась по следу. Уже было светло, когда они достигли железной дороги. Собака, пробежав немного, остановилась и закрутилась на месте. Она потеряла след.

— Поездом уехал, — высказал предположение один из солдат. — Пошли обратно, надо доложить сержанту.

На полпути к зоне они увидели, как по полю, поднимая огромный столб пыли, приближался "уазик". Когда машина подъехала, из нее выскочил комбат, майор Ветютнев.

— Докладывай.

— Товарищ майор, след потерялся на железной дороге. Осужденный уехал поездом.

Комбат, думая о чем-то, смотрел вдаль. На десятки километров была видна только голая степь.

— Возвращайтесь назад. Передайте ротному, что я поехал на железнодорожную станцию, надо узнать, проходили ли ночью поезда в сторону Джетыбая.

Подъезжая к вокзалу, майор Ветютнев увидел прапорщика Савченко с группой солдат. Он вышел из машины. К нему подошел прапорщик, приложил руку к козырьку, собрался доложить, но майор махнул рукой.

— Ты у диспетчера не узнавал, проходили ли ночью поезда?

— Так точно, товарищ майор, узнавал. В четыре утра пошел товарняк.

— Значит, уехал. Собака потеряла след на железной дороге, на ходу впрыгнул. Ну ничего, в Гурьеве наряд его перехватит.

— Товарищ майор, а нам что делать?

— Пока оставайтесь здесь, проверяйте тщательно все поезда.

Комбат сел и машину, поехал в полк. Настроение было паршивое.

— Вот сволота! — вслух произнес он. — Через два дня начинается итоговая проверка, а он вздумал бежать. Вот тебе и передовой батальон. Все, можно нас не проверять. Двойка батальону обеспечена.

— Товарищ майор, а может, поймаем его?

— А толку? Побег есть побег. Из Алма-Аты генерал Островной вылетает. Если он узнает, что группа преследования вышла с большим опозданием, шкуру снимет. Надо же, прямо на глазах часового ушел. Поехали в колонию.

В штабе колонии он зашел к начальнику колонии. В кабинете у него сидели колонистские офицеры. Полковник, сочувственно глядя на пасмурное лицо комбата, успокаивающе произнес:

— Не расстраивайтесь, никуда он не денется, поймаем. Он рванул к жене. Она должна была к нему на свидание приехать, но не приехала. Вот его жена, смотрите.

Он протянул фотографию. Ветютнев взял, посмотрел на фотку.

— Красивая, — возвращая, произнес он.

Полковник согласно кивнул головой.

— Видно, баба загуляла, и он побежал. Честно говоря, я от него такого не ожидал. Срок-то у него малый, а теперь получит еще года три. Надо тебе выслать наряд к месту жительства его жены. Рано или поздно он там появится.

— Собака след потеряла на железной дороге, под утро прошел товарняк. На этом участке подъем, и поезд идет медленно, можно на ходу впрыгнуть. Надо позвонить в Гурьев, чтобы выставили наряд на железнодорожной станции, — предложил майор.

Полковник поднял трубку.

— Наташа, Мурашкин говорит, соедини меня с Гурьевым. Какой номер? — поворачиваясь к комбату, спросил он.

Ветютнев быстро достал записную книжку.

— Наташа, записывай…

Проснулся он от нестерпимой боли, нога пылала огнем. Он посмотрел на небо, солнце было в зените. Стояла мангышлакская жара, воздух словно застыл. Он сел и стал развязывать повязку. Нога опухла. Кровь из раны не текла. Он хотел встать, но от сильной боли застонал. Голова кружилась. Он попытался пройтись, но нога не давала. Снова обессиленно опустился на землю. Задрав брюки, пощупал икру. Пальцы коснулись чего-то твердого. "Пуля, — догадался он. — Что делать? Надо вытащить, но как?" Он похлопал по карманам, но они были пусты. "Хоть бы ножичек догадался прихватить", — запоздало подумал он.

Отломав от кустарника ветку, зубами заострив, он попытался просунуть ее в рану, чтобы вытащить пулю, но ничего не вышло. Он вспомнил, что у него под карманом есть иголка с ниткой. Сняв робу, открутил нитки от иголки. Голова сама подсказывала, что делать. Сломав ветку, он приставил к ней иголку, чуть выдвинув кончик, обвязал нитками. Наклонился к ране и стал разрезать ее иглой.

Острая боль вонзилась в мозг. Из раны потекла кровь. Стиснув зубы, мыча по-звериному, он все резал и резал… Моментами не видел иголку, перед глазами стояла пелена тумана. Но, приходя в себя, он вновь расширял рану.

Наконец палец коснулся пули. Он попытался вытащить ее, но не смог. Вновь стал расширять рану. Кровь пузырьками билась из нее. Просунув под пулю мизинец, выдавил ее и тут же обессиленно упал на спину. Пролежав несколько минут, он приподнялся и стал перевязывать рану. Поднявшись, сделал несколько шагов. Нога болела, но уже не так. Он снова лег и тут же моментально провалился в черную бездну.

Пришел он в себя от нестерпимого желания пить. Во рту было сухо. Он с трудом провел языком по губам. Мучительно медленно солнце сходило с неба. Никогда в жизни он не ждал темноты так, как сейчас. Темнота для него была спасением. Когда наступили сумерки, он встал и, прихрамывая, заковылял к железной дороге. С каждым метром становилось больнее ступать раненой ногой. Он пытался скакать на одной здоровой ноге, но рыхлая песчаная почва не давала возможности отталкиваться.

Пройдя несколько сот метров, обессилев, он опустился на землю. До железной дороги было еще далеко. Его охватил страх, что в любую минуту со стороны железнодорожной станции появится поезд и он пропустит его. Он встал и, не обращая внимания на боль, пошел. До железной дороги оставалось не более сотни метров, когда вдали показались огни приближающегося поезда. Яростно взмахивая руками, словно крыльями, прыгая на одной ноге, он понесся к железной дороге. Но не допрыгал всего несколько десятков шагов. Последний вагон товарняка громыхая проскочил мимо него. Он опустился на землю и зарычал как раненый зверь.

Сидел он долго, потом поднялся и заковылял к железной дороге. Взобравшись по насыпи вверх, он сел на рельсы. Идти пешком было бессмысленно. Надо было ждать. Хотелось спать, он лег на шпалы. Глаза медленно закрывались, перед ним возникли жена и сын. Встряхнув головой, он прислушался, было тихо-тихо. "А вдруг засну?" — со страхом подумал он и сел на рельсы. Он дремал сидя, когда до его слуха донесся шум приближающегося поезда. Он вскочил, лег на насыпь. Мимо него громыхая шел товарняк. Ему показалось, что на этот раз поезд шел гораздо медленнее. Боясь, что пропустит последний вагон, он вскочил и, уловив момент, отчаянно подпрыгнул, выбросив руки вперед, и мертвой хваткой уцепился за поручень. Тело сильно дернулось, и он завис в воздухе. Он был уверен, что на этот раз не сорвется, это был его последний шанс. Некоторое время он висел в воздухе, потом уперся здоровой ногой в железные выступы, встал между вагонами на сцепной буфер. Передохнув, полез на вагон. В вагоне был уголь. Он зарылся в него. Под монотонный стук колес, счастливый, что скоро увидит сына, он заснул.

Когда проснулся, на небе горели звезды. Невыносимо хотелось пить. Внутри горело. Как ни странно, но прежней боли в ноге он не чувствовал. Он смотрел на звезды и силился понять, сколько времени прошло, как он залез в вагон. Вспомнил, что когда садился, то наступало утро и звезды еле виднелись, а сейчас они были яркими. "Куда идет поезд?" — спросил он самого себя и попытался подняться, но тело было словно чужое. Опираясь руками об уголь, он вытащил тело из-под него и, приподнявшись, выглянул через борт вагона. Впереди он увидел огни железнодорожной станции и решил на станции сойти, чтобы узнать, куда ехать. Он боялся, что едет не в сторону Москвы.

Когда поезд остановился, он перелез через вагон и спрыгнул на землю. От резкой боли перед глазами запрыгали разноцветные круги, он повалился на бок. Лежал, и не было сил, чтобы подняться. Лежа на боку он увидел человека, который шел вдоль вагона и постукивал молотком. Обходчик, поравнявшись с ним, остановился и угрюмо произнес:

— Нашел место, где валяться, чертов пьянчуга. А ну вставай!

Он хотел ответить, но лишь языком провел по высохшим губам. Тогда он вытащил из кармана письмо, молча протянул обходчику. Тот взял и удивленно посмотрел на чумазую физиономию. — Прочти, — тихо попросил Андрей.

Обходчик, фонариком высвечивая листок бумаги, стал читать. Закончив, вернул письмо.

— Из лагеря бежал?

Чуднов молча кивнул головой.

— Тебя чекисты ищут, все вагоны шмонают. Тебе куда?

— Воронеж, — прохрипел он.

Обходчик некоторое время молча смотрел на него. В нем боролись два чувства: сдать его чекистам и за это получить вознаграждение или отпустить с Богом? И все-таки сострадание взяло верх.

— Под поезд пролезешь, там стоит товарняк, прямо до дома довезет.

— Что за станция?

— Гурьев, — ответил обходчик и, постукивая молоточком, пошел дальше.

Чуднов полез под вагон, на соседнем пути стоял товарняк. В нескольких шагах от себя, между вагонами, он увидел лужу. Пил он жадно. Напившись, полез на платформу, которая была накрыта брезентом. Пролез под брезент и втиснул тело между ящиками. Он сидел и ждал, когда поезд тронется. Томительно проходили минуты, часы, а поезд все стоял. Он боялся, что его обнаружат чекисты, со страхом прислушивался к каждому шороху. И когда поезд наконец тронулся, он тут же потерял сознание. Иногда он приходил в себя и пытался осмыслить, сколько времени он едет, но всякий контроль над временем был потерян. "Только бы не проехать!" — каждый раз, приходя в себя, в мыслях повторял он. Его мучила жажда.

Однажды, в очередной раз приходя в себя, он уловил странный шум. Прислушался… и не мог поверить своим ушам: по брезенту хлестал дождь. Он попытался встать, но тело словно омертвело. Однако жажда заставила его приподняться. Отогнув край брезента, он высунул голову, открыл рот и жадно стал глотать с ветром перемешанные дождевые потоки.

А однажды, с трудом открыв глаза, он понял, что поезд стоит. Время проходило, а поезд все не шел. "Приехал, — обожгла мысль. Он попробовал выползти из-под брезента, но тело не слушалось. До него донесся женский голос, он пел. Голос приближался. "Надо у нее узнать, где я", — промелькнуло в голове, и вновь он попытался вытолкнуть тело из-под брезента, но не смог. И тогда, отчаявшись, он крикнул:

— Помогите!

Женщина, услышав крик о помощи, остановилась, посмотрела на платформу. Она увидела, что под брезентом что-то шевельнулось. Откинув брезент, от увиденного оцепенела. Медленно попятилась назад, хотела бежать, но заметила напарницу, которая шла навстречу ей. Она подбежала к ней. Та, взглянув на ее расширенные зрачки, спросила:

— Что с тобой?

— Там человек под брезентом, — испуганно ответила женщина.

— Мертвый?

— Живой.

Они подошли к платформе. Пожилая женщина отбросила брезент. Встретившись с его глазами, отпрянула назад.

— Фу ты, нечистая сила. А ну вылазь!

Человек смотрел на них, пытался что-то спросить, но лишь шевелил губами.

— Зина, сбегай в милицию!

— Не надо… — раздался хриплый голос.

Вместо объяснений мужчина протянул конверт.

Женщина взяла, прочитала и молча подала подруге: та, прочитав, посмотрела на нее.

— Ты приехал, это Воронеж. Можешь слезать.

— Не могу, — хрипло произнес он.

— А что с тобой?

— Нога.

— Надо помочь, — тихо сказала пожилая женщина. — Зина, залазь наверх.

Та поднялась наверх и с трудом вытащила его из-под брезента. Внизу его подхватила другая.

— Воды, дайте воды.

— Зина, сбегай за водой.

— Константиновичу сказать?

— Не надо. Никому не говори. Беги, что стоишь?

Зина побежала.

Чуднов сидел на земле. Женщина присела на корточки.

— Ты откуда едешь?

Тяжело дыша, он молчал. Она посмотрела на конверт.

— О Бог ты мой! Аж с Казахстана.

Через несколько минут прибежала Зина. Он жадно выпил всю воду.

— Нина, что будем делать?

— Не знаю. По письму видно, что его жена с сыном в детской клинической больнице. Это за парком. Надо его в машину посадить и отправить.

— Да кто его в машину в таком виде возьмет. Нина, смотри, у него бирка на груди, такие в колониях носят.

— Ты что, сбежал? — наклоняясь спросила Нина.

Он молча кивнул головой, потом тихо прошептал:

— Я сына хочу видеть. Помогите.

— Зина, беги назад, в бытовке возьмешь любую одежду наших мужиков. Надо его переодеть.

Минут через десять Зина принесла одежду. Вдвоем они быстро переодели его. Умыли лицо. Приподняв его под руки, повели через железнодорожные пути. Они остановили частную машину. Из машины выглянул молодой парнишка.

— Сынок, его надо подбросить до детской больницы.

Парень, взглянув на Андрея, отрицательно покачал головой.

— Пьяных не вожу.

— Погоди, да не пьяный он. Он поломал ногу. Едет издалека.

— Деньги вперед.

— Сынок, нету у нас денег, мы совсем посторонние, хотели ему помочь, будь человеком, довези…

Но парень, не слушая их, резко надавил на газ и уехал.

— Какая мать тебя родила? — в сердцах произнесла Нина.

Они остановили вторую машину. Мужчина средних лет, выслушав их, вышел из кабины, помог усадить Чуднова на заднее сиденье. Возле больницы он его высадил.

— Дойдешь?

Чуднов молча кивнул. Когда машина отъехала, он попытался идти, но без сил опустился на землю. Он посмотрел в сторону огромного больничного корпуса. На многих этажах светились окна. Предчувствуя встречу с сыном и представив, как мальчик обрадуется, он, опираясь на руки, волоча омертвевшую ногу, пополз.

Двери в приемный покой были закрыты. Чуднов постучал. Показалась медсестра. Открыв дверь, увидев его, вскрикнула и побежала назад. Не прошло и минуты, как из дверей выскочили двое мужчин. Они набросились на него и скрутили руки за спину.

— Попался, гад! — зло прохрипел один из них. — Долго же мы тебя ждали, — и со всего размаха ребром ладони ударил его по шее.

Его волоком потащили в приемную и бросили на пол. Медсестра округлившимися глазами смотрела на них. Один из прапорщиков, улыбаясь, повернулся к ней.

— А ты не верила, что мы его поймаем. Мы не таких ловили. Подай телефон, в милицию надо позвонить, чтобы за нами машину прислали.

Лежа на боку, приходя в себя, Чуднов узнал прапорщика, который в жилой зоне работал контролером по надзору. В душе у него вспыхнула искорка надежды. Ведь они знают, что сын его здесь лежит.

— Начальник, — слабым голосом позвал он.

Прапорщик Алиев подошел к нему.

— Скажи, мальчонка жив?

— Мне плевать на твоего ублюдка, — ударяя его ногой в живот, зло прошипел тот. — Из-за тебя, гада, мы здесь седьмые сутки торчим, а ты хочешь, чтобы я о твоем сыне думал.

Но Чуднов не слышал его, от удара он надолго провалился в черную бездну. Через час за ними приехала милицейская машина. Когда его вытащили из машины и занесли в здание милиции, дежурный милиционер, капитан Никифоров, подошел к осужденному. Тот лежал без признаков жизни. Он опустился на корточки, пальцами приоткрыл веки.

— Зря привезли, он концы отдал, везите в морг.

Прапорщик Алиев подошел и, наклонясь, приложил ухо к его груди.

— Вот черт, и вправду мертв.

Капитан подозрительно посмотрел на прапорщика.

— А вы, случайно, его не били?

— Да вы что! Мы его даже пальцем не тронули. Он возле приемной уже без сознания лежал.

— Ладно, подох, туда ему и дорога, — не слушая оправданий прапорщика, произнес капитан.

— Товарищ капитан, куда его?

— Я же сказал, в морг.

Они повезли его в морг. Целых два часа простояли возле морга, пока не пришел врач. Мельком взглянув на труп, он показал прапорщикам, куда его отнести.

— Кто из вас старший?

— Я, — отозвался Алиев.

— Нужны данные на него.

Сдав осужденного, получив от врача документ, что осужденный Чуднов сдан в морг, они облегченно вздохнули: поставленная задача была выполнена. Не задерживаясь, поехали на железнодорожную станцию.

Спустя часа два врач попросил пожилую санитарку, чтобы она раздела покойника.

— А вскрытие сегодня? — спросила она.

— Нет, я устал. Пусть завтра Маратов вскроет.

Старуха подошла к покойнику и стала с него снимать одежду. Глаза у покойника были открыты. Привычным движением она прикрыла ему веки. Сняв с него последнее нижнее белье, она вновь увидела открытые глаза. Вновь пальцами прикрыла ему веки, но не успела оторвать руку от его лица, увидела, что глаза открылись. Он смотрел на нее. Губы покойника шевелились.

— О Богородица Мария! — прошептала старуха и побежала к врачу.

— Данилович, покойник-то живой!

— Да? — спокойно отозвался он. — Пойдем посмотрим.

"Покойник" лежал с открытыми глазами. Врач, осмотрев его, буднично произнес:

— Все равно он не жилец. Пусть лежит. Через пару часиков отойдет.

— Данилыч, не бери грех на душу. Он же живой!

— Дарья Григорьевна, да у него тело синее, гангрена. Его ничто не спасет. Ну что толку, что его повезут в больницу? По дороге скончается. Лишняя трата времени.

Он вышел. Старуха какое-то время смотрела на "покойника". Жалости не было, за десятки лет работы в морге она не такое видала и ко всему привыкла. Она забрала его одежду, понесла в кладовую, куда складывала одежду умерших. По привычке проверила содержимое карманов, кроме письма там ничего не было. Сложив одежду на полку, она прикрепила листок бумаги с номером покойника, собралась выйти, но взгляд остановился на конверте. Она вытащила листок и стала читать. Закончив, тихо прошептала:

— О Господи!

Она пошла в морозильник. Он лежал с закрытыми глазами. Приложив ухо к его груди, прислушалась. Сердце еле билось. Она побежала к врачу.

— Данилыч, он живой!

— Дарья Григорьевна, я же вам сказал…

— Читай! — протягивая ему письмо, потребовала она.

Он взял письмо, удивленно посмотрел на нее.

— Читай, читай!

Он прочитал, задумался.

— Да… Ладно, пойдем еще раз посмотрим.

Минут через двадцать приехала "скорая", Его отвезли в больницу.

Татьяна Васильевна днем и ночью не отходила от больного сына. Она не верила анализам, не верила и лечащим врачам. Она не хотела и слышать о том, что выхода нет и надо смириться. Она вышла замуж за Андрея, и они целых пятнадцать лет ждали ребенка. Врачи тогда говорили, что она бесплодна, даже Андрей начал к этому привыкать. Но она, каждый раз ложась с мужем в постель, словно огнем горя, со страстью отдаваясь ему, женским чутьем верила, что любовь, вопреки злой воле природы, должна зачать. И когда у нее появились первые признаки беременности, чтобы не сглазить, даже мужу не говорила. И однажды он увидел ее округлившийся живот. Не веря своим глазам, рукой водя по животу, молча смотрел на нее.

— Да, Андрюша, у нас будет ребенок. — Никогда она не видела его таким счастливым.

Открыв глаза, встряхнув головой, чтобы избавиться от воспоминания, она посмотрела на сына. Тот, тяжело дыша, лежал под капельницей. К вечеру он открыл глаза, посмотрел на нее и тихо спросил:

— Мама, где папа?

Для нее это было хуже пытки. В ответ она, глухо рыдая, нежно погладила его головку.

— Потерпи, сынок, скоро ты его увидишь.

Она говорила, а у самой было такое предчувствие, что вот откроется дверь, и он на самом деле войдет в палату. Она не выдержала, написала Андрею письмо. Это был крик ее души.

Каждый день приходила мать. Пока она сидела, Таня ложилась на кровать, чтобы немножко вздремнуть. Когда мать на этот раз пришла сменить ее, она пошла к главврачу. В кабинете он был один. Сочувственно посмотрел на ее измученное лицо.

— Вадим Александрович, неужели выхода нет?

В ответ он с сожалением развел руками. Она уже собиралась выйти, но он окликнул ее.

— Татьяна Васильевна, вчера, просматривая журналы, я случайно прочитал… Погодите, сейчас я вам покажу.

Выдвинув ящик, он достал журнал. Она подошла к нему.

— Вот смотрите, здесь статья… — он стал читать на английском языке. — Так вот, в Израиле делают такую операцию.

— Адрес? — машинально спросила она.

— Татьяна Васильевна, это стоит больших денег.

— Я найду их.

Она вернулась в палату, рассказала матери о том, что узнала от главврача. Мать, выслушав ее, думала недолго.

— Продай квартиру, жить будешь у меня и сдай в ломбард или продай наши фамильные драгоценности. Будет мало, я обменяю свою квартиру на однокомнатную. Думаю, этого будет достаточно.

Она, обхватив мать за шею, заплакала.

— Мамочка, я хочу, чтобы он остался жив.

Распродав все, что можно было, Татьяна Васильевна кинулась оформлять документы на право выезда за границу. Когда узнала, сколько понадобится времени, чтобы ей дали визу, ужаснулась. Убитая горем, случайно встретила Бирюкова. Она рассказала ему про волокиту с выездом в Израиль.

— Есть один человек, он поможет быстро оформить визу, — сказал он.

— Кто?

— Быков.

Она отрицательно покачала головой.

— Лучше я умру, но к этому негодяю не пойду.

— Ты-то можешь умереть, но ты же не хочешь, чтобы умер твой сын.

— Нет, я не пойду к нему.

— А зачем тебе идти? Я пойду. Где документы?

— В паспортный стол отдала.

— Вечером позвоню. Жди.

Спустя несколько дней они с сыном уже летели в Израиль. Домой она вернулась через полтора месяца. Бабушка, увидев здорового, улыбающегося внука, прослезилась. Татьяна очень огорчилась, что от мужа нет писем. Через два дня она собралась и полетела к нему.

В аэропорту города Шевченко, куда они прилетели, взяла такси.

— В город? — спросил таксист.

— Мне вот по этому адресу, — она показала ему в записной книжке адрес мужа.

— Это за городом, дорого обойдется.

— Согласна, — ответила она.

— Он у вас сидит? — поглядывая в зеркало, спросил таксист.

Она ничего не ответила. Проехав через маленький, уютный городок со своеобразной архитектурой, машина понеслась вдоль побережья. Таня с безразличием смотрела на Каспийское море, которое видела впервые. По всему берегу загорали и купались люди. Проезжая мимо завода, таксист похвастался:

— Единственный в мире атомный реактор на быстрых нейтронах, опресняет морскую воду, которую мы пьем.

Машина остановилась возле штаба колонии.

— Вас, может, подождать? А то бывает, что свидания не дают, сегодня выходной, и обратно в город не попасть.

— Если не трудно, подождите.

— Мне чего, лишь бы деньги были.

В штабе колонии никого не было, только один пожилой мужчина шваброй мыл пол. Она подошла к нему.

— Здравствуйте, вы не скажете, где начальство?

Расконвоированный осужденный, выпрямляясь, посмотрел на нее.

— Сегодня выходной. А вы по какому вопросу?

— Я на свидание к мужу приехала.

— Тогда вам надо обратиться к дежурному по колонии, он в зоне.

— А где эта зона?

— Как выйдете, так сразу увидите. Если не секрет, к кому вы приехали?

— К Чуднову, — ответила она и, взяв сына на руки, направилась к выходу.

— Погодите! — окликнул он ее.

Она остановилась. Он подошел к ней.

— А вы что, не знаете, что он…

Увидев страх в ее глазах, он замолчал.

— Идите, там вам все скажут.

— Что случилось? — хватая его за рукав, со страхом крикнула она. — Умоляю, говорите!

— Больше полутора месяцев, как он сбежал, говорят, его у больницы поймали. В общем, дежурный вам все скажет.

Дежурный по колонии рассказал ей, как было дело и где сейчас находится ее муж. Не задерживаясь ни на минуту, она побежала к машине, которая ждала ее.

— В аэропорт! — садясь в машину, произнесла она и сунула ему деньги.

— Вот видите, я же прав был, — весело ответил таксист.

То, что она услышала, не укладывалось в ее голове.

По ее щекам текли слезы. Водитель, увидев ее плачущей, сочувственно покачал головой.

Возвращался он к жизни медленно. Когда к нему вернулось сознание, осмотрелся. На окнах стояли железные решетки. Он попытался осмыслить, где находится, но в голове стоял сплошной гул. Когда же к нему вернулась память, первое, что он произнес, было имя сына: "Сережа".

В палату заглянула медсестра. Увидев его с открытыми глазами, тут же вышла. Через минуту в палату вошел врач.

— Ну что, пришелец? С возвращением с того света! — улыбаясь, произнес он. — Вот только пришлось твою ногу подрубить до основания, но зато остался жив.

— В первой больнице мальчонка мой лежит. Христом Богом прошу, узнайте, как он? Пожалуйста, — умоляюще сказал Андрей.

Врач, увидев фанатически горящие в мольбе глаза, встал и вышел. Минут через десять он вернулся.

— Жив твой сын, он сейчас в Израиле. Она звонила в больницу и сообщила, что операция прошла удачно.

По небритой щеке осужденного потекла крупная слеза.

— Спасибо, — благодарно прошептал он.

Чуднов сидел на скамеечке в прогулочном дворике следственного изолятора, когда к нему подошел надзиратель.

— Иди, к тебе на свидание жена пришла.

Она издали увидела его. Опираясь на костыли, скача на одной ноге, он спешил к ним. Сережа, узнав отца, радостно крича: "Папа! Папа!" — побежал навстречу и с разбегу кинулся ему на шею.

По ее лицу катились слезы, она плакала от счастья. Наперекор злой судьбе самые дорогие для нее мужчины остались живы. Она подошла к ним.

— Андрюша, я… — но больше она не могла говорить.

ЭПИЛОГ ОТ АВТОРА

Я сидел в кабинете, когда зашел мой заместитель по службе, майор Пискунов. Он сообщил, что обратно в колонию привезли осужденного Чуднова. Услышав его фамилию, я зло бросил:

— Невероятно! Как он остался жив? Ведь прапорщик Алиев сам лично его в морг сдал и врач подтвердил, что тот мертв.

На следующий день я зашел в зону проверить службу контролеров по надзору Проходя мимо барака, увидел Чуднова: он сидел на скамейке и читал книгу. Это меня взбесило. Ведь за него мне объявили строгий выговор, батальон, которым я командовал, на итоговой проверке за допущенный побег получил неудовлетворительную оценку. Когда-то мой передовой батальон стал отстающим. Но самое обидное, что вместо ордена, к которому я шел три года, получил взыскание. А ему хоть бы хны, сидит и почитывает книгу.

Я подошел к нему. Увидев меня, он встал, опираясь на костыли, снял головной убор.

— Здравствуйте, гражданин командир.

Не обращая внимания на его приветствие, я с сарказмом спросил:

— Ну и чего ты добился? Из-за тебя я получил взыскание. Ну да черт с ним, с этим взысканием, через полгода, а может и раньше, снимут. Не первый и не последний раз получаю эти взыскания. А вот ты, по своей дурости, ногу потерял. Был здоровый мужик, а стал инвалидом на всю жизнь.

Он грустно посмотрел на меня и тихо ответил:

— Командир, не дай Бог, но если бы вы были на моем месте, не сомневаюсь, поступили бы так же, как поступил я. И если злой рок судьбы вновь испытает меня, ради жизни своего ребенка я отдам и вторую ногу, и все, что у меня есть.

Через полтора года он вышел из колонии. Давно сняли с меня взыскание, И орден я получил, и по служебной лестнице вверх шагнул, а потом пришло время — ушел в запас. Я его больше не видел и не увижу, но его слова в памяти остались навсегда.

"…Ради жизни своего ребенка…"

Content

Самсон Карапетович Агаджанян
Стон березы

Без права на любовь

Часть первая. АНОНИМНЫЙ ЗВОНОК

Часть вторая. ДИАНА

Часть третья. СУДЬБА ТЫ, СУДЬБИНУШКА…

Часть четвертая. ВСТРЕЧА

Часть пятая. КРИК В БЕЗДНУ ВСЕЛЕННОЙ

Опаленные крылья любви

Пролог. СХВАТКА СО СМЕРТЬЮ

Глава первая. НЕОЖИДАННЫЙ ВЫБОР

Глава вторая. ВСТРЕЧА

Глава третья. ОФИЦЕРЫ

Глава четвертая. СИЛЬНЕЕ ПУЛИ ЕСТЬ ДРУГАЯ БОЛЬ

Глава пятая. ПРОЗРЕНИЕ

Глава шестая. ИСПЫТАНИЕ

Глава седьмая. КРИК В БЕЗДНУ ВСЕЛЕННОЙ

Глава восьмая. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава девятая. ПАДЕНИЕ

Глава десятая. ТРУДНАЯ ЛЮБОВЬ

Стон березы. Повесть

Глава первая. КУЛАК

Глава вторая. РАСПЛАТА ЗА ПРОШЛОЕ

У каждого своя боль. Повесть

Глава первая. ПРИГОВОР

Глава вторая. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ПАРОЛЬ — ПИСЬМО

ЭПИЛОГ ОТ АВТОРА