Рэй Брэдбери

Время уходить

Ray Bradbury

The Time of Going Away

© А. Оганян, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Замысел зрел три дня и три ночи. Днем он носил его в уме, как зреющую грушу, а ночами выпускал повисеть в неподвижном воздухе, посеребренном звездами, свежеть и наливаться соками под сельской луной. В предрассветной тиши он все ходил и ходил вокруг плода своего воображения. На четвертое утро он дотянулся до него незримой рукой, сорвал и поглотил без остатка.

Он поспешно встал и сжег все свои старые письма, уложил кое-какую одежду в чемоданчик и облачился в вечерний костюм и галстук с отливом воронова крыла, словно в траур. Спиной он учуял присутствие жены в дверном проеме, наблюдающей за его пьеской глазами критика, который мог в любой миг вскочить на сцену и прекратить спектакль. Проходя мимо нее, он пробормотал:

– Извини.

– Нет уж, это ты меня извини! – вскричала она. – А больше тебе нечего мне сказать? Крадешься тут, понимаешь ли, планы вынашиваешь!

– Не вынашиваю я никаких планов. Все произошло само собой, – сказал он. – Три дня назад у меня возникло предчувствие: я понял, что умираю.

– Хватит трепаться, – сказала жена. – Ты меня нервируешь.

В его глазах плыл горизонт.

– Я слышу, как кровь в моих жилах течет медленнее. Я слышу, как мои кости поскрипывают, словно чердачные балки, из которых сыплется труха.

– Тебе только семьдесят пять, – сказала она. – Ты держишься на своих двоих, видишь, слышишь, ешь, крепко спишь. К чему тогда эти разговоры?

– Во мне говорит простой язык бытия, – ответил старик. – Цивилизация слишком отдалила нас от нашего природного «я». Взять хотя бы туземцев-островитян…

– Еще чего!

– Всем известно, что когда туземцы-островитяне чувствуют приближение смерти, они пожимают всем друзьям руки, раздают все свои земные блага…

– А их женам ничего не причитается?

– Кое-какие земные блага они оставляют женам.

– Так-то лучше!

– А кое-что достается друзьям…

– Протестую!

– А кое-что достается друзьям. Потом на своих каноэ они гребут в сторону заката и больше не возвращаются.

Жена смерила его оценивающим взглядом, как дерево, подлежащее вырубке.

– Дезертирство! – процедила она.

– Нет-нет, Милдред, это смерть в чистом виде. Они называют ее «Время уходить».

– А кто-нибудь догадался нанять каноэ и проследить, куда уматывают эти придурки?

– Разумеется, нет, – сказал старик с нотками раздражения в голосе. – Так только все испортишь.

– Ты хочешь сказать, что на другом острове у них другие жены и хорошенькие подружки?

– Нет-нет. Просто-напросто человеку, когда стынет его кровь, нужно побыть в одиночестве и умиротворении.

– Если бы ты доказал, что эти недоумки действительно померли, я бы тут же заткнулась, – сказала она и подмигнула. – Кто-нибудь находил их косточки на этих самых далеких островах?

– Они просто отплывают в сторону заката, подобно животным, чующим наступление «Великого часа». А больше я ничего не желаю знать и не знаю.

– Так вот, а я знаю, – сказала пожилая леди. – Ты начитался статеек в «Нэшнл джиографик» про слоновье лежбище.

– Не лежбище, а кладбище! – возопил он.

– Лежбище, кладбище, какая к черту разница! Я-то думала, что сожгла все эти журналы. Ты что, припрятал пару-тройку?

– Послушай, Милдред, – сказал он сурово, хватаясь за чемоданчик. – Мои мысли влекут меня на север. Что бы ты ни сказала, я не поверну на юг. Я настроен на волну сокровенных источников первозданной души.

– Ты настроен на любую дребедень, прочитанную в последнее время в журнальчиках для ценителей болотной жижи! – И с этим словами она ткнула в него пальцем. – Ты что, думаешь, я уже ничего не помню?

Его плечи опустились.

– Опять ты со своим досье!

– Взять хотя бы дело о шерстистом мамонте, – не унималась она. – Когда тридцать лет назад в русской тундре откопали из мерзлоты мамонта, ты вместе с этим олухом Сэмом Герцем носился с блестящей идеей захватить мировой рынок консервированной мамонтятины. Думаешь, в моих ушах еще не звенят твои слова: «Представь, какие деньги выложат члены Национального географического общества, лишь бы полакомиться у себя дома нежными ломтиками мяса сибирского шерстистого мамонта с десятитысячелетним сроком давности, вымершего десять тысяч лет назад»? Думаешь, мои раны зарубцевались?

– Я вижу их словно наяву, – признался он.

– Думаешь, я запамятовала, как ты отправился на поиски пропавшего племени оссео, или как его там, в Висконсин, чтобы субботними вечерами пешком добираться до города, накачиваясь там, а потом свалиться в карьер, сломав при этом ногу, и проваляться в нем три дня и три ночи?

– Ты помнишь все в мельчайших подробностях, – сказал он.

– А туземцы и «Время уходить»? Так вот что я тебе скажу: тебе – время сидеть дома! Это время, когда плод не свалится с дерева тебе прямо в рот, а за ним нужно ходить в магазин. А почему нужно за ним ходить? Да потому, что кое-кто, обойдемся без имен, несколько лет назад разобрал машину, как какой-нибудь будильник, да так и оставил ее внутренности разбросанными по двору. В четверг исполняется ровно десять лет, как я выращиваю в своем саду автозапчасти. Еще десяток лет – и от нашей машины останутся кучки ржавчины. Выгляни в окно! Время собирать и жечь листья! Время рубить деревья и пилить их на дрова. Время прочищать дымоходы и вставлять зимние двери и рамы. Время крыть крышу. И если ты думаешь, что тебе удастся от этого увильнуть, подумай дважды!

Он прижал руку к груди.

– Мне больно, что ты так недоверчиво относишься к моей врожденной чувствительности к надвигающемуся концу.

– А мне больно от того, что «Нэшнл джиографик» попадает в руки выживших из ума хрычей. Я так и вижу, как ты, начитавшись этих журналов, впадаешь в грезы, после которых мне надо за тобой убирать. Всех этих издателей «Нэшнл джиографик» и «Попьюлар меканикс» надо бы в принудительном порядке заставить любоваться твоими недостроенными гребными лодками, вертолетами, одноместными махолетами с крыльями как у летучей мыши. И все это у нас на чердаке, в гараже и в подвале! Мало того, пусть забирают это барахло себе!

– Говори, говори, – сказал он. – Я стою перед тобой, словно белый камень, тонущий в пучине Забвения. Ради всего святого, о женщина, позволь мне удалиться и угаснуть в мире и покое!

– Для Забвения будет полно времени, когда я найду тебя за поленницей окаменевшим от холода.

– Боже праведный! – воскликнул он. – Неужели признание собственной смертности всего лишь тщеславие?

– Ты жуешь и пережевываешь эту мысль, как табак.

– С меня хватит! – вскричал он. – Мои земные блага сложены в стопку на заднем крыльце. Можешь отдать их Армии спасения.

– И «Нэшнл джиографик» в придачу?

– Да, черт побери этот «Нэшнл джиографик»! А теперь посторонись!

– Если ты собрался помирать, тебе ни к чему целый чемодан одежды, – заметила она.

– Руки прочь, женщина! Может пройти еще много часов. Что же, мне лишаться последних личных вещей? Сцена расставания должна проходить трогательно. А вместо этого – одни только обидные упреки, язвительность, сомнения и подозрения.

– Ладно, – сказала она. – Иди в лес и коротай там холодную ночь.

– Зачем же обязательно в лес?

– А куда же еще можно отправиться умирать в Иллинойсе?

– Ну… – сказал он и запнулся. – Ну, всегда найдется автострада.

– Чтобы попасть под колеса! Я и забыла!

– Нет-нет!

Он зажмурился, затем открыл глаза.

– Пустые проселочные дороги уводят в никуда и куда угодно по ночным лесам, пустошам и далеким озерам…

– А ты часом не собираешься взять напрокат каноэ – и шлеп-шлеп куда-нибудь на веслах? Уже забыл, как перевернулся у Пожарного пирса и чуть не утоп?

– Разве я заводил речь о каноэ?

– А что, нет? Туземцы-островитяне, говорил ты, уходят на каноэ в великую неизвестность.

– Так то же в Южных морях! А у нас только на своих двоих можно найти свои природные истоки и естественный конец. Я мог бы пойти на север вдоль озера Мичиган, по дюнам, к ветру и высокой волне.

– Вилли, Вилли, – сказала она нежно, качая головой. – О Вилли, Вилли! Что мне с тобой делать?

Он заговорил тише:

– Просто предоставь меня самому себе.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Хорошо.

И на ее глаза навернулись слезы.

– Ну что ты, ладно тебе! – сказал он.

– О, Вилли…

Она пристально смотрела на него.

– Скажи мне, положа руку на сердце, ты действительно думаешь, что конец твой близок?

Он заметил в ее зрачках свое миниатюрное, но безупречное отражение и отвел невольно взгляд.

– Я всю ночь напролет думал о вселенском приливе, который приносит человека, и отливе, который уносит его. Так что с добрым утром и прощай.

– Прощай?

Она взглянула на него, будто услышала это слово впервые.

В его голосе послышалась уступчивость:

– Милдред, конечно, если ты категорически против, я останусь…

– Нет!

Она взяла себя в руки и высморкалась.

– Это твои чувства и ощущения. Я не могу с ними бороться!

– Ты уверена? – спросил он.

– Уверенный у нас ты, Вилли, – сказала она. – Ну же, в путь. И прихвати свое теплое пальто. Ночи холодные.

– Но… – начал было он.

Она побежала и вынесла ему пальто, и поцеловала в щеку, отпрянув, чтобы он не успел заключить ее в свои медвежьи объятия. Он стоял, играя желваками, и глазел на большое кресло у камина. Она распахнула дверь в переднюю:

– Поесть захватил?

– Мне не понадобится… – Он замялся. – Я взял сандвич с ветчиной и немного солений. Всего один. Я подумал, больше мне…

И он вышел за дверь, спустился по лестнице и зашагал по тропинке в лес. Обернулся, желая что-то сказать, но вместо этого решил помахать ей рукой и пошел дальше.

– Вилли, – позвала она. – Смотри не перестарайся. Не уходи слишком далеко за первый же час! Устанешь – присядь! Проголодаешься – поешь! И…

Но тут ей пришлось замолчать и отвернуться в поисках носового платка.

Через мгновение, когда Милдред взглянула на тропинку, ей показалось, что по ней лет этак десять тысяч не ступала нога человека. Тропа стала так пустынна, что ей оставалось только зайти в дом и захлопнуть дверь.

Вечер. Девять часов. Девять пятнадцать. Появились звезды и округлая луна. Занавески окрасили освещение дома в земляничные тона. Из трубы длинными хвостатыми кометами вырывались фейерверки искр и жар. У основания трубы гремели кастрюли-сковородки и всякая утварь. В очаге огромным оранжевым котом полыхал огонь. На кухне в чугунной плите плясали языки пламени. Сковороды бурлили, жарили и парили, выстреливая в воздух струи пара. Время от времени пожилая женщина оборачивалась, вбирая широко открытыми глазами, губами внешний мир за стенами дома, вдали от пламени и пищи.

Девять тридцать. С большого расстояния послышались сильные упругие удары.

Женщина выпрямилась на стуле и положила ложку.

Снаружи, словно сквозь лунный свет, снова донеслись мощные глухие удары. Они длились три-четыре минуты, и на это время она застыла, только с каждым расщепляющим ударом все плотнее сжимала рот и кулаки. Когда удары прекратились, она устремилась к плите и к столу – перемешивать, разливать, поднимать, перетаскивать, опускать.

Не успела она справиться с этими делами, как во тьме за окнами послышался новый шум. По тропинке зазвучали медленные шаги. На крыльце топотали тяжелые ботинки.

Она подошла к двери в ожидании стука.

Тишина.

Она прождала целую минуту.

Снаружи, на крыльце, неуклюже переминалось с ноги на ногу нечто грузное.

Наконец она вздохнула и позвала из-за двери:

– Вилли, это ты там пыхтишь?

Ответа не последовало, только неловкое молчание.

Она распахнула дверь настежь.

Снаружи стоял старик с вязанкой дров неимоверных размеров. Из-за поленьев раздался его голос:

– Увидел дым из трубы. Дай, думаю, дров нарублю, – сказал он.

Она отошла в сторону. Он вошел и аккуратно сложил поленья у плиты, не поднимая на нее глаз.

Она выглянула на крыльцо, занесла чемоданчик и захлопнула дверь.

Она увидела, что он сидит за обеденным столом.

Она довела суп на плите до бурного кипения.

– В духовке ростбиф? – тихо спросил он.

Она откинула дверцу духовки. Клубы пара ворвались в комнату и обволокли его. Сидя на стуле, он смежил веки и окунулся в него с головой.

– А что это гарью несет? – поинтересовался он спустя мгновение.

Она выдержала паузу, повернувшись к нему спиной, и наконец промолвила:

– «Нэшнл джиографик».

Он медленно закивал, не проронив ни слова.

Когда еда стояла на столе, источая тепло и вызывая трепет, Милдред села за стол и взглянула на него. Воцарилась тишина. Она покачала головой, посмотрев на него. Потом опять молчаливо покачала головой.

– Ты прочтешь молитву? – спросила она.

– Лучше ты, – ответил он.

Они сидели в теплой комнате у яркого огня, склонив головы и закрыв глаза. Она улыбнулась и произнесла:

– Благодарю тебя, Боже…

Content

Рэй Брэдбери
Время уходить