Евгения Федорова

Призраки Припяти

Не ходите дети в Припять погулять.

Строка детской песенки.

Часть 1

Глава 1

— Никогда не ходи в Припять, внук, — строго сказал дед и, старчески сощурившись, заглянул в черное, немного поблекшее от времени, дуло двуствольной винтовки, которую он старательно вычищал и смазывал вот уже целый час. Недавно старику удалось достать коробку патронов, и он не удержался, сделал два выстрела по зазевавшемуся зайцу, бегущему по склону. Конечно, старик не попал и внук с жаром принялся прыгать вокруг, клянча сделать выстрел. Мальчик думал, что дай ему дед ружье, и заяц непременно был бы подан к столу за ужином. Заяц попался хороший, большой, хоть и сильно худой, потому что было лишь самое начало лета, и он еще не успел набрать нужный к зиме жир. Но все равно, зайчатину мальчик любил ужасно, ну а о дедовском ружье мог лишь мечтать. Бывало, он начинал расспрашивать деда, откуда у него такое ружье и старик усмехался в бороду, говоря: эх, Димка, ты не поверишь мне, дружочек, но купил я это ИЖа за шестьдесят рублей. И было все по правилам, и ходил я с ним на охоту и на утку и на лису. Хорошее ружье, Дима, его любить надо. И не стрелять из него лишний раз.

Не дал дед пострелять внуку, да и сбежал давно заяц, перепуганный до полусмерти громкими хлопками, а старик теперь знай себе чистил ружье после выстрелов, разложив на столе палку, обмотанную паклей, тряпочки, машинное масло, купленное в деревне у тракториста. Он все делал обстоятельно и неторопливо, изредка хмуря свои старческие мохнатые брови, и в комнате повис неприятный дух скипидара, которым старик вычищал из длинных стволов остатки свинца.

— Всегда имей свою голову на плечах, — продолжил дед, помолчав немного, — пусть другие беззаботно забредают на развалины… хотя и это может оказаться опасным… — он пристально посмотрел на внука, который не особенно старательно подметал деревянный пол в комнате. — Пусть другие! — дед поднял сухой, костлявый палец. — Но для тебя, Дима, это будет непростительный и смертельно опасный поступок. Я хочу, чтобы ты понял меня и слушался не из страха к старику.

Внук, отвернувшись к стене так, чтобы дед не видел, склочил недовольную рожу. Ему было ужасно скучно подметать сор и к тому же выслушивать обычную нотацию деда. Он так часто повторял про Припять и про голову на плечах, что мальчику все больше и больше хотелось поступить наперекор всем запретам и все же узнать, почему это всем кроме него можно ходить в брошенный город. А еще Диме очень хотелось вырваться из старческих рук и побежать поиграть с друзьями. Это же просто глупо подметать пол в такой чудесный день, когда солнце жарит по-летнему, и от этого почти нет комаров, только жирные оводы, которые одолевают толстозадую корову из соседней деревни! Можно погонять гусей, которые будут недовольно покрикивать и разбегаться по канавам, или подразнить старую пятнистую козу с черным выменем, которая славится своим злым нравам. Нужна настоящая мужская храбрость, чтобы подкрасться к ней, пока она вяло жует траву, и схватить злыдню за обломанный рог.

Уж, наверное, — думал Дима, вяло водя веником по полу и больше делая вид, чем убираясь, — чистить ружье интереснее, чем мести полы. Дед никогда не дает ему даже притронуться к ружью, а уж разобрать… Интересно, как у него получается снимать дула с ложа? Ружье так интересно устроено, у него два курка, но Дима, уже не маленький мальчик, по-прежнему не знает, как они работают! Это так обидно… и так стыдно! Каждый раз, когда он тайком подкрадывается к деду, чтобы посмотреть за его действиями, старик насмешливо пихает его в бок и говорит: Иди, иди своими делами занимайся. Нечего тут глазеть!

— Как там поживает наш приплод? — Дима повернулся и понял, что на самом деле дед исподлобья очень внимательно за ним наблюдает. Он прислонил веник к стене и, подойдя к столу, заглянул в потертую картонную коробку из-под обуви, которую мальчик выпросил у одного заезжего мужика. Там, закутанный в теплую тряпку, лежал рожденный три часа назад крольчонок. Самый хилый из всех, он появился на свет последним, и надежд на жизнь у него было немного.

Мальчик провел рукой над коробкой и отошел от стола.

— Я устал, — сказал он серьезно, не глядя на деда. — Он слишком слабенький и, по-моему, у него что-то с задними лапками и животом. Будет пачкать клетку и рано или поздно издохнет. Не, деда, не выживет он.

— А ты сделай так, чтобы выжил, — неожиданно резко сказал дед и с сухим треском защелкнул ружье. — Перестань ставить себя и свои желания на первое место! Перед тобой маленькая жизнь, которая вот-вот оборвется, а ты только и думаешь, небось, как бежать в деревню к приятелям. А кролик издохнет, и его смерть будет на твоей совести. Так что будь добр, сделай все возможное.

— Но деда, это всего лишь кролик! — мальчик покорно вернулся к столу и снова заглянул в коробку. — Неужели…

— Нет, — дед медленно отложил ружье в сторону и посмотрел в окно, за которым набирал обороты летний день. — Твоя жизнь для меня важнее жизни кролика, в этом можешь не сомневаться. Но твоей жизни сейчас ничего не угрожает, а малыш может умереть. Ты, конечно, не растаешь, если потратишь немного сил и времени на эту жалкую кроху, тем более что всем нам приходится в жизни то и дело чем-то жертвовать.

Не верю! — подумал мальчик. — Не всем и на самом деле очень редко. А мне почему-то все время. Дед так много от меня требует, он хочет, чтобы я был серьезным, как отец. А я и отца то почти не помню! Так, лишь обрывочные сцены.

Нет, я не хочу взрослеть! Я хочу играть и ни о чем не думать. Хочу, как Васька Бурый, крутить за хвост дохлую крысу и пугать дурочку Конопатую, которая даже лягушки боится. И где он достал такую жирную крысу? Откуда только выковырял?! Я сколько не искал, так и не нашел. Хотел было кошку камнем пришибить, вот бы Васька слюной подавился… да пожалел, потому что дед все толдычет: жизнь — самое важное, самое ценное, ее надо беречь, а не отнимать. Холить, оберегать, дарить и возвращать. Фу, как же все это надоело! Когда он начинает повторять слова деда, ребята смеются и называют его девчонкой и размазней. Дима уже однажды чуть не потерял уважение приятелей, когда просил оставить в покое птенца, не умеющего летать… Тогда его избили и он неделю не выходил из дому, чтобы никто не видел заплывшего синяком глаза.

— Послушай меня и запомни, — говорил тем временем дед. — И не перебивай старика, имей совесть! Крольчонок ли, человек — все одно. Мы все живые. А Припять — город мертвых и она им принадлежит. Тебе нельзя туда ходить, потому что ты другой, не такой как все…

Я это чувствую, — думал Дима зло. — Я не такой как все и эти все просто не могут этого не заметить. Они смеются надо мной. А все потому, что ты, дед, читаешь мне эти ужасные морали про добро, которого нет в нашей жизни; про счастье, которое светит лишь избранным; про честность, которой большинство избегает; про правду, на которую все закрывают глаза. Из-за тебя, деда, я старше своих сверстников, но я так не хочу!!!

— …Припять полна призраков, и они никогда оттуда не уйдут. Когда-нибудь ты станешь взрослым и, если захочешь и немного подумаешь, возможно, узнаешь, откуда они там взялись. И эти призраки — не сказки для малышни, не думай. Они не опасны для обычных людей, только для тех, кто сможет их увидеть. Встретившись с призраком взглядом, ты проявишь себя и будешь мертв раньше, чем поймешь, что же на самом деле произошло. Твой дар многие называют проклятием, так что если когда-нибудь ты окажешься в Припяти по своему желанию или по чьему-то злому умыслу, помни: никогда не поднимай глаз от земли, никогда не смотри на тех, кто по праву населяет брошенный город!

— А ведь там был наш дом, деда, и потом ты же сам говорил… — тихо начал Дима, но старик оборвал его слова:

— Нет там ничего ценного, уж я то знаю! Дома нашего там больше нет! Город разрушило время и отсутствие людей. Мы оказались ни на что не способны, стоило нам исчезнуть и все человеческие достижения пошли крахом. А призраки довершили начатое. Может, не будь призраков, люди бы остались жить в окрестностях брошенного города, но призраки выгнали их и оттуда. Так что даже не думай о том, чтобы вернуться в Припять! — старик резко встал. — Ты не найдешь там ничего, кроме своей смерти!

— Не кричи, дед, я понял, — мальчик торопливо выхватил из коробки слепого, еще не обросшего шерсткой крольчонка. Поднес его к губам и тихо продолжал: — Просто ты сказал, что для обычных людей призраки не опасны, будто те, кто их не видит, невидим и для них. Так как же призраки тогда выжили всех?

— Тебе не понять, — с досадой, но, сбавив в тоне, заговорил старик. — Призраки способны рождать в сердцах людей тоску и страх. Те, кто не смог справиться с этими въедливыми чувствами, погибли, остальные ушли, потому что жить в тех краях было просто невозможно.

Мальчик кивнул, подтверждая, что понял слова старика, и ласково подул на крольчонка, внезапно покачнулся, словно силы разом оставили его и облокотился одной рукой о край стола. Сделал неверный шаг и тяжело опустился на стул, протянув руку с новорожденным в сторону деда. Крольчонок на ладони внезапно зашевелился и стал тыкаться носом в пальцы мальчика, выискивая материнское молоко.

— Вот, — сказал Дима едва слышно, — вырастет вместе с другими.

— Хорошо, — как ни в чем небывало кивнул дед, словно речь шла о ведре воды, принесенном мальчиком от колодца. — Отнеси его в сарай к мамке и возвращайся скорее — у меня есть для тебя подарок.

Мальчик с секунду помедлил, собираясь с силами, потом поднялся и вышел из комнаты. Дед видел в окно, как внук неуверенно брел к сараю, но с каждым шагом походка его становилась все тверже. Под лучами приветливого солнца к мальчику возвращались силы, потраченные во имя спасения.

— Жизнь требует жертв, — проговорил задумчиво старик и достал из ящика стола завернутый в промасленную тряпочку охотничий нож в две ладони длинной. Развернув, он невольно залюбовался красивым, с любовью заточенным лезвием, на которое был нанесен черненый узор.

— Ножичек, который возьмет даже призрака, — так говаривала, бывало, твоя матушка, — сообщил себе под нос старик. — Хорошая девка была. Умная, а толку?

— Что, деда? — запыхавшийся Дима уже стоял на пороге.

— Это нож твоего отца, — торжественно сказал старик, протягивая внуку нож. — Подарок твоей матери. Теперь ты достаточно повзрослел, и я надеюсь, ты оправдаешь мои надежды и не забудешь мои слова. Потому я дарю его тебе как память о твоих родителях и как опасное оружие, чтобы никому в обиду не дался. Не хвастай им и всегда помни, что, отняв жизнь, ты ее уже вряд ли вернешь. Береги оружие, смотри не потеряй. А теперь посади крольчат в корзинку и беги-ка к дядьке Макару. Ему можешь похвастаться, он мужик не злой — будет рад. А крольчат ему отдай, у нас с ним давно уговор, он помет этот хотел.

— А можно я Вовке похвастаюсь? — и думать забыв о крольчатах, с восторгом спросил Дима. Ему даже в голову не пришло узнать у дедушки о том, как можно отнимать новорожденных крольчат от матери. Все его мысли занял чудесный подарок, принадлежащий когда-то его отцу.

— Похвастайся-похвастайся, — добродушно засмеялся дед. — Ну же, беги быстрее, внучок, а то лопнешь сейчас от гордости.

Он подтолкнул внука к двери, и Дима выскочил наружу, вовсе не обидевшись на насмешку старика. С таким ножом в руке обижаться было просто глупо. Он был выше всего этого.

Отвязав лохматого молодого Лиса, получившего свое вовсе не собачье имя за чрезмерное любопытство, рыжую шкуру и длинную морду, Дима забежал в сарай, сунул трепещущих, подрагивающих крольчат в корзинку, устланную соломой, и через минуту уже выбежал за задние ворота. Нож он сжимал в одно руке, на другую повесил легкую корзинку. Лис, счастливо подпрыгивая, устремился вперед. Он очень любил гулять.

— Вот и все, — сказал негромко старик, садясь обратно в кресло и с кряхтением устраиваясь там поудобнее. — Больше не свидимся, внучок.

Дима спешил не меньше, чем Лис, то и дело убегающий вперед по тропе. Его наполняли вполне объяснимая гордость и нетерпение. Шутка ли?! Дед доверил настоящее оружие! Нет, он не будет с ним играть. Это не игрушка. И похвастается только дядьке Макару и Вовке. Уж перед Вовкой никак нельзя не похвастаться! То-то удивления будет! Вовка позавидует непременно, начнет клянчить нож подержать и он, Дима, конечно же даст. Как можно не дать?! Дядька Макар ни в жизнь Вовке ничего подобного не подарит, а у него, у Димы, отца-то нет, но вот отцовский нож появился…

Тут мальчик тряхнул головой, чувствуя, что вот-вот навернутся непрошенные слезы, и припустил еще быстрее. Он когда-то уже оставил боль утраты позади, а она снова нагнала его вместе с нежданным подарком. Конечно отец лучше ножа! И о чем он только думает?! Все бы на свете отдал, и этот нож и крольчат и… даже… Лиса, лишь бы отец был жив.

Мальчик стремительно сбежал по крутой тропке к ручью в глубокий овраг, поросший орешником и ивами. Его охватила влажная прохлада, пахнущая землей и осокой.

По искусственной ране оврага Дима уже очень скоро доберется до соснового леса, где на пронизанных лучами полянках растет много земляники, за которой дед его часто посылает; пробежит его насквозь и выйдет в поле, которое уже десять лет никто не пахал. На кромке и по левую руку уже растут молодые деревца — березки и осинки — которые, как говорит дед, через пару лет превратятся в непреодолимые лесные заросли. А с поля у самого горизонта уже видна будет дымка от топящейся печи, на которой готовят обед, и далекие крыши домов…

Лис шумно зашлепал по воде, захлюпал широким языком, лакая воду. Он был несказанно рад прогулке и не собирался упускать приятной возможности вымочить волосатое брюхо и всласть набегаться. В самом деле, сидеть целыми днями на цепи и изображать грозный вид охранника — не самое веселое занятие.

Зажав поплотнее корзинку с крольчатами, Дима сунул чудесный нож за потрепанный ремень брюк. Выпятил нижнюю губу и важно пошел вперед, но оскользнулся на неустойчивом камне и, соскользнув, оказался по щиколотку в воде, но вовсе не расстроился. Ну, намочил кеды, беда какая, лето же! Высохнут. Главное, что у него есть нож!

Более не заботясь о сухости ног, чавкая промокшими кедами и шлепая по воде, он устремился вперед по краю ручья, спотыкаясь и поднимая тучи брызг. Лис, задорно погавкивая, весело прыгал вокруг.

Тем временем старик неторопливо прошел в свою спальню, в которую вот уже много лет не заходила женщина. Бабка Димы рано умерла от рака. Это все проклятая рукотворная смерть, все Припять и Станция. Что ты сделала с нами?! Что ты сделал со всем миром?! Отголоски твоего шепота услышали все, твое дыхание коснулось всего мира…

В США зафиксирован повышенный уровень радиации…

Они тогда часто смотрели телевизор, новости там, сериалы. Насмотрелись, теперь вот даже телевидения тут нет.

Старик вздохнул, с трудом опустился на колени, которые противно и звонко хрустнули, достал из-под кровати небольшой облезлый сундук. Он поставил его на круглый стол, застеленного протертой от времени, пожелтевшей клеенкой, снял с сундука замок и откинул крышку. В этом сундуке он прятал то, чего его внучку видеть или трогать было необязательно. Старик достал из сундука фотографию и долго с содроганием вглядывался в поблекшие фигуры. Прошлое стало серым и пугающим, но все же он всякий раз ловил себя на мысли, что больше страха перед непонятным и неизвестным, в нем живет тепло и нежность к этим знакомым, любимым, хоть и ставшим неожиданно серыми лицам. И правда, на первый взгляд черно-белая фотография, таковой вовсе не была. Две фигуры, как и раньше, все еще хранили свой истинный цвет. Старик был одет в тельняшку и зеленые холщевые грубые брюки, а на совсем еще маленьком, нетвердо стоящем на ногах мальчугане была надета красненькая рубашка и смешные зеленые колготки.

Да, — думал старик, разглядывая свое лицо, — уже тогда он был немолод, но все же браво обнимал за плечо теперь ставшую мутной фигуру в белом длинном сарафане, и косился на нее озорно и весело. Мать мальчика. Умная девка, а что с того? Первая и умерла, от ума, наверное, излишнего. Потому она на этой фотографии сама нечеткая, самая размытая. И маленький мальчик Дима доверчиво держит свою мать за руку, но теперь кажется, его рука ухватила в воздухе нечто бесплотное — облако дыма или пара.

А по другую сторону от старика стоит его сын. Лица тоже уже не разобрать. Он тоже умер давно, может через год, после смерти девки, а может и меньше. Когда-то этот нечеткий силуэт был его сыном. Кровью от крови, плотью от плоти его. Живым человеком, улыбчивым и бесшабашным, немного глупым и наивным. Да, ему досталась чересчур умная девка, но не она его сгубила. Теперь сын — все больше выцветающая с каждым годом тень без черт и четких граней на постаревшей фотокарточке, заключающей в себе давнишнюю, истерзанную временем идиллию. Почти вся их семья на фоне подъезда желтоватой пятиэтажки, которая теперь так же сера, как и силуэты людей.

Глядя на это фото, каждый раз вздрагивая, старик уверялся, что когда он умрет, его изображение тоже поблекнет, утеряв цвета, и с каждым годом будет становиться все неопределеннее и прозрачнее. Потому что и он родом из Припяти. Он, как и многие, тщетно стремился вернуться туда, он грезил брошенным домом, всем нажитым за жизнь добром, бытом и привычными вещами. Он вернется ко всему этому, когда придет смерть. Та самая, которая уже где-то совсем рядом. Он чувствует ее, хотя и не должен.

Тихо и очень осторожно скрипнула передняя калитка. Старик специально велел внуку никогда не смазывать ее, чтобы всякий раз слышать, когда она открывается. Теперь, выслушав жалобу заржавевших петель, он уже знал, что это означает, ведь не зря же был отослан прочь, в деревню за оврагом, внучок Дима и не зря дед отдал ему такой любимый охотничий нож сына. Если бы все было благополучно, мальчика ни за что бы не получил его до совершеннолетия, а такого желанного ружья бы не получил, может вовсе. Нечего ему с оружием играть, незачем знать, как легко на самом деле отнимать жизнь. Пусть лучше знает, как нелегко дается ее спасение!

Но жизнь не даст больше деду шанса передать внуку семейную ценность, и у старика просто нет выхода. Он отдал нож с сожалением и понадеялся на приятеля Макара, с которым ни один раз пивал вместе самогон. Еще когда они только приехали в эти края с внуком, Макар охотно приютил их, не бросив снежной зимней ночью замерзать на улице. Это было трудное время, и Макар помог беглецам обосноваться и устроиться, кормил их остаток зимы, а потом по весне отвел к заброшенному дому за оврагом, который им давно присоветовал посторонний человек. Там и поселились, сколотили свое хозяйство, какое никакое, но следующую зиму прожили сами, уже без посторонней помощи. А за время, пока они жили у Макара, старик кое-что рассказал тому из своих злоключений, в том числе и о даре своего внучка, который уже тогда поражал умы многих. Старик прекрасно знал, что добродушному Макару можно доверять, вот сейчас он, например, рассчитывал именно на него.

Впрочем, еще не время. Мальчишка еще слишком близко, хотя гордость несет его прочь на стремительных крыльях гораздо быстрее, чем любые поручения и обещания. Но он все еще может услышать звуки выстрелов и вернуться, так что надо выжидать. Димка ведь думал: дед по везению выменял на курицу-несушку эти патроны шестнадцатого калибра. Ха, как бы не так! Старик уже знал, что за ними придут, и заказал патроны, как прослышал о том, что бандиты рыскают в округе в поиске их жилища. Он-то, старый, свое пожил, может, удастся унести с собой в могилу побольше этих бесстыдников! А мальчонке не место здесь. Макар не выдаст его чужакам, скажет — его сынишка, да почему бы и нет? Похож чем-то и на него.

Старик отложил в сторону фотографию и достал коробку патронов. Твердой рукой неторопливо надломил ружье и зарядил оба ствола, после чего сел в кресло-качалку, отодвинув его от окна к центру комнаты. Занавески на окнах как всегда летом были задернуты, чтобы сохранить в избе прохладу, и комната наполнялась приятным для глаза полумраком.

Удобно устроившись в кресле и не испытывая никакого волнения, старик положил ружье поперек колен, направив длинное дуло в сторону двери, и стал терпеливо ждать.

Димка, наконец, выбрался из оврага, чьи склоны стали намного ниже, чем у их с дедом дома, пробежал по узкой тропинке между соснами и отличным ежевчиником, где через месяц должны были поспеть мелкие, но очень сладкие ягоды и пошел медленнее. Он обогнул небольшое, приветливое болотце, заросшее отменным черничником, и подумал, а не заглянуть ли ему туда, не полакомиться ли ягодами. За этим болтом почти весь сезон можно было набрать огромную дедову корзину с бугром моховиков и красношляпиков — так они с дедом любовно называли пузатые подосиновики. И всякий раз, собираясь за грибами, чтобы насушить для зимнего супа, они с дедом непременно заходили на болото и проводили там хоть полчаса, пока Дима не наедался от пуза матовых, крупных ягод. Потом они весело дразнили друг друга, показывая фиолетовые языки, и шли дальше за болото собирать грибы.

Можно бы и заглянуть, — подумал Дима, остановившись, но через секунду снова двинулся дальше по тропе, ускоряя шаг. — А как же похвастаться? Надо бежать быстрее! И крольчата! Он заглянул в корзинку, в которой сбились уже оголодавшие крольчата. И зачем деду понадобилось отдавать новорожденных именно сейчас? Ведь они же могут и не выжить без материнского молока. Как же?! — вдруг испугался Дима, поплотнее подтыкая детенышей соломой. — Может, у дядьки Макара тоже кролики приплод дали, найдется кормящая самка?

Он так заволновался из-за крольчат, что даже нож поблек в его мечтах. Мальчик заторопился и выскочил на опушку, но через секунду замер в испуге у высоченной сосны, не зная, что делать.

Лис зло зарычал, неуверенно попятившись. Огромная кабаниха, рывшая землю под деревом у самой кромки леса, подняла голову и пронзительно завизжала. Из-под ее ног, повинуясь приказу матери, бросились врассыпную рыжеватые в светлых пятнах кабанята, а мать, защищая свое подвергшееся опасности потомство, скакнула вперед к застывшему во внезапном страхе мальчику, угрожающе разевая пасть с короткими желтыми клыками. Но пес перехватил свинью на полпути, преградив ей дорогу. Он напрыгнул было ей на спину, но сказалась нехватка опыта, и пес позорно промахнулся, а кабаниха, озверевшая от неусыпного материнского инстинкта, способного рушить горы, чуть не распорола ему тупым клыком брюхо. Пес чудом отскочил в сторону и звонко залаял, но было ясно, что кабаниха вовсе не намерена играть.

Убьет ведь! — внезапно осознал Димка. — Убьет его любимого пса, единственное родное его существо!

Осторожно поставив около дерева корзинку с крольчатами, он вытащил из-за пояса нож, сжал его покрепче и с криком кинулся на страшного даже для взрослого мужчины, вооруженного дробовиком, зверя.

От сокрушительного удара дверь распахнулась, очерчивая дугу к стене, и старик, моментально среагировав, спустил один из курков. Шагнувшая было внутрь фигура, с диким воплем отпрянула от дверного проема, жалобно завыла и с тяжелым стуком грохнулась на доски крыльца. Старик не стал суетиться и перезаряжать ружье, ожидая в любой момент второго нападения. Он по-прежнему оставался в кресле, и дуло его ИЖа смотрело в очерченный ярким солнечным светом дверной проем. С улицы летела бешеная, остервенелая ругань и старик уже понял, что вокруг дом находится по меньше мере четверо мужчин. Но никто пока не рисковал подвергнуться участи истерически стонущего на крыльце человека и в дверь не лез.

…Старик лишь успел повернуть голову, когда, разбив окно, в комнату влетела граната, и укатилась в дальний угол комнаты под рукомойник. Он даже не успел подумать. Никакой мысли не мелькнула в его голове; старик сощурился, пытаясь понять, что произошло с окном и почему это со звоном стекла падают на пол, когда ужасающе грохнуло и из угла во все стороны словно шрапнель прыснули щепки, осколки стекла, изорванный на части умывальник и что-то еще, вперемешку с обжигающе-горячим, выжигающим легкие воздухом. Старика отбросило на стену, и он упал на пол, теряя сознание.

Через несколько минут, выслушав воцарившуюся в доме тишину, прерываемую разве что потрескиваниями, доносившимися из кучи обломков в углу, в дверь вошли трое. Один сразу бросился к старику и носком сапога оттолкнул от него как можно дальше двустволку, двое других остановились у входа, не обращая внимания на разруху и бесчувственного тело. Они остервенело переругивались.

— Урод! — заорал грузный высокий мужчина, показывая крупным пальцем в сторону лежавшего без сознания старика. — Я же говорил: живым брать!

— Он Сливу ранил, — кричал в ответ второй, молодой низкорослый мужчина с залихватски закрученными усами. — Я своего человека какому то вшивому дедуле не дам! Мне люди тоже не даром даются, я их не из канавы достаю! Обучаю, кормлю! А из-за этого Слива теперь может никогда и годным больше не будет. Ты мне, Шеф, еще за Сливу всю долю выплатишь!

— Да пошел ты со своими деньгами, коммерсант хренов! Командир нашелся! Я тебе вообще ничего не заплачу. Платят за работу, а это детский сад! Это не работа, подрывник-дебил! Я обещал вам деньги за живого старика и его щенка, а не за дохлый труп!

— Да кто знать мог, что он слабый такой?! — взвился командир налетчиков. — Я самолично уменьшил начинку, его несильно хлопнуть должно было.

— Старик жив еще, — осторожно вклинился в разговор первый, вошедший в дом.

— И будет жить?! — внезапно заинтересовался Шеф.

— Не будет, — хмыкнул первый. — Хребтину он себе поломал по старости лет, похоже, и башку пробил. У них кости слабы, у дедов этих. Наверное, и не очнется уже.

— Мне этот дед живым был нужен! — снова заорал Шеф на командира. — А теперь вон в луже крови так живописно валяется! Уменьшал он! Не уменьшал — чхать я хотел. Я тебе задание дал, ты его провалил как сопляк! Тоже мне, служба военной безопасности! Тебе сопельки не утереть?!

С этими словами мужчина внезапно очень точным движением выхватил из подмышечной кобуры семимиллиметровый ПСС и, не задумываясь, выстрелил командиру в ногу. Пистолет выпустил пулю почти бесшумно, только щелкнул затвор, и командир свалился как подкошенный. Стихшие было стоны первого раненного, подхватил второй.

— И ни хрена ты не получишь! — наступив ботинком на руку раненного, который тащил с пояса Макаров, процедил сквозь плотно стиснутые зубы Шеф. — Вот как работать надо было. Тихо и точно!

Он нагнулся, вырвав оружие из ослабевших рук, и, сунув его в карман куртки, подошел к старику, из-под которого по полу медленно растекалась черная, густая лужа.

— Что-то сделать, Назур? — поднимаясь, спросил первый. Он был худощав и бледен, на его резко очерченных скулах выступил нездоровый румянец испуга.

— Дом обыскать. Просмотреть все записи, если имеются. Сопляка найти. Живым. Он умрет — всех на кол посажу. Раненных перевязать. Перенести в машину, — стал раздавать короткие команды Шеф, потирая толстую шею. Он словно бы пробежал стометровку и дышал тяжело и сипло. — Давай, Шура.

— Парня ищем! — заорал в дверь Шура и торопливо кинулся по комнатам, перешагивая через обломки мебели. Его ботинки простучали по лестнице, он долго лазил по чердаку, потом спустился вниз.

— Вот, — он потряс перед Шефом детскими брюками. — В комнате нашел. Там и еще кое-какие вещи имеются, футболки, белье. Больше ничего, никаких дневников, записей. Так что не поймешь, только что он ушел или неделю отсутствует. С посудой не разобрать — тут все расколото, а то может они чашки не помыли…

Шура пнул ногой осколок раковины и внезапно нахмурился, сел на карачки и стал разгребать руками обломки, вытащил за краешек небольшой кусок фотографии.

— Это что? — заинтересовался Шеф.

— Семейная фотография. Остатки, — Шура протянул Шефу карточку.

— Мать твою, пол лица отхватило! — зарычал разъяренный мужчина. — Ну что за день сегодня?! А могли бы в лицо узнать! Искать вторую половину! Живо! И окрестности обыскать. Давайте! Давайте, лентяи!

Развернулся на каблуках и, пнув в сердцах лежащего на полу и притихшего было командира, вышел на улицу.

— Нелюдь, тебе может пива налить свежего? — бармен с опаской обошел старого рыжего пса, славившегося своим подозрительным и злым нравом, и подсел к последнему посетителю.

Был ранний, предутренний час, когда небо на горизонте уже разбавилось серостью, но солнце еще не показалось из-за леса. К этому времени все посетители, даже самые стойкие, уже расходились, допив остатки своей выпивки, расползались по наполненным мраком грязным улицам окраин, утопающих в весенней вязкой жиже. Ночи все еще были холодны, и через полуподвальную форточку тянуло с улицы ледяной влагой и тяжелым глинястым запахом земли.

Но Дима Нелюдимый никуда уходить не собирался. Бармену порой начинало казаться, что человек этот и не спит вовсе, и не ест, живет на этом самом пиве, которое бармен исправно наливает ему каждый вечер. Столько, сколько захочется и совершенно бесплатно.

Бармен очень любил этого внимательного, необычайно проницательного человека; к нему тянулись все, кто понимал толк в людях, но Нелюдь немногих подпускал к себе близко, на вопросы чаще всего отмалчивался и лишних знакомств не заводил. Был он уже много лет завсегдатаем бара Белое Озеро и только улучшал его репутацию, никогда не бузил, ничего не требовал. Это благодаря ему Белое Озеро прослыло самым спокойным заведением в округе — пока Нелюдь сидел за дальним столиком, никто не осмеливался ни воровать, ни продавать нелегальные химикаты или оружие, за факт продажи которого мог здорово поплатиться перед крышей сам бармен. Драки прекращались сами собой под его пристальным взглядом; стоило Нелюдю подойти и споры затихали, а спорщики норовили побыстрее выпить чего-нибудь покрепче и побрататься, пока боком не вышло. От его глаз не могло скрыться никакое непотребство, мелкие воришки исчезли почти сразу, стоило Нелюдю переговорить с пойманным. И в баре наступала благодать. Заведение богатело, и бармен уже раздумывал о том, чтобы открыть второй бар, но понимал, что таким успешным ему не бывать, потому что Нелюдь в городе всего один и никогда второго такого не будет. А когда-то он не хотел пускать этого человека к себе, потому что за ним всегда таскалась эта старая и ворчливая собака! Каким же он был дураком! Когда этот пес перехватил руку с пистолетом, направленным на бармена, он перестал плохо думать о собаках и особенно об этой собаке Нелюдя.

Вот почему бармен всегда наливал Нелюдю бесплатно. Но главное, что ценил бармен в этом человеке, так это то, что с ним можно было поговорить, а можно было помолчать. И последнее было особенно ценным после тяжелой трудовой ночи, за которую он умудрялся сделать двойную прибыль, если сравнивать с аналогичными заведениями в округе.

А ведь Нелюдь появился в Малаховке давно, — думал бармен, глядя на хмурого мужчину, который с видимым интересом разглядывал свой легендарный нож. Он этот тяжелый охотничий нож метал за двадцать шагов и втыкал туда, куда целил на целую фалангу пальца. А иногда и глубже. И куда как неприятнее. Ему много раз предлагали выкупить оружие, но это когда постарше. А был помладше — лет шестнадцать ему было, когда приехал чужой, заросший бородой мужик, привез и оставил мальчишку без денег и жилья — так тогда отнять пытались. Тогда еще Малаховка не городом была — так, большой деревней на пятьдесят четыре дома. Теперь в Малаховке все свое есть — гидроэлектростанция, магазины, бары, канализацию вон хотят нормальную в будущем сделать и воду в дома, наконец, провести. Тогда вообще лафа будет. А так, свет по ночам горит? Горит! Тепло есть? Есть! Что еще для жизни надо. А условия со временем улучшатся. И тогда будет у нас как в столице, ведь структуру мы уже организовали: милиция есть, скорая. Правда, на велосипедах пока, но все это поправимо. Хорошо, что не на лошадях, — улыбнулся бармен своим мыслям.

А ведь не отдал Нелюдь ножик свой, защищался как волчонок, мальчишка против двоих мужиков. Они от него с криками бежали, но сначала чуть не убили вовсе. Кто знает, что там произошло? Никто ведь не пошел посмотреть или защитить, хотя все знали, что убивать мальчонку будут. Никому тогда до этого дела не было. Чужак, он и есть чужак, что малый, что большой. Бармен потом очень часто жалел о своем равнодушии. Право же, он не нашел в себе достаточно желания или благородства, а следовало бы. Дима был хорошим человеком, и бармену уже тогда стоило понять это и приложить малое усилие, чтобы выкупить у Дьявола свою душу. Но он упустил такую возможность и подросший Нелюдь, придя к нему в бар, стал исправно спасать и радовать его. Бармен был по уши обязан Нелюдю и его псине, и не знал, чем может отплатить им. Чем платят за покой, за процветание, за жизнь, наконец? Неужели в этом мире и вправду за все платят деньгами?!

Только Нелюдь деньги почти не брал. Пожимал плечами и говорил, что ему этого добра не нужно. Это при том, что у него не было своего дома, не было ничего, к чему он мог бы идти. Бармен скромно полагал, что парень спит на помойке или где-нибудь в подвале, но от Нелюдя к удивлению всегда пахло не потом и грязью, а чем-то вполне чистым; он всегда был опрятен и выбрит.

Бармен усмехнулся, в мыслях возвращаясь к городу с его преображением. За последние годы многое сделано во благо. Все же, как люди теперь живем. А кто остался? Только те, кто не смог уйти. Или те, кому погибшая родина дороже чужого края. Или те, у кого не было другого выбора. Интересно, Дима Нелюдь мог уехать прочь? По своей ли воле он здесь?…

— Тебе налить еще пива, Нелюдь? — тронув задумавшегося мужчину за руку, спросил бармен.

Глава 2. Настоящее

— Тебе налить еще пива, Нелюдь? — тронув меня за руку, как-то виновато спросил бармен, и я очнулся от невеселых мыслей. Жизнь, она ведь как? Мордой об стол приложит, а ты ей что «спасибо», что «за что?» — все одно, свою линию гнет и не робеет. А порою так хочется поспорить с нею! А еще больше хочется порою изменить прошлое. Но ведь ничего не изменится. Было то, что было, и это прошлое не переиграешь, можно его только переосмыслить.

Тяжелые настали у меня времена. Полный разлад с людьми и с самим собой. Ничего не осталось. Я был никем, я не умел брать деньги и ту, что ушла от меня два дня назад, это не устраивало. Но ведь она не сказала мне ни слова. Просто ушла. Просто. И опять я один. И никто ничего наверняка про меня не знает. А та, что ушла, забудет обо всем, ей нет смысла разбалтывать о Диме Нелюде всякие сплетни. Он ведь и человеком-то не был, потому что не имел благ, был наивен и глуп. Так, наверное, она думала. А то, что у Димы Нелюдя есть квартира, с которой он, дурак, не знает что делать… и то, что квартиру эту подарил ему подрядчик за спасение его несовершеннолетнего сына… от лейкемии…

Я вздохнул.

— Нет, Пасюк, хватит с меня сегодня. Налился я полон, устал как черт. Сейчас еще сигаретку выкурю, с тобой минутку посижу, и пойду спать.

— Ну, давай вместе покурим? — предложил бармен, улыбнувшись. Он тоже устал, но рядом с этим человеком усталость куда-то девалась, отступала прочь, и так хотелось посидеть еще чуть-чуть и помолчать. Или поговорить. Каждое утро он ловил себя на мысли, что не хочет отпускать Нелюдя от себя, боится, что он может не вернуться. Да боится не за него, за себя. Что больше не придет Нелюдь в бар и не будет его личным ангелом-хранителем.

Порою, ему в голову приходили странные мысли, но всякий раз он отметал их, потому что это было сущей глупостью — его тянуло ни что иное, как скрытая сила Нелюдя. Рядом с этим человеком любому было уютно и спокойно.

— Слушай, а сколько лет скотине твоей будет? — он опустил глаза под стол на пса.

— Другу, Пасюк, другу, — настойчиво поправил я бармена. — Не скотине! Он не только тебе, и мне не раз жизнь спасал. Еще с самого детства начиная, с его молодости. Ну и я ему тоже. Знаешь, я даже точно не могу сказать тебе, сколько ему. Лет шестнадцать, наверное, а может больше, но все еще тянет. Я ведь в Малаховке уже черт знает сколько живу с вами. А пес стар совсем, как столетний дуб! Стал пень пнем, ворчлив, ленив и привередлив. Дождь — так кости болят, идти куда-то и то не всегда хочет, только если ему скажешь, куда мы идем. То ли как ребенок, то ли вовсе как человек. И ведь все понимает, да, лисья морда? — я нагнулся и потрепал пса по загривку. Лис засопел недовольно — я потревожил его сон. — Впрочем, я его ведь тоже понимаю.

— А может ему это, поесть чего дать? — оживился Пасюк. — Или попить воды?

— Да ладно, переконтуется, — я улыбнулся уголком рта. В сущности, Пасюк был неплохим человеком, но барыгой той еще, деньги любил и жил ради них и своего любимого детища — бара. Я вовсе не осуждал его. Что же, человек не может что-то в этой жизни любить что ли, кроме незыблемых идеалов? Да таких дураков, вроде меня, в мире по пальцам посчитать. В смысле, дураков, вроде деда, воспитавшего меня таким идиотом. Впрочем, я порою начинал сомневаться, что дед воспитывал меня по своему образу и подобию. По мне, так он воспитывал из меня спасителя человечества, но где-то ошибся или перестарался. Чтобы вырастить доброго человека, самому надо быть добрым, а так нечего и пытаться. Недаром ко мне эта кличка привязалась — Нелюдь. Сделали из меня Нелюдя.

— Может, ты сам голоден? — снова вклинился в мои мысли Пасюк. Сегодня он не хотел молчать со мной, он хотел поговорить.

— Что? — от неожиданности переспросил я с изумлением.

— Ты все пиво у меня лакаешь, может тебе поесть чего сварганить? — немного виновато пояснил бармен.

— Например? — еще больше удивился я.

— Яичницу хочешь? — на полном серьезе спросил Пасюк. — У меня яйца свежие есть, я для жены три десятка купил у бабульки одной. Всегда у нее покупаю, желток яркий…

— Ай, Пасюк, ну что ты, в самом деле? — одернул я бармена.

— Ну не хочешь, не надо, другого ничего у меня нет.

Я пристально посмотрел на бармена и тот, поникнув, сказал:

— Я же из лучших побуждений, ты ж всю ночь не жрамши, но это как хочешь. Ты мне скажи лучше, откуда у тебя во взгляде столько сарказма?

— Наверное, из глубины души, — отозвался я, закуривая. — А за заботу спасибо.

— Правильно, — внезапно вспылил Пасюк, — раньше о тебе заботиться надо было, когда мал был, а теперь ты и сам о ком хочешь позаботишься! Только благодаря тебе живу и процветаю. Скажи мне вот честно… я давно тебя спросить хотел, да не решался, не друг я тебе, хоть и жалею…

— Спрашивай, — я отвернулся, глядя в сторону двери. Оттуда неотвратимо наползала тревога. И чья-то сухая беда. Еще только предчувствие. Еще есть время, но не так уж и много. И очень хочется прямо сейчас встать и уйти от этой беды, чтобы не коснуться ее, чтобы не знать. Но нельзя, потому что Пасюк попросил ответа. — Все, что обо мне говорят, ложь.

— Ага, я сам знаю, что ты человек, а не чудовище, что детей не ешь и управлять людьми не умеешь. Ну, во всяком случае, так как об этом рассказывают. Я о другом хотел тебя спросить, да боялся спугнуть. Ты мне скажи, почему именно мой бар выбрал, почему упорно просился внутрь, когда я орал на тебя и на твою… твоего друга, что бы вашего духа здесь не было?

— А мне твое отношение к людям нравилось, — усмехнулся я, вспоминая молодость. И детство. И деда. — Ты себя, Пасюк, выше других не ставишь, а я, когда в Малаховке появился, только такого человека и искал. Чтобы не выдал и не продал.

— Кому? — опешил бармен.

— А кому надо, — усмехнулся я. — Меньше знаешь, целее шкура. Так что не задавал бы ты мне лишних вопросов. Одно верно, что про меня говорят: опасный я человек и дружбу водить со мной опасно. А ты жалеешь, что не друг мне.

— Порою шкурой проще пожертвовать, чем друга продать, — тихо сообщил Пасюк. — Ты вот не убийца, не преступник, я уверен, а скрываешься у нас. Не секрет для знающих, что не хочешь, чтобы тебя лишний раз видели или вспоминали, да не получается. О тебе все знают и часто вспоминают. Так, может, мне все же скажешь, почему? От чего бежишь, от кого прячешься? Да я может помочь тебе смогу! Связи у меня есть, если серьезно что, я походатайствовать могу…

Он натолкнулся на мой пристальный взгляд и замолчал, а я смотрел на него и думал о том, что вот он еще один человек, который того гляди обожжет себе ладони о тот свет, который по несправедливости мира исходит от меня. Я был бы рад стать черным и незаметным. А выходит наоборот: я вспыхиваю и сгораю, а они, дураки, считают, что я освещаю им путь.

— А еще тебя, несомненно, интересует, откуда у меня на шее такой уродливый шрам, который я прячу под платком, — медленно докончил я за бармена. — Они и вправду ведь думают, что скрываться могут только убийцы и мародеры. И, что самое ужасное, презумпция невиновности никогда не работал в стремительном мозгу простого человека. Если все очевидно, зачем доказательства?! А есть и такие, которых настораживает неопределенность. На меня ведь в последнее время почти полгорода роет, ищет, к чему бы придраться, за что бы меня в каталажку подвальную швырнуть, да допрашивать с пристрастием и особым ожесточением…

— Ну, зачем же сразу так, — пробормотал Пасюк, но я не обратил на его слова внимания.

— А раз роют, раз уже точат клыки, выискивая повод, значит, уеду я скоро и тебе меня не удержать. Хоть и прижился я тут, хоть и спокойно мне было в Белом Озере не меньше, чем тебе. Даже когда бандюки твои завалились, и ты умолял меня о спасении. Я ведь и не собирался уходить как остальные. Я помню твой взгляд, просящий, полный отчаяния. Эх, Пасюк, ведь обидел ты меня тогда, ведь много лет уже знались, а ты решил, что я брошу тебя…

— Их было шестеро! — внезапно разозлился бармен. — Я знал, что ты ненормальный, но один на шестерых! Я был уверен, что тебе это не по силам.

— И все равно просил, — хмыкнул я.

— Да! Своя жизнь всегда дорога! — резко ответил бармен. — Особенно, когда ее намериваются абы как загубить, ни за что-то, а за какие-то там деньги! Обидно, понимаешь?! Лезть с гранатой под вражеский танк — одно. Или, скажем, идти добровольцем на Станцию разбирать и засыпать реактор — это тоже дело, ради которого жалко, но можно погибнуть. Потому что во благо! А это что?! Просто так из-за крыши, которая мне с тобой ни в лоб, ни полбу не нужна?! Из-за валюты вшивой кровью умываться?!

— Умылся тогда, — тихо проворчал я. — Оба умылись. И своей, и их. И бар весь твой умыли. Спасибо еще, не стал просить помогать тебе с телами, а то я бы тебя к черту послал.

Я потушил сигарету в пепельнице, полнившейся ночными окурками, и закурил новую. Разговор, хоть и неприятный, был еще не окончен, а я не привык останавливаться на полпути.

— Как вспомню, так вздрогну, — бармен как-то неловко почесал бок и скривился.

Тот вечер на всех оставил борозды. Благо, Лиса не задело, хотя именно он прокусил руку с пистолетом, направленным в сторону Пасюка. Я прекрасно помнил рык пса, треск выстрела, крик бармена и свое хриплое дыхание, когда я, выжигая из тела все силы, творил невозможное. Мы с псом за четыре секунды уложили шестерых бандитов. Всех шестерых замертво. И сами чуть не полегли рядом. Бармен — с дырой в боку, я — с колотой раной в груди.

Было. И драки были. И еще раны, которые остаются на теле уродливыми отметинами человеческой глупости. Всегда так — сначала сделаешь, потом удивляешься и думаешь: а стоило ли?

— Я долго еще потом пол оттирал, — медленно проговорил Пасюк. — Мне все казалось, он грязный. Ты тогда ушел, шатаясь, сказал, что тебе врач нужен. А я вот совсем забыл, что меня тоже задело, взял швабру и тер пол, одно ведро воды сменил, второе, а пол все грязный. И все пахнет кровью. И смертью, — он понизил голос до шепота. — Смерть пахнет по-особенному. Я слышал байки от ходоков, странников и юродивых, они все как один говорят, что в Припяти запах особый. Смерти и призраков. Я все смеялся. Да какие призраки в Припяти?! Какая смерть?! Запах у смерти разве что тухлятины! Но потом понял — не врали они. И вовсе не дурочками были, это я дурачок. Я все тер пол, а на нем все новая кровь. И запах. Чуть погодя я в себя пришел, понял, что это уже моя кровь… Чуть не помер, короче, от шока, идиот. Не привык я вот как ты…

— А, думаешь, я привык убивать?! — мой голос неожиданно зазвенел негодованием. — Это ты меня научил убивать! Это у тебя под крылом я отнял первую человеческую жизнь. И вторую. Никогда! Слышишь?! Никогда я не убивал раньше. Только дарил жизни. А тебя бросился спасать. И после этого ты неуверенно бормочешь, что жалеешь, будто не друг мне! Друзья тоже разные бывают, дружба не всегда в словах и смехе, ты, старая баровая крыса! Дружба, так же как и любовь, она в поступках, понял?! И вообще, шел бы ты к черту со всем этим! Шрам у меня на шее — с детства. Я тогда мальчишкой был, когда в лесу на кабаниху налетел! Здасьте, приятная встреча! А у меня защитники — собака и нож отцовский, только что дареный дедом моим покойным в тот же день убитым бандитами. Думаешь, из схватки с кабанихой целым выйти можно?

— Живым не выйдешь, — осторожно сказал Пасюк, чувствуя, что после бессонной ночи я на взводе.

— А мы вышли с Лисом. Живыми, пусть и не целыми. И не спрашивай меня больше о том, почему я скрываюсь. Не из-за долгов или баб, не думай. У меня свои счеты с жизнью. Если спокойно жить хочешь, не спрашивай.

Я успокоился. И чего это я так вспылил? Прошлое — самое мое больное место. Особенно теперь, когда Она ушла. Мы, мужчины, все же зависим от женщин. Особенно, если мы искренне полагаем, что нас любят. А потом оказывается… и так обидно, и кажется, что тебя предали. Наверное, так со всеми.

— Насолил, значит, кому-то, — гнул свое Пасюк. — Что-то знаешь, чего другие хотят знать.

— Умный ты больно, — равнодушно фыркнул я, пожав плечами. Разговор заканчивался. Ко мне пришли. — От ума, знаешь, тоже много горя бывает.

В этот момент тяжелая железная дверь отварилась и в бар заглянула женщина с покрытой выцветшим платком головой. Ее глаза и нос были красными, и опухли от слез. Она смотрела по сторонам дико, и в первое мгновение мне показалось, что настигшее женщину горе лишило ее рассудка. Ее движения были нервными и рваными, она шагнула вперед, пересиливая страх, потому что надежда все еще жила в ее душе. Отпустив дверь, она схватилась за край юбки и, неприлично поддернув ее выше колен, стала истерически комкать подол. У нее были очень худые руки, на пальце я заметил врезавшееся в кожу кольцо. Чья-то жена. Интересно, почему же не мужчина пошел ко мне говорить, почему послал ее?

— Это вы Дмитрий Васильевич? — неожиданно хриплым голосом спросила женщина, приближаясь к нам маленькими нетвердыми шажками.

— Он это! — отозвался за меня бармен. — Нелюдь он и все тут! Чего тебе от него надо, девка?!

— Чем я могу вам помочь, Катюша? — спросил я ласково, поднимаясь с места и выпуская в пространство между нами плотное облачко сигаретного дыма. Не очень то вежливо, но так я лучше вижу. Туман помогает разбить некоторые границы, о существовании которых большинство людей даже не подозревает. Те самые, которые делают нас слепыми, как новорожденные котята. И такими же глупыми, незнающими мир и самих себя…

… и я вижу…

Рыжий лес. Бескрайняя выжженная радиацией пустыня. Сосны первые откликнулись на ее прикосновение, сгорев дотла.

Экскаватор валит ржавые сосны, их прямые мачты с треском и шуршанием падают на землю, создавая завалы, а огромный механизм сминает их гусеницами, вдавливает в почву. И уже стоят на подступах машины с песком и землей, чтобы засыпать ржавую усыпальницу и посадить поверх новые деревья.

Я знаю, что эти сосны полны смерти.

Пустота. Вокруг темно и тихо, нет ни единого звука, словно в склепе, потому что я чувствую вокруг себя стены. Я напрягаю зрение, но ничего не вижу, зато начинаю слышать тихий детский плач и что-то еще, словно шорох или шелест. Я чувствую кожей излучение, текущее ко мне со всех сторон, его прикосновение обжигает страхом и болью. Меня начинает поташнивать то ли от страха, то ли от смертельной дозы излучения. От страшного прикосновения рыжего леса, о котором я знаю столько баек и легенд.

Я опустил глаза вниз, выискивая уголек сигареты. Я знаю, что он где-то здесь. Надо непременно вернуться, вспомнить, что я стою в баре у столика, а рядом со мной сидит Пасюк, который до сих пор не верит в нашу дружбу, и стоит заплаканная женщина Катерина, которой, наверное, двадцать пять или двадцать шесть. Но горе истерзало ее лицо морщинами, а нелегкая жизнь одинокой женщины стерла все детские грезы и фантазии. Где же твой муж? Почему ты все еще носишь кольцо, хотя его уже давно нет?…

Я обязательно должен вернуться или через несколько минут мое бездыханное тело упадет на неровный пор бара. Уголек сигареты — мой маяк. Моя надежда на счастливое возвращение, мое воспоминание обо мне самом. Каждый уход в видение — риск. Правда никогда не давалась легко.

Комната расплывается перед глазами, я вижу кровавый след в воздухе — это сигарета, которой я умышленно вожу взад-вперед. И я уже слышу не плач — голос женщины, которая тихо и как-то через силу говорит мне:

— Моя дочь упала в яму… Как вы узнали мое имя?

— Я много чего знаю, Катерина, — я распрямляю спину, слегка поворачиваю голову до щелчка шейных позвонков. Этому фокусу я научился относительно недавно. Производимый костями сухой звук, сопровождаемый легким, тянущим ощущением у основания черепа, помогает полностью прийти в себя, закрепляя сознание «здесь» и «сейчас». — Продолжайте, — я приветливо ей улыбаюсь, но это лишь способ подбодрить женщину. Меня по-прежнему немного тошнит, на коже ощущается неприятный жар, и я уже почти понимаю, что произошло на самом деле и что мне предстоит сделать.

— Моя дочь и сын, — трясущимся голосом закаркала женщина, — сбежали из дома к атомной Станции. Они думали, что им врут, решили сами увериться, что на Станции нет ничего страшного.

Она говорила, а я все думал о своем видении. Ржавый лес. Рыжий лес. Лес смерти. Как его только не называли, а смысл один. Когда произошел взрыв и все вокруг стало зараженным, эти сосны впитали в себя львиную долю радиоактивных радикалов. Этот лес стал опаснее воздуха, и даже земли вокруг, потому что всасывал в себя все подобно губки. И стремительно краснел. Хвоя осыпалась ржей, и люди взялись захоронить проклятые деревья, тем самым, отправив все радиоактивные вещества в почву. Что же делать, мы не умели ни тогда, ни сейчас бороться с эдакой напастью! Недавно я слышал, будто на захоронении уже давно вырос новый смешанный лес, но не очень то верилось, что все это надругательство прошло для земли незаметным.

— Говорили, — продолжала женщина, неловко переминаясь с ноги на ногу и комкая подол платья, — что там уже давно безопасно, а они…

Лис нехотя поднял голову, оглядел женщину и, посчитав ее безобидной, снова с грохотом уронил голову на пол.

— Мозги не вышиби, — ехидно посоветовал ему бармен, и я бросил на Пасюка короткий взгляд. Неужели ему все равно?! Но нет, он просто пытается скрыть за насмешливостью свою нервозность, ему не по себе.

— Оленька провалилась под землю и не могла выбраться, — совсем тихо сообщила Катерина, — и тогда Сашка, сорванец, полез за ней. Дрянной мальчишка! Он всегда ее науськивал и теперь потащил на Станцию. А там, в пустоте между прогнившими бревнами радиация. Их обоих все рвет. И кожа красная. Ночью пришли, как он ее донес не знаю…. Оленька без сознания.

Женщина еще что-то пыталась сказать, но слезы задушили ей горло, она захрипела и залилась слезами.

— А чего ты к нему-то пришла? — сдавленно спросил Пасюк. — Он же вышибала мой, не волшебник и не господь Бог! О нем болтают всякую чертовщину, так то неправда все.

Женщина отпустила подол и подняла руки к лицу. Так и осталась стоять, поникнув, а из-под рук по подбородку текли слезы и капали на грубый серый свитер, оставляя на нем черные пятна.

Я потушил окурок в пепельнице и шагнул к женщине:

— Не все, что болтают, вымысел. Спасибо за пиво, Пасюк, пойдем мы, — я слегка толкнул Лиса ногой в бок, но он не торопился вставать.

— На два слова, — бармен цепко схватил меня за запястье и настойчиво потянул к стойке. Лис, посчитав подобные действия фамильярностью, предупредительно и довольно угрожающе заворчал, не отрывая головы от пола.

— Цыц, лисья морда! — на всякий случай приказал я и отошел с Пасюком в сторону. — Чего тебе еще надобно, крыса пивная?

— Ты с ума сошел! — полушепотом напустился на меня бармен. — Нельзя лезть в такие дела!

— Это почему же нельзя? — усмехнулся я невесело.

— Ты же не всесилен! Нельзя! Себя погубишь! С радиацией шутки шутить не стоит! Я ведь знаю тебя, смотрел не раз на твои дела. Ты решил помочь им и ничто тебе не помешает, но сам ты от этого сдохнешь! Это же уму непостижимо, чтобы не понимать таких простых вещей! Это же ведь … это будет… — он запнулся от возмущения.

— Чудо будет, да? — равнодушно спросил я.

— Да! — рявкнул Пасюк, но тут же понизил голос. — За чудеса плата не меряна!

— Вот значит как, ошибся я в тебе, — пробормотал я. — Двое детей важнее меня, всем это ясно, как то, что наступает рассвет.

— И мне понятно! — Пасюк внезапно отвернулся, словно бы не хотел, чтобы я видел его лицо. — Но ведь тебя, дуралея, жалко. Привык я к тебе, а умрешь… Не делай этого, Нелюдь. Я чем, может, помочь могу?

Я молча покачал головой и, хлопнув Пасюка по плечу ладонью, подошел к женщине. Слезы матери — это плохо, нельзя такого допускать.

— Пошли? — спросил я у Лиса. Тот закряхтел будто человек, у которого болят суставы и, наконец, грузно встал. Катерина торопливо засеменила прочь из бара показывать дорогу. Я задержался всего лишь на мгновение:

— Удачи тебе, Пасюк.

— И тебе не болеть, — не поворачиваясь, отозвался бармен.

Вздохнув, я шагнул к двери.

Они как-то чересчур ловко разминулись в дверях. Вошли одновременно в узкий проем, не задели друг друга, не помешали. Загородили выход, лишив меня всякой возможности сбежать, и наставили короткие, черные, модернизированные двенадцати зарядные Макаровы — самое распространенное девятимиллиметровое оружие, которое, к тому же, довольно легко достать у перекупщиков. Как, впрочем, и патроны к нему.

Я замер и пес, медленно плетущийся следом, ткнулся твердой лобастой головой мне под колено.

— Цыц, лисья морда, — тихо сказал я. Еще не хватало, чтобы пес бросился под выстрелы, которых вполне еще можно избежать. Слишком внушительно выглядели эти двое. Оба были плечистыми, но не перекаченными, одетыми в черные, не замаранные грязью пиджаки, какие редко увидишь среди бедноты, которая преобладала в округе. Уж больно тяжелые условия жизни были здесь, чтобы иметь такую одежду. Мужчины явно пришли сюда не пешком и уж точно не на велосипеде приехали. Вели они себя очень сдержано, смотрели внимательно, но без угрозы и я сразу заключил: профессионалы, знающие, зачем сюда заглянули. Чьи-то исполнители.

— Нелюдь, — утвердительно сказал тот, что стоял от меня по левую руку и казался чуть ниже второго. Он был коротко стрижен и единственное, что не вязалось с его образом аккуратного телохранителя — это двухдневная щетина. — С нами пойдешь.

— С чего это? — удивился я, все внимательнее вглядываясь в лица мужчин. Похожи, ой как похожи. Уж ни братья ли. У кого на услужении у нас братья ходят? Не знаю такого. Кто может содержать подобных бычков, кому нынче такое по карману? Ну и вопросик! Я знаю немногих богатых боровов… Да, ну и вопрос!

Впрочем, я не испугался этих двоих, особой угрозы с их стороны я не ощущал, они пришли говорить, а не убивать меня. Еще я сразу определил для себя, что это не те люди, которые убили моего деда. Как? Внутренним чутьем и полузабытыми воспоминаниями. Мне ведь никто не мог помешать сбежать от Макара. Он даже не знал о том, что я все же вернулся к деду, наперекор его прямому приказу. Он не стал от меня ничего таить и сказал, что если дед отдал мне нож, его больше нет в живых. Объяснил, что за мной охотятся страшные люди и что я обязан от них скрываться, если хочу жить. Конечно, я не поверил в смерть деда. И до самого последнего момента все эти слава казались мне неуместной игрой или шуткой. А, может, я знал, подходя к разгромленному дому, что уже ничто не изменить, но не хотел в это верить. Этого просто не могло случиться, вот и все!

О, нет, я не плакал, и даже не стал совершать глупости. В пораненном взрывом доме уже так пахло разложением, что меня вырвало еще на пороге. Я не смог зайти внутрь и с крыльца смотрел на безжизненный, какой-то набухший труп, над которым жужжал бешенный, одуревший от счастья рой мух. Я глядел на гильзы на полу и на осколки своей жизни и даже не мог плакать. Мне виделись люди и слышались голоса, но тогда я не отдавал себе отчета в том, что видел.

Потом. Все потом.

Я развернулся и медленно пошел прочь. Я мечтал о встрече с медведем или кабаном, а Лис, чувствуя мое отчаяние, тихо поскуливал, то и дело тыкаясь мокрым носом мне в ладонь. Мне было тяжело дышать, и я сорвал опостылевшую повязку, которую заботливо наложила мне на пораненную шею жена Макара, я рвал горло, которое сдавило комом не вытекающих из глаз слез, и по шее из потревоженной раны покатились красные дорожки. Я так надеялся, что запах крови привлечет хищников, но ничего так и не произошло. Через день Макар съездил к нам в дом и похоронил деда. Так все и было…

— Лысый долг с тобой обсудить хочет, — внезапно сообщил мне мужчина, — устал он ждать, когда ты сам придешь.

Ах, Лысый! Ах, долг! Во, недотепа! Все ему неймется, неблагодарная он скотина. Лишь бы ободрать человека до нитки, и плевать на то, что между нами были совсем другие долги. Но! Кому я должен — всем прощаю, и новый договор заключаю, ненасытная ты харя!

— Долгосрочный у нас с Лысым договор был, — процедил я сквозь зубы. — Шли бы вы отсюда, ребята, пока кости целы и овцы не разбежались.

Проигнорировав мою угрозу, мужчина сообщил:

— Правила изменились и Лысый хочет, чтобы ты долг сейчас отдал. У него, знаешь ли, свои правила и по праву сильного он вполне может их менять!

— Это его трудности, — я равнодушно пожал плечами. — Денег все равно сейчас нет, и в ближайшее время не будет, так ему и передайте. Как срок уговора придет, я непременно принесу ему все.

— Если денег нет сейчас, то отдашь натурой, — внезапно хохотнул второй мужчина, показав ряд ровных, желтоватых зубов. — Окажешь Лысому одну услугу и будете квиты — гуляй себе на все четыре стороны, пока пятки не сотрешь.

— Нет, ребята, так дела не делаются! — нахмурился я. — Будем решать спор силой?

— Может вы из бара того?! — повысив голос, предложил Пасюк, и я краем уха услышал, как он там шебуршится за стойкой, явно достает ружье. Крыса тыловая, ведь не бросил… похоже.

— Что ж, — сощурился первый, игнорируя бармена, — можно и силой. Только не взыщи потом, если лишняя дырка в тебе появится. Нам Лысый велел тебя живым привезти, но ничего не говорил про то, чтобы целым и невредимым!

Я улыбнулся, и в глазах у обоих мелькнуло сомнение, но было уже поздно. Право же, не следовало мне угрожать, надо было либо отступать, либо нажимать на курки. Ненавижу, когда мне начинают угрожать. Я становлюсь очень опасным. Вот и сейчас я расслабил плечи и шагнул вперед, на черные дула пистолетов, под их неумолимый и смертоносный взгляд. Предметы — стены, обстановка бара — размазались, поплыли, это я на долю секунды опередил мгновение. Обеими руками я схватил мужчина за горло и хорошенько приложил затылками к косяку, при этом услышав глухие и довольно громкие удары, почти слившиеся в один. Через мгновение об пол грохнули пистолеты, выпавшие из ослабевших, ставших безвольными рук. Тела медленно соскользнули по стенам следом.

— Страшный ты человек, Нелюдь, — протянул Пасюк, опуская помповое ружье и берясь за белое вафельное полотенце и стакан. — Сколько смотрю, как ловко ты их, и все страшнее становится. До жути. Точно Нелюдь и скорости у тебя нечеловеческие. А это, — отвечая на мой насмешливый взгляд, — чтобы успокоиться.

И принялся усердно натирать стакан.

Я одной рукой оперся о стену, прикрыв на мгновение глаза. Голова кружилась, и грудь внезапно сдавило от непомерного усилия. Ой, не легко мне давались такие фокусы, но надо же было поставить на место придурков. А то, понимаете ли: Лысый не говорил про то, чтобы целым и невредимым!

— С тобой кто вообще справиться может? — внезапно спросил Пасюк.

— Может, — проворчал я, — еще как может! Ты же помнишь, тогда у тебя и во мне дырку сделали. До сих пор как к холоду, грудь ноет.

— Так то дырка, но ты же выиграл тогда. Победил.

— Не та победа, — я нагнулся над телами и стал обыскивать их.

— Живы хоть или опять хоронить? — отстраненно поинтересовался бармен.

— Да живы, конечно! — я нашел у одного из мужчин кошелек и, заглянув в него, вытащил оттуда внушительную пачку денег. Кошелек засунул обратно. У второго вообще ничего не было и я, сняв с обоих кобуры и подобрав Макаровы, встал.

— Сохранишь все это для меня? — спросил я, водружая трофеи на барную стойку.

— Конечно, о чем речь?! — Пасюк свернул деньги трубочкой и убрал все под стойку. — А этим я конечно скажу, что ты все забрал с собой…

— Точно усек. И запомни — драка такое дело, в насилии нет ни победителей, ни проигравших. Есть только мертвые и выжившие. Глупо это все.

Я развернулся и вышел из бара, оставив бармена обдумывать мои слова. Лис, обреченно вздохнув, последовал за мной. Все это время он стоял там, где остановился и, повинуясь моему приказу, не проронил ни звука.

Бармен проводил Нелюдя удивленно-восхищенным взглядом. Вот ведь мужик! Немногие могут похвастаться такой железной выдержкой и равнодушием. Не убил наглецов, угрожавших его жизни! Впрочем, судя по всему, у ребят не было ни единого шанса. Зная Нелюдя, ничего удивительного. И ведь еще молодой парень, но мудрости ему не занимать. Правда что ли, победители — проигравшие, все это мура, когда на кону стоит жизнь. Ведь это же смертельный риск! С другой стороны, выходя на улицу, мы рискуем не меньше. Вся жизнь — сплошной риск. Вот ведь какое дело.

Жалко только, что Нелюдь с его псиной тут протухают, пропадают же настоящие люди. Они заслуживают большего, а как все под ту же гребенку.

Пасюк нагнулся и достал из-под стойки деньги Нелюдя, торопливо пересчитал и бросил короткий взгляд на бесчувственных мужчин. В баре ничего не поменялось и Пасюк, криво улыбнувшись, открыл кассу, которая приглушенно звякнула, выдвинув лоток с ночной выручкой.

— Дурак ты, Нелюдь, — пробормотал бармен и выгреб все деньги из кассы. — Пусть будет больше, зарплату тебе начисляю за то, что вышибалой у меня работал. Сложив деньги аккуратной стопкой, он снова пересчитал их и довольно улыбнулся. А много он зашибает, правда много. Теперь Нелюдю надолго хватит. Завтра, если Нелюдь не придет, он ему еще добавит. И еще, пока тот не вернется. В конце концов, должны же его деньги приносить пользу!

Свернув в трубочку пачку купюр и убрав их под стойку, Пасюк с кряхтением выволок бесчувственные тела на улицу, спустив обоих с высокого крыльца на пять ступеней, и запер дверь бара. Так как ночную выручку подбивать не было нужды — считай ничего не заработал — Пасюк со спокойной душей накинул плащ и вышел через заднюю дверь, отправившись домой. Спать со спокойно душой и теплым чувством, что сделал, наконец, что-то по-настоящему стоящее.

Женщина ждала меня на улице. Она диковатыми, полными слез глазами, следила за тем, как я неторопливо спускаюсь по лестнице. Ее губы подрагивали и изредка начинали шевелиться, словно она молилась или хотела мне что-то сказать.

Медленно светало. Низкие облака рассеивали свет, окутывая землю тяжелым, влажным полумраком. На улице казалось по-зимнему стыло, ветер пробирал до самых костей. Между домами было еще пусто, лишь одинокие, сгорбленные фигуры спешили вдоль серых домов.

Я подошел к Катерине и взял ее за плечи, но женщина словно меня не видела.

— Катя, — позвал я. — Не бойся, сейчас очень важно спасти твоих детей, помнишь?

Она подняла на меня глаза — я был почти на голову выше нее — и внезапно с силой прильнула к моей груди, шепча:

— Помоги, помоги нам. Я знаю, ты можешь сделать чудо! Я слышала, ты можешь воскрешать усопших так же легко, как убиваешь подонков. Помоги! Помоги нам!

— Я помогу, — отстранив женщину от себя, я слегка встряхнул ее, чтобы привести в сознание. — Пойдем и я помогу.

Она кивнула и заторопилась вперед.

Здесь, в самом центре Малаховки было чисто, стояли мусорные корзины, и уже слышались скрежеты лопат и шелест метел дворников, вышедших чистить аккуратно заасфальтированные улицы. Дома темнели молчаливыми громадам, большинство людей еще спали. Я пошел следом за женщиной мимо закрытых магазинчиков и кафе, мимо квасных ларьков и зданий администрации. На самом деле здесь царит анархия, но никто никогда не признается в этом. Есть управление, есть мэр. Малаховчане несказанно этим гордятся, но все умалчивают, что решающий фактор в городе — количество денег. Те, у кого есть деньги, единогласно принимают решения, выдвигают на рассмотрение и утверждают законы. И ни для кого это не секрет. И все об этом прекрасно знают, но закрывают глаза.

Мне-то до них всех дела нет, мне тут не жить. Меня уже ненавидит полгорода, другая половина, как и эта Катерина, слышала обо мне кучу вранья, и теперь благотворит. Надо убираться отсюда поскорее, иначе пойдут ко мне косяками такие вот страждущие, раненные, убогие и чумные, и все будут просить спасти, пожалеть, обогреть и наставить на путь истинный. А другие начнут рыть мне яму и высылать предупредителей, а то и убийц. Тогда будут гибнуть люди, как могли только что уйти в ничто две жизни. Я пожалел их, но не по доброте душевной, а потому, что с Лысым у нас уговор. Даже Уговор с большой буквы. Он дал мне денег, очень много денег на то, чтобы самый мой ценный друг мог жить как человек, мог спастись из беспросветного ада, в который мы сами превратили свою жизнь. В том, что Лысый раньше или позже нарушит наш Уговор, я не сомневался. Лысый был мне должен жизнь, но я вместо этого попросил у него денег взаймы. И он не возразил, не дал мне их просто так, нет. Он заключил со мной Уговор о возвращении этих денег. Что ж, пусть так. У меня свои взгляды на людскую скупость, на цену поступков и важность слов. Я согласился и даже был ему благодарен. Вот только беда состояла в том, что Лысый не собирался останавливаться на достигнутом. Брать деньги со своего спасителя — почему бы и нет. Теперь он захотел большего. Захотел, чтобы я оказал ему какую-то услугу. Он прекрасно знал, что у меня сейчас нет долговых денег. Конечно, к сроку я бы их получил — продал квартиру в Малаховке, все равно пора съезжать. Но я планировал прожить здесь еще месяцев шесть, а Лысый рассчитал иначе. Нет, он нашел дело на сумму большую, чем деньги, что я ему задолжал. И он не собирался упускать меня. Возможно, я был единственным, кто мог бы справиться с этим делом. Вполне возможно.

Значит, решил нажиться на мне, жадный ты детина, — думал я, проходя мимо свежеокрашенной колонки, где с ведрами уже стояли в очередь три женщины. У последней, особенно бросившейся мне в глаза, ведра были большие, ржавые, на старом, широком, с поблекшей росписью коромысле. Стояла она понурившись, опустив широкие, по-деревенски крепкие плечи и ковыряя носком калоши камешек, выбившийся из земли. Вот они, истинные жители Малаховки. Как была она деревней, так и осталась. И даром же, что понастроили кирпичных пятиэтажек, не суть важно, что провели электричество. Дело в людях, в их внутреннем развитии. Как были вы деревенщиной, так и остались. И сделали для вида библиотеку, большую, хорошую, так разве же бываете вы в ней, начали от этого больше читать?! Бред какой! Времени на это нет, хоть и в городе живем. Как выйдешь на окраины — огороды, скотные дворы, поля засеяны. А там работать надо! Огороды надо полоть, поля удобрять и окучивать, скотину пасти, кормить, доить, мыть и чистить. Вот на что время надо тратить, а не на книги какие-то…

Я иногда заходил в библиотеку. Женщина там уж больно хорошая работала библиотекаршей, читать даже не умела. Я помогать ей приходил — книги расставить, опись сделать — и всякий раз спрашивал: «Ну что, Клавдия Васильевна, много ли книжек у нас читают?» А она мне: «Ни одной не взяли за эту неделю, Димочка. Неинтересно им, что ли. А может, и правда привыкли по вечерам от усталости спать заваливаться. Я ведь тоже… так и не научилась читать, чуть-чуть совсем, только названия. А вот давеча электрик приходил, Боря такой, знаешь его? Просил у меня книгу про электричество. А я вот только и обложку-то прочесть могу, с трудом правда. Порылась — помню, что была у меня — ну и дала ему как его… Электроника предложила, он вроде полистал, а потом говорит мне — не то дала, дура старая. И ушел».

Уж я тогда смеялся. Со слезами на глазах. Сказку, говорю, вы человеку рабочему дали, как вы думаете, что он должен был сказать?…

А она и на меня обиделась.

Что с меня взять, говорит, дура же я старая! Ни черта в вашем электричестве не понимаю. И в книгах не понимаю. Вон, понаехало образованных в город, считать, писать умеют, так где же они все? Ко мне не приходят, читать не берут. И почему администрация на мое место умника какого не поставит? Да потому что за гроши эти, что мне за работу платят, никто даже в ус дуть не будет. А мне все хорошо — прибавка к пенсии. Только одиноко мне тут. Вот, ты заходишь иногда, Димочка, а так и поговорить не с кем.

Она обводила растерянным взглядом большой читальный зал с красивыми настольными лампами, и я тоже смотрел на эти новенькие, зеленые абажуры, которые должны были означать сидящих за добротными, лакированными столами читателей. Все для народа, все для поднятия культуры. И никого. И вечером всегда пусто и сумрачно, и ни одной лампочки не горит, только над столом библиотекарши. И кажется, что книги за спиной шепчутся, жалуются, что никому-то они здесь не нужны…

Так же, как и люди. Кто-то в верхах, кто-то, у кого есть деньги, преследует свои планы, а народ нужен лишь для прикрытия. Может быть, чтобы заслониться им от чего-то страшного, неотвратимо вытекающего из уродливых поступков; может быть, чтобы отгородиться им от своей совести.

Вот тебе и богатство. Везде оно — ключевая фигура. Именно поэтому я не убил исполнителей Лысого, потому что у него есть деньги, а, значит, есть и власть. Его опасно злить, он уже давно забыл, что такое совесть и правда для него есть нечто выгодное, искаженное до неузнаваемости.

Мы шли к окраинам, и я, оглянувшись на медленно ковылявшего следом за мной пса, подумал, что вот такие бедные женщины разве могут жить где-то в чистом, обеспеченном и с виду благополучном центре? Только на окраинах.

Асфальт становился все более растрескавшимся и вскоре вовсе сменился на бетонные, перекошенные от времени и движения грунта плиты. Дома стали больше двух- трехэтажными, совсем облупившимися, с ржавыми решетками на окнах и стенами, испещренными страшными, порою в два пальца толщиной трещинами. В таких домах было страшно жить. Они скрипели и шевелились по ночам, и с этим их движением сыпалась с потолка штукатурка, падали целые куски бетона, выбитые неимоверным усилием сдвигающихся стен, лопались со скрежетом старые трубы, по которым уже давно ничего не текло, рвались и искрили провода. Находиться в таких домах было опасно для жизни, и пол под ногами в любой момент мог провалиться потолком на головы жильцов снизу, но никто не уходил из этих домов. Потому что здесь всегда исправно горели электрические лампочки и грели обогреватели, но главным образом потому, что идти было некуда. Богом забытый угол мира, зона отчуждения.

Знавал я одно семейство, жившее к северу от того места, где мы сейчас проходили. У всех людей в Малаховке в жизни было неспокойно, словно это место, находящееся, если подумать, не так уж и далеко от Припяти с ее призраками и Станцией, было больше непригодно для жизни. Оно само предупреждало людей, но люди оставались глухи и безвольны. Так вот семейство это — супруги и трое детей, жили в одном из старых домов. Тогда была зима, и дом этот стонал от морозов, сдавивших стены. Все сидели по квартирам, топили печи и грелись у электрообогревателей, старались лишний раз не казать на улицу нос, потому что холода грозили его отморозить в считанные минуты. В ту ночь ничего не предвещало беды, но так всегда и бывает — вроде благополучно, а потом… как камнем с неба. Все именно так и произошло и на младшего ребенка — полуторагодовалого сынишку — среди ночи упал кусок потолка размером с футбольный мяч. И размозжил ребенку череп. С утра мать как обычно пошла к кроватке сына, обеспокоенная тем, что ребенок не разбудил ее ночью плачем, и увидела чудовищное…

И все равно жили. Боялись, с опаской смотрели на потолок, осторожно шагали по полу, страшась лишний раз не ударить в непрочные перекрытия, но жили…

Мы шли дальше, и на улице прибавлялось света. Город зазвенел стеклом, захлопал дверьми, застучал шагами, наполнился голосами и вот уже у водяных колонок выстраиваются длинные очереди, вот уже идут с лопатами мужики и бабы к окраинам. Весна берет свое, и скоро нужно уже сажать и сеять, полоть и поливать, чтобы жизнь продолжалась, не прерываясь ни на мгновение.

Замяукала под крыльцом оголодавшая кошка, залаяли возбужденные утренней свежестью собаки. Лис было вскинул голову, навострив уши, вслушиваясь в родные голоса, но потом передумал, снова понурился и поплелся дальше.

Бетонные плиты дороги медленно утонули в грязи и я вспомнил, что последнюю неделю почти не прекращаясь шли дожди, и прошедшей ночью тоже шел дождь и вот теперь все эти потоки, низвергнутые с высоты небес тем, у кого, уж несомненно, есть власть, не могли впитаться в глинистую землю; стояли мутными, тяжелыми лужами. И по этим лужам изредка проезжали запряженные толстоногим лошадьми телеги. Они месили вязкую глину, взбивали в лужах муть, превращая дорогу в сплошную серо-коричневую жижу. И лошади оскальзывались испачканными по скакательный сустав ногами и застревали телеги, и тогда возницы, ругаясь, и понося четвероногую скотину, спрыгивали в эту муть сами и вязли вместе с лошадьми, пытаясь сдвинуть утомленных животных с места.

Мы с Катериной шли под самым забором по узкой скользкой тропинке, и я, глядя под ноги, отмечал вялые, блеклые с зимы пучки травы, которые казалась сейчас такими яркими и желанными. Налетел порыв ветра, погнал по лужам рябь, заставил меня поежиться. Неуютные окраины Малаховки приводили меня в состояние уныния. Ума не приложу, как тут можно жить?!

Старые кирпичные дома закончились, начались искривленные временем избы, построенные из потемневших бревен, которые никогда не знали ни кисти, ни краски. И никогда не узнают. Теперь уже поздно, древоточцы давно пробрались в самое сердце бревен и скребутся в стенах твердыми челюстями. Теперь дерево уже не защитишь, и оно будет стоять столько, сколько ему отмерено истинным сроком. И все же эти дома куда надежнее тех трехэтажек из камня, в которых тебя окружает смерть.

Огороды и падающие заборы. Здесь нет богатых. Здесь живут те, чьей целью осталось лишь выживание. У них, я уверен, есть и мечты и надежды, но все это меркнет под гнетом повседневности и безысходности. И обещания про скорое создание систем канализации и водопровода уже не приводят людей в ликование. Им лишь бы прожить полуголодную весну и заготовить за лето харчей, чтобы дожить до следующей весны…

Я смотрел в спину Кате, которая неторопливо семенила впереди, и гадал, что за беда заставила ее остаться здесь. Муж у нее умер, и некому было вывести семью из проклятых даже людьми земель. Наверное, так.

— Вон, — она внезапно повернулась и указала мне налево, где предпоследним домом стояла добротная, неожиданно выкрашенная в синий цвет изба. — Мой дом.

Хороший это был дом, и хозяин в нем чувствовался. Быть может, я ошибся, быть может, муж не умер?

— Я все сама, — замедлив шаг, сообщила Катя. — Дом два года назад выкрасила, рамы и крыльцо. У избы поехал левый угол, так я с соседом на домкрат его подняла, да поправили мы, новый камень под фундамент поставили. И дети у меня не голодают, только бы жили!

— Все будет хорошо, — успокоил я женщину и, пройдя по узкой грязной улочке, вошел вслед за ней в узкую калитку, которая, открываясь, не издала ни единого звука. — Да поторопись ты, Лис! — раздраженно позвал я. Пес как раз задержался у ближайшего угла, внимательно внюхиваясь в незнакомый, заинтересовавший его запах. Он даже не подумал послушаться, лишь раздраженно дернул ухом, словно бы я надоел ему до самых печенок. Оставив калитку открытой, зная, что Лис никуда не убежит и вскоре подойдет к избе, я пошел к крыльцу.

Большой у нее был участок. Теперь администрация не дает таких огородов. Соток тридцать, если не все сорок. За домом прекрасный яблоневый сад, набухший молодыми почками. Да с таким садом и вправду можно всю зиму не голодать. Деревья взрослые, стволы аккуратно выбелены и никакая болезнь, никакая парша не тронула ветки. И скамейка под яблоней, тоже выкрашенная недавно, белая, с резной спинкой. И свой колодец со старым воротом и замшелым каменным краем.

А земля вокруг голая. Еще не проснулась от зимнего сна, еще не пошла яркими мазками мать-и-мачехи, еще не выпустила листки подорожника. И только одинокий воздушный змей из холщовки повис на ветке, сиротливо свесив до самой земли тонкую бечевку.

— Они все время играли с этим змеем, — улыбнулась Катя, проследив мой взгляд, и усталым движением сдернула с головы платок. И рассыпала по плечам ворох русых, отливающих пшеницей волос, которые не мешало бы расчесать. — Сашка запускал его, а Ольенька всегда бегала подбирать, если падал. А муж мой умер давно, младшей и полгода не было…

— От лучевой умер? — немного безразлично спросил я.

— От пьянства! — зло буркнула Катя. — Там Бог разберется.

— Где дети? — спросил я, поднимаясь на крыльцо и оглядываясь. Чужое прикосновение почудилось мне, чужой и холодный взгляд уперся между лопаток. Ах, ты уже тут! Ты та, которую я столько раз обманывал. Ты, наверное, свято ненавидишь меня как немногих в этом мире. Ты уже рыщешь вокруг, ожидая добычи. Великий Разрушитель, не злой и не добрый. Лишь сила, способна смести все на своем пути. Ты пришла за маленькой девочкой, но, и мальчишке осталось недолго.

— В избе. Пойдемте.

Я шагнул в темные сени, где пахло паклей и травой, где потолок был неожиданно выше, чем черные бревенчатые стены. Мы прошли по выметенным доскам, и Катя открыла низкую, обитую кожзаменителем дверь. Я остановил ее на пороге, не давая войти. Сам я тоже не стал заходить, глядя на двоих детей, лежащих на широкой родительской кровати слева от большой русской печи. Они были и вправду очень малы, девочке — лет шесть, мальчик был постарше года на четыре.

Вот ведь парадокс, — думал я, глядя на детей, — в радиации нет ничего смертельного. Да, она вызывает мутационные процессы, да, при разном стечении обстоятельств она влечет за собой раковые заболевания. Но только потому, что наш организм так относится к ней. Чувствуя радиацию, он сам начинает себя убивать, запуская необратимые, смертоносные процессы. Почему? Кто вложил в нас этот убийственный механизм? С какой целью?

— До Станции ведь далеко, — проговорил я медленно. — Как же они попали туда, Кать?

— Два дня не было, — с тоской прошептала женщина. — Сбежали наперекор моим запретам. Я все глаза проплакала, но ведь ничего не изменить! Потом Сашенька принес сестренку на руках, весь бледный такой, положил ее на крыльцо и сам упал. И все рвет его. И говорит мне, слабо улыбаясь: мама, мы блоки на горизонте видели! И в яму случайно провалились. А Оленька так в сознание и не приходила.

Пока она говорила, я впал в состояние некого транса.

Уже скоро. Они уже мертвы. У обоих кожа красная, словно их обварили кипятком. Я чувствую жар на коже.

Ржавые сосны.

— Кать, — я попятился и заметил в ее взгляд отблеск отчаяния. Наверное, она решила, что я сейчас откажусь. — Я помогу вам, — торопливо заверил ее я. — Но и мне понадобится твоя помощь. Мне понадобится твоя защита, Катя, твоя забота. Когда все закончится, я буду беспомощным, как сейчас твои дети. Мне потребуется отдых, чтобы восстановить свои силы. Сейчас мы пойдем с тобой в огород и найдем два камня размером с карамельную конфету. Эти камушки они должны забрать у меня, когда очнутся. ТЫ им это скажи, но сама не трогай ни камешки, ни меня, пока они не получат их. Камушки будут их амулетами, их пропусками в новую жизнь. Я обману смерть, заставлю тела поверить, что радиация идет им не во вред — во благо, заставлю организмы остановить самоуничтожение. Ты не должна трогать амулеты, поняла? Дети никогда не должны их терять. Объясни им, насколько это важно. Можете проделать в них дырочки и повесить на шеи — мне все равно, но никто иной не должен эти камни трогать и никогда они не должны расставаться с ними. Всегда рядом, поняла? А сейчас пойдем со мной в огород искать камни, потому что смерть твоих детей уже подобралась близко и я уверен, нам не скоро удастся найти то, что мне нужно.

Глава 3. Шаги к будущему

Все тело было охвачено огнем и так хотелось прижаться к чему-нибудь холодному, чтобы остудить это нестерпимое жжение. Мыслей не было. Какие могут быть мыли, когда нет сил? Когда мышцы не слушаются импульсов нервной системы, когда даже дыхание становится тягостным и причиняющим боль действием?

Я слышал какие-то голоса, но понять их не мог. Слышал плачь, но чувствовал почему-то счастье, и долго не мог понять, отчего же это счастье сопровождается горькими слезами. Потом я с трудом вспомнил о произошедшем, и голоса обрели для меня определенность. Я слышал смех девочки и виноватые признания мальчика. Я слышал всхлипы и звуки поцелуев, когда мать, прижимавшая к себе возвращенных мною из могилы детей, вовсе не сердясь, целовала их в послушные головки. Уж теперь то они никогда не убегут из дому, всегда будут слушать материнское слово!

Если бы я мог, я бы улыбнулся.

Дышать стало немного легче, но жар по-прежнему охватывал все мое тело, и хотелось только одного — забыться. Вместо этого звуки настойчиво толкали мой разум, пытаясь его пробудить. Я услышал шаги и внезапно зарычал, заклокотал где-то за пределами дома у самого крыльца пес.

— Пошел прочь! — заорал кто-то, но собака лишь рявкнула еще громче, угрожающе клацнув зубами. Кто-то закричал от боли, потом я услышал звук глухого удара.

— На тебе, тварь блохастая! На! Сдохни!

Пес коротко взвизгнул, и все затихло.

Я с облегчением вздохнул и собрался раствориться в этой тишине, как вдруг снова застучали шаги, и кто-то споткнулся о мое тело, лежащее в сенях у самой двери.

— Мать твою! — ахнул мужчина и мне в лицо ударил яркий луч карманного фонарика. — Это же он. Ну, ты мне за все ответишь, тварь!

В бок мне врезался крепкий ботинок, но я почти не чувствовал боли.

Зачем это? — вяло подумал я. — Кому я успел навредить? Я ведь спасал детей. За что же меня бить?

— Не трогайте! — завизжала женщина. — Он мне детей спас!

— Отвали, дура!

И снова я услышал звук удара и крики. На этот раз детские.

Они кричали: Мама! Мама!

А потом мальчик заорал, чтобы кто-то убирался из дома, и так это у него по-взрослому получилось, что меня внезапно подхватили под руки и поволокли куда-то. Мои ноги тащились по полу и цеплялись за выступы, а потом я почувствовал, что мы спускаемся по лестнице, и свет стал нестерпимым, таким же горячим, как и вся моя кожа. Он взрезал веки, и я застонал, опуская голову, пытаясь уткнуться в плечо.

— Да что с ним?! — меня тряхнули, но это было излишним и не могло ничего изменить. — Эй, ты чего, обкурился чем?

— Ты лучше спроси у него, куда он дел пушки наши. Лысый шкуру с нас снимет за два новеньких Макарова с обоймами.

— Да плевать мне на пушки! У меня в ноге дырка от зубов этой каракатицы.

— Да ты пришиб ее уже, все. Собака и собака — тупая скотина. Эй, куда ты дел наши пушки?!

Меня снова встряхнули, потом ударили по лицу, заставив безвольную голову мотнуться из стороны в сторону.

— Одно из двух: или его отравили чем, или он обкурился. Я видел такое от серой дури, эти нарики поганки белые перетирают, потом сушат, варят и отвар этот пьют. А иные, кто посерьезнее, те курят прямо сушеные поганки с какими-то добавками, так после этого становятся такими вот, растениями. Совершенно амебами. Ты что курил, урод?!

— Тяжелый, гад. Слушай, Леха, может мы его прирежем к чертям? Его еще два километра до машины тащить…

— Не сходи с ума, Сем, мы потеряли пистолеты, если мы и его потеряем…

— А в таком состоянии его привозить разве можно? Скажет Лысый, что это мы его так уделали.

— Да не скажет, он же мужик умный. А вот по поводу пушек он нам еще скажет. Да приподними ты его, видишь — лужа.

И вправду, мои ноги по самое колено окунулись в холодную воду, и я испытал мгновения чудесного облегчения. Мысли немного прояснились.

Собака, — подумал я. — Собака рычала. Это ведь была моя собака. Лис. Мой друг, с которым я вместе познал мир. А они что же? Убили?…

— А плевать я на него хотел! Лужа и лужа! Лысому какая разница — чистый, грязный?! Живой и то слава Богу! Я бы его еще в этой луже притопил, чтобы понял, как людей порядочных душить.

— Гей, пошла!

— Да куда ты прешь, баба, со своей коровой?! Не видишь, мы тут стоим.

— А вы бы шли отсюда, или моя буренка вам рогом наподдаст! Ишь, красавцы выискались, перегородили единственную тропу. Мне что же, с коровкой через грязь лезть?

— Да хоть бы и вплавь, идиотка! Нам плевать!

Свистнула хворостина, бешено замычала корова и меня снова встряхнули, поднимая повыше, и поволокли прочь. Мужчины, не переставая, ругались, поносили и утонувшую в грязи Малаховку и жителей ее очумевших.

Свет перестал так резать глаза, и я приподнял веки, но лишь для того, чтобы следить, как подо мной медленно проплывает грязная, покрытая отпечатками ботинок на глине земля с редкими мутными лужами. Потом мы вышли в поля, и более ли менее сухая тропинка исчезла, зачавкала жижа под ногами, и на мою голову посыпался тяжелый мат. Я, кажется, задремал или потерял сознание, потому что не помню довольно большой отрезок пути. Потом меня швырнули на землю и еще пинали, и вот теперь я уже чувствовал боль и с бессильной злобой думал о том, что моя доброта обернулась смертью Лису. Я проклинал благотворительность, которой не мог не заниматься, и клялся себе, что непременно убью обоих или того, кто пришиб моего старого пса. Вот только немного оправлюсь и отдохну. Мне и надо всего часов пять-шесть.

И как они меня нашли? И как быстро в себя-то пришли!

Меня закончили бить, связали за спиной руки собственным ремнем и швырнули в открытый кузов серого джипа на высокой, сваренной в кустарных условиях подвеске, с большими колесами от грузовичка. Только такие машины могли смело месить местные, неухоженные и по весне почти непроезжие дороги.

В кузове кроме меня были еще какие-то железные канистры и деревянные коробки, и когда машина, зарычав мощным двигателем, тронулась, тут же подскочив на ухабе, коробка поехала, больно ударила углом мне в плечо. Заставив себя забыть обо всем, я снова закрыл глаза и провалился в тяжелый, пустой сон, в котором я все время падал между сосновыми стенам, от которых исходил нестерпимый, мучительный жар, опаляющий мне лицо..

* * *

— Давай, Нелюдь, давай, ну же! Приходи в себя, мой хороший! Неприятности кончились. Давай! — кто-то все уговаривал меня, а я так не хотел просыпаться. Я отвернулся, поворачиваясь на подушке, но внезапно стал падать и от страха проснулся. Передо мной было округлое, с нездоровым румянцем на лоснящихся щеках лицо. И почему это у него кличка «Лысый»? — в который уже раз, как и многие другие, подумал я внезапно. Вон у него какие волосы густые, хоть и седые совсем. Так ведь он тогда поседел, когда сам над пропастью карьера висел на подгнившей веревке двенадцать часов подряд и вздохнуть боялся — вдруг оборвется, и он полетит на острые колья арматуры, которая была свалена внизу. Что и говорить, братья бандиты здорово тогда с ним поступили. По-взрослому и очень по-умному. Никто никого убивать не стал. Привезли зазнавшегося толстосума в пустынный песчаный карьер, привязали веревкой подмышки и повесили над двадцатиметровой пропастью глубоченного карьера, который разрабатывали еще когда на Станции усердно засыпали реактор. Уж тогда в него сыпали все, что только могли придумать. И, что самое обидное, когда много лет спустя его начали исследовать, ни следа того, что внутрь сыпали, не нашли. Вот ведь как, все эти летчики, что раз за разом подлетали к станции на вертолетах, выходит, просто так умерли от облучения. Ведь испарилось все, и свинец, который в виде гаек и винтов сыпали в пасть реактора, и песок; все улетело, вынесенное страшной температурой…

И вот стоял этот карьер пустой, и служил прекрасным оружием наказания и запугивания. Уж и не знаю, чего там под собой за проведенное на веревке время разглядел Лысый. Возможно, ему там, на арматуринах, чудились мертвые тела, и казалось, что пахнет разлагающейся плотью. Или, быть может, он видел внизу под собой белесые кости давно умерших, таких же, как он активных предпринимателей, чьи тела разодрали падальщики.

Не знаю, только когда я вытащил его из пропасти, он был совершенно сед и молчал, с трудом сглатывая. А потом его прорвало на треп, но это быстро прошло, и он снова замкнулся в себе.

Я привел его домой, и он покорно шел за мной, как за спасителем, он глупо кивал совершенно белой головой и все делал в точности так, как я ему приказывал. Он походил на робота, отвечающего всем законом робототехники — идеально послушный, выносливый, верный.

Но как же стремительно позабылся страх перед смертью! Куда ушла благодарность? Он снова стал уверен в себе и выискивал во всем выгоду. А сейчас он держал меня за плечи и время от времени начинал похлопывать по щекам. И все говорил:

— Давай, Нелюдь, приходи в себя, наивная ты душа!

— Хватит, — я вяло отмахнулся от очередной пощечины.

— О! очнулся! — оживился Лысый. — Давай, давай, вставай, — он потянул меня из машины и я сообразил, что вовсе не связан и сижу в совершенно другой машине — на пассажирском сидении низенького, красного джипа. Наверное, когда мне почудилось, будто я падаю, я и вправду стал заваливаться назад, но Лысый придержал меня.

— Вставай же! — раздраженно дернул меня Лысый. — Я вколол тебе стимулятор, чтоб ты не сдох. Давай, разгоняй его по телу.

— Что ты мне вколол? — я поднялся и схватился за дверцу джипа, потому что мир завертелся вокруг меня подобно бешеной карусели.

— Стимулятор, что? Давай! — Лысый хлопнул меня по плечу, и я чуть не упал. — Чувствуешь, день какой чудесный. Смотри! Солнце выглянуло, так дальше пойдет — небо очистится. Весна наступает, а ты растрачиваешься понапрасну! Но об этом твоем идиотском поступке мы еще поговорим. Пойдем!

Он сделал шаг вперед и оглянулся — иду ли я за ним. Я пошел, оставив новый красный джип и перепачканную в грязи, доставившую нас сюда машину, на просторной площадке подле гаража. Лысый жил в ста с небольшим километрах от Малаховки. Все знали, что чем дальше от Станции, тем безопаснее. Тем спокойнее на душе и тем лучше жизнь складывается.

Лысый не очень-то жаловал людей и жил на отшибе, в десяти километрах от ближайшего крупного поселка. У него был участок в шестьдесят соток, огороженный добротным, высоким забором из камня, увенчанным черными железными прутами.

…Это я не от зверья — от людей оберегаюсь, — бывало, смеялся он, но ни доли насмешки не было в его хмуром и выразительном взгляде…

Участок перед большим, богатым домом, был благоустроен по последнему веянию коттеджной моды — аккуратные дорожки вились полукружиями, увеличивая пройденный путь; они были обсажены колоновидными туями и елями, то и дело на вечно-зеленых газонах взбухали желтые шары стриженных кипарисов. Розарий только-только открыли после зимы, пионовые кусты вдоль дорожек выпустили первые, уверенные, бардовые побеги. Повсюду яркими мазками цвели фиолетовые, желтые и белые крокусы, подснежники рассыпали снежные пучки щедрыми оазисами, примулы выпустили еще не раскрывшиеся бутоны.

У главных ворот на толстых, с руку ребенка, цепях, сидели два молодых, серовато-грязных алабая, неприязненно бросающих в мою сторону короткие взгляды. У каждого пса была своя конура, сделанная наподобие дома хозяина — крытая зеленым листовым железом, которое в окрестностях Станции достать было просто невозможно. Но у Лысого было огромное количество связей, и он мог позволить себе привезти все что угодно. Он мог достать то, что ему заблагорассудится, и у него хватило бы денег, чтобы за это расплатиться.

— Хороши мои собачки? — спросил Лысый, проследив мой взгляд. — По году обоим, взял недавно, но нисколько не жалею. Звери. И красавцы — глянуть приятно.

— А твои ублюдки убили моего пса, — сказал я безразлично. — Того, в шерсти которого ты руки грел, когда мы с карьера пешком сюда топали. Теперь мне придется убить этого, как его… Сема.

Лысый помолчал, глядя куда-то в сторону, а потом внезапно хмыкнул:

— Как-нибудь переживу и это. Думаю, люди убивают людей — так за это им другой участи и не надо. А животных убивать дело последнее, подлющее. Так что не волнуйся, отдам я тебе убийцу Лиса… так ведь его звали.

— Звали, — медленно кивнул я, глядя на Лысого.

— Нелюдь, Нелюдь, — покачал головой Лысый. — Зачем ты так себя убиваешь? Ведь это радиация была. Ну, зачем ты за такое дело взялся?! Да на тебе лица нет, видел бы ты себя в зеркало! Есть вещи, к которым лучше не прикасаться, а ты знай себя губишь!

— А тебя я тоже тогда зря спас, когда мимо карьера проходил? Зря поднял жирное тело из пропасти?

— Ай, Нелюдь, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! — словно бы обиделся Лысый. — Мое спасение не стоило тебе ничего, кроме изрезанных веревкой рук и одышки, которой ты еще потом с четверть часа страдал. И в самом деле, во мне тогда восемьдесят шесть кило было, не удивительно. Но здесь то! Мне ребята рассказали, что тебя в какой-то семье нашли. Двое детей и баба. Кто хоть заражен был?

— Дети. Оба, — нехотя ответил я.

— Да ты последних мозгов лишился видать! — всплеснул руками Лысый.

— Не надо, — остановил я его. Одного моего короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы Лысый, пожав плечами, кивнул. — Ты лучше скажи мне, зачем послал за мной своих мордоворотов, и ради чего они моего друга убили?

— Как, еще и друга? — приподнял бровь Лысый и стал похож на рыбу-ежа. Я поморщился, испытав внезапное отвращение к этому человеку. И как я мог быть ему благодарен?! Зато Вовка живет как положено человеку… после смерти отца! Дядька Макар умер не так давно, дошли до меня слухи. Увидеться бы с Вовкой, узнать, как там дела…

— Пса, Лысый, — сказал я зло. — Пса моего убили. Почему, говори? У нас с тобой был Уговор. Ты мне денег дал на хорошее дело и согласился три года подождать. А прошло чуть больше двух.

— Ээ, Нелюдь, погоди ты о делах сразу. Все тебе неймется, успокойся, в себя приди. Мы еще поговорим об этом. А сейчас пойдем, отдохнем. Поедим, посидим покурим, поболтаем за жизнь. Столько ведь всего произошло!

— Знаешь что? — сказал я тихо. — Пойду я. Не голоден. И курить не хочу. Не о чем мне с тобой говорить и нечего я тебе рассказать не хочу. Уж тем более не хочу знать, как у тебя дела, кого еще ты обманул и на ком еще нажился.

— Не торопись, Нелюдь, не торопись, — внезапно загадочным голосом сказал Лысый. — Есть у меня одна информация, которая не даст тебе уйти. Важная и нужная информация. А еще есть данные, которые я готов обменять. Данные, за которые ты давно уже назначил бооольшую цену.

— Ты меня за сосунка не держи, я намеками не наемся, — сказал я резко. Один из алабаев, отреагировав на мой тон, поднялся, напряг все тело и басовито залаял. Мол: не смей так говорить с моим хозяином.

— Это — сука, Нирвана. Девки, они ведь куда умнее мужиков. Зато мужики преданнее. Девка защитит, а мужик слепо на амбразуру пойдет. А раз хочешь информацию, а не намеки, так пошли. У тебя все равно выхода нет, не уйти тебе отсюда.

— Это еще почему? Уж не из-за охранников твоих? Или из-за собачек.

— А собаки что? — улыбнулся Лысый. — Знаю я тебя, ты же Нелюдь. Руку к ним протянешь, они кататься по земле с восторгом будут и скулить, прося, что б ты брюхо почесал.

— Верно, — кивнул я.

— Тебя информация удержит, не охрана. Да ты моих охранников один раз отключил, второй раз тебя не затруднит. Кстати, их тут теперь не так много, на весь участок десять человек прислуги и охраны.

— Что ж ты, обеднел что ли? — язвительно осведомился я.

— Нет, надобности нет. Четверо бойцов вполне достаточно. Две горничные — ой, хороши шалуньи! Советую тебе подкатить, любая выше всех похвал!

Мне захотелось дать ему по лицу, но я сдержался. Что бы это изменило? Показало бы лишь мою несдержанность. И ничем ни мне, ни Лысому не помогло. Разве он одумается?! Это его нормальное отношение к жизни и к людям. Это я ему покажусь чудаком, отвергнув хорошенькую шлюшку, от которой в любой момент можно получить удовольствие. Но я так не могу, воротит меня от таких вот отношений!

— Опять же повар, — продолжал Лысый. — Мужик замечательный, умный и готовит прекрасно. У него особенно хорошо получается поросенок под французским соусом. Не ел такого? Сегодня вечером опробуешь. Потом два водителя и механик. Ну, они тоже, если что, в охрану встанут, но на самом деле в этом нет необходимости.

— Чего, переубивал всех своих конкурентов? — саркастически усмехнулся я. — В общем, так: в пустоту прыгать не буду и в дом к тебе не пойду. Неуютно мне в твоих хоромах, особенно теперь.

— Да ладно, не предавал я тебя, и договора не нарушал. Уж велика беда?! Попросил приехать, так ты чуть ребят не зашиб! Естественно, они люди серьезные, зуб на тебя заточили, вот и поплатился. Будь я там, по-другому все было бы.

— А что же сам не приехал? — зло скривился я.

— Занят был, — отрезал Лысый. — Информацию выкупал. И теперь многое знаю. Да ты не ершись, я ведь и отца твоего знал и деда…

Он смотрел на меня, стервец, ожидая реакции. Он ведь знал, что говорить. Я с трудом сдержал гримасу, но непроизвольно замер. Вот оно значит как. Вот он, как мир тесен. А не врет ли? Нет, не врет. Какой ему прок врать? И опять же непонятно, почему он страх потерял, почему всего четверых охранников и двух собак держит, когда еще год назад у него маленькая армия в тридцать человек в доме для гостей ютилась. Там и псарня и казарма. Четыре немецкие овчарки и два ротвейлера. Помню, вечно грызлись, да не собаки — люди. А теперь всех разогнал. С чего бы вдруг?

— А что же ты раньше мне не говорил, что родственников моих знал? — медленно спросил я.

— Несподручно было, — фыркнул Лысый. — Да и ты не спрашивал. Я тебя признал как увидел и думать смог, вернее, у меня долгие месяцы было ощущение, что я где-то тебя видел. Помнишь же, я все тебя рассматривал, все пялился, а ты то и дело отворачивался — взгляд мой осточертел.

— Ну, — угрюмо согласился я. — Было такое.

— А потом я вспомнил. Ты ж на отца похож! Вот еще удалось добыть фотографию одну любопытную, но я тебе ее и не покажу. Повреждена она очень, но на ней изображен и ты, Дима, и дед твой Махрат и твои мать с отцом.

— Покажи! — с угрозой сказал я и шагнул к Лысому. — Или я придушу тебя!

— А ты мне не угрожай, Нелюдь, закон помни и место свое знай, — резко огрызнулся Лысый. — Я тебе не простачок какой, чтобы со мной так говорить. Пошли в дом, сядем за стол и все обсудим. Может, я тебе ее и покажу, но только не уверен, что ты чего-то поймешь.

— Уж как-нибудь разберусь без советов, — буркнул я, но за Лысым пошел.

Мне было ужасно неспокойно. Чудился неотступный и внимательный взгляд нескольких пар глаз, и я никак не мог понять, кто же за мной наблюдает. Идя за Лысым по аккуратной до безобразия дорожке, я все украдкой оглядывался по сторонам, пытаясь найти источник своего беспокойства. Но пространство вокруг молчало. Все было прозрачно и пустынно, лишь за спиной у ворот сидели два алабая, утерявшие ко мне всякий интерес. И правда, если хозяин ведет чужака в дом, значит он уже и не чужак.

Мы подошли к дому, и я на секунду замялся, странное предчувствие беды охватило меня, почудилось некое движение совсем рядом со мной.

— Что это, Лысый? — окликнул я хозяина коттеджа, но тот уже вошел в дом и то ли не услышал меня, то ли не посчитал нужным ответить.

Отбросив все предрассудки, я поднялся за ним по ступеням и перешагнул через порог. Дверь бесшумно захлопнулась, с силой подтолкнув меня внутрь дома. От неожиданности я отскочил, налетел на Лысого, который истерически захохотал над самым моим ухом.

Испуг сделал свое дело, я увидел их. Две мутноватые тени в полумраке прихожей стали наконец видны. Дневной свет рассеивал их, делая незаметными для моего осязания.

Отстранившись от Лысого, я выпрямился, вглядываясь в призраков, и с удивлением понял, что их очертания начинают проясняться. И все равно ничего подобного я раньше не видел!

— Ну наконец-то ты заметил их, болван! — пробухтел над самым моим ухом Лысый. — Думал, ты так и не поймешь, где собака зарыта! Признаться, я был о тебе лучшего мнения!

— Что? — рассеянно переспросил я.

— Что, что?! Тебя в детстве назвали неправильно, ты у нас слепой, — продолжал издеваться Лысый.

В этом доме все было не так, я почувствовал легкий запах пыли и запустения, а потом словно пелена спала с моих глаз.

— Ну, идите же сюда, красавицы, — позвал Лысый, и я отчетливо разглядел двоих…

— Удивительные женщины, — пробормотал я, наблюдая, как мимо меня проплывают тонкие тела, как вьются по ветру, который я ощутить не в состоянии, густые черные волосы. Я чувствовал на себе пристальный взгляд их узких, черных глаз.

Лысый усмехнулся и, повернувшись, прошел в просторную, светлую гостиную. Из-за туч снова выглянуло солнце и легло яркими полосами на выложенный терракотовой мозаикой пол, стекло светом по кожаным спинкам просторных кресел и украшенным картинами стенам.

В центре залы приятно журчал небольшой фонтан с фигуркой ангела в центре. Вода стекала из сложенных лодочкой рук, падала к его ногам, разбиваясь на брызги, и сбегала по ступеням вниз, в маленький бассейн, где плавала большеголовая, черная рыба с выпученными, выставленными в разные стороны глазами.

Здесь все было сделано со вкусом и любовью, и я не в первый уже раз поймал себя на мысли, что это тот дом, в котором я бы не отказался жить. Более того, я мечтал о чем-то подобном.

Только дом моей мечты должен был быть не таким пустым. Он стоял в совершенно другом месте и, наверное, в совершенно ином времени. Как жаль…

— Откуда? — спросил я, глядя на то, как Лысый тяжело плюхнулся в кресло. Призраки тут же сели у его ног и опустили головы, загородившись от меня густыми волосами.

— Оттуда, — загадочно усмехнулся хозяин дома, жестом указывая на кресло напротив себя.

— Как псы сторожевые, — я все никак не мог отвести от странных женщин глаз. Слабость медленно отступала, в голове прояснялось, но все же стоять было еще трудно и я сел.

— Будь моим гостем? — Лысый фальшиво улыбнулся. — Я бы предложил тебе чего-нибудь выпить, да нельзя. Со стимуляторами, что я вколол тебе, лучше не шутить, как бы боком не вышло. Только если соку.

— Давай-ка о деле, — хмуро прервал я излияния хозяина. — Некогда мне с тобой тут прохлаждаться. Скажи, зачем притащил сюда, а потом я пойду и прибью твоего Сема, чтобы впредь животных не трогал.

— Думал, — Лысый аж весь сморщился, — ты захочешь побольше узнать о призраках.

— У меня в жизни своих теней хватает, — равнодушно отозвался я. — Не хочу лезть в чужие дела. Кроме того, я тороплюсь…

— Ах да, тебе надо еще тех детей проверить! Ты, глупый и напыщенный идеалист! Нет, ты просто дурак, и всегда им был. Это же надо, отдал Олесе все заемные деньги! Скажу тебе честно, надо было быть полным глупцом, чтобы после того, что ты для меня сделал, просить деньги в долг! Да я тебе тогда все бы отдал…

— Знаешь, — прервал я оскорбительную речь Лысого, — я не люблю просто так что-то брать у других. Свой долг я верну. Благодаря тем деньгам, между прочим, Вовка уехала отсюда в Питер… Тут какая жизнь для молодой девки? Как вон те бабы воду на коромыслах таскать? Или трястись от холода в жалких облупленных хибарах? А может, в кабаках по ночам подрабатывать? А она теперь живет как нормальный человек, учится в институте…

С тем, как я говорил, губы Лысого все больше растягивались в неприятной ухмылке, словно ему были смешны мои рассуждения или словно… он знал что-то, чего не знал я.

— А замуж там выйдет? — невинно поинтересовался Лысый, не переставая ехидно улыбаться.

Я молча смотрел на него, пытаясь понять, что же скрывается за чванливым самодовольством, а Лысый тем временем продолжал:

— Вот не пойму я, почему ты ее все Вовкой зовешь. У девчонки совершенно другое имя. Женское, если можно так выразиться.

— Это из детства, — медленно проговорил я. — Она не хотела нам ни чем уступать.

…Вспомнилась худощавая, босоногая Вовка, коротко стриженная матерью после тяжелой болезни. И зачем она ее постригла? Наверное, боялась вшей. Девочка была такая костлявая, что все ее дразнили мальчишкой, а она знай себе радовалась и раздавала тумаки обидчикам. И гордо мне так говорила: все мальчишки меня бояться. Настоящее ее имя было Олеся, но девочка его ненавидела. И одевалась всегда как мальчуган, мать со скандалом напяливала на нее по воскресеньям сарафан, завязывала голову и тонкие плечи черным платком, чтобы в церковь идти. Я вспомнил, как мы корчили друг другу рожи в то время как дородный, и казавшийся нам просто таки необхватным батюшка читал наискучнейшие проповеди. Как дядька Макар сек нас прутом за хулиганство и как она, прикусывая губы, терпела, не уронив ни одной слезы. Она всегда была целенаправленна, резка и быстра в принятии решений. Никогда не сдавалась и не привыкла идти на уступки или отступать…

— Откуда ты про нее знаешь?

— Я всегда слежу за тем, куда деваются мои деньги, — снисходительно ответил Лысый.

— Что ты о ней знаешь? — напряженно спросил я. Определенно, мне не нравился тон хозяина дома.

— Многое…, я думал, тебя больше интересует фотография…

— Лысый, не тяни из меня жилы, может получиться нехорошо, — холодно предупредил я. — Ты прекрасно знаешь, что меня интересует и то и другое.

— Ишь, губы раскатал! — хохотнул Лысый. — А я вот, пожалуй, не настроен об этом говорить. Лучше о деле.

— Давай о деле, — покладисто согласился я. Мне так надоел Лысый, что хотелось поскорее от него отделаться. Фотография — что фотография, в конце концов, если верить его словам, фотография повреждена и цена в ней разве что память моих родственников. А про Вовку я и сам узнать могу, найду способ.

— У меня для тебя есть дело на миллион, — сообщил Лысый. — Хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня, и тогда мы с тобой будем в расчете. Твой отец был очень неосмотрителен и слава Богу! Как-то в кабаке он сболтнул, будто в его руках оказалось средство против призраков Припяти. Некое совершенное оружие! Наверное, я не скажу тебе ничего нового… но когда призраки выжили нас из города и его окрестностей, за твоим отцом началась настоящая охота. По непонятной многим причине он бездействовал, владея чудотворным средством избавления людей от настоящего кошмара. Многие с этим были не согласны и взялись отыскать его и… отобрать у него оружие. Твой отец хорошо бегал, но все кончилось совсем не так, как ожидало большинство. Его зарезал пьяный ночью в подворотне… Правда, я слышал и другую версию: будто труп его, весь посиневший, без следов нанесенных травм, нашли в какой-то канаве. Возможно, его все же поймали и аккуратно пытали, но оружия так и не нашли. Твой дед по моему совету увез тебя от греха подальше в самую глухомань, надеясь спрятаться, но со временем нашли и его…

— Только не говори, что это ты убил моего деда, — деревянным голосом сказал я.

— И не буду! — возмутился Лысый. — Я занимался поисками, как и все влиятельные люди в округе, но никого не убивал. И вообще я только недавно узнал о том, кто за тобой столь рьяно охотится. Ничего хорошего для тебя, надо сказать. Очень серьезный человек хочет от тебя того же, чего хочу я. Передай мне оружие, и я смогу защитить тебя. Уж не знаю, почему ты давно сам не очистил Припять от этих чудовищ, но это не мое дело. Теперь уже хватит! Мы гнием в своих собственных отбросах, к нам боятся прикасаться, мы — изгои. На сто километров вокруг зона отчуждения и страх не пускает лучше любых заборов и охраны. Когда начались все эти загадочные смерти… да ты мал еще был, ничего не понимал, наверное… ученые ведь тогда тоже провели огромную работы. Были широкопрофильные исследования паронормальных явлений города Припять. Никто не мог понять, почему это город, который только-только более или менее привели в порядок и сделали пригодным для жилья, вдруг стал убивать своих вернувшихся жителей. Радиационный фон там конечно был высоковат, но не в нем же была причина! Вот и стали опыты ставить! Я видел, как на подступах к городу животные начинали сходить с ума. Кошки, обезумев, грызли прутья клеток и истошно вопили. Как собаки, выпучив глаза, пытались вывернуться из ошейников и бежать, бежать как можно дальше. Как крысы, сбившись в кучку, тряслись, пока не умирали от сердечного приступа. Их убивал страх! И только люди ничего не чувствовали, шли по опустевшим улицам и слепо заявляли: да все же нормально! Конечно, не всех могут убить призраки, но их присутствие медленно вытягивает из людей все соки. Мертвые к мертвым! Их соседство несет болезни и неудачи! Теперь хватит!

— Нет, — ровно ответил я и расслабленно откинулся на спинку кресла. Теперь мне все было кристально ясно. Корыстный предприниматель решил нажиться, обрести статус Великого Спасителя.

— Что «нет»? — опешил Лысый. Его руки напряглись, пальцы судорожно впились в подлокотники.

— Я не пойду в Припять, — раздельно произнес я. — Ты ничего не получишь. Не существует никакого оружия, мой отец глупо соврал. Его неосторожные слова привели к смерти моего деда, да и сам он кончил, видимо, весьма печально. Так что не питай иллюзий, не существует оружия против призраков. Понял?

— Если ты ничего не знаешь, это не значит, что оружия не существует, — так же раздельно ответил мне Лысый. — Ты еще мальчишка, послушай, что скажут взрослые люди. Оружие существует, и только ты можешь его найти. Ты пойдешь в Припять и передашь оружие в мои руки.

— Я не пойду в Припять, ты что, русского языка не понимаешь?! Призраки убьют меня, мне нечего там делать!

— Глупости! — гаркнул Лысый. — Прекрати нести бред! Я был там! Как думаешь, откуда могли взяться мои Сторожа?! Да оттуда, олух! А вы все, жалкие трусливые псы, обгадили от страха свои хвосты и бежать!

— Я НЕ ПОЙДУ, — мило улыбаясь, повторил я. — Потому что даже если предположить, будто оружие моего отца существует, лучше пусть оно гниет в Припяти. Я не отдам его в твои загребущие лапы, потому что не хочу своими руками сделать тебя Спасителем города.

— Жадина, — нервно усмехнулся хозяин дома. — Ты так меня не любишь, что готов отнимать нормальную жизнь у сотен людей?

— Я подумаю над твоим вопросом как-нибудь на досуге. Даже и не пытайся меня переубедить, твои аргументы не вески. Я не пойду с тобой.

— Пойдешь как миленький, — успокоился Лысый. — Побежишь. Ведь будет очень жаль, если с Олесей что-нибудь случайно произойдет. Подстерегут ее где-то на улице или в темной подворотне и…

Я резко встал. Не привык, чтобы мне угрожали. Те, кто мне угрожает, очень потом об этом жалеют. Как ни странно, на Лысого мое движение не произвело никакого эффекта, он словно бы и не заметил моего гнева.

— Знаешь, — продолжал он беспечно, — я выяснил, что у нее сейчас все очень даже хорошо. Конечно не совсем так, как ты себе представляешь, но тем не менее. Она всегда сыта и у нее есть где жить, она вполне себе счастлива жизнью и разве что скучает по тебе. Вообще я даже видел ее. Красивая девочка, умная. Так что не делай ей хуже, соглашайся.

Я молча прыгнул вперед. Лысый зашел слишком далеко, его жизнь по-прежнему принадлежала мне, я мог забрать ее без сожалений. У меня тогда было лишь одно желание: придушить его, глядя, как он выпучивает глаза и сучит ногами, но все сложилось совсем не так. Призраки поднялись с пола, когда я еще только начал движение. Их лица в одно короткое мгновение приблизились ко мне, глаза заглянули в самое сердце, руки впились мне в грудь. Я, как зачарованный, всматривался в черты исказившихся лиц, теперь они не казались мне красивыми. Они были уродливы и страшны, иссушены смертью и страданием. Я испытал бешеную вспышку боли и понял, что умираю. Их прикосновение разом лишило меня всех сил.

— Назад! — звучно приказал Лысый,0 и призраки отступили. Через несколько секунд я понял, что лежу на полу, прикрывая руками голову, словно бы меня кто-то бил. Я был весь мокрым от ледяного, нездорового пота. Пустота давно умерших глаз, казалось, поселилась у меня в груди. Было ужасно одиноко, мир вокруг казался чужим.

— Только не говори мне, что я тебя не предупреждал! — насмешливо фыркнул Лысый и легко поднял меня на ноги. — Пошли-ка в ванную.

Он потащил меня к черной двери и втолкнул в совмещенный санузел где, надавив на шею, поставил меня на колени перед унитазом. Как в воду глядел. Меня стало рвать, просто выворачивать на изнанку.

— Потом прими душ или сдохнешь, — наставительно сообщил Лысый и вышел.

Я не раздеваясь опустился на дно лохани. Силы нашлись только чтобы снять ботинки. Влажная испарина, охватившая мое тело, утягивала последние силы.

Прикосновение призраков.

Вода шумела вокруг, но я не чувствовал ее, лишь видел светящиеся трассы падения капель. Они искрились подобно росе, пронизанной солнечными лучами молодого утра. То вдруг становились густыми и мутными, словно потоки ртути.

Два призрака сделали со мной такое.

Если бы Лысый не отдал приказ, я бы непременно погиб.

Они растащили бы меня по атомам без особого труда.

Я даже не смог защититься. Не успел. Не понял. Не знал как. Я умею придавать своему телу силу и ловкость, но как совладать с умершими призрачными душами? У меня не было случая потренироваться и, наверное, слава Богу. Я не хочу!

Никогда не ходи в Припять, внук!

Ведь будет очень жаль, если с Олесей что-нибудь случайно произойдет.

Нет, мне не справиться с призраками, наводнившими Припять. Там меня ждет верная смерть. А если я не пойду, ее ждет верная смерть. Как же я засветил ее?! Почему не подумал, зачем поставил под удар! Мог бы предвидеть, если бы удосужился чуть-чуть подумать. Ведь я никогда не доверял Лысому. Почему же я исключил подлость с его стороны?

Ты проявишь себя и умрешь раньше, чем поймешь…

Она никогда не поднимала взгляда от земли. Смотреть только себе под ноги. Нельзя забывать. В Припяти можно выжить. Не смотри на призраков в упор. Не встречайся с ними взглядами.

Я вздрогнул, ощутив кожей лед — это Лысый закрутил вентиль горячей воды.

— Так лучше?

Я медленно кивнул.

— Достаточно, — хозяин дома отвесил мне небрежную затрещину. — Чего ты как размазня, в самом деле, так дальше пойдет, призраки и вправду сожрут тебя. Им-то немного надо, дай свободу от города и они твои. Давай, вылезай и приведи себя в порядок, а я тебе сейчас сухую одежду принесу, а то честное слово, тошно на тебя смотреть.

— Кто убил моих отца и деда? — едва слышно спросил я, но Лысый уже ушел и не посчитал нужным мне ответить. Я оказался в весьма затруднительном положении. Меня взяли в плен и собирались вести на заклание, а я не мог сбежать, потому что не имел права подвергать опасности ЕЕ жизнь. Придется выжидать и выживать.

— Где у тебя тут чего-нибудь пожрать? — грубо спросил я, остервенело обтирая голову мохеровым полотенцем. Я чувствовал жуткий холод и мне хотелось глотнуть крепкого, лучше самогона, но я помнил слова Лысого про стимулятор. — И чаю мне.

— Поди на кухню и сам сделай, — отмахнулся от меня хозяин.

— Я то пойду, а ты приготовь мне на просмотр фотографию.

— Обойдешься.

— Подлая ты скотина, — сказал я впрочем без особого чувства. — Меня ладно, я мужик, а девку за что обидеть хочешь?

— Не буду я ее обижать, — картинно возмутился Лысый, — ты ведь никуда не денешься и выполнишь все мои требования. Зачем же мне ее обижать?!

— Стыда в тебе нет, — обреченно сообщил я.

— И не было, стыд в правом деле лишь помеха, ты это еще поймешь! — Лысый отвернулся и стал перебирать какие-то бумаги, а потом схватился за радиотелефон и принялся набирать какой-то номер. Я понаблюдал за ним и двумя Стражами, которые не спускали с меня глаз, и ушел в кухню, где приготовил себе чай без заварки, потому что последней не нашел, и бутерброд с сыром. После чашки горячей воды мне стало полегче, я сжевал бутерброд и совсем пришел в себя. Мысли успокоились и перестали скакать от одного к другому.

— Наш план таков, — Лысый был уже тут как тут. — Я провозился с тобой пол дня, но мы все еще можем успеть в Припять до темноты. Потому я дам тебе десять минут, за это время соберутся водители, проверят машины. И тронемся. Чем раньше сядем, тем раньше все закончится. Думаю, пока мы доедем, ты придешь в себя. Куртки у меня для тебя нет, но пока доберемся, думается, твоя просохнет. Возьмешь ее потом на вешалке у входа.

— Ладно, — буркнул я, поправляя на плече слишком большую для моего тощего тела водолазку. — Заварка у тебя есть?

— Ой, пей свою воду и помалкивай, — сощурился Лысый, — мне еще кое какие дела надо уладить.

— Жлоб, — процедил я сквозь зубы и отвернулся.

Ровно через десять минут Лысый велел мне идти к выходу. Я к этому времени сожрал у него весь сыр и даже успел вскипятить себе кастрюльку молока. Благодаря столь щедрым возлияниям, мои силы почти полностью восстановились и нападение призраков уже не казалось мне столь страшным.

Но когда я подошел к выходу и снял с вешалки совершенно мокрую кожаную куртку, в которой я умудрился влезть под душ, Лысый остановил меня:

— Лапки давай.

— Что? — я удивленно посмотрел на него.

— Руки, кому говорю, — Лысый достал из кармана наручники.

Боишься, гад, — зло подумал я, подставляя руки. — Не доверяешь даже своим призракам! И правильно делаешь. Только железки эти не удержат меня, если я все же сподоблюсь тебя придушить.

— Я слышал, ты за свою рыжую шавку грозился меня убить?! — Сем издевательски хохотнул и с силой ткнул меня локтем в бок так, что я ударился о дверцу машины. — Вот он я, весь твой, девочка! Что же ты меня и пальцем не тронул?!

Я равнодушно отвернулся и стал смотреть в окно, где медленно тряслись мимо нас поля и перелески. Дорога была ужасно разбита, но джипы Лысого показывали себя лишь с лучшей стороны и мы еще ни разу не застряли, хотя пару раз шли юзом, грозя съехать в канаву. Продвигались медленно и тряско, я начал сомневаться, что мы успеем добраться до Припяти засветло. Но вот дорога немного повернула, и на далеком горизонте замаячили густые и беспросветные леса, выросшие вокруг Станции за последние два десятка лет.

— А ты посмотри, у него руки заняты! — заухал Леха. Эти двое, которых я приложил в баре Белое Озеро, мне уже порядком надоели своими тупыми шутками и пинками под ребра. Признаться, они у меня и без них болели. — Он не может тебя приласкать! — развил тему Леха.

Мы ехали двумя машинами. В одной были братки — Леха на переднем сидении, Сем рядом со мной (они чуть не передрались у машины, кто же будет сидеть со мной и отвешивать мне тумаки и пинки. Спор был недолгим, все решил Лысый, но братья еще некоторое время дулись друг на друга, но когда поехали… развеселились) — и водитель Патрик. В первой машине ехал сам Лысый, со своим водителем и двумя телохранителями.

В пути мы были уже больше часа и все это время Сем и Леха усердно поливали меня грязью, пытаясь развлечься. В общем, мне было по барабану, но в частности…

— Слушай, крыса, а что это у тебя на шее такое?! Ты что, мутантик, удалял себе в сарае жабры? Небось, все в детстве смеялись, головастик?! Ведь так тебя зовут, правда?

— Жжешь, брателло, — Леха повернулся к Сему и похлопал его по протянутой руке — ему шутка пришлась по вкусу. — Головастик еще пару недель назад жил в сточной канаве!

— В таком случае у меня есть пара миллионов братьев, — сказал я иронично, не отрывая взгляда от окна. Чем ближе мы подбирались к Припяти, тем реже встречалось жилье. Деревни становились все более пустынными и бедными, часто попадались скотомогильники и заброшенные скотные дворы, где на черных отвалах навоза белели уродливые изломанные скелеты, глазели пустыми глазницами рогатые черепа. Семьдесят километров от Малаховки, — внезапно подумал я. Боже мой, как же дети добрались до Станции? Не могли! Значит, где-то не так далеко есть ржавая шахта, значит, и куда-то сюда завезли лес. Надо будет обязательно узнать. Надо будет обезопасить других…

— Что ты сказал? — опешил Сем и тупо уставился на меня. Похоже, он давно уже утерял остатки своих мозгов. Может быть в детстве…

— Ежели я головастик, — терпеливо взялся разъяснять я, — то у меня непременно есть пара миллионов братьев и сестер, которые рано или поздно захотят вас повидать. И если даже принять во внимание, что выживаемость среди головастиков невелика, птицы там, и другие, то все равно тыща-другая до вас доберется…

— Во, ты урод, — неуверенно сказал Сем и замахнулся, собираясь ударить меня наотмашь по лицу.

И тут Патрик резко затормозил. Машина заскользила по глинистой почве, я качнулся вперед, но успел сгруппироваться и лег грудью на колени. Сем, ругнувшись, съехал с сидения.

Оказывается, впереди идущая машина, выехав из-за поворота, с трудом успела остановиться перед поваленным поперек дороги дубом. Его корни и ветви были переломаны. Мы оказались на краю песчаного откоса, поросшего соснами и кряжистыми дубами. С другой стороны к дороге близко подступил смешанный лес.

— Ну вот, — всплеснул руками Леха. — Ща дров натаскаемся, век помнить будем. Куда Лысого опять несет, чего ему все неймется и дома не сидится? Уминал бы свои харчи, считал бы деньги и девок тискал…

В это мгновение я увидел призрачный дымный след, но не сразу понял, что это…

Открылись обе дверцы первой машины, и из нее выбрался Лысый, его водитель и один из телохранителей. Водитель, озабоченно похлопывая себя по бедрам, пошел осмотреть поваленное дерево. Лысый резко повернулся и внезапно прыгнул прочь с дороги, вламываясь в подлесок. Я видел, как машина словно разбухла, когда дымная дорожка коснулась лобового стекла, а потом расцвела огненным шаром, встала на дыбы, выплевывая из себя осколки раскаленного железа и стекол. Вверх устремился густой клуб черного, едкого дыма. За огненным смерчем я не видел, что случилось с водителем и телохранителем, но отчетливо понимал, что тот, кто остался посидеть в машине, уже не жилец.

Стекло нашей машины помутилось, Патрик натужно захрипел, врубил заднюю скорость и нажал на газ. Машина пробуксовала в песке, но вытянула, покатилась назад, водитель вывернул руль, и мы заехали за поворот. Сем привалился ко мне плечом, из его рта обильно текла кровь. На лобовом стекле напротив груди Патрика отчетливо виднелась аккуратная дырка от пули крупного калибра, стекло было белым от покрывших его мельчайших трещин. Пройдя через тело водителя, пуля скосила Сема. Я с неожиданной досадой подумал, что теперь мне некому мстить за Лиса и оттолкнул от себя безжизненное тело. Патрик застонал и обессилено лег на руль.

Из-за поворота поднимался в небо дым, и отчетливо слышались сухие хлопки выстрелов, но ровным счетом ничего не было видно. Я потянулся к двери, чтобы выбраться из машины, но тут мне в лоб уперлось дуло пистолета.

— Дан приказ, — каким-то деревянным голосом проговорил Леха, — из машины не выпускать.

— У них гранатомет, идиот! — не выдержал, повысил голос я. — Изжаримся как кузнечики в консервной банке.

— Дан приказ, — зло повторил Леха. — Сиди смирно.

— Дурак! — я напрягся, вслушиваясь в звуки, но выстрелы внезапно прекратились. Ну, ты у меня сейчас попляшешь, — подумал я. — Если Лысый сдох, то призраки мне больше не помешают, если он жив, девки все равно с ним. А раз так, держись, Леха…

Тут из-за поворота, не торопясь, вышел испачканный в грязи Лысый, рядом с ним ковылял обгоревший, покрытый сажей водитель. Лицо его было залито черной кровью.

Лысый подошел к машине и, открыв дверь, облокотился на нее всем весом. Призраков не было видно.

— Целы? — равнодушно осведомился он, глядя в сторону засады, устроенной нам неизвестным врагом.

— Один серьезно ранен, один труп, — отозвался я, оттолкнув пистолет Лехи и выбираясь из машины. — Что там? Снайпер, гранатометчик и пара автоматчиков?

— Угадал, — Лысый оценивающе взглянул на меня. — Люблю хладнокровие. Грамотный пост, чудо, что мы живы остались. Но мы их положили, и автоматчиков и горе-подрывника. Эх, мой любимый джип! Как-то я не досмотрел…

— А снайпер? Ушел?

— А о снайпере позаботятся мои милые девочки, — гордо сообщил Лысый. — Ему хуже всех, надо полагать, досталось… Сейчас появятся… Так, надо валить отсюда. Труп в канаву, раненного в багажник, а ты, Нелюдь, полезай обратно в машину, не мешайся под ногами.

— Не сходи с ума, Лысый, Патрик живой человек, он ранен!

— А ты предлагаешь, надо полагать, его перевязать, и выделить ему самое лучшее место? — поинтересовался Лысый.

— Да, — кивнул я.

— Ну, хорошо, — неожиданно легко согласился Лысый. — Труп в канаву, Патрика перевязать и на переднее сидение, пленника в багажник.

Леха зло хохотнул.

— Приехали, головастик, вылезай!

— Уже? — с натугой зевнув, спросил я.

— Мы в деревне, в двадцати километрах от Припяти, — сообщил Лысый, оттесняя Леху. — Ты иди, помоги с Патриком. Как спалось, Нелюдь?! Комфортно было?

— Соседство монтировки сказалось, — проворчал я и попытался приподняться, но не смог. Затекшее тело не слушалось, багажник, хоть и просторный, был завален инструментами, канистрами с топливом и каким-то хламом.

— Видимо ты был с нею недостаточно нежен, — поучительно сказал Лысый и легко вынул меня из багажника, подхватив подмышки. — Знаешь, надоело мне все это ужасно. Всю черную работу приходится делать самому. С тобой возиться самому, от бандитов защищаться самому и еще раненных за собой таскать… Стой ты, куда заваливаешься!

Я поморщился от отчаянного, полного боли крика — Леха вытаскивал из машины Патрика.

— Совсем плох водила, — Лысый почесал толстую переносицу. — Пуля всегда дура, ее проделки уродливы. А уж когда из крупного калибра, так все всмятку и ткани и кости. Как он еще жив, ума не приложу. Ладно, черт с ним, добро пожаловать в деревню Прокофьево. Шесть домов, три коровы, один трактор.

— Сойдет, — я переступил с ноги на ногу и прикусил губу от боли. Черт возьми, лишения жизни, конечно, воспитывают в человеке несгибаемый дух, но я чертовски устал, что меня все время бьют! Езда в скрюченном состоянии в багажнике не дает отдыха и не прибавляет оптимизма в жизни. Более того, теперь я с удивлением понял, что дремота, завладевшая мной, была навязанной чем-то или кем-то, если бы моя воля не была подавлена, я бы лучше поразмыслил над сложившейся ситуацией, чем вот так бездарно растратил понапрасну время.

Меня замутило, когда передо мной проплыли две призрачные тени.

— Мои девочки — лучшие! — с гордостью сказал Лысый. — С ними не шути…

— Кто? — отступая на полшага, спросил я. — Ты ведь знаешь…

— А тебе все расскажи, да покажи, — рассердился Лысый. — Какая тебе разница, кто на нас напал! Думай о том, что ты должен сделать, а об остальном не беспокойся. Не твое это дело, Нелюдь. Ты сам жив, здоров, вот и молчи, нечего жаловаться!

— Кто?! — выйдя из себя, рявкнул я и Лысый, к моему удивлению, отшатнулся, оступился, споткнувшись о камень и рухнул задом на грязную дорогу. На лице его отразилось искреннее изумление, призраки шатнулись ко мне, но в наступление не перешли, так и застыли между нами.

Тут и подоспел Леха, сбил меня с ног, после чего с видимым удовольствием взялся пинать, приговаривая с чувством:

— Будешь знать, как хамить! Будешь знать…

Я заслонил локтями лицо, большее было выше моих сил.

— Хватит, Леша, — спокойно приказал Лысый, поднявшись. — Я разве просил тебя его бить? Не ссорился бы ты с ним, он ведь Нелюдь, еще вздумает отомстить. Эй, ты знаешь, что ты Нелюдь, а?

Я промолчал, потому что его вопрос не имел для меня никого смысла, а еще потому, что жутко болели ребра, и дышать стало неимоверно трудно. Потому что ненависть, переполнявшая меня, грозила вылиться в поток ругательств, которые показались бы Лысому и компании жалкими и неимоверно забавными. Придет время и я на деле им все докажу, чего сейчас по посту слова тратить?..

Глава 4. Сквозь прошлое

Он всегда так делал. Макар часто упрекал приемыша в том, что он обалдуй; Макар де приютил его, обогрел, накормил, а Дима все сторонится его. Мальчик старался один на один не называть Макара отцом, а при людях звал его папой лишь по несчастной необходимости. Впрочем, когда Макар тяжело заболел, он понял, что ошибался. Дима, будто совсем взрослый, взвалил на себя хозяйство, заботу о его жене и дочери. Он каждый вере подходил к нему, садился и горячая тяжесть сваливалась с груди уже немолодого Макара. Мальчишка обладал удивительным даром, и щедро растрачивая свои слабые, детские силы на него…

Через несколько дней, когда Макар начал оправляться от воспаления легких, от которого в деревнях и лечить то не умели, он удержал мальчугана за запястье и сказал:

— Не подходи ко мне больше.

Дима некоторое время смотрел на него мутными от усталости и изнеможения глазами, а потом глупо спросил:

— Но почему?

— Потому что ты мой сын, и я не хочу, чтобы ты умер. Я был неправ, когда ругал тебя. Да ты на себя посмотри! Ты же все силы на меня тратишь! А ну живо на кухню и поешь, а потом спать!

При этом он улыбнулся, а жена его оторвалась от вязания и вгляделась в приемыша глазами, полными благодарности и страха. Этот мальчик удержал ее мужа на белом свете, но по ночам он иногда принимался страшно кричать и звать свою мать, а с утра не помнил ничего из того, что ему снилось. Лишь одна Вовка не боялась его и все хватала за руку, когда мальчик начинал метаться в кровати…

Примерно через месяц после выздоровления хозяина, жизнь мальчика в теплой избе дядьки Макара кончилась. Ранним утром Макар разбудил Диму еще до сумерек и велел собраться, чтобы уезжать.

Они запрягли пегого мерина Сура в сани, собрали узелок с едой и самогоном, оделись тепло и поехали куда-то. Сур, выйдя за околицу, заупрямился, встал, как вкопанный, предчувствуя долгий путь, но Макар протянул его поперек хребта поводом, и мерин нехотя двинулся с места.

Их путешествие показалось Диме бесконечным, потому что стояли крепкий февральские морозы, мир вокруг казался однообразно белым, дыхание застывало в воздухе. Конь, пробираясь по глубокому снегу бездорожья, едва волочил ноги, все больше выбиваясь из сил. Мальчик грел руки в длинной шерсти Лиса и думал о Вовке. Ему было очень грустно расставаться с ней.

Они проезжали одну деревню за другой, останавливались на ночлег и отдых, но вскоре снова отправлялись дальше, оставляя за собой такой далекий и неправдоподобно уютный дом. Макар много пил с разными людьми в деревнях, а, прощаясь, всегда напоминал, ну… ты меня не видел.

Уже потом Дима понял, что путь до города занял что-то около недели вместе с тем днем, который путешественники провели у очередного друга Макара. Двинуться дальше не было никакой возможности — коню требовался отдых, да и Макару тоже, а, кроме того, на улице разыгралась жуткая метель так, что в двух метрах все тонуло в снежном, бешеном хороводе.

Но тогда для мальчика путь растянулся в долгие месяцы и Дима даже не смог радоваться, когда они, наконец, добрались до Малаховки. Его уже тогда гордо величали городом, но на самом деле это была большая деревня с десятком кирпичных пятиэтажек. Макар зашел в первый попавшийся магазин — маленькую бакалею, бедную, как и сама деревня. Полупустые прилавки покрывала пыль, цветок на низком подоконнике увял от холода. Диму Макар оставил у входа ждать и приглядывать за санями. Он долго разговаривал с хозяином магазина, а потом выглянул на улицу:

— Пес остается в санях, а ты, Димка, иди сюда…

И когда мальчик вошел в магазин, Макар сказал ему, указывая на пузатого, высокого мужчину в сером переднике:

— Вот, Дима. Ты умный парнишка, тебе нельзя больше у меня жить. Этот добрый человек согласился дать тебе работу. Будешь делать все, что он скажет. За это он будет кормить тебя и твоего пса и разрешит вам ночевать в магазине под прилавком.

Потом Макар вышел, и Дима как привязанный последовал за ним, потерянный и ничего не понимающий.

— Обо мне не вспоминай, — шепнул ему Макар на самое ухо, сгоняя пса с саней. — Никому не болтай о своем родстве. Ты же взрослый мальчик и понимаешь, что за тобой охотятся. Смотри, не зли хозяина, иначе окажешься в чужом городе совершенно один. В такие морозы тебе просто не выжить. Нож свой никому не показывай — отымут. Держись, сынок, я знаю, ты справишься. Если почуешь беду, если кто-то начнет тебя вдруг разыскивать, начнет называть знакомые имена — беги без оглядки. Постарайся наладить по городу связи, чтобы быть в курсе происходящего. Ну, давай!

Он взял под уздцы мерина и поворотил его, потом вскочил на сани и огрел животное концом поводьев. Мерин недовольно задрал голову и побежал вялой рысью, раскидывая неглубокий дорожный снег.

Дима долго стоял у входа в магазин, пока Макар не исчез из виду и потом еще долго, пытаясь понять, как же ему теперь быть. Он с Лисом остался совершенно один в чужом месте…

— Эй, парень, сюда поди, — грубо позвал хозяин бакалеи.

Мальчик, понурившись, поплелся к нему.

— На, — продавец протянул Диме кожаный намордник. — Одень на своего пса.

— Но он не кусается, — возмутился Дима.

— Одень немедленно и затяни потуже, я не хочу, чтобы в моем магазине была собака без намордника! — Взревел хозяин магазина.

— Но он будет охранять ваш магазин! — Дима сделал последнюю попытку спасти Лиса от неволи, но мужик так раздулся и покраснел, что он с неохотой все же надел на Лиса намордник. Пес обалдело смотрел на то, что с ним делают, а потом начал мотать мордой — ему не понравилось новшество.

А через секунду Дима пожалел о своей нерасторопности, потому что на его плечо опустилась короткая палка — отпиленный кусок рукоятки лопаты или косы. Удар дубинки свалил его на пол. Пес зарычал и бесстрашно бросился атаковать, но был отброшен точным ударом ботинка. Он вскочил и налетел снова, но получил страшный удар по голове…

— Вшивые щенки! — презрительно выплюнул мужчина. — Звать меня Хозяином, не мешкать, делать что скажу. За невыполнение — наказание; за непослушание — наказание; за наглость — наказание; за воровство — наказание. Попытаешься снять намордник псу — его пристрелю, тебе — наказание. Ты все понял?!

Он нагнулся и пренебрежительно сдернул с мальчика шапку и новенький шарфик, связанный ему на дорогу Вовкой.

— Это тебе не понадобиться, будешь закаляться. Понял, что я сказал?!

— Да, — растеряно отозвался Дима, пытаясь подняться.

— Да, Хозяин! — еще один удар пришелся поперек спины. — Понял, щенок?!

— Да, Хозяин! — на этот раз он не спешил подниматься, наученный горьким опытом.

Было не столько больно, сколько обидно. Непрошенные слезы сдавили горло, выжигая силы. Почему так?! Как мог дядька Макар отдать его в лапы этого чудовища?! Почему он уехал. Что теперь будет с ними? Лис тихо скулил, вряд ли он мог подняться после такого удара. Диме хотелось перегрызть Хозяину глотку, но он не мог. Оставалось ждать…

Мальчик не проронил ни одного лишнего слова. Хозяин велел ему вымыть пол — он вымыл; Хозяин велел отвести пса на задний двор — он выпросил для Лиса место в теплой подсобке. За эту просьбу Хозяин приказал мальчику вычистить выгребную туалетную яму и лишил его еды на три дня. Дима работал грузчиком и уборщиком, он бегал по поручениям и вызнавал цены в соседних магазинах, он мыл посуду и таскал воду. Слава богу, у Хозяина хватало ума кормить пса. Сам Дима ел один раз в день и то какие-то отбросы. Хозяин давал им с псом по миске — одна больше (для пса), другая меньше раза в два — чего-то мутного, с какими-то комьями, где угадывались и картофельные шкурки и греча и просо и геркулес. Псу в миску Хозяин неизменно добавлял тушенку, мальчику нет. Дима ни разу не поменял миски местами. Он никогда не жаловался и ничего для себя не просил.

Без шапки он очень быстро простудился и его стал постоянно мучить тяжелый кашель. Его веселость увяла, погребенная под гнетом повседневности и безысходности. Он был грязен и постоянно голоден.

Как-то сердобольная старуха, зашедшая в полупустую бакалею, дала мальчику яблоко со сморщенной шкуркой. Ничего вкуснее в преддверии весны он не ел. Это был, наверное, самый счастливый день той страшной зимы.

Потом пришла весна, и стало попроще. Во всяком случае, было не так холодно. Хозяин отрядил Диму копать огород под картошку и парники, но и кормить начал приличнее. Мальчик стал ходить не только за магазином, но и по хозяйству дома. Теперь он был предметом насмешек и злых шуток. Две дочери Хозяина забрасывали его камнями и смеялись всякий раз, когда он начинал мыть пол в избе, жена Хозяина норовила пнуть, а старший сын смотрел на него презрительно сверху вниз и этот взгляд был обиднее тысячи брошенных камней и колких слов.

Сначала Дима начал выпускать тайком Лиса, чтобы тот мог поохотиться и наесться, но после того, как Лис приволок зайца, на теле Димы прибавилось с десяток лишних шрамов от хворостины.

Мальчик жил у Хозяина долгие полтора года. Он рос и крепчал, суровые условия жизни и постоянный труд делали его твердым в поступках и выносливым, хотя иной давно бы уже сломался.

Однажды ночью он вылез из-под прилавка, где спал в обнимку с теплым Лисом. Пес был без намордника — ночью и во время еды Диме позволялось снимать намордник со своего друга. Пес взволнованно поднял голову.

Мы куда-то идем? — отчетливо отразилось в его глазах.

Дима открыл узкое окно в складском помещении и подсадил туда пса. На ночь их запирали, но небольшое окно, заставленное стеллажами, закрыть от худощавого мальчишки было невозможно. Хозяин не допускал возможности, что мальчик может решиться сбежать.

Бабье лето было в самом разгаре и, не смотря на осень, ночь была теплой, шумной и ясной. Черный купол неба выгнулся дугой, усеянный мириадами звезд и Дима, совсем забывший, что такое настоящая жизнь, замер с открытым ртом, вглядываясь в космическую безграничность. В этот момент ему казалось, что небо вот-вот обрушится ему на голову звездным дождем. Он был потрясен и захвачен ужасающе острым ощущением одиночества.

Пес убежал к дереву и что-то там тщательно вынюхивал, довольный ночной прогулкой. Его не волновали те страсти, которые сейчас бушевали в душе его хозяина.

Шепотом позвав Лиса, Дима пошел прочь от бакалеи в сторону центра деревни. Он с удивлением смотрел на то, как она разрослась за прожитый здесь год. Повсюду были стройки, грузовики, меся колесами глину, рычали моторами, фундаменты были подсвечены скудным светом, но и этого света хватало. Дима с изумлением узнал, что на стройках люди работают и ночью. Гремели трубы, грохотали бетонные плиты, скрипели краны, сыпались рои искр от сварочных аппаратов. Ничего подобного в своей жизни он конечно не видел. Он провел с пол часа, наблюдая за тем, как кропотливо и незаметно, но неотступно стоится жилой дом. Для него грандиозность происходящего было не передать словами.

Город жил. Дима вслушивался в звуки и привыкал. В деревне-то по ночам все спали, а тут… В подворотне пьяно смеялись, из динамиков доносилась приглушенная, однообразная музыка. Дима как зачарованный пошел на этот звук и оказался перед высоким крыльцом с мигающей голубым огоньком вывеской: Бар Белое Озеро. Около крыльца стояла большая нетрезвая компания, из-за приоткрытой двери бара слышалась та самая музыка, к которой прибавился монотонный говор десятков людей. Потом зазвенело разбитое стекло, кто-то загоготал.

Пес поднял голову и приглушенно заскулил, словно бы спрашивая. Дима прекрасно понял его — Лису не хотелось туда идти, не хотелось подходить к пьяными и подниматься в бар. Это казалось ему опасным.

— Можешь побыть тут, — смело предложил Дима псу и уверенно пошел вперед. Лис, тяжело вздохнув, последовал за ним…

— Деревня почти мертва, — задумчиво проговорил Лысый, оторвав меня от воспоминаний. — Молодежь подальше от Припяти бежит и некому их винить. Здесь не долго и из ума выжить.

Мы остались на улице совсем одни. Леха и водитель Игорь уволокли раненого Патрика в какую-то избу. — Но мы с тобой все изменим, после нашего подвига все будет по-другому.

Меня передернуло от отвращения.

— Размечтался, — хмуро процедил я и сплюнул кровавую слюну.

— Слышь, Нелюдь, тебе чего, совсем не больно?!

— С чего бы? — я осторожно поводил головой из стороны в сторону, пытаясь остановить вращение мира и избавиться от гула в ушах. Вместо этого меня затошнило.

— Да ты все молчишь… тебя бьют — ты молчишь, тебя режут — ты молчишь. Может, тебе и не больно вовсе? Прямо феномен какой-то. А я, знаешь ли, страсть как люблю изучать феномены. Вот и давай поизучаем твой.

Лысый достал нож, отнятый у меня еще давно Лехой и Семом, и хищно уставился на мне в лицо.

— Я так понимаю, — медленно пробормотал я, — что напоминать тебе о счастливом избавлении от неминуемой смерти на дне карьера бессмысленно…

— От чего ж?! — Лысый распрямился, убрал нож и хитро покосился на меня. — Ты все же оказался не полнейшим идиотом, как я думал. Если тебя к стенке ставить, ты вполне начинаешь усваивать уроки!

— Ты о чем?

— О том, что я тебя научу относиться к долгам серьезно. Научу выцарапывать их силой и убеждением!

— А пошел бы ты куда подальше, — выдохнул я и поднялся, скрипнув зубами.

— Патрик не жилец, часа через два сдохнет, как миленький. Бросить его… но нет, на ночь глядя мы в Припять не поедем. Не успеем, а уж когда там действительно опасно, так это ночью…

Лысый выпил залпом стакан самогона и даже не поморщился, откусил кусок репы и замер, вслушиваясь в душераздирающие стоны, доносившиеся с сеновала. Патрик так и не приходил в себя.

Мы остановились на ночь в крайней избе, Лысый немало заплатил хозяину и хозяйке — двум ворчливым старикам — чтобы дом оказался в нашем полном распоряжении со всем, что в нем есть.

— Значит, не вытянет… — я сделал осторожный глоток самогона, ощутив на разбитых губах нестерпимое жжение.

С меня сняли наручники в виде поблажки. Общее настроение был подавленным, Лысый люто злился из-за потерянного джипа.

— Что, если ночь перекантуется, бросишь его?

— Не, — Лысый стащил с себя свитер и бросил его на кровать. — Ща еще полстакана нагрею и пойду, пристрелю, чтоб не мучился. А то эти вопли нам выспаться не дадут. Не порядок.

— Мне его отдай? — предложил я.

— Да ни за что! Ты мне завтра живой и сильный нужен. Я же уже говорил тебе: прекрати думать о пустяках! Все, кроме оружия — не твоя забота.

— Я могу спасти его, ты же знаешь.

— Не всем суждено жить, — философски заключил Лысый и опрокинул еще стакан самогона. Его щеки раскраснелись и напряженное лицо расслабилось.

— Кто же дал тебе право решать за него? — спросил я утомленно.

— А тебе? — резко парировал Лысый. — Не каждый мечтает оказаться в вечных должниках, уж поверь мне. А попробуешь ему помочь, натравлю на тебя моих девочек, чтобы знал свое место. Понял?!

— Я понял лишь то, что ты та еще скотина!

— О! — Лысый картинно закатил глаза. — У нашего чудо-идеалиста рушатся основы мироздания. Человек убивал человека испокон веков. Не можешь спасти — убей! Разве не так гласит народное милосердие? Вот теперь ты ненавидишь меня и это хорошо! Потому что не все люди несут добро и счастье отдельным личностям. Есть тираны, несущие благо в массы! А такие идиоты как ты их осуждают…

— С другой стороны, — продолжал я, как ни в чем не бывало, — каждому человеку нужно непременно дать второй шанс…

— Ты не исправим! — покачал головой лысый и медленно вытянул из кобуры пистолет. — Пожелай мне удачи.

— Одумайся! — попросил я.

— Ах, да, — внезапно вспомнил Лысый и, сняв с пояса, бросил мне чехол с ножом. — Я поносил и баста. Тока не вздумай воспользоваться этой зубочисткой.

— Не смей! — я поднялся, и дуло пистолета тут же направилось мне в грудь.

— Раз ты готов умереть за каждого, — медленно проговорил Лысый, — тогда давай, валяй. Делай шаг и я нажму на курок. Все будет по-честному. Я тебя предупредил, ты сделал свой выбор. Может ты и прав, не нужно нам это оружие и Припять не нужна. И так неплохо живем. Иди сюда.

Я молча сел на стул, потому что отчетливо видел, как шагнули в мою сторону призраки. Я знал, что когда из ствола вылетит пуля, они не дадут мне ее избежать.

— Нет, — Лысый презрительно улыбнулся, — не готов умереть зря. Ну и славно, ну и хорошо. Подумай об этом на досуге.

Окатив меня ледяным взглядом, он вышел.

Даже ты, Лысый, лучше меня. Я неполноценен. Я не готов умереть, если смерть моя не принесет смысла. А это значит, что я слишком умен, чтобы быть всепрощающим святошей. Я не менее зол и жесток, чем ты, но я не признаюсь в этом, я строю из себя нечто прекрасное и невинное…

Внезапно я ощутил себя настоящим трусом. Я не достоин ни своего отца, ни деда. Я — ничто.

Захваченный этими мыслями, я жалко вздрогнул, когда за стеной сухо грянул одинокий выстрел. Призраки зашевелились, и я оторвался от созерцания пола, поднялся, шагнув к выходу. Против моего ожидания вместо того, чтобы напасть, один из призраков улыбнулся мне. Интересно, а Сторожа можно переманить?…

Часть 2

Глава 5

— Привет, малой, куда собрался?! — засмеялся парень, перегородив Диме путь. Мальчик как раз подошел к крыльцу Белого Озера, когда от компании пьяных отделился молодой человек.

— В бар, — спокойно сказал Дима.

— А, ну-ну, выпить захотел?! Сигаретки у тебя часом не найдется?

— Нет, не курю…

Диме не нравился этот парень, в его глазах родился какой-то нездоровый блеск. Возможно, это было результатом выпивки, а возможно это отразились его дурные мысли.

— Что же ты не куришь?! — вроде бы удивился парень. — Но пьешь… А деньги у тебя есть, неряха?!

— Нет, — растерялся Дима. — Нет.

— А давай-ка мы проверим…

Громко зарычал Лис, и парень испуганно отступил. Компания засмеялась.

— Эй, иди-ка ты сюда, не приставай! — позвал кто-то, но парень стащил с себя куртку и намотал ее на руку.

— А ну иди сюда, тварь, я тебе покажу, где здесь настоящие люди!

Дима понял, что Лис один не справится. Пришла пора достать отцовский нож. Сколько он втихаря с ним тренировался, сколько держал его в руках! Пришло время доказать, что он чего-то стоит.

— Ха! — заухала компания. — Смотрите, у сопляка нож. Убери его и иди себе подобру-поздорову, — посоветовал еще кто-то.

От компании отделилась пара мужчин, они сгребли в охапку упиравшегося парня и куда-то повели его.

— Убери, убери нож, — снова посоветовал добродушный толстячок, и Дима торопливо убрал его. Проводив глазами уходящую группу, он взбежал по ступеням в бар. Никогда в жизни мальчик не был в подобных заведениях. Никто не обратил на него внимания, и он беспрепятственно вошел внутрь. Здесь царил мягкий полумрак, разбавленный приглушенным красным и зеленым светом от ламп, установленных по углам помещения. За чистыми столиками сидели люди, разговаривали пили и перекусывали. В воздухе витал запах пива, водки и еще чего-то незнакомого, но приятного. У барной стойки стоял молодой мужчина и размеренно натирал полотенцем стакан. У мужчины были аккуратные усы и длинные, быстрые руки. Глазами он то и дело обегал свое заведение, уверяясь, что все в порядке снова опускал глаза. Вот его взгляд скользнул по Диме и пошел дальше, но тут же вернулся. На лице бармена отразилось сначала недоумение, потом он нахмурился. Мальчик не сразу понял, что смотрит бармен не столько на него, сколько на Лиса.

Бармен отставил стакан и вышел из-за стойки. Дима сразу понял, что направляются к нему и прежде, чем бармен успел что-либо сказать, шагнул на встречу и выпалил:

— Возьмите меня на работу!

Бармен даже не улыбнулся, ничего ему не сказал, лишь указал пальцем на дверь. Дима почувствовал в нем легкий страх перед крупным псом, но это было обычное чувство людей, сталкивающихся с Лисом. Порою, Дима начинал искренне завидовать своему другу. Почему у него, у Димы, нет такой внешности, чтобы его боялись?!

— Возьмите меня на работу, — отчаянно попросил он.

— Это ж парень Нунси, Пасюк, у него еще магазин на окраине, помнишь, приходил как-то? — к бармену подошел крепкий коренастый мужчина с черными глазами и кривым носом. На правой скуле у него был небольшой шрам.

— Нунси, — задумчиво протянул Пасюк, — ну точно, тот, что пьет джин с Колой. Наглый такой. Ну точно, и пса я этого у него на дворе видел.

— Пшел прочь, пацан, — коренастый с легкой угрозой надвинулся на Диму.

— Иди, иди отсюда, — поддержал Пасюк, — собакам в баре не место. Не возьму я тебя на работу.

— Но почему?

— Легавый, покажи ему выход, — предложил Пасюк и, повернувшись, пошел обратно за стойку. — И не забудь сказать Нунси, чтобы придержал своего работничка при себе.

У Димы помутилось перед глазами. Он прекрасно знал, ЧТО сделает с ним его Хозяин, если узнает о побеге.

— Он меня убьет, — тихо сказал он Легавому. — Я уйду, но вы не говорите, пожалуйста.

Нет, мальчик не ждал чуда. Он привык к жестокости, он уже усвоил, что никто никому не желает добра, отнюдь. Но он все же надеялся…

— Нунси жлоб, каких свет не видывал, — приятельски беря мальчика за плечо, внезапно сказал Легавый. — Я тута вышибалой работаю, в Белом Озере, и Нунси один из самых нелюбимых моих клиентов…

Они вышли на крыльцо.

— Я ничего не скажу Нунси, он тебя покалечит, — Легавый подмигнул Диме. — И скажу тебе так, парень, хочешь избавиться от него?!

— Да! — впервые в городе Дима встретил человека, который не орал на него и не хотел ударить, а наоборот, кажется, собирался дать ему совет.

— Мамка твоя где с батей? — осведомился Легавый, закуривая.

— Нет их, — сжав кулаки, отозвался Дима. Как бы он хотел, чтобы эти слова были неправдой…

— Значит, продали тебя Нунси, так? — Легавый проницательно посмотрел на него. — Уйти можешь, но с голоду сдохнешь. Ведь Нунси не гроша тебе не заплатил…

— Да, — кивнул Дима.

— А раз так, парень, то выбор у тебя не велик, — вышибала утомленно облокотился о перила крыльца. — Придется тебе на своем стоять. Лучше уйти и сдохнуть, чем пресмыкаться перед Нунси. Тока он вряд ли тебя теперь отпустит… В любом случае надо быть твердым в своих решениях. Хочешь на работу к Пасюку — конечно я бы посоветовал выкинуть это из головы. Он не возьмет над тобой опеку. Впрочем, ты можешь попробовать. Но у меня кое-что на примете есть для тебя получше, и если ты выберешь мои условия, придется быть послушным и прилежным самому, без кнута и палки, и уж, прости, без пряника.

Дима с изумлением слушал слова вышибалы. Он толком так и не понял, что хочет ему предложить Легавый. Видя непонимание на лице мальчика, вышибала добродушно засмеялся.

— Я живу на окраине, могу тебя приютить и устроить в школу. Будешь учиться, готовить мне еду, убираться, вечерами работать, за это и тебе и собаке твоей кусок хлеба, чашку молока и тарелку супа, а может и еще чего… Девка моя уж больно сердобольная, — вдруг пояснил вышибала, — и меня заразила. Она учительница в школе.

— Я согласен, — выпалил Дима. Он вполне обоснованно полагал, что хуже, чем у Хозяина, жизни быть практически не может.

— Вещи-то у тебя какие есть? — спросил вышибала.

— Все отобрали, только то, что на мне, — ответил Дима.

— Читать, писать умеешь?

— Умею.

— О, хорошо! — похвалил Легавый. — Пока перекантуйся немного у Нунси, приходи к бару, а вдруг Пасюк сжалится, пока я разберусь с делами, кое-что уладить надо.

Дима разочаровано вздохнул. Он надеялся, что больше не вернется в бакалею. Что же, реальность оказалась куда более неприветливой…

Он пришел к бару и на следующий день, но Пасюк с негодованием прогнал его. И еще через день. Легавый куда-то запропастился, в баре его не было. Пасюк не хотел отвечать на вопросы мальчика и со все возрастающей злостью гнал его прочь. А потом наступила та самая ночь…

* * *

Лысый вернулся и, не проронив ни слова, полез на печь. Призраки отступили и внезапно исчезли, я их больше не видел. Лысый долго кряхтел на печи, пытаясь устроиться как можно удобнее, потом проворчал что-то о том, что дома в кровати, несомненно, удобнее спать, а тут ни тебе нормального матраца и одеяло воняет гнилью, после чего быстро уснул. Я еще некоторое время сидел за столом, жевал черный хлеб и пытался думать, но мысли то и дело соскальзывали в прошлое. Такое далекое и неправдоподобное; в то прошлое, которое сделало меня таким, каков я есть.

Ищи причину в детстве. Я искал…

Не выдержав, я тихонечко встал и, надев куртку, вышел в сени. Призраки больше не показывались. Кажется, уснув, Лысый утерял над ними контроль и Сторожа отправились по своим делам.

В сенях отчетливо пахло пылью, свежей кровью и смертью. Мне стало дурно от этого сумасшедшего коктейля, я сцепил ладони вместе, вывернув их тыльной стороной наружу, чтобы отгородиться от кошмара и вышел на крыльцо.

Справа на скамеечке под деревом сидели Иван и Леха. Оба были в доску пьяны, оба продолжали наполняться, провозглашая сомнительные тосты. Я наблюдал за ними, закуривая взятую у Лысого сигарету. Парочка внезапно перешла к решительному побратимству, начав толкать друг-друга в плечо. Леха приложил больше усердия, и Иван свалился за лавку в крапиву. Через минуту туда же съехал и сам Леха, попытавшийся вытянуть своего собутыльника обратно.

— Вот охраннички, — пробормотал я и подумал о том, что Леха ни чуточки не жалеет о смерти брата. Как же так?

Глубоко затянувшись, я выпустил в воздух плотное облако белого дыма. Как же хорошо! Давно мне не было так хорошо. С тех пор, как объявились в моей жизни братья Леха и Сем. Никуда не надо бежать, никто тебя не бьет. И на плечи уже спустилась едва ощутимым плащом ночь.

Я спустился по ступеням и неторопливо побрел в сторону от деревни по неровной дороге. Нет, я не пытался сбежать, зачем?! Я не мог подвергать опасности жизнь Вовки. Я просто хотел отдохнуть от Лысого, с его потребительской философией, от пьяниц, что сейчас с вялой руганью возились в крапиве.

За спиной предупреждающе гавкнул пес, потревоженный шумом. Сторожит, — подумал я. — Сколько лет ты, Лис, вот так же сторожил мой сон. И теперь тебя нет…

Это была первая по-настоящему теплая ночь, рука, сжимавшая сигарету, вовсе не мерзла. Ветер касался лица приятно теплыми ладонями, лишь изредка принося из низин прохладу. Соловей в еще по-весеннему прозрачном кусту не утихал и его переливчатое пение баловало и ласкало слух, уводя мысли все дальше от будничных проблем; оно тревожило разум и рождало в памяти неоформленные, но полные грусти воспоминания.

От влажной земли шел приятный аромат, забытый за время долгой зимы; он смешивался с легким, сладковатым запахом распустившейся вербы.

Сухими травами тихо шуршал ветер. Иному в кромешной темноте, сгущенной низкими тучами, могли почудиться чудовища, но только не мне. Ночь была прозрачна и ясна, отовсюду стекалось ко мне ощущение радостной жизни, пробудившейся от бредового сна.

Что я буду делать, когда найду оружие? Сработает ли оно? Существует ли оно? Что мы будем делать, когда Припять вновь станет нашей по праву победителя. И что сделает отцовское оружие с призраками?

Никогда раньше я не задумывался о том, что будет после смерти, потому, наверное, что мне всегда приходилось иметь дело с жизнью, гоня смерть прочь как можно дальше. Природа призраков для меня мутна и загадочна. Я не могу даже предположить, кто они и как случилось, что они остались на земле. Я не могу и помыслить об их стремлениях и желаниях. От этого они становятся для меня еще страшнее.

Лысый говорит, что все будет просто. И почему я ему не верю?! Никому нельзя верить…

Мой дом был в Припяти. Я уверен, что без запинки найду свой двор, я узнаю его из тысячи. Мои воспоминания полнятся этим двором. Мои единственные воспоминания об отце. Мы были во дворе все вместе. Я играл с мамой в песочнице и под ее руками рождался удивительный замок, а я своими неловкими движениями портил хрупкую красоту. А отец стоял рядом и что-то рассказывал маме. Я не помню, что…

Это было давно. Это было в другой жизни. С тех пор я прожил их не один десяток. Я был приемышем, был беглецом, был рабом, был бездомным, был убийцей, был учеником и спасителем, был вышибалой и лекарем, был психологом, возлюбленным и другом… Я был… что же от меня осталось теперь?

* * *

Хозяин совсем озверел. В последние дни торговля шла из рук вон плохо, и Нунси всячески срывал злость на единственном своем подручном.

Дима уходил каждый вечер в надежде, что это последний день его страданий. Вот и в тот вечер мальчик с трудом дождался темноты, выслушал, как щелкает замок, как удаляются шаги Хозяина. Можно было вновь идти к Бару, чтобы ждать там Легавого или в который уже раз попросить Пасюка взять его на работу.

Что и говорить, Дима уже не верил в счастливый исход. Но он мог надеяться. Он всегда надеялся…

На улице разыгралась настоящее ненастье, и чувствительный к настроениям мира Дима ощутил острое, почти физическое беспокойство. За окном летел ветер. Он был таким сильным, что под его ударами стекло узкого оконца жалобно дрожало. Холодные капли дождя пронизывали воздух будто стрелы. Даже в помещении Дима чувствовал неуютное дыхание приближающейся осени, просачивающееся в щель между рамами.

И все же Дима отмел все сомнения, потому что Легавый сказал ему: приходи к бару, твоя жизнь измениться; а именно этого изменения мальчик ждал как манны небесной.

Он привычно распахнул окно и съежился от холода. Лис уже толокся у стены, наступая Диме на пятки, его ничего не беспокоило, пес предвкушал ночную прогулку.

Нечего сомневаться!

Мальчик подсадил под лохматый зад своего друга и сам выбрался в окно, осторожно прикрыл за собой створку, но порыв ветра безжалостно распахнул ее, сильно ударив о край стеллажа. Дима испугался, что ветер выбьет оконное стекло, но рама, стукнувшись, замерла, прижатая ветром. Махнув на все предосторожности рукой, мальчик побежал прочь. Он вбежал в подворотню и, оглянувшись, с разочарованием понял, что Лис отстал, зацепившись носом за какой-то особенно интересный столб. Что ж, в конце концов, у пса конечно должна быть своя собственная жизнь…

Подождав немного, Дима решил заглянуть в Белое Озеро один, никуда не денется загулявшийся Лис.

Внезапно в подворотне Дима почувствовал движение и в слабом свете, падающем вялыми полосами от вывески бара, мальчик разглядел рослую фигуру. В следующую секунду человек оказался рядом с ним, в лицо ударило горячее, полное алкоголя и сигаретного дыма дыхание. Дима ощутил на своей шее прикосновение холодной, словно мертвой руки, а потом сильно ударился спиной о стену арки.

— Слышал, у тебя ножичек есть, — зашептал над самым ухом мальчика злой, хрипящий голос, но Дима все рано узнал человека, как тот не старался остаться неузнанным: это был тот самый нетрезвый парень из компании, стоявшей несколько дней назад подле бара. — Так ты мне его отдай, — продолжал парень — и тогда ничего с тобой не будет.

Отдай!

Это простое слово вывело Диму из ступора. Как он мог отдать отцовский нож?! Единственно, чем он по-настоящему владел.

Но с рослым и нетрезвым парнем худому от недоедания мальчишке было не совладать, и Дима это прекрасно понимал. Единственным знакомым, который мог заступиться за него, был бармен, и Дима даже не допустил возможности предательства или равнодушия. Он вцепился в державшую его руку зубами со всей злостью, на которую был способен. Во рту тут же появился неприятный, ненавистный вкус крови, но Дима не обратил на это внимания и юркнул под ослабшую руку, вслушиваясь в заметавшийся под сводами арки, вскрик боли; опрометью бросился к ступеням и, уже вбегая в бар, услышал за собой злобный окрик:

— Драный щенок, тебе не уйти! Я тебя дождусь.

Бар встретил его плотным белесым маревом сигаретного дыма и тихой музыкой. Пасюк бросил короткий взгляд на нового посетителя и замер, словно окаменел. На его лице Дима не смог ничего прочесть, потому пошел вперед, утерев что-то неприятно липкое вокруг рта. Глянув на руку, он уверился, что это кровь из прокушенной руки подонка…

— Пошел прочь! — процедил сквозь зубы Пасюк, как только мальчик подошел к стойке. — Или я тебя сейчас самолично выволоку отсюда.

— Пожалуйста, — чувствуя, как враз взмокли ладони, попросил Дима. — Там парень, он хочет отобрать у меня нож.

— Мне на это плевать, слышишь! — повысил голос вышедший из себя Пасюк. — Убирайся!

В их сторону повернулись несколько любопытных голов.

— Ну, пожалуйста, — взмолился Дима. — Он же меня убьет!

Последнее слово сработало как катализатор и все, кто расслышал его, разом посмотрели в сторону мальчика. Впрочем, все они не были заинтересованными, скорее это было праздное любопытство. На Пасюка слова Димы не произвели никакого впечатления, пожалуй, они вызвали лишь еще большее раздражение. Со стуком опустив на стол стакан, он вылетел из-за стойки и схватил мальчика за шиворот.

— Если ты не можешь за себя постоять, так нечего тебе жить, — прорычал он и вышвырнул Диму за дверь. Толчок Пасюка придал Диме ускорения и, запнувшись на первой же ступеньке, мальчик кубарем полетел вниз, больно стукнувшись плечом и копчиком. А в следующее мгновение его схватили за ногу и поволокли. Дима попытался подняться, но получил мощный удар в бедро.

— Нет! — крикнул он. — Помогите!

Но в ночном городе никому не было дела до мальчишки, которого собирались ограбить и, может быть даже убить.

Дима вспомнил про Лиса. Ну, где же ты сейчас, друг, когда ты так нужен?

А парень тем временем затащил Диму за угол бара в совершенную темноту тупика. Здесь удушающе пахло мочой и еще чем-то таким, от чего волосы на голове у мальчика зашевелились. Это была не запах чего-то физического, нет, так пахала застарелая, бродящая здесь, уродливая смерть, чей отпечаток искажал даже самое красивое лицо. Вот когда Дима перестал быть ребенком. Нет, не тогда, когда он остался совсем один и не тогда, когда Хозяин от души лупил его палкой. Сейчас, в то самое мгновение, когда он встал, чтобы защитить себя от страшной участи.

Парень даже не заметил, как вывернулся парнишка. А через секунду этот щенок вытащил свой нож, тускло блеснувший широким лезвием в свете, случайно проникнувшем в тупик.

— Уходи, — зло процедил Дима парню, покачиваясь из стороны в сторону. Он не понаслышке знал, как сильно отвлекает движение.

— Отдай нож, — потребовал парень, но былая уверенность исчезла из его голоса. Будь он трезвым, быть может, он отступил, но будучи налитым до самых краев, он не совсем отдавал себе отчета в том, что трезвый парень с ножом может оказаться хоть и не таким опытным, как он, но ловчее или быстрее…

И все же у него хватило ума выкрикнуть:

— Вася, иди сюда, щенок не дается!

И тут же в тупик шагнула еще одна фигура. Поняв, что это его последний шанс, Дима метнулся вперед, не глядя полоснув по первому нападавшему ножом. Человек отшатнулся в сторону, но в следующую минуту сильный удар по лицу сбил бегущего Диму на асфальт. Он упал и с трудом успел убрать руку, иначе непременно встретился бы с собственным лезвием.

— Щенок ранил меня! — заорал мужчина.

— Придется нам его закопать живьем, — весело усмехнулся подошедший помочь Вася, который и достал Диму кулаком, но через секунду он заорал что было силы, упал, схватившись за лодыжку, в которую Дима, уже не имея возможности думать от охватившего его страха, всадил нож почти по самую рукоять.

В Диме остались лишь звериные инстинкты: рвать врага, грызть кости, бежать прочь как можно быстрее, спасаться.

Он поднялся было на четвереньки, пытаясь встать, но тут что-то оглушительно треснуло, Дима ощутил боль, будто по спине хлестко ударил ремень, и рухнул обратно на зассаный грязный асфальт, потому что обе руки у него сразу отнялись. В крови было столько адреналина, что его трясло, пальцы разжались, и нож откатился немного в сторону.

За спиной его кто-то орал, но Дима не понимал слов. Боль в спине жгла нещадно, он снова хотел встать, но тут что-то мягкое задело его плечо, он внезапно очнулся и стал все понимать.

Рычал Лис, да так рычал, как рычит пес, уже вцепившийся мертвой хваткой во врага. Закоулок полнился стонами, матом, скрипом и скрежетом. Понимая, что Лис один не справиться с двумя людьми, Дима вскочил на ноги, ощущая внезапный прилив сил и спокойствия. Кажется, он знал, что делать. Он не видел в темноте противников, но каким-то внутренним чутьем знал, что вот в нескольких шагах от него лежит Вася с пробитой ногой и пытается вытащить из плечевой кобуры свой пистолет. А чуть дальше катаются по асфальту, пытаясь побороть друг-друга, Лис и второй нападавший.

Дима шагнул вперед, подобрал нож, который безошибочно нашел в темноте, и опустил на голову Васи деревянную рукоять. Равнодушно выслушал звук глухого удара и наблюдал, как осело бесформенной черной кучей тело врага, потом, подойдя ко второму противнику, оттолкнул в сторону выпавший из прокушенной дважды за этот день руки пистолет. Взяв за шкирку пса, он отдал жесткий приказ:

— Фу!

И Лис послушно разжал челюсти. Дима отступил, заставив пса попятится и с нажимом приказал:

— Сядь.

Лис послушно сел.

— Как тебя звать? — спросил Дима в момент, когда поток ругательств, изливающийся из груди неожиданно протрезвевшего быстро парня, на минуту иссяк.

— Пошел на*! — выпалил парень.

— Лис, ты не против закусить яйцами? — с интересом спросил Дима, нависнув над парнем. Самому Диме голос его показался каким-то нечеловеческим и пугающим.

Лис вряд ли понял, что ему на самом деле предлагал хозяин, но на вопрос «хочешь» всегда голодный пес привык отвечать радостным взрыком, что он и сделал, подняв на Диму преданные глаза.

— И так, — выдержав паузу, все тем же ледяным тоном снова спросил Дима, — как тебя звать?

— Ты это, держи своего пса, ладно, — внезапно перейдя на миролюбивый тон, сказал парень. — Я — Рук, меня все здесь так называют.

— То-то же, Рук, — усмехнулся Дима. — Еще хочешь у меня попытаться что-то отобрать?

— Н-нееет, — запнувшись, сказал Рук, пряча глаза от взгляда Димы. Что бы это могло значить?

— Может, ты еще раз хочешь в меня выстрелить?

— Я стрелял в упор, — внезапно выпалил Рук. — Как ты можешь быть еще жив?!

— А я не человек, меня пули не берут, — внезапно, не зная, зачем врет, сказал Дима. — Но тебя это не коим образом не должно волновать. Лучше подумай о том, что я сейчас сделаю с тобой. У меня ведь пес голоден, но целиком тебя ему не проглотить… так что придется тебе кое-что отрезать.

Пожалуй, Дима напугал сам себя, так он размеренно и спокойно все это сказал, раньше он и помыслить не мог, что способен проявить подобную жестокость.

Рук молчал. Вряд ли у него было что возразить. Может, он тянул время в надежде, что его приятель Вася очнется и утихомирит оборзевшего подростка, а, может, просто не знал, что делать. Не дождавшись ответа, Дима шагнул вперед. Он не собирался выполнять свою угрозу, но что-то заставило его приблизиться к Руку, а тот внезапно пополз к нему, причитая:

— Не делай этого, пацан, пожалуйста! Я не хотел ничего дурного, я просто хотел нож, ну прости меня, дурака! Я же не знал, что он тебе самому нужен. Не надо!

Дима замер на месте, потрясенный произведенным эффектом. Потом развернулся, приказал Лису идти рядом и быстро зашагал прочь.

* * *

Наступил момент расплаты за беспечность. Это случилось ранним утром, когда Нунси только пришел на работу. Он как всегда отпер магазин, придирчиво осмотрел каждый угол на предмет наличия грязи на полу, потом провел пальцами по подоконнику, и заорал, что Дима стал из рук вон плохо работать, что вот уже третий день стекла витрины не мыты, а на полу в углу валяется, сброшенный умирающим фикусом, желтый лист, который надо было убрать еще с вечера. Впрочем, у Нунси настроение было не таким уж и плохим, и он не стал лишать работника завтрака, поставив перед ним трехлитровую банку с мутным жидким пойлом. На этот раз одну на двоих. Дима торопливо разложил еду по мискам и выдал Лису большую порцию. Руки его тряслись от мучившей паренька боли и озноба.

Где ты испоганил одежду. Застранец! — внезапно заорал Нунси, увидев спину Димы. — Где ты шлялся, как вышел?!

— А я тебе скажу, где он шлялся, — вальяжно вваливаясь в магазин, заявил Пасюк…

…Бармен в общем не думал, когда совершал этот поступок. Словно разум у него помутился усталостью прошедшей ночи и досадливыми рассказами, наполнившими бар. Всю ночь только и говорили о том, как Вася и Сырец Рук решили обвести простака вокруг пальца и проучить, отобрав нож. Когда мальчишка вбежал в Белое Озеро, все поняли, что два вора перегнули палку; когда парень сказал, что его будут убивать, все предпочли не поверить или опустить глаза.

Потом был выстрел и все, кто предпочел не поверить, пристыжено уткнулись в свои полупустые бокалы и рюмки. Никто в общем-то не почувствовал себя виноватым, но все понимали, что с легкостью могли помешать бессмысленному убийству. С другой стороны парень сам виноват, велика беда — нож отдать, надо же понимать, что жизнь, она дороже. Да за жизнь этих ножей еще накупишься, а теперь то чего?

И тут в Белое Озеро, постанывая и поддерживая друг-друга, вошли Вася и Сырец. Вася едва шел, его шатало из стороны в сторону, волосы на голове слиплись, щека покрылась черной коростой, а от его ноги на полу бара оставались кровавые отпечатки. Сырец выглядел получше, на нем почти не было видно крови, но он держался за бок и морщился при каждом шаге.

— Что случилось, ребята?! — ахнул кто-то.

— Пасюк, музыку глуши!

— Да выруби музон.

— Садись, садись сюда, Васька, на вот, выпей покрепче. Бармен, тащи бинт и водку, а лучше спирт, которым ты приторговываешь!

— Нет спирта…

— Тащи, тащи, не будь крысой…

— Сырой, давай, не трави душу, что стряслось?!

И поведал Сырец, выпивая из щедрых рук, что встретил он настоящего нелюдя. Что у него глаза светятся в темноте и голос подобен грому, что стреляй в него в упор — не стреляй, ему все равно; что бегает за ним зверь лютый, челюсти которого режут словно бритвы, а слюна отравлена.

— Кончай заливать, — неуверенно сказал кто-то, — вон у тебя на руке укусы, ты что, умер что ли?!

— А меня яд с детства не брал, все гадюки мои, — зло оскалился Сырец и плесканул водки на кровавые укусы. — Ты что хочешь, Кеша, думай, только я вот из этого самого пистолета в него выстрелил, а он вскочил и ему хоть бы хны. И говорит и действует, будто боец многоопытный, а с виду ведь безобидный! Точно вам говорю, оборотень он, потому и с собакой якшается!..

— Врешь, — усмехнулся Пасюк, — спьяну и испугу показалось. До чего дошел, с пацаном не справился!

— Ага, — внезапно прохрипел Вася, — он, словно призрак. Так быстр, что и движения не заметно. Правду Сырой говорит, не может необученный и неумелый пацан Нунси так драться. Этот натаскан как спецназ или он урод какой.

— Не человек он, точно вам говорю! — Сырец залпом опустошил стакан водки. — Чего не веришь Пасюк, так сам на пацана посмотри. А нам ща доктора зови, не видишь, помирают твои клиенты…

Разговоров хватило на всю ночь и так это все осточертело бармену, что он решил раз и навсегда покончить с визитами настырного парня к себе в бар. Вполне имел право, тем более что он знал хозяина паренька, которого уже вовсю звали Нелюдем.

Ничего не людского, надо признаться, в парне Пасюк не видел и сейчас не увидел. Предстал перед ним больной и явно раненный худощавый пацан, на которого что есть мочи орал хозяин. При этом Пасюку даже в голову не пришло отступиться — порядок есть порядок, и говорить следовало о деле.

— Я тебе расскажу, где он шлялся, — сказал бармен, входя в магазин. — Он уже много дней одолевает меня просьбами взять его на работу, все толчется у моего бара и марает мои ступеньки. Будь добр, дорогой Нунси, придержи своего щенка и эту рыжую шавку при себе, коли они твои, а то вчера эти двое покусали моих завсегдатаев, так что не ровен час, к тебе придут с жалобами, а то и с требованиями компенсации.

Сказав все это, Пасюк развернулся, чувствуя на себе, как не странно, сразу три пристальных взгляда, и внезапно ощутил себя… как-то не в своей тарелке. Пока он дошел до дома, ему стало совсем тошно, и он сел на скамейку перекурить. Что-то он сделал не так. Ведь мог же не быть свиней, в конце-то концов! Нунси горяч на руку, никто его особенно не любит, зачем же Пасюк все это сделал?

Ведь парень много не просил, Легавый вроде с ним даже поладил, тока лежит сейчас Легавый на белых простынях и в бреду горячечном мечется. Помрет ведь скоро… наверное… И парень этот теперь не жилец. А все из-за него, из-за Пасюка. Если бы не гнал он подмастерье Нунси в тот первый вечер, возможно и Легавый не отпросился бы пораньше, чтобы со своей женщиной о судьбе подростка говорить… и возможно был бы сейчас здоров, и легкое сберег. А так… врач сделал все возможное и еще чудо, что вышибала не умер в первые пол часа после удара ножом в спину.

Кто же это мог быть? — думал Пасюка, глубоко затягиваясь так, что сигарета в мгновение ока превратилась в маленький окурок с подплавленным фильтром. Зло швырнув ее в сторону, Пасюк закурил новую. — Неужели это был Сырец, неужели покусился на своих …

Но сам он хорош! Ишь, чего учудил?! Нунси небось сейчас убивает парня, а он, чтобы не говорил Рук, ранен и черт его знает, насколько серьезно! С толстосума Нунси не убудет закопать паренька под ближайшим забором, Пасюк подозревал, что работник давно стал для него обузой, но отпустить его на все четыре стороны было обидно, а содержать накладно…

Что же помутило мозги бармену, зачем он сдал парня?

Пойти сейчас обратно, отбить парнишку, взять его на работу?! Да нужно это больно бармену! Что может делать этот пацан в его баре… да еще за ним повсюду вшивый пес мотается. Где вот был этот пес, когда Сырец на курок нажимал?! Почему не напал раньше?

В конце концов, — решил Пасюк, — уж такая жестока жизнь, что каждый тут сам за себя. Вечером передам женщине Легового, что если она не заберет парня, долго тот не протянет.

Это был максимум сострадания, на которое оказался способен Пасюк. Вот оно как!

* * *

— Где он?! Где мальчик?! Тварь толстозадая, как ты мог позволить себе такое?! Да я все данные в Южногорский суд передам, ты сядешь, подонок! Рабство запрещено, ты разве не знал?! Как ты посмел заниматься рукоприкладством!

Этот женский голос был полон возмущения и злости, он выстраивал призрачные, тонкие стены защиты вокруг сознания Димы и он медленно приходил в себя. Ему досталось страшно, он уже после третьего удара почти потерял сознание и только помнил, что его все били и пинали, пока он не отключился совсем. Лис бросался, игнорирую намордник, все равно пытаясь укусить врага, но тоже получал ужасные удары и падал на пол, полз к Диме и тихо, виновато скулил.

— Где он?! Где?! Что, что ты с ним сделал?… Вставай, вставай мальчик, пойдем со мной! Тебе больше никто не обидит. Пойдем, вставай, поднимайся. Песик, песик, все будет хорошо, давай, мальчик, пойдемте со мной!

— Сучка, — приглушенно ругался Нунси. — Стерва городская, приперлась дура. Кабы не мужик твой, ща бы поперек прилавка легла бы.

— Ты мне не угрожай, Нунси! Пуганная я, таких жирных боровов как ты знаю насквозь! И весьма сомневаюсь, что у тебя вышло бы что-нибудь, если бы я сама к тебе на прилавок легла.

— Дрянь!

— Вставай, мальчик, пойдем, пойдем. Все будет хорошо! Вставай.

И Дима поверил, что все взаправду будет хорошо, что если он найдет в себе силы и пойдет куда-то с этой женщиной, то все наладится.

Ей бы, наверное, не утащить его, но Дима смог встать сам и покорно пошел за ней следом, а пес преданно хромал рядом, тыкаясь забранной в намордник мордой хозяину в руку, словно предлагая ему опереться на свою голову.

Дима очень плохо помнил последующие дни. Спасшая его женщина, Инна Георгиевна, постоянно плакала, и Дима сквозь муть бреда все думал, что это очень плохо. Она перевязывала его и глотала тихие, горькие слезы. У нее умирал мужчина, тот самый Легавый, который был добр к Диме. Заражение охватило тело вышибалы смертельной горячкой и он больше не приходил в себя, не кричал от боли, но его тихое угасание было еще страшнее, оно не оставляло никаких надежд. Все это Дима определял скорее на уровне инстинктов, сил на размышления у него не было. А как-то ночью, очередной темной ночью, в которой его не посещали сновидения, ночью, когда за окном вместе с дождем полетел мокрый, ледяной снег, Дима проснулся от острого и страшного чувства приближения беды. Ветер выл, забившись в щель, и от этого глухого гудения становилось ужасно неуютно. Дима сразу узнал знакомое дыхание, в голосе ветра он отчетливо расслышал шепот Смерти.

Уйди, — попросил он, но смерть не расслышала его робкой просьбы. И тогда Дима встал, пошел к телу умирающего мужчины и встал на страже. Та ночь потом всегда была рядом с Димой кошмаром и тяжелым воспоминанием. Смерть нападала, а он раз за разом отражал ее атаки. Она вылетала из темного угла, над которым стояла потрескавшаяся икона. Богоматерь, с одухотворенным, полным нежности и спокойным лицом, смотрела на мальчика добрым взглядом.

Она говорила с ним.

Она улыбалась ему и протягивала тонкую, красивую руку.

Ты не можешь спасти всех.

Есть те, кому помогать нельзя.

Законы, созданные Вселенной, нерушимы.

Тот, кто переступает через них, расплачивается собой.

Сроки каждого определены.

Отступись.

Твои жертвы напрасны.

Дима знал, что это голос смерти. Она не была ни плохой, ни хорошей, просто пришло ее время пожинать дивные плоды уходящей жизни. Но Дима защищал сейчас человека, единственного человека на всей земле, который приветливо ему улыбнулся и пообещал нечто чудесное — он предложил самому Диме жизнь. Как же мог мальчик вот так просто сдаться?

И он закрывал уши руками, чтобы не слышать мягкого голоса. Он зажмуривал покрепче глаза, чтобы не видеть призрачных очертании ночной гостьи, от которой дыхание останавливалось, и из груди бесконтрольно рвались хрипы загнанного зверя. Он умолял смерть уйти, он приказывал ей отступить. Сжимая горячими от собственного жара руками кисть Легавого, он из последних сил сражался за жизнь человека.

Он дотянул до утра, и под его пальцами кожа мужчины стала прохладной, Легавый задышал спокойнее и увереннее, хрипы ушли из его груди. Блеклый рассвет не смог пробить плотных тяжелых облаков и на улице тьма превратилась в полумрак. А сам Дима на восходе солнца, которого он не мог видеть, умер.

* * *

Меня спасли.

Тогда впервые я понял, для чего все это время жертвовал собой, спасая других. Там, рядом со мной, среди уходящей в бесконечность пустоты, были они все. Даже маленький крольчонок, чью жизнь я спас для того, чтобы он смог вырасти в клетке у дядьки Макара, и тот сидел у моих ног хрупким, уютным комочком.

Их вязкий груз наполнил мое сердце воспоминаниями, приводящими в себя, выстраивающими новые стены, удерживающими рассыпающееся на осколки сознание.

Они все молчали, они все просто смотрели на меня, но не давали уйти. И снова я слышал женский плач и понимал, что это очень плохо. Я знал, что снова плачет Инна Георгиевна, и очень хотел остановить эти жгучие, безудержные слезы. Я понимал, что она плачет из-за меня, и сделал все, что было в моих силах, чтобы вернуться…

Легавый давно уже выздоровел. За окнами квартиры разлеглась белыми сугробами зима, а я все еще был парализован. Я не мог пошевелиться и все чаще в голову мне закрадывались сомнения в правильности моей борьбы.

Но ни Легавый, ни его жена (свадьбу сыграли после выздоровления вышибалы) не сомневались в необходимости жить. Все свободное время они проводили со мной. Инна обучала меня уму-разуму, бесконечно читала все самое лучшее, что было в ее распоряжении. Это она научила меня ценить поэзию, это благодаря ей я не чувствовал себя совсем уж калекой. Длинными зимними вечерами при свете керосинки, укутав меня в шерстяное клетчатое одеяло, женщина читала Толстого, Жуля Верна, Дюму, Блока и Бальмонта.

А с утра пораньше вставал Легавый, брал меня на руки и выносил на улицу. Это он заново научил меня ходить, это он вернул меня к жизни, приговаривая:

— Борись, Димка, если человек после рождения может научиться ходить, то для тебя, для взрослого, это не составит труда.

Он улыбался открыто, показывая выбитый резец на верхней челюсти, и все тормошил меня. Лис тоже постоянно был рядом, и вся эта троица стала для меня теми, кто создал на земле настоящий рай. Выздоровление мое шло необычайно медленно и тяжело, еще несколько месяцев после того, как я смог самостоятельно подняться на ноги, моя походка была нетвердой, силы быстро оставляли меня.

Пожалуй, окончательно я окреп лишь к лету, выдавшемуся необычайно жарким.

И вот мне уже стало восемнадцать, когда жизнь, не посоветовавшись и не предупредив, сыграла со мной злую шутку. Инна Георгиевна умерла от лейкоза, когда меня не было дома — как нельзя более некстати Легавый собрал меня вместе с соседскими парнями на полтора месяца в поход по окрестностям. Когда мы вернулись, беда уже свершилась, а сам Легавый бесконтрольно спивался. Я попытался вытащить его, но мужчина доверительным шепотом попросил меня дать ему спокойно уйти следом. Мне было очень больно смотреть на некогда сильного и веселого вышибалу, который сам уничтожал себя, но и понять его я мог. Инна Георгиевна была потрясающе доброй женщиной и Легавый, пожалуй, любил ее больше жизни. Вот и отдал он за нее свою жизнь, умер через полгода от цирроза печени. Я хотел бы верить в то, что там, куда ушли Инна и Алексей, никто не помешал им быть вместе.

А я вновь остался один. Легавый не завещал мне свою квартиру и маленькая однушка стала собственностью школы. Я не очень об этом жалел, все равно бы не смог жить в той квартире, полнившейся воспоминаниями об одном из самых спокойных моментов нашей с Лисом жизни. Кроме того, я был уже взрослым и сделал немалый вклад в свое благополучие, вернув к жизни дочь мэра…

Что же, все так. Лис был уже стар, а я вступил в самый чудесный возраст, заполненный привязанностями и любовными страстями, но все не складывалось. Все, чего я касался с целью обрести свое собственно благополучие, рано или поздно разбивалось, подобно чашке, сбитой со стола неосторожным движением. Зато я чертовски здорово научился возвращать радость и счастье другим. Вот как совсем еще недавно, когда избавил от верной смерти двоих детей. Женщина не должна плакать, это я знал наверняка…

Глава 6

Я остановился и вдохнул полной грудью ночь.

Это были не самые приятные воспоминания из моей жизни, но что поделать — это действительно было. Я оказался глупым мальчишкой, в общем-то, слабовольным и неуверенным. Я привык делать то, что мне говорят, и это было моей самой большой ошибкой. Нужно было бороться, вместо того, чтобы ждать, как велел мне Макар. Пошутил же он, отдав мальчишку настоящему рабовладельцу. Видно Макар так чего-то испугался, что передал меня первому встречному. И конечно мне не повезло.

Стоит над этим поразмыслить.

Потом столько всего было, что я не знаю, жизнь прожитая кажется мне чем-то нереальным. После смерти моих приемных родителей — а они столько всего для меня сделали, что иначе о них я и помыслить не мог — встал вопрос о том, что делать дальше и я снова пришел в Белое Озеро. Теперь уже как посетитель, не как жалкий попрошайка. Лис с сомнением посмотрел на двери бара, но я ободряюще потрепал его за ухо и пошел вперед. Мне хотелось посмотреть в глаза Пасюку, слишком свежи были в моей памяти его слова и поступки. При каждом изменении погоды на спине у меня просыпался шрам от выпущенной ради забавы пули.

Я хотел принять решение: буду ли я мстить этому человеку. Мне почему-то очень хотелось понять его мотивы. Неужели это так сложно: проявить сострадание к мальчику с нечесаным, грязным другом-псом? Нет, это оказалось необычайно сложно, но мне от чего-то очень хотелось знать: почему.

Бармен узнал меня сразу, он не мог не узнать. Увидев, что за мной идет Лис, Пасюк нахмурился, и сделал жест, который следовал трактовать, как приказ убираться. Я и глазом не моргнув, подошел к стойке и сел. Пес тут же присел рядом с моей ногой, очень внимательно оглядываясь вокруг. Казалось, он пытается изучить каждого в этом баре, запомнить его облик, чтобы потом, если что-то измениться, успеть среагировать. Положив на стойку крупную купюру, я, не моргнув, приказал:

— Пива мне, псу воды. Цену назначай сам.

Я увидел, как в глазах Пасюка вспыхнула бессильная злость. Когда человек испытывает чувство вины, но не хочет и стыдится этого чувства, он пытается заслониться злобой или даже ненавистью. Значит, не остался ты равнодушен, Пасюк, значит, мучила тебя совесть…

Еще я заметил, что Пасюк готов сделать следующий ход. Он взял со стойки купюру и убрал ее в кассу, хотя отданных мною денег хватило бы на десять стаканов пива. Повернувшись, он ушел в подсобку, но вскоре вернулся с глубокой тарелкой чистой воды. У тарелки было голубое донышко и отколотый край. Поставив тарелку на стойку, Пасюк налил мне пива, после чего, отвернувшись, стал сосредоточенно пересчитывать стаканы.

Я поджал губы и, отстучав по стойке короткую дробь, сделал большой глоток холодного пива. Пасюк внезапно дернул плечом и, повернувшись ко мне, спросил приглушенно:

— Вы больше ничего не будете, молодой человек? Вас можно рассчитать?

Я удивленно приподнял левую бровь, глядя в упор на бармена.

Подождав немного, Пасюк терпеливо переспросил:

— Вы и ваш… пес… ничего более заказывать не будете?

Я покачал головой, и бармен отсчитал мне сдачи, не взяв ничего за воду для собаки.

— Вы больше не ищете работу? — внезапно спросил Пасюк, сощурившись, и его глаза стали походить на две узкие щелочки. При этом он сжал зубы так, слово пытался скрыть гримасу боли.

Я снова покачала головой, допил залпом пиво и ушел из Белого Озера. В конце концов, нужно было учиться прощать. Что я получу от мести этому человеку?

И я простил его. Сидеть в Малаховке я не хотел, этот городишко осточертел мне ужасно, кроме того, я искренне боялся встретиться с Нунси — кто меня знает, вдруг не удастся совладеть с самим собой — потому я отправился пешком куда глаза глядят. Так жизнь свела меня с Лысым, чья жизнь оказалась в моем полном распоряжении…

* * *

В безлюдный котлован меня загнала погоня. Поводырем моим был страх. Советчиками — холод и боль. Лохматый Лис понурившись плелся впереди. Я давно уже предоставил ему выбирать дорогу, тем более что ночью мои глаза уступали его.

Ни на что не осталось сил.

Нунси ничего не забыл.

Нунси ничего не простил.

Не пойму до сих пор, за что он взялся тогда мне мстить. Разве я заслужил подобной участи? Что я сделал ему плохого? Я столько работал на него по сути дела бесплатно за тарелку супа для себя и своего друга. А Лис, на самом деле, отлично охранял его магазин, и не было случая, чтобы его бакалею вскрыли или оттуда что-то пропало. Сам хозяин магазина считал по-другому. Ненависть, которую он по непонятной причине ко мне испытывал, не знала границ…

Мы с псом прошли уже не одну деревню, я думал, что вскоре мы доберемся до родного дома в лесу за оврагом, где был убит дед. На некоторое время я рассчитывал обосноваться там. Я не боялся, что меня найдут, потому что не представлял подлинной опасности. Я полагал, что, однажды обыскав дом, туда более никто не сунется. В общем-то, я был наивен, мне бы следовало остерегаться мест, куда могли прийти мои недоброжелатели. Впрочем, судьба рассудила иначе, и мой путь был повернут в совершенно ином направлении.

Это был прекрасный, теплый вечер. Я решил, что не стоит напрашиваться к старикам в деревню, молодой парень прекрасно мог переночевать под открытым небом. У меня был небольшой рюкзак с потрепанным тонким одеялом, была бутыль с водой, буханка хлеба и несколько банок тушенки для Лиса. Что еще нужно, чтобы скоротать ночь у огня?

Когда стало вечереть и густые сумерки затянули мир слепой дымкой, я сошел с проселка, по которому споро шагал, и направился к нескольким одиноко растущим среди поля дубам и березам. Поле, которое уже давно никто не возделывал, поросло молодыми осинками и березками, которые в скором времени обещали встать непролазной лесной чащей. Но пока еще это были смелые, но тонкие побеги, которые щедро окропили мои брюки и куртку прохладной росой.

Место оказалось отличным, под дубами было сухо и уютно, здесь лежало много нападавших веток, а одна из берез очень удачно упала несколько лет назад, так, что дров на всю ночь было предостаточно.

Я расстелил у корней дуба одеяло, не торопясь запалил костер. Лис с интересом наблюдал за моими действиями, и когда пламя уверенно заплясало, освещая небольшой круг земли, он умиротворенно улегся на почтительном отдалении от костра.

— Нет в планах охоты? — шутливо осведомился я, но пес никак не отреагировал на мой вопрос.

Видимо, ловить полевок нынче ночью ему не очень то и хотелось.

Ухнув, низко пронеслась сова. Вот уж кто отменно поохотиться этим теплым вечером.

Я разогрел тушенку и вылил ее в облупленную железную миску, добавил туда полбуханки черного хлеба и подал это царское угощение Лису. От запаха, источаемого этим блюдом, у меня потекли слюнки, но я удержался от соблазна разделить с псом трапезу. Собака есть собака, ему мясо нужно, а я потерплю. Деньги у меня были, но тратить их попросту я не собирался, кто знает, что будет дальше.

Пес с аппетитом и чавканьем принялся за еду, а я, выломав у поваленной березы прутик, нанизал на него ломоть хлеба и принялся задумчиво поджаривать горбушку.

Наступила ночь и на мир опустилась плотная тьма. Легкий ветерок налетел, потревожив пламя, и утих.

— Не шали, — на всякий случай велел я. — А то еще туч нагонишь, мокни потом.

Хлеб зажарился с обеих сторон, и я с удовольствием, похрустывая аппетитной корочкой, проглотил его, после чего взялся жарить второй кусок. Доев остатки хлеба, я залег спать, с грустью понимая, что позавтракать мне будет завтра уже не чем, а Лис, внезапно приняв одному ему известное решение, поднялся, потянулся и канул в темноту.

— К утру вернись, — напутствовал я его на прощание, но он не успел вернуться. Может, задержался где-то…

Я проснулся за секунду до беды. Снилось, будто я падаю в бесконечную черноту и там, внизу, мне чудились чьи-то выпученные красные глаза.

Я судорожно вздохнул и проснулся, приподнявшись на локтях. Надо мной стояли двое, один из которых улыбался неприятной, кособокой улыбкой. Он был не молод, но крепок телом и чувствовалось в нем нечто такое, что напугало меня. Он держал в руке небольшой пистолет и очень внимательно изучал меня. Рядом с ним стоял парень лет двадцати. У его ног в землю была воткнута лопата с потертой, отшлифованной до блеска ладонями людей, ручкой.

Рассвет уже разбавил мрак, было свежо и влажно от выпавшей под утро росы. Терзаемый кошмаром, я сбил свое тонкое одеяло, и теперь оно лежало у меня под боком.

— Привет, солнышко, — ласково сказал мне мужчина и присел рядом на корточки. — Тебе привет от Нунси.

С этими словами он приставил к моему колену пистолет.

— Нет! — ахнул я. — Не надо.

Мужчина скривился, как-то нехотя немного поднял пистолет, сместив его к краю ноги.

— Нунси просил тебе передать, что шавок на волю он не отпускает.

С этими словами он нажал на курок.

Тявкнул пистолет, правая нога взорвалась болью, и я вспомнил осеннюю ночь, когда впервые познакомился с железом пули.

Я чуть не потерял сознание, завалившись на бок, но меня встряхнули и ударили по лицу.

— Вставай, фуфил, пора заканчивать, — хохотнул парень.

— Успокойся, Верди, веди себя по-человечески, — одернул молодого человека мужчина. — Посмотрим, как деточка Нунси примет смерть.

— А не пойти ли вам к чертям! — прохрипел я, держась за простреленную ногу, из которой, пропитывая брючину, обильно текла горячая кровь.

— На-ка тебе, перевяжи, — мужчина протянул мне черный платок, — а то истечешь кровью раньше, чем выкопаешь себе могилу. Согласись, это хорошее место, чтобы умереть.

— Нет, — буркнул я, но большой платок взял, свернув его в жгут, затянул поверх раны, теряя дыхание. Потом с усилием сглотнул и вытер окровавлены руки о ткань брюк.

— А теперь вставай, — предложил Верди, — вот тебе лопатка, копай как можешь, но не очень тяни, а то мы немного торопимся.

Только теперь до меня начало доходить, что это и есть конец. Нунси дождался, пока не станет Легавого, пока я не покину город. Теперь меня никто и искать не будет… господи! Да о чем я?! Кому меня искать-то?! Пасюку что ли?! Ведь не принял я его предложение, а мог бы сейчас быть вышибалой в Белом Озере. А теперь… теперь мне остается только выкопать себе могилу и умереть.

Не знаю, откуда я взял силы, чтобы подняться. Меня бил озноб выбросившегося в кровь адреналина, руки дрожали, но боль стала вполне терпимой. Наемники указали мне место на самом краю поля, там, где земля была мягче, и встречалось меньше корней. Такая забота почему-то показалась мне насмешкой, но я молча все стерпел.

Копать с простреленной ногой было сущим мучением. Нога не слушалась, стоять на ней было совершенно невозможно, лопата заменила мне костыль. Но, как бы мне не было плохо, под присмотром двоих вооруженных мужчин яма, которую я копал, неотступно росла, приближая момент моей гибели. Я старался все делать медленно, надеясь на чудо, на то, что вот-вот пожалует Лис и спасет меня, но ничего не происходило, а молодой Верди все подгонял меня, грозясь прострелить вторую ногу.

Я упорно слал его к черту и все откидывал в сторону землю.

Разгорелся заревом приближающейся трагедии рассвет, солнце показалось из-за леса, взглянуло на творившееся под его лучами безобразие и спряталось за низко нависшую серую тучу.

— Долго еще мы будим тут с этим, Сарки? — полушепотом спросил Верди. — Хотелось бы вернуться в Малаховку до темноты, у нас сегодня вечером встреча намечалась…

Он смутился под пристальным взглядом старшего мужчины.

— Ты все правильно понял, — выдержав паузу, сказал Сарки. — Сколько понадобиться времени, столько мы и проведем здесь. Кстати, — словно бы неожиданно вспомнив, обратился Сарки ко мне, — где же твой замечательный пес? Я столько всего про него слышал! Что, дескать, он оборотень… или ты оборотень. Чернобыльский Пес. Вообще я слышал, что тебя пули не берут, что ты вроде как нелюдь…

— Прозвище такое, — я оперся на лопату, желая передохнуть.

— А ты полезай в яму, — прикрикнул на меня Верди, — будешь оттуда копать!

— Прозвище говоришь такое?! — ни я, ни Сарки не обратили на молодого и горячего Верди внимания. — И как же ты его заработал, парень?

— Мальчишкой загрыз одного… стрелявшего в меня, — глядя в черные большие глаза Сарки, холодно сказал я.

— Ну-ну, — мужчина улыбнулся своей кривой улыбкой и, достав из кармана блестящий портсигар с какой-то гравировкой, закурил длинную черную сигарету.

Я же, прикусив губу, кое-как спустился в яму и продолжил приближать момент своей гибели…

* * *

— Все, хватит уже! — Верди присел на корточки на краю ямы. — Я, конечно, понимаю, что ты себя очень любишь, но пора и закругляться. Вылезай.

— И как, позволь спросить? — искренне развеселился я. Голова кружилась от потери крови, от боли меня поташнивало, но я уже не испытывал ни страха, ни сожаления. Я смертельно устал. — Ручку мне подашь?

— Сарки, стреляй и пошли! — резко распрямился Верди.

— Ээ, нееет, — протянул я. — Хотелось бы напоследок покурить.

— Тогда вылезай, — сморщился Верди.

Опершись на лопату, я невозмутимо протянул ему руку. Мол: помогай.

Сарки обошел по краю будущую могилу, как-то недовольно глядя вниз, и уставил мне в висок пистолет.

— Ну, давай, помоги ему, — сказал он.

Оскорблено глянув на своего напарника, Верди поджал губы и резким движением выдернул меня из ямы. Естественно, я не выпустил лопаты. Во-первых, без нее я почти не мог стоять, во-вторых, она была моим единственным оружием.

— На тебе, — Верди протянул мне пачку папирос.

— Нет, я хочу твои, Сарки, — сказал я, пристально глядя на мужчину. Я знал, что он не откажет.

Постояв несколько секунд на месте, тот подошел ко мне и протянул портсигар, на крышке которого была выгравирована голова единорога.

Я достал сигарету и понюхал ее. Это был превосходный вишневый табак, и я даже в какой-то степени позавидовал Сарки, что он может курить такие сигареты. Если умолчать о стоимости подобного продукта, его просто невозможно было достать, не имея соответствующих связей.

Мужчина, тем временем, поднес мне зажигалку, и я прикурил. Глубоко затянулся и выпустил плотный, ароматный дым. Голова закружилась еще больше.

— Хорошо, — пробормотал я.

— Нунси сказал, ты его предал, — внезапно, как бы между прочим заметил Сарки.

— Ну да, верь ему больше, — вздохнул я. — Он держал меня как раба, а когда я ушел от него, решил убить.

— Да ну? — нахмурил брови мужчина.

Вместо того чтобы отвечать, я пожал плечами и снова затянулся.

— Кури быстрее, болван, — не выдержал Верди и толкнул меня так, что я чуть не упал. Видя, что я не собираюсь выполнять его приказы, парень замахнулся, готовясь ударить.

В следующую секунду Сарки шагнул вперед и, выбросив вперед руку, перехватил парня за запястье, остановив удар.

— Прекрати это! — хмуро приказал он, вывернув Верди кисть. Тот беспомощно крутанулся на месте, оказавшись спиной к Сарки. Совершенно невыгодное, почти полностью проигрышное положение.

Боже мой, как он опасен, — подумал я.

Хмыкнув, Сарки довольно ухмыльнулся и, отпустив Верди, шагнул ко мне.

И тут со стороны поля взлаял Лис.

Оба моих мучителя разом повернули головы в сторону звука.

Перехватив лопату, я ударил Сарки в солнечное сплетение черенком и, когда он согнулся, поддел его палкой под челюсть. Это был чистый нокаут, потому что я вложил в этот удар всю силу и желание жить. Сарки откинулся назад и стал падать. Верди потянулся за пистолетом и я, снова повернув лопату, запустил ее в парня подобно копью. Лопата была неплохо заточена, видимо для того, чтобы я быстрее выкопал себе могилу; пущенная с неимоверной для обычного человека силой, она устремилась прямиком в лицо Верди, но тот в последний момент успел каким-то чудом отклонить голову, и лопата срезала ему кожу на левой щеке и ухо. Дико заорав — так не кричал даже я, когда Сарки пустил в меня пулю — Верди схватился обеими руками за изуродованное лицо, совершенно обо всем забыв. У меня оставался один шанс на выигрыш. Заставив себя забыть о боли в покалеченной ноге, я рванул вперед и, допрыгнув до парня, точным ударом в шею сбил его с ног. Верди замолк и словно мешок грохнулся в вырытую мною яму.

Ахнув от накатившей дурноты, я сел на краю могилы на груду влажной земли. Где-то в кроне березы зачирикала птица. Лис подбежал ко мне, виляя хвостом. Он растерянно оглядывал поле боя и виновато тыкался влажным носом мне в щеку.

— Где ты был, маленький паршивец?! — не выдержав, упрекнул я собаку. — Вообще для чего я тебя кормлю, злой Чернобыльский пес?!

Без сомнения он все понял, понурил голову, словно я ударил его, отошел в сторону и сел, тяжело вздохнув. Весь его вид указывал на то, что теперь уже не в его силах, увы, что-то изменить.

Понимая, что медлить нельзя, я подполз к бесчувственному Сарки, поднял упавшую во время моей безумной атаки сигарету и не смог отказать себе в удовольствии — докурил ее в три затяжки над поверженным телом врага. Потом обыскал его карманы. Вытащил портсигар и узкую небольшую флягу, вынул из ослабевших рук пистолет. Больше в карманах мужчины ничего ценного не нашлось. Записную книжку я не стал ни смотреть, ни брать, у меня не было сил на далеко идущие планы. Мне оставалось только выжить.

Пошарив вокруг, я выбрал себе палку и, опираясь на нее, встал. Доковыляв до потухшего костра, я наскоро собрал свои вещи и захромал прочь в сторону леса. Я справедливо полагал, что стоит мне оказаться в лесной чаще, как найти меня будет возможно разве что с собакой. Я не питал иллюзий — убежать от двоих наемников мне с простреленной ногой было не по силам. Но я мог спрятаться, затаиться, пытаясь спастись.

Лис шел за мной следом, то и дело оглядываясь и внимательно прислушиваясь. По всему он пытался искупить свой промах, взяв на себя ответственность охранника. Мне было до тошноты все равно. Я то впадал в состояние полу-беспамятства, полностью отключившись от мира вокруг, то вдруг мне в голову начинали лезть странные мысли…

Сначала я подумал, что надо было убить этих двоих. Два выстрела и мои проблемы были бы решены. Никаких бегов. Никакого страха.

Теперь есть только путь вперед. Я не хотел возвращаться, чтобы стать убийцей. Я и тогда, собирая вещи, забыл о подобной возможности, потому что все еще помнил наказ деда: нет ничего важнее и ценнее жизни, ее нельзя отнимать.

И я не отнял. Я не убил Сарки.

Мой удар по шее, которым я наградил Верди, вполне мог стать смертоносным, потому что я каким-то скрытым чутьем знал это. Стоило лишь ударить чуть-чуть посильнее. Но и этого я не сделал.

Потом я снова ковылял по кочкам, разводя окровавленными ладонями тонкие прутики молодых деревьев. Кровь засыхала на ладонях, становясь бурой, и отваливалась маленькими чешуйками, стиралась, оставляя мои руки чистыми.

Надо было связать их. Тогда я мог бы выгадать много времени. Его как раз хватило бы, чтобы добраться до ближайшей деревни. А хватило бы на это у меня сил?

Меня бы точно стали искать. Я изувечил Верди и теперь он этого мне никогда не простит. Рано или поздно мне придется его убить. Или убьют меня. Подло. Исподтишка. В темно проулке вдруг грянет выстрел или сверкнет лезвие ножа.

Нож. А взял ли я его?

Да конечно взял, еще вечером, доев хлеб, я убрал его в рюкзак.

Мы вошли в лес. Здесь было сыро и холодно, внушительные ели смотрел на меня с огромной высоты, неохотно пропуская утренние лучи, ложившиеся неверными пятнами на мягкую хвою. Я заторопился вглубь леса, надеясь, что там начнутся буреломы. Так и случилось. Ели остались на опушке, уступив место еще более сырым осинникам; у оснований тонких деревьев повсюду рос мох, то и дело попадались поваленные стволы, все зеленые, замшелые; вывороченные с корнем деревья вздымались подобно диковинным жутким животным.

Мне казалось, что я уже вечность ковыляю вперед, падаю, проползаю под стволами, потому что перелезть через них мне не по силам. Я все оглядывался, пытаясь понять, много ли следов я оставляю после себя. Когда я полз, на примятой траве иногда оставались небольшие темные пятна крови.

Найдут меня по следам, — думал я и поднимался, все брел вперед.

Солнце теперь висело над головой, и я, наконец, ощутил тепло его летних лучей, но сил больше не было. Я мешком свалился около какой-то зеленой коряги — дальше идти я не мог. Хриплое дыхание, казалось, разносилось по всему лесу.

Лис сел рядом со мной, он прекрасно понимал, что ничем помочь мне сейчас не в состоянии. Отдышавшись, я достал из рюкзака флягу и портсигар. Закурив, отвернул крышку фляги и принюхался. Пахло странно, ментолом и еще чем-то, напиток был явно крепким. То, что надо. Я сделал большой глоток и чуть не поперхнулся — жидкость, по вкусу похожая на микстуру от кашля, обожгла мне рот и горло, тяжелым комом рухнула в желудок. Поскольку я был голоден, алкоголь тут же затуманил мысли.

Сорвав окровавленный платок, я распорол брючину и, полив из бутыли, смыл водой кровь.

Потом долго разглядывал рану. Ничего хорошего я, конечно, не увидел, потому что чего может быть хорошего в дырке в ноге? Калибр был небольшим, Сарки проявил ко мне милосердие и сохранил коленный сустав; пуля застряла, по-видимому, в мягких тканях, хотя вполне возможно задела кость. Из раны торчал кусочек брючины, который я, кривясь, осторожно вытянул. От этого простого действия кровотечение лишь усилилось.

Вздохнув, я закурил новую сигарету и огляделся. Куда я, черт меня подери, забрел?! Словно рассудком помутился! Мне надо было к людям идти, а я вместо этого как раненый зверь забился под корягу.

Теперь то чего?! Вздохнув, я потушил сигарету и плесканул на рану напитка из фляги…

* * *

— Долго же ты был в отрубе…

Я с трудом разлепил веки, ощущение было такое, словно на них запеклась коркой кровь.

Мутило нещадно, я никак не мог понять, где я нахожусь, и что же все-таки произошло до того, как я потерял сознание.

Где-то над головой внезапно и очень неприятно каркнула ворона. Я дернулся и приподнялся на локте.

Рядом со мной подобно большой и неухоженной плюшевой игрушке сидел Лис. Шерсть у него на груди свалялась из-за попавших на шкуру репьев, он нацеплял обломков еловых веток и листьев.

На стволе, сразу за которым я упал, сидел Сарки и с добродушным видом разглядывал меня, не делая никаких попыток напасть. Лис не рычал и не проявлял никакого беспокойства, из чего я заключил, что наемник Нунси и вправду не хочет причинить мне вреда. Пока.

— Я пришел поговорить, — тем временем пояснил Сарки, кривясь в улыбке. Теперь, после моего крепкого удара под челюсть, его улыбка еще больше походила на гримасу недовольства. Признаться, я позавидовал мужчине — челюсть у него была что надо, если выдержала подобный удар. — А еще я пришел за своими сигаретами и флягой. Это, знаешь ли, подарок, и хотя я понимаю, что «Самбука» пришлась как нельзя кстати, я бы хотел получить свои вещи обратно.

Опустив руку, я взялся за холодную рукоять пистолета.

— Не стоит, — наемник поднял руки, показывая, что у него нет оружия. — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это уже много-много раз. Я бы взял пистолет у беспечно дрыхнущего в могиле Верди — эко ловко ты его уделал — и расстрелял бы и тебя и твоего Чернобыльца. Если бы ты хотел убить меня, то сделал бы это, не сходя с места нашего знакомства.

— Как ты меня нашел? — хрипло спросил я, и, дотянувшись до бутыли с водой, сделал несколько судорожных глотков. Вода окончательно привела меня в чувства.

— Не волнуйся, Верди, если придет в себя, не найдет. Я просто очень хороший следопыт, — скромно потупившись, сообщил Сарки. — Мне было достаточно обломанных веток, примятой травы и капель крови. На самом деле ты оставил после себя чересчур много следов.

— Что тебя останавливает? Ведь Нунси приказал меня убить…

— Эээ, нет, — протянул Сарки. — Не мне он приказал, уж уволь. Я приказы мелких сошек не выполняю. Ты и вправду не слышал обо мне?

Видя мое недоумение, Сарки разочаровано покачал головой, но вдаваться в подробности не стал.

— Дяревня, — подвел он мне диагноз. — На дело за круглую сумму подписался Верди, а я, понимаешь ли… его учитель, что ли. Вот и согласился подстраховать. И как оказалось, не напрасно. Правда, даже я проявил беспечность, уж больно ты… щуплым мне показался.

— Не стоит недооценивать противника, — выдал я всем известную мудрость.

— Где ты научился так драться? — не обратив на мое напоминание никакого внимания, с живым интересом спросил Сарки. — Ты двигался с небывалой скоростью, несмотря на ранения…

— Нигде я не научился, жизнь такая, — буркнул я, пытаясь сесть.

— Лежи, лежи, — посоветовал мне мужчина. — Отдыхай, пока можешь. Когда я уйду, тебе придется встать и уйти отсюда. Потому что, хорошенечко подумав, Верди найдет это место, если захочет, конечно. Там за лесом, — Сарки махнул рукой мне за спину, — в семи километрах отсюда есть одинокая церковь. Село вокруг нее разрушено, все жители давно ушли, потому что слишком близко это место к проклятой Припяти. От деревни в ту сторону ведет неплохое старое шоссе, но с него надо будет свернуть по указателю на Телюшку. Так вот там живет батюшка Ефрем, вот к нему и обратись. Совет — не останавливайся в деревнях, обходи их стороной. Верди не успокоится, пока не найдет тебя, он парень горячей крови, молодой, глупый. А тебе сейчас с ним вступать в противостояние равносильно смерти, потому что я по-прежнему буду его страховать.

— Да почему бы тебе не убить меня? — невольно удивился я. — К чему такие сложности?! И вам мороки меньше и мне мучений…

— А зачем мне отнимать у своего ученика прекрасный… тренажер? — фыркнул Сарки. — А то мальчик чего доброго решит, что он самый умный и сильный. Нет, ты мне выгоден, уволь. Пусть мальчишка зубы пообломает, чтобы впредь был осторожнее, вежливее и умнее.

— Сдержанности ему не хватает, — с ядом в голосе заметил я.

— Ну-ну, сам-то хорош, уши развесил, уснул прямо у дороги. Надо же помнить, что по дорогам много кто ходит, грабители и просто прохожие, думаешь, на твое добро никто не позарится? Вишь, как пес тебя подвел.

Я прикусил губу. И вправду, сам дурак. Найти меня было проще пареной репы.

— Ну что, отдашь мне мои флягу и портсигар, душа глазастая? — поинтересовался Сарки.

— Я подумаю, — усмехнулся я и закурил вишневую сигарету.

— Ну, хорошо, — Сарки был согласен играть на моих условиях. — Почему ты нас не прикончил? Мы ведь тебя не пощадили бы.

— А я не убийца, — закрыв портсигар, я кинул его Сарки. — И флягу держи, мне чужого не надо.

— Дурак ты, — сказал мужчина и встал. — Нельзя себя вести так, как ты. Пропадешь.

Последнее слово он сказал с такой тоской, что я невольно совершенно по-другому посмотрел на наемника. Нет, он не считал меня трусом, он словно пожалел меня. Пожалел о том, что не меня опекает — балбеса Верди, который сейчас с окровавленным лицом валяется в могиле.

— Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, — сказал на прощанье Сарки. — А Нунси та еще тварь, как выздоровеешь, нанеси ему визит вежливости и объясни, что за добрые дела злом платить нехорошо. Если выкарабкаешься…

Развернувшись, он зашагал прочь. А я, собравшись с силами, поднялся и заковылял в другую сторону.

Не, ну Сарки, ясное дело, пошутил. Семь километров, обходя деревни. Я же не на машине и не верхом, чтобы быстро было.

Хоть убей, не помню, как дошел. Наверное, когда очень жить хочется, всегда доходишь. Помню только, что было уже темно…

— Проснулся, сынок?

— Деньги… у… меня… есть… Отблагодарю.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что Бог велел помогать и прощать.

— Я же совсем чужой человек…

— Ничего, как-нибудь сочтемся.

— А если я…

— Ты не в том положении, мальчик. Я прооперировал тебя, вынул пулю. Рана не так, чтобы очень плохая. На вот, — бородатый Ефрем цепко схватил меня за запястье и уложил на ладонь маленький, помятый кусочек свинца. — Она твоя. А теперь давай, исповедайся.

— Я не знаю, в чем согрешил.

— И поэтому ты, как и большинство людей, считаешь себя безгрешным?

— Я не знаю…

— Тогда давай, расскажи мне, что произошло.

— Я встретил людей, которые хотели меня убить. Они прострелили мне ногу, а потом дали лопату и велели копать яму для могилы…

— И что ты чувствовал по отношению к ним?

— Да я их проклял!

— Грех!

Я озадаченно замолчал, провел ладонью по влажному от болезненного пота лицу.

— Выходит, мне следовало благотворить Сарки?

— Сарки? Гражданин Иван Саркисов, я не ослышался?

— Не знаю, — раздраженно буркнул я. — Он считает себя очень знаменитым.

— Так, — Ефрем озабоченно оглянулся, словно ожидал, что за его спиной вот-вот появится наемник. — Угораздило же вас, молодой человек, связаться с одним из самых опасных людей Украины.

— Что за чушь? — нахмурился я.

— Если товарищ Саркисов решил тебя убить, ты мертв. Откуда вот ты узнал про меня?

— Саркисов мне посоветовал обратиться к вам за помощью…

— Так он еще и знает, где ты находишься, — Евреем резко встал, табурет, на котором он сидел у моей кровати, скрипнув, отъехал по полу.

— Он на мне решил натренировать своего ученика, так что время есть.

— Тебе тут лучше не задерживаться.

— Да, да, — я хотел было встать, но Ефрем, сделав гневное лицо, толкнул меня в грудь.

— А ну лежи, куда собрался! Ты мне еще не рассказал о том, кто ты такой и чего добиваешься, а также за что это такой серьезный человек, как Иван Саркисов, взялся вплотную за твою маленькую персону.

Я обреченно вздохнул. Рассказ предстоял долгий, если я хотел отплатить батюшке за добро всей правдой.

— Я расскажу, только можно мне сначала глоток воды, — попросил я.

— А ты из города?

— Да.

— А как там?

— Очень жестокие люди.

— Но там их много! И большие здания, наверное.

— У богачей большие дома, а бедные ютятся там, где могут.

— Ты как поправишься, уйдешь?

— Да.

— А куда?

— Твой отец посоветовал мне идти как можно дальше от людей, к востоку от Станции, в сторону водохранилища.

— Там страшно и никто тебе не поможет! Ты же ранен, я слышала, за тобой Саркисов охотится.

— Да нет.

— Отец сказал, что да!

— Он за мной не охотится, но обязательно пойдет по моим следам.

— Как так?

— Не важно.

— Возьми меня с собой!

— Зачем, Даша?

— Я хочу встретиться с Саркисовым.

— Он и так сюда придет, зачем тебе еще куда-то уходить?

— Здесь отец. А там, когда он найдет тебя и убьет… он же не сможет бросить девушку одну.

— Ах, вот в чем дело.

— Только отцу не говори!

— Саркисову, на вскидку, лет сорок, тебе не больше восемнадцати. Зачем он тебе?

— Я очень давно его знаю! Он настоящий мужчина, только о таких мечтают женщины.

— Пожалуй, это не мое дело.

— Ты возьмешь меня с собой?

— Нет.

Она резко поднялась, одарив меня злым взглядом серых глаз, сморщила аккуратный носик, отвернулась и выскочила из избы.

Глава 7

Я сидел на крылечке. Второй день моего пребывания у батюшки Ефрема подходил к концу, припекавшее весь день солнце понемногу сдавалось, опускаясь все ниже к лесу. Я наблюдал за тем, как раздетый по пояс бородач, чье крепкое мускулистое тело блестит от капель пота, равнодушно и монотонно колет дрова. Он неторопливо поднимал колун, потом с чувством обрушивал его на здоровый еловый чурбак, потом снова поднимал его и снова обрушивал. Я наблюдал за тем, как под загорелой кожей на руках и спине перекатываются мышцы.

Этот серьезный угрюмец смотрелся особенно колоритно на фоне старой кирпичной церкви. Звонница развалилась, осыпавшись к подножию бесформенной кучей кирпича, казалось, ее верхушку срезало огромным снарядом. Над крышей купола кружило несколько ворон.

Церквушка была маленькая, но, судя по остовам домов вокруг, когда-то здесь была большое и богатое село. Теперь устоял только один дом.

— Был пожар, — сказала мне Даша, усаживаясь рядом на солнце и вытирая руки о посеревшее полотенце. — Давно уже, вишь, все подлеском заросло. Я маленькой была. Вокруг все пылало, жуть. И гром грохотал. Отец говорил, это нас Бог покарал за прегрешения. Потом люди ушли. Те, кто выжил. Сказали, место это проклято и Богом и Дьяволом. Отец кричал на них, обвинял их…

Нам пришлось хоронить… то, что от людей осталось. И маму в том пожаре похоронили, — она тяжело вздохнула. — В доме, который ближе всего к церкви был, хозяева три газовых баллона держали, вроде как богатые, на зиму запаслись… такой ужасный взрыв был, от него колокольня осыпалась. Теперь некому восстановить, да и не надо. Сюда редко приходят, детей крестить или обвенчаться, а так… кому теперь нужно грехи отпускать, все люди больше о выживании заботятся, Бог стал не нужен.

— Не говори так, — тихо попросил я. — Отец услышит.

— Он знает, — Даша пожала плечами. — Он умный человек и понимает, что заставить верить во что-то можно, лишь сделав из человека раба или фанатика. В конечном итоге наши мысли принадлежат только нам.

Да девочка, — думал я, слушая ее, — ты еще так мала, неужели не понимаешь, насколько наши мысли зависят от мнения окружающих, от их слов, суждений, от уверенности, которую они на нас выплескивают. Стоит тебе попасть в большую толпу и ты, непривычная к людям, вконец себя потеряешь.

— К отцу все больше идут те, кому помощь нужна, — тем временем продолжала Даша. — думаешь, он видел что-то хорошее? Думаешь, Бог о нас помнит? Да он проклял нас! Ну что ты молчишь?!

— А вас было за что проклинать? — глядя в истерично сверкающие глаза девушки, равнодушно спросил я. В этот момент из-под колуна Ефрема отлетело большое полено и упало к нашим ногам. Даша дернулась и отодвинулась в сторону.

— Не люблю, когда папа колет дрова, он становится совсем другим. Чужим и далеким.

— Он отдыхает, — подсказал я. — Иногда очень полезно ни о чем не думать.

— Я так не могу. И мама так не могла. Ну почему она погибла?! Почему была не с нами, зачем пошла в тот взорвавшийся дом?

Я ничего не сказал. Что я мог ей ответить? Она спрашивала меня так, словно бы я знал ответы на все вопросы. А я был здесь всего лишь гостем, которого только что упрекнули… в неблагодарности. Я понял, что этой ночью уйду. Оставлю этим двоим большую часть денег, и уйду, только надо переговорить с Ефремом…

— Долго хромать потом будешь, если уйдешь сейчас. По сырости или просто погода поменяется…

Ефрем вытер пот и предложил мне папиросу.

— Я думал, служители церкви не курят, — усмехнулся я, глядя на то, как Даша с фанатизмом вычесывает из шкуры покорного Лиса репьи и колтуны.

— Я служу людям и себе, — спокойно ответил Ефрем. — Этого достаточно.

— Тогда я хотел бы кое-что обсудить с вами…

— Хочешь знать, кто такой Саркисов?

— Да, хочу.

— Ну, хорошо, только докуривай и пошли в избу — не могу я долго смотреть на церковь, тоскливо становится. Да и комарья уже прибыло, ишь как вьются! — он добродушно прихлопнул впившееся в шею назойливое насекомое.

Я потушил окурок и, опираясь на палку, поднялся. Мы прошли в просторную избу и сели за стол у окна.

Ефрем зажег маленькую плитку, газовый голубой огонек принялся терпеливо облизывать чайник.

— Ужин позже будет, — предупредил меня батюшка. — Пока чайку.

Водрузив на стол худую, церковную свечу, Ефрем зажег ее, поставил на стол чашки и мисочку с сушками. Лишь потом сел напротив.

— Саркисов, сынок, человек непростой. Говорят, он обладает способностями сверх человека.

— Чушь! — фыркнул я, и батюшка тут же воткнул в меня свой хмурый взгляд.

— А я тебе антибиотик сегодня колол? — спросил он с сарказмом.

— Позже, — спокойно отказался я. — Слушаю вас.

— Экий ты бойкий стал, как от своего хозяина отделался, — проворчал Ефрем. — Поучись быть внимательным и скромным, это тебе не повредит.

Я вздохнул.

— Ладно те, не дуйся, — Ефрем поднялся и снял с плиты зашипевший чайник. — Просто не стоит оспаривать слова, не дослушав их до конца.

— Простите, — извинился я.

— Расти, — коротко посоветовал батюшка, наливая мне кипятку. — Так вот, Саркисов был командиром одного из подразделений смертников-ликвидаторов на аварийной чернобыльской станции. Ему дали три десятка молодых и зеленых парней и велели расчистить крышу.

— Да они же все умерли уже! — не удержался я от очередного восклицания. Слухами, как говориться, земля полнится.

— Эх, — насмешливо махнул на меня рукой Ефрем. — Все умерли, да не все. Иван Саркисов не только выжил, но и прибывает в удивительном здравии. Когда я видел его в последний раз… да, ему тогда было сорок шесть лет и было это…

Видя, как вытянулось от удивления мое лицо, Ефрем довольно хлопнул широкой, мозолистой ладонью по столу.

— Ему сейчас пятьдесят шесть, а он бегает так же быстро, как твой заяц. Но ты прав, из его команды все уже мертвы. Вокруг него вообще очень много смертей. Он считается превосходным следопытом, но не водит, как другие, экскурсии в Припять, нет. Он предпочитает убивать. А убивать он умеет мастерски. За дело берется лишь… по личной симпатии и за очень большие деньги. Просто купюрами его не купишь. Вообще считается, что Саркисов — некий миф о страшном правосудии богатых, но я лично знаю этого человека — однажды довелось найти его изодранного медведем. Я его не осуждаю. Я его не поощряю. Я просто спас ему когда-то жизнь и узнал, чего он на самом деле стоит. Мужик он опасный и если взялся за тебя — не отступит. Хотя с тобой — совсем другое дело, сдается мне, даже если вы столкнетесь нос к носу, он не станет тебя убивать… если только все тобой рассказанное — правда. И все же я бы посоветовал тебе остерегаться его и попытаться затеряться в безлюдье до полного выздоровления. Там посмотришь.

— Хорошо.

— Я собрал тебе рюкзак. Там еды на неделю и антибиотики, будешь колоть себе утром и вечером, пока не кончаться ампулы.

— Я не умею.

— Вечером тебя научу. Раз в три дня меняй повязку. Если попал под дождь — сразу меняй бинт на сухой, предварительно обработав рану антисептиком. Ногу не нагружай.

— Ваша дочь очень интересуется Саркисовым.

Ефрем пристально посмотрел на меня, помешивая ложечкой чай в стакане, потом медленно проговорил:

— И откуда ты такой умный выискался? Знаю я все.

— И что вы намерены делать?

— Ничего.

Я промолчал. Я его не понимал. Будь Даша моей дочерью… ну да, о чем это я?! Какие дочери, самому сначала надо вырасти.

Я ушел глухой ночью. Небо еще было темным, когда я неслышно поднялся, выложил на стол две трети своих денег, подхватил рюкзак, собранный накануне, и выкатился из избы. Лис тут же метнулся ко мне молчаливой тенью.

Хозяин? — спрашивал его встревоженный взгляд. Его что-то беспокоило.

Я потрепал пса по голове и захромал прочь. Хотелось побыстрее покинуть это странное место, но видно, было не суждено. На меня внезапно пахнуло холодом, ночной воздух вдруг стал обжигающе ледяным. Лис заскулил приглушенно, прижимаясь теплым боком к моему колену.

В одно короткое мгновение пространство вокруг нас наполнилось криками, и я чуть не упал на колени, скошенный непреодолимым животным ужасом.

Это были крики боли и страха. Визг и вой охватили мое сознание, я не знал, что делать, куда бежать, мне хотелось спрятаться, забиться куда-нибудь, лишь бы не знать, не слышать… как люди горят заживо. Это место проклято нами самими.

Сцепив зубы, я стоял на месте, заставляя себя слушать и понимать. Чтобы спастись — нужно шагнуть в пустоту, чтобы не сойти с ума, нужно узнать.

Усилием воли я заставил себя повернуться. В отдалении темнела изба, а слева от нее безмолвным великаном высилась церквушка, в окнах которой слабо трепетал огонь зажженных там свечей. Внезапно словно сквозняк ворвался внутрь церкви — заколыхалось пламя, тени заскользили перед окнами, и бешеная какофония агонизирующих звуков достигла своего пика.

Пересиливая себя, я быстро пошел обратно, взялся за большое кольцо на двери церкви и замер на мгновение. А вдруг заперто?

Дверь была открыта и с легким затруднением подалась, тихо, почти бесшумно. Я вошел внутрь.

Внутреннее пространство поддерживали две колонны, покрытые поблекшими узорчатыми фресками. Церковь внутри была скромной, иконостас, и чудесные лики смотрели на меня со стен. Пол был выложен блеклой мозаикой, тщательно выметен и вымыт. У церкви было три выхода — задняя дверь, ворота к звоннице и та, через которую я вошел. Я заторопился, судорожно сглатывая от острого ощущения чьего-то чуждого присутствия, почти касающегося моей кожи, распахнул все двери, впуская в церковь ночь. А потом, повинуясь внутреннему знанию, пошел вдоль стен, ведя рукой на уровне груди. Одна за другой гасли усыпленные моей волей свечи. К потолку один за другим устремлялись извилистые столбики дыма. Становилось все темнее, а крики, наполнявшие мир отчаянием и болью, стали утихать. Когда погасла последняя свеча, я замер на месте, вслушиваясь в пустую, девственную тишину. Она звенела в ушах пустотой. Не стрекотали цикады, не шелестел ветер.

Что-то метнулось прямо передо мной и я, вскрикнув, оступился, упал на пол. Что-то завозилось, зашуршало, и все снова стихло.

Вокруг было пусто. Те, кто оказался заточен в этом месте, ушли. Возможно, они отправились в Припять к своим, возможно ушли по другим дорогам. Я тогда не думал о подобных пустяках. Я чувствовал ужасное опустошение, словно я выложился по полной.

Тяжело поднявшись, я обнаружил, что где-то потерял свою палку, на которую опирался. Вздохнув, я затворил все двери и пошел прочь, не ощущая не удовольствия, ни триумфа победы, ни чувства выполненного долга.

Мне довелось побывать в тех местах год спустя, и я с удивлением обнаружил на месте выжженной деревни новенькие срубы. Звонница была собрана заново, люди были приветливы и гостеприимны. И все, как один, говорили одно и тоже: это святое месте.

Правда кулак Ефрема, оказавшийся просто чугунным, омрачил мою радость. Я не стал оказывать никакого сопротивления и очень близко познакомился с его гневом. Вполне приемлемая плата за то, как я поступил с его дочерью.

Впрочем, потом мы пили самогон и батюшка, надравшись, трепал меня за плечо и благодарил за то, что я научил его дочурку уму-разуму. Я узнал, что Даша обвенчана с каким-то очень хорошим парнем из соседнего села.

Она догнала меня днем. Довольная и счастливая.

— Я нашла тебя! — крикнула она издалека. — Думал, уйдешь?

Я стоял, хмуро глядя на приближающуюся девушку. Так вот. Сбежала. Не послушала, обманула отца. И моего отказа не приняла.

После ночного происшествия я был ужасно зол. Я чувствовал себя неважно, уже устал, рюкзак казался неимоверно тяжелым. И тут еще эта напасть!

— Да не смотри ты на меня так, — Даша приветливо хлопнула меня по плечу и погладила завилявшего хвостом Лиса. — Я же сказала, что пойду с тобой.

— Что же, — недобро улыбнулся я, — еще как пойдешь. Ты мне с самого начала понравилась, но там был твой отец…

С этими словами я достал пистолет.

— Эй, ты что?! — вскрикнула Даша и попятилась.

— Ручки давай, — я поманил ее пистолетом и другой рукой вытащил из брюк ремень. — Тут в лесу есть отличное место для привала, мы с тобой полежим, пообщаемся.

Она побледнела, руки девушки задрожали.

— Мой отец тебе жизнь спас, — едва слышно пробормотала она.

Боже! — воззвал я мысленно к небесам. — Ты знаешь, я не хочу ничего дурного, кроме как научить уму эту чертовку! Надеюсь, Ефрем поймет меня.

Хотя, скорее всего Даша ничего не расскажет отцу, когда спасется от жуткого маньяка.

— Не спас он меня, — поправил я девушку, — а помог. Так я отплатил ему добром, денег с лихвой оставил. Теперь мы квиты, а вот с тобой у нас отдельный разговор, Дашуля.

Я сам шагнул к девушке и, не церемонясь, стянул ей руки ремнем, потом потащил за собой.

— Попробуешь сопротивляться или кричать — убью, — нехорошо пообещал я. — Попробуешь убежать — найду, у меня собака — и ты пожалеешь…

Я знал: это сильно напугает ее, но не лишит осознания того, что побег — единственный шанс на спасения. Даша была не из тех, кто от страха покоряется происходящему.

Мы долгое время шли молча и вскоре вошли в перелесок. Я держал пистолет чуть отведенным в сторону, так, на всякий случай. Девушка то и дело спотыкалась, словно бы ей стало дурно, по щекам ее текли слезы. Мне было больно на это смотреть. Хотелось объяснить ей все, извиниться. Но я терпел. К обеду я совсем выбился из сил и решил, что пришло время отдохнуть. Выбрав сухое место между двумя березками и елкой, я сбросил рюкзак и заставил девушку сесть, дернув за ремень, стянувший ей руки.

— Лис, сторожи, — больше для вида велел я. Пес тут же уселся рядом с Дашей и благодушно посмотрел на нее. Он явно недопонимал, что происходит.

Я разложил одеяло, достал банку тушенки. Даша с трепетом наблюдала за моими действиями.

Съев консервы и не предложив их девушке, я сжал пистолет поудобнее, чтобы Даша не смогла его у меня вырвать, и устроился на одеяле.

— Я ща немного посплю, — сказал я девушке доверительным тоном, — отдохну, чтобы быть в форме, а потом мы с тобой покувыркаемся.

— Пошел к черту, ублюдок! — прошипела мне в ответ Даша. Не обратив на ее слова никакого внимания, я улегся и стал наблюдать за девушкой из-под полу прикрытых век.

Минут десять все было тихо — девушка ждала, когда я засну наверняка. Потом она осторожно пошевелилась, проверяя ремень, стянувший ее руки. Видя, что я не шевелюсь, она стала зубами развязывать затянутый узел и вскоре освободилась, погладила Лиса, который, развесив уши, лег к ее ногам. Ну, как же, как же! Девушка, которая кормила и вычесывала колтуны, не может быть врагом. Дундук!

Помедлив, Даша осторожно встала и шагнула было ко мне, но тут Лис почуял неладное и, приподняв голову, заворчал. Даша застыла на месте, а потом осторожно и медленно стала отдаляться от места нашей стоянки. Через двадцать минут я позволил себе проснуться, зная, что чертовка уже очень далеко. Отдохнув еще с полчаса, я собрался и пошел дальше, понимая, что месть вполне возможна, если Даша решит все рассказать отцу…

Мне чудом удалось уйти. Два километра нас с Лисом гнали прочь камнями. Несколько осколков угодили мне в спину, пронзая болью. Я чувствовал себя словно побитая собака. Вот и помогай людям после этого!

Вечерело, и накрапывал дождь, я остался без еды и лекарств, мою участь завидной язык не поворачивался назвать. Погоня загнала меня в старые песочные карьеры, но вроде отстала. Видимо, все дело было в том, что подошла ночь. Никому не охота мотаться ночью под дождем, разыскивая какого-то парня, чья вина толком и не доказана.

А я всего-то спас от смерти женщину, которую убивали на лесной дороге трое падонков… Минули сутки с тех пор, как я ушел от Ефрема. Я чувствовал себя намного хуже, отдыхать бы мне, лежать, так нет, я все куда-то иду.

Я как раз пробирался по лесу, когда услышал хриплые выкрики и гогот. Выбравшись на проселочную дорогу, я увидел стоящую, груженую молочными бидонами телегу и трех мужчин подле нее. Они старательно пинали лежащее на земле безвольное тело и громко обменивались впечатлениями.

Через четверть часа я, правя груженой телами телегой, резво выбрался в поля и увидел слева деревню, куда и свернул. Женщина оказалась женой одного из местных мужиков. Ее приняли бабы и унесли в избу, заливаясь криками и плачем. Я знал, что женщина выживет, она была сильно избита, мужики сломали ей правую руку, но это скоро пройдет.

Потом в деревне был скорый суд и троицу куда-то увели. Они дружно орали, что я на самом деле покалечил женщину, но их никто не слушал.

— Оружие, которым мужикам угрожал, сдай, — сказал мне председатель деревни. — Ты погостишь у нас немного.

— Я бы этого не хотел, очень тороплюсь, — деликатно отказался я, но меня не поняли.

— Думаю, — сказал председатель, — не увести ли тебя следом за теми…

— А куда? — спросил я, нахмурившись.

— Камнями забьют и в болоте утопят, — равнодушно сказал он.

Как все это было для меня дико! Киллеры, идущие по моим пятам, огнестрельное ранение, неконтролируемая жесткость повсюду. Подозрительность и клевета. Мне казалось, что мир куда проще.

Ясное дело, я не стал оставаться. От деревенских можно ждать чего угодно. Но оружие пришлось отдать и сделать вид, что я принял их приглашение. Как только люди зазевались, оставив меня без присмотра, я перепрыгнул через забор и вскоре уже торопился по лесу. Только за мной учинили охоту. В какой-то момент меня нагнали, и не кто бы то ни было, а три женщины. Они швыряли мне вслед камнями с удивительно точностью и голосили, призывая мужчин поторопиться.

Я ушел лишь чудом. Сумерки спасли меня.

Теперь я боялся всего, я был практически безоружен, слаба Богу, я повесил нож на пояс! Антибиотики, еда, одеяло, все это кануло вместе с рюкзаком, который пришлось бросить — я бы не ушел от погони с грузом на спине.

Нога горела огнем, я почти не мог на нее наступать. Влажный песок вяз под ногами, на голову летели холодные капли, и я вдруг снова стал маленьким ребенком. Как же мне захотелось тепла, любви; я жаждал иметь дом, родных, которые будут любить меня и ждать.

А потом я понял, что все в этом мире относительно. Я вот, к примеру, был свободен, а он…

Мужик висел на веревке под обрывом, здесь выработка была приостановлена, так как глины стало, видимо, больше, чем песка. Несколько деревьев укрепили край обрыва, а вниз уходило метров двадцать пропасти до дна вырытого котлована, где был грудой свален строительный мусор.

Я бы прошел мимо и не заметил, да Лис насторожился, навострил уши. Я остановился и прислушался. Налетел порыв ветра, пробравший меня до самых костей, заставившись вздрогнуть. Иногда летом кажется, что и не лето вовсе. Стоит сумеркам накрыть мир, и воздух моментально выстывает, вот, когда я был маленьким, вечера были теплые, что парное молоко, а теперь… Да что там!

Я присел на корточки, намериваясь спросить пса, в чем дело, но тут и сам услышал.

— Спасите, — просипел кто-то из-под края обрыва.

Я оторопело вскочил.

— Эй! — позвал я, желая удостовериться, что мне не почудилось.

— Спасите, — снова раздался из темноты у моих ног тихий голос.

Я встал на колени на край и заглянул вниз. И только теперь заметил веревку, прикрученную к ближайшему дереву и спускающуюся за край обрыва.

Веревка была тонкая, нейлоновая, она угрожающе растянулась под весом того, кто висел на ней.

— Ты как там? — крикнул я, пытаясь перекрыть завывание ветра, набросившегося на нас. Я представил, как его там качает, и мне самому стало немного дурно.

— Спасите!

Похоже, это единственное, что мог произнести человек.

Что же делать? Как его оттуда выковырять? Веревка того гляди порвется и он полетит вниз на железяки, а я ранен и устал.

— Эй, сколько ты весишь?

И снова ответом все то же хриплое:

— Спасите!

Я вздохнул и осторожно взялся за веревку. Попробовал потянуть ее на себя. Тонкий жгут тут же врезался в ладонь. Я стащил с себя куртку и попытался намотать ее на руки, но понял, что ничего не выйдет — ладонями надо было перехватывать веревку, куртка мешала. Тогда я сел, расшнуровал ботинки и, сняв носки, перевязал ими ладони. И все равно — прощайте мои руки, — зло подумал я. — Ну почему так?! Почему обязательно я?! Почему все сразу?

Я перегнулся через край и взялся за веревку. И тут же почувствовал, что сползаю вниз по скользкой от дождя земле. Нет, так дело не пойдет. Еще не хватало загреметь вниз, на груду арматуры.

Может пойти поискать помощь? Глупость какая! Пока я в окрестностях что-то найду, он окочурится тем или иным мучительным образом. Неспроста он тока одно заладил — спасите — видимо давно уже висит.

Глубоко вздохнув, я взялся за веревку и уверенно потянул ее на себя. Главное, без резких движений и лишней суеты. Надеюсь, сил у меня хватит.

Мои муки продолжались целую вечность. Ветром тяжелое тело человека качало под краем обрыва, веревка резала руки, груз был слишком тяжел для раненного и усталого путника, но я упорно тащил его вверх. В какой-то момент мокрая от дождя веревка поехала у меня в руках, обжигая болью, сдирая кожу с незакрытой части ладоней подобно наждаку, но я каким-то чудом удержал ее.

Лис бестолково топтался вокруг, не зная, чем помочь, попробовал взяться за веревку зубами, но я прикрикнул на него — не дай Бог перекусит.

Но все в нашей жизни имеет конец и мои мучения тоже закончились. Внезапно из-за края обрыва показалась голова и бессмысленно движущиеся в воздухе руки. Я видел лишь очертания человека — было темно, чтобы его разглядеть.

— Лезь, — коротко велел я. — Мне тебя не вытянуть.

Удивительно, но смысл моих слов дошел до его разума и он с усилием перекинул свое одутловатое тело через край обрыва, вяло перекатился и захрипел. Я, отпустив веревку, отошел к дереву и плюхнулся на влажную землю. Здесь, под густой кроной, капли падали заметно реже.

Достав непослушными, влажными от крови руками, сигарету, сунул ее в рот и закурил. Дым в ночном воздухе казался плотным и серым. С пальцев капала кровь, и я отогнул мизинец, чувствуя, как повисает на нем щекотливая капля.

Лис сунулся и стал вылизывать мне ладонь. Я отдернул руку.

— Не надо, Лис, — попросил я. — Все нормально.

Псу очень хотелось быть полезным, но он не знал, чем себя занять. Он подошел к человеку и стал его тщательно обнюхивать, изучая. Спасенный внезапно застонал и попытался отмахнуться, но Лис молниеносно перехватил его руку за запястье.

— Не порань его, — прикрикнул я.

Лис отпустил человека и, подойдя ко мне, сел.

— И что мне с тобой делать? — утомленно задал я риторический вопрос. Ну, никак я не ожидал, что мне ответят.

— Ничего со мной не надо делать, уже наделали! — надорванным голосом огрызнулся мужчина и сел. — Чего вылупился? Мертвецов никогда не видел?

Мы жгли найденные, отсыревшие газеты, вперемешку с влажными дровами в железной бытовке с выбитыми стеклами. Это было нам даже на руку — ветер, забирающийся в маленький, насквозь проржавевший домик, тем не менее, выносил отсюда весь дым.

— И почему ты так уверен, что он не фонит? — в который уже раз спросил Лысый, пристально вглядываясь в мое лицо. Боже, как мне не нравился этот взгляд! Я старательно отворачивался, но все равно чувствовал этот навязчивый и неотрывный взгляд. Он словно хотел проглядеть во мне здоровенную дыру или отыскать то, что я якобы от него прячу.

— Не задавай дурацких вопросов, — проворчал я, сматывая с ноги совершенно промокший бинт. Я прекрасно помнил указ Егора — менять повязку, если намокнет. Бинт я предусмотрительно убрал во внутренний карман к сигаретам и зажигалке. Как в воду глядел!

— Знаю — значит, знаю, — закончил я.

— Да откуда ты можешь знать такие вещи?! — всплеснул руками Лысый. — Слушай, я еще размножаться хочу! Этот домик наверняка…

— Иди на улицу, — не выдержал я. Лис встревожено взглянул на хозяина — что это он голос повысил. Я погладил лобастую влажную голову.

— Ладно, ладно, — примирительно развел руки Лысый. — Ты кто таков будешь?

Теперь в свете огня я смог его хорошенько рассмотреть и что-то мне в нем не понравилось. От него веяло чем-то незнакомым и опасным. Это неисчезающее ощущение меня настораживало. Он был совершенно сед, его густые волосы словно бы покрылись пеплом. Щеки заросли двухдневной белой щетиной. Поседел ведь совсем, от страха, наверное.

Ручки у него были короткие, пухлые, сам он был на голову ниже меня.

— Я бы хотел услышать, как ты оказался на той веревке…

Бросив мокрый бинт в огонь, я вытер края раны и вздохнул. Нога отекла, швы все вспухли, кожа покраснела.

— Заражение, — сказал вдруг Лысый. — И отрежут тебе ногу.

Я поднял голову и вперил в него такой злой взгляд, что человек испугался.

— Я только предположил, — поспешно заверил меня он. — Не обижайся.

— Как ты оказался на веревке? — выделяя каждое слово, требовательно спросил я.

— Бизнесмен я, — значительно сказал Лысый так, словно бы это все объясняло.

— Ну? — подбодрил я рассказчика.

— А у тебя точно попить ничего нет? В горле пересохло так, словно там стадо верблюдов топталось!

— Нет у меня ничего, — я устало поджал губы. — Скажи спасибо, что…

— Спасибо, — прервал меня Лысый. — Дай, может, я посмотрю, что у тебя с руками? А то самому не удобно, небось.

— Небось, — передразнил его я, но сопротивляться не стал.

У него были ледяные пальцы, как у трупа, и я вздрогнул от его прикосновения. Лысый хмурил жидкие брови и так комично вглядывался в мои истерзанные ладони, что мне стало горько и смешно одновременно. Отобрав у него свои руки, я стал неуклюже заматывать простреленную ногу.

Чувствуя, что я ему не дамся, Лысый отстранился, сел прямо, и сказал:

— Раны на руках надо промыть, обработать антисептиком и перевязать. А нога… здесь антибиотики нужны.

— Нет у меня ничего, — в который уже раз повторил я. — Жив и то ладно.

— До моего дому далеко, — внезапно, с тоской сказал Лысый, и я посмотрел на него. Подождал продолжения, но мужчина молчал и я закурил.

— Дай сигарету, а? — попросил Лысый.

— Бросать надо курить, — сказал я, и не думая выполнять его просьбу. Сначала спасай его, теперь сигарету, а завтра что? Я ему еще денег должен буду?

Во, дурак, не знал я, насколько правдивы были эти мимолетные мысли…

— Слушай, спаситель, чего ты такой неприветливый? — обиделся Лысый.

— А с чего мне быть приветливым? Я о тебе ничего не знаю…

— Ну, хорошо, меня зовут Михаил Лысенко, но все кличут меня Лысым. Законы ныне такие, фамильярные. Я бизнесмен, если что привести с большой земли или вывести — это ко мне. Но некоторым очень не нравится здоровая конкуренция и меня попросту решили убрать. Скажем так, я не люблю делиться тем, что мне принадлежит, а в некоторых кругах это непростительная ошибка, — он коротко хохотнул и обхватил себя руками, словно замерз. — Но убивать тоже не очень-то красиво, вот и придумали подвесить меня на шнурке. Здесь вокруг на семь километров ни одного живого человека. Как ты тут оказался… на мое счастье?

— Случайно, — честно ответил я.

— Да что ты такой неразговорчивый? — возмутился Лысый.

— Устал, — проворчал я и стал прилаживать у костра свои мокрые, испачканные в глине брюки. Очень хотелось хлебнуть горячего чая с коньяком и завалиться под теплое одеяло спать.

— Завтра уберемся отсюда, — воодушевленно рассказывал мне Лысый. — Вот до моего дома доберемся. Да я тебе все что угодно отдам! Ты мне жизнь спас, если бы не ты, подыхать мне по-собачьи.

— Не обижай собак, — предупредил я.

— Ты серьезно? — недоверчиво глянул на меня мужчина. — Во, дикарь!

— Все, — не выдержал я, — больно разговорчив ты. Я спать, а сам — как знаешь.

— Да как хоть звать тебя, скажи? Должен же я знать имя своего спасителя!

Удивительно быстро ты оклемался, дяденька, — подумал я в раздражении. — Подозрительно как-то.

— Зови меня Нелюдем. А он, — я кивнул на Лиса, — Чернобылец.

Глава 8

Я проснулся под утро от странных монотонных звуков. Приподнялся на локте в полной темноте, нарушаемой лишь слабым свечением угасающих углей, дотянулся до небольшой кучки дров, и, выбрав несколько веток, сунул их в костер. Через несколько минут проснувшиеся угли возродили пламя и в неверном свете костра я смог разобрать, наконец, в чем дело. Нет, я конечно уже понял, кто издает разбудившие меня звуки, но тем более нужно было развести костер пожарче.

Лысого трясло, словно одинокий осиновый лист на ветру. Его зубы отстукивали неимоверную дробь, все тело содрогалось и из груди то и дело доносились сипы и стоны.

Костер запылал, и в маленькой бытовке стало заметно теплее.

Дождь за пределами нашего убежища ослаб, капли окрепли и гулко падали на железную крышу. Из угла, где железо проржавело, вытекала темная лужа воды.

Лысый кутался в свою изодранную спортивную куртку и все трясся. У меня был легкий жар, голова казалась неимоверно тяжелой.

Я растолкал лежащего рядом Лиса:

— Вставай, вставай, лентяй, иди сюда, — кое-как поднялся сам и заставил пса лечь рядом с Лысым. Подтолкнул его так, чтобы человеку было теплее рядом с пушистым зверем. Лис отчаянно и как-то обижено смотрел на меня.

— Давай, выполняй свой собачий долг, будь человеку другом и спасай его жизнь.

Я лег рядом, чтобы собаке не было искуса перебраться ко мне, и задремал. Я спал плохо и то и дело просыпался, чтобы подкинуть дров в огонь…

* * *

Утро выдалось звонким и туманным. Белое молоко заволокло карьер, и в десяти шагах ничего не было видно. Я натянул подсохшие брюки и, хромая, выбрался из бытовки. Лысый сладко спал глубоким утренним сном, по-детски обняв за шею Лиса, словно большую плюшевую игрушку. От ночного озноба не осталось и следа. Пес обреченно посмотрел на меня, но даже попытки подняться не совершил.

Я вышел на свежий воздух и глотнул холодного влажного воздуха разгоряченным нутром. Что-то будет дальше, я так устал! Ночь не принесла ни отдыха, ни успокоения. Спина, в которую вчера угодили камни, ныла. Руки сжать в кулак я не мог.

Отойдя от брошенной бытовки на десяток метров, я нашел большую лужу там, где заканчивался песок, и начиналась глина. Нагнулся и, зачерпнув воды, стал жадно пить. Пусть, как собака бездомная, я ни чем не лучше ее.

Интересно, Саркисов идет по моим пятам? Нашел ли след Верди?

Я быстро перестал мучиться глупыми вопросами: когда Саркисов догонит меня, вот тогда я все узнаю и все пойму. И получу все то, что заслужил. А сейчас… я успел спасти уже две жизни. А, может, и больше.

Ну их, эти мысли, надо подумать о другом.

Надо подумать о том, как сейчас добраться до людей. Как дотянуть с раненной ногой и этим клоуном-бизнесменом за плечами. Принять его приглашение и отправиться вместе с ним? Принять его плату, попросить что-то для себя?

Да что мне нужно? Покой, успокоение. Пойду с ним, вдруг и вправду поможет, во всяком случае, ежели живыми доберемся, у него отдохнуть можно будет.

Я зачерпнул еще горсть и тут ко мне присоединился Лис. Виляя хвостом подошел и стал шумно лакать из той же лужи. Я резко повернулся. За моей спиной стоял Лысый и пристально смотрел мне в затылок. Ох, этот его взгляд.

— Надо уходить, — сказал я. — Умойся и пошли.

Лысый, не сводя с меня взгляда, приблизился, нагнулся и умылся, как я ему велел. Движения у него были заторможенными, словно он снова впал в прострацию.

— Ты в порядке? — на всякий случай спросил я, закуривая.

Он распрямился и снова уставился на меня странным, ничего не выражающим взглядом.

— Эй, куда нам идти-то? Где твой дом?

Он медленно поднял руку и указал на юг.

На юг, так на юг. Мне лично все равно куда идти, лишь бы не задерживаться подолгу на одном месте.

Найдя себе достойную палку, чтобы опираться, я пошел на юг, обходя карьеры стороной. То и дело с деревьев падали капли, их эхо долго затихало в воздухе.

Как мы дошли — уму не приложу. Почти не разговаривая, мы шли четыре дня, ничего не ели, пили из луж, что попадались на пути, спали, где придется, совершенно не обращая внимания на дождь и грязь. Нас не отпускал холод, и только Лис оставался маленьким островком тепла в этом наполненном влагой мире безумия. Лысый похудел килограмм на десять, не меньше. На мой вопрос: куда идти, он раздумывал некоторое время, а потом как-то вяло указывал в нужном направлении.

Приближался очередной вечер. Такой же, как и все предыдущие. Снова накрапывал дождь, а глина под ногами неприятно хлюпала, кожа, на которую постоянно попадала влага, стала неприятной, белой, немного припухшей.

От усталости сильно мутило. За четыре дня болезнь в моем теле набрала обороты. Нога казалась деревянной и не гнулась в колене.

— Мы пришли, — внезапно, звонким голосом сказал Лысый. — Там, за дубами, мой дом.

Я, раскрыв рот, смотрел, как он вдруг заторопился, обогнал меня и, смешно припадая сразу на обе ноги, побежал вперед, вскоре скрывшись между деревьями.

Вот тебе и на! То он в ступоре и четверо суток походит больше на зомби, чем на человека, а то вдруг…

Я чисто механически захромал вперед — ничего больше мне не оставалось. Но не успел я дойти до опушки, как навстречу выскочило четыре здоровенных амбала в черных куртках охраны. Лис прижал уши и ощерился, готовый защищаться до последнего. Мужики замерли на месте и тот, что стоял впереди, как-то жалобно сказал:

— Господин Лысенко просил помочь вам дойти, пожалуйста, уберите свою собаку.

Это было так неожиданно, что я не сразу понял смысл слов. Этот ухоженный, сорока лет мужчина в добротной, сухой одежде, обращался ко мне на вы и так, словно он передо мной был виноват.

— Врач уже едет, — продолжал охранник, — господин Лысенко позвонил ему. Позвольте вам помочь!

— Ну прямо чудо какое-то, — пробормотал я. — Лисья морда, цыц, это друзья.

На просторной вырубке стоял… забор, увенчанный железными черными пиками. Забор был почти трехметровым, и за ним ничего не было видно. К большим воротам подходила добротная, засыпанная щебнем, укатанная колесами дорога.

— Это дом Лысого? — обалдело спросил я.

— Да, господин Лысенко здесь живет вот уже восемь лет, — ответили мне и, открыв калитку, ввели внутрь.

Врач все сделал как надо, и нога осталась при мне. Хозяин дома переменился, стал весел и общителен, гостеприимен и очень внимателен. Я отдыхал в его доме как на курорте, хорошо и сытно ел, много спал. У Лысого оказалась отличная библиотека, которая занимала меня куда больше, чем телевидение или сам хозяин, и только Лис чувствовал себя как-то неуютно. На участке было еще две собаки — ротвейлер и овчарка и между ними намечалась напряженная здоровая конкуренция, ведь Лис спал вместе со мной в доме, грелся у теплого камина, а те двое жили на улице вместе с охраной, ежедневно несли дежурство и старательно отрабатывали свою кашу…

Впрочем, я тоже не хотел надолго задерживаться в коттедже Лысенко. Что-то в нем чудилось мне нездоровое и опасное. Что-то такое, чего я не мог ни понять, ни определить.

Но уйти я не успел, потому что к нам пожаловали двое…

* * *

— Первый снег в сентябре, Нелюдь! Вставай, Чернобылец уже третий час роет носом землю, а ты все дрыхнешь! Это же эпохальное событие, сегодня второе число!

Лысый бесцеремонно пересек мою спальню и раздернул плотные бежевые занавески, впуская в комнату хмурый свет затянутого облаками утра. Я нехотя приподнялся на локте, чтобы лицезреть удивительную картину. За окнами падали крупные хлопья снега. Это и вправду был первый снег и хотя я недолюбливал зиму, невольно залюбовался этим чудесным парением. Ветра не было и снежинки, предоставленные самим себе, мерно колыхались в воздухе.

— А Чернобылец чего? — уточнил я.

— На участке шарится, — усмехнулся хозяин дома, присаживаясь на широкий подоконник. — Я попросил убрать своих псов и выпустил его — с самого утра просился, засранец, разбудил.

— Это он может.

Сам я глубоко задумался — Лис не стал будить меня. В последнее время он взял за привычку меня вообще не беспокоить, словно мы стали совершенно чужими. Время он предпочитал проводить на улице и ко мне почти не подходил, лишь тогда, когда я звал его. Держался подчеркнуто особняком, даже когда дремал рядом на ворсистом ковре. Похоже, я все-таки его чем-то обидел…

— Вставай, Нелюдь, не устал валяться? — Лысый оттолкнулся от подоконника и направился к выходу.

— Валяться — не работать, — равнодушно заметил я, но сел на кровати.

— Доктор Ду сказал, ты у нас уже не больной! — заржал Лысый. — Не прикидывайся раненным.

— У меня, между прочим, еще нога не зажила, — я даже указал Лысому на бинт, перетянувший мне ляжку, — вот доказательство моего увечья!

— Разленился, — подвел итог хозяин дома.

— Совершенно верно, — серьезно ответил я и стал одеваться.

— Завтрак ждет…

Лысый зачем-то хлопнул ладонью по косяку и вышел из комнаты. Через три минуты я спустился за ним следом и уселся за стол в небольшой, уютной кухне.

— Хороший дом, — сказал я тихо.

— Но тебе тут не нравится, — продолжил за меня Лысенко.

— Ага, завтра наверно того…

Я замялся, внюхиваясь в аппетитный запах свежесваренного кофе, который несся от плиты.

— Уйдешь что ли? — Михаил Лысенко с туркой в руке сел на стул рядом со мной.

— Да, я не могу подолгу сидеть на одном месте, и так уже месяц прошел… — я вынул из его рук турку и сам налил себе кофе, достал из холодильника колбасу и снова взглянул за окно. Теперь засыпаемый белым снегом пейзаж уже не казался мне таким завораживающим. Я представил, что завтра мне надо будет покинуть теплый дом, оставить сытую и беспечную жизнь позади и идти до Малаховки…

— Сколько до Малаховки километров?

— Сорок без малого, ты мне лучше скажи, от кого убегаешь?

До чего же мне не нравится твой ум, — подумал я в который уже раз. — Ты проницателен до безобразия. Но сказал я совсем не то, что думал:

— Не важно это, тебе не затронет и ладно.

— Не затронет? — слабо улыбнулся Лысый. — Ко мне сегодня с самого утра пожаловали двое. И знаешь, кто?

— Где? — я резко встал. — Ушли?

— Ты и вправду думаешь, что я могу не пригласить погостить такого важного и серьезного человека, как Саркисов?

Я молча стоял с чашкой в руке. Вот и нашел меня, вот и догнал. На что я надеялся, задерживаясь на три недели в одном месте?

— И где они сейчас?

— В бане, парятся, сил набираются. Сынишка его что-то не важно выглядит, морду ему кто-то изуродовал…

— Сын? — ахнул я и чуть не выронил кружку.

— А ты сядь, поговорить надо. Саркисов сказал — тебя ищет, я ему ответил, что ты мой гость и вся моя охрана тут за тебя поляжет. Саркисов усмехнулся и согласился торговаться. Его сын молчит все и хмуро смотрит. Ты его, да?

— Ну, так, — я потер шею и сел за стол, задумчиво отхлебнул кофе. — Значит, и он у тебя погостит.

— Они.

— А выйду я за ворота и будет разбор полетов, — вздохнул я. — Ладно, будем считать, я и вправду здоров как бык.

— Сегодня вечером будем торговаться, — спокойно возразил мне Лысый.

— А вот это уже не твое дело, — резко ответил я.

— Как знаешь, — не стал спорить хозяин дома. — Я тебе навязывать плату за свое спасение не буду, когда захочешь — спросишь сам.

— Договорились, — хмыкнул я, делая себе бутерброд с колбасой. — Чего на обед то?

— Вот ведь ты человек бесстрашный! — восхитился Лысый. — За тобой Саркисов пришел, его некоторые люди зовут просто по профессии — Смерть — а ты немного попереживал и все. Во даешь!

— Я с ним два раза встречался и живой, значит и Смерть промахивается.

Лысый смотрел на меня как на сумасшедшего. Я не выдержал и переспросил:

— Так что у нас на обед?

Мы собрались у камина в полном молчании. Дым сразу от четырех сигарет тек к потолку белыми струями. В комнате царил полумрак, разбавляемый огненными сполохами. На столе в маленькой глиняной плошке горела одинокая свеча.

Лис спокойно лежал у моих ног, пристально поглядывая то на Ивана Саркисова, то на Верди. Дима Веринский — по матери — разительно изменился с момента нашей последней встречи. Ему помочь мог разве что пластический хирург. Левая половина лица представляла собой уродливую шрамированную маску; обрубок уха оттопырился и торчал из-под отросших прядей волос. Он растерял былой пыл, вызов и нарочитая заносчивость в нем угасли, он нервно мял ладони и смотрел в пол перед собой. Сигарету он не выпускал изо рта, кривя губы, чтобы выпустить дым.

Саркисов был как всегда невозмутим. Только теперь я сообразил, что они с сыном и вправду похожи. Этими самыми кривыми улыбками. И внешне — овал лица, носы. Как я сразу не понял, не заметил? Наверное, мне было не до того, у меня была простреляна нога, и я пытался остаться в живых. Но, если Дима — сын Саркисова, почему я, посягнувший на жизнь и здоровье парня, все еще жив? Будь я отцом, я бы убил того, кто обидел моего сына. Или… мальчик сам должен стать мужчиной?

— Что, душа глазастая, — сказал вдруг Саркисов, — оправился?

— Спасибо за беспокойство, — ровно ответил я. — На здоровье не жалуюсь. Вы как?

— Да что мы, ноги есть, чтобы носить по земле, и то хорошо.

Ага, вот ноги я вам и поотрываю, — зло отметил я про себя.

— Значит, обзавелся себе крутым защитником, — тем временем продолжал Сарки. — Кстати, сердечный привет тебе от Ефрема, он желает придушить тебя собственными руками. Дочурку, знаешь ли, очень любит.

— Вот и не отпускал бы ее с кем ни попадя, — фыркнул я.

— Увязалась, да? — сочувственно осведомился Сарки.

Я не счел нужным ответить.

— Ну и как мы будем решать наше разногласие? — помолчав, спросил Сарки.

— Могу отчитаться перед твоим сыном, — спокойно ответил я.

Верди вскинулся, в его глазах, отразивших колебание пламени, плеснулась ярость.

— Чтобы ты его убил? — вдруг спросил Саркисов едва слышно. Верди при этих словах вздрогнул. Я бы не потерпел таких слов от отца, я бы лег костьми, но доказал ему, что сильнее и умнее…

— Ты? — я в упор смотрел на наемника, которого все звали Смерть.

— Жить тебе надоело? — прошипел Верди.

Хотел было я прикрикнуть на него, чтобы не перебивал, когда взрослые разговаривают, да вовремя затолкал язык в глотку: нифига я не старше Верди, вряд ли умею больше и то, что я до сих пор жив — чистой воды везение и удачное стечение обстоятельств.

— Ты меня не боишься лишь потому, что не знаешь, чего я стою. Как и многие, ты наивен, душа глазастая, — хохотнул Сарки.

— Я не позволю творить безобразие у меня, — вклинился Лысый.

— Успокойся, хозяин, никто не обижает твоего друга, — Саркисов поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, взял со стола бокал с густым красным вином и сделал большой глоток. — Но решать все равно придется. Гражданин Верди взялся выполнить хорошо оплачиваемое… поручение. Отказаться — значит ударить в грязь лицом. Потому я бы предложил поединок на ножах. Ты один, против нас двоих.

— Совесть мучить не будет, Саркисов? — внезапно гневно возопил Лысый. — Или ты боишься его?

— Боюсь, — совершенно спокойно ответил Сарки.

В комнате повисло тягостное молчание. Я потушил в пепельнице сигарету и уставился в огонь. Чего боится Саркисов? Я же никто! С двумя мужиками, один из которых защищает сына, а второй держит на меня лютое зло, мне не справиться ну никак! С другой стороны, есть у меня выход?

— Отец, — сказал вдруг Верди, — не лезь.

Хм, а мальчик то растет.

— А матери твоей я что скажу? — строго спросил Саркисов и я, наконец, понял, чего добивается этот мудрый и хитрый убийца.

Верди весь пошел пятнами.

— Завтра мы с тобой померимся силами, душа глазастая, — сказал Сарки. — Это мое последнее слово.

— Я согласен, — глубоко кивнув, согласился я, глядя в пустые глаза Смерти. Я прочел там куда больше, чем обещание. Попробуй только убить его, — говорил мне взгляд Сарки. — Лучше умри вместе с ним.

— Дурак ты Нелюдь, — яростно выругался Лысый, но он был не в силах ничего изменить.

* * *

Ночью я проснулся от шороха. Через секунду зарычал Лис, когда дверь моей комнаты стала медленно открываться.

— Нелюдь, — тихо позвал Верди. К этому моменту я уже сидел на кровати и быстро шнуровал ботинки. Я не раздевался, что я, дурак, раздеваться, когда в доме рядом со мной ночуют двое наемных убийц, которым уплачено за мою жизнь?

— Да, — так же тихо ответил я.

— Одевайся, бери свой нож и пошли. Если ты смел, оставь пса здесь.

Кто смел, тот и съел, — мысленно передразнил я Верди. — А кто умен, тот лезть в мышеловку не будет. И уж точно не будет поддаваться на провокации. Как же ловко Саркисов манипулирует людьми! Вот у кого я бы с удовольствием поучился!

Выжить бы.

Я тихо спустился по лестнице, закрыв перед любопытным носом Лиса дверь: пес почувствовал неладное и собрался со мной.

На улице было холодно, но отцовский нож приятно грел уверенностью в собственных силах. В конце концов, один противник — это тебе не двое вооруженных пистолетами людей.

Я видел Верди впереди, но вот дорогу ему преградил охранник в черной форме и с ротвейлером на поводке. Я ускорил шаг и узнал в ночном стороже Лешку Косово, который как обычно обходил периметр. Это был низкорослый парень из рода бычков, они со своим ротвейлером Мотей создавали удивительный тандем глупости и упорства.

— Куда? — видимо во второй уже раз поинтересовался Лешка. — Не велено.

— Привет Леха, курить будешь? — я потеснил коленом угрожающих размеров пса, перед которым оробел Верди, и побратимски хлопнул охранника по плечу.

— А, Нелюдь, — слабо улыбнулся охранник. — Куда ночью вас понесло, холодно, — он протянул руку, показывая, что ничего против стреляной папиросы не имеет.

Я охотно достал пачку и вытащил из нее две сигареты.

— Ночь длинная, покури, а мы погуляем, окрестностями полюбуемся.

— Шеф не велел, — засомневался Леха. — Никого не пускать и не выпускать, таков приказ.

— Я сам себе приказ, Леха, или ты забыл, что твой шеф мне шкурой обязан? — жестко спросил я.

— Да вы то да, — бестолково замялся охранник. — Но он…

— Со мной, — я отстранил Леху с дорожки и пошел к воротам. — Дверь нам открой.

— Когда вернетесь то? — как-то обиженно спросил охранник.

— Когда надо, тогда и вернемся, вишь ночь какая хорошая, — я украдкой подышал на ладони — руки мерзли. На землю белым ковром упал снег, и пока он не собирался таить. Зато от этой его белизны ночь не казалась такой уж темной. Свет редких фонарей, разбросанных по участку, многократно отражался от снежного покрывала, и создавалось такое впечатление, будто вокруг не ночь вовсе, а очень густые сумерки.

— Чего же хорошего? — проворчал Леха, торопясь открыть нам ворота, чтобы не пришлось ждать. — Холод уже, а впереди и вовсе зима. Ненавижу эту работу!

— А чего не уйдешь? — удивился я, закуривая. Рядом, хмурый как коряга, шагал Верди. Он чувствовал себя не к месту и не ко времени, его же собственны поступки казались молодому человеку глупыми, и гнев в нем рос с тем, как исчезала уверенность в себе.

— А куда уходить-то? — тоскливо спросил Леха. — Здесь платят нормально, а то, что с женой вижусь раз в неделю, так это ничего, бывает и хуже.

— Всегда бывает хуже, — усмехнулся я. — Давай, привет передавай жене своей.

Леха открыл ворота, и мы выкатились на дорогу. Я позволил себе нахохлиться, кутаясь от холода в тонкую куртку. Мы молча шли вперед. Я курил сигарету и думал о своем. Внезапно Верди остановился и сказал:

— Хватит. Нечего время тянуть! Доставай свое оружие и нападай.

— Хм, — только и сказал я, отстегивая фиксатор отцовского ножа. Что-то как-то обидно даже, словно по морде перчаткой съездил.

Я повернулся, зная, что враг от меня находится на недостаточном для нападения расстоянии, и жестоко поплатился за свою глупость. Я увидел движение железного клинка и крутанулся, закрывая сердце. Лезвие вспороло мне плечо, я отпрыгнул в сторону, чувствуя острую боль. Рука тут же стала слушаться хуже, кисть отяжелела. Верди, слегка пригнувшись, пошел в обход. В его руке был…

Я даже не сразу понял, что это. Меч — не меч, короткий, но очень похожий на катану.

— Это вакидзаши, идиот, — усмехнулся Верди срывающимся от волнения голосом. — Что, испугался?

Нет, не испугался. В моей голове стремительно разыгрывались картины происходящего. По одному его броску я понял, что пропал. Парень был отлично натренирован. Мне с моими редкими занятиями у Легавого, до его искусства было далеко как рыбе до звезды.

Вариантов будущего могло быть два: первый и самый вероятный, он убьет меня не сразу. Будет наскакивать в полумраке и наносить мне молниеносные удары. Не смертельные, но лишающие сил и приводящие в бешенство. Он доведет меня до исступления от понимания, что против него невозможно биться, после чего убьет. Второй вариант — он убьет меня быстро, первым же ударом, который я пропущу. Этот его длинный нож сантиметров в тридцать дает ему неоспоримое преимущество в расстоянии. Мой единственный шанс — погасить это пространство. Тогда и только тогда наши шансы будут уравнены.

Верди нервно заржал, принимая мое промедление за растерянность. И в этот самый момент я метнулся ему под ноги. Он настолько не ожидал от меня подобного хода, что не успел отпрыгнуть, и мы покатились по земле. Я перехватил его запястье с ножом-переростком, но тут же получил удар в бок коленом. Верди ловко извернулся, словно кошка, и чуть не перерезал мне горло, но я железной хваткой вцепился ему в руку.

Внезапно я почувствовал чье-то присутствие. Вот те раз, Саркисов не оставил своего сына одного. Наблюдает, стоит вон там, за кустами. Черт! Только тебя мне и не хватало!

Верди вконец озверел, но я как-то очень удачно на него навалился, и он только сопел подо мной, почти не нанося ударов, бессмысленно сучил ногами по земле. Но и ударить его сам я не мог, потому что обе руки мои были заняты.

За кустом вспыхнул огонек — наемник невозмутимо закурил сигарету. Похоже, что Верди тоже заметил этот слабый отблеск, потому что он внезапно взревел, подобно одуревшему от запаха крови медведю, дернулся вверх и скинул меня с себя, жертвуя вывернутой рукой. В ней что-то хрустнуло, и вакидзаши упал между нами.

— Тварь, — прошипел парень и быстро здоровой рукой выхватил из кармана пистолет. — Молись всем богам, чтобы тебя взяли в рай.

Стрелять в упор. Ай.

— Не честно играешь, Верди, — тихо сказал я, готовясь к выстрелу. — Победа любой ценой не всегда самый лучший исход…

Я собрал свою волю в кулак. Я должен выжить. Теперь все зависит от меня.

Время медленно потекло назад, я наоборот шагнул вперед. Мир поплыл вокруг, взгляд помутился, оставляя в узком коридоре фокуса одного единственного человека — мишень приложения моей атаки. Он нажал на курок, и пистолет выплюнул сполох огня, но я уже ушел с лини поражения и коротким ударом в грудь сбил Верди с ног. Я ударил точно над сердцем. Я знал, что это будет значить.

Не издав ни звука, парень завалился на спину, пистолет так и остался зажатым в его руке. Звук выстрела нагнал мое вялое сознание, затуманенное неимоверным энергетическим усилием, но он уже ничего не мог бы изменить. Саркисов выскочил из полумрака, отпихнул меня в сторону и наклонился над телом сына. Замер на мгновение, а потом, положив ладонь ему на грудь, ударил по ней кулаком. И снова замер, вслушиваясь. Сердце стояло. Я остановил его.

Да, я могу вернуть жизнь. Это требует огромных затрат, это требует тяжелого труда и времени. А убить так легко. Для этого почти ничего не нужно. Только точно знать, что надо делать. Только точно видеть, где у человека самое слабое место. Если бы мне не пришлось опережать выстрел, я бы вовсе не пострадал.

Он был готов отнять у меня жизнь любой ценой. И в первый раз, и сейчас. С чего бы я должен его жалеть? С чего бы мне сейчас делать то, что я собираюсь делать?

Жизнь дороже всего.

А Саркисов все лупит по груди своего сына. Он не понимает, что так его не спасти. Он не понимает, что сердце так и будет стоять…

Я приподнялся, дополз до распростертого на земле тела и настойчиво потеснил Саркисова. Сел рядом с парнем и прикрыл глаза. Вот она, черна точка на груди. Вот он, нервный узел, в который я угодил. Место, от которого тревожный сигнал разошелся по всем конечностям, вызывая переполнение сигналами мозга, давая команду сердцу на остановку. Только отсюда можно его запустить. Я протянул руку и сложенными в щепотку пальцами коснулся этой точки. Тело Верди выгнулось дугой, словно через мои пальцы прошел электрический разряд, он судорожно вздохнул и захрипел. Опал, не приходя в сознание.

— Дышит? — с тревогой спросил Саркисов, в упор глядя на меня.

— А как же, — устало усмехнулся я и достал сигарету. Но не тут то было.

— Врач, сюда! — Крикнул Сарки и, схватив меня за шиворот, поставил на ноги.

— А ну пошли, — прорычал он и потащил к участку Лысого. Я попытался сопротивляться, но получилось у меня неважно, больше это походило на слабые трепыхания, а рука Саркисова тут же легла мне на горло, и я успокоился. Ибо под пальцами его была моя смерть. Сдави он хорошенько пальцы и секунд через пятнадцать вялого сопротивления я окочурюсь. Зачем мне это надо?

Ну, с этим все ясно. Мстить он собрался мне за сынулю. А чего еще я ожидал?

Доктор Ду проскочил мимо нас, за ним торопились двое охранников. Из-за спины я слышал короткие команды:

— Дышит. Нормально. Несите его в дом. Да, оклемается!

— Благодари богов, что он жив, — прошептал мне на ухо Саркисов, вталкивая в просторную ванную комнату на первом этаже коттеджа. Здесь все было отделано бело-розовым мрамором, все такое чистое и аккуратное. Наши ботинки оставляли на полу грязные разводы. Саркисов затолкал меня в угол между лоханью и окном, прижал к стене, удерживая за шею. Я смотрел ему в глаза и уже понимал, что он меня не убьет, что теперь все закончилось, остался только последний шаг.

— Кто ты такой? — обвиняющее спросил меня Саркисов. — Я ничего о тебе не слышал, душа глазастая, откуда ты взялся?

— От папы с мамой, — дерзко ответил я.

— Придушу сейчас, — пригрозил мне мужчина.

Хлопнула входная дверь, за стеной раздались голоса — это притащили бесчувственного Верди.

— Валяй, твой сын тоже хотел стрелять в меня. Плохо же ты его воспитываешь!

— Не тебе судить, — Сарки плотнее сжал пальцы, а второй рукой внезапно схватился за мое пораненное плечо и, с недрогнувшим выражением озабоченности на лице, стал вдавливать пальцы мне в порез.

— Ты не умеешь драться, ты не владеешь ножом, ты обычный пацан, каких в округе пруд пруди! Как ты выжил?! Как ты сумел остановить сердце Верди с одного удара?! Лишь Мастера способны на такое! Как ты смог с легкостью вернуть ему жизнь?!

Я молчал. Когда тебе причиняют боль, от которой мутиться сознание, особенно не порассуждаешь о смысле жизни.

— Отпусти, — чужим голосом сказал я, тяжело сглатывая. — Не умею, стоя, рассказывать занимательные истории на ночь глядя.

— Не боишься, — утверждая, пробормотал Сарки. — И что у тебя за козыри?

— Выдержка, — подсказал я.

— Что? — вылупился на меня Саркисов.

— Выдержка — вот мой козырь. Отпусти.

— Я тебя ща так отпущу, — наемник замахнулся на меня, но потом передумал, отпустил, отошел к раковине и стал мыть окровавленные руки. Достал из шкафчика под раковиной какую-то аптечную бутыль.

— Снимай куртку и садись на край ванной, — приказал Саркисов, поворачиваясь ко мне. Только теперь я заметил, что он извлек и еще какой-то чемоданчик.

— Нож, — спохватился я.

— Этот? — Саркисов достал из кармана нож моего отца и покрутил им в воздухе.

— Дай сюда, — потребовал я.

— Разбежался! — криво усмехнулся наемник. — Давай, душа глазастая, раздевайся, не стесняйся, девственность уже давно потерял…

Он положил мой нож на край раковины рядом с чемоданчиком и открыл его. Это был набор хирургических инструментов.

— Да ты не в первый раз здесь, — присвистнул я.

— О, догадался, наконец! Спросил бы еще, как мы тебя нашли! — захохотал Сарки.

— Только не говори, что случайно! — проворчал я, осторожно снимая куртку. Плечо жгло словно каленым железом. Рука под курткой до самого локтя вся была в крови.

— Совершенно случайно! — продолжая гримасничать, подтвердил мою догадку Сарки. — Лысенко здесь влиятельный человек, все знает, на него такая агентурная сеть работает, что тебе и не снилось. Вот и пришли мы, чтобы он помог тебя разыскать. Мы ему фотографию, он нам тебя. Сдал. А вышло все иначе! Как тебе повезло его жизнь спасти, ума не приложу. Такой мужик теперь у тебя, у малолетки, в долгах.

— Что, завидно, хитрец? — фыркнул я.

— А, может, и завидно! — взъерошился Сарки. — Ты иди, иди сюда, садись на краешек, не бойся, не укушу.

— Еще чего не хватало, — зло осклабился я. — Жив твой сын, чего тебе еще нужно?

— Ни чего, а кто, — совершенно серьезно поправил меня Саркисов. — Ты мне нужен. Выйдет из тебя непревзойденный убийца.

— Ты ахренел совсем, или я чего-то не понимаю? — сделав шаг к двери, спросил я.

— Сюда иди, — жестко приказал наемник. — Или я тебя сейчас силой сюда усажу. Не писайся от страха, тебе не идет!

Да что же это за жизнь такая? — задался я извечным вопросом. — Теперь еще какой-то мужик, чьего сына я уже во второй раз покалечил, решил сделать из меня наемника. Второго убийцу по имени Смерть. Нет, он бесспорно прав — убийца будет из меня что надо. Только я никогда на это не пойду, потому что учили иначе.

Подойдя и сев перед Саркисовым на край лохани, я так ему и сказал:

— Был бы я убийцей, сын твой умер бы еще месяц назад. Я одним руководствуюсь: нет ничего, важнее жизни. Это единственное, за что стоит побороться.

— Дурак ты, — сказал Саркисов, стирая с моей руки полотенцем кровь. — Душа глазастая, и все тут. Ну а поучиться себя защищать у меня не хочешь?

С этими словами он зажал мою руку в своей горячей, железной ладони и плесканул на глубокий кривой порез спирта из бутыли. При этом его пальцы, словно тиски, впились мне в кожу, и я с удивлением понял, что боль в ране не так уж и нестерпима.

— И этому я тебя научу, — отвечая на мой невысказанный вопрос, ухмыльнулся Саркисов. — Как терпеть боль и как ее уменьшить, как выживать и что делать, если тебя зажали в угол.

Отвернувшись к раковине, он долго там что-то делал, а потом повернулся. В его руке я увидел кривую иглу.

— Не хотелось бы по живому, — осторожно начал я.

— Не дрейфь, каждый мужик должен знать, что это такое.

— Не согласен, — я даже отстранился. — У Ду есть обезболивающее. Пойду, попрошу.

— А ты уверен, что я разрешу тебе выйти? — с интересом спросил наемник.

Мы некоторое время боролись взглядами, потом я тихо спросил:

— Ну что я плохого тебе сделал, Смерть? Что я сделал Нунси? Почему мне достается все содержимое выгребной ямы за то, что я хочу лишь одного — спокойно помогать людям?

— Чтобы помогать людям нужно быть куда более сильными человеком, чем если ты взялся их убивать, — серьезно сказал Саркисов, приближая к моему плечу иглу с белой шелковой нить. — Разве не о тебе говорят в одной из деревень недалеко от церкви Ефрема? Слышал, какой-то парень привез избитую женщину и еще троих связанных парней… Не те ли благодарные люди загнали тебя в карьер?

— Что же, это был счастливый случай для Лысого, — я дернулся, когда игла пронзила мне кожу.

— Не так уж это и больно, — сообщил мне Саркисов.

— Я сужу об этом исходя из личного, только что обретенного опыта, — хмуро сообщил я, зажав запястье руки, чтобы она не дергалась.

— А ты терпеливый малый, — вдруг сказал Саркисов, затянув первый стяжек. — И вправду я чего-то перегибаю палку.

Он устало сел рядом со мной и хотел было по голове потрепать, да передумал, махнул рукой и достал свои замечательные вишневые сигареты.

— Будешь, душа глазастая?

— Буду, — не стал отпираться я. Мы закурили. Из чистой резаной раны вяло сочилась кровь. Глядя на то, как медленно стекают по коже алые струйки, я тихо спросил:

— А ты вообще уверен, что все правильно стал делать, горе-доктор?

Саркисов было вскинулся, но внезапно что-то вспомнил и расслабил враз напрягшиеся плечи:

— Да правильно, дуралей, чего тут еще делать? Сосуды крупные не задеты, мясо порезали. Зашить и дело с концом. Был бы порез покороче — можно было вообще только перевязать…

— Ну, так дошей и перевяжи, — предложил я. — Жалко, Лысому всю ванную комнату заляпаю.

Саркисов долго смотрел на меня, потом покачал головой и, помыв тщательно руки, взялся снова за иглу.

Только не думайте, что это может навиться.

Только не думайте, что к этому можно привыкнуть.

В тот день я приобрел еще одного заступника, учителя, хорошего друга в одном лице. И хорошего врага, обязанного мне жизнью. Ни то, ни другое просто так на дороге не валяется.

Глава 9

Безвозвратно ушли два года жизни, пронеслись бури и метания, и вот я снова пришел к Лысому. Он обещал мне горы богатства, предлагал любые блага, я отказался до лучших времен и вот они настали. Я виделся с Вовкой и понял, наконец, что мне надо…

Встреча была какая-то не такая. Я совсем по-другому представлял ее себе. Вовка приехала в Малаховку на один день. Если бы не веселая пьянка накануне, мы бы с нею так и не встретились. Но шумная компания выгребла все из моего холодильника и, встав с утра, я понял, что обедать мне будет совершенно нечем. Даже мясо Лиса было поджарено и подано ломтиками как закуска к пиву. Весь мой дом гремел пустой стеклотарой…

Да, у меня вчера был день рождения, вот почему так много бутылок! Вот почему так много было народа, которого я не звал. Все, кто вспомнил, пришли и привели с собой своих друзей. Пиво и водку из УАЗика выгружали ящиками. В моей маленькой уютной однушке разом разместилось почти сорок человек. Растащили по углам мебель, стол накрыли на полу посреди комнаты. Сидели везде, где еще оставалось свободное пространство. Пили, кажется, даже в ванной.

Дым от сигарет до сих пор не выветрился. В туалете подозрительно пахло марихуаной, ну да разве же за таким количеством народа уследишь?

У Лиса тоже был день рождения. Он уже стар. Он не знал, куда ему деться, потому что везде и всюду в тот день мешался под ногами. Совсем я его уездил.

И вот утром я пошел выкидывать мусор и покупать еду. Пес, наконец, уснул, блаженно улыбаясь тому, что в доме нашем снова стало пусто.

Все утро я промаялся, нет ничего приятного в сборе бутылок, особенно когда у тебя чугунная голова. Потом, взвалив все сумки и авоськи, какие нашел в доме, я медленно спустился на улицу. Рядом орали друг на друга две женщины. Они явно что-то не поделили и теперь, бешено жестикулируя, наскакивали друг на друга. Я даже не стал разбираться, в чем дело, просто, проходя мимо, сказал

— Дамы, вы так прекрасны, когда улыбаетесь! Не стоит ссорится, — и пошел дальше.

Они обалдело смотрели мне в спину. Весь их гнев, приправленный недоумением, переключился на меня.

— Не лезь не в свое дело, ублюдок! — крикнула одна.

— Квасил небось всю ночь, что так перегаром за версту разит! — взвилась другая.

Я был доволен. Теперь они точно помирятся. Общий враг объединяет лучше всего…

Я встретил ее на улице и чуть не лишился дара речи от удивления. Она меня и не узнала вовсе, так жизнь и ночная попойка поработали над моим лицом. А вот я ее узнал сразу и схватил за руку, боясь потерять чудное видение.

Был конец сентября, но бабье лето ласково похлопывало нас по головам теплыми солнечными лучами. Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Вовка, — сказал я, глядя на рослую, рыжеволосую девушку. Она вытянулась; казалась, как и раньше, слишком худой и немного плоской, но на лице ее играл здоровый румянец, прищуренные глаза глядели внимательно и строго. Когда я назвал девушку ее детским именем, она еще больше сощурилась, подозрительно вглядываясь в мое лицо, но так и не признала.

— Да, — сказала она, наконец, — так меня когда-то звали. А вы?…

— Димка! — выдохнул я. — Неужели не узнаешь названного брата?

— Ты? — ахнула она. — Я… но как? Откуда ты здесь?! Отец говорил, что тебя к родственникам отправил. Вы здесь живете?

— Живем, — тихо кивнул я.

— Да, Боже мой! — внезапно взвизгнула Вовку и обняла меня, обдав запахом своих волос. Чем-то знакомым и притягательным. Запахом подорожника и полыни. — Как же я рада тебя видеть!

Я отвел ее в небольшое кофе и стал угощать кофе с пирожками. Нам хотелось обо всем на свете друг друга расспросить, но мы не знали, с чего начать, и смущенно молчали. Наконец, она взяла инициативу в свои руки и начала рассказ. Я узнал, как она росла в деревне, как ее сватали замуж, и она отказалась, как нашла работу в небольшом поселке и приехала сюда по торговым делам. Еще она рассказывала про свою нынешнюю жизнь и у меня медленно начинали шевелиться на голове волосы. Общежитие, три работы, попытка обжиться. Скудное питание и одежда из соседней церкви. Она улыбалась мне, но теперь я чувствовал в ее взгляде, в ее жестах и манерах усталость почти загнанного зверя.

— А чего бы ты хотела? — внезапно спросил я, когда она прервала свой рассказ, задумавшись.

— Я бы хотела учиться, — просто ответила она. — В институте, как все благополучные люди. Хотела бы стать ветеринаром, но здесь даже обучиться не у кого.

— Ты бы согласилась уехать отсюда, если бы у тебя появились деньги? — я испытующе посмотрел на нее.

— Все мои попытки заработать направлены именно на это, — усмехнулась она. — Но полно обо мне, расскажи о себе! Как ты, что за родственники такие, как ты прожил все эти годы? Ты так изменился, эти шрамы на лице, — она провела ладонью по моей щеке и брови, рассеченной надвое побоями Нунси, которому я так и не отомстил. — Откуда все это? Кто ты сейчас, чем занимаешься?

Сейчас я бродяга, — хотелось мне сказать, но я произнес совсем другое:

— Да не интересная у меня жизнь, тетя и дядя умерли, давно уже, я кое-чем помог мэру, у меня в Малаховке маленькая квартирка, мы там с Лисом живем. У него теперь в больших кругах новое, звучное имя — Чернобылец. Работаю, где придется, помогаю людям. Иногда в баре местном вышибалой промышляю. А шрамы — так, драки были, да больше по дурости.

— Да — протянула она. — Мы так давно не виделись, а выходит так коротко…

— Да просто… — я замялся.

— А дела на любовном фронте? — с любопытством спросила она. — Дела сердечные?

Сердце пусто, хотел я сказать, но она так пристально на меня смотрела, что я вынужден был сказать правду:

— Сходятся — расходятся, нет в моей жизни постоянства. Сейчас я один.

— Совсем? — казалось, она испугалась за меня. — А друзья? Ну, кроме нашего старого приятеля Лиса.

— Да уж, он не молод совсем, спит сейчас дома. Но он еще ого- го какой! А друзья мне все те, кому я помогаю…

Потом мы еще некоторое время молчали, я проводил ее до маленькой транспортной конторы и пригласил к себе домой переночевать. Она согласилась, назавтра ей надо было уезжать.

Сам я, не долго думая, позаимствовал у мэра машину и поехал к Лысому за деньгами. Чтобы Вовка могла стать ветеринаром.

* * *

От воспоминаний меня оторвал странный звук. Словно сломалась слева в перелеске ветка. Был бы рядом Лис, я ничего бы не боялся, а так моих собственных чувств явно не хватало, а если учесть, что я глубоко ушел в мысли, то запросто мог проворонить все, что угодно. И еще этот уголек сигареты в руке…

Не долго думая, я сжал его в кулак, раздавливая, туша искры, и отшагнул в сторону, напряженно вслушиваясь в окружающий мир. Вроде ничего. Вроде тихо.

Только очень больно жжется огонь в ладони. Перестраховался. Зря испугался, нервы сдают.

Я снова медленно пошел вперед.

Что я буду делать, когда попаду в Припять? И что это все помешались на оружии?! Ну, есть город, ну полон он призраков, нам-то что? Он так близок к Станции, что там все безбожно фонит. Зачем же нам он нужен? Он давно уже перешел в разряд легенд. И почему люди не могут все оставить как есть? Зачем все нужно уничтожать? Особенно то, что нам совершенно непонятно. Ну да, призраки таят угрозу. Кто знает, а вдруг в один прекрасный день они вырвутся оттуда и захватят всю планету! Ну да, ну да.

Зато я найду свой старый дом. Это место так часто снилось мне. Я почти не помнил матери и отца, зато этот двор с тополями и детской площадкой впечатался в мою память прочнее пули, входящей в тело.

А ведь там мы вместе гуляли. Я с маленькой желтой лопаткой, отец, сидящий на лавочке и читающий большую, просто необхватную газету. Он всегда так ловко с нею управлялся, складывал ее, распрямлял, а я, рот раззявив, смотрел на эти его действия и казались они мне некими магическими пассами, доступными лишь моему папе.

Все это было неимоверно давно. Все это было в другой жизни.

Вот ведь удивится Лысый, когда поймет, наконец, что нет и не было никакого оружия, что отец мой сболтнул по пьяни какую-то глупость, а все ему и поверили. А Припять прокляли сами люди, ее теперь ни чем не отмыть.

Но я не буду перечить Лысому, пока он сам не поймет. Если человек не слышит, докричаться до него невозможно. Лысый всегда был алчен, иначе он не стал бы видной шишкой в торговой сфере, так что отвадить его от денег могли только смерть и отчаяние. Он еще испытает это отчаяние в полной мере, когда поймет и смирится. Тогда и поговорим в ключе: ну я же тебе говорил!

Внезапно передо мной совершенно неслышно выросла тень. Ах ты, значит не послышались шаги, значит, не перестраховался — наоборот не доглядел!

Я замер. Ни я, ни тень не шевелились. Казалось, передо мной стоит сгусток тьмы, но это был человек в черной одежде. Я слышал его спокойное, едва уловимое дыхание. Он не волновался. Он был уверен, что мне никуда не деться.

Я настолько сосредоточился на стоящем передо мной человеке, что ошибся во второй раз. За спиной моей что-то зашуршало — меня окружили!

Я по-кошачьи гибко прянул в сторону, уходя с дороги, и тут из-за спины приглушенно ухнуло. Опять!

В канаве, куда я угодил, скатившись с дороги, плеснулась вода, стало нестерпимо больно дышать. Я поднялся и полез вверх, оскальзываясь на глине. Выкарабкался, оказавшись на другой стороне канавы в редком подлеске

— Попал? — донесся звонкий голос из темноты.

— Один труп, — уверенно ответили с той стороны, откуда по мне стреляли. — Остались еще двое и цель.

Они меня трупом посчитали, догадался я, опускаясь на землю и замирая. Только бы теперь не заметили.

— Поди проверь тело, — это был третий голос.

Черт!

Я попытался ползти, но спина и весь бок охватила нестерпимая боль. В этот момент яркий луч фонаря ударил в мою сторону.

— Жив он! — раздался возмущенный возглас. — Добей живо!

В следующее мгновение кто-то уверенно и ловко сиганул через канаву, и в висок мне уперлось холодное дуло пистолета. Я почувствовал, как напряженно давит палец на спусковой крючок, и понял, что медлить нельзя. В следующее мгновение ноги у мужчины подкосились и нападавший мягко бухнулся набок, съехав в канаву. Сознание он потерял мгновенно, и даже понять не успел, что же произошло на самом деле.

Под курткой расползалось неприятное, влажное тепло. Теперь я вовсе ничего не видел — я лишился зрения от усилия воли, которым погасил сознание врага. Но это вовсе не значило, что я выиграл бой. Я лишь на несколько тягучих минут отсрочил момент своей гибели. Канава с водой, там меня и похоронят. Какая нелепая смерть.

— Не стрелять! — внезапно крикнули слева. Яркий луч фонаря окатывал меня с головы до ног. — Это цель!

— Скотина! — выругался третий нападавший. — Не по тому стреляли.

— Жить будет?

Ко мне перепрыгнул еще один мужчина. Он схватил меня за плечи и мощным броском перекинул через канаву обратно на дорогу. Я кубарем покатился по земле и остался лежать у ног того, кто держал фонарь.

— Эй, ты будешь жить? — склонился надо мной мужчина. В одной его руке был пистолет, в другой узкая черная трубка галогенового фонарика.

Я с трудом сел. Тягаться с двумя вооруженными людьми я уже не мог. Как все-таки просто меня сломать. Насколько уязвимо человеческое тело.

Я сунул руку под куртку и морщась, ощупал бок. Пуля вошла со стороны спины и вышла из живота прямо из-под ребра, но. Судя по всему, я отделался легко — так, кожу попортили.

— Шура, Стас в отключке в канаве плавает, — зло сообщил второй мужчина и, дернув меня за волосы, повалил на землю. — Мокрый, гад, — для уверенности он пнул меня в бедро, защелкивая на руках наручники.

— А раз в отключке, Гриня, так выуди его и поехали.

— А остальные? — Гриня растерянно замер надо мной. — Был приказ убить всех.

— Свяжись с шефом и уточи, — предложил Шура. — А я бы вообще предложи валить отсюда, потому что мы за этим придурком уже много лет охотимся, и тут такая удача. А вдруг упустим?

Приглушенно зашипела рация, вспыхнули фары машины и я, скосив взгляд, увидел темную фигуру.

— Серж, прием.

— Слушаю, Серж, — отозвался хриплый, искаженный помехами и шипением голос.

— Мы взяли его, шеф. Он отошел от лагеря, мы приняли его за охранника и ранили.

— Жить будет?

— Конечно будет, — жизнерадостно отозвался Гриня. — Но как остальные?

— Отставить! Ведите немедленно.

Ну-ну, — подумал я, пытаясь перевернуться на бок. Сырость под курткой мне ужасно не нравилась. — Я бы не был так уверен в том, что доживу…

* * *

То меня насильно тащили в Город призрак, теперь же мы ехали прочь от Припяти. Может, это судьба смеется надо мной и мне не суждено встретиться с приведениями? Лучше бы это были не домыслы…

Но что же подумает Лысый, когда проснется по утру и обнаружит, что меня нет? Он ведь точно решит, что я сбежал! И тогда Вовке…

Я отчаянно искал выход, но мне было слишком плохо. Поскольку я нужен был живым, меня даже перевязали бинтом из аптечки, просто перемотав поверх футболки. Не скажу, что это очень помогло, только усилило боль в боку. Дышать было мукой, кроме того, к этому моменту я потерял уже много крови, ужасно хотелось пить.

Мы ехали куда-то на добротном, но старом УАЗике, движок работал натужно, колеса месили весеннюю дорогу, нас ужасно трясло на ухабах, и я то и дело от боли терял сознание. То ли дело было на джипах Лысенко…

— Сколько мы тебя преследовали, — горько усмехнулся в усы худой мужчина лет сорока. Я как раз очнулся, с трудом подняв гудящую голову и пытаясь понять, где я. — Ты мне как родной стал, Нелюдь, все о тебе знаю и с тем ничего. И вживую впервые вижу.

— Шура, — с трудом выдавил я. — Зачем вы так?

— Без обид, Димка, жалко, что тебя подстрелили. Это чистой воды случайность, в темноте тебя за мордоворота Лысого приняли. Веришь, себе бы не простил, если бы тебя застрелили…

— Ага, Шеф тебе бы тоже не простил, — хохотнул водитель Гриня.

— Нет, — я тяжело втянул воздух, передыхая, — деда моего зачем убили? Отца…

— Ой, не говори, — Шура отвернулся, вглядываясь в темноту за окном. — Дедуля твой крепким орешком оказался, с потерями раскололи. Сливу прикончил, ружье ему в грудь разрядил, мы до больницы его довезти не успели — в машине помер.

— Ага, — поддакнул сидящий на переднем сидении добротный мужчина, который благодаря мне искупал в канаве. — Я из-за твоего деда и тебя пулю в ногу тогда получил, до сих пор по погоде что не так — ноет.

Шура рядом со мной насмешлив ухмыльнулся. Я понимал, что они о чем-то умалчивают, намекают на какие-то одним им понятные события. Да Бог с ними, мне все равно не узнать, что там произошло и, если честно, я не очень-то и хочу…

Помолчав, Шура шутливо наклонил голову.

— Отец твой тоже вона сколько делов понаделал! — сказал он, довольно потянувшись. Да, они были очень рады, что поймали меня.

— А не заткнуться ли тебе, Шурик, больно ты разговорчив сегодня, — буркнул водитель Гриня, усердно вглядываясь в освещенную фарами дорогу. — Стас, скажи ему, чтобы не трепал языком попусту!

На эту просьбу Стас лишь пожал плечами, он не видел ничего предосудительного в словах своего напарника. Или друга. Или кем они там были…

— Чего вам все-таки от меня надо? — не удержался я. — Тоже оружие ищите?

— Тоже? — засмеялся Стас. — Тоже?! Да мы одни его и искали все эти годы! Столько сил положили, столько времени, чтобы тебя, маленький гаденыш, выловить! Так что как найдем его, так сразу в Припяти тебя закопаем под ближайшим забором, чтобы забыть как о страшном сне обо всей вашей семейке.

— Да не пугай клиента, — шутливо одернул Стаса Шура. — Он ведь от страха сейчас в штаны наложит или чувств лишиться. А нам тут вонь в кабине не нужна.

— Убили деда, — медленно сказал я. — Убили отца. Теперь хотите убить меня. И меньшего достаточно, чтобы отомстить. Но я немного подожду. Хочу увидеть вашего главного, что мне с шестерками квитаться?

..Плевать, что сейчас есть шанс на спасение. Плевать, что достаточно одного волевого усилия и в ближайшем леске стараниями Грини мы влетим в крайнее дерево. Делов-то! Но я буду ждать. Только не помереть бы от этой дырки в боку. Тяжелый запах крови казался невыносимо тошнотворным…

За то, что я назвал моих похитителей шестерками, Шура с чувством двинул мне в лицо. Я в очередной раз потерял сознание.

* * *

Черт его знает, сколько заняла дорога. Была еще ночь, когда мы приехали. Я так часто терял сознание, что потерял счет времени.

Машина остановилась на берегу шустрой, шумной речушки. Я такой и не знал. У речки был пологий, поросший зеленой травой берег, на котором горело несколько жарких костров. Здесь же стояло несколько походных палаток и большой полевой шатер.

На берегу между двумя кострами был установлен большой стол, покрытый бирюзовой скатертью и сервированный белоснежным фарфором; в центре стола поместилось огромное серебряное блюдо с фруктами. Видеть такого мне не доводилось, разве что на картинках.

Когда меня вытащили из машины, я тут же почувствовал нежный аромат запекающегося в углях мяса, несколько поваров о чем-то совещались у костра. Вокруг было полным полно охраны, все косились на меня с видимой ненавистью. Похоже, я им усложнял все эти годы жизнь!

А за столом сидел…

О да, я знал его, этого усатого полковника. Я видел его несколько раз…

Я видел его впервые еще будучи ребенком. Проезжал такой важный полковник через нашу деревню… когда я жил у Макара. И зашел к нам, чай пил, с Макаром долго о чем-то говорил, словно они друзья закадычные. Мы тогда с Вовкой за домом играли, вырезали из деревяшки ей пистолет, хотели как настоящий сделать…

Да, казалось, за эти годы он сильно постарел…

Потом видел я его в компании Саркисова, но и тогда оказался незамеченным. Саркисов отослал своего непутевого ученика в магазин, на что я, признаться, слегка обиделся. А когда я вернулся, его уже не было.

— Ну, здравствуй, полковник Назур, — сказал я тихо. Меня подвели и поставили рядом с барским стулом. Грузная фигура полковника вяло растеклась по стулу, и он смотрел куда-то в сторону. Шура придерживал мня за плечи и не скажу, что эта опора была лишней. Они перестраховывались, боялись меня, видимо наслушались баек про Нелюдя и Чернобыльца. Что же, бывает.

Назур медленно перевел на меня свой тусклый взгляд. Да, он совсем опух от богатой жизни, — подумал я вскользь. — Ишь как щеки обвисли, как пузо выпятилось. А всего лет восемь назад был подтянутым и весьма внушительным мужчиной.

Назур словно не замечал меня. Он задумчиво провел широкой ладонью по груди, нежно оглаживая себя, потом потянулся и, взяв со стола бокал с вином, сделал глоток.

— Это не вино, — сказал он глубоким, глухим голосом. — Это кровь. Если бы я мог выпить кровь Христа, я был бы счастлив.

У меня волосы на затылке зашевелились от таких слов, а Назур, тем временем, вытер тыльной стороной ладони напиток с губ, и мне стало видно, что на его коже остался бледный, бурый след.

— Ты помутился рассудком, Назур, от своих алчных желаний, — сказал я слегка севшим голосом.

— Вспомнил ты меня, Димка, — полковник внезапно уставился взглядом мне в лицо. — А я думал, не припомнишь. Сколько раз ты уходил из моих рук! Если бы эта дурацкая фотография досталась мне десять лет назад! Ты был бы уже давно мертв, и всем было бы хорошо!

— Чушь несешь! — фыркнул я.

— Моя оплошность, что я принял тебя за сынка Макара! — взревел внезапно Назур. — Молод я был тогда, горяч, не смотрел на мусор у себя под ногами. А мог бы уже тогда растоптать! Раздавить! А ведь донесли мне потом, что приемный сын был у мужика…

Назур внезапно сбавил тон и сказал уже спокойно:

— Ну, я с ним поквитался потом, да лет столько минуло, он так и не признался, куда тебя дел. Кричал все, что ты умер от воспаления легких какой-то зимой. Господи, решил бы я тогда проверить, и проблема давно была бы уже решена.

— Ты и вправду считаешь, что у этой проблемы существует решение? — я приглушенно засмеялся, глядя на хмурое выражение его лица. — Если ты придерживаешься такого мнения, то ты еще и дурак, Назур!

— Не своевольничай, паршивец! — Шура ткнул меня в бок, благо в здоровый.

— Не надо, Шура, — осадил своего защитника Назур. — Он еще все узнает и о себе и о нас. И многое нам расскажет. Я тебе его отдам чуть позже, и ты все для меня вызнаешь!

— Да нет никакого оружия, дурья твоя башка! И не было! — продолжал веселиться я. И вот тут Назур не выдержал:

— Будь добр, Шура, угомони нашего друга, а то он мою девочку разбудит. Зачем ей лишние стрессы?

Шура с готовностью ударил меня в солнечное сплетение. Я согнулся пополам, пытаясь вздохнуть, мысли помутились.

— И впредь, — назидательно сказал полковник, — говори со мной тихо и спокойно. — Жить тебе осталось совсем не долго, так что не трать понапрасну эмоции и чужое время. Я слышу и понимаю каждое твое слово. Я прекрасно знаю, чего ты добиваешься. Чего может добиваться крыса, ныкавшаяся всю жизнь по чужим норам? Ты живешь не своей жизнью. Ты набрал уйму долгов. Твоя жизнь оплачена кровью, залита ею до самой шеи…

Назур снова пригубил свой дьявольский бокал.

— Выпивая кровь своего врага, мы становимся сильнее, — озвучил он видимо свои мысли. — Что же, Дима Нелюдь, пришла пора платить по всем счетам. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как очистить Припять от призраков и тогда я убью тебя быстро и… по возможности безболезненно…

— Папуля, что стряслось? — из шатра вышла заспанная девушка. Ноги у меня подкосились, и я непременно бы упал, не держи меня Шура. Медленно, щурясь в ярком свете костров, к столу подошла Вовка, взяла со стола гроздь винограда и, сунув ягоду в рот, уставилась на меня. Ее лицо закаменело. Руки слегка задрожали, веточка черных ягод упала на траву к ее ногам.

Рыжие волосы со сна растрепались по плечам. Она была вся такая чудесная, в розовом спортивном костюмчике, с золотыми сережками в ушках и колечками на пальцах. Ухоженная и домашняя. Обретшая спокойную и размеренную жизнь.

Папа?

Боже! За что же мне это?

Я хотел ее спросить, что она здесь делает, но я молчал.

Я хотел спросить, куда она дела данные мною деньги, но я молчал.

Я хотел спросить, почему она предпочла всем врага, убившего всю мою семью, но я молчал.

Я хотел спросить, как так вышло, что она зовет отцом совершенно чужого человека, но я молчал.

У меня не было слов, чтобы сказать все это. У меня не было мыслей. У меня не было языка. Моя жизнь была расколота на сотни тысяч осколков. У меня ничего не осталось. Все добро, которое я творил, было ни чем по сравнению с тем, что я сделал для Вовки. С тем, что я думал, что сделал…

А оказалось, все не так. Вот они, мечты об учебе, о том, чтобы уехать из проклятого приведениями и людьми края. Она по-прежнему здесь…

— Я поймал Вора, — отвечая на вопрос приемной дочери, заговорил Назур, — который прикарманил и считает своей собственностью нечто ценное, что способно спасти тысячи жизней. Он лишил всех этих людей, — полковник повел рукой вокруг, указывая на свою охрану, — счастливой жизни. И не только их. Многих, многих других. Иди спать, доченька, все будет хорошо.

— Вора? — тихо переспросила Вовка и на глаза ее навернулись слезы, я видел, как они заблестели влагой в свете костров. — Это же Дима!

Да, Дима! — хотел крикнуть я. Мне столько всего ей хотелось сказать, в столиком обвинить. Потому я не открыл рта.

— Лесичка, ты знаешь его, — сказал мягко Назур. — Понимаю, вы росли вместе, но жизнь корежит людей, а он был гнилым с самого начала. Он нехороший человек, Лесичка. Он украл у простых людей счастье лишь для того, чтобы прославиться. Разве после этого он заслуживает пощады или жалости? Но ты не волнуйся за этого подонка. Я знаю, что он твой названый брат, я знаю, как вы дружили в детстве. Потому я не причиню ему вреда. Пусть только расскажет, где спрятал украденное и я отпущу его. Пусть идет, если совесть ему позволит. А ты отправляйся спать, доченька, не волнуйся.

Она смотрела на меня как на предателя. Она поверила не нашей дружбе, не нашему прошлому. Она поверила некому полковнику, который каким-то удивительным образом стал значить для нее чуть ли не больше, чем умерший отец Макар. Мне было больно смотреть на нее, и я отвел взгляд, но заметил, как она едва заметно покачала головой и вдруг громко и твердо сказала:

— Нет, папочка, делай с ним все то, чего он заслуживает и то, что потребуется. Пусть он отдаст людям счастье.

Она резко повернулась и бросилась обратно в палатку, а мне чудился в воздухе алый огненный след от колыхания ее рыжих волос.

* * *

— Как от тебя воняет!

— Будь добр, сними с меня наручники, Шура.

— Ха, размечтался. Стас, принеси мне жаровню с углями. И этот, штырь Грини, который он зовет своей тростью.

— Может, лучше взять монтировку, Шура? Гриня тебе это не простит…

— Да достал он меня, понял? Неси его хрень, пусть потом побесится, мне нравится, когда он дуется и размахивает кулаками.

— Шура, лучше дай мне попить, зачем тебе нужна жаровня?

— Заткнись,

— Заткнись, Нелюдь! Достал. Я тебе еще дам шанс высказаться, но все в свое время…

Шура привязал меня к дереву под наскоро сооруженным навесом из брезента. На улице накрапывал дождь. Внезапно поднялся ветер и ледяными ударами хлестал меня по щекам, заставляя все яснее осознавать, во что я влип.

Никакого шанса на победу. Сплошные поражения во всем. Внутри пустота и мое падение еще не завершилось. Но надо взять себя в руки и попытаться убедить Шуру отпустить меня. Внушение. Но я сильно ослаб.

Вернулся Стас с железным ящиком. На руках у него были рукавицы, чтобы не обжечься, подмышкой он сжимал железный прут.

— Но смотри, — сказал Стас Шуре, — я не имею к краже Грининой трости никакого отношения.

— Да что вы возитесь, в самом деле! — возмутился я. — Все расскажу, хотите?

— Конечно, я слушаю тебя, — с легким разочарованием на лице повернулся ко мне Шура. Он явно рассчитывал на большое удовольствие от издевательств надо мной. Как не прискорбно, но он правильно рассчитывает…

— А вот тебе правда: если мой отец что-то сказал про оружие — он солгал. Я ничего об этом не знал до недавнего времени. У меня убили сначала отца, потом деда. Меня спрятали, но я не понимал почему. И вот я здесь. И нет никакого оружия!

— Ой, убедил, — Стас закатил глаза к небу и повернулся на каблуках. — Убеди теперь Шуру и можешь быть свободен.

Шура с довольной ухмылкой сунул штырь в угли и пошевелил им там так, что над жаровней поднялся сноп искры.

— Спокойной ночи, Стас, — сказал вслед удаляющемуся приятелю, Шура.

— Уснешь теперь, — услышал я его тихий ответ, — вопли всех перебудят.

— Я постараюсь потише, чтобы не разбудить дочурку Шефа. Да и довольно далеко мы от лагеря. Ты ведь не будешь очень громко кричать, Нелюдь? Я слышал, ты просто монстр. Мы это обязательно проверим.

Он подошел ко мне и срезал бинт. Перетянувший мне живот.

— Ранку надо прижечь, — ласково сказал мне Шура. — А то будет бо-бо.

— Сними с меня наручники и дай воды, — медленно проговорил я, вбивая каждое слово в сознание своего мучителя. Мужчина замер в нерешительности, а потом вяло улыбнулся.

— Изя, Коля, идите сюда, а то мне очень скучно с нашим новым другом.

На зов под тент тут же зашли двое охранников.

— Что, неуютно? — Хмыкнул один из них. — Нелюдя все боятся, не дрейфь.

— Да не боюсь я его, — отмахнулся Шура, оживая, и достал из углей штифт, край которого раскалился до вялого красноватого свечения. — Просто как-то … короче, покурите, ребята…

* * *

Внезапно все кончилось. Шура смешно хрюкнул и выронил железную трость. Я с трудом поднял голову. Сознание плавало в мути боли, слова мешались с мыслями.

Шура прижег мне рану в боку, приговаривая:

— Говори, падла, где оружие!

Ну что я мог ему сказать? Конечно, я раскололся, не дурак, чтобы зазря боль терпеть, тем более, был бы смысл, а так… В Припяти, говорю. А он мне: какое оно, что это.

Тут думать надо было, фантазию подогнать, а я уже не мог. И Шура стал тыкать в меня этим прутом.

Но теперь все закончилось. Я смотрел в лица людей и не узнавал их.

— Все, Нелюдь, — говорил мне пожилой, сухощавый мужчина, на лице которого жесткими жгутами пролегли мышцы. — Сейчас мы тебя отсюда вытащим.

Второй человек, значительно моложе, с большими клещами вынырнул из темноты справа. Сейчас мне будут что-то отрезать, — подумал я вяло, но человек перекусил цепь наручников и поддержал меня, когда я вознамерился упасть.

— А ну, — сказал он мне, — я сам тебя убью. Ишь чего, легкой смерти захотел?…

— Верди? — наконец узнал я.

— И Саркисов, все верно подметил, душа глазастая!

Наемник потрепал меня по голове.

— Давайте, тихо к машине, она за этим полем, тут от силы пол километра.

— Не дойду, — сообщил я.

— Дойдешь, Нелюдь, куда ты нахрен денешься с подводной лодке, — фыркнул Верди. — Смотри, не позорься, или я тебя на руках понесу.

— О, — пробормотал я, — это было бы неплохо…

— На, — Саркисов приложил к моим губа флягу. — Пей быстро и пошли.

Я сделал сразу три больших глотка, прекрасно зная, что там будет.

— У, как присосался, — засмеялся Верди, а Саркисов отнял у меня флягу. — Все. Хватит. Теперь пошли. И старайся вести себя тихо. Мы перебили тут охрану, но вдруг кто появится.

Как не странно, выбрались мы без приключений, только встретили одного мужика, да и тот нас не заметил — пошел мимо отливать в кусты. Сарки его и трогать не стал; мы подождали, пока он пройдет, и заторопились дальше. Через четверть часа Верди уже усадил меня, совершенно пьяного, на переднее сидение машины и сам сел за руль.

Глава 10

Я сбежал от них. Две взрослые няньки достали меня до самых печенок. Хотели везти обратно в город к доктору и ну никак не хотели подкинуть меня до деревни, где мы в последний раз виделись с Лысым. Хотя я, наверное, слишком сильно помутился рассудком. Мне все казалось, что Лысый сдержит свое обещание и навредит Вовке. Я почему-то совсем забыл, где и с кем находится моя подруга детства.

К ночи я оклемался, обнаружив себя за рулем машины. С трудом мне удалось вспомнить, что я выгнал наемников из машины внушением и сам сел за руль. Теперь машина стояла в темноте, двигатель молчал.

Я медленно открыл дверь и выбрался на свежий воздух, придерживая раненный бок, перевязанный Саркисовым. Ко всему привыкаешь, но как же это неприятно — дырка в боку. И этот постоянный, тяжелый запах крови, алкоголя и каких-то медикаментов. Самого от себя тошнит. Помыться бы, да где уж там?!

Нужно понять, что мне теперь делать, куда идти и чего добиваться. Я зря не остался с друзьями, жаль, что друзья не смогли противиться моим приказам. Порою я сам себя пугаю, но это чувство быстро проходит. Как и сейчас.

Я с кряхтением достал с заднего сидения початую бутылку коньяка, из которой Саркисов промывал мне рану, и сделал большой глоток. Не стоит сейчас трезветь до конца. Сейчас я приму глупое решение и не хочу, чтобы разум слишком громко вопил.

Да, нужно еще выпить.

Ночной ветер налетел, зашептал что-то в ухо, но я не понял его слов. Как жалко, что я не могу его понять. Почему то я знаю, что когда был маленьким, понимал его язык. Я понимал, что говорит трава и на что намекает лающий пес. Теперь — нет.

Я сделал еще один глоток и закинул голову, вглядываясь в затянутое облаками небо. Ни одна звезда не пристыдила меня своим взглядом. Вот теперь можно, теперь мир кажется мне совершенно другим и я готов. Умереть.

Что у меня осталось?

Ничего!

Вернуться в город равносильно самоубийству. Во-первых, Назур. Этот матерый лев своего не упустит, он слишком долго ждал и слишком многое отдал. Меня найдут и очень скоро. Впрочем, не известно, кто будет первым. Наверняка Верди и Саркисов на меня в обиде. Я их и не виню — мой поступок дружеским не назовешь. Я бросил двоих наемников где-то посреди поля. С одной стороны им, конечно, не привыкать топтать нашу землю ботинками, с другой стороны они наверняка захотят выказать мне свое недовольство. И как же я мог забыть о гражданине Лысенко, который тоже мечтает завладеть моей персоной и подвластным лишь мне оружием против призраков.

Надоело не понимать. Надоела неизвестность. Я устал не знать все то, что с детства вдалбливают в других.

Пора найти это оружие.

Никогда не ходи в Припять, внук.

Имей свою голову на плечах.

И, о чудо! Вот она, моя голова на моих плечах. Такая замечательная пьяная голова! Просто чудо. И она подсказывает мне, что делать. Вперед! К неизведанному.

И я уже не помню того, что произошло. Почти. Не помню, как пришла ко мне Вовка перед тем, как явились Шура и Стас с углями. Не помню, как она смотрела на меня глазами, полными слез и разочарования. Как повторяла один и тот же вопрос:

— Как ты мог? Как ты мог?

Потом она так много всего сказала! О, Боже! Я мечтал бы это забыть, но помнил. Сколько бы я не выпил, ее слова не ушли бы из моей головы.

Она так меня любила! Она считала меня за брата, а я ни разу не поинтересовался, как у нее дела. Случайная встреча в Малаховке — не в счет.

Она говорила о своей жизни, о смерти отца и матери. О том, что она просто не могла уехать, не похоронив их по-человечески. Теперь я доподлинно знал, куда ушли деньги, занятые мною у Лысого. Они ушли на оплату похорон и на поминки. И денег оказалось так мало, ведь помянуть ее родителей собралась вся деревня. Поминала она их три дня. И потом еще на сорок дней. Все как положено.

Она говорила, что я предал ее. Что это из-за меня она все еще здесь. Что единственный хороший человек, повстречавшийся ей на пути, это полковник, который вытащил девушку из выгребной ямы жизни. А я! Я забыл своего лучшего друга детства, я плюнул ей в душу и теперь оказался еще и вором.

Она не дала мне сказать ни слова, и я покорно выслушал все, что она хотела мне сказать. А когда Вовка уходила, я прошептал ей в спину, зная, что она не поймет; зная, что не услышит:

— Спокойных снов, Вовка, ты так похорошела…

Я подъехал к Припяти на рассвете. С дороги у самого горизонта я видел стоящую призрачной громадой Чернобыльскую атомную электростанцию. Ее серые в сумерках утра трубы невозможно было спутать ни с чем. На фоне светлеющего неба они казались величественными колоннами, вонзавшимися в низкие облака. Сколько боли она принесла, сколько горя?! Что-то есть зловещее в этом пейзаже, но тут уж ничего не поделаешь.

Город словно заколдованный стоял передо мной. Я не мог оторвать от него взгляда. Место, где сошлись все дороги, все нити моей судьбы. Место, откуда все началось. Моя жизнь не может здесь закончиться. Этот город породил меня, он был мне родным, я помню его теплым и приветливым. Где-то там, среди деревьев был мой дом…

Дом.

Теперь я смотрел на него с небольшого возвышения и думал, что город совсем не изменился. Может быть, в том было виновато опьянение, может быть — усталость или то, что еще не до конца рассвело. Но дома казались целыми, чудилось, что вот-вот по дорогам поедут машины, что выйдут на тротуары люди, а в окнах загорится свет. Но Припять молчала, и не ожила даже кода первый луч солнца пробил облака. А чего я хотел? Чуда?

Понимая, что стоять так можно целую вечность, я сел за руль и без боязни поехал по дороге, обсаженной высокими тополями. Эти деревья прекрасно помнили руки и заботу посадивших их людей, но на стволах не осталось ни следа побелки, избавляющей кору от парши. Теперь все было другое, чужое, остывшее, охладевшее к людям.

Вот и окраины — первые дома. И все иллюзии рушатся в пыль, и я уже понимаю, что жестоко ошибся. Это не город моего детства. В нем не осталось ничего от людей. Только след цивилизации, безвозвратно сгинувшей много веков назад.

Я ехал между пустынными домами, и мне становилось все более жутко от живущей здесь Пустоты. Она была полноправной хозяйкой всех этих уютных когда-то квартир, темных подвалов и тихих двориков. Это она пожрала стекла в окнах, разбив их на осколки, как разбила катастрофа жизни людей.

Я остановил машину на перекрестке и торопливо выбрался на растрескавшийся асфальт. Меня в который уже раз за ночь вырвало. Виной тому были и ранение, и то количество алкоголя, которое я выпил. При этом меня мучила страшная жажда, и я был вынужден снова сделать глоток коньяка, от которого мне стало еще хуже.

Утерев рукавом потрескавшиеся губы, морщась от боли, я вернулся в машину. На панели тревожно замигала лампочка — бензин почти кончился. И как я раньше не замечал?

Все пустое. Вряд ли мне придется ехать назад, так чего я расстраиваюсь?

Где-то здесь должен быть мой дом. Надо только немного пройтись, немного поискать.

Я прошел чуть вперед по заброшенной улице, пугаясь звука собственных шагов. Разруха потрясала. Все железо проржавело, что-то искорежило его, превращая в погнутые уродливые обломки. Брошенные машины светились, наполненные до самых краев радиацией. Я знал, что когда-то их стали вывозить отсюда, рискуя собственной жизнью перегонять на большие расстояния и там продавать. Те, кто промышлял подобным бизнесом, быстро погибли, недооценив опасность радиации; власти Украины тоже вовремя подсуетились и этот страшный бизнес прикрыли. Но мародеры не оставили свою умершую жертву, из Припяти выволокли все, что только смогли. Теперь люди были здесь чужими, шаги порождали эхо, долго живущее между домами. Это эхо могло вернуться через минуту, нагнав на чужака страху, а могло самопроизвольно потеряться, так и не отозвавшись.

Солнце поднималось все выше, заливая город приятным теплом. Я уверенно прошел по старой, замусоренной аллее, свернул в кишку между двумя домами и замер, не в силах идти дальше.

Этот двор я узнал. Вон там, в пожухлой с зимы густой траве, поднявшейся в человеческий рост, должна быть песочница. А вот эти черные обломки — все что осталось от скамейки, уютно прильнувшей к высокой березе. А где же дерево? Его и след простыл. Странно.

И этот подъезд мне знаком. Я столько раз топал маленькими ножками по кажущимся бесконечными ступенями. И всегда говорил, что спущусь и поднимусь сам. Всегда отталкивал маму или выдирал ручонку из ладони отца, пыхтя, торопился вверх. Или, опасливо накренять вперед, бежал вниз.

Все это давно мертво.

Я давно мертв.

Решительно мотнув головой, я пересек двор и поднялся на четвертый этаж, стараясь ни о чем постороннем не думать, чтобы не накликать беды. На лестничной площадке ни одной закрытой двери. Все распахнуты, какие-то просто выломаны. На полу в коридорах мусор, желтые от времени бумаги, обломки пластмассы, шариковые ручки, резиновые игрушки, бигуди. Отголосок людей, потерявшееся эхо быта.

Я бездумно бродил по комнатам, не узнавая. Ни одно воспоминание не шевельнулось в моей душе. Комнаты все одинаковые, обои оторваны, поросли грибком, через выбитые стекла свободно заглядывает ветер. Запах пыли и запустения. Штукатурка, осыпавшаяся с потолка, неприятно похрустывает под ногами.

Где-то еще осталась мебель. Вот здесь на кухне сохранилась газовая плита, заляпанная чем-то, что, наверное, было когда-то убежавшей едой из кастрюли. А вот здесь в комнате сохранилась маленькая тумбочка с открытой дверцей. Что тут у нас?

Нагнувшись, я достал из шкафчика пачку бумаг, между ними прощупывались какие-то более плотные кусочки и я, тряхнув бумагами, выронил на пол несколько фотографий. Они упали на пыльный и грязный паркет картинкой вниз и я некоторое время не решался их поднять, не находя в себе мужества. Теперь я точно вспомнил, что эта та самая квартира. На этой тумбочке стоял большой телевизор «Рубин».

Наконец, опустившись на одно колено, так как нагнуться из-за боли в боку не было сил, я поднял фотокарточку и взглянул на нее. Я смотрел на свою семью. На черно-белую фотографию людей из прошлого. А в центре, между отцом и матерью, на руках у деда, я увидел себя в красной рубашке и глупых, зеленых колготках. Единственный из них, кто все еще был жив, единственный, кто сохранил свой цвет.

— Ты все-таки пришел, — прошелестел над ухом холодный и тревожный голос.

Я вздрогнул от неожиданности и, не отрывая глаз от фотографии, ответил:

— Я пришел за оружием, хочу избавить мир от этого кошмара.

Я знал, что призраки уже обступили меня, я чувствовал их присутствие и даже видел — они походили для моего внутреннего взора на странные серые тени.

— Прости, сын, но оружие, это ты.

Фотография выпала из ослабевших ладоней, скользнула на пол, вновь обретя свое место в пыли. Я словно во сне поднял глаза.

— Говорил тебе, внук, не поднимай глаз! — сказал дед, выступая вперед. — У тебя уже нет выбора. Ты уже умираешь.

— Он не выбрал бы ничего другого, — сказала мать.

Я лишь рассеяно улыбнулся, глядя вокруг. Я чувствовал, как из раны в боку, против всех законов, пропитав повязку, хлестала кровь и вместе с ней уходила моя жизнь, но что-то внутри отказывалось верить в смерть. Я был дома. Я был рядом со своей семьей.

— Мы бы с радостью ушли отсюда, — сказал мне отец. — Мертвым не место рядом с живыми, мы не должны мешать тем, кто еще жив. Но это выше наших сил. Мы сами создали для себя тюрьму и теперь не способны отсюда вырваться.

— Но почему? — я непонимающе оглядывал нереальные, припорошенные временем, но вовсе не уродливые лица своих родных.

— Потому что каждый из нас, покидая Припять, собирался вернуться обратно. Власти сказали нам — это не надолго. А вышло… сначала мы ждали, потом злились, потом мечтали. Наши мечты привели нас сюда. Они создали непреодолимый барьер, накрывший город.

— Вы сказали, что выход есть. Что я могу сделать?

— Мог, — отрезал дед. — Теперь ты уже мертв, хоть и не веришь в это. Надо было слушать старших!

Я медленно, с усилием перевел взгляд на свои руки. Казалось просто невозможным вырваться из-под пристальных взглядов призраков, но у меня получилось. Я смотрел на кровь, и ее яркость отрезвила меня.

— Мы не хотим убивать, но такова наша мертвая сущность, — сказала мягко мать. — Пока мы не растворились в потоках Вселенной, мы — дыхание смерти.

— На тебя была вся надежда, — печально сказал отец. — Если бы ты только не ошибся…

— Нет, — с отчаянием в голосе прошептал я. — Не было никакой ошибки. Оружие против призраков — я.

Я перестал слышать голоса, все звуки скрал гул крови в ушах. Совсем мало времени. Совсем мало сил. И очень, очень страшно. Когда-то, я умирал мальчишкой. Тогда я совсем не испытывал страха. Я был ребенком, и мои связи с реальным миром были куда более эфемерными, чем сейчас. Теперь перед лицом смерти я испытывал почти животный ужас.

Сдвинув с небольшого клочка пола мусор, я очертил на линолеуме небольшой круг. Испачканный в крови палец вывел неровную дугу. Ничего сложного, ничего мудреного. Круг — это целое, это мир. Осталось разбить его.

Помедлив, чувствуя, как становятся вялыми члены, я перечеркнул круг ломаной линией, напоминающей молнию, какую часто рисуют дети на своих рисунках. Все.

Я — оружие против призраков. Только я могу восстановить нарушенное равновесие. Я уверен, что если доживу, пойму, почему.

Сейчас надо только выжить.

Кровь остановилась. Гул в ушах медленно стихал и некая, сдавившая сердце сила, вдруг отступила. Мысли стремительно прояснялись и я пополз к выходу. Потом я как-то очутился на ногах и долго спускался по лестнице, мучительно цепляясь за ржавые перила, потом выбрался на улице и долго брел к машине. Устав, сел прямо на тротуар и увидел в конце улицы брошенную машину. Оказывается, мне выпадет случай вернуться. А бензин в баке почти на нуле. Какая жалость.

— Вот он! Я знал! — заорал кто-то и я, вздрогнув, повернулся на голос.

Лысый смешно бежал ко мне, я своей машиной перегородил дорогу и теперь оттуда торопился Лысенко, и кто-то еще стоял у джипа.

— Кыш, баловни! — зачем-то кричал Лысый, смешно переваливаясь из стороны в сторону. — Пошли прочь! Оставьте парня!

Я поднял голову, уже зная, что никого рядом нет. Небо раскалывалось на части. В яркости дневного солнца маслянисто-черная оболочка, невидимая для обычного глаза, треснула, распадаясь на части. Зрелище не для слабонервных. В какой-то момент мне показалось, что вот-вот на землю посыплются черные, ранящие страшнее пули, осколки. Но это был всего лишь обман зрения. На самом деле распадалась ни что иное, как энергетическая структура этого места.

Внезапно воздух вокруг словно пропитался мерцающим серебром, тончайшие кристаллы вспыхивали и гасли, означая рождение и разрушение, высвобождая энергию.

— Девочек … жалко, — пробормотал запыхавшийся Лысый, грузно плюхнувшись рядом со мной на холодный асфальт. — Но все же призракам не гоже пугать живых. Мертвые должны уходить в другие миры.

— Ты знал, — я смотрел на Лысенко и думал, что все это время был слеп. У старого коммерсанта на голове не было ни одного волоса, но он умело наводил морок на глаза тех, кто был рядом. Ах ты, старый козел, ах ты, побитая временем шельма! Да тебе уже лет шестьдесят, не меньше, а все кричали — молодой, преуспевающий!

— Да знал конечно, — махнул рукой Лысый, не замечая моего пристального взгляда. — Отца твоего знал, деда видел пару раз, сам советовал ему, как лучше тебя спрятать, мальчишку несмышленого. Вот тока не знал я, что все так сложится!

Внезапно слева раздался оглушительный треск, скрежет, что-то ломалось, рушилось. Мне показалось, что вот сейчас закачаются дома вокруг и сложатся, как карточные домики.

— Хозяева ушли, — видя мой испуганный вид, засмеялся Лысый. — Что-то теперь развалится, многое ведь их стараниями держалось…

— Люди вернутся — все поправят, — философски заметил я. — Теперь это не проклятая земля.

— Кто знает, — загадочно намекнул Лысый. — Дальше непонятно, ведь что-то странное творится, не замечаешь?

Я пожал плечами. Слишком устал и, если честно, ничего толком не понимал.

Глава 11. Рождение зоны

Что-то произошло нехорошее. Всю ночь небо рвали белые, мертвенные вспышки. Потом вроде все успокоилось, но необычайно тяжело было на душе. На следующее утро в официальных новостях была настоящая каша. Все СМИ кричали, будто стряслась неизвестная, жуткая катастрофа на Украине. Будто над атомной станцией был зафиксирован небывалый выброс энергии.

Говорили про второй взрыв. Говорили про недопустимый уровень радиации.

Направили несколько групп ученых, мобилизовали вооруженные силы. Намекали на несчастный случай, потом снова кричали об атаке с воздуха США, которые решили испробовать на Украине свое новое секретное ядерно-химико-биологическое оружие, потом вспомнили о диверсии со стороны России. Никто ничего не понимал и предлагал свою собственную версию событий.

Я медленно поправлялся, глядя на весь этот бедлам. С экрана телемонитора я узнал о том, что в срочном порядке был восстановлен на должности полковник Назур, быстренько получивший звание генерала, так как высшего состава катастрофически не хватало, так же как и простых солдат. Что группы, посланные на проведение исследований, так и не вернулись. Что на территории, охватившей АЭС многокилометровым кольцом более не работают никакие устройства связи. Что получить снимок этой местности со спутника также не удается, потому что над этой территорией установились свои собственные, странные, как говорят учены — аномальные — погодные условия. Там всегда хмуро и часто идет дождь, под который лучше не попадать, если ты хочешь быть здоровым мужиком.

Вскоре площадь вокруг станции стали называть дьявольской зоной, потому что все, вошедшее на ее территорию, никогда не возвращалось обратно. Репортеры рвались к станции, и пришлось организовать на почтительном расстоянии от нее кордоны, обтянуть огромный участок земли колючей проволокой.

А вскоре людям пришлось познакомиться и с первым ее обитателем — на кордон выскочила озверевшая, черная собака, размером с крепкого теленка. Собака эта напугала блокпост до полусмерти, задрала двоих зазевавшихся солдат и канула обратно в зону, утащив с собой один из трупов. Тут стало совсем не до шуток. Зону оцепили по периметру по всем правилам, сделали несколько зон, заминировали пространство между ними, закрыли все подходы, отгораживая себя от ужасного и неизведанного чудовища.

Мы с Лысым смотрели на происходящее с жутким пониманием, но предпочитали молчать об этом, старались не встречаться взглядами, боясь увидеть в глазах друг-друга обвинение. Если мы и разговаривали, то глядя в сторону, делая вид, что нас и нет рядом.

— Ты смотрел в глаза призракам, и смог выжить?

— Угу.

— Но как тебе это удалось?

— Они не хотели меня убивать, а я, видимо, уже сдружился со смертью, вот она меня и пощадила.

— Чушь несешь.

— А что ты хочешь от меня услышать, я не понимаю?! У меня нет секретов, тайное оружие — я. Теперь мое дело выполнено, оставь меня в покое. Лично я ненавижу себя за то, что поддался вашим дурацким провокациям!

— Разве ты не хочешь понять?

— А у тебя есть ответы на все?

— Не злись. У меня есть на многое ответы.

— Тогда скажи мне, как ты выжил сам, как приручил двух призраков?

— Непростой вопрос, — Лысый задумался, вглядываясь в темноту за окном, нарушаемую редкими всполохами со стороны станции. — Скажем так, я продал им свою душу.

— Закурить есть? — справился я.

— Ду сказал, тебе курить нельзя в связи с ранением, — отрезал Лысенко.

— Врешь ты все, — буркнул я, шаря по тумбочке в поисках сигарет. — У меня же не легкое прострелено, чтобы мне курить нельзя было.

— Ну-ну, — фыркнул Лысый. — Дальше слушать будешь?

— Ах, ты даже сможешь мне объяснить значение продажи души? — с нескрываемым сарказмом засмеялся я.

— А то, — не отреагировал на укол хозяин дома. — Так вот, я обещал им свободу в обмен на свою жизненную силу, по сути дела это я дал им жизнь.

— Так при чем тут душа? — я, наконец, нашел сигареты и закурил.

— А при том, что свое отдал, часть себя.

— Что ты знаешь о моих родителях? — резко сменил я тему.

— Хо! — воскликнул Лысый. — Твой папашка был тот еще дурак, чокнутый! — он постучал костяшками пальцев по лбу. — Отличный мужик, хороший товарищ, но много пил, страсть как любил надраться в баре. Болтливым становился до жути. Вот и ляпнул про тебя. Мол, у него есть инструмент, способный все изменить. В общем, эта болтливость его и сгубила. А мать у тебя была хороша девка, нравилась мне безумно, даже увиливал за ней, да твой отец быстро меня отвадил! Говорят, убили ее призраки, дед твой говорил, она тоже смогла заглянуть им в глаза…

В общем, так. Кстати, чтобы ты знал, когда Нозур узнал, что Макар скрывал тебя столь долгое время, он не задумываясь убил его. И дочурку его себе прикарманил, своих-то детей нет, станция сделала его бесплодным, так как он командовал разбором завалов на крыше реактора и пару раз был вынужден приблизиться к блоку. Как еще не помер, мерзкий прыщ, ума не приложу. Видать старшему командному составу даже радиация не особенно вредит.

Вот такая вот у нас вышла история, — вздохнул под конец Лысый.

— Что же получается, — снова сменил я тему. — Одной моей крови оказалось достаточно, чтобы … освободить…

Слова застряли у меня в горле, но Лысый и так все понял.

— Э нет, Дима, — протянул он. — Не кровь нужна была. Нужен был перевес смерти. Ведь даже жизнь слабеет, когда смерть теряет свои пути и утрачивает права.

— Но ведь я не умер!

— Только тот, кто знает секрет возвращения жизни, имеет смерть, перед которой рухнут любые границы, — тих и зловеще сказал хозяин дома. — Ты приносил себя в жертву столь часто, что цена за твою жизнь выросла неимоверно. Я не даром согласился, что ты Нелюдь. Ты и вправду другой.

— Все хотел тебя попросить, — безразлично начал я, — ты не дашь мне денег в долг?

— А теперь тебе зачем? — подозрительно уточнил Лысый. — Хочешь выкупить у Назура свою подружку?

Я отрицательно покачал головой:

— Хочу дом построить себе. Другой, не такой как у тебя, свой, собственный. И позвать туда тех детей, спасенных мною от радиации. И мать их, не хочу, чтобы она плакала.

— Во, дурак, — усмехнулся Лысый. — Тут такое творится, а ты о чужаках думаешь. Выгонят тебе потом из собственного дома и будешь шляться бомжем бездомным.

— О себе я думаю, Лысый, о себе, я устал один. Не могу больше! А то, что теперь происходит у станции — вы сами во всем виноваты. Я говорил вам, что мне нельзя ходить туда, а вы все меня туда тащили. Силой. Теперь расхлебывайте!

— Ошибаешься. Мы еще нахлебаемся беды, все, даже те, кто сейчас в страхе бежит прочь. Этот кошмар всех затронет.

— И откуда ты знаешь? — тоскливо спросил я.

— На душе скверно, — ответил на мой вопрос хозяин дома и я внезапно подумал, что разделяю это его чувство и понимаю смысл его слов. Только еще не хочу в это верить.

— Ну, так что, Лысенко, дашь мне денежку?

— Дам, дам! И полбу тебе дам, Нелюдь! И под зад! Выздоравливай, пока еще не началось самое страшное.

Ночь опять разорвала белесая вспышка, и дом едва заметно вздрогнул. Сознание поплыло, и я слышал, как Лысый внезапно упал с кровати на пол.

— Что за черт? — прохрипел я, вслушиваясь в истеричный, полный ужаса лай двух алабаев, беснующихся за стенами дома на цепях. Собаки испытывали истинный страх, и я был полностью с ними солидарен.

— Не знаю, — сипя, Лысый поднялся с пола. — Но это уже второй раз с тех пор, как мы выпустили призраков. Словно волна проходит, как будто неконтролируемый выброс энергии…

Сидя в доме Лысого за много километров от ЧАС мы еще не знали, что это именно так и будет называться: Выброс. Не знали мы и того, насколько опасны будут эти выбросы и к чему они приведут. Мы не знали, что зона уже родилась и теперь вдыхала наш воздух, принюхивалась, привыкая. Она уже раскинула свои щупальца и была готова порождать чудовищ.

Не знали мы и о секретных исследованиях, проводимых в зоне. Не знали о том, сколько людей погибло в первые несколько месяцев, пытаясь разобраться в происходящем. И только когда вернулся из зоны Саркисов, весь ободранный, обожженный, не досчитавшийся на левой руке трех пальцев, засунутых по неосмотрительности в студень, только тогда нам кое-что стало известно.

Оклемавшийся Саркисов начал свой невеселый рассказ с того, как он ночью преодолевал кордоны и минные поля, и мы слушали его, затаив дыхание и мотая на ус. Потом он поведал нам про страшные аномалии, одна смертоноснее другой, которые спонтанно возникают на территории зоны, рассказал о том, что если там быть внимательным, то почти всех аномалий можно избежать. Если знаешь, конечно, чего ожидать. Я верил каждому его слову, дивясь тем, насколько постарел и осунулся наемник, пробывший в зоне всего-то два дня. А ведь он был отменным следопытом и натренированным бойцом.

Потом он рассказывал про уродливые порождения зоны, про мутантов, в которых превратились звери и люди, и от этих рассказов кровь стыла у нас в жилах. А белые вспышки молний все рвали небо на горизонте в стороне ЧАС.

Это была первая, скудная информация о том, что на самом деле представляет из себя зона. Я ловил каждую деталь, заставляя Лысого отыскивать все новых и новых информаторов. Чтобы уничтожить врага, нужно знать его, нужно понимать.

Вскоре развелось много ходоков в зону. В основном незаконных, конечно, потому что доступ туда был закрыт. Не смотря на все опасности, которые таила в себе зона, некоторые сумасшедшие личности специально пробирались в зону, создавали там различные группировки. Ходоков по зоне стали называть Сталкерами. Это был титул — не каждый мог заставить себя сделать в зоне, нашпигованной смертью, хоть шаг. Но жажда понимания и, в больше степени, жажда наживы гнали в зону все новых людей. Редкие артефакты, обладающие полезными, а иногда и уникальными свойствами, по началу вообще были бесценный. Заманенные девизом — разбогатей с одной ходки — люди шли, резали колючку, пробирались по минным полям и гибли, гибли, привлеченные сияющей, но смертоносной звездой. Выживали лишь единицы.

Поползли легенды о монолите — неком чудесном творении зоны, способном выполнить любое желание того, кто найдет его. И вот тогда я понял, как уничтожить зону. Надой дойти до монолита и потребовать, чтобы ничего этого не было, чтобы зона исчезла, никогда не появляясь.

Я знал, что когда-нибудь дойду до Монолита. Я не знал одного — к чему приведет мое сердечное желание вернуть всем людям счастье.

Эпилог. Возвращение

Я долго стоял за покосившимся, покрытым мхом забором, наблюдая за тем, как беспечно играют дети во дворе. Мальчик пытался запустить воздушного змея, но ветра почти не было, и забава не ладилась, но брат с сестрой не унывали. Мальчик разбегался, швыряя змея, а девчушка бежала подбирать, когда он ложился на траву.

Они не замечали меня и испытывали искренний восторг от своей игры. Я все не решался войти внутрь, боясь спугнуть детское счастье, залитое пронзительными солнечными лучами.

Но внезапно на крыльце зашевелилась копна рыжей шерсти, подняла голову и повела черным, потрескавшимся от возраста носом. Учуяв знакомый запах, пес резво, будто щенок, вскочил, словно ему на плечи не давили долгие годы собачьей жизни. Виляя облезлым хвостом, он бросился ко мне со всех ног. А я бросился к нему на встречу…

Он был настолько стар, что его собачье сердце не выдержало нечаянной радости. Он умер тем же вечером: ушел тихо и спокойно, улегшись, как бывало раньше, у моих ног. Хозяйка рассказала, что все два месяца, которых меня не было, он жил у нее, никуда не отлучаясь. Единственное, чем она могла отблагодарить своего спасителя — это выходить избитого до полусмерти старого пса.

Катя не знала, жив ли я, но с удивлением наблюдала, как каждый вечер, стоило только солнцу опуститься к горизонту, пес поднимался и уходил. Он сидел на дороге и смотрел в том направлении, куда уволокли меня люди Лысого, словно ожидал чего-то. Моего возвращения.

Я, безусловно, мог бы продлить ему жизнь, но Лис уже достиг того, чего желал и я, глядя в преданные глаза друга, беспрепятственно отпустил его.

Мы похоронили пса под старой липой и прежде, чем уйти с могилы, я тихо сказал ему:

Спасибо, что дождался меня, друг.

Content

Евгения Федорова
Призраки Припяти

Часть 1

Глава 1

Глава 2. Настоящее

Глава 3. Шаги к будущему

Глава 4. Сквозь прошлое

Часть 2

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11. Рождение зоны

Эпилог. Возвращение