Элена Ферранте

МОЯ ГЕНИАЛЬНАЯ ПОДРУГА

Детство, отрочество

Господь:

Тогда явись ко мне без колебанья!

К таким, как ты, вражды не ведал я…

Хитрец, среди всех духов отрицанья Ты меньше всех был в тягость для меня.

Слаб человек; покорствуя уделу,

Он рад искать покоя, — потому

Дам беспокойного я спутника ему:

Как бес, дразня его, пусть возбуждает к делу!

И. В. Гёте. Фауст[1]

Действующие лица

Семья сапожника Черулло

Фернандо Черулло, сапожник

Нунция Черулло, мать Лилы

Рафаэлла Черулло; для всех — Лина, Лила — только для Элены

Рино Черулло, старший брат Лилы, тоже сапожник

Рино — один из сыновей Лилы

Другие дети

Семья швейцара Греко

Отец, швейцар в муниципалитете

Мать, домохозяйка

Элена Греко, она же Ленучча или Лену́, старшая дочь

Младшие дети — Пеппе, Джанни и Элиза

Семья Карраччи (дона Акилле)

Дон Акилле Карраччи, людоед из сказок

Мария Карраччи, жена дона Акилле

Стефано Карраччи, сын дона Акилле, колбасник в семейной лавке

Младшие дети — Пинучча и Альфонсо

Семья столяра Пелузо

Альфредо Пелузо, столяр

Джузеппина Пелузо, жена Альфредо

Паскуале Пелузо, старший сын, каменщик

Кармела Пелузо, она же Кармен, сестра Паскуале, продавщица в галантерее

Другие дети

Семья сумасшедшей вдовы Капуччо

Мелина, родственница матери Лилы, сумасшедшая вдова

Муж Мелины, при жизни — грузчик на овощном рынке

Ада Капуччо, дочь Мелины

Антонио Капуччо, ее брат, механик

Другие дети

Семья железнодорожника-поэта Сарраторе

Донато Сарраторе, контролер

Лидия Сарраторе, жена Донато

Нино Сарраторе, старший сын

Мариза Сарраторе, старшая дочь

Младшие дети — Пино, Клелия и Чиро

Семья торговца фруктами Сканно

Никола Сканно, торговец фруктами

Ассунта Сканно, жена Николы

Энцо Сканно, сын Николы и Ассунты, тоже торговец фруктами

Другие дети

Семья владельца бара-кондитерской «Солара»

Сильвио Солара, хозяин бара-кондитерской

Мануэла Солара, жена Сильвио

Марчелло и Микеле, сыновья Сильвио и Мануэлы

Семья кондитера Спаньюоло

Синьор Спаньюоло, кондитер у Солары

Роза Спаньюоло, жена кондитера

Джильола Спаньюоло, их дочь

Другие дети

Джино, сын аптекаря

Учителя

Ферраро, учитель и библиотекарь

Оливьеро, учительница

Джераче, преподаватель гимназии

Галиани, преподавательница лицея

Нелла Инкардо, двоюродная сестра учительницы Оливьеро, родом с Искьи

ПРОЛОГ

Заметая следы

1

Сегодня утром мне позвонил Рино. Я подумала, что ему опять нужны деньги, и уже приготовилась отказать. Но он звонил по другому поводу: его мать пропала.

— Когда?

— Две недели назад.

— И ты звонишь мне только сейчас?

Наверное, в моем голосе ему послышалась неприязнь, хотя в нем не было ни раздражения, ни возмущения, — лишь нотка сарказма. Он попытался оправдаться, но как-то неуверенно, смущенно, переходя с диалекта на итальянский и обратно. Сказал, будто решил, что мать, как обычно, гуляет по Неаполю.

— И ночью тоже?

— Ты же ее знаешь.

— Знаю, но две недели — это, по-твоему, нормально?

— Да. Ты давно ее не видела. Ей стало хуже: она почти не спит, то приходит, то уходит, делает что заблагорассудится.

В конце концов он все-таки забеспокоился. Расспросил кого мог, обзвонил больницы, даже обратился в полицию. Безрезультатно, матери нигде не было. Хорош сынок — толстый мужик под сорок, никогда в жизни не работал, занимался темными делишками да проматывал деньги. Я представила себе, как он ее искал. Да никак! Мозгов нет, а заботиться привык только о себе.

— А у тебя ее нет? — ляпнул он вдруг.

Его мать — здесь, в Турине? Он прекрасно знал ответ и задал вопрос, лишь бы что-то спросить. Сам-то он любил путешествовать и заезжал ко мне раз десять, не меньше, и всегда без приглашения. А вот его мать, которую я, напротив, приняла бы с радостью, никогда по своей воле не покидала Неаполя, ни разу в жизни.

— Нет, у меня ее нет, — ответила я.

— Точно?

— Рино, я тебя умоляю! Сказала ведь: ее здесь нет.

— А куда же она подевалась?

Он захныкал, и я позволила ему разыграть трагическую сцену с рыданиями, поначалу притворными, а потом вполне искренними. Когда он умолк, я сказала:

— Пожалуйста, хоть раз сделай так, как она хотела бы: не ищи ее.

— Что ты говоришь?

— Я говорю то, что говорю. Это бесполезно. Учись жить один и не ищи ее больше. И мне больше не звони.

Я повесила трубку.

2

Мать Рино — Рафаэлла Черулло, но все всегда звали ее Лина. Все, кроме меня: я никогда не называла ее ни одним из этих двух имен. Уже больше шестидесяти лет для меня она — Лила. Если бы я когда-нибудь вдруг назвала ее Линой или Рафаэллой, она бы решила, что нашей дружбе конец.

Уже лет тридцать, не меньше, она твердит мне, что хочет исчезнуть, не оставив за собой следов, и только я знаю, что она имеет в виду. Она никогда не помышляла о побеге, смене личности, не мечтала начать новую жизнь в другом месте. Никогда не думала и о самоубийстве: при одной мысли о том, что у Рино возникнут трудности с захоронением и ему придется поволноваться, ей делалось не по себе. У нее было другое на уме: она хотела испариться, раствориться до последней клетки, чтобы от нее не осталось ничего. И поскольку я ее хорошо знаю — по крайней мере, надеюсь, что знаю, — я не сомневаюсь, что она нашла способ не оставить от себя в этом мире ни волоска.

3

Прошло несколько дней. Я проверила электронную почту, без особой надежды заглянула в почтовый ящик. Я писала ей очень часто, но она почти никогда не отвечала — это вошло у нас в привычку. Она предпочитала разговоры по телефону и болтовню ночи напролет, когда я приезжала в Неаполь.

Я перебрала ящики, жестяные коробочки, в которых держу всякие мелочи. Совсем немного. Я выбросила кучу вещей, особенно связанных с ней, и она об этом знает. Я обнаружила, что у меня нет от нее ничего: ни портрета, ни записки, ни памятной вещицы. Я сама удивилась. Возможно ли, что за все эти годы она ничего мне не оставила, или хуже того — что я не захотела ничего от нее сохранить? Возможно.

На этот раз я сама скрепя сердце позвонила Рино. Он не отвечал ни на домашний, ни на мобильный. Перезвонил вечером, когда ему было удобно. Судя по голосу, рассчитывал вызвать у меня чувство вины.

— Я видел, что ты звонила. Есть новости?

— Нет. А у тебя?

— Тоже нет.

Стал молоть какую-то чепуху: будто бы собирается ехать на телевидение, на передачу, которая занимается поиском пропавших людей, обратиться с экрана к матери, попросить у нее прощения за все, умолять вернуться.

Я спокойно выслушала его, а потом спросила:

— Ты заглядывал в ее шкаф?

— Это еще зачем?

Конечно, такая простая идея никогда не пришла бы ему в голову.

— Загляни.

Он сходил и вернулся с отчетом, что в шкафу ничего нет, ни одной вещи — ни летней, ни зимней, только старые вешалки. Я велела ему осмотреть весь дом. Обувь тоже исчезла. Исчезли немногочисленные книги. Исчезли все фотографии. Исчезли видеозаписи. Исчез компьютер и даже старые дискеты, которые давным-давно не использовались, — все атрибуты волшебницы, невероятно ловко управлявшейся с любой электроникой и освоившей калькулятор еще в конце шестидесятых, в эпоху перфокарт. Рино был поражен.

— Не торопись, ищи хорошенько, — сказала я ему. — Потом, если найдешь хоть одну ее шпильку, позвони мне.

Он позвонил мне на следующий день, очень взволнованный:

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Нет. Она отрезана со всех фотографий, на которых мы были вместе, даже с моих детских.

— Ты хорошо искал?

— Везде смотрел!

— И в подвале?

— Я же сказал тебе — везде. Пропала даже коробка с документами: ну, всякие там старые свидетельства о рождении, договоры с телефонной компанией, квитанции. Что это значит? Нас ограбили? Что они искали? Чего хотят от нас с матерью?

Я успокоила его, убедила, что бояться нечего. Особенно ему: уж от него-то точно никто ничего не хочет.

— Можно я приеду и немного поживу у тебя?

— Нет.

— Ну пожалуйста! Я совсем не сплю.

— Ничего, сам справишься. Я не знаю, чем тебе помочь.

Я повесила трубку и не ответила, когда он перезвонил. Потом уселась за письменный стол.

Лила, как обычно, перегибает палку, подумала я.

Она слишком широко понимала, что значит «не оставить следов». Захотела не просто исчезнуть, сейчас, в шестьдесят шесть лет, но и перечеркнуть всю прожитую жизнь.

Я ужасно разозлилась.

«Посмотрим, кто кого на этот раз», — подумала я, включила компьютер и начала описывать нашу историю — всю, в подробностях, которые сохранила моя память.

ДЕТСТВО

История дона Акилле

1

Наша дружба с Лилой началась в тот день, когда мы решили подняться по темной лестнице, ступенька за ступенькой, пролет за пролетом, к самой двери квартиры дона Акилле.

Я помню двор в сиреневом свете, запахи теплого весеннего вечера. Мамы готовили ужин, и нам пора было по домам, но мы опаздывали: как обычно, и словом не обмолвившись, мы затеяли очередное соревнование — проверку на смелость. С некоторых пор и в школе, и после занятий мы только этим и занимались. Лила совала руку в черную пасть трубы, и я с замиранием сердца повторяла то же, надеясь, что меня не атакуют тараканы и не покусают мыши. Лила влезала на окно синьоры Спаньюоло на первом этаже, хваталась за железную перекладину, к которой крепились веревки для сушки белья, раскачивалась и спрыгивала на тротуар, и я следом за ней проделывала то же самое, хотя боялась упасть и ушибиться. Лила втыкала под кожу ржавую булавку, которую когда-то нашла на улице и носила в кармане как подарок феи, и я смотрела, как металлическая игла пробивает белесый туннель на ее ладони. Потом она вытаскивала булавку, протягивала мне, и я тоже колола себе руку.

Однажды она, как обычно прищурившись, пристально посмотрела на меня и указала на дом, в котором жил дон Акилле. Я похолодела от страха. Дон Акилле был настоящим людоедом из сказок, мне строго-настрого запрещали приближаться к нему, заговаривать с ним, смотреть на него или следить за ним; мне велели делать вид, что ни его, ни его семьи не существует. В моем доме, и не только в моем, все боялись его и ненавидели; я не знала, чем он это заслужил. Мой отец говорил о нем так, что мне он представлялся огромным, покрытым фиолетовыми наростами свирепым чудовищем, несмотря на частицу «дон», внушавшую мне непререкаемое уважение. Не знаю, из чего было создано это существо — из железа, стекла, а может, из крапивы, — но оно было живым, живым, и из носа и изо рта у него вырывалось пылающее дыхание. Я верила, что, если взгляну на него даже издалека, он прыснет мне в глаза чем-нибудь острым и жгучим. А если осмелюсь приблизиться к двери его дома, он меня убьет.

Я подождала немного, на случай, если Лила вернется. Я знала, что она собирается сделать, и надеялась: вдруг передумает? Но нет, она не передумала. Фонари еще не зажгли, лампочки на лестницах тоже. Из окон доносились раздраженные голоса. Чтобы последовать за ней, мне надо было из залитого серо-голубым светом двора шагнуть в черноту подъезда. Когда я наконец решилась и вошла, то поначалу ничего не видела, только чувствовала запах затхлости и дихлофоса. Потом глаза привыкли к темноте, и я обнаружила Лилу, сидевшую на первой ступеньке первого пролета. Она встала, и мы начали подъем.

Мы двигались, прижимаясь к стене; она на две ступеньки впереди, я — на две позади, раздираемая сомнениями: догнать ее или отстать еще больше. До сих пор помню свои ощущения: плечо задевает за стену с облупившейся краской, а ступеньки очень высокие, выше, чем у нас в доме. Меня трясло. Когда мы слышали чьи-то шаги или голос, нам казалось, что это дон Акилле подкрадывается к нам сзади или идет навстречу с длинным ножом вроде того, каким разделывают курицу. Пахло жареным чесноком. Я представляла себе, как Мария, жена дона Акилле, бросает меня на сковородку с кипящим маслом. Потом их дети меня съедят, а он обсосет мою голову, как делает мой отец, когда ест барабульку.

Мы то и дело останавливались, и каждый раз я надеялась, что Лила повернет назад. Не знаю, как она, а я вся вспотела. Время от времени она поглядывала вверх, но я не понимала зачем, потому что в пролетах виднелись только серые окна. Вдруг зажегся свет, однако пыльные лампочки горели тускло, и часть лестницы по-прежнему тонула во тьме и была полна опасностей. Мы остановились и насторожили уши — вдруг это дон Акилле включил свет, — но ничего не услышали: ни шагов, ни скрипа открывающейся или закрывающейся двери. Лила пошла вперед — я потащилась следом за ней.

Она верила, что делает что-то важное и необходимое, зато у меня не было ни единой причины находиться там, кроме одной: идти за Лилой. Мы медленно приближались к самому страшному из наших тогдашних кошмаров, мы поднимались навстречу своему страху.

Когда мы дошли до четвертого пролета, Лила неожиданно остановилась, дождалась меня, а когда я ее догнала, протянула мне руку. Этот жест все изменил между нами. Навсегда.

2

Во всем была виновата она. Незадолго до того — дней за десять или за месяц, не знаю, мы не задумывались о времени — она без спросу взяла у меня куклу и бросила ее в подвал. Если сейчас мы поднимались навстречу страху, то тогда нам пришлось бегом спускаться вниз, в неизвестность. Вверх или вниз, но нам всегда казалось, что мы двигаемся навстречу чему-то ужасному, что существовало еще до нашего рождения и ждало нас, именно нас. Тому, кто не так давно появился на свет, трудно отличить настоящую беду от предчувствия беды, а может, и не нужно. Взрослые живут сегодня в ожидании завтра и оставляя позади вчера, позавчера, максимум прошлую неделю — на большее их не хватает. А вот дети не знают, что такое «вчера», «позавчера» или «завтра», — для них существует только «здесь и сейчас»: вот улица, вот дверь, вот лестница, это мама, это папа, это день, это ночь. Я была ребенком, и, по правде говоря, даже моя кукла знала больше, чем я. Я говорила с ней, она — со мной. У нее была целлулоидная голова с целлулоидными волосами и такими же глазами. Кукла была очень красивая, в синем платьице, сшитом моей матерью в редкий счастливый момент жизни. У Лилы тоже была кукла — с туловищем из пожелтевшей материи, набитой опилками; мне она казалась некрасивой и грязной. Куклы оценивающе поглядывали друг на дружку, следили друг за дружкой и при первых раскатах далекого грома готовы были вывалиться у нас из рук, словно кто-то большой и сильный, с острыми зубами, хотел их схватить.

Мы вместе играли во дворе, но играли каждая сама по себе. Лила сидела на земле по одну сторону от подвального окошка, я — по другую. Больше всего это место привлекало нас тем, что на цементном основании решетки, между прутьями которой была натянута металлическая сетка, можно было раскладывать всякие кукольные мелочи — камешки, крышки от газировки, цветочки, гвозди, осколки стекла. Я слушала, что Лила говорит своей кукле Ну, и то же повторяла своей Тине, немного меняя слова. Если она нацепляла на голову Ну крышечку, как будто это шляпа, я говорила: «Тина, надень корону, королеве нельзя простужаться». Если Ну в руках у Лилы играла в классики, вскоре и Тина принималась прыгать. Но мы пока ни разу не договаривались, во что будем играть, и никогда не играли вместе. Даже в это место мы приходили порознь. Лила направлялась туда прямиком, а я бродила вокруг, делая вид, будто присматриваюсь. Потом как ни в чем не бывало располагалась у того же окошка подвала, только с другой стороны.

Из подвала веяло холодком, весной и летом особенно приятным, и это тоже приманивало нас к окошку. Еще нам нравились темнота, решетка в паутине и красноватая от ржавчины сетка с закрученными в спираль уголками: в дырки можно было бросать камешки и слушать, как они со стуком падают на пол. В общем, там было красиво и страшно. Через эти отверстия темнота могла внезапно схватить наших кукол, которые то прятались от нее у нас на руках, то нарочно оказывались рядом с витой решеткой, поближе к холодному дыханию подвала, к доносившимся оттуда пугающим звукам — шорохам, скрипу, скрежету.

Тина и Ну не были счастливы. Они разделяли страхи, которые мы переживали каждый день. Мы не очень-то доверяли свету, падавшему на камни, здания, траву и деревья, на людей, что ходили по улицам или сидели по домам. Мы выискивали в них темные уголки, скрытые чувства, подавленные, но готовые вырваться наружу. В этих темных зевах, этих пещерах под окрестными домами, таилось все то, что пугало нас при свете дня. Дон Акилле, например, обитал не только у себя на последнем этаже, он был и тут, внизу, паук среди пауков, мышь среди мышей, неясная форма, способная принять любой облик. Я представляла его с приоткрытым из-за длинных звериных клыков ртом, с телом из глазурованного камня, поросшего ядовитой травой, с огромной черной сумкой, в которую он прибирал все, что мы бросали за решетку. Эта сумка была главным атрибутом дона Акилле: он всегда носил ее с собой, даже дома, и складывал туда все живое и мертвое.

Лила знала, чего я боюсь, — моя кукла вслух говорила об этом. Поэтому в тот день, когда мы, общаясь взглядами и жестами, впервые обменялись куклами, она взяла Тину и сразу столкнула ее за решетку, в темноту.

3

Лила появилась в моей жизни в первом классе начальной школы и сразу же поразила меня: она была ужасной злюкой. Все мы проказничали, когда не видела учительница Оливьеро, но Лила всегда вела себя отвратительно. Однажды она разорвала промокашку на кусочки, затолкала их в чернильницу, потом стала вылавливать один за другим и кидать нам в спину. В меня она попала дважды: один раз в волосы, другой — в белый воротничок. Учительница, как обычно, завопила своим резким, пронзительным голосом, которого мы все ужасно боялись, и в наказание приказала ей немедленно идти к доске. Лила не послушалась и вроде бы даже не испугалась; более того, она продолжила швыряться шариками из промокашки, пропитанными чернилами. Тогда учительница Оливьеро, грузная дама, казавшаяся нам старухой, хотя было ей, наверное, чуть за сорок, вышла из-за стола и грозно направилась к Лиле, но споткнулась, потеряла равновесие, ударилась лицом об угол парты и рухнула на пол. Она лежала без движения, как мертвая.

Что было потом, я не помню, помню только неподвижное тело учительницы, похожее на темный мешок, и серьезный взгляд смотревшей на него Лилы.

В моей памяти сохранилось много подобных историй. Мы жили в таком мире, где дети и взрослые часто ранились до крови, у кого-то раны начинали гноиться, и иногда человек умирал. Одна из дочерей торговки фруктами синьоры Ассунты порезалась ножом и умерла от столбняка. Младший сын синьоры Спаньюоло умер от крупа. Мой двадцатилетний кузен однажды утром отправился чинить каменную ограду, а вечером его, раздавленного обломками, нашли в луже крови, которая натекла изо рта и из ушей. Отец моей матери погиб на стройке: упал с высоты. У отца синьора Пелузо не было руки: ее отрезало токарным станком. Сестра Джузеппины, жены синьора Пелузо, скончалась от туберкулеза в двадцать два года. Старший сын дона Акилле — я никогда его не видела, но мне почему-то казалось, что я его помню, — ушел на войну и умер дважды: сначала утонул в Тихом океане, а потом его съели акулы. Целая семья Мелькиоре так и умерла в обнимку, завывая от страха, во время бомбежки. Старая синьора Клоринда умерла, надышавшись вместо воздуха газа. Джаннино, который был в четвертом классе, когда мы учились в первом, умер из-за того, что нашел бомбу и решил ее потрогать. Луиджина, с которой мы играли во дворе — а может, и не играли, просто мне запомнилось имя, — умерла от сыпного тифа. В нашем мире было много слов, которые убивают: круп, столбняк, сыпной тиф, газ, война, токарный станок, каменная ограда, работа, бомбежка, бомба, туберкулез, воспаление. Эти слова и связанные с ними страхи остались со мной на всю жизнь.

Умереть можно было даже от чего-то вроде бы обыкновенного. Например, если вспотеть, а потом выпить холодной воды из-под крана, не ополоснув предварительно руки: у некоторых после этого высыпала красная сыпь, начинался кашель и человек задыхался. Можно было умереть, съев черешню и подавившись косточкой. Можно было умереть, жуя жвачку и нечаянно ее проглотив. Но особенно страшно было умереть от удара в висок. Висок был самым уязвимым местом, его надо было особенно оберегать. Один удар камнем — и всё, а кидаться камнями у нас считалось нормальным. Как-то раз, когда мы выходили из школы, банда деревенских мальчишек во главе с Энцо, он же Энцуччо, одним из сыновей торговки фруктами Ассунты, принялась швыряться в нас камнями. Они обиделись на то, что мы, девчонки, учимся лучше их. Мы убежали — все, кроме Лилы: она продолжала идти ровным шагом, время от времени останавливаясь. Она безошибочно просчитывала траекторию полета камней и уклонялась от них спокойно, сегодня я бы сказала — элегантно. У нее был старший брат, может, она у него научилась, не знаю; у меня тоже были братья, но младшие, и от них я ничему не могла научиться. Как бы то ни было, заметив, что она отстала, я встревожилась и остановилась ее подождать.

Уже тогда что-то мешало мне уйти. Я не знала ее толком, мы еще не перекинулись ни словом, хотя постоянно соперничали и в классе, и после школы. Но я смутно чувствовала, что если убегу вместе с другими девчонками, то она заберет частичку меня себе и больше никогда мне ее не вернет.

Сначала я спряталась за углом дома и стала выглядывать из-за него, не идет ли Лила. Она не трогалась с места, и я принесла ей камни, несколько штук даже бросила сама, довольно неуверенно. Я много чего в жизни делала, но всегда сомневалась в себе, всегда чувствовала, что мои поступки существуют словно отдельно от меня. Лила, напротив, с детства (кажется, тогда нам было лет по шесть или семь, сейчас не могу сказать точно, а когда мы вместе отправились вверх по лестнице к квартире дона Акилле, — по восемь, почти по девять) отличалась непреклонной решительностью. Если она к чему-то прикасалась — к перьевой ручке, камню или перилам на темной лестнице, — можно было не сомневаться: что бы она ни задумала — вонзить перо в парту, кидаться чернильными шариками, бросить камень в мальчишек из деревни или подойти к двери дона Акилле, — сделает это без колебаний.

Мальчишки по пути в школу переходили железнодорожную насыпь и там, между путями, набирали камней. Второгодник Энцо, главарь, был очень опасным: по меньшей мере на три года старше нас, с очень короткими светлыми волосами и светлыми глазами. Он метко швырял маленькие камни с острыми краями, а Лила ждала его бросков, чтобы показать ему, как ловко она уклоняется, разозлить его еще больше и сразу ответить столь же опасным ударом. Один раз мы попали ему в правую лодыжку — я говорю «мы попали», потому что это я подала Лиле плоский камень со сколотыми краями. Камень скользнул по коже Энцо как бритва, оставив красное пятно, из которого сразу же потекла кровь. У меня до сих пор стоит перед глазами картинка, как мальчишка смотрит на раненую ногу: большим и указательным пальцами он держит камень и уже занес руку для броска, но вдруг удивленно замирает. Остальные мальчишки из его шайки тоже смотрели на кровь, не веря своим глазам. Лила не выразила никакой радости, что ее попытка удалась, и наклонилась за следующим камнем. Я схватила ее за руку. Тогда мы впервые коснулись друг друга и сами испугались этого резкого касания. Я понимала, что мальчишки вот-вот разозлятся не на шутку, и нам лучше отступить. Но было уже поздно. Хотя у Энцо и текла кровь, он быстро вышел из ступора и бросил камень, который держал в руке. Я все еще крепко сжимала руку Лилы, когда камень попал ей в лоб. Ее рука вырвалась из моей. Мгновение спустя Лила лежала на тротуаре с пробитой головой.

4

Кровь. Обычно она текла из ран только после обмена ужасными проклятьями и мерзкими ругательствами. Всегда именно в таком порядке. Мой отец, который вообще-то казался мне добрым человеком, постоянно костерил тех, кто, как он говорил, не достоин ходить по земле. Особенно дона Акилле. Отец всегда находил, в чем его упрекнуть, и я иногда закрывала руками уши, чтобы не слышать бранных слов, которые тогда производили на меня сильное впечатление. Говоря о нем с матерью, отец называл его «твой родственничек», на что мать возражала (они и вправду состояли в родстве, но очень дальнем) и добавляла оскорблений в его адрес. Меня пугала их озлобленность, а еще больше — что у дона Акилле могут оказаться чуткие уши, и он даже на большом расстоянии услышит, как его кроют. Я боялась, что он придет и убьет родителей.

И все же заклятым врагом дона Акилле был не мой отец, а синьор Пелузо, прекрасный столяр, вечно сидевший без денег, поскольку проигрывал все, что зарабатывал, в подсобке бара «Солара». Пелузо был отцом нашей одноклассницы Кармелы, взрослого сына Паскуале и еще двоих мальчишек. Они были беднее нас. Мы с Лилой иногда играли с младшими детьми Пелузо, но они вечно норовили что-нибудь у нас стащить: ручку, ластик, кусочек айвового мармелада… Мы им наподдавали, и они возвращались домой в шишках и синяках.

Синьор Пелузо представлялся нам воплощением отчаяния. С одной стороны, он и правда всегда проигрывал, с другой — все его осуждали, что он не в состоянии прокормить семью. По непонятным причинам в своих несчастьях он винил дона Акилле. Утверждал, что тот одним махом — словно гигантский магнит — утащил у него необходимые для работы столярные инструменты и еще какое-то добро, хранившееся в мастерской. Якобы дон Акилле забрал у него и саму мастерскую и превратил ее в колбасную лавку. Долгие годы я представляла себе, как дон Акилле всасывает в себя пилу, щипцы, молоток, тиски и целый рой железных гвоздей. А из его грубого, тяжелого, корявого тела вылетают колбасы, ветчина, топленый жир и сыр проволоне — тоже роем.

Давние темные времена. Дон Акилле, вероятно, показал всю свою чудовищную сущность еще до нашего рождения. Раньше. Лила часто употребляла это слово — и в школе, и после уроков. При этом казалось, что ее не слишком волнует то, что было до нас, — все эти мрачные события, о которых взрослые или молчали, или говорили уклончиво, — поскольку все это на самом деле случилось «раньше». Но само это «раньше» очень беспокоило ее, а иногда и злило. Когда мы подружились, она часто рассуждала об этом еще до нас, которое закончилось, и страшно раздражала меня этими нелепыми разговорами. Это был такой долгий, очень долгий период, когда нас не было, когда дон Акилле предстал перед всеми в своем истинном обличье — опасным существом с не то каменной, не то звериной головой, которое всем пускало кровь, само не теряя ни капли. Кажется, его невозможно было даже поцарапать.

Мы были, наверное, во втором классе и еще не разговаривали друг с другом, когда пронесся слух, будто прямо у порога церкви Святого Семейства синьор Пелузо, выходя после мессы, начал выкрикивать что-то злобное о доне Акилле, а дон Акилле, отодвинув в сторону старшего сына Стефано, дочь Пинуччу, нашего ровесника Альфонсо и жену, бросился на Пелузо, схватил его, поднял над землей и швырнул так, что тот ударился о дерево и остался лежать без сознания с сотней ран на голове и на теле, из которых текла кровь. Бедняга не мог даже позвать на помощь.

5

Я нисколько не тоскую по детству: наше детство было полно насилия. Насилие преследовало нас повсюду, дома и на улице, но не помню, чтобы я хоть раз подумала, что нам выпала тяжкая доля. Наша жизнь была такой, какой была, и все тут; мы росли, считая своим долгом осложнить ее другим раньше, чем они осложнят ее нам. Конечно, я была совсем не против вежливости и уважения, которые проповедовали учительница и священник, но чувствовала, что в нашем квартале им не место, даже среди женщин. Женщины дрались между собой чаще, чем мужчины: таскали друг друга за волосы, охотно причиняли друг другу боль. Это было что-то вроде болезни. В детстве я представляла себе маленьких-маленьких животных, почти невидимых, которые по ночам приходят в наш район, вылезают из прудов, из заброшенных железнодорожных вагонов за насыпью, из травы, которую за жуткий запах называли вонючкой, из лягушек, саламандр и мух, из камней и пыли и попадают в воду, в еду и в воздух, и из-за них наши мамы и бабушки становятся злобными, как бешеные собаки. Они были заражены сильнее, чем мужчины: мужчины то и дело впадали в бешенство, но потом успокаивались, а женщины с виду казались спокойными, молчаливыми, но, когда злились, доходили в своей ярости до самого края и уже не могли остановиться.

На Лилу произвело огромное впечатление случившееся с Мелиной Капуччо, родственницей ее матери. И на меня тоже. Мелина жила в том же доме, что и мои родители: мы на втором этаже, она — на третьем. Хотя нам она казалась старухой, на деле ей чуть перевалило за тридцать. У нее было шестеро детей. Муж, ее ровесник, разгружал ящики на овощном рынке. Мне он запомнился низеньким и полноватым, но красивым мужчиной с гордым выражением лица. Однажды ночью он вышел из дома, как обычно, и не вернулся — то ли умер от усталости, то ли его убили. Похороны были очень печальными, на них собрался весь район, пришли даже мои родители и родители Лилы. Спустя совсем немного времени с Мелиной приключилось что-то странное. Внешне она осталась такой же: сухощавой, с большим носом, уже седыми волосами и пронзительным голосом, которым она, высовываясь из окна, зазывала детей, от отчаяния и злости растягивая звуки их имен: «Ааа-дааа, Миии-ке́». Ей помогал Донато Сарраторе, который жил прямо над ней — на последнем, четвертом, этаже. Донато часто ходил в церковь Святого Семейства и, будучи примерным христианином, вовсю старался для Мелины: собирал деньги, поношенную одежду и обувь, устроил работать ее старшего сына Антонио в мастерскую к своему знакомому, некоему Горрезио. Мелина была так ему благодарна, что благодарность в ее безутешном сердце переросла в любовь, а любовь — в страсть. Неизвестно, догадывался об этом сам Сарраторе или нет. Он был очень добрым, но очень серьезным человеком: дом, церковь, работа. Он служил в поездной бригаде Государствеуной железной дороги и получал хорошее жалованье, на которое достойно содержал жену Лидию и пятерых детей; его старшего сына звали Нино. Его поезд ходил по маршруту Неаполь-Паола и обратно, и когда Сарраторе был не на работе, то полностью посвящал себя дому: вечно что-то чинил, ходил по магазинам, гулял с коляской. В нашем квартале это считалось ненормальным. Никому не приходило в голову, что Донато старается облегчить жизнь жене. Нет, все мужчины по соседству, и мой отец в первую очередь, считали, что Сарраторе просто нравится вести себя как женщина, тем более что он писал стихи и с удовольствием читал их всем подряд. Мелина тоже этого не понимала. Вдова предпочитала думать, что он по доброте души позволил жене сесть себе на шею, и объявила Лидии Сарраторе войну, надеясь освободить его и дать ему возможность навсегда остаться с ней, Мелиной. Поначалу разгоревшаяся свара казалась мне игрой, хотя дома и за его пределами о ней говорили со злорадным смехом. Лидия развешивала чистые, только что выстиранные простыни, а Мелина вылезала на подоконник и прожигала их специально ради этого зажженной сигаретой; Лидия проходила под окнами, а Мелина плевала или опрокидывала ей на голову ведро грязной воды; Лидия вместе со своими взбесившимися детьми изо всех сил топала у Мелины над головой, а Мелина ночи напролет остервенело стучала в потолок шваброй. Сарраторе всеми возможными способами пытался примирить их, но он был слишком деликатным, слишком вежливым. Обиды копились, и обе женщины взяли за правило, даже случайно сталкиваясь на улице или на лестнице, честить друг друга по-всякому, оглашая окрестности яростными воплями. Вот тогда я начала их бояться. Одна из самых кошмарных сцен из моего детства — раздаются крики Мелины и Лидии; они осыпают друг друга оскорблениями, сперва высунувшись из окон, потом выскочив на лестницу. Моя мать бросается к двери, открывает ее и вместе с нами, детьми, выбегает на лестничную площадку. Финал — картина, невыносимая для меня даже сегодня: две соседки, сцепившись, скатываются по ступеням, и голова Мелины ударяется о пол, как выскользнувшая из рук дыня, в нескольких сантиметрах от моих ног.

Мне трудно об этом вспоминать, потому что в те времена мы, дети, заняли сторону Лидии Сарраторе. Возможно потому, что у нее были правильные черты лица и светлые волосы. Или потому, что мы понимали: Мелина хочет отобрать у Лидии ее мужа Донато. Или потому, что дети Мелины ходили грязные, в лохмотьях, а дети Лидии — чистенькие, причесанные, причем Нино, на пару лет старше нас, настоящий красавчик, очень нам нравился. Одна Лила склонялась на сторону Мелины, хотя никогда не объясняла почему. Она только сказала однажды, что было бы неплохо, если бы все закончилось убийством Лидии Сарраторе. Я тогда решила, что Лила говорит так потому, что в душе она злая, а еще потому, что Мелина приходится ей дальней родственницей.

Как-то раз мы возвращались из школы вчетвером или впятером. С нами была Мариза Сарраторе, которую мы обычно брали с собой — не то чтобы она нам нравилась, просто мы надеялись через нее познакомиться с ее старшим братом Нино. Это она первая заметила Мелину. Женщина медленно шла по другой стороне улицы; в одной руке она держала бумажный кулек, а другой что-то доставала из него и ела. Мариза указала на нее пальцем и обозвала потаскухой — без всякого презрения, просто повторяя слово, которое слышала дома от матери. Лила, хоть и была ниже ростом и совсем тощая, влепила ей такую затрещину, что Мариза повалилась на землю. Причем ударила ее Лила хладнокровно, как всегда, когда дело доходило до драки: ни крика до, ни крика после, ни предупреждения, ни выпученных глаз — невозмутимо и решительно.

Я сначала помогла расплакавшейся Маризе подняться, а потом обернулась на Лилу. Та шагала через дорогу к Мелине, не обращая внимания на грузовики. Я не видела ее лица, но что-то в ее походке меня поразило, что-то, что мне до сих пор трудно описать. Даже сегодня вряд ли смогу это толком объяснить: несмотря на то что она — маленькая, черная, встрепанная — не стояла на месте, а шла, мне она казалась неподвижной. Как будто застыла от жалости, глядя, что делает ее дальняя родственница, застыла будто соляной столб. Она словно срослась с Мелиной, которая в одной руке держала кулек с мягким мылом, только что купленным в подвале у дона Карло, а другой рукой зачерпывала из него и ела.

6

Как я уже говорила, когда учительница Оливьеро упала в классе и ударилась головой об угол парты, я подумала, что она умерла — умерла на работе, как мой дед или муж Мелины, и мне казалось, что следом за ней умрет и Лила, потому что ее страшно накажут. Тем не менее в течение некоторого времени — не могу сказать, какого точно — вообще ничего не происходило. Просто обе они, и учительница и ученица, исчезли из нашей повседневной жизни и из моей памяти.

Потом началось нечто удивительное. Учительница Оливьеро вернулась в школу живой и здоровой, но не стала наказывать Лилу, что было бы естественно, а, наоборот, начала ее хвалить.

Эта новая фаза наступила, когда мать Лилы, синьору Черулло, вызвали в школу. Однажды утром к нам в дверь постучал сторож и объявил, что она здесь. Следом за ним в класс вошла Нунция Черулло: ее было не узнать. Как и большинство жительниц нашего квартала, она вечно ходила лохматая, в тапочках и каком-то старье, а теперь явилась в выходном темном платье (как будто собралась на свадьбу, причастие, крестины или похороны), с черной лакированной сумочкой, в туфлях на небольшом каблуке, которые причиняли страдания ее опухшим ногам, и передала учительнице два бумажных пакета — один с сахаром, второй с кофе.

Учительница охотно приняла подарок и, обращаясь к синьоре Черулло и ко всему классу, но глядя при этом на Лилу, которая сидела уставившись в парту, произнесла несколько фраз, общий смысл которых совсем сбил меня с толку. Мы учились в первом классе начальной школы и в то время только осваивали алфавит и счет от одного до десяти. Лучшей в классе была я — знала все буквы, умела считать: «один», «два», «три», «четыре» и так далее. Меня всегда хвалили за красивый почерк, я выигрывала трехцветные банты из лент, которые шила учительница. Но синьора Оливьеро ни с того ни с сего объявила, что лучшая ученица в классе — Лила, несмотря на то что из-за нее попала в больницу. Да, она самая злая. Да, возмутительно, что она кидалась в нас чернильными бумажными шариками. Да, если бы эта девочка лучше вела себя и не нарушала дисциплину, учительница не упала бы и не повредила бы скулу. Да, ее следовало бы почаще наказывать: бить указкой или ставить коленями на горох за доской. Но есть кое-что еще, что переполняет ее — как учительницу и как человека — радостью, кое-что очень хорошее, что она случайно обнаружила несколько дней назад.

Тут она остановилась, как будто ей не хватало слов или как будто она хотела показать и нам, и матери Лилы, что бывают ситуации, когда слова не нужны. Она взяла мел и написала на доске (что именно, я не помню, читать я тогда еще не умела, поэтому слово придумываю сама): «солнце».

— Черулло, что здесь написано? — спросила она Лилу.

В классе воцарилась настороженная тишина. Лицо Лилы тронула легкая улыбка, скорее ухмылка; повернувшись спиной к соседке по парте, которая сидела с надутым видом, Лила сердитым голосом буркнула: «Солнце».

Нунция Черулло смотрела на учительницу растерянно, почти с испугом. Синьора Оливьеро сначала не поняла, почему глаза матери не светятся таким же восторгом, как у нее. Потом она, должно быть, догадалась, что Нунция Черулло не умеет читать или, по крайней мере, не уверена, что на доске написано именно слово «солнце». Она нахмурилась и, во-первых, чтобы объяснить Нунции Черулло, что происходит, а во-вторых, чтобы похвалить Лилу, сказала:

— Молодец! Здесь действительно написано «солнце».

Потом она позвала:

— К доске, Черулло. Иди к доске.

Лила нехотя подошла к доске, и учительница протянула ей мел:

— Напиши слово «класс».

Лила очень сосредоточенно, неровным почерком — одна буква выше, другая ниже, — написала «клас».

Синьора Оливьеро добавила вторую «с».

— Ты ошиблась! — с возмущением воскликнула синьора Черулло, обращаясь к дочери.

Но учительница тут же прервала ее:

— Нет-нет-нет! Конечно, Лиле еще нужно выучить правила, это да, но она уже умеет читать и писать. Кто ее научил?

Синьора Черулло опустила глаза:

— Не я.

— В вашей семье или в доме есть кто-нибудь, кто мог ее научить?

Нунция уверенно замотала головой.

Тогда учительница повернулась к Лиле и — специально для нас — с неподдельным восхищением спросила:

— Кто научил тебя читать и писать, Черулло?

Черулло, маленькая, темноволосая и темноглазая, в черном фартуке, с красным бантом на шее и всего шестью годами жизни за плечами, ответила:

— Я.

7

Рино, самый старший брат Лилы, утверждал, что она научилась читать года в три, рассматривая буквы и картинки в его букваре. Когда он на кухне делал уроки, она садилась рядом и запоминала больше, чем удавалось ему.

Рино был старше Лилы почти на шесть лет; он был смелым мальчишкой и чемпионом всех дворовых и уличных игр, особенно струммоло.[2] Но читать, писать, считать, учить стихи наизусть — к этим занятиям он склонности не имел. Ему не исполнилось и десяти, когда отец, Фернандо, начал каждый день брать его с собой в мастерскую — каморку в переулке через дорогу — и учить ставить подметки на обувь. Когда мы с девчонками встречали его, от него всегда пахло немытыми ногами, старой обувью и гуталином, за что мы дразнили его башмачником. Может, потому он и хвастался, что сестра выучилась читать благодаря ему. На самом деле у него никогда не было букваря, и он ни минуты не проводил за уроками. Так что Лила никак не могла ничему у него научиться. Скорее уж, она поняла, как устроен алфавит, рассматривая газетные листы, в которые клиенты заворачивали старые ботинки, — отец иной раз приносил их домой и читал нам вслух самые интересные новости.

В общем, так или иначе, но факт оставался фактом: Лила умела читать и писать. От того серого утра, когда учительница поведала нам об этом, у меня в памяти осталось только неясное, близкое к обмороку ощущение, вызванное новостью. С первого дня занятий мне казалось, что в школе намного лучше, чем дома. Это было единственное место, где я чувствовала себя в безопасности, и я всегда ходила в школу с радостью. Внимательно слушала на уроках, старательно выполняла все задания, все понимала. Но больше всего мне нравилось нравиться учительнице. Мне вообще нравилось нравиться всем. Дома я была любимицей отца, братья и сестра тоже меня любили. Другое дело — мать. С ней мы вечно были на ножах. По-моему, лет с шести, если не раньше, она постоянно давала мне понять, что я в ее жизни лишняя. Я ей не нравилась, а она не нравилась мне. Ее внешность казалась мне отталкивающей, и она, надо думать, догадывалась об этом. Она была пышнотелой голубоглазой блондинкой, но ее правый глаз всегда смотрел непонятно куда. И правая нога у нее не работала: мать называла ее костылем. Она хромала, и звук ее неровных шагов пугал меня, особенно по ночам, когда ей не спалось и она бродила туда-сюда по коридору, до кухни и обратно. Иногда я слышала, как она яростно бьет каблуком об пол — давит тараканов, вползающих из-под входной двери, и представляла ее злобные глаза — такие же, какими она смотрела на меня, когда сердилась.

Конечно, она не была счастлива, ее изнуряли домашние заботы, и денег постоянно не хватало. Она часто злилась на отца, швейцара в муниципалитете, кричала, что он должен что-нибудь придумать и что дальше так продолжаться не может. Они ссорились. Поскольку отец никогда не повышал голоса, даже когда терял терпение, я всегда была за него и против нее, несмотря на то что иногда он ее бил, да и мне доставалось. Именно он, а не мать, в первый школьный день сказал мне: «Ленучча! Учись хорошо — и мы разрешим тебе учиться дальше. Но если ты не будешь учиться хорошо, лучше всех, помни, что папе нужна помощница. Тогда пойдешь работать». Его слова очень напугали меня, и, хотя произнес их он, они как будто исходили от матери, как будто она их придумала и заставила его все это сказать. Я пообещала обоим, что буду хорошо учиться. Учеба у меня сразу пошла хорошо, так что учительница часто говорила: «Греко, иди сюда, сядешь рядом со мной».

Это считалось большой привилегией. Рядом со столом синьоры Оливьеро всегда стоял пустой стул, на который она в качестве поощрения усаживала лучшего ученика. Поначалу рядом с ней постоянно сидела я. Она говорила мне добрые слова, хвалила мои светлые локоны и поддерживала во мне желание хорошо учиться — полная противоположность моей матери, которая без конца ругала меня, иногда такими ужасными словами, что мне хотелось одного: забиться в самый темный угол, где она никогда меня не найдет. А потом в класс пришла синьора Черулло, и учительница Оливьеро объявила, что лучшая ученица в классе — это Лила. С того дня она сажала ее рядом с собой чаще, чем меня. Не знаю, что во мне изменилось после того, как меня «разжаловали», — я и сегодня затрудняюсь точно описать, что я тогда испытала. Поначалу ничего особенного: немного зависти, как все остальные. Но именно в это время во мне поселился страх. Хотя обе мои ноги работали исправно и я постоянно носилась бегом, мне стало казаться, что я могу охрометь. Я просыпалась среди ночи и вскакивала с кровати — проверить, что с ногами у меня все в порядке. Возможно, поэтому я и приклеилась к Лиле: у нее ноги были худющие, быстрые, вечно в движении — она болтала ими, даже когда сидела рядом с учительницей, которую это очень раздражало, и та быстро отправляла Лилу обратно на место. Что-то подсказывало мне, что, если я всегда буду таскаться за ней и ходить ее походкой, материна хромота, мысли о которой засели у меня в голове и не желали ее покидать, мне не грозит. Я решила, что должна равняться на эту девочку и никогда не выпускать ее из виду, даже если надоем ей и она меня прогонит.

8

Наверное, таким способом я боролась с завистью и ненавистью, душила их в себе. Или, может, пыталась скрыть от самой себя, что я у нее в подчинении, что она меня словно околдовала. Конечно, я уже почти смирилась с превосходством Лилы и с тем, что она мною помыкает.

К тому же учительница оказалась весьма проницательной. Она действительно часто сажала Лилу рядом с собой, но не в качестве награды, а для того, чтобы Лила хорошо себя вела. В то же время она продолжала хвалить Маризу Сарраторе, Кармелу Пелузо и особенно меня. Она делала все, чтобы мой пыл не угас, вдохновляла меня, и я становилась все более дисциплинированной, все более старательной, все более сообразительной. Порой, когда неугомонная Лила успокаивалась и обгоняла меня, что не стоило ей никаких усилий, синьора Оливьеро продолжала меня хвалить, может, чуть более сдержанно, и только потом начинала превозносить успехи Лилы. Ядовитое чувство поражения я испытывала только тогда, когда вперед меня вырывались Сарраторе или Пелузо. Если же я оказывалась второй после Лилы, то воспринимала это как должное. В те годы я боялась только одного: потерять разделенное с Лилой первое место в рейтинге, установленном синьорой Оливьеро, не услышать больше, как учительница с гордостью говорит: «Лучшие в классе — Черулло и Греко». Если бы однажды она сказала, что лучшие — Черулло и Сарраторе или Черулло и Пелузо, это стало бы для меня смертельным ударом. Поэтому я тратила все свои детские силы не на то, чтобы стать первой в классе — это представлялось невозможным, — а на то, чтобы не съехать на третье, на четвертое, на последнее место. Я училась как одержимая и занималась массой трудных, но совершенно неинтересных мне вещей только ради того, чтобы не отстать от этой ужасной и блистательной девчонки.

Блистательной она была только в моих глазах. Все остальные считали ее ужасной. С первого по пятый класс по вине директора и отчасти учительницы Оливьеро ни в школе, ни во всем квартале не было ни одной девочки, которую ненавидели бы сильнее, чем Лилу.

Как минимум два раза в год по распоряжению директора в школе проводился конкурс на звание лучшего ученика и, соответственно, лучшего учителя. Синьоре Оливьеро очень нравились такие состязания. В постоянной, едва не доходившей до драки войне с коллегами она использовала нас с Лилой как неопровержимое доказательство того, что она прекрасный, мало того — лучший учитель начальной школы в нашем квартале. Нередко она, даже не дожидаясь приказа директора, посылала нас в другие классы состязаться с другими девочками и мальчиками. Меня обычно посылали первой, на разведку, чтобы прощупать уровень подготовки противника. Обычно я побеждала, но никогда не перегибала палку и не унижала ни учеников, ни учителей. Я была хорошенькая, светловолосая, радовалась возможности показать себя, но при этом не наглела и держалась с подкупающей вежливостью. И пусть я лучше всех рассказывала стихотворение, назубок знала правила правописания, делила и умножала, помнила наизусть районы Альп: Альпы Приморские, Котские, Грайские, Пеннинские и так далее, — другие учителя только ласково хвалили меня, а ученики понимали, какого труда мне стоило запомнить все это, и поэтому относились ко мне без ненависти.

С Лилой все было по-другому. Уже в первом классе она знала намного больше, чем нужно для любого конкурса. Учительница даже говорила, что если бы она приложила немного усилий, то могла бы сразу сдать экзамен за второй класс и в неполные семь лет перейти в третий. В дальнейшем разрыв только увеличивался. Лила делала в уме сложнейшие вычисления, в ее диктантах не было ни единой ошибки, она всегда говорила на диалекте, как и все мы, но при необходимости с легкостью переходила на литературный итальянский, употребляла даже такие слова как «ординарный», «высокопарно», «беспрекословно». В общем, когда учительница отправляла на поле боя ее — определять времена и наклонения глаголов или решать задачи, — остальные теряли всякую надежду, им не удавалось скрыть огорчение, и они невольно ожесточались. До Лилы им было далеко.

Она никого не щадила. Признать ее успех для нас, детей, значило согласиться с тем, что нам никогда ее не догнать (и даже пытаться бесполезно), а для учителей — что их ученики, все как один, посредственности. Она соображала со скоростью звука, свиста, змеиного броска. И внешний облик ничего не менял — вечно растрепанная, грязная, коленки и локти — в не успевающих заживать ссадинах, покрытых коркой. Перед правильным ответом она по-особенному прищуривалась, и взгляд ее огромных блестящих глаз становился не просто недетским, а не совсем человеческим. Каждым своим жестом она показывала, что ее лучше не трогать, потому что она найдет способ за все отплатить с лихвой.

Я не могла не замечать ненависть к Лиле — она носилась в воздухе. Эту неприязнь испытывали и девчонки, и мальчишки, но мальчишкам лучше удавалось ее скрывать. По каким-то неведомым соображениям учительница Оливьеро с особенным удовольствием водила нас в классы, где мы могли унизить не столько учениц и учительницу, сколько учеников и учителя. Директор в силу столь же загадочных причин тоже больше всего любил такие состязания. Позднее я решила, что в школе на них делали ставки, возможно немалые. Но я преувеличивала: скорее наша учительница таким способом сводила с коллегами старые счеты, а директор, наверно, видел в нем удобный повод надавить на менее старательных или склонных к непокорности учителей. Как-то раз, когда мы были во втором классе, нас обеих прямо с утра отвели в четвертый — ни больше ни меньше — класс учителя Ферраро, где учились Энцо Сканно, противный сын торговца овощами и фруктами, и Нино Сарраторе, брат Маризы, в которого я была влюблена.

Энцо знали все. Он был второгодник, и его уже два раза водили по всем классам, нацепив на шею табличку, на которой учитель Ферраро, длинный тощий мужчина с седым ежиком волос, узким лицом и беспокойным взглядом, написал: «Осел». А Нино — спокойного, тихого и красивого — любили многие, а уж я особенно. Разумеется, Энцо был, как мы тогда говорили, ноль без палочки, и мы обращали на него внимание только потому, что он не упускал случая подраться. Состязаться нам предстояло с Нино и с Альфонсо Карраччи, третьим сыном дона Акилле, очень прилежным учеником второго, как и мы, класса, хоть на вид и младше своих семи лет. Понятно, что учитель позвал его потому, что надеялся на него больше, чем на Нино, хотя тот был на два года старше.

Из-за неожиданного приглашения Карраччи между Оливьеро и Ферраро вспыхнули некоторые разногласия, но соревнование, на котором присутствовали сразу два класса, все же началось. Мы спрягали глаголы, отвечали таблицу умножения, решали примеры в четыре действия — сначала на доске, потом в уме. Кое-что показалось мне необычным, а потому запомнилось. Во-первых, меня сразу обошел Альфонсо Карраччи. Он держался спокойно и уверенно, а главное — не радовался, когда другой участник состязания делал ошибку. Во-вторых, Нино Сарраторе, к всеобщему удивлению, не ответил почти ни на один вопрос и стоял с растерянным видом, как будто не понимая, что происходит. В-третьих, Лила хоть и противостояла сыну дона Акилле, но как-то нехотя, будто ее не волновало, кто победит. Картина оживилась, только когда начался устный счет: сложение, вычитание, умножение и деление. Альфонсо начал отставать от Лилы, ошибаясь в основном в умножении и делении, хотя Лила отвечала как будто через силу, а иногда и вовсе молчала, словно не слышала вопроса. Поэтому многим из нас казалось, что они идут на равных. И как минимум дважды, когда Лила промолчала, а Альфонсо ошибся в вычислениях, с задней парты раздался презрительный голос Энцо Сканно. И этот голос назвал правильный ответ.

Это поразило меня, учителей и директора. Как мог Энцо, ленивый, бездарный негодяй, делать в уме сложные вычисления лучше меня, Альфонсо Карраччи и Нино Сарраторе? Лила сразу как будто проснулась. Альфонсо быстро выбыл из игры, и с уверенного согласия учителя, который сразу сменил фаворита, началась дуэль между Лилой и Энцо.

Они сражались долго. В какой-то момент директор, занявший место учителя, пригласил сына торговца овощами за учительский стол, где стояла Лила. Энцо так и не встал из-за задней парты, где сидел в окружении своих дружков, лишь нервно хохотнул, но минуту спустя все-таки неловко поднялся и вышел к доске. Дуэль продолжалась, задания становились все сложнее. Мальчишка отвечал на диалекте, как будто находился на улице, а не в классе, и учитель исправлял ему произношение, но ответы Энцо всегда давал верные. В те минуты славы он очень гордился собой и сам поражался, насколько хорошо считает. Потом он начал сдавать, потому что Лила окончательно проснулась и, сосредоточенно прищурившись, безошибочно называла числа. В конце концов Энцо проиграл. Проиграл, но не пожелал признать поражение и разразился потоком ужасной ругани. Учитель приказал ему встать за доской на колени, но Энцо отказался и получил палкой по костяшкам пальцев. Его за ухо оттащили в угол для наказаний. Так закончился учебный день.

С того дня банда мальчишек начала закидывать нас камнями.

9

Школьная дуэль между Лилой и Энцо важна для нашей долгой истории. В тот день проявились многие особенности ее характера, которые раньше было сложно объяснить. Например, стало очевидно, что Лила, когда хотела, умела дозировано показывать свои способности. Именно так она поступила с сыном дона Акилле. Она не хотела быстро одержать над ним победу и нарочно не отвечала на некоторые вопросы, чтобы не позволить ему слишком рано сойти с дистанции. Тогда мы еще не были подругами и я не могла спросить, почему она так себя повела. На самом деле спрашивать было незачем, о причине я и так догадывалась. Как и мне, Лиле запрещали обижать не только дона Акилле, но и членов его семьи.

Так уж сложилось. Мы не знали, откуда взялась эта боязнь-ненависть-вражда-осторожность, которую наши родители испытывали сами и передавали нам, но она воспринималась как данность — как наш квартал, его белесые дома, вонь на лестничных площадках, уличная пыль. По всей вероятности, Нино Сарраторе тоже поддался Альфонсо. Красивый, аккуратно причесанный, с длиннющими ресницами, худой и нервный, он открывал было рот, чтобы ответить на вопрос, но тут же умолкал. Я убеждала себя, что все так и есть, чтобы его не разлюбить, но втайне терзалась сомнениями. Самостоятельно он принял то же решение, что и Лила? Я не знала, что и думать. Сама я вышла из состязания потому, что Альфонсо действительно знал больше меня. Лила могла его тотчас обыграть, однако не стала. А он? Кое-что смущало меня, возможно даже огорчало: не его проигрыш, не его самопожертвование, но то, что он, как бы я сказала сегодня, прогнулся. Это невнятное бормотание, бледность, покрасневшие глаза: он был настолько же красив, насколько слаб, и мне эта слабость очень не понравилась!

Лила тоже в какой-то момент показалась мне очень красивой. Вообще-то, красивой была я, а она — тощая, как сушеный анчоус, немытая, с вытянутым узким лицом, очерченным двумя полосками прямых, черных-пречерных волос. Но когда она решила стереть с лица земли и Альфонсо, и Энцо, она вся засияла, как святая воительница. Разрумянилась от внутреннего жара, охватившего ее целиком, и я в первый раз в жизни подумала: «Лила красивее меня». Получается, я вторая во всем. Я надеялась только, что никто никогда этого не заметит.

Но главным открытием того утра было то, что слово, которым мы часто пользовались, чтобы избежать наказания, на самом деле могло сделать ситуацию неуправляемой и опасной. Я имею в виду слово «нечаянно». Энцо нечаянно вмешался в ход соревнования и нечаянно победил Альфонсо. Лила разгромила Энцо сознательно, но Альфонсо обошла нечаянно и обидела его нечаянно, просто по-другому не получалось. Последующее научило нас, что все нужно делать сознательно, обдуманно, чтобы знать наперед, чего ждать.

Дальнейшее напоминало лавину. Почти никто ничего не сделал нарочно, но на нас одно за другим обрушились непредвиденные события. Альфонсо вернулся домой в слезах, потому что проиграл. Его четырнадцатилетний брат Стефано, подмастерье колбасника в лавке (бывшей мастерской столяра Пелузо) — она принадлежала его отцу, но тот в нее никогда не заглядывал, — на следующий день пришел к школе, подстерег Лилу и стал ей угрожать. Она в ответ обозвала его таким ужасным словом, что он прижал ее к стене, схватил за язык и заорал, что сейчас проткнет его булавкой. Лила вернулась домой и обо всем рассказала своему брату Рино: по ходу ее рассказа его лицо все сильнее наливалось краской, в глазах разгорался огонь. Как-то, когда Энцо шел домой один, без своей банды, на него налетел Стефано, надавал пощечин, повалил на землю и испинал ногами. Рино утром отправился на поиски Стефано, и они подрались, причем силы были примерно равны. Спустя несколько дней в дверь Черулло постучала жена дона Акилле, тетя Мария, и закатила Нунции скандал с криками и оскорблениями. Еще через несколько дней, в воскресенье, сапожник Фернандо Черулло, отец Лилы и Рино, маленький тощий мужчина, после мессы робко подошел к дону Акилле и попросил у него прощения, хотя понятия не имел за что. Я этого не видела или, по крайней мере, не помню, но рассказывали, будто слова извинения он произнес громко, чтобы все слышали, а дон Акилле прошел мимо него, будто сапожник обращается не к нему, а к кому-то другому. Вскоре после этого мы с Лилой попали Энцо камнем в лодыжку, а Энцо швырнул камень Лиле в голову. Я тогда завизжала от ужаса. Пока Лила с окровавленной головой и слипшимися волосами поднималась, Энцо спустился с насыпи, тоже роняя капли крови, увидел Лилу и совершенно неожиданно расплакался прямо у нас на глазах. Вскоре Рино, обожаемый брат Лилы, пришел к школе и отлупил Энцо, который почти не защищался. Рино был старше, крупнее, и у него был повод. Энцо ни словом не обмолвился об избиении ни своей банде, ни матери, ни отцу, ни братьям, ни двоюродным братьям, которые работали в поле или продавали с повозки фрукты и овощи. На этом благодаря ему вендетта закончилась.

10

Лила ходила с перевязанной головой недолго, но гордо. Потом она сняла повязку и показывала всем, кто просил, черную рану с красноватыми краями, которая спускалась на лоб из-под волос. Наконец она забыла о том, что произошло, и, когда кто-нибудь засматривался на белую отметину, оставшуюся на коже, хмурилась и топала ногой, что означало: «Что уставился? Иди куда шел!» Мне она не сказала ничего, ни слова благодарности за то, что я подавала ей камни и вытирала кровь краем фартука. Но с того дня начала предлагать мне соревнования на смелость, которые не имели ничего общего со школой.

Мы встречались во дворе все чаще. Мы показывали друг другу кукол, но в руки не давали, играли рядом, но как будто поодиночке. Однажды мы разрешили куклам встретиться, чтобы посмотреть, поладят ли они. Так наступил день, когда мы сели у подвального окна с отогнутой сеткой и поменялись куклами: Лила немного подержала в руках мою куклу, я — ее, а потом она ни с того ни с сего подвела Тину к отверстию в сетке и столкнула вниз.

Меня охватил ужас. Дороже этой пластмассовой куклы у меня ничего не было. Я знала, что Лила злая, но никогда не думала, что она может обойтись со мной так жестоко. Кукла была для меня живой, одна мысль о том, что она теперь внизу, в подвале, среди тысяч обитающих там зверей, повергала меня в отчаяние. Но я уже понемногу овладевала искусством, в котором позже достигну больших успехов. Я сдержала свою боль, спрятала ее за блеском глаз. Получилось так правдоподобно, что Лила спросила меня на диалекте:

— Тебе что, все равно?

Я не ответила. Мне было очень плохо, но я чувствовала, что, если мы с ней поссоримся, станет еще хуже. Меня как будто зажало между двух страданий — потерей куклы и возможной потерей Лилы. Я не сказала ни слова, зато — без всякой злости, как что-то естественное — сделала то, что на самом деле вовсе не было для меня естественным. Понимая, что сильно рискую, я взяла и бросила в подвал ее куклу Ну.

Лила смотрела на меня, не веря своим глазам.

— Как ты, так и я, — сказала я громким от ужаса голосом.

— А теперь иди и принеси ее!

— Если ты тоже пойдешь.

Мы пошли вместе. Мы знали, что у входа слева располагалась дверца, ведущая в подвал. Сорванная с петли с одной стороны, дверь закрывалась на засов, который еле удерживал две створки вместе. Любого ребенка соблазняла и вместе с тем жутко пугала мысль отодвинуть дверь и через щель попасть в подвал. Так мы и сделали. Образовался проход, достаточно широкий, чтобы мы, худые и гибкие, в него пролезли.

Мы спустились — Лила первая, за ней я — по пяти каменным ступеням и оказались в сыром помещении, куда через маленькие окошки на уровне земли едва пробивался свет. От страха я старалась держаться позади Лилы, а та сердито шла напролом — искать свою куклу. Я двигалась на ощупь. Слышала, как под подошвами сандалий хрустят осколки стекла, щебень, мертвые насекомые. Нас окружали предметы, которые невозможно было распознать, — какие-то сгустки тьмы — остроконечные, квадратные, круглые. Иногда в тусклом свете угадывалось что-то знакомое — каркас стула, ножка светильника, ящики из-под фруктов, доски, железные петли. Вдруг я увидела что-то похожее на лицо — дряблые щеки, большие стеклянные глаза, длинный угловатый подбородок — с застывшим на нем выражением отчаяния. Лицо висело на деревянной сушилке для белья. От страха я вскрикнула и указала на него Лиле. Она повернулась, тихо подошла к нему, осторожно протянула руку и сняла с сушилки. Потом она обернулась. Вместо ее лица было то самое, ужасное, — с круглыми, без зрачков, стеклянными глазами и без рта: только черный подбородок болтался на уровне груди.

Этот момент навсегда отпечатался у меня в памяти. Точно не могу сказать, но, должно быть, у меня вырвался настоящий вопль ужаса, потому что она поспешила объяснить, что это всего лишь маска — противогаз, как ее называл отец: оказалось, у них в кладовке лежит такой же. Я продолжала трястись и визжать от ужаса, и это, очевидно, заставило ее сдернуть маску и бросить ее в угол: раздался грохот, и на фоне узких полосок света, сочившегося из окон, мы увидели поднявшееся облако пыли.

Я успокоилась. Лила огляделась вокруг и нашла окно, в которое мы бросили Тину и Ну. Мы подошли к грубой неровной стене, вглядываясь в темноту. Кукол не было. Лила повторяла на диалекте: «Тут нет, тут нет, тут нет» — и шарила руками по полу; у меня на это не хватало смелости.

Проходили бесконечно долгие минуты. Только раз мне показалось, будто я заметила Тину, с замиранием сердца я наклонилась за ней, но это оказался всего лишь старый скомканный лист газеты. «Их тут нет», — повторила Лила и направилась к выходу. Я стояла в полной растерянности: остаться в подвале и продолжить поиски в одиночку я не могла, но не могла и уйти без куклы.

Лила поднялась по ступенькам и сказала: «Их нашел дон Акилле и унес в своей черной сумке».

В тот самый момент я почуяла присутствие дона Акилле: он ползал по полу среди предметов с неясными очертаниями. Я бросила Тину на произвол судьбы и побежала догонять Лилу, которая уже ловко пролезала за разбитую дверь.

11

Я верила всему, что она мне говорит. В памяти осталось бесформенное тело дона Акилле, бегущего по подземным ходам и размахивающего руками: длинные пальцы одной руки сжимают голову Ну, другой — голову Тины. Я заболела. У меня поднялась температура, потом спала, потом поднялась снова. Появились нарушения восприятия: иногда мне казалось, что все вокруг кружится в бешеном ритме, что твердые поверхности под моими пальцами размягчаются и вздуваются, образуя внутри себя гулкие пустоты. То же происходило с моим телом: на ощупь оно казалось опухшим, и это меня расстраивало. Мне представлялось, что мои щеки — как воздушные шары, руки набиты опилками, вместо мочек ушей — спелые грозди рябины, а ноги — как два батона. Когда я поправилась и снова стала ходить в школу, мне еще долго казалось, что изменилось само пространство. Его как будто зажало между двумя темными полюсами: с одной стороны на корни домов давил пузырь подвального воздуха из мрачного подземелья, куда упали куклы, с другой — на голову давила сфера, свисавшая с четвертого этажа дома, где жил укравший кукол дон Акилле. Два этих шара как будто были привинчены к двум концам железного прута, в моем воображении пересекавшего по диагонали квартиры, дороги, поле, тоннель, рельсы. Шары сдавливали их. Я чувствовала, как меня вместе с другими людьми и кучей вещей сжимают эти тиски; во рту постоянно стоял неприятный привкус, меня мучительно тошнило, словно мои внутренности перемалывались в омерзительное пюре.

Болезнь продлилась, наверное, целый год, до наступления переходного возраста. А в те времена, когда она только начиналась, я неожиданно услышала первое признание в любви.

Это случилось до того, как мы с Лилой решили подняться к двери квартиры дона Акилле, когда боль от потери Тины все еще была невыносимой. Мать послала меня за хлебом, мне пришлось пересилить себя и пойти. Когда я возвращалась домой, крепко, чтобы не потерять, зажав в кулаке сдачу и прижимая к груди еще теплую булку, то заметила, что следом за мной бредет, держа за руку младшего брата, Нино Сарраторе. Летом Лидия, его мать, отправляла его гулять с Пино, которому в то время не было и пяти, с приказом не отпускать младшего брата ни на шаг. На углу улицы, неподалеку от колбасной лавки Карраччи, Нино обогнал меня, но не пошел дальше, а преградил мне дорогу, подтолкнул к стене, оперся на нее свободной рукой, как бы установив заграждение, чтобы я не сбежала, а другой продолжал держать за руку брата — молчаливого свидетеля его выходки. Тяжело дыша, он что-то произнес, но я не поняла что. Он был бледен, то улыбался, то вновь становился серьезным и наконец на чистом литературном объявил:

— Когда мы вырастем, я бы на тебе женился.

Потом он спросил, соглашусь ли я стать «его девушкой». Он был немного выше меня, очень худой, с длинной шеей и слегка оттопыренными ушами. У него были кудрявые волосы и пронзительные глаза с длинными ресницами. Он так старался побороть свою застенчивость, что это меня растрогало. Но несмотря на то, что я и сама мечтала, чтобы он на мне женился, у меня вырвалось:

— Нет, не могу.

Он застыл на месте и так и стоял, пока Пино не дернул его за руку. Я убежала.

С того дня я всегда, завидев его, убегала. И все-таки он казался мне очень красивым. Сколько раз я заговаривала с его сестрой Маризой только ради того, чтобы пойти из школы вместе с ними. Просто он выбрал для признания слишком неподходящий момент. Откуда ему было знать, что я чувствовала, лишившись Тины, чего мне стоило повсюду следовать за Лилой и как я задыхалась в тесноте двора, домов, квартала. Первое время он подолгу смотрел на меня издалека испуганным взглядом, а потом тоже начал меня сторониться. Должно быть, боялся, что я расскажу другим девчонкам, особенно его сестре, о том, что он сделал мне предложение. Именно так поступила Джильола Спаньюоло, когда Энцо предложил ей встречаться. Энцо узнал, что она всем о нем растрепала, и сильно разозлился. Он подстерег ее возле школы, наорал, обозвал врушкой и даже грозил зарезать. Меня тоже так и подмывало всем рассказать про Нино, но я подумала и решила молчать, даже перед Лилой, когда мы с ней уже подружились. А потом я сама забыла об этом случае.

А вспомнила о нем позже, когда Сарраторе всей семьей переехали. Однажды утром во дворе появились повозка и лошадь, принадлежавшие Николе, мужу Ассунты: с той же повозки, запряженной той же лошадью, они продавали в нашем квартале овощи и фрукты. У Николы было красивое лицо, голубые глаза и светлые волосы, такие же достались и его сыну Энцо. Никола не только торговал овощами и фруктами, но еще и помогал соседям с переездами. Вот и в тот день Никола, Донато Сарраторе, Нино и Лидия принялись сносить вниз мебель, матрасы и другие вещи и укладывать их в повозку.

Женщины, в том числе мы с матерью, как только услышали скрип колес во дворе, высунулись из окон. Переезд был большим событием. По слухам, Донато получил от Государственной железной дороги новую квартиру неподалеку от площади под названием пьяцца Национале. Но моя мать утверждала, что на переезде настояла жена Донато, чтобы избавиться от преследований Мелины, которая пыталась отбить у нее мужа. Может, и так. Моя мать всегда предполагала худшее, а потом я с досадой узнавала, что все сбылось в точности, как она говорила, как будто своим косым глазом она насквозь видела все чужие тайны. Что же предпримет Мелина? У нас шептались, что она забеременела от Сарраторе, а потом избавилась от ребенка, но наверняка никто ничего не знал. Интересно, будет ли она выкрикивать из окна всякие гадости? Все мы, взрослые и дети, высунулись из окон, чтобы помахать на прощание переезжающим, а заодно поглазеть на представление, которое должна была устроить тощая злюка — вдова. Даже Лила с матерью глядели во двор.

Я пыталась поймать взгляд Нино, но ему явно было не до меня. Меня, как обычно без видимых причин, охватила полуобморочная слабость. Нино открылся мне, поняла я, уже зная, что уедет. Я смотрела, как он, пыхтя, таскает плотно набитые коробки, и чувствовала себя виноватой из-за того, что сказала ему «нет». Он улетит, как птица, а я останусь.

Наконец носить мебель и домашнюю утварь закончили. Никола и Донато принялись веревками закреплять вещи в повозке. Лидия Сарраторе вышла в праздничном платье и летней соломенной шляпке голубого цвета. Она катила коляску с младшим сыном, а по бокам от нее шли девочки: моя ровесница Мариза и шестилетняя Клелия. Вдруг со второго этажа послышался страшный грохот, и практически в ту же минуту до нас донесся громкий вопль. Кричала Мелина. От этого душераздирающего крика Лила, как я заметила, закрыла уши руками. Сразу затем раздался отчаянный голос дочери Мелины Ады: «Мама, нет! Не надо, мама!» Через пару секунд я тоже заткнула уши. Но тут из окна полетели вещи, и мне стало так любопытно, что я отняла руки от ушей, как будто боялась, что, не слыша звуков, ничего не разгляжу и не пойму. Мелина не бранилась, а только стонала: «А-а-ах, а-а-ах», словно раненая. Ее мы не видели, не видели в окне даже ее рук, швырявших вниз вещи. Медные кастрюли, стаканы, бутылки, тарелки вылетали из окна как бы сами собой, целя в Лидию Сарраторе, которая, пригнувшись и прикрывая собой коляску, быстрым шагом удалялась прочь, а следом за ней бежали дочки. Донато лез на повозку, протискиваясь между коробками, а дон Никола удерживал лошадь, возле самых ног которой вдребезги разбивались об асфальт выброшенные вещи.

Я отыскала взглядом Лилу: она изменилась в лице, которое теперь выражало растерянность. Должно быть, она заметила, что я смотрю на нее, и отступила от окна. Тем временем повозка тронулась с места. Лидия Сарраторе с четырьмя младшими детьми пробиралась вдоль стены к воротам. Она так ни с кем и не попрощалась. Нино, казалось, вообще не собирается уходить, завороженный видом падающих на асфальт хрупких вещей.

Последним из окна вылетело что-то черное, похожее на сгусток тьмы. Это был утюг, большой железный утюг с железной же ручкой. Когда у меня еще была Тина и я играла дома, то брала такой же у матери: у него был узкий нос, и я представляла себе, что это лодка, и она попала в шторм. Утюг упал с глухим стуком, проделав ямку в земле в нескольких сантиметрах от Нино. Еще бы чуть-чуть, и он бы его убил. Совсем чуть-чуть.

12

Ни один мальчик не признавался Лиле в любви, но она ни разу не жаловалась мне, что переживает из-за этого. Джильола Спаньюоло то и дело получала приглашения на свидание, меня тоже не обходили вниманием. А Лила, наоборот, мальчишкам не нравилась: худая как щепка, грязная, вечно в ссадинах, она к тому же была остра на язык, придумывала обидные прозвища и в разговорах с учительницей гордо произносила слова из литературного итальянского, которых никто из нас не знал, а с нами говорила только на диалекте, сыпала ругательствами и на корню пресекала любые попытки продемонстрировать романтические чувства. Только Энцо однажды — нет, не предложил ей руку и сердце, но хотя бы выказал восхищение и уважение. Как-то раз, спустя порядочное время после того, как он разбил ей голову камнем, но, по-моему, до того, как получил отказ от Джильолы Спаньюоло, он догнал нас на улице и под моим изумленным взором протянул Лиле венок из рябины.

— Зачем он мне?

— Съешь ягоды.

— Неспелые?

— Подожди, пока дозреют.

— Не хочу я их есть.

— Тогда выкинь.

Вот и все. Энцо повернулся спиной и побежал работать. Мы с Лилой рассмеялись. Мы мало разговаривали, но в любую минуту готовы были расхохотаться.

— А я люблю рябину, — весело сказала я.

Я соврала. На самом деле я ее не любила. Мне нравился разве что красновато-оранжевый цвет блестящих на солнце ягод. Потом, дозревая на балконе, они сморщивались, напоминая крошечные коричневые сушеные груши; с них легко сходила кожица, обнажая зернистую мякоть: на вкус она была ничего, но лопнувшие ягоды наводили на мысль о раздавленных мышиных трупиках на обочине дороги, поэтому я к ним даже не прикасалась. Я сказала, что люблю рябину, надеясь, что Лила отдаст мне венок и скажет: «Бери себе, если хочешь». Я чувствовала, что, если она отдаст мне дар Энцо, это обрадует меня больше, чем если бы она подарила мне что-то свое. Но она этого не сделала, и я до сих пор помню ощущение предательства, которое испытала, когда Лила понесла рябину домой. Она сама вбила гвоздь над окном. Я видела, как она вешала на него венок.

13

Энцо больше никогда ничего ей не дарил. После ссоры с Джильолой, когда она рассказала всем о его признании, мы видели его все реже. После того как он блеснул в устном счете, Энцо ужасно разленился, и учитель даже не допустил его к вступительным экзаменам в среднюю школу. Энцо не расстроился, а, наоборот, обрадовался. Он записался в профессиональное училище, чтобы скорее пойти работать, хотя на самом деле он и так уже работал с родителями. Просыпался на заре и шел с отцом на овощной рынок или ездил по кварталу, торгуя деревенскими продуктами. Поэтому с учебой ему пришлось расстаться.

Нам в конце пятого класса сказали, что мы обязательно должны учиться дальше. Учительница по очереди вызвала сначала моих родителей, потом родителей Джильолы, потом Лилы, и объяснила им, что вместе с экзаменами за начальную школу нам надо сдать и вступительные в среднюю. Я готова была выучить все что угодно, лишь бы отец не отправил в школу мать, хромую, с косящим глазом, вечно раздраженную, а пошел сам — он-то встречал в муниципалитете посетителей и умел разговаривать вежливо. Но мой план провалился. Разговаривать с учительницей отправилась мать и вернулась домой мрачнее тучи.

— Учительница хочет денег. Говорит, нужны дополнительные занятия, потому что экзамен сложный.

— А зачем он нужен, этот экзамен? — спросил отец.

— Чтобы она могла изучать латынь.

— Зачем?

— Затем, что у нее хорошо с учебой.

— А если у нее хорошо с учебой, зачем учительнице заниматься с ней дополнительно, за деньги?

— Чтобы учительнице было лучше, а нам — хуже.

Они долго спорили. Сначала мать была против, а отец сомневался, потом отец стал понемногу соглашаться, мать смирилась, стала меньше возражать, и, наконец, они разрешили мне сдавать экзамены, но все с тем же условием: если я не буду учиться на отлично, они заберут меня из школы.

А Лиле родители сказали «нет». Нунция Черулло предприняла слабую попытку уговорить мужа, но он ничего не желал слушать и даже влепил Рино, когда тот сказал, что отец не прав, пощечину. Родители Лилы вообще больше не собирались ходить к учительнице, но та попросила директора их вызвать, и Нунции поневоле пришлось опять тащиться в школу. Синьора Оливьеро в ответ на тихий, но решительный шепот испуганной женщины, объяснявшей, почему ее дочь не может продолжать учебу, нахмурилась и просто показала ей тетради Лилы — великолепные сочинения, правильные решения самых трудных задач и даже рисунки, которыми восторгался весь класс: насмотревшись на репродукции Джотто, она могла, если постарается, так здорово изобразить всяких принцесс — с немыслимыми прическами, в драгоценностях, потрясающих платьях и туфлях, каких никто из нас не видел ни в книгах, ни в кино, — что они выглядели как живые. Но мать Лилы ничто не могло сбить с толку. Тогда синьора Оливьеро, потеряв терпение, потащила ее, словно непослушную ученицу, к директору. Нунция не поддавалась: муж не разрешает, и все тут. И твердила свое «нет» до потери сознания — своего, учительницы и директора.

На следующий день по пути в школу Лила как ни в чем не бывало сказала мне: «А я все равно сдам экзамен. Сама». Я ей поверила. Мы все знали, что запрещать ей что-либо бесполезно. Казалось, она сильнее всех нас, девочек, сильнее Энцо, Альфонсо, Стефано, сильнее своего брата Рино, сильнее своих и моих родителей, сильнее всех взрослых, включая учительницу и даже карабинеров, которые могут кого угодно отправить в тюрьму. С виду хрупкая, она сметала с дороги любые преграды, умела переступать границы и никогда не переживала из-за последствий. В конце концов противники отступали и им, пускай и против воли, приходилось с ней считаться.

14

Ходить к дону Акилле было строго-настрого запрещено, но она все равно решила сделать это, а я последовала за ней. Кроме того, в тот день я убедилась, что ее ничто не остановит — она была способна на такие поступки, что только держись.

Мы хотели, чтобы дон Акилле вернул нам наших кукол, поэтому мы и пошли вверх по лестнице. На каждой ступеньке я была готова развернуться и удрать вниз, во двор. Я до сих пор помню, как Лила взяла меня за руку. Мне нравится думать, что она сделала это не только потому, что почувствовала: мне не хватит смелости добраться до последнего этажа, но и потому, что сама нуждалась в поддержке. Так, крепко сцепив вспотевшие ладони, мы преодолевали последние пролеты: я — прижимаясь к стене, она — цепляясь за перила. Напротив двери дона Акилле сердце у меня забилось так сильно, что его удары стали раздаваться в ушах, однако я утешалась мыслью, что это стучит не только мое сердце, но и сердце Лилы. Из квартиры доносились голоса, может Альфонсо, или Стефано, или Пинуччи. Мы молча постояли под дверью, потом Лила позвонила. Сначала воцарилась тишина, потом послышалось шарканье ног. Дверь нам открыла донна Мария в линялом зеленом халате. Когда она заговорила, во рту сверкнул золотой зуб. Она думала, что мы пришли к Альфонсо, и немного удивилась.

— Нет, нам нужен дон Акилле, — сказала ей Лила на диалекте.

— Зачем? Скажите мне.

— Нам нужно с ним поговорить.

— Аки́, — крикнула женщина.

Снова зашаркали ноги. Перед нами появилась коренастая фигура — длинное туловище на коротких ногах и свисающие до колен руки. В зубах у дона Акилле была зажата зажженная сигарета.

— Кто там? — спросил он хрипло.

— Дочь сапожника и старшая дочка Греко.

Дон Акилле вышел на свет, и мы в первый раз хорошо его рассмотрели. Никаких камней, никаких стекол. Лицо было из плоти, вытянутое, растрепанные волосы росли только над ушами, а на макушке блестела лысина. Горящие глаза, белки с красными прожилками, рот широкий и тонкий, тяжелый подбородок с ямкой посередине. Мне он показался некрасивым, но не таким страшным, как я представляла.

— Чего вам?

— Кукол, — сказала Лила.

— Каких кукол?

— Наших.

— Тут нет никаких ваших кукол.

— Вы взяли их внизу, в подвале.

Дон Акилле обернулся и крикнул:

— Пину́, ты взяла куклу дочери сапожника?

— Я — нет.

— Альфо́, ты взял?

Раздался смех.

Не знаю, откуда у Лилы взялось столько смелости, но она спокойно сказала:

— Это вы их взяли. Мы сами видели.

На мгновение наступила тишина.

— Я взял ваших кукол? — удивился дон Акилле.

— Да. Вы их унесли в своей черной сумке.

Мужчина непонимающе хмурился.

Мне не верилось, что мы стоим лицом к лицу с доном Акилле, что Лила так с ним разговаривает, а он слушает, не скрывая недоумения, что в глубине квартиры видны Альфонсо, Стефано, Пинучча и донна Мария, накрывающая стол к ужину. Мне не верилось, что он — обыкновенный дядька, приземистый, плешивый, с немного странной фигурой, но обыкновенный. Я ждала, что он вот-вот начнет во что-нибудь превращаться.

Дон Акилле переспросил, словно пытаясь вникнуть в значение услышанных слов:

— Я взял ваших кукол и унес их в черной сумке?

Он не злился — я чувствовала это, — скорее испытывал дискомфорт, как будто только что получил подтверждение того, о чем уже догадывался. Он произнес какую-то фразу на диалекте, которую я не поняла.

— Аки́, все готово! — позвала Мария.

— Иду.

Дон Акилле сунул широкую длинную руку в задний карман брюк. Мы крепче прижались друг к другу — вдруг он полез за ножом? Но он достал кошелек, открыл его, заглянул внутрь и протянул Лиле несколько бумажек — сколько там было, я не помню.

— Купите себе кукол, — сказал он.

Лила схватила деньги и потащила меня вниз по лестнице. Он перегнулся через перила и чуть слышно буркнул:

— Запомните: я вам их дарю.

Стараясь не споткнуться на лестнице, я на правильном итальянском ответила:

— Хорошего вечера и приятного аппетита.

15

Сразу после Пасхи мы с Джильолой Спаньюоло начали готовиться к вступительному экзамену. Учительница жила прямо у церкви Святого Семейства, окна ее квартиры глядели на сквер, за которым виднелись поле и железнодорожные столбы. Джильола приходила в наш двор и криком вызывала меня. Я уже ждала ее и бегом спускалась вниз. Мне нравилось посещать эти частные уроки — кажется, два раза в неделю. В конце занятия учительница угощала нас печеньем в форме сердечек и газировкой.

Лила с нами не ходила: ее родители не согласились платить учительнице. В то время мы уже очень близко дружили, и в разговорах со мной она продолжала утверждать, что сдаст экзамен и пойдет в тот же класс средней школы, что и я.

— А учебники?

— Возьму у тебя.

На деньги дона Акилле она купила роман «Маленькие женщины».[3] Лила уже читала эту книгу, и она ей очень понравилась. В четвертом классе синьора Оливьеро дала нам, лучшим ученицам в классе, почитать книги из своей библиотеки. Лиле достались «Маленькие женщины», причем учительница добавила: «Это взрослая книга, но тебе в самый раз», а мне — «Сердце»[4] и никаких объяснений. Лила очень быстро прочитала и «Маленьких женщин», и «Сердце» и сказала, что это небо и земля: «Маленькие женщины», по ее мнению, был великолепный роман. У меня дело пошло не так гладко: к сроку, назначенному учительницей, я с трудом осилила одно «Сердце». Я читала медленно, я и до сих пор так читаю. Лиле пришлось вернуть книгу синьоре Оливьеро, и она жалела, что не сможет перечитать «Маленьких женщин» и обсудить книгу со мной. Однажды утром она решилась. Позвала меня, и мы вдвоем отправились к прудам, на то место, где закопали железную банку с деньгами дона Акилле, достали деньги и пошли в лавку канцелярских принадлежностей к Иоланде, узнать, хватит ли нам на пожелтевший на солнце экземпляр «Маленьких женщин», валявшийся в витрине бог знает с каких пор. Денег хватило. Завладев книгой, мы стали читать ее, сидя рядом во дворе, — иногда каждая про себя, иногда вслух. Мы читали и перечитывали ее месяцами, столько раз, что она вся запачкалась, истрепалась, у нее оторвался корешок, стали вылезать нитки и вываливаться страницы. Но это была наша книга, и мы ее очень любили. Хранительницей книги была я — держала ее дома среди школьных учебников, потому что в последнее время отец Лилы приходил в бешенство, если заставал ее за чтением.

Рино ее защищал. С того дня, как встал вопрос о вступительном экзамене, у них с отцом постоянно вспыхивали ссоры. Рино в то время было почти семнадцать, и он отличался горячим нравом. Он все чаще стал требовать, чтобы ему платили за работу. Он рассуждал так: «Я встаю в шесть, иду в мастерскую, работаю до восьми вечера — значит, имею право на зарплату!» Его слова возмущали и отца, и мать. Рино обеспечен кровом и едой — зачем ему деньги? Его долг — помогать семье, а не разорять ее. Но парень считал несправедливым, что он работает столько же, сколько отец, и не получает ни гроша. Фернандо Черулло отвечал ему с напускным спокойствием: «Я уже щедро плачу тебе, Рино, тем, что обучаю тебя ремеслу: скоро ты будешь уметь не только поменять каблук или приладить подошву. Отец научит тебя всему, что знает сам, ты освоишь это искусство и сможешь сам сшить ботинки — от и до». Но Рино считал недостаточной оплату в виде обучения и постоянно затевал с отцом перепалку, особенно за ужином. Разговор начинался с денег, а заканчивался ссорой из-за Лилы.

— Если ты будешь мне платить, я позабочусь, чтобы она училась, — говорил Рино.

— Учиться? Зачем? Вот я учился?

— Нет.

— А ты учился?

— Нет.

— Ну и зачем твоей сестре учиться? Зачем женщине учеба?

Разговор почти всегда заканчивался тем, что Рино получал затрещину, ведь он, сам того не желая, выказывал неуважение к отцу. Парень не плакал, а если и извинялся, то злобным тоном.

Во время этих перебранок Лила молчала. Она никогда не говорила об этом, но у меня сложилось впечатление, что, если я свою мать ненавидела — ненавидела по-настоящему, всей душой, — Лила, несмотря ни на что, не испытывала к отцу неприязни. У него масса достоинств, говорила она; он, например, доверяет ей вести расчеты и хвастает перед друзьями, что его дочь — самая умная в нашем квартале. А в день именин он принес ей в постель горячий шоколад и четыре печенья. Но с учебой ничего нельзя поделать: у него в голове не укладывается, что дочка будет продолжать учиться. А еще это не укладывалось в семейный бюджет: они едва сводили концы с концами, и вся большая семья, в том числе две незамужних сестры Фернандо и родители Нунции, кормилась за счет маленькой сапожной мастерской. Поэтому говорить с отцом об учебе, вздыхала Лила, все равно что со стеной, да и мать с ним согласна. Только брат думает по-другому и не боится спорить с отцом. Лила, по непонятным мне причинам, была уверена, что Рино победит, добьется, чтобы ему платили за работу, и на свои деньги отправит ее в школу.

— Он и за учебу заплатит, — объясняла она мне.

Она не сомневалась, что Рино даст ей денег на школьные учебники, ручки, пенал, карандаши, глобус, фартук и бант. Она обожала брата. И говорила мне, что хочет выучиться и заработать кучу денег, чтобы сделать брата самым богатым человеком в нашем квартале.

В тот последний год начальной школы богатство стало у нас навязчивой идеей. Мы обсуждали богатство, как в приключенческих романах обсуждают поиск сокровищ. «Когда разбогатеем, сделаем это, сделаем то…» — мечтали мы. Послушать нас, так богатства спрятаны где-то неподалеку, в сундуках, и ждут не дождутся, когда мы их найдем; поднимаешь крышку сундука — а в нем полно золота… Потом, не знаю почему, все как-то поменялось, и мы стали связывать будущее богатство с учебой. Вот выучимся, думали мы, станем писать книги и точно разбогатеем. Богатство все еще вызывало в воображении сверкающие россыпи золотых монет в бесчисленных ларцах, но теперь, чтобы добраться до них, достаточно было написать книгу.

— Мы напишем ее вместе, — сказала Лила однажды, и эта идея наполнила меня радостью.

Возможно, она родилась, когда Лила узнала, что автор «Маленьких женщин» заработала столько денег, что даже поделилась ими с родственниками. Но точно сказать не могу. Мы много говорили о будущей книге, и я предложила начать ее сразу, как только сдам вступительные экзамены. Лила согласилась, но потом не вытерпела. Я много занималась, готовилась к урокам со Спаньюоло и учительницей, а у Лилы было много свободного времени, поэтому она начала одна и написала роман без меня.

Когда она принесла мне его прочитать, я расстроилась, но скрыла разочарование и сделала вид, будто очень рада. Это был десяток листов в клеточку, скрепленных швейной булавкой, в обложке, разрисованной пастелью. Я помню название — «Голубая фея», а еще — что роман был очень увлекательный и в нем было много длинных слов. Я сказала, что надо бы показать его учительнице. Лила не хотела. Я упрашивала ее, обещала, что сама его передам. Она поколебалась, но кивнула в знак согласия.

Однажды, когда мы занимались с синьорой Оливьеро у нее дома, я дождалась, пока Джильола выйдет в туалет, и достала «Голубую фею». Я сказала, что этот прекрасный роман написала Лила и что Лила хочет, чтобы она его прочитала. Но учительница, которая последние пять лет только и делала, что восхищалась всем, что делала Лила, не считая ее злобных выходок, холодно ответила: «Передай Черулло, чтобы лучше готовилась к выпускным экзаменам, а не тратила время попусту». Она отложила роман в сторону и оставила на столе, даже не перелистав его.

Ее реакция меня озадачила. Что могло случиться? Она злилась на мать Лилы? Ее злость распространилась на Лилу? Ей было жалко денег, которых она так и не получила от родителей моей подруги? Я терялась в догадках. Через несколько дней я осторожно спросила, прочитала ли она «Голубую фею». Она против своего обыкновения ответила обтекаемо, как будто только мы с ней были в состоянии понять, о чем речь.

— Ты знаешь, что такое «плебс», Греко?

— Плебс? Ну да, плебейский трибунат, Гракхи…

— Плебс — это что-то очень плохое.

— Да.

— А если кто-то хочет остаться плебеем сам и сделать плебеями своих детей и детей своих детей, то он не заслуживает внимания. Забудь про Черулло и думай о себе.

Учительница Оливьеро так ничего и не сказала о «Голубой фее». Лила первое время спрашивала, нет ли новостей, а потом перестала.

— Будет время, напишу другой роман. Тот не получился, — заявила она мрачно.

— Отличный роман!

— Отвратительный.

Она стала не такой бойкой, как раньше, особенно в классе: наверное, заметила, что учительница Оливьеро больше ее не хвалит. Иногда у меня складывалось впечатление, что учительницу раздражают ее успехи в учебе. На итоговом конкурсе в конце года Лила победила, но вела себя уже не так вызывающе, как прежде. Под самый конец дня директор предложил тем, кто еще не выбыл из соревнования, то есть Лиле, Джильоле и мне, трудную задачу, которую составил сам. Мы с Джильолой бились над решением, но безрезультатно. Лила, как обычно, сидела прищурившись и думала. Она сдалась последней. И робко, чего раньше с ней никогда не случалось, сказала, что задача не решается, потому что в условии допущена ошибка, но какая именно, она не понимает. Что тут началось! Оливьеро закатила настоящий скандал. Я смотрела на Лилу, которая стояла у доски с мелом в руках, хрупкая, зеленовато-бледная, под шквалом язвительных слов. Я видела, что у нее дрожат губы, и сама едва не разрыдалась.

— Если у тебя не получается задача, — бушевала учительница, — не говори, что она неправильная, а честно признай, что тебе не хватает ума с ней справиться!

Директор молчал. Насколько я помню, тем день и закончился.

16

Незадолго до выпускного экзамена Лила подбила меня на очередное приключение — из тех, на которые в одиночку я в жизни не решилась бы. Мы договорились прогулять школу и дойти до границ квартала.

Я никогда там не была. Ни разу не удалялась от белых четырехэтажных домов, двора, приходской церкви и сквера, и меня никогда на это не тянуло. За полем проносились поезда, по шоссе катили в обе стороны легковые машины и грузовики, но я не помню, чтобы хоть раз спросила себя, учительницу или отца, куда все они едут — в какие города, в какие миры.

Лила раньше тоже вроде бы этим не интересовалась, но тут взяла и все организовала. Велела мне сказать матери, что после уроков мы пойдем домой к учительнице Оливьеро праздновать окончание учебного года, а когда я напомнила ей, что учителя никогда не приглашают нас к себе, она ответила, что именно поэтому я и должна так сказать. Мероприятие должно казаться настолько исключительным, чтобы ни у кого из родителей не хватило наглости идти в школу узнавать, правда это или нет. Я положилась на нее, как обычно, и все сделала так, как она сказала. У меня дома поверили все: не только отец и братья, но и мать.

Накануне ночью я не могла уснуть. Что там, за границами квартала, за периметром, изученным вдоль и поперек? Позади нас возвышался густо поросший деревьями холм, вдоль сверкающих железнодорожных путей стояли редкие постройки. Впереди, по ту сторону шоссе, тянулась до прудов улица, вся в ямах. Справа, за оградой, простиралось под огромным небом поле без единого деревца. Слева виднелся туннель, зияющий тремя темными пастями, но, если в ясный день подняться на железнодорожную насыпь, за низкими домиками и стенами из туфа можно было рассмотреть густую растительность и голубую гору с двумя вершинами — одна повыше, другая пониже. Это был Везувий, вулкан.

Но ничто из того, что мы могли наблюдать каждый день, даже вскарабкавшись на холм, нас не впечатляло. Конечно, мы привыкли уверенным тоном пересказывать школьные учебники, рассуждая о том, чего никогда не видели, но это не значит, что нас не манило неведомое. Лила утверждала, что в той стороне, где Везувий, есть еще и море. Рино был там и рассказывал ей, что вода в море голубая и сверкает — потрясающее зрелище. По воскресеньям — обычно летом, но часто и зимой — он бегал с друзьями купаться и обещал когда-нибудь взять ее с собой. На самом деле из наших знакомых не один Рино видел море. Нино Сарраторе и его сестра Мариза говорили о нем таким тоном, словно для них отправиться на побережье полакомиться дарами моря с солеными баранками таралло было обычным делом. Даже Джильола Спаньюоло там была. Счастливчики — их родители устраивали им дальние прогулки, не ограничиваясь соседним сквером у церкви. Наши были другими: им не хватало времени, не хватало денег, не хватало желания. Правда, мне казалось, что я смутно помню морскую голубизну; мать утверждала, что маленькой брала меня с собой, когда ей прописали греть больную ногу горячим песком. Но я не слишком верила матери и считала, что, как и Лила, ничего не знаю о море. Она хотела добраться до моря самостоятельно, как Рино, и убедила меня пойти с ней. Завтра.

Я встала рано и сделала вид, что собираюсь в школу: позавтракала хлебом с теплым молоком, собрала портфель, надела фартук. Как обычно, дождалась Лилу у ворот, и мы вместо того чтобы свернуть направо, перешли через дорогу и двинулись налево, к туннелю.

Стояло раннее утро, но уже было жарко. Пахло землей и влажной от росы травой, обсыхающей на солнце. Мы пробирались между высокими кустарниками по узким тропинкам, которые вели к железнодорожным путям. Дойдя до столба линии электропередачи, сняли фартуки, убрали их в портфели, а портфели спрятали в кустах. Мы пересекли хорошо знакомый нам лесок и, охваченные волнением, помчались по склону к туннелю. Правая пасть чернела огромной дырой: мы никогда еще не ступали в такую тьму. Мы взялись за руки и пошли. Туннель был длинный, а круг света на другом его конце казался невероятно далеким. От звука шагов разносилось оглушительное эхо; глаза, привыкшие к полумраку, уже различали на земле поблескивающие вдоль стен огромные лужи. Мы боязливо продвигались вперед. Вдруг Лила вскрикнула и тут же зловеще захохотала. Я тоже вскрикнула и захохотала. Весь оставшийся путь мы проделали, ни на минуту не замолкая: хохотали и кричали, кричали и хохотали — нам нравилось, как гулко разносятся звуки. Напряжение спало, началось путешествие.

Нас ждало несколько часов полной свободы; мы знали, что никто из домашних не станет нас искать! Когда я думаю о счастье свободы, в первую очередь вспоминаю тот день, тот миг, когда мы вышли из туннеля на свет и очутились на шоссе, убегающем вдаль сколько хватало глаз, — на дороге, которая, по рассказам Рино, вела прямо к морю. Я с радостью шагала навстречу неизведанному. Ничего общего с тем, как мы спускались в подвал или поднимались по лестнице к квартире дона Акилле. Из-за облаков проглядывало солнце, ветер приносил сильный запах гари. Мы долго шли мимо поросших сорняками развалин, мимо низких домов, из которых доносились голоса людей, говоривших на диалекте, а иногда и звуки трубы. Увидели лошадь — она осторожно спускалась с земляного вала, а переходя дорогу, заржала. Увидели молодую женщину, которая стояла на балконе и расчесывалась специальным частым гребешком от вшей. Прошли мимо сопливых детей, которые прекратили играть и враждебно уставились на нас. Встретили даже толстяка в майке: выбравшись из разрушенного дома, он стянул штаны и показал нам член. Но мы ничего не испугались: дон Никола, отец Энцо, иногда разрешал нам чистить их лошадь, к враждебным взглядам мы привыкли и у себя во дворе, а старый дон Мими специально поджидал нас по дороге из школы и показывал свои причиндалы. За все три часа, что мы шли вдоль шоссе, нам не встретилось ничего такого, что сильно отличалось бы от того, к чему мы привыкли дома. Я не задумывалась, правильно ли мы идем. Мы шли держась за руки, но мне, как обычно, казалось, что Лила опережает меня на десять шагов и точно знает, куда идти. Я привыкла чувствовать себя второй и не сомневалась, что ей, всегда первой, все ясно: с какой скоростью шагать, чтобы хватило времени на обратную дорогу, и в какую сторону двигаться, чтобы попасть на море. У нее в голове, считала я, всегда царит такой порядок, что окружающий мир не в состоянии его разрушить. Я с радостью доверилась ей. Мне запомнился мягкий свет, который исходил не от солнца, а словно бы шел из глубины земли, на поверхности бедной и грязной.

Потом мы начали уставать, нам хотелось пить и есть. Об этом мы не подумали. Лила сбавила темп, я тоже. Два или три раза я перехватывала ее виноватый взгляд: она косилась на меня, будто понимая, что сделала мне что-то нехорошее. Еще я заметила, что она стала часто оглядываться назад, и тоже принялась оглядываться. Ее рука вспотела. Уже давно за спиной не было видно туннеля — границы знакомых нам мест. Пройденный путь представлялся теперь таким же неведомым, как и тот, что лежал впереди. У меня было чувство, что всем вокруг на нас наплевать. Между тем окрестности выглядели все более заброшенными: расплющенные бидоны, обгорелые доски, остовы автомобилей, колеса от телег со сломанными спицами, полуразвалившаяся мебель, ржавый металлолом. Почему Лила все оглядывается? Почему замолчала? Что не так?

Я остановилась. Небо, которое в начале путешествия казалось таким высоким, как будто опустилось. Позади все почернело, огромные тяжелые облака снизились, едва не задевая брюхом верхушки деревьев. Впереди все еще сиял слепящий свет, но по бокам на него уже наступали, силясь задушить, лилово-серые тучи. Вдалеке громыхнул гром. Мне стало страшно. Больше всего меня испугало выражение лица Лилы — раньше я никогда не видела ее такой. Она стояла с приоткрытым ртом и без конца озиралась широко распахнутыми глазами, не переставая крепко сжимать мою руку. «Неужели ей страшно? — удивлялась я про себя. — Что с ней такое?»

По дорожной пыли ударили первые капли дождя, оставшись на земле мелкими коричневыми пятнышками.

— Возвращаемся, — сказала Лила.

— А как же море?

— До него слишком далеко.

— А до дома не далеко?

— Тоже далеко.

— Пойдем лучше к морю.

— Нет.

— Почему?

Никогда еще я не видела, чтобы она так нервничала. Как будто она хотела, но все никак не решалась что-то мне сказать, объяснить, почему мы должны срочно возвращаться обратно. Я ее не понимала. Времени у нас еще было достаточно, до моря, скорее всего, оставалось не так уж далеко, а дождь… Ну так мы все равно вымокнем — что по пути домой, что продолжая шагать вперед. Рассуждать подобным образом я научилась у нее и поражалась, почему она сама не сообразит, что к чему.

Черное небо рассекли ослепительные фиолетовые лучи, и тут же оглушительно прогрохотал гром. Лила рванула меня за руку, и мы побежали в обратную сторону. Поднялся ветер. Капли застучали чаще и через несколько секунд превратились в настоящий водопад. Нам и в голову не пришло искать укрытие. Мы бежали, ничего не видя из-за дождя. Одежда у нас сразу промокла, голые ноги в разношенных сандалиях оставляли на уже размокшей земле неглубокие следы. Мы неслись во весь дух.

Потом мы выдохлись и побежали медленнее. Сверкали молнии, гремел гром, по обочинам дороги неслись потоки дождевой воды, мимо со страшным грохотом пролетали, поднимая волны грязи, грузовики. Теперь мы просто шли быстрым шагом. Сердце у меня колотилось как сумасшедшее. Вскоре ливень перешел в просто дождь, который тоже стих, хотя небо оставалось серым. Мы вымокли насквозь, волосы у нас прилипли к голове, а губы посинели. Вот и туннель. Карабкаясь вверх по склону, мы задевали набухшие водой ветки кустов, и то и дело вздрагивали. Мы нашли свои портфели, надели поверх мокрых платьев сухие фартуки и направились к дому. Лила больше не держала меня за руку, но шла опустив глаза.

Скоро выяснилось, что весь наш тщательно продуманный план полетел кувырком. Гроза собралась как раз к окончанию уроков, и моя мать пошла к школе, прихватив зонт, чтобы проводить меня на праздник к учительнице. Там она узнала, что я прогуляла занятия, а никакого праздника нет и не предвидится. Она искала меня несколько часов. Я издалека заметила ее прихрамывающую фигуру, бросила Лилу и побежала ей навстречу. Она даже не стала ни о чем меня спрашивать. Надавала мне по щекам, стукнула зонтом и заорала, что в следующий раз меня убьет.

Лила улизнула — у нее дома так никто ни о чем и не догадался.

Вечером мать обо всем доложила отцу и попросила меня выпороть. Он не хотел меня бить, и они поссорились. Сначала он отвесил затрещину ей, потом, в бешенстве на себя, всыпал и мне как следует. Всю ночь я пыталась понять, что же произошло. Мы собирались пойти к морю, но не пошли, а меня ни за что отлупили. Как будто каким-то таинственным образом мы с Лилой поменялись местами: я, несмотря на дождь, хотела продолжать путь, как будто расстояние, отделявшее меня от дома — я тогда впервые испытала это чувство, — освободило меня от любых уз и заглушило любые тревоги. А Лила внезапно передумала идти к морю и решила вернуться домой. У меня это не укладывалось в голове.

На следующий день я не стала дожидаться ее у ворот и пошла в школу одна. Мы увиделись в сквере, она заметила синяки у меня на руках и спросила, что случилось. Я пожала плечами.

— Отлупили?

— А что еще со мной должны были сделать?

— И больше ничего? Они что, все равно отпускают тебя учить латынь?

Я смотрела на нее в растерянности.

Неужели она… Неужели она потащила меня с собой только ради того, чтобы родители в наказание не пустили меня в среднюю школу? А зачем тогда сломя голову потащила меня назад? Чтобы спасти от наказания? Или — я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос — ей сначала захотелось одного, а потом другого?

17

Пришло время выпускных экзаменов за начальную школу. Когда Лила осознала, что после них я буду сдавать еще вступительный в среднюю, она как будто потеряла к учебе всякий интерес. Из-за этого я, ко всеобщему изумлению, сдала все экзамены на десятки, а Лила — на девятки, а арифметику вообще на восьмерку.

Я не услышала от нее ни слова недовольства или досады. Зато она спелась с Кармелой Пелузо, дочерью столяра-игрока, как будто одной меня ей стало мало. За несколько дней мы превратились в трио, в котором я, признанная лучшей ученицей школы, почти всегда оказывалась третьей лишней. Они болтали и шутили между собой, точнее, Лила говорила и шутила, а Кармела слушала и смеялась. Когда мы гуляли вдоль шоссе, Лила всегда шагала в центре, а мы — по сторонам. Я не могла не замечать, что Кармеле она уделяет куда больше внимания, чем мне; я расстраивалась, и меня так и подмывало уйти домой.

В то время Лила была сама не своя, как будто пережила солнечный удар. Уже стояла жара, и мы часто смачивали голову под питьевым фонтанчиком. Я помню ее мокрые волосы, капли, стекающие по лицу, и постоянные рассказы о том, как в следующем году мы пойдем в школу. Эта тема стала у нее любимой; она только об этом и твердила, будто пересказывала сюжет будущего рассказа, который поможет ей разбогатеть. Правда, теперь она в основном обращалась к Кармеле Пелузо, которая окончила начальную школу на семерки и тоже не сдавала вступительный экзамен.

Лила умела рассказывать. Слушая ее, я верила, что все это и правда будет — и школа, в которую мы пойдем, и новые учителя. Она заставляла меня то смеяться, то по-настоящему волноваться. Но однажды я ее перебила.

— Лила, — сказала я, — ты не можешь поступать в среднюю школу: ты же не сдавала вступительный экзамен. Вас туда не примут: ни тебя, ни Пелузо.

Она разозлилась. И сказала, что она все равно туда поступит, с экзаменом или без экзамена.

— И Кармела?

— И Кармела.

— Это невозможно.

— Вот увидишь!

Но мои слова, видимо, сильно ее задели. После того разговора она перестала рассказывать о нашем школьном будущем и снова стала молчаливой. Потом внезапно принялась изводить домашних, без конца твердя, что тоже хочет учить латынь, как мы с Джильолой Спаньюоло. Особенно она обижалась на Рино, который обещал помочь, но не помог. Объяснять ей, что уже ничего не поделаешь, было бесполезно, она не желала прислушиваться к разумным доводам и только еще больше злилась.

К началу лета в моем отношении к Лиле стало преобладать чувство, которое мне трудно описать словами. Я видела, какой раздражительной и агрессивной она стала, и радовалась, что узнаю ее прежнюю. Но к моей радости примешивалась тревога: за ее привычными выходками теперь угадывалось страдание. Ей было плохо, и я за нее переживала. Мне больше нравилась Лила, не похожая на меня, далекая от моих забот. Но неловкость, которую я испытывала, видя ее слабость, каким-то непостижимым образом превращалась в жажду превосходства. Я не упускала случая, особенно когда рядом не было Кармелы Пелузо, осторожно напомнить Лиле, что мои оценки лучше, чем ее. При каждой возможности подчеркивала, что я пойду в среднюю школу, а она — нет. Перестать быть второй, опередить ее хоть раз в жизни — это казалось мне большим успехом. Должно быть, она догадывалась об этом и становилась все резче, но не со мной, а со своей родней.

Поджидая ее во дворе, я часто слышала доносившиеся из окна крики. Она ругалась такими грязными словами, что я невольно вздрагивала: как можно, думала я, так вести себя с родителями и старшим братом. Конечно, ее отец, сапожник Фернандо, быстро впадал в ярость. Но мы привыкли, что все отцы заводятся с полоборота. Отец Лилы в этом смысле был лучше других — если, конечно, не выводить его из себя. Чертами он напоминал актера Рэндольфа Скотта, только проще и грубее: никаких светлых тонов, густая черная борода от самых глаз, широкие короткопалые руки с въевшейся грязью под ногтями. Он любил пошутить. Когда я заходила к ним, он зажимал мне нос указательным и средним пальцами и делал вид, что собирается его оторвать. А потом радостно заявлял, что украл мой нос, и изображал, будто он мечется у него между пальцами, пытаясь удрать и вернуться ко мне на лицо. Это было здорово и смешно. Но стоило Лиле, или Рино, или другим детям его рассердить, даже мне становилось страшно, хоть я и стояла на улице.

Не знаю, что случилось в тот день после обеда. Обычно в теплую погоду мы гуляли до позднего вечера, но в тот раз Лила не вышла, и я отправилась к ним под окна. «Ли, Ли, Ли!» — звала я, но почти не слышала себя из-за громовых криков Фернандо, громких воплей матери Лилы и настойчивого голоса моей подруги. Я поняла, что там происходит что-то ужасное. Из окон неслись грубый неаполитанский говор и грохот: кидали и били вещи. На вид все было так же, как у меня дома, когда мать злилась, что не хватает денег, а отец злился, что она уже потратила часть зарплаты, которую он ей дал. На самом деле разница была существенная. Мой отец сдерживался, даже когда злился, через силу стараясь говорить тихо, не позволяя себе повышать голос, даже когда на шее вздувались вены и глаза вспыхивали огнем. Фернандо, напротив, орал, ломал вещи, его ярость подпитывала сама себя, не давая ему остановиться, а когда жена пыталась успокоить его, злился еще сильнее и, даже если ссорился не с ней, в конце концов избивал ее. Поэтому я настойчиво продолжала звать Лилу, чтобы вытащить ее из этого ада ругани, шума и разрушения. Я кричала: «Ли, Ли, Ли», — но она меня не слышала и продолжала осыпать отца оскорблениями.

Нам было десять лет, скоро должно было исполниться одиннадцать. Я полнела, а Лила оставалась маленькой и худющей, легкой и изящной. Вдруг крики прекратились, и мгновение спустя моя подруга вылетела из окна и упала на асфальт позади меня.

Я стояла разинув рот. Фернандо высунулся в окно, продолжая выкрикивать в адрес дочери жуткие угрозы. Он выбросил ее, как ненужную тряпку.

Я в ужасе смотрела, как она пытается приподняться. С почти веселой ухмылкой она произнесла: «А что я такого сделала-то?»

По лицу у нее текла кровь, а рука была сломана.

18

Отцы могли делать с непослушными дочерьми что заблагорассудится. После того случая Фернандо стал еще мрачнее и работал еще одержимее, чем раньше. Летом мы с Кармелой и Лилой часто ходили мимо его мастерской; Рино всегда махал нам рукой, а сапожник даже не смотрел на дочь с рукой в гипсе. Чувствовалось, что ему неприятно. Но отцовские колотушки казались пустяком по сравнению с тем, что творилось у нас в квартале. Карточный проигрыш в душном баре «Солара», не говоря уже о бесконечном пьянстве, частенько заканчивался дракой. Хозяин бара Сильвио Солара — толстый, пузатый, с голубыми глазами и высоким лбом — держал за стойкой черную дубинку, которой охаживал каждого, кто посмел не заплатить по счету или просрочить долг. Ему помогали сыновья, Марчелло и Микеле, ровесники брата Лилы — у этих рука была еще тяжелее, чем у папаши. Там вечно кого-то мутузили. А потом мужчины, подогретые алкоголем и проигрышем и злые на весь свет, возвращались домой. Одно неосторожное слово от домашних — и они пускали в ход кулаки: одна обида порождала другую.

В то долгое лето произошло событие, которое потрясло всех, но особое впечатление произвело на Лилу. Дон Акилле, ужасный дон Акилле, одним необычайно дождливым августовским днем был убит у себя дома.

Он был на кухне и как раз открыл окно, чтобы впустить в квартиру свежего, пахнущего дождем воздуха. Специально встал ради этого с кровати, прервав послеобеденный отдых. На нем была сильно поношенная голубая пижама, на ногах — желтоватые, потемневшие на пятках носки. Но только он распахнул оконную створку, ему в лицо дохнуло дождем, а в шею с правой стороны, ровно посередине между верхней челюстью и ключицей, ударил нож.

Кровь брызнула на медную кастрюлю, висевшую на стене. Медь была такой блестящей, что кровь на ней казалась чернильным пятном, из которого, как нам рассказывала Лила, вытекала извилистая черная струйка. Убийца — Лила склонялась к тому, что это была женщина, — проникла в квартиру в то время, когда дети обычно гуляют на улице, а взрослые, если они не на работе, отдыхают. Замок, разумеется, открыла отмычкой. И разумеется, хотела нанести удар спящему Акилле в сердце, но обнаружила, что он проснулся, и вонзила нож ему в горло. Дон Акилле обернулся: лезвие целиком вошло ему в тело, глаза вылезли из орбит, кровь текла на пижаму рекой. Он рухнул на колени, а затем упал на пол лицом вниз.

Убийство так поразило Лилу, что она почти каждый день рассказывала нам о нем, добавляя все новые подробности, как будто сама при нем присутствовала. Нам с Кармелой Пелузо становилось очень страшно, а Кармела даже не могла спать по ночам. В самые жуткие моменты Лила — рассказывая, как по медной кастрюле стекала струйка крови, — прищуривалась, и в ее глазах появлялось ожесточение. Конечно, она верила, что убийца — женщина, только потому, что так ей было проще представлять на ее месте себя.

В то время мы часто ходили домой к Пелузо играть в шашки или крестики-нолики, которыми тогда увлеклась Лила. Мать Кармелы устраивала нас в столовой, заставленной мебелью, которую ее муж смастерил в те времена, когда дон Акилле еще не отобрал у него столярные инструменты и мастерскую. Мы садились за стол, втиснутый между двумя зеркальными буфетами, и играли. Кармела нравилась мне все меньше, но я делала вид, что мы с ней такие же подруги, как с Лилой; иногда я даже давала ей понять, что она нравится мне больше. Но вот кто мне и правда нравился, так это синьора Пелузо. Она работала на табачной фабрике, но за несколько месяцев до тех событий ее уволили, и теперь она постоянно была дома. Но и в хорошие, и в плохие времена она оставалась веселой. Полная, с большой грудью и румяными щеками, она всегда, несмотря на то что денег вечно не хватало, ухитрялась угостить нас чем-нибудь вкусненьким. Да и муж ее стал куда спокойней, чем раньше. Он устроился официантом в пиццерию и старался обходить бар «Солара» за милю, чтобы не проиграть то немногое, что зарабатывал.

Однажды утром мы сидели в столовой и играли в шашки: мы с Кармелой против Лилы. Мы вдвоем занимали одну сторону стола, она — другую. За нашими спинами стояли одинаковые буфеты темного дерева, сверху украшенные карнизами с завитками. Я смотрела на нас троих в бесконечности отражений двух зеркал, но никак не могла сосредоточиться ни на наших лицах, которые казались мне уродливыми, ни на голосе Альфредо Пелузо — в тот день он был чем-то расстроен, и они с Джузеппиной громко ссорились.

В дверь постучали, и синьора Пелузо пошла открывать. Мы услышали, как она вскрикнула, втроем выглянули в коридор и увидели карабинеров, которых боялись все. Карабинеры схватили Альфредо и увели с собой. Он сопротивлялся, кричал, звал по именам детей — Паскуале, Кармелу, Чиро, Иммаколату, — цеплялся за мебель, сделанную своими руками, за Джузеппину, и клялся, что невиновен и не убивал дона Акилле. Кармела заплакала, все заплакали, и я тоже. Лила — нет. Лила смотрела тем же взглядом, каким когда-то смотрела на Мелину. Разница была в том, что теперь она стояла на месте, но мне казалось, что она перемещается вместе с Альфредо Пелузо, который хриплым от ужаса голосом все выкрикивал: «Ах! А-а-ах!»

Это было самое страшное из всего, что я видела в детстве. Меня эта картина потрясла. Лила занималась Кармелой, утешала ее. Говорила, что если дона Акилле действительно убил ее отец, то он правильно сделал, но, по ее мнению, это не он: конечно же он невиновен и вскоре вырвется из тюрьмы. Они долго говорили между собой, а при моем приближении отошли в сторону, чтобы я ничего не услышала.

ОТРОЧЕСТВО

История ботинок

1

31 декабря 1958 года с Лилой впервые случилась «обрезка».[5] Это слово придумала не я, да и Лила использовала его, вкладывая в него свой особый смысл. Она говорила, что в моменты «обрезки» очертания людей и предметов вокруг нее словно расплывались и становились неопределенными. Это ощущение вдруг накрыло ее в ту ночь на верхней террасе, где мы праздновали наступление 1959 года; она испугалась, но промолчала, поскольку пока не знала, как его описать. Только много лет спустя, ноябрьским вечером 1980-го — нам обеим уже исполнилось по тридцать шесть, мы обе были замужем, с детьми, — она впервые в разговоре со мной употребила это слово и рассказала в подробностях, что с ней тогда произошло и время от времени повторялось.

Терраса располагалась на крыше одного из домов квартала. На улице было очень холодно, но мы пришли в открытых легких платьях, чтобы выглядеть красиво. Мы смотрели на подвыпивших напористых парней, на их подвижные черные силуэты и лица, оживленные праздником, едой и шампанским. Они привыкли встречать Новый год фейерверками, и теперь один за другим поджигали фитили — как я расскажу позднее, Лила принимала самое активное участие в этом традиционном ритуале и в тот вечер с довольным видом любовалась рассыпавшимися по небу огненными штрихами. «Но вдруг, — делилась она со мной потом, — меня, несмотря на холод, окатило потом». Ей вдруг почудилось, что все кричат слишком громко и двигаются слишком быстро. Ее замутило, и у нее возникло странное ощущение, будто вокруг нее и всех остальных сгустилось что-то непонятное, хотя абсолютно материальное, что существовало всегда, но сейчас проявилось с особенной силой, словно сдирало с людей и вещей оболочку и открывало их внутреннюю сущность.

Сердце у нее заколотилось в бешеном ритме. Возгласы, которые издавали люди на террасе, двигавшиеся среди дыма и взрывов, приводили ее в ужас, как будто эти громкие звуки подчинялись каким-то новым, неведомым законам. Тошнота нарастала, диалект, на котором мы изъяснялись, звучал непривычно, словно слова намокали у нас в горле, пропитываясь слюной, и это было невыносимо. Шевелящиеся тела, их исступленно сотрясавшиеся костяные скелеты вызывали у нее отвращение. «Как отвратительно мы устроены, — думала она, — какие мы безобразные». Широкие плечи, руки, ноги, уши, носы, глаза, казалось, принадлежат чудовищным созданиям, явившимся сюда из заброшенного закоулка бескрайнего черного неба. Почему-то самое омерзительное впечатление произвело на нее тело ее брата Рино, самого близкого ей человека, которого она любила больше всех на свете.

Она словно впервые увидела его таким, какой он на самом деле: с приземистой коренастой фигурой сильного зверя, самого хищного, самого алчного, громче всех рычащего и самого ничтожного. Ею овладело смятение, она почувствовала, что задыхается. Слишком много дыма, слишком много едкой вони, слишком много огней, сверкающих в ледяном воздухе. Лила старалась взять себя в руки, внушала себе: «Я должна понять, что со мной происходит, я должна сбросить это наваждение». В этот момент среди радостных криков она расслышала звук взрыва, наверное, это был последний взрыв, и ее коснулось легкое, как от взмаха крыльев, дуновение. Это был выстрел, а не салют; кто-то стрелял из пистолета. Рино, обращаясь к желтым огненным вспышкам, выкрикивал непристойные ругательства.

Лила рассказала, что состояние, которое она называла обрезкой, уже было ей знакомо, хотя в ту ночь впервые проявилось так отчетливо. Например, ее и раньше посещало чувство, будто она, нарушая привычные границы, на доли секунды вселяется в другого человека, или предмет, или число, или слог. В тот день, когда отец выбросил ее из окна, она, пока летела вниз, явственно видела, как мелкие красноватые живые существа растворяют твердый асфальт, превращая его в гладкую мягкую материю. Но в ту новогоднюю ночь она впервые ощутила присутствие неизвестной сущности, разрушающей контуры окружающего мира и показывающей его отвратительную природу. И это ее потрясло.

2

Когда сняли гипс и Лила снова смогла двигать своей бледной рукой, ее отец Фернандо заключил с самим собой соглашение. Напрямую дочери он ничего не сказал, но через Рино и жену Нунцию разрешил ей ходить в школу. Не знаю, чему ее там собирались учить: может, стенографии, или бухгалтерии, или домоводству, или всему этому разом.

Она пошла туда неохотно. Нунцию вызывали преподаватели, потому что ее дочь часто пропускала занятия без уважительной причины, мешала другим, отказывалась отвечать, когда ее спрашивали, а любое задание делала за пять минут и потом докучала товарищам. В какой-то момент она подхватила жуткий грипп, хотя раньше никогда ничем не болела: она с такой беспомощностью поддалась вирусу, что он быстро отнял у нее все силы. Дни проходили, а она все никак не выздоравливала. Как только она, еще более бледная, чем обычно, пыталась вернуться к обычной жизни, у нее снова поднималась температура. Как-то раз я встретила ее на улице, и она показалась мне призраком — призраком девочки, которая съела ядовитые ягоды, как на картинке в книге учительницы Оливьеро. Вокруг шептались, что она скоро умрет, и это страшно меня мучило. Однако она поправилась — как будто против своей воли. Но в школу, ссылаясь на отсутствие сил, ходила все реже и в конце года провалила экзамены.

Мне в первом классе средней школы тоже пришлось несладко. Поначалу я питала радужные надежды и, хоть не признавалась себе в этом, радовалась, что поступила именно с Джильолой Спаньюоло, а не с Лилой. В глубине души, никому не доступной, я предвкушала, как буду учиться без сидящей за соседней партой Лилы и буду лучшей. Но я сразу же начала отставать: в классе многие оказались сильнее меня. Мы с Джильолой словно попали в болото и, как затравленные зверюшки, затаились, напуганные собственной посредственностью; мы весь год изо всех сил барахтались, чтобы не оказаться в числе худших. Я чувствовала себя отвратительно. Меня терзала мысль, что без Лилы мне больше никогда не выбиться в хорошие ученики.

В школе я то и дело сталкивалась с младшим сыном дона Акилле Альфонсо, но мы делали вид, что не знаем друг друга. Я не знала, что ему сказать, потому что считала, что Альфредо Пелузо правильно сделал, что убил его отца, и не находила слов утешения. Меня не трогало даже, что Альфонсо теперь сирота, как будто на нем лежала часть вины за то, что я столько лет боялась дона Акилле. Он носил куртку с пришитой черной лентой, никогда не смеялся и всегда был чем-то озабочен. Альфонсо учился не в моем классе, но говорили, что учится он очень хорошо. В конце года стало известно, что в следующий класс его перевели со средней оценкой восемь — я даже расстроилась. Джильолу отправили на переэкзаменовку по латыни и математике, а я еле проскочила со всеми шестерками.

Преподавательница вызвала мою мать и в моем присутствии сообщила, что от переэкзаменовки по латыни меня спасло только ее великодушие и что следующий класс мне без дополнительных занятий никак не одолеть. Я испытала двойное унижение: от стыда, что так плохо учусь, и от контраста между преподавательницей, стройной, в аккуратной одежде, изъясняющейся на литературном итальянском, и своей матерью, уродливой, в старых ботинках, с немытыми волосами и чудовищным диалектом.

Должно быть, мать тоже что-то такое почувствовала. Домой она вернулась мрачная и сказала отцу, что учителя мной недовольны, а ей нужна помощь по дому и я должна бросить учебу. Они долго спорили и препирались, но в конце концов отец решил, что раз меня все-таки перевели, а Джильола не сдала целых два предмета, то пусть я учусь дальше.

Лето у меня прошло скучно, во дворе и на прудах, в основном в компании Джильолы, которая без конца твердила о студенте-репетиторе, который приходил к ним домой и, как ей казалось, был в нее влюблен. Я ее слушала, но мне было неинтересно. Время от времени я видела Лилу: она гуляла с Кармелой Пелузо, которую тоже отчислили из какой-то там школы. Я понимала, что Лила больше не хочет дружить со мной, и от этой мысли на меня наваливалась невыносимая усталость и очень хотелось спать. Иногда, когда мать не видела, я ложилась в кровать и дремала.

Однажды днем я уснула по-настоящему, а когда проснулась, то почувствовала, что я мокрая. Пошла в туалет посмотреть и обнаружила, что трусы испачканы кровью. В ужасе, сама не знаю отчего (наверное, боялась, что мать будет ругаться за то, что я поранилась между ног), я хорошенько выстирала трусы, отжала и снова надела, как были, мокрыми. Потом вышла во двор: было тепло. Сердце колотилось от страха.

Я встретила Лилу с Кармелой и пошла с ними прогуляться до церкви. Я чувствовала, как у меня снова все намокает, но уговаривала себя, что это просто влажные трусы. Когда страх стал нестерпимым, я шепнула Лиле:

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Что?

— Я хочу рассказать только тебе.

Я взяла ее за руку и потащила за собой, но Кармела пошла за нами. Я так волновалась, что призналась обеим, хотя обращалась только к Лиле.

— Что это? — спросила я.

Объяснила все Кармела. У нее кровь шла уже год, каждый месяц.

— Это нормально, — сказала она. — У женщин так от природы: несколько дней кровит, болит живот и спина, но потом проходит.

— Точно?

— Точно.

Молчание Лилы подтолкнуло меня к Кармеле. Непринужденность, с какой она рассказала мне то немногое, что знала сама, успокоила меня, и я прониклась к ней симпатией. Я весь день проговорила с ней, до самого ужина. Выяснила, что рана не смертельная. Напротив, «это значит, что ты взрослая и можешь родить ребенка, если мужчина вставит тебе в живот свою штуку».

Лила слушала нас, ничего или почти ничего не говоря. Мы спросили, шла ли кровь у нее; она замялась, но потом нехотя призналась, что нет, не шла. Она вдруг показалась мне маленькой, меньше, чем обычно. Она была на шесть-семь сантиметров ниже меня, кожа да кости, и совсем бледная, несмотря на то что все время проводила на солнце. И ее отчислили. И она ничего не знала про кровь. И ни один мальчик никогда не признавался ей в любви.

— И у тебя начнется, — утешили мы ее фальшивыми голосами.

— На фига? Раз у меня этого нет, значит, я этого не хочу. Это отвратительно. И те, у кого есть, мне тоже отвратительны!

Она развернулась уходить, но потом остановилась и спросила меня:

— Как латынь?

— Хорошо.

— Ты хорошо учишься?

— Очень.

Она подумала и пробормотала:

— А я нарочно сделала так, чтобы меня отчислили. Не хочу больше ни в какие школы.

— А что ты будешь делать?

— То, что мне нравится.

Она бросила нас там, посреди двора, и ушла.

До конца лета я больше ее не видела. Я очень подружилась с Кармелой Пелузо: несмотря на то что она слишком много смеялась и слишком часто ныла, в ней ощущалось такое мощное влияние Лилы, что временами она представлялась мне второй Лилой, вернее, ее неполноценной заменой. Кармела говорила, подражая интонациям Лилы, повторяла ее любимые выражения и жесты, старалась двигаться, как Лила, хотя внешне больше походила на меня — хорошенькая, в теле, пышущая здоровьем. Она незаконно присвоила себе свойства Лилы, и это мне не очень нравилось, но в то же время притягивало меня к ней. Я никак не могла решить, то ли это копирование, на мой взгляд карикатурное, меня раздражает, то ли я им очарована: ведь даже в разбавленном виде черты Лилы действовали на меня завораживающе. Этим Кармела в конце концов и привязала меня к себе. Она рассказывала, каким ужасом была новая школа, как все ее обижали, а преподаватели терпеть не могли. Рассказывала, как с мамой и братьями ездила к отцу в Поджореале и как все они там рыдали. Она утверждала, что ее отец ни чем не виноват, а дона Акилле убило какое-то темное создание, не мужчина и не женщина, хотя женского в нем все же больше. Якобы оно жило вместе с мышами, по ночам и даже днем выбиралось из канализационных люков, творило всякие ужасы, которые ему полагалось творить, и снова скрывалось под землей. Потом она вдруг с глупой улыбкой призналась, что влюблена в Альфонсо Карраччи. Улыбка сразу сменилась слезами; эта любовь мучила ее, доводила до изнеможения: дочь убийцы влюбилась в сына жертвы. Стоило ей встретить его во дворе или на улице, и она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

Ее откровенность поразила меня и укрепила нашу дружбу. Кармела поклялась, что никогда ни с кем об этом не говорила, даже с Лилой, да и мне решилась открыться только потому, что не могла больше держать это в себе. Мне нравился ее драматический тон. Мы подолгу обсуждали возможные последствия этого страстного чувства, пока не начался новый учебный год и времени на Кармелу у меня просто не стало.

Но какая история! Даже Лила, быть может, не сумела бы так рассказать.

3

У меня наступил период недомоганий. Я толстела, на груди под кожей появились два твердых бугорка, под мышками и на лобке выросли волосы, я стала подавленной и в то же время дерганой. В школе я уставала еще больше, чем раньше. Когда решала задачи по математике, ответ почти никогда не совпадал с указанным в учебнике, латинские фразы казались бессмыслицей. При первой возможности я закрывалась в туалете и рассматривала себя голую в зеркале. Теперь я уже не знала, кто я, но подозревала, что и дальше буду меняться, все больше и больше, пока не стану такой же, как мать, — хромой и косоглазой, и меня никто никогда не полюбит. Часто я ни с того ни с сего принималась плакать. Грудь у меня постепенно росла и становилась мягче. Внутри меня копились какие-то неподвластные мне темные силы, из-за которых я постоянно пребывала в возбуждении.

Однажды утром перед школой ко мне подошел Джино, сын аптекаря. Его друзья, заявил он, считают, что у меня не настоящая грудь и что я подкладываю под кофту вату. Говоря это, он подхихикивал. И еще сказал, что сам он с ними не согласен и поставил на меня двадцать лир. Если выиграет, десять возьмет себе, а десять отдаст мне, но я должна показать ему, что у меня под кофтой нет никакой ваты.

Я здорово напугалась. Не зная, как себя вести, на всякий случай нахально — так с ним говорила бы Лила — сказала:

— Гони десять лир.

— Что, я прав?

— Да.

Он убежал, но чуть погодя он догнал меня вместе с еще одним своим одноклассником, не помню, как его звали, — тощим, с темным пушком над губой.

— Он тоже должен посмотреть, — сказал Джино, — а то другие не поверят.

Я снова ответила Лилиным тоном:

— Деньги вперед.

— А если там вата?

— Нет там ваты.

Он дал мне десять лир, и мы втроем молча поднялись на верхний этаж дома, стоявшего перед сквером. Там, возле ведущей на террасу железной двери, разлинованной тонкими яркими полосками света, я подняла кофточку и показала им грудь. Мальчишки замерли. Они смотрели на меня, будто не веря собственным глазам, а потом развернулись и бросились вниз по лестнице.

Я вздохнула с облегчением и пошла в бар «Солара» за мороженым.

Тот эпизод плотно засел у меня в памяти: я в первый раз убедилась, что обладаю силой, способной как магнитом притягивать мужчин, но главное — осознала, что Лила влияла не только на Кармелу, но и на меня, как невидимый, но требовательный призрак. Если бы не это ее влияние, что бы я сделала? Убежала бы, и все. А если бы мы были вдвоем с Лилой? Я потянула бы ее за руку и прошептала: «Пойдем отсюда», а потом, как обычно, осталась бы — потому что она, как обычно, и не подумала бы убегать. Но ее со мной не было, и я, почти не сознавая, что делаю, поставила себя на ее место. Вернее говоря, ее на свое. Я снова и снова прокручивала в памяти тот момент, когда Джино предложил мне десять лир, и ясно понимала, что заставила отступить в сторону себя самое и перевоплотилась в Лилу Черулло, воспроизведя ее взгляд, тон, жесты, наглость, — и осталась довольна результатом. В то же время я в тревоге спрашивала себя: «Может, я веду себя, как Кармела?» Мне казалось, что это не так, что я другая, но я не находила объяснения, чем именно я от нее отличаюсь, и это омрачало мою радость. Когда я проходила с мороженым мимо мастерской Фернандо и видела, как Лила сосредоточенно расставляет на длинной полке ботинки, мне захотелось окликнуть ее, все ей рассказать и послушать, что она скажет. Но она меня не заметила, и я пошла дальше.

4

У нее всегда были дела. В тот год Рино заставил ее снова записаться в школу, но она туда почти не ходила, и ее опять отчислили. Мать просила ее помогать по дому, отец — сидеть в лавке при мастерской, и она, и не думая сопротивляться, с радостью начала работать. Изредка, когда нам случалось встретиться после воскресной мессы или прогуляться от сквера до шоссе, она не расспрашивала меня о школе, зато взахлеб и с восхищением рассказывала о работе брата и отца.

Она узнала, что мальчишкой ее отец, пожелавший независимости, сбежал из мастерской деда, тоже сапожника, и устроился на обувную фабрику в Казории, где делали всякую обувь, в том числе для военных. Она обнаружила, что Фернандо не только может сшить любые ботинки от начала до конца, но и прекрасно разбирается в машинах: резательных, прошивочных, шлифовальных. Она рассказывала мне о видах кожи и голенищах, кожевниках и кожевницах, каблуках и набойках, подготовке нити и стельках, о том, как клеят, красят и полируют подошву. Она выговаривала эти профессиональные слова так, будто произносила магические заклинания, принесенные ее отцом из заколдованного мира — фабрики Казории, — откуда он, как пресытившийся впечатлениями исследователь, вернулся в тихую семейную мастерскую, к своему верстаку, молоткам, железным болванкам и запахам клея, смешанным с запахами поношенной обуви. Она приобщала меня к этому словарю с таким энтузиазмом, что постепенно я стала смотреть на ее отца и Рино, владевших искусством защищать ноги людей прочными удобными ботинками, как на самых важных в нашем квартале персон. Возвращаясь домой, я не могла избавиться от ощущения, что лишена привилегии проводить целые дни в обувной мастерской, а все из-за того, что мой отец — всего-навсего швейцар.

Меня все чаще одолевала мысль, что в школе я только зря теряю время. На протяжении нескольких месяцев мне казалось, что учеба отнимает у меня все силы. После уроков, неприкаянная и несчастная, я специально проходила мимо мастерской Фернандо, чтобы увидеть Лилу на рабочем месте, за письменным столом в глубине мастерской — худощавую, без намека на грудь, с тонкой шеей и осунувшимся лицом. Я не знаю, что именно она там делала, но она была там, при деле, по ту сторону стеклянной двери, а по бокам от нее виднелись склоненные головы отца и брата. Никаких книг, никаких уроков, никаких домашних заданий. Иногда я останавливалась у витрины и разглядывала банки с обувным кремом, старые сапоги с новыми подметками, новые ботинки на колодках для растяжки. Я рассматривала их, будто была клиенткой и интересовалась товаром; уходила нехотя и только после того, как Лила, заметив меня, помашет мне рукой и снова погрузится в работу. Часто первым меня замечал Рино и начинал строить забавные рожицы, чтобы меня рассмешить. Тогда я в смущении убегала, не дожидаясь взгляда Лилы.

Однажды в воскресенье я с таким воодушевлением заговорила с Кармелой Пелузо об обуви, что удивилась сама себе. Она покупала «Мечту»[6] и зачитывалась фотороманами. Поначалу это казалось мне пустой тратой времени, но вскоре я тоже начала в них заглядывать, а потом мы стали вместе читать их в сквере, обсуждать сюжеты и реплики отдельных персонажей, написанные белыми буквами на черном фоне. Кармела то и дело переключалась с придуманных историй на свою настоящую любовь к Альфонсо. Я, чтобы не отставать от нее, однажды сказала, что сын аптекаря Джино признался мне в любви. Она не поверила. Ей сын аптекаря представлялся недостижимым сказочным принцем: наследник, будущий аптекарь, синьор, который никогда не женится на дочери швейцара; в общем, я чуть не проболталась о том, как он просил меня показать грудь, а я показала и заработала десять лир. На коленях у нас лежала «Мечта», и мой взгляд упал на актрису в великолепных туфлях на каблуке. Я не выдержала и начала расхваливать туфли и того, кто их сделал, такие красивые; будь у нас такие туфли, говорила я, ни Джино, ни Альфонсо перед нами не устояли бы. Но чем горячее я говорила, тем отчетливее — к собственному неудовольствию — понимала, что пытаюсь присвоить себе новое увлечение Лилы. Кармела слушала меня невнимательно, а потом сказала, что ей пора. Обувь и сапожники ее мало интересовали, вернее, не интересовали вовсе. В отличие от меня она хоть и подражала Лиле, но увлекалась только тем, что нравилось ей самой: фотороманами и любовью.

5

Так все и шло. Скоро мне пришлось признать: что бы я ни делала, все казалось скучным; значение приобретало только то, что было связано с Лилой. Всё, что ее не касалось, всё, рядом с чем не звучал ее голос, как-то блекло и словно покрывалось пылью. Средняя школа, латынь, преподаватели, книги, книжный язык определенно проигрывали изготовлению обуви, и это меня угнетало.

Но однажды утром все изменилось. Мы с Лилой и Кармелой готовились тогда к первому причастию и посещали уроки катехизиса. После урока Лила сказала, что у нее дела, и ушла. Я заметила, что она направилась не домой: к моему большому удивлению, она вошла в здание начальной школы.

Я пошла было с Кармелой, но она наводила на меня скуку, и я с ней попрощалась, обогнула здание и пошла назад. По воскресеньям школа была закрыта. Как же Лиле удалось попасть внутрь? Потоптавшись в нерешительности, я вошла в вестибюль. Ни разу после окончания я не была в своей старой школе и взволновалась; на меня пахнуло знакомым запахом, и стало хорошо и уютно, как когда-то. Я шмыгнула в единственную открытую дверь на первом этаже. Это был просторный зал, освещенный неоновыми лампами; вдоль стен тянулись полки, заставленные старыми книгами. Я насчитала с десяток взрослых и еще больше детей. Они снимали с полок книги, листали их и или ставили на место, или забирали с собой, вставали в очередь к столу, за которым сидел старый недруг учительницы Оливьеро, учитель Ферраро, худой, с седыми волосами ежиком. Ферраро бросал взгляд на выбранные книги, делал отметку в журнале, и человек уходил, унося с собой один или несколько томов.

Я осмотрелась: Лилы здесь не было; возможно, она уже ушла. Что же она тут делала? В школу она больше не ходила и интересовалась обувью. Неужели все это время она, не говоря мне ни слова, ходила сюда за книгами? Ей здесь нравилось? Почему она не позвала меня с собой? Почему бросила с Кармелой? Почему она рассказывала мне о том, как чистить подошвы, а не о том, что прочитала?

Я разозлилась и убежала.

Школьная учеба еще больше, чем раньше, донимала меня своей бессмысленностью. Потом я как-то втянулась — пора было готовиться к годовым экзаменам. Я боялась получить плохие отметки и подолгу сидела над учебниками, но не пыталась вникнуть в то, о чем читала. Появились у меня и другие проблемы. Мать сказала, что с такой грудью, как у меня, ходить неприлично, и мы пошли покупать мне лифчик. Она вела себя еще грубее, чем обычно, как будто стыдилась того, что у меня выросла грудь и начались месячные. Она давала мне какие-то советы, но коротко, отрывисто и непонятно, едва ли не с упреком. Если я ее переспрашивала, она поворачивалась ко мне спиной и, хромая, ковыляла прочь.

В лифчике грудь стала выпирать еще заметнее. В последние месяцы перед каникулами меня без конца донимали мальчишки, и скоро я поняла почему. Джино с приятелем растрезвонили, что мне ничего не стоит заголиться перед кем угодно, и ко мне то и дело подваливал то один, то другой и просил повторить представление. Я убегала, скрестив руки на груди, и чувствовала себя виноватой и страшно одинокой. Мальчишки не отставали, они преследовали меня по дороге к дому и во дворе, они смеялись и обзывались. Пару раз я попыталась представить себе, что сделала бы на моем месте Лила, чтобы от них отвязаться, но не выдержала и расплакалась. Я боялась их и почти перестала выходить из дому, разве что в школу, да и то через силу. Сидела и занималась.

Однажды утром, в мае, меня догнал Джино и спросил — не нахально, а, наоборот, волнуясь, не хочу ли я стать его девушкой. Я ответила, что не хочу, — от злости, из желания отомстить и от смущения, хотя тот факт, что в меня влюбился сын аптекаря, наполнил меня гордостью. На следующий день он задал мне тот же вопрос и продолжал задавать до самого июня, когда, немного позже, чем предполагалось, — у родителей возникли какие-то сложности, — мы, нарядившись в белые, как у невест, платья, все же приняли первое причастие.

Как были, в этих платьях, мы задержались на церковном дворе и сразу после причастия завели грешный разговор о любви. Кармела не могла поверить, что я отвергла сына аптекаря, и поделилась этим с Лилой. А вот Лила меня поразила — не развернулась, чтобы уйти, всем своим видом говоря: «Да кого это волнует?», а очень заинтересовалась. И мы заговорили об этом втроем.

— Почему ты ему отказала? — спросила Лила на диалекте.

— Потому что я не уверена в своих чувствах.

Я ответила на литературном итальянском. Мне хотелось произвести на нее впечатление и дать понять, что, даже если я трачу время на обсуждение мальчишек, я все-таки не Кармела.

Эту фразу я прочитала в «Мечте» и запомнила. Лилу она поразила. Мы продолжили разговор на языке книг, будто вступили в соревнование, как когда-то в младших классах. Кармеле пришлось довольствоваться ролью слушательницы. В один миг у меня пробудились мысли и застучало сердце: она, я — и красивая, правильно выстроенная речь. В средней школе мне не доводилось вести подобных бесед ни с учениками, ни с преподавателями. Это было восхитительно! Лила шаг за шагом убеждала меня, что в любви можно увериться, только подвергнув избранника суровым испытаниям. И, неожиданно перейдя на диалект, посоветовала мне согласиться стать девушкой Джино, но только при условии, что он все лето будет покупать мороженое мне, ей и Кармеле.

— Если не согласится — значит, это не настоящая любовь.

Я сделала, как она мне сказала, и Джино как ветром сдуло. Значит, это была не настоящая любовь, но я совершенно не расстроилась. Разговор с Лилой доставил мне такое удовольствие, что я собиралась целиком посвятить себя общению с ней, особенно летом, когда появится больше свободного времени. Мне хотелось снова и снова вести с ней такие же разговоры. Я опять почувствовала себя умной, как будто что-то легонько стукнуло меня по голове, воскресив нужные образы и слова.

Но продолжение истории оказалось не таким, как я ожидала. Вместо того чтобы укрепить отношения между мной и Лилой, тот разговор привлек к ней множество других девчонок. Совет, который она мне дала, запомнился Кармеле Пелузо, и та разболтала о нем всем. В результате дочь сапожника, у которой не было ни груди, ни месячных, ни поклонников, за несколько дней стала в нашем кругу главным экспертом по любовным делам. Она в очередной раз изумила меня, охотно согласившись на эту роль. Если она не была занята дома или в мастерской, значит, шепталась с кем-то из девчонок. Я проходила мимо, здоровалась, но она меня даже не слышала. Из разговора до меня доносилась лишь пара-тройка фраз, которые казались мне прекрасными и заставляли меня жестоко страдать.

6

Это были невеселые дни, кульминацией которых стало мое унижение; я должна была его предвидеть, но предпочитала делать вид, что ничего страшного не происходит. Альфонсо Карраччи перевели в следующий класс со средним баллом восемь, Джильола Спаньюоло получила семь, а у меня были все шестерки и четверка по латыни. Этот предмет мне предстояло пересдавать в сентябре.

На сей раз отец сказал, что продолжать учебу бессмысленно. Учебники стоили дорого. Покупка латинского словаря Кампанини и Карбони, даже подержанного, для нашей семьи была серьезной статьей расхода. Денег на репетитора тоже не было. Но главное — всем стало очевидно, что я не способна к учебе: младший сын дона Акилле перешел в следующий класс, а я нет, дочь кондитера Спаньюоло перешла, а я нет. Мне следовало смириться.

Я проплакала всю ночь и весь день, нарочно терзая себя. Я была старшим ребенком в семье, следом за мной родились два мальчика и еще одна девочка — маленькая Элиза. Пеппе и Джанни, мои братья, по очереди приходили утешать меня: то приносили фруктов, то просили поиграть с ними. Но я все равно чувствовала себя одинокой неудачницей и никак не могла успокоиться. А вечером ко мне подошла мать: я услышала ее шаги за спиной. Своим обычным резким тоном она сказала на диалекте:

— Репетитору мы платить не станем, но ты можешь попробовать выучить латынь сама и пересдать экзамен.

Я смотрела на нее недоверчиво. Она ничуть не изменилась: те же тусклые волосы, тот же косящий глаз, крупный нос, тяжелое тело.

— Никто не говорит, что у тебя не получится, — добавила она.

Больше она ничего не сказала, по крайней мере, я только это и запомнила. На следующий день я засела за учебники, дав себе слово не ходить ни во двор, ни в сквер.

Но однажды утром я услышала, что меня зовут с улицы. Это была Лила, бросившая эту привычку сразу, как мы закончили начальную школу.

— Лену́! — кричала она.

Я высунулась в окно.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что?

— Спускайся.

Я нехотя потащилась вниз: мне было стыдно признаваться, что я не сдала экзамен. Мы немного побродили по освещенному солнцем двору. Я без особого интереса расспрашивала, что у кого новенького, в том числе спросила, как у Кармелы дела с Альфонсо.

— Какие дела?

— Она же его любит.

Лила прищурилась. Обычно когда она смотрела так — серьезно, без улыбки, как будто, если от глаза останется только щелочка, она лучше сконцентрируется на том, что ее интересует, — то напоминала хищную птицу — я видела таких в кино в приходском кинотеатре. Но в тот раз мне показалось, что она приглядывается к чему-то, что ее злит и вместе с тем пугает.

— Она тебе ничего не говорила об отце? — спросила Лила.

— Говорила, что он не виноват.

— А кто же тогда убийца?

— Полумужчина, полуженщина, существо, которое прячется в канализации с мышами и выходит через люки.

— Так и есть, — неожиданно расстроившись, сказала Лила и прибавила, что Кармела, как и весь двор, принимает за чистую монету все, что она говорит. — Не хочу больше с ней разговаривать. Ни с кем не хочу разговаривать, — проворчала она сердито, и я поняла, что в ее словах нет ни капли высокомерия, ни капли бахвальства. Я недоумевала: сама я на ее месте гордилась бы собой, своим влиянием, а она, наоборот, испытывала недовольство, смешанное с боязнью ответственности.

— Разве это плохо — разговаривать с другими? — пробормотала я.

— Хорошо. Но только когда есть с кем.

Я почувствовала прилив радости, но не подала вида. Что она имела в виду, произнося эти прекрасные слова? Может, то, что она хочет общаться только со мной, потому что я не принимаю за чистую монету все, что она говорит, а спорю с ней? Или то, что мне одной небезразличны мысли, приходящие ей в голову?

Да. Она произнесла эти слова голосом, которого я раньше никогда у нее не слышала: тихим, хотя и резким, как обычно. Оказалось, именно она сказала Кармеле, что в романе или в кино дочь убийцы непременно влюбилась бы в сына жертвы. Такое может случиться и в жизни, но только любовь при этом должна быть настоящей. А Кармела ничего не поняла и на следующий же день разболтала всем, что влюблена в Альфонсо: она соврала, чтобы привлечь к себе внимание, и никто не знал, к каким последствиям это может привести. Об этом мы и говорили. Нам было по двенадцать лет, мы долго бродили по раскаленным улицам среди мошкары и пыли, поднятой проезжавшими старыми грузовиками, как две старухи, готовые поставить точку в своей полной разочарований жизни и продолжающие цепляться друг за друга. Никто не понимает нас, только мы, думала я, понимаем друг друга. Только мы знаем, что тяжесть, висевшая над нашим кварталом всегда, сколько мы себя помнили, стала бы чуть меньше, если бы бывший столяр Пелузо не воткнул нож в шею дона Акилле, если бы убийцей оказался обитатель канализации, а дочь убийцы вышла бы замуж за сына жертвы. Было что-то невыносимое в вещах, людях, домах, улицах, и это что-то нужно было выдумать заново, как в игре, чтобы продолжать с ним жить. Главное — знать в этой игре правила, а мы с ней — но только мы — их знали.

Потом она вдруг задала мне вопрос, никак не связанный с тем, о чем мы говорили, но прозвучавший так, будто весь наш разговор вел именно к нему:

— Мы все еще подруги?

— Да.

— Тогда можешь сделать мне одолжение?

В то утро я сделала бы для нее все что угодно: сбежала из дома, покинула свой квартал, спала в сарае, питалась корешками, спустилась через люк в канализацию и никогда не вернулась бы назад, несмотря ни на какой холод и дождь. Но то, о чем она попросила, показалось мне сущей мелочью, так что я почувствовала легкое разочарование. Она всего лишь хотела, чтобы мы каждый день, перед ужином, хотя бы на час встречались в сквере и чтобы я приносила с собой учебники латыни.

— Я тебе не помешаю, — сказала она.

Она уже знала, что меня отправили на пересдачу, и хотела заниматься латынью вместе со мной.

7

В те годы, когда я училась в средней школе, многие вещи менялись прямо у нас на глазах, и так быстро, что нам даже не верилось в эти перемены.

Бар «Солара» разросся и преобразился в хорошо оборудованную кондитерскую, заправлял в которой отец Джильолы Спаньюоло: по воскресеньям там толпилась и молодежь, и старики, покупали домой пирожные. Сыновья Сильвио Солары — Марчелло, которому было около двадцати, и Микеле, чуть младше, — купили бело-синий «фиат-миллеченто» и по воскресеньям гордо разъезжали по улицам.

Бывшая столярная мастерская Пелузо, когда-то руками дона Акилле превращенная в колбасную лавку, наполнилась множеством деликатесов, теперь выставленных еще и на тротуаре. Запах специй, маслин, колбас, свежего хлеба и копченостей щекотал прохожим ноздри, возбуждая аппетит. Со смертью дона Акилле его мрачная тень покинула это место и больше не витала над его семьей. Вдова, донна Мария, оказалась очень доброй женщиной. Она теперь лично управляла магазином вместе с пятнадцатилетней дочерью Пинуччей и сыном Стефано, который из злобного мальчишки, пытавшегося проткнуть Лиле язык, превратился в сдержанного молодого человека с доброжелательным взглядом и кроткой улыбкой. Покупателей стало намного больше. Мать сама отправляла меня туда за продуктами, и отец не возражал, в том числе потому, что, когда денег не хватало, Стефано записывал мои покупки в блокнот, и мы расплачивались в конце месяца.

Ассунта, вместе с мужем Николой торговавшая на улице фруктами и овощами, была вынуждена оставить работу из-за сильных болей в спине, а через несколько месяцев ее муж слег с воспалением легких, от которого чуть не отправился на тот свет. К счастью, все закончилось хорошо. Теперь каждое утро, зимой и летом, в дождь и в солнце, на телеге, запряженной лошадью, по улицам раскатывал их старший сын Энцо, в котором от мальчишки, кидавшего в нас камни, не осталось почти ничего: он стал коренастым парнем, сильным и здоровым, со светлыми растрепанными волосами, голубыми глазами и густым басом, которым расхваливал свой товар. Продукты у него были отличные, и по тому, как он себя вел, было видно, что парень он честный и рад услужить клиентам. Он невероятно ловко управлялся с весами. Мне нравилось, как он быстро-быстро переставляет гири, пока чаши не придут в равновесие, снимает их — раздается звяканье железа, — заворачивает картофель или фрукты и укладывает в корзину синьоры Спаньюоло, или Мелины, или моей матери.

По всему кварталу процветало предпринимательство. В галантерее, где Кармела Пелузо начинала работать продавщицей, неожиданно появилась молодая швея: магазин расширили и рассчитывали превратить в модное дамское ателье. Из мастерской, где работал сын Мелины Антонио, сын старого хозяина, Джентиле Горрезио, попытался сделать небольшую фабрику мопедов. В общем, все пришло в движение, все закрутилось, все на глазах меняло облик, скрывая накопившуюся ненависть, напряжение и уродство и представая в новом свете. Пока мы с Лилой учили в сквере латынь, менялись даже простые вещи вокруг нас — фонтанчик, куст, яма на краю дороги. Пахло битумом, медленно, с треском и дымом, полз дорожный каток — рабочие, голые по пояс или в майках, асфальтировали улицы и stradone — широкое шоссе. Менялась даже цветовая гамма. Паскуале, старший брат Кармелы, устроился рубить деревья, росшие вдоль железной дороги. Страшно представить, сколько он их вырубил, если мы целыми днями слышали звуки пилы: деревья вздрагивали и, источая аромат опилок и зелени, падали на землю с протяжным шелестом, похожим на вздох; Паскуале и другие рабочие без устали пилили, рубили и корчевали корни, пахнувшие землей. Зеленое пятно исчезло, и на его месте появилась плоская и утоптанная площадка желтоватого цвета. Работу эту Паскуале получил по счастливой случайности. Незадолго до того друг сказал ему, что в баре «Солара» сидят какие-то люди, которые нанимают мужчин на ночную вырубку деревьев на площади в центре Неаполя. Паскуале не любил Сильвио Солару и его сыновей, но все равно отправился в бар, сгубивший его отца, — ему надо было кормить семью. Он вернулся на рассвете, без сил, принеся с собой запах свежей древесины, погубленных листьев и моря. Затем его все чаще стали приглашать и на другие подобные работы. Теперь он трудился на стройке за железной дорогой, и иногда мы видели, как он взбирается на строительные леса растущих на глазах новых зданий или, нацепив на голову панаму из газеты, устраивается в обеденный перерыв на солнце и ест сосиски с хлебом и брокколи.

Лила сердилась, когда я отвлекалась, глядя на Паскуале. К моему большому удивлению, выяснилось, что она уже многое знает из латыни, например все склонения и спряжение глаголов тоже. Я осторожно спросила ее откуда, и она с обычным для нее сердитым выражением лица, означавшим, что ей жалко тратить время на пустые разговоры, призналась, что, когда я поступила в среднюю школу, она взяла в библиотеке Ферраро латинскую грамматику и из любопытства выучила ее. Библиотека была для нее ценным ресурсом. Хоть и не сразу, но она все же с гордостью показала мне свои четыре читательских билета: один ее собственный, один — на имя Рино и по одному — на отца и на мать. На каждый билет она брала по книге, проглатывала их за неделю, а в следующее воскресенье возвращала и брала четыре другие.

Я не расспрашивала Лилу, какие книги она уже прочитала и какие читает сейчас, — учеба не оставляла времени на болтовню. Она гоняла меня по пройденному материалу и жутко злилась, если я отвечала неправильно. Однажды даже сильно шлепнула меня по руке своей длинной узкой ладонью и не только не попросила прощения, но, наоборот, пригрозила, что ударит еще больнее, если я снова ошибусь. Латинский словарь — она еще ни разу не видала таких толстых и тяжелых — привел ее в восторг. Лила искала в нем не только те слова, что встречались в упражнениях, но и другие, просто приходившие ей на ум. Она задавала мне упражнения, копируя интонации учительницы Оливьеро. Заставляла меня переводить по тридцать предложений в день: двадцать с латыни на итальянский и десять с итальянского на латынь. Сама она тоже переводила — намного быстрее меня. В конце лета, когда до экзамена оставалось совсем чуть-чуть, она с недовольством заметила, что я ищу в словаре незнакомые слова в том же порядке, в каком они стоят в предложении, выписываю основные значения и только потом пытаюсь понять его смысл.

— Это преподавательница велела тебе так делать? — осторожно спросила она.

Преподавательница никогда ничего не говорила, только задавала упражнения. Это я решила, что нужно переводить так.

Лила помолчала недолго и сказала:

— Сначала прочитай предложение на латыни, потом найди глагол. По форме глагола ты поймешь, где подлежащее. А когда будет известно подлежащее, найдешь и дополнения: если глагол переходный — это прямое дополнение, если нет — то косвенное. Попробуй.

Я попробовала. Переводить вдруг оказалось просто. В сентябре я пошла сдавать экзамен: написала письменную часть без единой ошибки и ответила на все устные вопросы.

— Кто с тобой занимался? — спросила преподавательница, слегка нахмурившись.

— Подруга.

— Из университета?

Я не знала, что это значит, и ответила «да».

Лила ждала меня на улице, в тени. Когда я вышла, то сразу обняла ее и сказала, что сдала на отлично, и спросила, будем ли мы и дальше заниматься вместе. Она же первая это предложила, вот мне и показалось, что пригласить ее продолжить занятия — отличный способ выразить свою благодарность. Но она замотала головой почти с отвращением. И сказала, что просто хотела понять, что это за латынь, которую учат умники.

— И что теперь?

— Поняла, и хватит.

— Тебе не понравилось?

— Понравилось. Возьму в библиотеке какую-нибудь книгу.

— На латыни?

— Да.

— Но нам еще так много надо выучить!

— Вот и учи. Если я что не пойму, поможешь. А сейчас мне пора. У нас с братом есть одно дело.

— Какое?

— Потом покажу.

8

Снова начались занятия, и я сразу выбилась вперед по всем предметам. Я все ждала, когда Лила попросит меня помочь ей в латыни или в чем-нибудь другом, и училась не столько для школы, сколько ради нее. Я стала лучшей в классе: даже в начальной школе я не училась так хорошо.

В тот год мне казалось, что я расползаюсь, как тесто для пиццы. Грудь, бедра, зад пухли чуть ли не на глазах. Однажды в воскресенье я шла к скверу, где договорилась встретиться с Джильолой Спаньюоло, и тут рядом затормозили братья Солара на своем «миллеченто». Марчелло, старший, был за рулем, Микеле, младший, сидел рядом. Оба красивые, с блестящими черными волосами и белозубыми улыбками. Из них двоих мне больше нравился Марчелло: он был похож на Гектора с иллюстрации в школьном издании Илиады. Они сопровождали меня всю дорогу: я шла по тротуару, а они на «миллеченто» ехали рядом.

— Ты когда-нибудь каталась на автомобиле?

— Нет.

— Садись, проедем кружочек.

— Отец не разрешает.

— А мы ему не скажем. Когда еще у тебя будет возможность покататься на такой машине?

«Никогда», — подумала я, но все равно сказала: «Нет» и твердила это «нет» до самого сквера. Машина разогналась и вмиг исчезла за строящимися зданиями. Я отказалась потому, что знала: если отцу скажут, что я села в эту машину, то, каким бы добрым он ни был и как бы меня ни любил, изобьет до полусмерти, а братьям, Пеппе и Джанни, хоть они еще маленькие, прикажет убить братьев Солара — сейчас или в будущем. Писаных правил на этот счет не существовало, но так было принято, и точка. Братья Солара тоже это знали и потому вели себя вежливо и ограничились приглашением прокатиться.

Некоторое время спустя с Адой, старшей дочерью Мелины Капуччо — сумасшедшей вдовы, устроившей скандал, когда уезжала семья Сарраторе, — они обошлись иначе. Аде было четырнадцать, и по воскресеньям она тайком от матери красила губы. Накрашенная, с длинными стройными ногами, с грудью больше, чем у меня, она выглядела взрослой и красивой. Братья Солара наговорили ей всяких сальностей, потом Микеле вышел из машины, схватил ее за руку, открыл заднюю дверцу и запихнул Аду внутрь. Спустя час они высадили ее на том же месте, она немного злилась и хихикала.

Кто-то из видевших, как ее силком затащили в машину, сообщил об этом Антонио, ее старшему брату, работавшему механиком в мастерской Горрезио. Антонио был трудолюбивым, дисциплинированным и застенчивым парнем: по нему было заметно, как болезненно он переживал и безвременную смерть отца, и сумасшествие матери. Не говоря ни слова друзьям и родным, он отправился к бару «Солара» и стал поджидать Марчелло и Микеле, а когда они появились, ни слова не говоря, набросился на них с кулаками. Несколько минут он их колотил, но потом на улицу вышли Солара-отец и один из барменов. Вчетвером они избили Антонио — он был весь в крови, и никто из прохожих и посетителей бара не вмешался и не заступился за него.

Мы, девчонки, по-разному оценивали этот случай. Джильола Спаньюоло и Кармела Пелузо поддерживали братьев Солара потому, что те были красавчиками и ездили на «миллеченто». Я колебалась. В присутствии подруг я склонялась на сторону Солара, и мы даже спорили, кому из нас они нравятся больше; они и в самом деле были хороши собой, и каждая из нас волей-неволей представляла себя сидящей рядом с одним из них в автомобиле. Но в то же время я слышала, что они очень плохо поступили с Адой и что Антонио, хоть и не был мускулистым красавцем и, в отличие от них, не ходил каждый день в спортзал тягать штангу, не побоялся вступить с ними в драку. Лила придерживалась того же мнения, но, когда она его высказала, я почему-то вступила с ней в спор.

Он зашел так далеко, что Лила (возможно, потому, что была еще не такой зрелой, как мы, и не знала, как приятно и одновременно страшно ощущать на себе взгляд братьев Солара) побледнела сильнее, чем обычно, и объявила, что, если бы с ней случилось то, что случилось с Адой, она, чтобы уберечь от беды отца и брата, сама разобралась бы с этими типами.

— Да Марчелло и Микеле на тебя даже не взглянут! — заявила Джильола Спаньюоло. Мы думали, что Лила придет в бешенство, но она вместо этого серьезно сказала:

— Тем лучше.

Она была такой же худенькой, как и раньше, но стала мускулистой. Я внимательно посмотрела на ее руки и с удивлением обнаружила, что они стали такими же, как у Рино и у отца: кожа на подушечках пальцев пожелтела и огрубела. Ее никто не заставлял, это не входило в ее обязанности в мастерской, но она постоянно бралась за работу с обувью: вощила нити, отпарывала, клеила, прошивала и управлялась с инструментами Фернандо почти так же умело, как брат. Вот почему о латыни в тот год она у меня так ничего и не спросила. Вместо этого однажды поделилась со мной своим замыслом, который не имел ничего общего с книгами: она пыталась убедить отца начать изготовление новой обуви. Фернандо и слышать об этом не хотел. «Делать обувь вручную, — говорил он ей, — это искусство без будущего: сегодня все делают машины, машины стоят денег, а деньги лежат в банках и у ростовщиков, а не в карманах семьи Черулло». Но она настаивала, не забывая нахваливать его на все лады: «Никто не умеет делать такую обувь, как ты, папа». Даже если это и правда, отвечал он, теперь все делают на фабриках, большими партиями, и продают по бросовым ценам. Он сам работал на фабрике и знал, какую дрянь они выпускают. Но ничего не поделаешь, добавлял он: когда людям нужны новые ботинки, они идут не к местному сапожнику, а в магазины на улицу Реттифило; что толку шить вручную качественную обувь, если не сможешь ее продать? Пустая трата денег и времени, так и разориться недолго.

Но Лила не отступалась и, как всегда, перетянула на свою сторону Рино. Сначала брат соглашался с отцом и говорил, что она лезет не в свое дело, в котором, в отличие от него, не разбирается, а книг по нему не существует. Потом понемногу начал менять свое мнение и теперь раз в два дня спорил с отцом, повторяя то, что вбила ему в голову Лила:

— Давай хотя бы попробуем.

— Нет.

— Ты видел автомобиль Солара? Видел, как идут дела в колбасной лавке Карраччи?

— Я видел, как галантерейщица решила устроить ателье, и у нее ничего не вышло, а еще видел, как Горрезио из-за глупости сынка не рассчитал сил с мастерской.

— Но Солара все расширяются.

— Думай о себе и оставь Солара в покое.

— Рядом с железной дорогой строят новый район.

— И что с того?

— Папа, люди зарабатывают и хотят тратить деньги.

— Люди тратят деньги на еду, потому что едят каждый день. А обувь не едят. И даже когда с ней что-то случается, ее можно починить, и она прослужит еще двадцать лет. Наше дело — чинить обувь, и хватит об этом.

Мне нравилось, что этот парень, со мной всегда вежливый, но способный быть резким даже с отцом, всегда поддерживал сестру. Я завидовала Лиле, что у нее есть такой серьезный брат, и иногда мне казалось, что настоящая разница между нами заключается в том, что у меня только младшие братья и некому меня поддержать, защитить от матери, помочь с проблемами, а Лила всегда могла положиться на Рино, готового встать на ее сторону против кого и чего угодно. Тем не менее я считала, что прав Фернандо. Но когда мы обсуждали эту тему с Лилой, я убедилась, что она и сама думает так же.

Однажды она показала мне рисунки обуви, которую хотела делать вместе с братом: там были и мужские туфли, и женские. Это были прекрасные рисунки на листах бумаги в клетку, с деталями, аккуратно раскрашенные — как будто она подсмотрела эту обувь где-то в параллельном мире, а потом перенесла увиденное на бумагу. На самом деле она сама придумала все эти модели, целиком и во всех подробностях, как делала в начальной школе, когда рисовала принцесс. Туфли выглядели совершенно как настоящие, но в то же время не были похожи ни на что из того, что носили в районе, и даже из того, что мы видели на ногах актрис из фотороманов.

— Нравятся тебе такие?

— Очень элегантные.

— Рино говорит, сделать будет трудно.

— Но он может?

— Клянется, что да.

— А отец?

— Он точно может.

— Так сделайте!

— Папа не хочет.

— Почему?

— Сказал, что для меня это игрушки, а им с Рино играть некогда.

— Что это значит?

— Это значит, что для того, чтобы шить настоящую обувь, нужны время и деньги.

Она хотела показать мне расчеты, которые сделала втайне от Рино, чтобы понять, сколько денег потребуется. Но потом передумала, сложила листок и сказала, что отец прав.

— И что дальше?

— Все равно надо попробовать.

— Фернандо разозлится.

— Если не пробовать, ничего не изменится.

Изменить она, как я поняла, собиралась все то же: превратить нас из бедных в богатых и получить все, хотя тогда у нас не было ничего. Я попыталась напомнить ей о нашей давней идее — писать романы, как автор «Маленьких женщин». Я все еще цеплялась за прошлое, старалась в него вернуться. Я специально учила латынь, в глубине души веря, что и Лила, хоть и не ходит больше в школу и занимается обувью, берет в библиотеке учителя Ферраро столько книжек только потому, что все еще не отказалась от мысли написать вместе со мной роман и заработать кучу денег. Но в ответ Лила только пожала плечами: она изменила свое отношение к «Маленьким женщинам». «В наше время, — объяснила она мне, — чтобы стать по-настоящему богатыми, надо заниматься экономической деятельностью». Итак, она планировала начать с одной-единственной пары туфель, чтобы показать отцу, насколько они красивые и удобные; как только Фернандо убедится в этом, запустить производство: сегодня две пары, завтра — четыре, тридцать в месяц, четыреста в год, чтобы как можно скорее она, ее отец, мать, Рино и остальные братья смогли открыть фабрику и нанять хотя бы пятьдесят рабочих — фабрику «Черулло».

— Обувную фабрику?

— Да.

Лила рассказывала так убедительно, как умела только она: на литературном итальянском описывала фабричную вывеску «Черулло», товарный знак на стельке «Черулло», обувь «Черулло», сверкающую, элегантную, как на ее рисунках, такую, что любой, кто хоть раз ее примерит, скажет, что будет носить ее, не снимая даже на ночь, — до того она красивая и удобная!

Мы смеялись, шутили.

Потом Лила замолчала. Казалось, она осознала, что мы просто играем, как когда-то играли с Тиной и Ну, нашими куклами, у подвального окошка, и заговорила по-другому, став больше обычного похожей на девочку-старушку:

— Знаешь, почему братья Солара считают себя хозяевами квартала?

— Потому что они сильные.

— Нет, потому что у них есть деньги.

— Думаешь?

— Конечно. Ты замечала, что Пинуччу Карраччи они не трогают?

— Да.

— А знаешь, почему они поступили так с Адой?

— Нет.

— Потому что у Ады нет отца, брат ни на что не годится, а сама она помогает Мелине мыть лестницы в подъездах.

Следовательно, либо мы должны заработать денег больше, чем Солара, либо, чтобы защитить себя, нам надо научиться давать отпор. Она показала мне острый сапожный нож, который взяла в мастерской отца.

— Меня они не тронут, потому что я некрасивая и у меня нет месячных, — сказала она, — а вот тебя могут. Если что случится — скажи мне.

Я смотрела на нее в растерянности. В свои почти тринадцать лет мы ничего не знали о законах, правосудии, государственных учреждениях. Мы с раннего детства повторяли все, что видели и слышали от взрослых. Разве справедливость восстанавливается не в драке? Разве Пелузо не убил дона Акилле? Я вернулась домой. По последним словам Лилы я поняла, что она заботится обо мне, и эта мысль наполнила меня счастьем.

9

Выпускные экзамены за среднюю школу я сдала на восьмерки, по итальянскому получила девятку и девятку по латыни. Мои оценки были лучшими в школе — лучше, чем у Альфонсо со средним баллом восемь, и намного лучше, чем у Джино. Несколько дней я наслаждалась своим абсолютным первенством. Отец очень меня хвалил и с того момента начал хвастаться перед всеми старшей дочерью, у которой девятка по итальянскому и даже по латыни девятка. Мать на кухне, стоя ко мне спиной и продолжая чистить овощи над раковиной, неожиданно сказала:

— Можешь в воскресенье надеть мой серебряный браслет, только смотри не потеряй.

Во дворе мой успех никого не интересовал. Там имели значение только любовь и парни. Когда я сообщила Кармеле Пелузо, что сдала экзамены лучше всех в школе, она, не дослушав, принялась взахлеб рассказывать, как смотрел на нее Альфонсо, когда проходил мимо. Джильола Спаньюоло очень расстроилась, потому что завалила латынь и математику и теперь пыталась реабилитироваться, в подробностях расписывая, как за ней ходит Джино и как она его не подпускает, потому что влюблена в Марчелло Солару, и Марчелло, возможно, тоже ее любит. Лила тоже не выказала особой радости. Когда я, предмет за предметом, назвала свои оценки, она спросила с издевкой:

— А десяток тебе не поставили?

Я сникла. Десятки у нас были только за поведение; по серьезным дисциплинам преподаватели не ставили их никому. Но одной этой фразы было достаточно, чтобы стало очевидным то, о чем я старалась не думать: если бы Лила пошла учиться в школу, в мой класс, если бы ей это позволили, у нее были бы одни десятки. Я всегда это знала, как и она, а теперь она еще раз мне это напомнила.

Я пошла домой. Мне было обидно быть первой и в то же время сознавать, что на самом деле я не первая. Вдобавок родители принялись обсуждать между собой, куда определить меня теперь, когда я получила среднее образование. Мать хотела попросить продавщицу канцтоваров взять меня к себе помощницей: ей казалось, что им как раз нужна такая умница, как я, чтобы продавать ручки, карандаши, тетради и учебники. Отец мечтал в будущем выхлопотать для меня через своих знакомых в муниципалитете какую-нибудь престижную должность. Мне было так грустно, что не передать словами; тоска нарастала, нарастала, нарастала и выросла настолько, что я перестала выходить из дома даже по воскресеньям.

Мое самодовольство исчезло без следа, как и хорошее настроение. Я смотрелась в зеркало, но видела в нем совсем не то, что мне хотелось бы видеть. Белокурые волосы потемнели и стали каштановыми. Крупный нос казался приплюснутым. Тело продолжало расти вширь, но не в высоту. Даже кожа испортилась: на лбу, подбородке и шее то и дело возникали архипелаги красных припухлостей, постепенно приобретавших фиолетовый оттенок и наконец превращавшихся в жирные желтоватые точки. Я по своей воле начала помогать матери: готовила, наводила в доме чистоту, убирала разбросанные братьями вещи, возилась с младшей сестрой Элизой. В свободное время я забивалась в угол и читала взятые в библиотеке романы: Грацию Деледду, Пиранделло, Чехова, Гоголя, Толстого, Достоевского. Иногда мне очень хотелось пойти в мастерскую к Лиле, поговорить о любимых персонажах, обсудить цитаты, которые я выучила наизусть, но я отказывалась от этой затеи, подозревая, что она скажет какую-нибудь гадость или начнет рассказывать об их с Рино совместных планах, о ботинках, обувной фабрике и деньгах, вселяя в меня уверенность, что чтение романов бесполезно, моя жизнь — убога, а в будущем мне суждено стать толстой прыщавой продавщицей канцтоваров в магазине напротив церкви или служащей в муниципалитете окривевшей и хромой старой девой.

Однажды в воскресенье я наконец решила хоть что-то предпринять, к чему меня подтолкнуло пришедшее по почте приглашение: учитель Ферраро звал меня на утренник в библиотеку. Я постаралась привести себя в порядок, стать такой же хорошенькой, какой с детства привыкла себя считать и выглядеть какой все еще надеялась. Я потратила кучу времени, выдавливая прыщи, отчего лицо стало еще краснее, надела мамин серебряный браслет и распустила волосы. Результат меня разочаровал: я все равно казалась себе уродиной. До библиотеки я еле дотащилась: жара своей распухшей потной лапой цепко сжимала весь квартал с самого утра.

У главного входа толпились ученики младшей и средней школы с родителями, и я сразу догадалась, что в библиотеке необычный день. Я вошла. Стулья были расставлены рядами и почти все уже заняты, на стенах висели цветные гирлянды. Здесь были священник, Ферраро и даже директор начальной школы с учительницей Оливьеро. Как выяснилось, учитель задумал вручить самым верным и постоянным, согласно его записям, посетителям библиотеки по книге. Поскольку мероприятие уже началось и обычная выдача книг была приостановлена, я села в глубине зала. Я поискала взглядом Лилу, но увидела только Джильолу Спаньюоло: она сидела вместе с Джино и Альфонсо. Мне было неудобно, я ерзала на стуле. Вскоре рядом села Кармела Пелузо с братом Паскуале. «Привет». — «Привет». Я прикрыла волосами щеки в пятнах.

Началось награждение. Ферраро зачитал список: первая — Раффаэлла Черулло, второй — Фернандо Черулло, третья — Нунция Черулло, четвертый — Рино Черулло, пятая — Элена Греко, то есть я.

Мне стало смешно, Паскуале — тоже. Мы переглянулись и чуть не прыснули; Кармела недовольно прошептала: «Над чем это вы смеетесь?» Мы ничего ей не ответили, снова переглянулись и, прикрыв рот рукой, затряслись от беззвучного смеха. Так, улыбаясь — не только губами, но и глазами, — я отправилась получать награду. Перед этим учитель несколько раз спросил, есть ли в зале кто-нибудь из семьи Черулло, не получил ответа и вызвал меня, пятую по списку. Ферраро посоветовал мне взять «Трое в лодке» Джерома К. Джерома, сказав, что это отличная книга. Я поблагодарила его и тут же спросила:

— Можно я возьму и передам призы семье Черулло?

Учитель отдал мне книги для всех Черулло. Когда церемония награждения закончилась, Кармела, сгорая от зависти, бросилась догонять Джильолу, которая болтала с Альфредо и Джино и прямо-таки светилась от счастья, а Паскуале опять начал меня смешить: рассказывать на диалекте, как Рино испортил зрение за чтением книг, как сапожник Фернандо не спит по ночам, перелистывая страницы, а синьора Нунция читает стоя, прямо у плиты, когда готовит пасту с картофелем — в одной руке книга, в другой — половник. Паскуале учился с Рино в начальной школе, они даже сидели за одной партой. Теперь, хохоча так, что из глаз брызнули слезы, он признался мне, что они оба, просидев в школе не то шесть, не то семь лет (их не раз оставляли на второй год), даже на пару, подсказывая друг другу, вряд ли прочтут что-нибудь длиннее вывески — «Табак», «Колбасная лавка», «Почта. Телеграф». Потом он поинтересовался, какой приз достался его бывшему однокласснику.

— «Мертвый Брюгге».

— Про привидения?

— Не знаю.

— Можно я пойду с тобой? Отдадим ему книжку вместе. Или, хочешь, я ему сам передам?

Мы снова расхохотались.

— Можно.

— Ринуччо выиграл приз! Спятить можно! Но как же Лила успевает столько читать? Вот молодец!

Меня очень подбодрило внимание Паскуале, мне понравилось, как мы с ним смеялись. Я даже подумала, что, быть может, не такая уж я и страшная, как мне казалось.

В этот момент меня окликнула учительница Оливьеро.

Я подошла к ней. Она оглядела меня своим вечно оценивающим взглядом, словно прикидывала, заслуживаю ли я тех слов, которые должна была от нее услышать:

— Как ты выросла! Прямо красавица!

— Ничего подобного, синьора.

— Правда-правда, настоящая звезда, здоровая, пышная. И умная. Я слышала, ты окончила школу лучше всех.

— Да.

— И что теперь собираешься делать?

— Пойду работать.

Она помрачнела:

— Даже не думай об этом. Тебе нужно учиться дальше.

Я посмотрела на нее удивленно. Чему еще мне учиться? Я понятия не имела о системе образования и не представляла себе, что делают после окончания средней школы. Слова «лицей» и «университет» не имели для меня реального, конкретного содержания, как и многие слова из романов.

— Я не смогу. Родители не отпустят.

— Что ты получила по латыни?

— Девять.

— Точно?

— Да.

— Хорошо, я поговорю с твоими родителями.

Я собралась уходить. Надо сказать, она меня напугала. Если бы Оливьеро в самом деле пришла ко мне домой и начала убеждать отца и мать отправить меня учиться дальше, опять начались бы скандалы, а мне этого совсем не хотелось. Я предпочитала, чтобы все шло так, как идет: я помогала бы матери, работала в канцелярском магазине, смирилась с прыщами, с тем, что я некрасивая, была бы, по выражению Оливьеро, здоровой и пышной, работала и жила в нищете. Разве не так уже три года жила Лила, не считая ее сумасшедших фантазий?

— Большое спасибо, синьора, — сказала я. — До свидания.

Но Оливьеро не отпустила меня, взяв за руку.

— Не трать время на этого, — сказала она, указывая на Паскуале, который меня ждал. — Он каменщик и никогда не пойдет дальше. К тому же он из скверной семьи: его отец коммунист и убил дона Акилле. Я категорически не желаю видеть тебя с ним. Наверняка он тоже коммунист, как и отец.

Это слово — коммунист — застряло у меня в голове. Для меня оно было лишено значения, но учительница поставила на нем позорное клеймо. Коммунист, коммунист, коммунист. Звучало как колдовское заклинание. Коммунист и сын убийцы.

Паскуале догнал меня за углом. Мы, по-прежнему смеясь, вместе дошли почти до самого дома и договорились на следующий день встретиться и пойти в обувную мастерскую, вручить книги Лиле и Рино. На прощание Паскуале сказал, что в воскресенье они с сестрой и с кем-то еще собираются у Джильолы, будут учиться танцевать. Он спросил, не хочу ли я к ним присоединиться, можно с Лилой. Я открыла рот от удивления. Я знала, что мать ни за что меня не отпустит, но все равно сказала: «Хорошо, я подумаю». Он протянул мне руку: я, не привыкшая к таким жестам, растерялась, слегка коснулась его руки, жесткой и шершавой, и сразу же отдернула свою.

— Ты всегда будешь работать каменщиком? — спросила я, хотя и без того знала ответ.

— Да.

— Ты коммунист?

Он посмотрел на меня в растерянности.

— Да.

— И ты навещаешь отца в Поджореале?

Он сделался серьезным:

— Когда могу.

— Пока.

— Пока.

10

Учительница Оливьеро в тот же день явилась ко мне домой без предупреждения, ввергнув отца в глубокое смятение и рассердив мать. Оливьеро клялась, что устроит меня в ближайшую от дома классическую гимназию и лично снабдит всеми нужными учебниками. Потом она, строго глядя на меня, наябедничала отцу, что видела меня с Паскуале Пелузо, то есть в неподходящей для меня, подающей такие надежды, компании.

Родители не посмели с ней спорить. Мало того, они торжественно пообещали, что запишут меня в гимназию, а отец, нахмурившись, сказал: «Лену́, больше никогда не смей разговаривать с Паскуале Пелузо». Прежде чем проститься, учительница, все так же в присутствии родителей, спросила меня, что делает Лила. Помогает отцу и брату, сказала я, приводит в порядок счета, занимается магазином. На лице учительницы появилась злобная гримаса.

— А она знает, что ты получила девять по латыни?

Я кивнула в знак согласия.

— Скажи ей, что теперь ты будешь учить еще и греческий. Обязательно скажи.

Она церемонно попрощалась с моими родителями.

— Эта девочка, — воскликнула она напоследок, — обязательно оправдает наши лучшие ожидания!

Вечером мать злилась, что волей-неволей придется отправить меня в школу для богатых, иначе Оливьеро ее допечет, а в отместку будет придираться на экзаменах к маленькой Элизе; отец сказал только, что, если узнает, что я опять виделась с глазу на глаз с Паскуале Пелузо, переломает мне ноги, — как будто дело было в Паскуале Пелузо. И тут мы услышали крик, такой громкий, что все замолкли на полуслове. Кричала Ада, дочь Мелины, она звала на помощь.

Мы подбежали к окну: во дворе царила страшная суматоха. Мелина после переезда Сарраторе в принципе вела себя нормально — конечно, была немного подавленной, но в целом ее странности были вполне безобидными: например, убирая подъезды, она громко пела, а грязную воду из ведра выплескивала в окно, не заботясь, что может кого-то облить. Но теперь с ней случилось обострение, на сей раз что-то вроде приступа счастья. Она смеялась, прыгала на кровати, задирала юбку, показывая испуганным детям трусы и тощие бедра. Матери поведали об этом соседки, как и она, высунувшиеся в окна. Нунция Черулло и Лила выбежали во двор, узнать, что происходит, и я тоже попыталась прошмыгнуть за дверь, к ним, но мать не пустила. Она причесалась и прихрамывающей походкой двинулась самолично разбираться, в чем дело.

Вернулась она, кипя от негодования. Кто-то передал Мелине книгу. Да-да, книгу! Это Мелине, которая с трудом окончила два класса начальной школы и за всю жизнь не прочла ни одной книги. На обложке значилось имя Донато Сарраторе. Внутри, на первой странице, стояло написанное от руки посвящение Мелине, а дальше красными чернилами — стихи, которые он сочинил для нее.

Отец, услышав эту странную новость, обозвал железнодорожника-поэта очень грубыми словами. Мать заметила, что хорошо бы кто-нибудь разбил этому поганцу его поганую башку. Всю ночь мы слушали, как Мелина поет от счастья, а дети, в первую очередь Антонио и Ада, безрезультатно пытаются ее угомонить.

Ну и чудеса, изумленно думала я. За один день я узнала, что ко мне неравнодушен парень с такой мрачной биографией, как у Паскуале, что я опять пойду учиться и что человек, который еще совсем недавно жил в нашем квартале, в доме прямо напротив нашего, напечатал книгу. Последнее служило доказательством того, что Лила была права, когда говорила, что и мы вполне способны сделать нечто подобное. Правда, она отказалась от этой идеи, но, может быть, я благодаря новой школе, именуемой гимназией, и любви Паскуале, которая меня поддержит, тоже напишу книгу, как Сарраторе? Как знать, если все пойдет хорошо, может, я разбогатею раньше Лилы с ее рисунками и обувной фабрикой.

11

На следующий день я тайком пошла на встречу с Паскуале Пелузо. Он прибежал запыхавшийся, вспотевший, в рабочей одежде, запачканной белой известкой. По дороге я рассказала ему историю Донато и Мелины. Я говорила, что последние события доказывают: Мелина вовсе не сумасшедшая, Донато действительно был в нее влюблен и все еще продолжает ее любить. Паскуале, проявив неожиданный интерес к этой истории, соглашался со мной, а я, пока рассказывала, все отчетливее понимала, что больше всего меня воодушевил тот факт, что Донато Сарраторе все-таки опубликовал книгу. Он работал на железной дороге, но одновременно был и писателем, и учитель Ферраро вполне мог поставить его книгу на библиотечную полку и выдавать читателям. «Это значит, — сказала я Паскуале, — что рядом с нами жил не какой-то тюфяк, которым помыкала жена, а настоящий поэт. И вдохновила его женщина, которую все мы прекрасно знаем, — Мелина». Я разволновалась, сердце у меня билось часто-часто, но все же я заметила, что Паскуале не вникает в смысл моих слов, а соглашается со мной, только чтобы мне не перечить. Вскоре он сменил тему разговора и начал расспрашивать меня про Лилу: какой она была в школе, что я о ней думаю, правда ли, что мы с ней дружили. Я отвечала с удовольствием: раньше никто не задавал мне вопросов о дружбе с Лилой, и я не умолкала всю дорогу. Еще я заметила, что, подбирая нужные слова для описания наших с Лилой отношений, я в основном подчеркиваю, что они были невероятно близкими, хотя это было явное преувеличение.

Мы проговорили всю дорогу до мастерской. Фернандо не было — он ушел домой передохнуть, а Лила и Рино с хмурыми лицами сидели рядышком и что-то рассматривали, но, едва заметив нас за стеклянной дверью, быстро спрятали это что-то под скамью. Я передала подруге подарки учителя Ферраро. Паскуале принялся совать приятелю под нос книгу, насмешливо приговаривая: «Как прочтешь про мертвый Брюгге, не забудь сказать, хорошая книжка или нет, вдруг я тоже захочу почитать». Они еще долго смеялись, отпуская шуточки на тему Брюгге — разумеется, неприличные. И все же я заметила, что Паскуале, перешучиваясь с Рино, украдкой посматривает на Лилу. Почему? Он то и дело бросал в ее сторону короткий, но глубокий взгляд, на что она вроде бы не обращала внимания — в отличие от Рино, который поспешил увести Паскуале на улицу, якобы ради того, чтобы мы не слышали, как они упражняются в остроумии на тему Брюгге, а на самом деле потому, что ему не понравилось, как друг смотрит на его сестру.

Мы с Лилой пошли в подсобку. Я все пыталась понять, чем же она так привлекла к себе Паскуале. По-моему, она оставалась все такой же бледной и тощей, разве что щелки глаз стали чуть шире и слегка обозначилась грудь. Лила поставила подаренные книги на полку, вперемежку со старыми ботинками и тетрадями в истрепанных обложках. Я рассказала ей про Мелину, в основном напирая на то, что теперь у нас появился знакомый, напечатавший собственную книгу, — Донато Сарраторе. «Подумать только! — восхищенно восклицала я. — Мы учились в школе с его сыном Нино! Представляешь? Наверное, скоро Сарраторе разбогатеют!»

— На этом? — скептически улыбнулась Лила и протянула мне книгу Сарраторе.

Книгу ей отдал Антонио, старший сын Мелины, чтобы подальше убрать с глаз матери. Я взяла томик в руки. Книга называлась «Испытание безмятежностью». На обложке красноватого цвета была изображена гора, над вершиной которой сияло солнце. При виде имени автора — Донато Сарраторе — меня захлестнул восторг. Я открыла книгу и вслух прочитала написанное от руки посвящение: «Мелине, которая подпитывала мою песню. Донато. Неаполь, 12 июня 1958». От волнения у меня по затылку, от самых корней волос, побежали мурашки.

— У Нино тоже будет машина! И покрасивее, чем у Солара, — сказала я.

Лила не отрываясь смотрела на книгу, которую я держала в руках.

— Поглядим… — пробормотала она. — Пока от этих стихов один вред.

— Почему?

— Прийти к Мелине Сарраторе смелости не хватило. А вот книгу он ей послал.

— Что в этом плохого?

— Не знаю… Но Мелина его ждет. Если он так и не придет, она будет страдать еще больше, чем прежде.

Как прекрасно она говорила! Я смотрела на ее белоснежную, без единого прыщика, гладкую кожу. Смотрела на ее губы, на изящные уши. «Да, — думала я, — кажется, она меняется, и не только внешне: она и ведет себя по-другому». Мне пришло в голову, что она не просто умеет хорошо говорить, она, как я сформулировала бы сегодня, развивает в себе дар, который я знала за ней и раньше: взять факт и создать вокруг него напряжение; только теперь она овладела этим умением гораздо лучше, чем в детстве. Она делала краски реальности ярче, с помощью слов насыщая их новой энергией. Еще я поняла, что тоже обладаю такой способностью: я пробовала делать, как она, и у меня получалось. «Вот в чем, — думала я, — мое отличие от Кармелы и всех остальных: когда она говорит со мной, я загораюсь вместе с ней, здесь и сейчас. Какие у нее красивые, сильные руки, сколько изящества в движениях, какой выразительный взгляд!»

Пока мы с Лилой рассуждали о любви, мое удовольствие от беседы омрачила только одна внезапно вспыхнувшая неприятная мысль. Я сообразила вдруг, что ошиблась: коммунист и сын убийцы каменщик Паскуале пошел сюда со мной не ради меня, а ради Лилы; ему просто нужен был повод ее увидеть.

12

От этой мысли у меня на миг перехватило дыхание. Но тут вернулись Рино и Паскуале и прервали наш разговор. Паскуале, фыркнув, признался, что удрал со стройки, не спросив разрешения у бригадира, и теперь ему надо срочно возвращаться на работу. Он снова, словно не в силах противиться сам себе, посмотрел на Лилу долгим внимательным взглядом, как будто пытался без слов сказать ей: «Я рискнул только ради тебя», а потом обернулся к Рино:

— Пойдемте в воскресенье танцевать к Джильоле? Ленучча тоже будет. Вы как?

— До воскресенья еще далеко, — ответил Рино. — Мы подумаем.

Паскуале в последний раз посмотрел на Лилу, которая так и не обратила на него внимания, и ушел, даже не спросив, иду я с ним или нет.

Я страшно разозлилась и от злости принялась чесать щеки в самых воспаленных местах, пока не опомнилась и не заставила себя прекратить. Рино достал из-под скамьи то, что они спрятали, когда мы пришли, а мы с Лилой снова заговорили о книгах и о любви. Мы обсуждали Сарраторе и связанное с ним помешательство Мелины. Что будет дальше? Какую еще реакцию вызовет в женском сердце книга — даже не стихи, а книга сама по себе, ее название, обложка и напечатанное на ней имя автора? Мы так увлеклись, что Рино в конце концов не выдержал и крикнул:

— Да замолчите вы или нет? Лила, давай работать! Сейчас отец вернется, а мы ничего не успели.

Мы замолчали. Я посмотрела на предмет, который Рино достал из-под скамьи и поставил перед собой, посреди груды подошв, кусков кожи, ножей, шил и прочих инструментов. Это была деревянная заготовка для обуви. Лила сказала, что они с Рино хотят сшить мужские походные ботинки. Ее брат пришел в страшное волнение и заставил меня поклясться здоровьем моей младшей сестры Элизы, что я никому об этом не проболтаюсь. Они работали тайком от Фернандо. Материал Рино купил у друга, работавшего на кожевенной фабрике неподалеку от моста Казановы. Работали урывками, когда не видел отец. Стоило им заговорить с ним об этом, Фернандо принимался орать и выгонял Лилу из мастерской, а Рино грозился убить, потому что тот в свои девятнадцать забыл, что значит уважение к отцу, и вообразил, что хоть на что-то способен без его помощи.

Я делала вид, что с интересом слушаю про их секретное предприятие, хотя на самом деле испытывала горечь обиды. Лила с братом доверились мне и посвятили в свою тайну, но я все равно оставалась только наблюдателем: опять Лила затевает что-то важное без меня. Но главное, как после нашей волнующей беседы о любви и поэзии она могла взять и выпроводить меня за дверь? Неужели какие-то ботинки значат для нее больше? Мы с таким пылом обсуждали любовь Сарраторе и Мелины. Мне не верилось, что куча кожи и груда инструментов может увлечь кого-то больше, чем история страдающей от любви женщины. При чем тут вообще какая-то обувь? На наших глазах творилась настоящая драма с обманом доверия, изменой и страстью, переплавленной в стихи, будто мы вместе читали роман или смотрели, прямо тут, в подсобке, а не в церковном кинозале, захватывающий фильм. Мне было очень обидно уходить потому, что она предпочла затею с ботинками нашим разговорам; потому, что она умела обходиться без меня, а я без нее — нет; потому, что у нее были свои дела, в которых я не могла принять участие; потому, что Паскуале был уже достаточно взрослым парнем, чтобы самому увидеться с ней, не прибегая к моей помощи, а дальше они могли делать, что им заблагорассудится: тайно обручиться, целоваться и трогать друг друга, как жених и невеста. Наконец, потому, что она все меньше нуждалась во мне.

Вот почему, стремясь заглушить противное чувство, вызванное этими мыслями, а заодно похвалиться перед ней, я ни с того ни с сего сказала, что поступаю в гимназию. Я произнесла это уже на пороге мастерской, практически стоя на улице. И рассказала, как учительница Оливьеро заставила родителей отдать меня в гимназию и пообещала бесплатно добыть мне учебники. Я сделала это потому, что хотела доказать ей: я — не такая, как все, так что, даже если они с Рино разбогатеют на своих ботинках, она все равно не сможет без меня обойтись, как и я без нее.

Она смотрела на меня растерянно.

— Что такое гимназия?

— Серьезная школа, в которой учатся после средней.

— А ты зачем туда идешь?

— Учиться.

— Чему?

— Латыни.

— И все?

— И древнегреческому.

— Древнегреческому?

— Да.

Лицо ее выражало полное смятение, словно она не знала что сказать. Наконец она ни с того ни с сего пробормотала:

— На прошлой неделе у меня начались месячные.

И, хотя Рино не звал ее, ушла в глубь мастерской.

13

Значит, она теперь тоже… Потаенные изменения, сначала коснувшиеся меня и моего тела, теперь настигли и ее, словно подземный толчок, и скоро она станет — уже становится — другой. «Паскуале, — подумала я, — заметил это раньше меня. А может, и не он один, но и другие парни тоже». Поступление в гимназию сразу же отошло на второй план. Несколько дней у меня из головы не шло случившееся с Лилой. Что с ней произойдет дальше? Она похорошеет, как Пинучча Карраччи, Джильола и Кармела, или подурнеет, как я? Дома я подолгу изучала себя перед зеркалом. Как я выгляжу со стороны? И как будет выглядеть она?

Я стала больше следить за собой. В воскресенье днем надела на традиционную прогулку от дороги до сквера праздничное платье — голубое, с квадратным вырезом — и материн серебряный браслет. Мы встретились с Лилой, и я про себя обрадовалась, что она выглядит так же, как всегда: растрепанные черные волосы, линялое платьишко. Она ничем не отличалась от себя обычной — тощей нервной девчонки. Разве что вытянулась: раньше была совсем малявка, а теперь ростом почти сравнялась со мной, всего на пару сантиметров ниже. Но что это за перемена? У меня к тому времени уже была большая грудь и женственная фигура.

Мы дошли до сквера, повернули назад, снова дошли до сквера. Час был ранний: еще не поднялся обычный воскресный гомон, не высыпали на улицы торговцы жареным фундуком, миндалем и «волчьими бобами». Лила начала осторожно расспрашивать меня про гимназию. Я рассказала ей то немногое, что знала сама, преувеличивая, насколько возможно, преимущества будущей учебы. Мне хотелось пробудить в ней любопытство, приобщить ее, пусть издалека, к тому, что меня ждало, заставить ее хоть чуть-чуть испугаться, что она отстанет от меня, как я мучительно боялась отстать от нее. Мы шли вдоль дороги: я — по краю тротуара, она — рядом со мной. Я говорила, она очень внимательно слушала.

Мы наткнулись на «миллеченто» Солара; за рулем сидел Микеле, на пассажирском сиденье — Марчелло. Он и начал с нами заигрывать. С нами обеими, не только со мной. «Какие красивые синьорины! Не устали ходить взад-вперед? Неаполь — большой город, самый красивый на свете, как и вы. Забирайтесь в машину! Покатаемся полчасика… А потом мы вас привезем назад», — замурлыкал он на диалекте.

Я не должна была этого делать. Вместо того чтобы идти себе как шла, будто ни Марчелло, ни его брата, ни их автомобиля не существовало, вместо того чтобы продолжать болтать с Лилой, я поддалась желанию почувствовать себя исключительной — еще бы, ведь я пойду в школу для богатых, где наверняка будут учиться парни с машинами в сто раз шикарнее, чем у Солара, — обернулась и на литературном итальянском сказала:

— Спасибо, но мы не можем.

Марчелло протянул руку. Несмотря на высокий рост и хорошую фигуру, кисть у него оказалась широкая и короткая. Он высунул в окно свою пятерню и потянулся к моей руке, одновременно обращаясь к брату:

— Мике́, притормози-ка. Смотри, какой у дочери швейцара браслет.

Машина остановилась. Пальцы Марчелло сомкнулись вокруг моего запястья, и я с отвращением отдернула руку. Браслет порвался и соскользнул на асфальт между тротуаром и машиной.

— Что ты наделал?! — вскрикнула я, подумав о матери.

— Спокойно, — сказал он, открыл дверцу и вышел из машины. — Сейчас все исправим.

Он казался веселым и доброжелательным и снова попытался взять меня за руку, чтобы успокоить. В тот же миг Лила, вполовину ниже его ростом, пихнула его к машине, приставила к горлу сапожный нож и, не повышая голоса, произнесла на диалекте:

— Тронь ее еще раз, и увидишь, что будет.

Марчелло замер, не веря своим глазам. Микеле вылез из машины.

— Марче́, ничего она тебе не сделает, — уверенно проговорил он. — Этой суке смелости не хватит.

— Иди сюда, — сказала Лила. — Иди, проверим, хватит или нет.

Микеле повернул обратно к машине. Я расплакалась. С того места, где я стояла, мне было хорошо видно, что кончик ножа уже поцарапал кожу Марчелло, из ранки тонкой струйкой бежала кровь. Я как сейчас помню ту картину: еще не очень жарко, прохожих мало, и Лила смотрит на Марчелло так, как будто у него на лице сидит противное насекомое, которое надо прогнать. Я до сих пор абсолютно уверена: она бы без колебаний перерезала ему горло. Понял это и Микеле.

— Ладно, не хотите, как хотите, — все так же спокойно, почти весело, сказал он и вернулся в машину. — Залезай, Марче́. Попроси прощения у синьорин, и поехали.

Лила медленно отвела кончик лезвия от шеи Марчелло. Он робко и растерянно улыбнулся и сказал:

— Минутку.

Опустился на колени, будто и правда собирался вымаливать прощение, пошарил рукой под машиной, достал браслет, осмотрел его и согнул пальцами разошедшееся серебряное колечко. Потом протянул его мне, глядя не на меня, а на Лилу, и сказал ей: «Извини». Сел в машину, и они укатили.

— Я из-за браслета расплакалась, а не от страха, — пояснила я.

14

Тем летом границы нашего квартала начали понемногу расширяться. Однажды утром отец взял меня с собой в город. Он хотел, чтобы до октября, до начала занятий в гимназии, я знала, каким транспортом пользоваться, и выучила туда дорогу.

Стоял прекрасный день, ветреный и ясный. Я чувствовала, что меня любят, обо мне заботятся. К любви, которую я испытывала к отцу, добавлялось восхищение. Он прекрасно ориентировался в огромном пространстве города, знал, где входы в метро, где остановки трамвая и автобуса, был таким спокойным и вежливым, каким дома я его почти не видела. В общественном транспорте и во всяких учреждениях легко вступал в разговоры с незнакомыми людьми, между делом вворачивая, что он работает в муниципалитете, и благодаря своим связям может при желании открыть любую дверь.

Мы провели вместе целый день, единственный в нашей жизни — других не помню. Он полностью посвятил себя мне, будто хотел за несколько часов передать весь полезный опыт, который накопил за свою жизнь. Он показал мне пьяцца Гарибальди и строящуюся станцию метро: она такая современная, говорил он, что из Японии специально приезжали японцы — поучиться, чтобы построить такую же у себя на родине, с точно такими же колоннами. В то же время он признался, что старая станция ему нравилась больше: он к ней привык. Но это ничего. По его словам, в Неаполе всегда так: сначала крушат и ломают, а потом восстанавливают; главное, потратить деньги и дать людям работу.

Он провел меня по корсо Гарибальди до здания школы. Пообщался с сотрудником секретариата, и я еще раз убедилась, что у него дар располагать к себе людей, хотя дома он его тщательно скрывал. Похвастался перед вахтером моими отличными оценками и, слово за слово, выяснил, что, оказывается, хорошо знаком с человеком, который был свидетелем у того на свадьбе. Он без конца повторял: «Все в порядке?» или «Конечно, правила надо соблюдать». Он показал мне площадь Карла III, Королевский приют для бедных, Ботанический сад, виа Фория, музей, провел по виа Костантинополи к Порт’Альба, пьяцца Данте, виа Толедо. В конце концов меня утомили все эти названия, шум транспорта, голоса, краски и царившее вокруг оживление; я устала запоминать, чтобы потом рассказать Лиле обо всем, в том числе о том, что отец как ни в чем не бывало болтал с владельцем пиццерии, у которого купил мне горячую пиццу с рикоттой, и с продавцом фруктов, у которого купил желтый персик. Неужели только в нашем квартале все такие злобные и грубые, а остальной город так и светится доброжелательностью?

Он отвел меня на площадь Муниципалитета, где раньше работал. Сказал, что там тоже все изменилось: «Деревья вырубили, дома снесли… Зато много места освободилось. Один Анжуйский замок уцелел — видишь, какой красивый? Только мы с ним в этом городе и остались, как были: он да твой папа». Потом мы пошли в муниципалитет, и там все его знали, со всеми он здоровался. С некоторыми разговаривал весело, показывал меня, в сотый раз повторяя, что у меня девять по итальянскому и девять по латыни; другим или молча кивал, или отвечал коротко: «Хорошо», «Да», «Как скажете». Наконец он объявил, что покажет мне Везувий и море.

Это было незабываемо. Мы шли по направлению к виа Караччоло, ветер дул все сильнее, солнце светило все ярче. Я во все глаза смотрела на Везувий, окрашенный в нежно-пастельные тона, на белые камни у его подножия, на насыпь цвета глины, ведущую к Кастель-дель-Ово, на море… Море! Оно бурлило и шумело, ветер перехватывал дыхание, то раздувал одежду, то заставлял ее липнуть к телу и трепал волосы. Мы шли по другой от моря стороне дороги в небольшой толпе пешеходов, как и мы, любовавшихся видом. Волны завивались, как синие металлические трубы, покрытые светлой пеной, и разбивались на тысячи сверкающих осколков, которые долетали до нас, вызывая восхищенные и испуганные возгласы. Я жалела об одном — что рядом не было Лилы. Мощные порывы ветра и шум моря оглушили меня. Я впитывала в себя детали этой картины и понимала, что большая их часть ускользает от меня, рассыпаясь вокруг.

Отец сжимал мою руку, как будто боялся, что я удеру. Мне и правда хотелось сорваться с места, перебежать через дорогу и оказаться посреди блестящих осколков моря. В тот пугающий миг, наполненный светом и шумом, мне представилось, что я одна в этом новом городе, и сама я новая, и впереди у меня вся жизнь, и я противостою окружающей злобе и, разумеется, побеждаю. Только Лила и я, только мы двое, и только вдвоем мы способны охватить все множество красок, звуков, вещей и людей, рассказать о нем и вдохнуть в него силу.

Я вернулась в свой квартал как из дальней поездки. Снова знакомые улицы, колбасная лавка Стефано и его сестры Пинуччи, Энцо, торгующий фруктами, припаркованная у бара машина братьев Солара, — не знаю, что бы я тогда отдала, чтобы она исчезла с лица земли. К счастью, мать об эпизоде с браслетом ничего не узнала. К счастью, и Рино никто не доложил об этом случае.

Я стала рассказывать Лиле об улицах, об их названиях, о шуме и необыкновенном свете, но сразу же почувствовала себя неловко. Если бы рассказывала она, я бы обязательно взяла на себя партию второго голоса и, хоть меня самой там не было, слушала бы, без конца перебивая и задавая вопросы, уточняя подробности и давая понять, что в следующий раз мы должны повторить этот маршрут вдвоем, она и я, потому что со мной ей было бы интереснее, потому что в компании со мной гораздо лучше, чем с отцом. Она же слушала без любопытства, и у меня даже мелькнула мысль, что она делает это нарочно, из вредности, чтобы поубавить мои восторги. Но вскоре я убедилась, что ошибаюсь; просто она думала о своем, о вполне конкретных вещах, а книги только подпитывали ее мысли — так в жару утоляют жажду возле фонтанчика для питья… Ушами она меня, конечно, слушала, но ее ум занимали вот эта улица; вот эти деревья в сквере; Джильола, прогуливавшаяся с Альфонсо и Кармелой; Паскуале, махавший ей рукой со строительных лесов; Мелина, выкрикивавшая имя Донато Сарраторе, и Ада, тащившая ее домой; Стефано, сын дона Акилле, только что купивший «джардинетту» и усаживавший мать рядом с собой, а сестру Пинуччу — на заднее сиденье; Марчелло и Микеле Солара, проезжавшие в своем «миллеченто» — Микеле делал вид, будто не замечает нас, зато Марчелло нет-нет да и бросал в нашу сторону доброжелательный взгляд, — но главным образом та секретная работа, которой она отдавала все силы. Мой рассказ звучал для нее бесполезной вестью из чужого пространства. Будь у нее возможность туда попасть, она бы им заинтересовалась, а так, выслушав меня до конца, бросила только:

— Надо сказать Рино, что мы приняли приглашение Паскуале Пелузо на воскресенье.

Вот так: я распиналась перед ней о Неаполе, а она думала о танцах у Джильолы, куда нас собирался отвести Паскуале. Я расстроилась. Мы никогда не отказывались от приглашений Пелузо, но, обещая прийти, никогда не приходили: я — потому, что не хотелось ссориться с родителями, она — потому, что Рино возражал. Зато мы часто видели Паскуале, когда он, начищенный и принарядившийся, ждал своих друзей. Он был добрым парнем и звал всех подряд, и тех, кто постарше, и мелюзгу. Обычно он подходил к заправке, и постепенно к нему присоединялись Энцо, Джильола, Кармела, просившая звать ее Кармен, иногда, когда не был занят, Рино, Антонио, переживавший за свою мать Мелину, а когда той было получше — и его сестра Ада, которую Солара затащили в машину и на целый час увезли неведомо куда. В хорошую погоду они все вместе ходили на море и возвращались с красными от солнца лицами. Но чаще всего компания собиралась у Джильолы, чьи родители были намного сговорчивее наших: кто умел танцевать — танцевал, кто не умел — учился.

Лила упорно затаскивала меня на эти вечеринки: уж не знаю с чего, но ее вдруг заинтересовали танцы. И Паскуале, и Рино неожиданно оказались прекрасными танцорами, они учили нас танго, вальсу, польке и мазурке. Надо сказать, Рино в роли наставника быстро терял терпение — в отличие от невозмутимого Паскуале. Тот сначала просил нас ставить ступни ему на ноги, чтобы мы лучше запоминали па, а потом кружился с нами по дому.

Я обнаружила, что мне очень нравится танцевать. Я готова была танцевать часами. Лила, напротив, вела себя как обычно, будто просто хотела узнать, как это делается. Если она и получала удовольствие, то только от учебы и часто не танцевала, а сидела в стороне, смотрела и аплодировала самым умелым парам. Однажды, когда я пришла к ней, она показала мне книжку о танцах: каждое движение объяснялось и сопровождалось иллюстрациями, на которых были изображены черные фигурки танцующих мужчины и женщины. В тот день она была в необычно приподнятом настроении, обхватила меня за талию и закружила в танго, напевая мелодию танца. Тут в комнату вошел Рино, увидел нас и расхохотался. Ему тоже захотелось потанцевать: сначала он станцевал со мной, потом с сестрой, все так же без музыки. Заодно рассказал, что на Лилу напало такое стремление к совершенству, что она заставляет его по многу раз повторять одно и то же движение, хоть у них и нет граммофона. Как только он произнес это слово — граммофон, — Лила прищурилась и крикнула мне из угла комнаты:

— Знаешь, что это за слово?

— Нет.

— Греческое.

Я смотрела на нее в растерянности. Рино тем временем оставил меня и подхватил в танце сестру: она вскрикнула тонким голосом, вручила мне учебник танцев и запорхала с братом по комнате. Я поставила учебник рядом с другими ее книгами. Что она хотела этим сказать? «Граммофон» — итальянское, а никакое не греческое слово. Но тут я заметила, что из-под тома «Войны и мира», на котором красовался подписанный учителем Ферраро библиотечный формуляр, выглядывает потрепанное издание «Грамматики греческого языка». Грамматика. Греческого. С трудом переводя дыхание, запыхавшаяся Лила пообещала:

— Я потом запишу тебе слово «граммофон» греческими буквами.

Я сказала, что мне пора, и ушла.

15

Получается, она решила начать учить греческий еще до того, как я пойду в школу? И учила его сама, при том что мне такое и в голову бы не пришло — летом, в каникулы? Выходит, она делала то, что должна была делать я, только быстрее и лучше? Когда я таскалась за ней, она меня избегала, но в то же время следила за тем, что происходит в моей жизни, чтобы снова меня опередить?

От злости я несколько дней старалась не попадаться ей на глаза. Пошла в библиотеку за греческой грамматикой, но она была там в единственном экземпляре, и ее по очереди брали все члены семьи Черулло. Может, мне лучше вычеркнуть Лилу из своей жизни, стереть, как неудачный рисунок на доске? Кажется, тогда я впервые задумалась об этом. Я чувствовала себя слабой, уязвимой. Не могла же я постоянно следить за тем, что она делает, обнаруживая, что она тоже в курсе всех моих дел: ни к чему хорошему это не привело бы. Поэтому я махнула рукой и вскоре снова к ней пришла. Попросить, чтобы она научила меня танцевать кадриль и показала, как записывать итальянские слова греческими буквами. Она согласилась и до того, как начался учебный год, заставила меня выучить греческий алфавит и освоить правила чтения и письма. У меня появлялось все больше прыщей. Я ходила на танцы к Джильоле, но меня не покидало чувство, что я уродина.

Я надеялась, что оно как-нибудь пройдет, но оно только усиливалось. Однажды Лила танцевала со своим братом вальс. Они танцевали так хорошо, что мы освободили для них все место. Я стояла как зачарованная. Они были такие красивые и двигались так слаженно. Я смотрела на них и отчетливо понимала, что за очень короткое время Лила перестала быть похожей на девочку-старушку: так под пальцами музыканта, увлекшегося импровизацией, исчезает главная тема. В ее фигуре появились плавные изгибы. Высокий лоб, большие глаза, которые она время от времени прищуривала, маленький нос, скулы, губы, уши… Казалось, ее лицо настраивается — и вот-вот настроится — на новую оркестровку. Когда она забирала волосы в хвост, обнажалась длинная изящная шея. Грудь напоминала два маленьких крепких яблочка, все более заметные. Спина, прежде чем перетечь в дугу бедер, делала глубокий изгиб. Щиколотки все еще оставались слишком тонкими, детскими, не успев приспособиться к новой девической фигуре. Парни, пока Лила с Рино танцевали, пялились на нее еще пристальнее, чем я. Первый — Паскуале, но и Антонио, и Энцо. Они не отводили от нее глаз, так, будто нас, всех остальных, вообще не существовало. Да, у меня грудь была больше. Да, Джильола была ослепительной блондинкой с правильными чертами лица и идеально ровными длинными ногами. Да, у Кармелы были красивые глаза, и держалась она все более раскрепощенно. Но все это ничего не значило: от гибкого тела Лилы исходило нечто почти неосязаемое, что мужчины чувствовали кожей, некая неведомая сила, похожая на гул приближающейся бури. Это была зарождающаяся красота. Только когда музыка смолкала, они приходили в себя и, смущенно улыбаясь, преувеличенно громко хлопали в ладоши.

16

Лила была злая: в глубине души я в этом не сомневалась. Она показала, что может не только ранить человека словом, но, если надо, без колебаний убить, хотя меня эти ее способности занимали меньше всего. Скоро на свободу, твердила я себе, вырвется нечто куда более опасное. В голове упорно вертелось слово «колдунья», пришедшее из детских сказок. Но, какой бы детской ни казалась эта мысль, под ней лежали довольно прочные основания. Лила действительно умела наводить на людей чары, умела их приворожить, что было и приятно, и опасно; понемногу догадываться об этом начала не только я, знавшая ее с первого класса, но и все остальные.

Ближе к концу лета у Лилы пошли постоянные ссоры с Рино: когда он выбирался за пределы квартала — в пиццерию или просто погулять, — за ним пыталась увязаться и сестра. Но Рино хотелось иногда побыть одному. Он тоже изменился — Лила пробудила в нем фантазии и надежды. Но смотреть на него и слушать, что он говорит, становилось все неприятнее. Он все чаще хвастался, по поводу и без повода повторял, какой он мастер и как скоро разбогатеет. «Немного удачи — и я надеру Солара задницу», — твердил он, и сам млел от этих слов. Разумеется, он позволял себе отпускать подобные фразочки, только если рядом не было сестры. При ней он терялся, мычал что-то невразумительное, а больше молчал. Он знал, что Лила его осуждает, как будто таким своим поведением он предавал их секретный замысел; потому-то он и отказывался брать ее с собой: они и так целые дни проводили вместе в мастерской. Он сбегал от Лилы и шел гулять с дружками, надутый как павлин, хотя иногда все же поддавался на ее уговоры.

Однажды в воскресенье, после долгих обсуждений (Рино лично пришел к нам домой и великодушно взял на себя ответственность и за меня тоже), родители разрешили нам — ни больше ни меньше — гулять по вечерам. Мы увидели город, расцвеченный ярко освещенными вывесками, и его переполненные улицы, мы нанюхались вони протухшей на жаре рыбы и аппетитных запахов из дверей ресторанов, закусочных, баров и кондитерских, куда более богатых, чем заведение Солара. Не знаю, случалось ли Лиле до того вечера бывать в центре Неаполя — с братом и кем-нибудь еще. Если и так, то мне она, разумеется, ничего не рассказывала. Зато я помню, что на той прогулке она не проронила ни слова. Мы шли через площадь Гарибальди, и Лила все время отставала, засмотревшись то на чистильщика обуви, то на ярко накрашенную здоровенную тетку, то на хмурых мужчин, то на мальчишек. Она так пристально вглядывалась в людские лица, что многие хмыкали, а другие недоуменно пожимали плечами, словно спрашивали: «Чего тебе?» Я то и дело хватала ее за рукав и тянула за собой, боясь, что мы отстанем от Рино, Паскуале, Антонио, Кармелы и Ады и потеряемся.

В тот вечер мы отправились в пиццерию «Реттифило» поесть и повеселиться. Мне казалось, что Антонио осторожно, преодолевая застенчивость, ухаживает за мной, и я обрадовалась: наконец-то мы с Лилой, которой Паскуале оказывал явные знаки внимания, сравняемся. Пиццайоло, мужчина лет тридцати, виртуозно подбрасывал в воздух пласт теста для пиццы, обмениваясь улыбками с Лилой, которая взирала на него с восхищением.

— Прекрати, — сделал ей замечание Рино.

— А что я такого делаю? — удивилась она и стала демонстративно смотреть в другую сторону.

Вскоре ситуация накалилась. Паскуале заметил, что этот мужчина, пиццайоло — нам, девчонкам, он казался старым, на пальце у него сверкало обручальное кольцо, а дома, разумеется, ждали дети, — тайком послал Лиле воздушный поцелуй, коснувшись губ кончиками пальцев, о чем Паскуале со смехом сообщил всем нам. Мы немедленно повернулись и уставились на пиццайоло: он был занят своим делом, и только. Тогда Паскуале, все так же посмеиваясь, спросил Лилу:

— Правда же? Или я ошибся?

Лила, изобразив кривую улыбку, совсем не похожую на широкую улыбку Паскуале, ответила:

— Я ничего не видела.

— Брось, Паска́, — сказал Рино, готовый испепелить сестру взглядом.

Но Паскуале встал, подошел к стойке, через плечо покосился на нас и, не стирая с лица все той же ослепительной улыбки, влепил пиццайоло пощечину, отчего тот отлетел к самой печи.

Тут же прибежал хозяин заведения, мужчина лет под шестьдесят, маленький и бледный, но Паскуале спокойно объяснил ему, что волноваться не о чем, что он просто объяснил его работнику кое-что, чего тот раньше не знал, и проблема решена. Мы, опустив глаза к столу, молча ели пиццу, откусывая осторожно, будто боялись, что она отравлена. На улице Рино устроил Лиле разнос и в конце пригрозил: «Если будешь и дальше продолжать в том же духе, больше никогда никуда тебя не возьму».

Что он имел в виду? Встречные мужчины смотрели на нас всех — и красавиц, и симпатичных, и невзрачных, — и не только молодые, но и совсем взрослые. Так было и у нас в квартале, и за его пределами. И Ада, и Кармела, и я (особенно после случая с Солара) инстинктивно опускали глаза вниз, притворялись, что не слышим сальностей, которые они говорили, и проходили мимо. Мы все, но только не Лила. Гулять с ней по воскресеньям было сущим наказанием. Стоило кому-то посмотреть в ее сторону, она отвечала прямым взглядом. Если с ней заговаривали, она на миг замирала в растерянности, словно не веря, что обращаются именно к ней, а потом чаще всего отвечала, и глаза ее при этом загорались любопытством. Поразительно, но ей почти не приходилось слышать те пошлости, что доставались на нашу долю.

Однажды в конце августа мы дошли до парка Вилла Комунале и там заглянули в бар — Паскуале, который в то время вел себя по-королевски щедро, решил угостить всех роскошным мороженым. За столиком напротив сидела семья: отец, мать и трое мальчишек, лет от семи до двенадцати; они тоже ели мороженое. На вид вполне приличные люди; отец, крупный мужчина под пятьдесят, чем-то напоминал профессора. Могу поклясться, Лила не делала ничего, чтобы привлечь к себе внимание: не красила губы, ходила в обычной одежде, которую шила ей мать, — мы были намного ярче, особенно Кармела. Но тот синьор — на сей раз мы все заметили — не мог глаз от Лилы отвести. Она старалась вести себя сдержанно и делала вид, что ничего особенного не происходит. В конце концов — напряжение за нашим столом, где сидели Рино, Паскуале и Антонио, к тому времени ощутимо сгустилось, — мужчина, не понимая, какой опасности себя подвергает, встал, подошел к Лиле и, повернувшись к парням, вежливо произнес:

— Вам невероятно повезло. С вами девушка, которая станет прекраснее Венеры Боттичелли. Прошу прощения, но я сказал об этом своей жене и детям и счел необходимым сообщить вам.

Лила напряженно засмеялась. Мужчина улыбнулся, слегка поклонился ей и собрался возвращаться на свое место, когда Рино схватил его за шиворот, оттащил назад к столу, силой усадил на стул и обложил, прямо при жене и детях, жуткими словами. Лицо мужчины налилось злобой, его жена закричала и встала между ним и Рино. Антонио еле оттащил его на улицу. Еще одно воскресенье было испорчено.

Но самое страшное случилось, когда Рино с нами не было. Меня поразило даже не само событие, а та атмосфера враждебности, которая складывалась вокруг Лилы. Мать Джильолы устроила праздник по поводу своих именин (если я ничего не путаю, ее звали Роза) и пригласила народ всех возрастов. Ее муж работал кондитером у Солара, и они хорошо подготовились: в изобилии были заварные пирожные с кремом, пончики с рикоттой, сфольятелле, миндальное печенье, ликеры, газировка; для танцев припасли пластинки — от всем известных до самых модных. В числе гостей были люди, которые на наши подростковые вечеринки никогда бы не пришли. Например, аптекарь с женой и старшим сыном Джино, который, как и я, собирался в гимназию. Пришел и учитель Ферраро со всей своей многочисленной семьей. Пришла Мария, вдова дона Акилле, с сыном Альфонсо, ярко накрашенной дочерью Пинуччей и даже Стефано.

Появление семейства Акилле поначалу заставило всех напрячься: на праздник были приглашены Паскуале и Кармела Пелузо, дети человека, убившего дона Акилле. Но потом все наладилось. Альфонсо вел себя очень вежливо (он поступал в ту же гимназию, что и я) и даже перекинулся парой слов с Кармелой. Пинучча была рада случаю повеселиться: ей до смерти надоело день-деньской торчать в колбасной лавке. Стефано рано понял, что коммерция не терпит предубеждения, и рассматривал всех жителем квартала как своих потенциальных клиентов, способных потратить у него свои деньги, а потому всех встречал добродушной улыбкой; в этот раз он ограничился тем, что старался не пересекаться взглядом с Паскуале. Наконец, Мария, которая обычно, едва завидев синьору Пелузо, отворачивалась, решила просто игнорировать ее детей и погрузилась в долгую беседу с матерью Джильолы. Ну а когда объявили танцы, все гости сбились в кучу и больше никто ни на что не обращал внимания.

Сначала все танцевали традиционные танцы, затем включили рок-н-ролл, которым интересовались все, от мала до велика. Я, разгоряченная, ушла в угол. Конечно, я умела танцевать рок-н-ролл, дома мы часто танцевали его с моим братом Пеппе, а по воскресеньям, в гостях у Лилы, — с ней, но тогда я чувствовала себя слишком неповоротливой для стремительных смелых движений и, хоть и не без сожаления, решила, что лучше понаблюдаю за танцующими со стороны. Правда, у меня сложилось впечатление, что Лила преуспела в рок-н-ролле не намного больше моего, и я как-то сказала ей об этом. Она восприняла мои слова как вызов и стала остервенело тренироваться — в одиночку, потому что Рино помогать ей отказался. Но тем вечером она, к моей радости, тоже решила посидеть рядом со мной и посмотреть, как здорово танцуют Паскуале и Кармела Пелузо.

В это время к ней подошел Энцо. Тот самый, что в детстве кидался в нас камнями, потом неожиданно вступил с Лилой в состязание по арифметике, а однажды подарил ей венок из рябины. С годами он словно утрамбовался в своем приземистом, крепком, привыкшем к тяжелому труду теле. Выглядел он даже старше Рино, самого старшего из нас. По его лицу, по каждой его черточке было видно, что он привык вставать до рассвета, порой выяснять отношения с рыночной бандой и в любое время года, в холод и в дождь, кружить по району на телеге, груженной фруктами и овощами. Кожа у него, как у всех блондинов, была бледная; белесые брови и ресницы, голубые глаза — в нем сохранилось что-то от того строптивого мальчишки, с которым мы враждовали. Теперь Энцо вел себя очень тихо, говорил мало и только на диалекте, и никому из нас и в голову не пришло бы заговорить с ним. Он сам проявил инициативу — спросил Лилу, почему она не танцует. «Я пока не умею танцевать рок-н-ролл как следует», — ответила она. Он помолчал немного и сказал: «Я тоже». Но когда снова завели рок-н-ролл, он непринужденно взял ее за руку и повел к центру комнаты. Обычно, стоило кому-то коснуться Лилы без разрешения, она отскакивала в сторону, как будто ее ужалила оса, но в тот раз не сделала ничего подобного — видно, ей очень хотелось потанцевать. Она посмотрела на него с благодарностью и полностью отдалась музыке.

Сразу стало ясно, что танцор из Энцо так себе. Он двигался медленно, держался слишком серьезно и сдержанно, но в то же время был внимателен к Лиле, явно стараясь доставить ей удовольствие, дать себя показать. Она танцевала не так хорошо, как Кармела, но ей, как обычно, удалось привлечь к себе всеобщее внимание. «Она и Энцо нравится, — говорила я себе в отчаянии, — и даже Стефано, колбаснику: он весь праздник смотрит на нее, как на кинозвезду».

Пока Лила танцевала, приехали братья Солара.

Увидев их, я заволновалась. Они подошли поздороваться с кондитером и его женой, дружески похлопали по плечу Стефано и стали смотреть на танцующих. Сначала с видом хозяев квартала, какими себя чувствовали, в упор уставились на Аду, и та отвела взгляд. Потом перекинулись между собой парой слов, ткнули пальцами в Антонио и даже демонстративно помахали ему рукой; он сделал вид, что ничего не заметил. Наконец, они увидели Лилу, пошептались, и Микеле театрально кивнул в знак согласия.

Я не спускала с них глаз. Меня удивляло, неужели Марчелло, который нравился всем девчонкам, не злится на Лилу из-за истории с ножиком, даже наоборот… И правда, он не отрываясь смотрел на ее стройное гибкое тело, на лицо, краше которого не было не только в нашем квартале, но, возможно, и во всем Неаполе. Он смотрел на нее так, будто не мог насмотреться, будто потерял голову и лишился последнего разума. Он прямо-таки впился в нее взглядом и не отвел его, даже когда музыка смолкла.

Все случилось мгновенно. Энцо собирался проводить Лилу в уголок, где сидела я; Стефано и Марчелло, не сговариваясь, одновременно кинулись приглашать ее на танец, но их опередил Паскуале. Лила чуть подпрыгнула и радостно захлопала в ладоши. На танец с четырнадцатилетней девчонкой претендовали четверо парней разного возраста, каждый из которых был уверен в своем абсолютном превосходстве. Игла опустилась на пластинку, заиграла музыка. Стефано, Марчелло и Энцо отступили. Паскуале с Лилой закружились в танце: Паскуале танцевал прекрасно, и Лила сразу разошлась.

В этот миг Микеле Солара — то ли из обиды за брата, то ли из желания устроить скандал — сильно толкнул локтем Стефано и громко произнес:

— Ты вообще мужик или нет? Это же поганый коммунист! А его папаша убил твоего отца! А ты стоишь тут и смотришь, как он танцует с девчонкой, которую ты хотел пригласить!

Паскуале, конечно, ничего не слышал. Музыка играла громко, а он был увлечен акробатическими трюками, которые они выделывали на пару с Лилой. Но слышала я, слышал Энцо, стоявший рядом со мной, и, естественно, слышал Стефано. Мы застыли, уверенные, что сейчас что-то произойдет. Но ничего не произошло. Стефано был не так глуп. Его колбасная лавка процветала, он уже собирался расширяться, выкупив соседнее помещение; он чувствовал себя преуспевающим торговцем, в жизни которого есть все, чего только можно желать. Поэтому он все с той же доброжелательной улыбкой ответил Микеле: «Пусть танцуют. У него здорово получается». И продолжил смотреть на Лилу, будто в тот момент его ничто, кроме нее, не интересовало. Микеле с отвращением скривился и отправился искать кондитера с женой.

Что еще он задумал? Я видела, как он взволнованно что-то втолковывает хозяевам дома, указывает на сидящую в углу Марию, на Стефано, Альфонсо и Пинуччу, на Паскуале и на Кармелу, которая танцевала с Антонио. Как только музыка смолкла, мать Джильолы доброжелательно подхватила Паскуале под руку, отвела в угол комнаты и зашептала что-то ему на ухо.

— Иди, — сказал Микеле брату с улыбкой. — Путь свободен!

Марчелло снова двинулся в сторону Лилы.

Я не сомневалась, что она ему откажет. Я знала, как она его ненавидит. Но не тут-то было. Музыка заиграла снова, Лила поискала взглядом Паскуале, не нашла его и, разгоряченная, схватила Марчелло за кисть руки, будто эта кисть существовала сама по себе, без руки и прилагавшегося к ней тела, собираясь заняться тем, что в тот момент увлекало ее больше всего на свете, — танцем.

Я посмотрела на Стефано, перевела взгляд на Энцо. Оба стояли набычившись. У меня колотилось сердце. Паскуале, мрачный, подошел к Кармеле и что-то резко ей сказал. Кармела попыталась шепотом возразить, но он громко велел ей замолчать. К ним подошел Антонио, они с Паскуале о чем-то коротко переговорили и злобно уставились на Микеле, который болтал со Стефано. Марчелло танцевал с Лилой: притягивал ее к себе, подбрасывал в танце и снова подхватывал. Потом Антонио пошел забирать с танцевальной площадки Аду. Музыка смолкла, Лила вернулась ко мне.

— Кое-что случилось. Нам надо уходить, — сказала я ей.

— Да хоть землетрясение! — засмеялась она. — Мне полагается еще один танец. — Она посмотрела на Энцо, который стоял, прислонившись к стене. Но тут к ней снова подошел Марчелло, и она позволила ему утащить себя танцевать.

Ко мне приблизился хмурый Паскуале и сказал, что нам пора.

— Подождем, пока Лила кончит танцевать.

— Нет, уходим сейчас, — тоном, не допускающим возражений, почти грубо произнес он. Затем двинулся прямо на Микеле Солару и сильно толкнул его плечом; тот засмеялся и вполголоса отпустил какую-то реплику, судя по всему похабную. Паскуале направился к двери, таща за собой упирающуюся Кармелу; Антонио следовал за ним, крепко держа за руку Аду.

Я обернулась и посмотрела, что делает Энцо, но он все так же стоял прислонившись к стене и смотрел, как танцует Лила. Музыка закончилась. Лила пошла в мою сторону, по пятам за ней топал Марчелло: глаза у него довольно сверкали.

— Нам пора! — чуть ли не заорала я не своим голосом.

Наконец и до Лилы дошло: она начала озираться, будто внезапно разбуженная.

— Ладно, пойдем, — растерянно проговорила она.

Я направилась к двери. Времени у нас совсем не оставалось — снова заиграла музыка. Марчелло Солара схватил Лилу за руку.

— Останься! Я потом сам тебя провожу, — не то насмешливо, не то моляще сказал он.

Лила посмотрела на него так, будто лишь сейчас поняла, кто перед ней, будто не верила своим глазам: неужели вот этот парень только что дотрагивался до нее, касался ее тела. Она попыталась выдернуть руку, но он сжал ее сильнее.

— Еще один танец, всего один.

Энцо оторвался от стены и молча схватил Марчелло за запястье. Я до сих пор явственно вижу эту картину: абсолютно спокойный, Энцо, который был и младше Марчелло, и ниже его ростом, невозмутимо стискивает его запястье, и тот меняется в лице. В следующий миг Марчелло выпустил руку Лилы, скривился от боли и потянулся к запястью другой рукой. Уже в дверях я услышала, как Лила на диалекте говорила Энцо:

— Он до меня дотронулся! Видал? Вот козел! Хорошо, хоть Рино не было. Пусть еще раз тронет — и он покойник.

Разве она могла не заметить, что целых два раза танцевала с Марчелло? Могла. Она — могла.

На улице нас ждали Паскуале, Антонио, Кармела и Ада. Паскуале был вне себя от бешенства, мы еще никогда не видели его таким. Он громко ругался, тараща безумные глаза. Мы никак не могли его утихомирить. Да, он терпеть не мог Микеле, но еще больше ненавидел Марчелло и Стефано. Он выкрикивал оскорбления, смысла которых мы, не зная деталей, не понимали. Бар «Солара», орал он, это пристанище бандюг из Каморры и гнездо контрабандистов, там подбивают народ голосовать за монархистов из «Звезды и короны», а деньги, на которые Стефано расширяет колбасную лавку, его отец заработал на черном рынке. Дон Акилле, продолжал бушевать он, шпионил в пользу фашистов. «Правильно папа его убил! — вопил он. — Я их всех перережу, и Солару, и его сынков, а потом прибью Стефано и всю его родню!» Под конец он повернулся к Лиле и выкрикнул, будто самое главное приберег напоследок: «А ты еще танцевала с этой мразью!»

От злости у него на миг перехватило дыхание, и тогда вступил уже Антонио. Он не даст Паскуале убить Солара, орал он, он сам всех их прикончит за то, что они сделали с Адой. Ада заплакала. Кармела, не сдержавшись, тоже разрыдалась. Только Энцо пытался всех образумить. «Поздно уже, пошли отсюда», — предложил он. Но Паскуале с Антонио велели ему заткнуться. Они сказали, что дождутся братьев Солара и разберутся с ними. «Ну, тогда и я с вами», — кивнул Энцо. Тут я тоже заревела, а мгновение спустя, к моему изумлению, залилась слезами и Лила. Я раньше никогда не видела ее плачущей. Никогда.

Мы рыдали уже в четыре голоса, но Паскуале остыл не раньше, чем увидел, что плачет Лила. «Ладно, хорош, — буркнул он. — Пошли. Солара вломлю в следующий раз». Не успел он договорить, как мы с Лилой с обеих сторон подхватили его под руки и увели. По пути мы на чем свет стоит кляли Солара и старательно убеждали Паскуале плюнуть на них, потому что они его не стоят. Чуть погодя Лила вытерла слезы тыльной стороной ладони и спросила:

— Что это за фашисты, Паска́? И кто такие монархисты? И при чем тут черный рынок?

17

Мне трудно сказать, как Лила отнеслась к тому, что услышала от Паскуале, — я боюсь ошибиться, потому что на меня его слова не произвели в тот вечер особого впечатления. Как бы то ни было, до самого конца лета она беспрестанно возвращалась к своей излюбленной теме и надоела мне с ней до невозможности. Сегодня я сформулировала бы ее основную мысль так: за каждым человеческим словом, чувством и поступком стоит тяга к преступлению, будущему или уже совершенному.

Конечно, она выражала ее другими словами. Но главное, ее охватила настоящая мания разоблачений. На улице она могла ткнуть пальцем в незнакомого человека или обычный предмет и сказать: «Вот этот воевал и на войне убивал людей; тот избил друга дубиной; этот донес на кучу людей; этот заморил голодом собственную мать; вот в этом доме до смерти запытали человека; по этим камням маршировали фашисты; на вон том углу была драка; у этих полно денег потому, что вон тем нечего есть; эту машину купил спекулянт, торгующий на черном рынке хлебом с каменной пылью и тухлым мясом; чтобы открыть эту лавку, ее владелец грабил товарные поезда; за этим баром собираются члены Каморры, контрабандисты и ростовщики».

Вскоре объяснений Паскуале ей стало недостаточно, как будто он показал ей, как работает механизм, а уж привести в порядок множество разрозненных идей ей предстояло самостоятельно. Она все глубже погружалась в эти проблемы, ее увлеченность начинала напоминать одержимость; складывалось впечатление, что в поисках непротиворечивой версии картины мира она уже не владела собой; подозреваю, что скудную информацию, полученную от Паскуале, она пыталась дополнить сведениями из книг, которые брала в библиотеке. Фашизм, нацизм, война, союзники, монархия, республика в ее рассказах приобретали черты конкретных улиц, домов и лиц. Дон Акилле и черный рынок, коммунист Пелузо, дед Солара, связанный с Каморрой, папаша Солара — Сильвио — фашист, как и его сыновья Марчелло и Микеле, ее собственный отец сапожник Фернандо, мой отец — все без исключения были, по ее мнению, повинны в самых страшных грехах, одни — закоренелые преступники, другие — их молчаливые сообщники, и все как один продались за жалкий грош. Они на пару с Паскуале загнали меня в свой ужасный мир, из которого не было выхода.

Паскуале теперь все больше помалкивал, сраженный способностью Лилы связывать между собой факты в единую неразрывную цепь. Я часто видела их вместе, но если раньше она слушала его, то теперь он ее. «Он влюблен в нее, — думала я. — Лила тоже в него влюбится, они поженятся и так и будут вести разговоры о политике, у них родятся дети, и тоже будут говорить о политике». Когда начались занятия, я, хоть и горевала, что у меня не остается времени на Лилу, в то же время надеялась, что избавлюсь от бесконечного обсуждения преступлений одних и подлого бездействия других, тех, кого мы знали и любили, от всеобщего — вместе с ней, Паскуале, Рино и мной — погружения в эту кровавую кашу.

18

Два года в гимназии дались мне куда труднее двух лет в средней школе. Мой класс, насчитывавший сорок два ученика, был смешанным — большая редкость для той поры. Девочек было очень мало, и я никого из них не знала. Джильола, хотя и хвасталась, что тоже собирается в гимназию и непременно сядет за одну парту со мной, в конце концов решила, что должна помогать отцу, и пошла работать в кондитерскую «Солара». Из мальчишек я знала только Альфонсо и Джино, но они трусливо сели за первую парту и сделали вид, что знать меня не знают. В классе постоянно стояла душная вонь: кисло пахло потом, немытыми ногами и страхом.

Первые месяцы новой школьной жизни я ни с кем не обмолвилась ни словом; сидела молча, подпирая рукой прыщавый лоб или подбородок. Мне досталось место на задней парте, откуда почти не было видно ни преподавателя, ни написанного на доске; соседка по парте не знала, как меня зовут, а я не знала, как зовут ее. Благодаря учительнице Оливьеро я обзавелась всеми необходимыми учебниками, пусть потрепанными и грязными. Училась по расписанию, составленному еще в прошлом году: корпела над книгами до одиннадцати вечера плюс с пяти до семи утра, когда надо было идти в гимназию. Выходя во двор с полной сумкой учебников, я часто встречала Лилу, которая торопилась в мастерскую: к приходу отца и брата подмести, вымыть полы и расставить все вещи по своим местам. Она спрашивала, какие у меня сегодня уроки, и требовала подробно пересказать все, что я выучила. Если я говорила путано, она задавала вопросы; я начинала волноваться, что плохо подготовилась и, раз не могу ответить ей, не отвечу и преподавателю. Раскрывая ни свет ни заря в холодной квартире книги, я иногда ловила себя на мысли, что жертвую самым сладким предутренним сном не ради преподавателей школы для богатых, а ради дочери сапожника. Из-за нее я даже завтракала второпях. Выпивала стакан молока и чашку кофе и бежала на улицу, чтобы успеть пройти вместе с ней каждый метр общей дороги.

Я ждала ее у подъезда. Глядя, как она выходит из своего, я снова убеждалась в том, что она продолжает меняться. Ростом она стала выше меня и двигалась уже не так угловато, как в детстве или даже еще пару месяцев назад: фигура округлилась и походка сделалась мягче. «Привет!» — бросали мы друг другу и тут же начинали разговор. На перекрестке мы прощались и шли в разные стороны; она — в мастерскую, я — к метро. Потом я несколько раз оглядывалась на нее и пару раз видела, как к ней подбегал запыхавшийся Паскуале и провожал ее до мастерской.

Метро было переполнено сонными парнями и девчонками, грязными, пропахшими дымом своих первых сигарет. Я не курила и ни с кем не разговаривала. Недолгие минуты пути я испуганно повторяла уроки, прокручивала в голове фразы на иностранных языках, мысленно воспроизводила интонации, каких отродясь не слышали у нас в квартале. Меня преследовал страх школьных неудач, скособоченная тень вечно недовольной матери и неодобрительные взгляды учительницы Оливьеро. Однако по-настоящему меня занимало другое: я хотела как можно скорее найти себе парня — раньше, чем Лила объявит мне, что встречается с Паскуале.

С каждым днем я все больше волновалась, что не успею. Я боялась, что по дороге из школы встречу ее и она скажет, что уже гуляет с Пелузо. А не с ним, так с Энцо. А не с Энцо, так с Антонио. Или — кто ее знает? — с колбасником Стефано, а то и с Марчелло Соларой: Лила была непредсказуема. Все они стали почти взрослыми мужчинами, каждый со своими ожиданиями. Она не отказалась от идеи самостоятельно сшить ботинки; она читала книжки об ужасном мире, в котором нам довелось родиться; у нее появилась толпа ухажеров — из-за всего этого времени на меня у нее совсем не оставалось. Иногда, возвращаясь из школы, я специально делала крюк, чтобы не проходить мимо обувной мастерской. Замечая Лилу издалека, я разворачивалась и делала несколько шагов в обратном направлении, но потом не выдерживала и шла к ней, будто навстречу судьбе.

Входя в огромное здание школы, грязно-серое и облупленное, и выходя из него, я всегда смотрела на мальчишек. Смотрела так пристально, что они, чувствуя мой взгляд, тоже начинали на меня пялиться. Смотрела на одноклассников: некоторые все еще ходили в коротких штанах, другие — в бриджах или длинных брюках. Смотрела на старших, лицеистов — эти почти все носили пиджаки и галстуки и никогда не надевали пальто, показывая всем и прежде всего себе, что холод им нипочем: волосы ежиком, белые выбритые затылки. Они мне нравились больше, но я согласилась бы и на поклонника из пятого класса гимназии, лишь бы он ходил в длинных брюках.

Как-то раз мое внимание привлек один худой парень с темными взъерошенными волосами и развинченной походкой; его лицо показалось мне очень красивым и смутно знакомым. «Сколько же ему лет? — думала я. — Шестнадцать? Семнадцать?» Я присмотрелась к нему хорошенько, и у меня замерло сердце: это был Нино Сарраторе, сын Донато Сарраторе, железнодорожника-поэта. Он рассеянно посмотрел в мою сторону, но не узнал меня. Пиджак, вытертый на локтях и узкий в плечах, поношенные брюки, разбитые ботинки. В его облике не было ни намека на богатство, каким кичился Стефано или братья Солара. Очевидно было, что, хоть его отец и написал книгу, они до сих пор не разбогатели.

Меня смутила эта неожиданная встреча. Сначала я хотела сразу рассказать о ней Лиле — повод был прекрасный, — но потом передумала. Скажи я ей, она непременно захотела бы на него взглянуть и попросила бы взять ее с собой в школу. Чем это закончилось бы, я уже знала. Нино не заметил меня, не признал в толстой и прыщавой четырнадцатилетней девице худенькую светловолосую девочку из начальной школы, но Лилу он узнал бы сразу и влюбился бы в нее с первого взгляда. Я решила, что сохраню образ Нино Сарраторе для себя и буду вспоминать, как он, опустив голову, неровной походкой бредет из школы и сворачивает на корсо Гарибальди. С того дня я и в школу ходила только ради того, чтобы его встретить или хотя посмотреть на него.

Осень пролетела. Однажды утром меня спросили по «Энеиде», это был первый раз, когда меня вызвали к доске. Профессор Джераче, мужчина лет шестидесяти, ленивый, вечно громко зевавший, разразился смехом, когда я вместо «ора́кул» произнесла «ораку́л». Он решил, что я не знаю, что это значит, что было не так, — просто я жила в мире, в котором таких слов не употребляли. Смеялись все, особенно Джино, сидевший с Альфонсо за первой партой. Я почувствовала себя униженной. Через несколько дней нам задали первую домашнюю контрольную по латыни. Возвращая нам проверенные работы, Джераче спросил:

— Кто из вас Греко?

Я подняла руку.

— Выйди сюда.

Он задал мне несколько вопросов по склонениям, формам глаголов, синтаксису. Я отвечала испуганно, главным образом потому, что он прямо-таки ел меня взглядом — раньше он ни на кого из нас так не смотрел. Потом он без единого слова отдал мне листок с контрольной. Я получила девятку.

С того дня дела у меня пошли в гору. За контрольную по итальянскому мне поставили восемь; на истории я не ошиблась ни в одной дате; на географии могла ответить на любой вопрос о рельефе, населении, полезных ископаемых или сельском хозяйстве той или иной страны. Но лучше всего у меня шел греческий: все смотрели на меня разинув рот. Благодаря занятиям с Лилой я знала алфавит, быстро читала, легко произносила звуки; преподаватель при всех хвалил меня. Другие учителя принимали мои успехи как нечто само собой разумеющееся. В один прекрасный день преподаватель религии отвел меня в сторону и предложил записаться на бесплатный заочный курс теологии. Я согласилась. К Рождеству все уже запомнили, что моя фамилия — Греко, некоторые звали по имени — Эленой. Джино теперь дожидался меня после занятий, и мы вместе возвращались домой. Однажды он спросил меня, не хочу ли я стать его девушкой, и я, хоть и считала его придурком, вздохнула с облегчением. «Это лучше, чем ничего», — сказала я себе и не стала отказываться.

Все эти волнующие события следовали одно за другим в нарастающем темпе, пока не настали рождественские каникулы. Я снова окунулась в жизнь своего квартала. У меня появилось больше свободного времени, я чаще виделась с Лилой. Еще до каникул она узнала, что я учу английский, и, разумеется, обзавелась английской грамматикой. Она знала уже очень много слов и очень прилично их произносила, но уж в этом-то и я ей не уступала. Она постоянно донимала меня просьбами после каникул спросить у учителя, как произносится то одно, то другое слово. Однажды она привела меня в мастерскую и показала металлическую коробку, полную клочков бумаги, — на каждом на одной стороне было написано слово по-итальянски, на другой — по-английски: карандаш — pencil, понимать — to understand, ботинок — shoe. Сделать такие карточки ей посоветовал учитель Ферраро; он сказал, что это отличный способ учить слова. Она называла мне итальянские слова и требовала, чтобы я говорила, как это будет по-английски. Но я почти всегда молчала — большинство слов были мне незнакомы. Она опережала меня во всем, как будто училась в какой-то тайной школе. Еще я заметила, что она старается осваивать все то, чему учили меня. Мне хотелось поговорить на другие темы, но она расспрашивала меня о склонениях в греческом — чтобы через минуту выяснить, что я пока остановилась на первом, тогда как она учит уже третье. Она выпытывала, что я думаю об «Энеиде», которая ей очень нравилась. Она прочитала ее всего за несколько дней, а мы в школе добрались только до середины второй книги. Она в подробностях рассказывала мне о Дидоне, о которой я ничего не знала: это имя я впервые услышала не в школе, а от нее. Как-то вечером она сказала вещь, которая меня поразила: «Без любви угасает жизнь не только людей, но и целых городов». Не помню точно, в каких выражениях она сформулировала эту мысль, но мысль была именно эта. По словам Лилы, между тем, что наши улицы утопают в грязи, а на месте прежней деревни выросли наши уродливые дома, и тем, что в каждой семье царит насилие, существует прямая параллель. Я испугалась, что сейчас она заведет разговор о фашизме, нацизме, коммунизме и прочем, и, чтобы переключить ее на происходящие со мной прекрасные изменения, на одном дыхании выпалила, что, во-первых, гуляю с Джино, а во-вторых, учусь с Нино Сарраторе, который стал еще краше, чем был в начальной школе.

Она прищурилась, и я с тревогой подумала, что в следующую минуту она сообщит, что у нее тоже есть парень. Но она только рассмеялась. «У тебя любовь с сыном аптекаря, — сказала она. — Поздравляю, теперь ты как Дидона, влюбленная в Энея». Потом от Дидоны она перекинулась на Мелину и долго про нее рассказывала. Я и правда не знала почти ничего о том, что творится у нас в квартале, потому что уезжала в школу рано утром и возвращалась домой поздно вечером. Она рассказывала об этой своей родственнице так, будто все это время не спускала с нее глаз. Я услышала о нищете, в которой та жила с детьми, о том, что Мелина с Адой продолжают мыть подъезды (денег, которые приносил Антонио, не хватало). Но Мелина больше не пела, а свою работу выполняла механически, как заводная кукла. Лила в подробностях описывала, как Мелина, согнувшись пополам, поднимается на верхний этаж с мокрой тряпкой в руках и моет ступеньку за ступенькой, пролет за пролетом — с энергией и старанием, каким позавидовали бы люди намного сильнее ее. Если кто-то поднимался или спускался по лестнице, она сыпала ругательствами и могла даже бросить в проходящего тряпкой. От Ады Лила узнала, что однажды, когда кто-то наследил на только что вымытой лестнице, у Мелины начался припадок и она стала пить грязную воду из ведра — еле ее оттащили. Вот так. Слово за слово от Джино мы перешли к Дидоне и Энею, который ее бросил, а потом снова вернулись к сумасшедшей вдове. И тут Лила упомянула Нино Сарраторе: оказывается, она внимательно меня слушала.

— Расскажи ему о Мелине, — попросила она. — Пусть передаст отцу. А то стишки сочинять все горазды! — прибавила она злобно, но тут же рассмеялась и торжественно пообещала: — Я никогда ни в кого не влюблюсь и никогда не буду писать стихи.

— Не верю.

— Честное слово!

— Но другие-то в тебя влюбятся.

— Им же хуже.

— И будут страдать, как Дидона.

— Нет, побегут к другим. Как Эней, который в итоге женился на дочери царя.

Я не нашлась что ей возразить. Просто ушла от разговора, но спустя время завела его снова: теперь, когда у меня появился парень, мне нравилось обсуждать эту тему. Однажды я осторожно спросила:

— А что, Марчелло Солара так за тобой и бегает?

— Да.

— А ты?

Она презрительно усмехнулась, что означало: «Марчелло Солара мне отвратителен».

— А Энцо?

— Мы с ним дружим.

— А Стефано?

— По-твоему, они все по мне сохнут?

— По-моему, да.

— Стефано всегда обслуживает меня первой, даже когда у него очередь.

— Вот видишь!

— Да нечего тут видеть!

— А Паскуале? Он признался тебе в любви?

— Ты с ума сошла?

— Я видела, как он по утрам провожает тебя на работу.

— Он рассказывает мне, что было до нас.

Лила снова вернулась к этой теме, но не так, как в начальной школе. Она сказала, что в детстве мы ничего не знали и поэтому ничего не понимали, что в нашем квартале все — каждый камень, каждая доска, каждый предмет — существовало задолго до нас, но мы росли, не задумываясь об этом. И не только мы. Ее отец тоже делал вид, будто раньше ничего не происходило. Как и ее мать, и моя мать, и мой отец, и даже Рино. Но ведь в колбасной лавке Стефано раньше была столярная мастерская, принадлежавшая отцу Паскуале Пелузо. И дон Акилле все свои деньги заработал раньше. Как и Солара. Она провела эксперимент на своих родителях. Они ничего не знали и ни о чем не хотели говорить. Ни про фашизм, ни про короля. Как будто не было ни насилия, ни притеснений, ни эксплуатации. Они ненавидели дона Акилле и боялись Солара, но прятали свой страх и продолжали нести свои деньги сыну дона Акилле и Солара, и нас отправляли к ним же. Они голосовали за фашистов и монархистов, потому что так хотелось Солара. Они считали, что все, что было раньше, кануло в прошлое и ради спокойной жизни на нем надо поставить крест, но на самом деле они все еще жили в этом прошлом, среди вещей, которых больше не существовало, и нас тянули туда же.

Разговор о том, что было «до нас», поразил меня даже больше, чем наши мрачные летние беседы. Все рождественские каникулы мы проговорили: в мастерской, на улице, во дворе. Мы открывали друг другу душу целиком, без утайки, и нам было хорошо.

19

В то время я чувствовала себя сильной. В школе дела у меня шли прекрасно, я докладывала учительнице Оливьеро о своих успехах, и она меня хвалила. Каждый день мы виделись с Джино, прогуливались до бара «Солара», он покупал пирожное, мы делили его на двоих и возвращались назад. Иногда мне даже казалось, что теперь Лила зависит от меня, а не я от нее. Я выбралась за пределы квартала, училась в гимназии, общалась с ребятами, которые изучали латынь и греческий, а не с каменщиками, механиками, сапожниками, продавцами овощей и колбасниками, как она. Когда она рассказывала мне о Дидоне, о своем методе запоминания английских слов, о третьем склонении или предположениях, которые возникали у нее после встреч с Паскуале, я все чаще замечала в ней некоторую неловкость, как будто она испытывала потребность доказывать, что способна беседовать со мной на равных. Наконец, когда однажды днем она не без колебаний решилась показать мне, как далеко они с Рино продвинулись в своей затее с ботинками, меня впервые не посетило чувство, что я изгнана из того волшебного мира, в котором обитает она. Напротив, у меня мелькнула мысль, что они с братом просто стеснялись обсуждать со мной такую чепуху.

А может, я сама начала ощущать свое превосходство над ними. Пока они рылись в кладовке и доставали сверток, я с фальшивым воодушевлением подбадривала их. Но ботинки, которые они мне продемонстрировали, действительно оказались необыкновенными. Сорок третьего размера, как у Рино и Фернандо, коричневые, точно такие, какими я помнила их по рисунку Лилы, легкие и элегантные. Никогда и ни на ком я не видела похожих ботинок. Они дали мне их потрогать, твердя, какие они качественные, и я принялась восторженно расхваливать их творение. «Пощупай вот здесь, — говорил Рино. — Что, чувствуешь, где шов?» — «Нет, — отвечала я, — не чувствую». Он забирал у меня ботинки, гнул их и растягивал, показывая, какие они прочные. Я все повторяла, что они молодцы, — как учительница Оливьеро, когда старалась нас поощрить. Но Лила, похоже, была недовольна. Чем старательнее Рино перечислял достоинства ботинок, тем больше недостатков она в них находила: «Папа сразу заметит, где мы напортачили». Потом она на полном серьезе предложила: «Давай испытаем их водой». Брату эта идея явно не понравилась, но Лила все равно налила в таз воды, сунула руку в ботинок и пошлепала им по воде, как будто шла по луже. «Все бы ей бы в игрушки играть», — проворчал Рино голосом старшего брата, утомленного ребяческими выходками младшей сестры. Но как только Лила вытащила ботинок из таза, взволнованно спросил:

— Ну что?

Лила сняла ботинок с руки, потерла пальцы друг о друга и подставила ему ладонь:

— Сам потрогай.

Рино протянул руку:

— Сухо.

— Влажно.

— Тебе кажется. Потрогай, Лену́.

Я потрогала:

— Чуточку влажновато.

Лила скривилась:

— Видишь? Всего минуту были в воде и уже промокли. Так не пойдет. Придется опять все отклеивать, распарывать и перешивать.

— Какого черта? Из-за какой-то капли воды?

Рино пришел в бешенство. Не просто разозлился, а впал в ярость. Лицо у него покраснело, под скулами заходили желваки, и, не сдержавшись, он разразился проклятиями. Он кричал, что так они никогда не доведут дело до конца, что во всем виновата Лила, которая сначала помогала ему, а теперь только ругает, что он не собирается всю жизнь торчать в этой поганой дыре, быть на подхвате у отца и смотреть, как другие богатеют. Потом он схватил железную болванку и замахнулся на сестру: если бы он ее ударил, точно убил бы.

Из мастерской я уходила потрясенная взрывом ярости Рино, обычно такого вежливого, но в то же время гордая тем, что мое мнение было признано авторитетным и существенным.

Через пару дней я обнаружила, что прыщи начали подсыхать.

— Повезло тебе, — сказала мне Лила. — И со школой, и в любви…

Я почувствовала, что ей немного грустно.

20

С приближением новогодней вечеринки Рино овладела навязчивая идея запустить больше всех фейерверков, главное — больше, чем Солара. Лила посмеивалась над ним, иногда довольно зло. Она сказала мне, что брат, который поначалу скептически отнесся к идее разбогатеть на ботинках, теперь, наоборот, на ней зациклился: он уже видел себя хозяином обувной фабрики «Черулло» и не хотел опускаться до простого сапожника. Эта черта характера Рино, до того ей неведомая, тревожила ее. Она всегда считала его слишком резким, иногда грубым, но уж никак не пустым хвастуном. А теперь он корчил из себя непонятно кого. Он почувствовал близкое обогащение. Почувствовал себя бизнесменом и захотел подать всему кварталу знак, что в этом году он наконец поймает за хвост удачу. Потому он и решил запустить тьму-тьмущую фейерверков — намного больше, чем запускали обычно братья Солара; Рино не собирался им подражать, он мечтал их превзойти. Он задумал победить тех, кому завидовал и кого считал своими врагами, — чтобы самому занять их место.

Мне, в отличие от Кармелы и других девчонок из нашего двора, Лила никогда не говорила: «Наверное, я сама виновата: внушила ему эту мечту, а он потерял от нее голову». Но она и сама в нее верила — верила, что мечта осуществима, а для этого ей нужна была помощь брата. К тому же она любила его. Он был старше ее на целых шесть лет, и она не хотела выставлять его мальчишкой-фантазером. Но она же часто повторяла, что Рино не хватает уверенности в себе, что он не умеет реально оценивать трудности и всегда все преувеличивает. В том числе значение своего состязания с Солара.

— Может, он ревнует к Марчелло? — как-то спросила я ее.

— То есть?

Она засмеялась — разыграла дурочку, хотя сама много раз говорила мне об этом. Марчелло Солара каждый день крутился вокруг обувной мастерской, то на своих двоих, то на «миллеченто». Рино, конечно, его заметил и постоянно напоминал сестре: «Только вздумай связаться с этим придурком!» Наверное, Рино хотелось отлупить братьев Солара за то, что они пристают к его сестре, но сделать это он не мог, а потому решил отыграться с помощью фейерверков.

— Так значит, я права?

— В чем?

— В том, что он хвастун. Откуда у него столько денег на фейерверки?

В новогоднюю ночь и наш квартал, и весь Неаполь превращался в настоящее поле битвы. Небо озаряли вспышки ослепительного света, громыхала канонада. Густым туманом стлался пороховой дым, проникая в окна домов, заставляя слезиться глаза и вызывая кашель. Но разноцветные искры, свист ракет и выстрелы, от которых тряслись стены, стоили денег, и, как всегда, больше всего фейерверков запускали те, кто побогаче. В нашей семье лишних денег не водилось, и о том, чтобы накупать кучу новогодних петард, не приходилось и думать. Отец приносил домой пачку бенгальских огней, один салют и одну ракету. В полночь он совал мне, как самой старшей, в руку бенгальскую свечу и поджигал, а я стояла замерев, счастливая и немножко испуганная, и не отрываясь смотрела на крошечные вихри огня, едва не лизавшие мне пальцы. А отец уже бежал за ракетой, на подоконнике засовывал ее в стеклянную бутылку, поджигал фитиль окурком сигареты и с восторгом смотрел, как ракета, разбрызгивая искры света, со свистом летит в небо. Следом он выбрасывал на улицу бутылку.

В семье Лилы фейерверки тоже запускали нечасто, если вообще запускали, потому-то Рино и взбунтовался. С двенадцати лет он повадился убегать на Новый год из дома в компанию парней, которых считал храбрее своего отца, и прославился тем, что собирал невзорвавшиеся петарды. Не успевал стихнуть праздничный гвалт, как он отправлялся на охоту, а потом тащил свои трофеи к прудам, складывал их на берегу, поджигал и наслаждался зрелищем: сначала вспыхивало высокое пламя, затем раздавался треск и, наконец, гремел взрыв. В память о том дне, когда он не успел отбежать подальше, на руке у него остался шрам в виде большого черного пятна.

В числе причин того вызова, который Рино бросил в конце 1958 года братьям Солара, как очевидных, так и скрытых, было желание Рино отыграться за нищее детство. Поэтому он задумал во что бы то ни стало раздобыть денег на фейерверки. Однако даже ему, одержимому манией величия, было ясно, что тягаться с Солара бесполезно. Братья целыми днями разъезжали туда-сюда на своем «миллеченто» и загружали в багажник пиротехнику, с помощью которой намеревались в новогоднюю ночь поубивать птиц и напугать собак, кошек и мышей. Рино долго с завистью наблюдал за ними из мастерской, а потом, чтобы обзавестись мало-мальски приличным арсеналом, занял денег у Паскуале и Антонио, но больше всего — у Энцо, который был чуть состоятельней.

Все неожиданно изменилось, когда матери отправили нас с Лилой в лавку Стефано Карраччи за продуктами к праздничному ужину. В магазине толпился народ. За прилавком, помимо Стефано и Пинуччи, стоял Альфонсо, пославший нам смущенную улыбку. Мы встали в конец длинной очереди. Но тут Стефано обернулся ко мне — именно ко мне, махнул в знак приветствия рукой и что-то сказал на ухо брату. Мой одноклассник вышел из-за прилавка и спросил, нет ли у нас с собой списка покупок. Мы отдали ему список, и он убежал в подсобку, а через пять минут вернулся со свертками и пакетами.

Мы разложили пакеты по сумкам, заплатили синьоре Марии и вышли из магазина, но не успели отойти на несколько шагов, как нас догнал уже не Альфонсо, а Стефано собственной персоной.

— Лену́! — окликнул он меня своим красивым мужским голосом.

Он казался спокойным и приветливо улыбался. Картину немного портило только жирное пятно на белой рубашке. Он заговорил на диалекте с нами обеими, но глядел на одну меня:

— Не хотите встретить Новый год у нас? Альфонсо будет очень рад.

После убийства дона Акилле его жена и сыновья вели замкнутый образ жизни: церковь, лавка, дом. Лишь изредка они выбирались на некоторые празднества, которые никак нельзя было пропустить. Предложение Стефано стало для нас неожиданностью.

— Мы уже договорились праздновать с ее братом, — кивнув на Лилу, сказала я. — И еще с кое-какими друзьями.

— Тогда я приглашаю и Рино. И ваших родителей тоже — дом у нас большой. Будем запускать фейерверки с террасы.

— С нами будут Паскуале и Кармен Пелузо. И их мать, — перебила его Лила.

Эта реплика должна была поставить точку в разговоре: Альфредо Пелузо сидел в Поджореале за убийство дона Акилле. Не мог же сын дона Акилле пригласить детей Альфредо к себе в гости, выпить за Новый год. Тут Стефано перевел взгляд на нее, словно только что ее заметил, и невозмутимо произнес:

— Вот и хорошо, пусть тоже приходят! Выпьем шампанского, потанцуем… Новый год — новая жизнь!

Эти его слова поразили меня. Я посмотрела на Лилу: она не могла скрыть растерянности.

— Ладно, я поговорю с братом, — наконец проворчала она.

— Когда решите, дайте мне знать.

— А фейерверки?

— Что — фейерверки?

— Мы принесем свои, а ты как?

Стефано улыбнулся:

— Сколько фейерверков тебе надо?

— Как можно больше.

Он снова повернулся ко мне:

— Вы только приходите, а уж там… Вот увидите, будем палить хоть до рассвета.

21

Всю дорогу мы смеялись до упаду:

— Это он все из-за тебя.

— Нет, из-за тебя.

— Он так влюблен, что готов ради тебя пригласить в дом коммунистов и убийц собственного отца.

— Да брось! Он на меня даже не взглянул.

Рино выслушал наш рассказ о предложении Стефано и отказался наотрез. Но желание превзойти Солара пробудило в нем сомнения, и он попробовал обсудить это дело с Паскуале: тот жутко разозлился. Зато Энцо пробормотал: «Ну, если смогу, приду». Наши родители приглашению обрадовались: дона Акилле больше не было, а его зажиточную вдову и детей они считали прекрасными людьми, подружиться с которыми было для них большой честью.

На Лилу произошедшее произвело странное впечатление: она была сама не своя, словно не понимала, где находится, и потерянно озирала нашу улицу, двор и свою мастерскую. Как-то вечером она пришла ко мне. Вид у нее был такой, словно ей внезапно открылась великая тайна.

— Мы обе ошиблись. Стефано не нужны ни ты, ни я.

Мы, как обычно, пустились в рассуждения, смешивая точные факты с самыми смелыми фантазиями. Если мы ему не нужны, чего он добивается? Может, тоже хочет прищемить хвост Солара? Мы не забыли, как Микеле устроил на именинах матери Джильолы скандал, из-за которого прогнали Паскуале: тем самым он вмешался в семейные дела Карраччи, выставив Стефано беспомощным слабаком, неспособным постоять за честь покойного отца. Так и есть: в тот день братья Солара задели не только Паскуале, но и Стефано. Теперь Стефано оставалось только им назло взять и помириться с Пелузо: именно ради этого он и звал их к себе на Новый год.

— В чем его выгода? — спросила я Лилу.

— Не знаю. Но он что-то задумал. Что-то необычное, чего у нас никто никогда не делал.

— Простить?

Лила скептически помотала головой. Она силилась понять, что происходит. Мы обе силились это понять. Нам вообще нравилось понимать, что происходит вокруг нас. Стефано совсем не был похож на человека, способного простить убийцу своего отца. Лила догадывалась, что дело здесь в другом. Постепенно, сопоставляя известное нам с теми идеями, которых она в последнее время набралась от Паскуале, она докопалась до правды — или думала, что докопалась.

— Помнишь, я говорила Кармеле, что она могла бы выйти замуж за Альфонсо?

— Помню.

— Стефано хочет сделать кое-что похожее.

— Жениться на Кармеле?

— Больше.

По мнению Лилы, Стефано задумал начать новую жизнь с нуля. Избавиться от всего, что было раньше. Он не желал делать вид, будто ничего не меняется, как это делали наши родители. Лила считала, что рассуждает он примерно так: «Я знаю, кем был мой отец, но теперь его нет, а есть я, есть мы — и довольно об этом!» Он хотел показать всему кварталу, что он — не дон Акилле, а дети Пелузо — не бывшие столяры, убившие его отца. Эта идея нам понравилась и тут же переросла в уверенность. Мы прониклись к молодому Карраччи искренней симпатией и решили стать на его сторону.

Мы принялись объяснять Рино, Паскуале и Антонио, что приглашение Стефано — это не просто приглашение, что оно имеет огромное значение, и с его помощью Стефано как бы говорит: «До нашего рождения произошло много плохого, наши отцы, каждый по-своему, вели себя отвратительно. Давайте осознаем это и покажем всем, что мы, дети, лучше их».

— Лучше? — удивился Рино.

— Лучше, — отозвалась я. — В отличие от Солара: они хуже и деда, и отца.

Я говорила очень взволнованно, на литературном итальянском, будто отвечала на уроке. Даже Лила посмотрела на меня с изумлением, а Рино, Паскуале и Антонио что-то смущенно забормотали. Паскуале попытался ответить мне на итальянском, но тут же отказался от этой затеи.

— Отец Стефано делал деньги на черном рынке, — мрачно произнес он. — Без них у него ничего не было бы. И его колбасная лавка все так же занимает бывшую мастерскую моего отца.

Лила сощурила глаза так, что от них остались лишь узенькие щелочки.

— Ну и что? — спросила она. — Вы вообще за кого? За того, кто хочет измениться, или за братьев Солара?

Паскуале помрачнел. Возможно, в нем взыграла ревность — с какой стати Лила бросилась защищать Стефано?

— Я сам за себя. И точка, — объявил он.

Но он был честным парнем, а потому, пораскинув мозгами и переговорив с матерью и остальными родственниками, признал свою неправоту. Джузеппина, после ареста мужа из добродушной, уверенной в себе, энергичной женщины и неутомимой труженицы превратившаяся в убитую горем старуху, обратилась за советом к приходскому священнику. Священник отправился в лавку Стефано, где долго беседовал с Марией, а затем вернулся к Джузеппине Пелузо. В конце концов все пришли к согласию, что жизнь и так слишком трудна и что, если есть возможность хоть на Новый год немного расслабиться, всем от этого будет только лучше.

И вот 31 декабря, после праздничного ужина, в 23:30 обитатели нашего двора — семья швейцара, семья сапожника, семья торговца овощами, семья Мелины, ради такого случая постаравшейся привести себя в порядок, — один за другим поднялись на четвертый этаж старого дома, прежде ненавистного из-за дона Акилле, чтобы вместе отпраздновать наступление Нового года.

22

Стефано принял нас очень радушно. Помню, он был аккуратно причесан, лицо немного раскраснелось от волнения. На нем была белая рубашка, галстук и синий жилет. Мне он показался очень красивым — почти принцем. Я высчитала, что он на семь лет старше нас с Лилой, и тогда же подумала, что зря согласилась встречаться с Джино, своим ровесником; когда я предложила ему пойти вместе со мной к Карраччи, он сказал, что родители не разрешают ему так поздно уходить из дому потому, что это опасно. Мне нужен был не мальчишка, а взрослый парень, такой как Стефано, Паскуале, Рино, Антонио или Энцо. Я смотрела на них весь вечер, нервно теребя сережки и материн серебряный браслет. Я снова чувствовала себя красивой и искала в их взглядах подтверждение тому, что не ошибаюсь. Но им было не до меня — они пребывали в предвкушении полуночных фейерверков. Они так ждали этого мужского соревнования, что даже на Лилу почти не обращали внимания.

Стефано вел себя предупредительно, особенно с синьорой Пелузо и с Мелиной; та за весь вечер не проронила ни слова и только испуганно озиралась, правда, пришла аккуратно причесанная, с серьгами и в своем черном вдовьем платье, в котором выглядела как настоящая дама. В полночь хозяин дома наполнил шампанским бокалы и первый передал своей матери, а второй — матери Паскуале. Мы подняли тост за чудеса, которые произойдут с нами в новом году, и потянулись на террасу: было очень холодно, все, и стар и млад, кутались в пальто и шарфы. Один только Альфонсо не спешил присоединиться к компании. Я из вежливости окликнула его, но он или не услышал меня, или притворился, что не слышит. Я побежала наверх. Над головой расстилалось необъятное ледяное небо, усыпанное звездами.

Ребята были в свитерах, Паскуале и Энцо — вообще в рубашках. Мы с Лилой, Адой и Кармелой пришли в легких платьицах, которые обычно надевали на танцы, и сейчас дрожали от холода и волнения. В небе уже взрывались первые ракеты, рассыпая снопы разноцветных искр. Послышался грохот — это из окон полетело всякое старье, и следом за тем — веселые крики и смех. Над всем кварталом стоял гвалт, повсюду рвались петарды. Я зажгла бенгальские огни, с которыми стояли младшие дети: мне нравилось смотреть, как глаза у них мгновенно загораются чуть испуганным удивлением, — совсем недавно и я с тем же трепетом держала в руке бенгальский огонь. Лила уговорила Мелину вместе зажечь бенгальскую свечу: раздалось шипение, и вот уже вокруг них заструился фонтан искр. Обе завизжали от радости, а потом кинулись обниматься.

Рино, Стефано, Паскуале, Энцо и Антонио все носили ящики и коробки с пиротехникой, довольные, что удалось собрать столько боеприпасов. Альфонсо помогал им, но нехотя, как будто через силу. С его лица не сходило выражение скуки. Мне показалось, что он побаивается Рино, который и правда пребывал в невероятном возбуждении: толкал Альфонсо, вырывал у него из рук петарды, вообще вел себя с ним как с мальчишкой. В конце концов Альфонсо это надоело, он отошел в сторону и остановился, больше не желая принимать участия в общей суете. Тем временем зачиркали первые спички: взрослые по очереди прикуривали, рукой загораживая огонь от ветра, и с серьезным видом о чем-то беседовали. Будь это настоящая война, подумалось мне, как между Ромулом и Ремом, Марием и Суллой, Цезарем и Помпеем, они стояли бы с точно такими же лицами и взглядами и в тех же позах.

Все парни, кроме Альфонсо, насовали в карманы петард и рядами расставили ракеты в пустых бутылках. Рино волновался все сильнее и кричал все громче. Он велел мне, Лиле, Аде и Кармеле раздать всем боеприпасы. Все засуетились — и мои братья Пеппе и Джанни, и мой отец, и сапожник Фернандо, который был старше его. Стоя на холодном ветру, мы поджигали фитили и бросали петарды за парапет. Обстановка была праздничная, все возбужденно переговаривались: «Смотри! Смотри скорей! Видел, сколько цветов?», «А этот!», «А вон тот!», «Давай скорей еще!»; Мелина тихонько охала от испуга, а Рино с руганью отнимал петарды у моих братьев, которые кидали их слишком рано, не дав фитилю как следует разгореться.

Постепенно искрящееся неистовство пошло на спад, сменившись шумом машин и гудением клаксонов. Снова показались широкие темные полосы неба. Дым рассеялся, и стало можно различить балкон Солара.

Он располагался недалеко от нас и был нам хорошо виден. Все они — отец, сыновья, родственники, друзья — как и мы, были охвачены жаждой хаоса. Весь квартал знал: то, что было до этого, — ерунда по сравнению с тем, что вот-вот начнется. И правда, Солара всегда ждали, пока оборванцы закончат свое жалкое веселье, и только тогда начинали стрелять в полную силу, чувствуя себя полновластными хозяевами на этом празднике жизни.

Так вышло и на этот раз. Едва стихла окрестная канонада, как с балкона с громким треском полетели в небо фейерверки. Каждый залп сопровождался нецензурными восклицаниями. Но тут случилось неожиданное. Оказалось, что Стефано, Паскуале, Антонио и Рино было чем ответить Солара. Не успевали те выпустить ракету, как с нашей террасы вылетала такая же; у них рвалась очередная петарда — и у нас тоже. В небе один за другим распускались волшебные цветы, озаряя содрогавшуюся от выстрелов улицу. Потом Рино, не выдержав, запрыгнул на парапет и принялся, потрясая кулаками, выкрикивать ругательства; его перепуганная мать пронзительно взвизгнула: «Спускайся! Упадешь!»

Мелину охватила паника, из горла у нее вырвался тонкий протяжный звук, похожий на вой. Ада недовольно фыркнула: мать придется уводить, — но Альфонсо знаком показал ей, чтобы не беспокоилась, взял Мелину под руку, и они пошли вниз. Следом, прихрамывая, отправилась и моя мать, за ней потянулись остальные взрослые, таща за руки детей. Залпы с балкона Солара раздавались все чаще, а одна ракета, вместо того чтобы взмыть в небо, с грохотом разорвалась прямо у парапета нашей террасы, выпустив сноп красных искр и облако удушающего дыма.

— Они это нарочно! — обернувшись к Стефано, зло крикнул Рино.

Стефано молча кивнул и побежал в угол, где стоял ящик, который нам, девчонкам, было велено не трогать, полез в него и позвал на помощь остальных.

— Энцо! — крикнул он, и его голосе не было ни намека на вкрадчивый тон продавца. — Паска́, Рино́, Анто́! Сюда, скорее! Сейчас мы им покажем!

Парни бросились к нему. «Точно! Покажем этим придуркам!» — на все лады повторяли они, сопровождая свои слова непристойными жестами в адрес Солара. Мы смотрели на их мечущиеся черные силуэты, все сильнее дрожа от холода. Никому из них до нас не было дела. Кроме нас, на террасе не осталось никого — даже мой отец с сапожником спустились вниз. Лила стояла молча, завороженная происходящим, словно прислушивалась к себе, уверенная, что ей вот-вот откроется какая-то тайна.

С ней случилось то, о чем я уже упоминала и что впоследствии она стала называть «обрезкой». «Это такое чувство, — рассказывала она мне потом, — как будто лунной ночью смотришь на море, а над ним висит черная грозовая туча, и вот эта туча наплывает на сияющий диск луны и обрезает его, поглощая свет и оставляя на виду только грубую бездушную материю». Лила как наяву увидела, как нечто похожее происходит с ее братом. Лицо Рино, которое она знала всю жизнь, лицо доброго, честного и надежного парня, который всегда, сколько она себя помнила, утешал ее и помогал ей, менялось прямо у нее на глазах. В холодной ночной темноте, под непрекращающийся грохот взрывов, в облаках обжигавшего ноздри дыма, ядовито вонявшего серой, что-то разрушало его органическую структуру, давило на него с такой силой, что ломались контуры и наружу вырывалась магма, обнажая его сердцевину, то, из чего он состоял на самом деле. Каждая следующая секунда той праздничной ночи оборачивалась для нее ужасом: ей казалось, что с каждым шагом Рино разбухает, расползается во все стороны, и его границы все быстрее придвигаются к ее границам, а ей нечем их защитить. Она старалась взять себя в руки, но у нее плохо получалось: ей было слишком страшно. Честно говоря, я тогда из-за шума и вспышек света даже не заметила, что с ней творится что-то неладное. Единственное, что меня удивило, — это испуг на ее лице. Это было странно, потому что она вообще никогда ничего не боялась. Еще я обратила внимание, что она смотрит на брата, который суетился больше всех и громче всех выкрикивал в сторону балкона Солара жуткие оскорбления, с отвращением. Но обо всем этом я вспомнила потом. В тот момент я не придала этому значения, ощущая себя ближе к Кармеле и Аде, чем к ней. Казалось, что она, как обычно, не нуждается ни в чьей поддержке. А мы, закоченевшие, стояли посреди этого хаоса и мечтали об одном: чтобы Стефано, или Энцо, или Рино прекратили битву, обняли нас за плечи, прижали к себе, сказали, какие мы красивые. Мы жались друг к другу, чтобы согреться, а парни все носились по террасе, выхватывая из ящика все новые цилиндры с большими фитилями. Запасы Стефано могли изумить кого угодно. Остальные восхищались его щедростью и со смущением думали о том, сколько денег ему пришлось превратить в грохот, искры, взрывы и дым только ради того, чтобы вместе с ними испытать радость победы.

Они воевали с Солара долго; выстрелы не умолкали ни с той ни с другой стороны, будто участники схватки находились не на террасе и балконе, а в окопах. Во всем квартале тряслись стены домов. Никто ничего не понимал: звенели разбитые стекла, разрывалось на куски небо. Даже когда Энцо крикнул: «Все! У них больше ничего нет!» — наши продолжили стрелять, особенно Рино. Он успокоился, лишь когда поджигать стало нечего — не осталось ни единого снаряда. Только тогда умолк победный хор, а «воины» прекратили скакать и обниматься. Наконец-то наступила тишина.

Однако она продлилась недолго и была нарушена детским плачем, сначала тихим, потом слышным все громче; вскоре к нему добавились крики, и ругань, и шум машин, пробирающихся по заваленным мусором дорогам. А потом мы увидели на балконе Солара вспышки огней и до нас донеслись глухие звуки выстрелов. «Опять начали!» — в отчаянье крикнул Рино, и только Энцо сразу догадался, что происходит, и быстро погнал нас к лестнице вниз. За нами устремились и Паскуале со Стефано. Один Рино, перегнувшись через перила террасы, продолжал сыпать оскорблениями, пока Лила не вырвалась от Паскуале и не бросилась к брату, чтобы утащить его с собой. Мы с воплями побежали вниз. Солара стреляли нам вслед.

23

В ту ночь из-за праздничной атмосферы, чувства опасности, разгоряченных парней я многое упустила из виду. Но главное — я недоглядела за Лилой. Между тем именно в ту ночь с ней произошли первые важные изменения.

Как я уже говорила, я не заметила, что с ней что-то произошло: внешне это трудно было распознать. Зато последствия сказались почти сразу. Она стала более ленивой. Спустя два дня после той ночи я проснулась рано, хотя занятий в школе не было, собираясь проводить ее до мастерской и помочь убраться, но она не появилась в обычное время. Пришла поздно, недовольная, и мы отправились гулять, обходя обувную мастерскую стороной.

— Ты что, не идешь на работу?

— Нет.

— Почему?

— Мне там разонравилось.

— А как же новые ботинки?

— В подвешенном состоянии.

— И что же дальше?

Мне показалось, она сама не знает, чего хочет. Единственное, что ее заботило, — это брат: она тревожилась за него гораздо больше, чем раньше. Эта тревога заставила ее изменить свое отношение к богатству, в результате чего изменились и наши разговоры о деньгах. Мы по-прежнему мечтали разбогатеть, и побыстрее — это разумелось само собой, — но образ богатства теперь был иной, нежели в детстве: никаких сейфов, блеска монет и драгоценных камней. Теперь Лила смотрела на деньги как на что-то вроде цемента, с помощью которого можно скрепить все на свете, восстановив нарушенные связи. В том числе в голове Рино. Он считал, что сделанные ими ботинки готовы и удались на славу; ему не терпелось показать их Фернандо. Но Лила знала (да и Рино, по ее мнению, тоже), что в них еще полно недостатков, и отец, внимательно их изучив, скажет, что место им на помойке. Поэтому она заставляла Рино переделывать ботинки снова и снова и без устали повторяла, что на пути к собственной обувной фабрике у них еще много трудностей, но вразумить брата ей не удавалось: Рино ее не слушал. Ему хотелось одного: поскорее разбогатеть и сравняться с братьями Солара и Стефано. А вот Лилу богатство, похоже, совсем перестало интересовать. Она рассуждала о деньгах так, как будто не видела в них ничего хорошего; деньги для нее превратились в средство удержать брата от глупостей. «Это я во всем виновата, — каялась она. — Это я внушила ему, что удача ждет нас за ближайшим углом». Но никакой удачей за углом и не пахло, и теперь Лила, сердито сверкая глазами, признавалась, что понятия не имеет, как вернуть Рино с небес на землю.

Рино действительно почти обезумел. Если Фернандо ни разу не упрекнул Лилу за то, что она перестала появляться в мастерской, — он был даже рад, что она стала помогать матери по дому, — то Рино жутко злился и сразу после Нового года устроил ей очередной скандал. Он увидел нас на улице, подошел и набычившись бросил Лиле: «А ну пошли работать!» Она в ответ только пожала плечами. Тогда он схватил ее за руку и потащил. Она начала вырываться, обзывая его последними словами. И тут Рино влепил ей пощечину и заорал: «Ну и нечего тут ошиваться! Катись домой, маме помогать!» Она молча развернулась и ушла, даже не попрощавшись со мной.

Кульминация конфликта наступила на Бефану.[7] Лила проснулась и обнаружила у кровати носок, полный угля. Она догадалась, что это дело рук Рино, и, накрывая стол к завтраку, поставила приборы для всех, кроме него. Вышла растроганная мать: любимый сын оставил ей на стуле носок с леденцами и шоколадом. Увидев, что на столе перед местом Рино пусто, она бросилась было доставать для него тарелку, но Лила ее не пустила. Пока мать и дочь переругивались, пришел Рино, и Лила запустила в него куском угля. Рино рассмеялся, решив, что сестра оценила его шутку, но вскоре заметил, что той не до смеха, тоже обиделся и полез к ней с кулаками. В это время появился отец, в кальсонах и майке, с картонной коробкой в руках.

— Смотрите-ка, что мне принесла Бефана! — сердито сказал он.

И вынул из коробки новые ботинки. Лила разинула рот от удивления. Она никак не ждала, что Рино без нее решится показать отцу их работу да еще выдаст ее за подарок от Бефаны.

При виде довольной и в то же время встревоженной улыбки брата, который не отрываясь смотрел на Фернандо, ее снова охватило то же чувство, что тогда так напугало ее на террасе, где мы запускали фейерверки: ей почудилось, что облик Рино теряет обычные очертания, будто некая сила обрезает его силуэт со всех сторон, возможно навсегда. В его улыбке и взгляде проглядывало что-то невыносимо жалкое; ей было больно это замечать, потому что она по-прежнему его любила и нуждалась в нем; она хотела помогать ему, зная, что и он всегда придет ей на помощь.

— Какие красивые! — воскликнула Нунция, которая была не в курсе истории с ботинками.

Фернандо, похожий в ту минуту на Рэндольфа Скотта в роли злодея, молча сел и обул сначала правый, а затем и левый ботинок.

— Похоже, Бефана прямо на меня их шила, — буркнул он.

Потом встал и прошелся взад-вперед по кухне.

— Удобные, — скупо прокомментировал он.

— Как у настоящего синьора, — сказала жена, с восхищением глядя на сына.

Фернандо вернулся к столу, сел, снял ботинки, осмотрел их сверху и снизу, изнутри и снаружи.

— Сразу видно, шил настоящий мастер, — сказал он, но лицо его нисколько не просветлело. — Молодец Бефана!

В его голосе прорывалась потаенная мука, смешанная с яростью. Но Рино ничего не замечал. Каждое слово отца, сочившееся сарказмом, он воспринимал буквально и едва не лопался от гордости. Не в силах стереть с пунцового лица блаженную улыбку, он чуть слышно бормотал себе под нос: «Я подумал, пап…», «Я добавил, пап…», «Я заменил, пап…». Лила боролась с желанием удрать куда-нибудь подальше, пока не грянул неминуемый взрыв, но не делала ни шагу, не желая бросать брата одного.

— Легкие, но прочные, — продолжал Фернандо. — Ничего не скажешь, сделано на совесть. А главное — я еще ни на ком таких не видал. Широкий носок… Очень оригинально.

Он сел, снова надел и тщательно зашнуровал ботинки.

— Отвернись, Рену́, — сказал он сыну. — Я должен отблагодарить Бефану.

Рино, не веря своему счастью, начал поворачиваться спиной к отцу, но не успел еще полностью развернуться, как получил мощного пинка под зад. Фернандо орал на него, обзывал скотиной и придурком, а под конец содрал с ног ботинки и кинул ими в сына.

Лила не вмешивалась, пока брат, который поначалу только защищался от ударов и пинков, не заорал в ответ и не принялся швырять со стола тарелки. Отбросив ногой стул, он закричал, что лучше покончит с собой, чем будет и дальше бесплатно ишачить на отца, который мучает мать, братьев и соседей. Лила попыталась его угомонить, но ее старания ни к чему не привели. Отцу с сыном надо было высказать друг другу все, что накипело. Вдоволь наоравшись, они пошли в мастерскую и молча принялись за работу, каждый наедине со своим горем.

Некоторое время никто о ботинках не вспоминал. Лила переключилась на домашние дела: ходила в лавку, готовила еду, стирала белье и развешивала его на солнце. В мастерской она больше не появлялась. Рино ходил виноватый и злой. Он взял манеру требовать от сестры, чтобы она наводила порядок у него в шкафу, раскладывала по полкам носки, трусы и рубашки, а вечером, когда он приходил с работы, прислуживала ему за столом. Он постоянно придирался к ней; мог, например, заявить: «Даже рубашку погладить не в состоянии, идиотка». Она пожимала плечами и, не возражая, гладила рубашку еще раз.

На самом деле Рино вел себя так не со зла. Ему было плохо, и он неуклюже, как умел, пытался вернуться к прежней жизни. В хорошие дни, например в воскресенье утром, он подлизывался к Лиле, то неловко шутил, то оправдывался. «Я знаю, ты сердишься, что я приписал все заслуги себе. Но что уж теперь… И потом, я это нарочно… — врал он. — Чтобы папа на тебя не рассердился…» Потом он менял тон на просительный: «Помоги мне, а? Что делать-то? Я так больше не могу!» Лила продолжала молча заниматься своим делом: стряпала или стирала, иногда поднимая голову, чтобы поцеловать брата в щеку, — она не держала на него зла. Но он ждал от нее совсем другого и снова впадал в ярость. Кричал, что она его предала и скоро предаст опять, когда выскочит замуж за какого-нибудь идиота и бросит брата на всю жизнь в нищете.

Иногда, когда дома никого не было, Лила заходила в комнату, где лежали ботинки, рассматривала их и ощупывала, сама удивляясь тому, что как бы там ни было, но они явились на свет из ее рисунка на тетрадном листе. Сколько трудов, и все зря.

24

Начались занятия в школе, и меня затянул заданный преподавателями бешеный ритм. Многие одноклассники ушли из школы, и класс поредел. Джино коллекционировал «неуды» и просил меня о помощи. Я пыталась ему объяснять, но на самом деле ему нужно было, чтобы я дала ему списать. Я не возражала, хотя мне это не нравилось: он даже не вникал в смысл того, что списывал. Проблемы возникли и у Альфонсо, хотя он учился очень прилежно. Однажды на греческом, отвечая у доски, он расплакался — жуткое унижение для парня. Понятное дело, он сдерживался из последних сил, но не вытерпел и пустил слезу. Все растерянно молчали, и только Джино — то ли от общей нервозности, то ли от злорадства, что соседу по парте тоже досталось, — громко рассмеялся. Когда мы шли из школы, я сказала ему, что больше не буду с ним встречаться. «Тебе что, нравится Альфонсо?» — встревоженно спросил он. Нет, объяснила я, просто мне больше не нравится он сам. Он залепетал, что мы слишком недавно вместе и что я поступаю неправильно. Вообще-то, мы с ним не делали ничего особенного: целовались, но без языков, а как-то раз он попытался потрогать меня за грудь, но я его оттолкнула. Он стал меня упрашивать еще хоть немного побыть его девушкой, но я не поддалась на его уговоры. Я понимала, что ничего не потеряю, если он не будет провожать меня до школы и обратно.

Спустя несколько дней после этого разговора с Джино Лила рассказала мне, что ей практически одновременно признались в любви сразу двое: это в ее жизни случилось впервые. Однажды утром, когда она шла в лавку, ее догнал Паскуале. Вид у него был усталый, и он очень волновался. Он сказал, что беспокоился, потому что давно не видел ее в мастерской и думал, что она заболела. Но теперь, когда он убедился, что с ней все в порядке, он счастлив. При этом у него на лице не было ни намека на счастье. Он замолчал, а через минуту полузадушенным голосом не сказал, а скорее прохрипел, что любит ее. Так любит, что, если она не против, он пойдет к ее брату, родителям и кому угодно еще и скажет, что просит ее руки. Она не могла произнести ни слова, первые несколько секунд ей вообще казалось, что он шутит. Я тысячу раз говорила ей, что Паскуале положил на нее глаз, но она мне не верила. И вот теперь в прекрасный весенний день он чуть ли не со слезами на глазах умолял ее стать его невестой, потому что без нее его жизнь теряет всякий смысл. Да уж, нелегкое это дело — выслушивать признание в любви! Лила осторожно подбирала слова, чтобы отказать ему, не произнося при этом слово «нет». Она сказала, что тоже любит его, но не как жениха. Сказала, что всегда будет благодарна ему за то, что он рассказал ей о фашизме, Сопротивлении, монархии, республике, черном рынке, Акилле Лауро,[8] неофашистах, христианской демократии и коммунизме. Но встречаться с ним она не может, потому что никогда ни с кем не будет встречаться. «Я всех вас — Антонио, тебя, Энцо — люблю так, как люблю Рино», — заключила она. «А я люблю тебя не как Кармелу», — пробормотал Паскуале и убежал на работу.

— А второй? — спросила я ее с немного тревожным любопытством.

— Ни за что не поверишь!

Вторым ей признался в любви Марчелло Солара.

Как только я услышала это имя, у меня екнуло сердце. Если любовь Паскуале просто доказывала, что Лила нравится парням, то любовь Марчелло — красавца и богача, владевшего собственным автомобилем, упрямого и жестокого типа, связанного с Каморрой и привыкшего получать любых женщин, каких только захочет, мне и моим ровесницам, несмотря на дурную славу Солара (а может, и благодаря ей), представлялась чем-то вроде повышения по службе — превращением из худенькой девчонки в женщину, способную подчинить себе кого угодно.

— И как это было?

Она шла домой по обочине дороги, Марчелло ехал в «миллеченто» один, без брата. Он не стал тормозить возле нее, не пытался говорить через окошко. Вместо этого бросил машину с открытым окном посреди дороги и догнал Лилу. Она не останавливалась, он шел за ней. Он умолял простить его за старое, соглашался, что, если бы она зарезала его тогда сапожным ножиком, правильно сделала бы. Он напомнил ей, как здорово они танцевали рок-н-ролл на именинах у матери Джильолы: разве это не знак того, что они созданы друг для друга? Затем принялся осыпать ее комплиментами: «Ты так повзрослела! У тебя чудесные глаза! Ты такая красавица!» Потом он рассказал ей сон, который видел накануне ночью: он просил ее стать его женой, она ответила «да», и он подарил ей обручальное кольцо, такое же, как у его бабушки, — с тремя бриллиантами в золотой оправе. Наконец Лила, все так же не сбавляя шага, соизволила ответить. «Говоришь, во сне я сказала тебе „да“?» — спросила она. Марчелло кивнул. «Это был только сон, — продолжила она. — Ты — животное. Все вы звери — ты и вся твоя семья: дед, отец, брат. Я бы не согласилась выйти за тебя даже под страхом смерти!»

— Так и сказала?

— Даже больше.

— Да ты что?

Марчелло обиделся. Сказал, что говорит правду, что он день и ночь думает только о ней, что он не животное, а влюбленный мужчина. Она ответила, что назвать животным того, кто так обошелся с Адой, а в новогоднюю ночь стрелял из пистолета по людям, значит оскорбить животных. Марчелло понял наконец, что она не шутит, что для нее он действительно хуже жабы или саламандры, и сник. «Это брат стрелял», — пробормотал он еле слышно, но, не успев договорить, сообразил, что за эти слова она станет презирать его еще больше. Так и случилось. Лила ускорила шаг, а когда он потащился за ней, крикнула: «Пошел к черту!» — и убежала. Марчелло так и стоял на месте, будто не понимая, где он и что здесь делает, затем развернулся и, понурив голову, побрел назад к своему «миллеченто».

— Ты отшила Марчелло Солару?

— Да.

— Ты с ума сошла! Лучше никому об этом не рассказывай.

Вообще, этот совет тогда показался мне лишним: я дала его, просто чтобы показать, что переживаю за нее. Лила любила рассуждать и фантазировать, но, в отличие от нас, никогда не сплетничала. Действительно, о любви Паскуале она рассказала только мне, и я никогда ни от кого не слышала о его признании ни слова. Зато про Марчелло Солару она разболтала всем и каждому. Я встретила Кармелу, и та спросила: «Ты знаешь, что твоя подруга отказала Марчелло Соларе?» Потом я увиделась с Адой, которая сказала: «Представляешь, твоя подруга отшила Марчелло Солару». Пинучча Карраччи в колбасной лавке прошептала мне на ухо: «А правда, что твоя подруга послала подальше Марчелло Солару?» Даже Альфонсо с изумлением спросил меня в школе: «Твоя подруга сказала „нет“ Марчелло Соларе?»

При встрече с Лилой я сказала:

— Зря ты всем рассказала. Марчелло будет в бешенстве.

Она пожала плечами. Дома ее ждали дела, надо было помогать братьям, матери и отцу; времени на болтовню не оставалось. После новогодней ночи ее интересовали только домашние дела.

25

Именно так. Весь остаток учебного года Лила не интересовалась, что я делаю в школе. А когда я спросила ее, какие книги она берет в библиотеке, она со злостью ответила: «Никакие не беру. У меня от чтения голова болит».

А я, наоборот, училась, и чтение стало для меня приятной привычкой. Однако вскоре мне пришлось признать, что с тех пор, как Лила перестала подгонять меня, школа и библиотека учителя Ферраро больше не казались мне захватывающим приключением: просто я умела хорошо учиться, и меня за это хвалили — вот и все.

Мне дважды представилась возможность окончательно в этом убедиться.

Однажды, когда я пошла в библиотеку, прихватив свою читательскую карточку, густо исписанную названиями взятых и возвращенных книг, учитель сначала похвалил мое усердие и верность библиотеке, а затем спросил о Лиле: его явно огорчало, что Лила и ее родные перестали брать книги. Не знаю почему, но меня его слова расстроили. Мне показалось, что его искренний интерес к Лиле — нечто большее, чем простое восхищение постоянством читательницы. Если бы Лила брала одну-единственную книгу в год, подумалось мне, на ней остался бы отпечаток ее мысли, и учитель, получая книгу назад, обязательно его почувствовал бы. А от меня следов не оставалось — я была всего лишь воплощением упорства, с каким без разбору поглощала том за томом.

Другой случай произошел в школе. Преподаватель словесности Джераче объявлял оценки за сочинение (свою тему помню до сих пор: «Этапы развития драмы Дидоны»). Если до этого он ограничивался парой добрых слов по поводу моей очередной восьмерки или девятки, на сей раз долго хвалил меня перед классом, а под конец сообщил, что поставил мне целых десять баллов. После урока он подозвал меня и вместе со мной вышел из класса, продолжая свою хвалебную речь в коридоре: он прямо-таки восторгался тем, как я раскрыла тему. Тут появился преподаватель религии. Джераче остановил его и начал взахлеб превозносить мои достижения. Через несколько дней стало ясно, что одним священником Джераче не ограничился: он показал мою работу и другим преподавателям, причем не только с нашей параллели. Некоторые из них, встретив меня в коридоре, улыбались и отпускали пару-другую реплик по поводу моего сочинения. А преподавательница первого «А» — профессор Галиани, которую уважали, но побаивались, потому что она, во-первых, слыла коммунисткой, а во-вторых, славилась умением в два счета разбить любую плохо выстроенную аргументацию, — остановила меня в вестибюле. Ее больше всего поразила основная мысль моего сочинения: когда из городов уходит любовь, они меняются, перестают служить благим целям и в них воцаряется зло.

— Что такое, по-твоему, город без любви? — спросила она.

— Это город, в котором живут несчастные люди.

— Можешь привести пример?

Я вспомнила, о чем мы весь сентябрь говорили с Лилой и Паскуале, и вдруг поняла, что те разговоры дали мне куда больше, чем школа, в которую я ходила каждый день.

— Фашистская Италия. Нацистская Германия… Весь современный мир.

Она расспрашивала меня с особым интересом. Сказала, что я очень хорошо пишу, посоветовала прочитать некоторые книги и даже предложила принести свои. В конце она спросила, чем занимается мой отец. «Он швейцар в муниципалитете», — ответила я. Она ушла, опустив голову.

Я гордилась тем, что Галиани проявила ко мне интерес, но за нашим разговором ничего не последовало, и меня снова затянула школьная рутина. Не могу сказать, что я относилась к своей мимолетной славе отличной ученицы как к чему-то важному. В конце концов, о чем говорили мои успехи? Прежде всего о том, какую пользу принесли мне разговоры с Лилой. Она была нужна мне как стимул, как опора, как потайной ход в мир, расположенный за пределами квартала, далеко от окружающего пейзажа, привычных людей и идей, почерпнутых из книг. «Конечно, — говорила я себе, — сочинение о Дидоне — мое; умение красиво строить фразы — тоже мое; конечно, то, что я написала о Дидоне, принадлежит мне, но разве не вместе с Лилой мы это придумали, разве не заводили друг друга, разве мой интерес рождался не из ее интереса? А эта идея городов без любви, которая так понравилась преподавателям, — разве не Лила мне ее подсказала, пусть даже развила ее я, использовав свои знания? И какой из этого следует вывод?»

Я ждала новых похвал, чтобы убедиться, что и сама по себе чего-то стою. Я написала Джераче еще одно сочинение о царице Карфагена («Эней и Дидона: встреча двух изгнанников»), но оно не произвело на него впечатления, и он поставил мне восьмерку. Профессор Галиани по-прежнему сердечно со мной здоровалась, но и только. Правда, я сделала приятное открытие: она преподавала латынь и греческий Нино Сарраторе, который учился в первом «А». Я срочно нуждалась во внимании и поддержке и надеялась, что получу их хотя бы от него. Вдруг его преподавательница хорошо отзовется обо мне перед всем его классом? Тогда он наконец-то вспомнит меня и захочет со мной поговорить. Но моим надеждам не суждено было сбыться. Я часто видела его перед школой, утром и после уроков, но он был вечно погружен в себя и ни разу даже не взглянул в мою сторону. Однажды я шла за ним по корсо Гарибальди и улице Казановы и мечтала, что вот сейчас он заметит меня и скажет: «Привет! Я вижу, нам по пути. Я много о тебе слышал». Но он шагал быстрым шагом, опустив голову и не оборачиваясь. Я почувствовала усталость и презрение к себе. В ужасном настроении свернула на корсо Новара и пошла домой.

День проходил за днем, я занималась тем, что все упорнее доказывала учителям, одноклассникам и себе, какая я усидчивая и старательная. В то же время во мне нарастало чувство одиночества, я понимала, что учусь без удовольствия. Я попыталась рассказать Лиле о том, как огорчен учитель Ферраро, и уговаривала ее снова начать ходить в библиотеку. Я поделилась с ней своей новостью про десятку за сочинение по Дидоне; не распространяясь, о чем именно писала, я намекнула, что использовала некоторые ее мысли. Она выслушала меня равнодушно. У меня даже сложилось впечатление, что она уже не помнит, как мы обсуждали этот персонаж: у нее хватало других проблем. Потом она сказала мне, что Марчелло Солара, в отличие от Паскуале, не смирился с отказом и продолжает ее преследовать. Стоит ей выйти в магазин, он тащится за ней до лавки Стефано и провожает до телеги Энцо — не приближаясь, не пытаясь заговорить, — просто топает за ней по пятам. Каждый раз, выглядывая в окно, она видела его на углу: он стоял и ждал, когда она появится. Такое упорство ее пугало. Она боялась, что Марчелло заметит отец, или, что еще хуже, — Рино. Боялась, что мужчины начнут выяснять отношения, как это принято в нашем квартале, где драки случались чуть ли не каждый день. «Что я такого сделала?» — спрашивала она. Она считала себя тощей и некрасивой — почему же Марчелло зациклился на ней? «Может, я ненормальная? — мучилась она вопросом. — Почему люди не могут вести себя со мной нормально?»

Теперь она часто это повторяла. Она окончательно убедилась, что принесла брату больше горя, чем пользы. «Только посмотри на него, — говорила она, — сама все поймешь». Проект обувной фабрики «Черулло» провалился, а Рино помешался на идее стать богатым, как Солара, как Стефано и даже богаче, и не желал мириться с тем, что ему приходится трудиться в мастерской. Он все старался воскресить в Лиле былой энтузиазм, твердил: «Мы умные, Лила, когда мы вместе, нас никто не остановит, ты только говори, что делать». Он хотел купить машину и телевизор и презирал Фернандо, который не понимал, зачем это нужно. Убедившись, что Лила больше не собирается ему помогать, он впадал в ярость и начинал третировать ее, как служанку. Наверное, он и сам не замечал, каким противным становится, но она-то наблюдала за ним целыми днями и очень беспокоилась. Как-то раз она сказала мне:

— Ты никогда не обращала внимания, что спросонья люди жутко злые? Лицо помятое, и взгляд блуждающий?..

По ее мнению, Рино таким и стал.

26

Помню, однажды воскресным вечером в середине апреля мы вышли впятером: Лила, Кармела, Паскуале, Рино и я. Мы, девчонки, принарядились, а на улице первым делом накрасили губы и немного подвели глаза. Мы сели в метро, там было полно народу, и Рино с Паскуале всю дорогу не сводили глаз со стоящих рядом с нами пассажиров — вдруг кто-нибудь посмеет нас тронуть. Но никто нас не тронул: наши спутники выглядели достаточно грозно.

Мы пешком спустились до Толедо. Лила потребовала, чтобы мы прошли по виа Кьяйя, Филанджери и дей Милле до площади Амедео, потому что там можно встретить богатых, элегантно одетых людей. Рино и Паскуале были против, но не могли — или не хотели — объяснить почему и просто бурчали себе под нос ругательства на диалекте в адрес этих, как у нас их называли, пижонов. Но мы втроем объединились и настояли на своем. В тот момент засигналила машина. Мы обернулись — это была «миллеченто» Солара. Самих братьев мы не увидели, потому что во все глаза смотрели на двух девушек, махавших нам из открытых окон: это были Джильола и Ада. Обе в красивых платьях, с прическами, в ушах поблескивали сережки. Они радостно что-то нам кричали. Рино с Паскуале дружно отвернулись, а мы с Кармелой от неожиданности застыли, не зная, что сказать. Только Лила крикнула что-то восторженное им в ответ и тоже помахала рукой, после чего машина удалилась в направлении к площади Народного Собрания.

Мы немного помолчали, потом Рино мрачно сказал Паскуале, что всегда знал, что Джильола потаскуха, и Паскуале охотно поддержал его. Никто из двоих ничего не сказал об Аде, потому что они считали Антонио своим другом и не хотели его оскорбить. Зато Кармела назвала Аду самым грязным словом. Я расстроилась. Перед нами только что промелькнуло воплощение богатства: четверка молодых людей отправилась на вечеринку, как полагается, на авто. А мы — не как полагается, шлепали пешком, плохо одетые, бедные. Одна Лила вела себя так, как будто ничего не произошло и мы никого не видели. Она еще раз повторила, что нам надо идти туда, где гуляет шикарная публика. Она висла на руке Паскуале и, хохоча, изображала манерную барышню из высшего света: говорила ненатуральным голосом и фальшиво улыбалась. Мы с Кармелой дружно ее поддержали: нам было обидно, что Джильола и Ада наслаждаются жизнью и катаются в «миллеченто» в компании красавцев Солара, а мы трюхаем пешком с Рино, который чинит обувь, и Паскуале, который работает на стройке.

Наше недовольство, настоящее, а не наигранное, каким-то загадочным образом подействовало на Рино и Паскуале: они посмотрели на нас, вздохнули и уступили. «Ладно, так и быть», — сказали они, и мы пошли по виа Кьяйя.

Мы как будто переступили некую границу. Мне запомнилась людная улица и… чувство унижения. Я смотрела не на парней, а только на девушек и женщин: они разительно отличались от нас. Казалось, они дышали другим воздухом, ели другие продукты, одевались на какой-то другой планете, обучались походке у ветра. Я шла разинув рот. Но больше всего меня поразило другое. Когда я останавливалась, чтобы лучше рассмотреть чье-нибудь платье, или обувь, или форму очков (кое-кто из них носил очки), они проходили мимо меня, как будто меня там не было. Они не замечали никого из нас пятерых. Нас для них не существовало. Мы были им неинтересны. Тот, чей взгляд случайно падал на нас, со скучающим видом отводил его в сторону. Они смотрели только друг на друга.

Мы не могли этого не заметить. Никто из нас ничего не сказал, но мы поняли, почему Рино и Паскуале не хотели сюда приходить. Взрослее нас, они на этих улицах находили лишнее подтверждение того, что и так знали, и от этого знания они мрачнели и злились. А мы, девчонки, впервые открывшие для себя этот новый мир, испытывали двойственные ощущения. Мы тоже чувствовали себя неловко и казались себе некрасивыми, но, пытливо озираясь по сторонам, невольно представляли себе, как могли бы выглядеть, если бы у нас была возможность получить другое воспитание и одеваться в другую одежду. Чтобы окончательно не испортить себе вечер, мы посмеивались и отпускали шуточки.

— Ты бы надела такое платье?

— Ни за какие деньги!

— А я бы надела.

— И была бы в нем похожа на пончик, как вон та.

— А туфли ты видела?

— Да разве ж это туфли?

Мы поднялись до палаццо Челламаре, смеясь и дурачась. Паскуале изо всех сил старался не приближаться к Лиле, а когда она подхватила его под руку, тут же вежливо освободился. (Он часто поворачивался к ней, ему явно нравилось слушать ее голос, смотреть на нее, но было заметно, что даже мимолетное прикосновение выбивало его из колеи: казалось, он вот-вот расплачется.) Он подошел ко мне и спросил с сарказмом:

— Твои одноклассники тоже так ходят?

— Нет.

— Значит, школа у тебя плохая.

— Да ты что? Это классический лицей! — обиженно сказала я.

— Все равно плохая, — настаивал он. — Раз там нет людей, одетых, как эти пижоны, значит, плохая. Правда, Лила?

— Плохая? — переспросила Лила и показала на блондинку, которая шла на нас в сопровождении высокого молодого брюнета в белоснежном пуловере с треугольным вырезом. — Да если в твоей школе такие не учатся, дрянь это, а не школа.

Она расхохоталась.

Девушка была вся в зеленом: зеленые туфли, зеленая юбка, зеленый жакет, а на голове у нее, что особенно рассмешило Лилу, — была шляпа как у Чарли Чаплина, тоже зеленая.

Она заразила нас своей веселостью. Когда парочка проходила мимо нас, Рино отпустил едкую шутку о том, что должна была сделать синьорина в зеленом с этой шляпкой, и Паскуале так расхохотался, что не мог идти и остановился, опершись рукой о стену. Девушка и ее спутник по инерции прошли еще несколько шагов вперед, но тут парень в белом пуловере развернулся. Девушка схватила его за руку, он вырвался, вернулся к нам и вылил на Рино поток оскорблений. Мгновение спустя Рино сбил его с ног ударом кулака.

— Как ты меня назвал? — заорал он. — Я что-то не расслышал, повтори, как ты меня назвал! Ты слышал, Паска́, как он меня назвал?

Мы испугались. Нам сразу стало не до смеха. Лила первой бросилась на брата и помешала ему пнуть лежавшего на земле парня. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами: тысячи фрагментов нашей пятнадцатилетней жизни наконец соединились в четкую картину, и эта картина казалась Лиле неправдоподобной.

Мы держали Рино и Паскуале, пока девушка в шляпке помогала своему парню подняться. Лила все не могла прийти в себя, но, уверившись, что глаза ей не лгут, разъярилась. Она набросилась на брата с ругательствами, дергала его за руку и грозила ему всеми карами. Рино закрыл ей рот рукой, криво усмехнулся и обернулся к Паскуале.

— Паска́, моя сестра думает, что это все игрушки, — сказал он на диалекте, и в его глазах вспыхнули искры безумия. — Моя сестра думает, что если я говорю, что лучше нам сюда не ходить, то я болтаю чепуху, а она, как обычно, все знает лучше всех! — Он сделал паузу, переводя дух, и продолжал: — Ты слышал? Этот придурок назвал меня дикарем. Дикарем — меня! Дикарем! — Его переполняла злоба. — Моя сестра притащила меня сюда, так пусть теперь посмотрит, можно называть меня дикарем или нет. Пусть видит, что бывает с теми, кто назвал меня дикарем!

— Успокойся, Рену́, — мрачно ответил Паскуале, тревожно оглядываясь.

Рино все еще был в бешенстве, но замолчал. Лила успокоилась. Мы остановились на площади Мучеников. Паскуале холодно сказал Кармеле:

— А теперь вы пойдете домой.

— Одни?

— Да.

— Нет!

— Карме́, я ничего не собираюсь обсуждать: идите.

— Мы не знаем дороги.

— Не говори глупостей.

— Иди, — сказал Рино Лиле, сдерживаясь из последних сил. — Вот тебе мелочь, купите по дороге мороженое.

— Мы вместе ушли, вместе и вернемся.

Рино грубо толкнул ее:

— Прекрати! Я твой старший брат, и ты будешь делать то, что я говорю. Давай, пошевеливайся! Катись отсюда, пока я тебе рожу не расквасил.

Я поняла, что он не шутит, что действительно способен на это, и потянула Лилу за руку. Она тоже поняла, что нарывается на неприятности.

— Я папе скажу.

— Да кого это волнует! Шагай, живее, ты даже мороженого не заслуживаешь.

Мы неуверенно пошли в сторону церкви Святой Екатерины. Но скоро Лила остановилась и сказала, что идет назад к брату. Мы уговаривали ее пойти с нами, но она ничего не хотела слышать. Мы стояли и обсуждали, что делать, когда заметили группу парней, человек пять, может быть шесть: они походили на команду гребцов из тех, которыми мы любовались, прогуливаясь по воскресеньям у Кастель-дель-Ово. Все были высокие, подтянутые, хорошо одетые. Некоторые держали в руках дубинки, другие — нет. Они быстрым шагом шли мимо церкви, направляясь к площади. Среди них был тот парень, которого ударил Рино: его пуловер с треугольным вырезом был испачкан кровью.

Лила вырвала свою руку из моей и побежала, мы с Кармелой — за ней. Мы успели увидеть, как Рино и Паскуале плечом к плечу пятятся к памятнику, как хорошо одетые парни бросаются на них и лупят их дубинками. Мы кричали, звали на помощь, ревели, останавливали прохожих, но никто не захотел вмешиваться. Лила схватила одного из нападавших за руку, но тот отшвырнул ее, и она упала на землю. Я видела, как Паскуале рухнул на колени и его продолжали бить, видела, как Рино закрывается руками от дубинок. А потом рядом остановилась машина: это была «миллеченто» Солара.

Марчелло выскочил из машины, сначала помог подняться Лиле, которая пронзительно кричала и звала брата, и, словно взбудораженный ее голосом, кинулся в самую гущу потасовки, раздавая тумаки налево и направо и взамен получая такие же. Тогда из машины вышел Микеле, не спеша открыл багажник, достал оттуда что-то блестящее, вроде железного лома, вмешался в драку и стал наносить удары с холодной жестокостью. Надеюсь, больше я такого в жизни не увижу. Разъяренные Рино и Паскуале поднялись на ноги; теперь они били, пинали, рвали противников. Мне показалось, это какие-то незнакомые мужчины — так изменила их ненависть. Хорошо одетые бросились бежать. Микеле подошел к Паскуале, у которого из носа текла кровь, но Паскуале грубо оттолкнул его и вытер лицо рукавом белой рубашки, тут же окрасившимся в красный цвет. Марчелло поднял с земли связку ключей и протянул Рино, тот сквозь зубы поблагодарил. Люди, которые поначалу шарахались в стороны, теперь с любопытством столпились вокруг нас. Меня парализовало от страха.

— Возьмите с собой девчонок, — обратился Рино к братьям Солара мягким голосом: так просят о чем-то, когда другого выхода нет.

Марчелло принялся заталкивать нас в машину, первой — Лилу, которая больше всех сопротивлялась. Мы кое-как втиснулись на заднее сиденье, разместившись на коленях друг у друга, и машина тронулась. Я оглянулась на Паскуале и Рино: они удалялись в сторону Ривьеры. Паскуале хромал. Мне казалось, будто наш квартал расширился и охватил весь Неаполь, даже богатые районы. В машине обстановка накалилась. Джильола и Ада возмущались, что им неудобно сидеть. «Это же невозможно!» — восклицали они. «Тогда вылезайте и идите пешком», — рявкнула Лила, готовая наброситься на них с кулаками. Марчелло, страшно довольный, затормозил. Джильола вышла из машины, медленно, походкой принцессы перешла к передней двери и села на колени к Микеле. Так мы и ехали: Джильола с Микеле всю дорогу целовались прямо у нас перед глазами. Я смотрела на нее, а она, не прерывая страстного поцелуя, поглядывала на меня, и я сразу же отводила взгляд.

Лила молчала всю дорогу. Марчелло пытался перекинуться с ней парой слов, ища ее взглядом в зеркале заднего вида, но она так ничего ему и не ответила. Они высадили нас поодаль от дома, чтобы никто не видел нас в машине Солара. Остаток пути мы прошли пешком, впятером. Кроме Лилы, охваченной злобой и беспокойством, мы все восхищались тем, как повели себя братья. «Молодцы! — говорили мы. — Вовремя они вмешались!» Джильола без конца повторяла: «Еще бы! А вы как думали? Конечно!» — всем своим видом показывая, что уж она-то, поскольку работает в кондитерской, точно знает, что Солара — прекрасные люди. В какой-то момент она спросила меня с усмешкой:

— И как твоя школа?

— Хорошо.

— Ну, тебе там явно не так весело, как мне.

— У нас там другое веселье.

Когда Джильола, Кармела и Ада разошлись по домам и мы остались вдвоем, я сказала Лиле:

— Те богатые синьоры, конечно, хуже нас.

Она не ответила. Тогда я осторожно добавила:

— Солара — люди поганые, но нам повезло, что они там оказались. А ведь те парни с виа дей Милле могли убить их за Рино и Паскуале.

Лила бешено замотала головой. Она была бледнее обычного, под глазами залегли глубокие фиолетовые круги. Она не согласилась со мной, но не сказала почему.

27

Я закончила год на все девятки и даже получила стипендию. Из сорока с лишним человек нас осталось тридцать два. Джино отчислили. Альфонсо предстояло осенью пересдавать три предмета. Отец отправил меня к учительнице Оливьеро с традиционными дарами — пакетами сахара и кофе, — приобретенными в баре «Солара». Мать была против; ей не нравилось, что Оливьеро сует нос в наши семейные дела и считает себя вправе решать судьбу ее детей.

Учительница не очень хорошо себя чувствовала, у нее было что-то с горлом, ей было больно говорить, но она хвалила меня и радовалась, что я много занимаюсь. Она заметила, что я стала слишком бледной, и пообещала позвонить своей двоюродной сестре, которая жила на Искье, спросить, не согласится ли та приютить меня на несколько недель каникул. Я поблагодарила ее, но матери ничего не сказала. Я знала, что она ни за что меня не отпустит. Я и вдруг поеду на Искью? Одна, на пароме, по морю? Чтобы плавать и валяться на пляже в купальнике?

Лиле я тоже ничего не сказала. За последние несколько месяцев в ее жизни не осталось даже фантастического проекта обувной фабрики — как же я могла хвастать перед ней своими оценками, стипендией и возможными каникулами на Искье? На посторонний взгляд, дела у нее шли лучше: хотя бы Марчелло Солара перестал за ней бегать. Но после схватки на площади Мучеников произошло одно неожиданное событие, ввергшее ее в немалое замешательство. В мастерскую заявился Марчелло. Он пришел узнать, как себя чувствует Рино. Фернандо, который никак не мог поверить, что ему оказали такую честь, страшно разволновался. Рино боялся, что отец узнает о драке (чтобы объяснить происхождение синяков, он сказал, что брал у приятеля мотороллер покататься и упал), и, чтобы Марчелло не ляпнул лишнего, поспешил увести его на улицу. Они немного прошлись. Рино нехотя поблагодарил Солару и за то, что тот вступился за них, и за то, что пришел узнать, как дела. Через пару минут они распрощались. Когда Рино вернулся в мастерскую, отец сказал ему:

— Наконец-то ты сделал хоть что-то полезное.

— Что?

— Подружился с Марчелло Соларой.

— Ни с кем я не подружился, папа.

— То есть ты хочешь сказать, что как был идиотом, так и остался.

Фернандо имел в виду, что в отношениях с Солара что-то сдвинулось с мертвой точки, и независимо от того, что об этом думал его сын, он обязан был поддержать эти изменения. Он оказался прав. Через пару дней Марчелло принес в мастерскую ботинки своего деда и попросил поставить на них новые подметки, потом пригласил Рино пройтись до «миллеченто», потом предложил научить его водить машину. Вряд ли это можно было назвать дружбой, но Солара явно стали выделять Рино из всех остальных.

Лила не участвовала в этих встречах — они происходили в мастерской, где она больше не показывалась, — но слышала о них и, в отличие от отца, не спешила радоваться. Сначала, вспомнив битву фейерверков, она подумала: «Рино слишком ненавидит Солара, он не купится на их уловки». Но вскоре ей пришлось убедиться, что внимание со стороны Солара льстит ее старшему брату даже больше, чем родителям. Она знала, что у Рино много слабостей, но то, что он, как последний дурак, повелся на посулы Солара, выводило ее из себя.

— Что в этом плохого? — попыталась я возразить ей.

— Они опасные люди.

— Здесь все опасно.

— Ты видела, что Микеле достал из багажника, когда была драка на площади Мучеников?

— Нет.

— Монтировку.

— А у тех были дубинки.

— Ты не видела, Лену́, а я видела: монтировка была заточена. Такой ничего не стоит пропороть человеку живот.

— Да ладно! Ты вон тоже пугала Марчелло ножиком.

Она рассердилась и сказала, что я ничего не понимаю. Возможно, так оно и было. Это касалось ее брата, а не моего, к тому же меня интересовали абстрактные рассуждения, а ее конкретная забота: она хотела, чтобы Рино прекратил общаться с Соларой. Она пыталась говорить с ним об этом, но он начинал злиться, орал ей, чтобы она заткнулась, а мог и ударить. Одним словом, дело успело зайти далеко. Как-то вечером в конце июня — я была у Лилы, помогала ей по дому, вроде бы мы складывали высушенное белье, не помню точно, отворилась дверь и вошел Рино в сопровождении Марчелло.

Рино пригласил Солару на ужин. Фернандо, который только что вернулся из мастерской, как всегда, усталый, поначалу встретил гостя сухо, но потом вспомнил, что ему оказывают большую честь, и проявил положенное радушие. О Нунции и говорить нечего: она пришла в жуткое возбуждение, долго благодарила Марчелло за три бутылки хорошего вина, которые он принес, и прогнала на кухню младших детей, чтоб не мешались под ногами.

Нас с Лилой привлекли к приготовлению ужина.

— Я подсыплю ему тараканьего яду, — пробурчала стоявшая у плиты Лила, и мы с ней засмеялись. Нунция на нас зашикала.

— Спорим, он пришел тебя сватать, — подколола я ее. — Будет просить у отца твоей руки.

— Пусть попробует.

— Почему? — заволновалась Нунция. — Ты что, хочешь ему отказать?

— Мам, я уже ему отказала.

— Да ну?

— Ну да.

— Быть того не может!

— Правда-правда, — подтвердила я.

— Только бы отец не узнал! Он тебя убьет!

За ужином говорил один Марчелло. Было очевидно, что он напросился на приглашение, а Рино, который не сумел ему отказать, за столом или молчал, или смеялся невпопад. Марчелло в основном обращался к Фернандо, но не забывал подливать Нунции, Лиле и мне воды или вина. Он говорил, что все в квартале уважают Фернандо, а его собственный отец считает, что такого мастера еще поискать и что ни один другой сапожник с ним не сравнится.

Фернандо, отчасти под действием вина, совсем размяк. Бормотал, что тоже всегда уважал Сильвио Солару, и даже снизошел до того, чтобы похвалить Рино за усердие и успехи в сапожном деле. Марчелло с готовностью подхватил эту тему и добавил, что нельзя останавливаться на достигнутом. Его дед, говорил он, начинал с торговли в полуподвале, отец расширил дело, а сегодня весь Неаполь знает бар-кондитерскую «Солара», куда клиенты приезжают со всех концов города, чтобы выпить у них кофе с пирожным.

— Прям-таки со всех концов города? — не сдержалась Лила, и отец метнул на нее убийственный взгляд.

Марчелло в ответ только кротко улыбнулся:

— Может, я немного и преувеличил, не спорю. Но главное, что я хочу сказать: деньги должны работать. Ты начинаешь с полуподвала, а потом, от поколения к поколению, все крепче встаешь на ноги…

Тут он переключился на идею шить новую обувь, чем вверг всех, особенно Рино, в смущение. При этом он безотрывно смотрел на Лилу вроде как на живой пример успешности нового поколения, но было ясно, что ему просто нравится на нее смотреть. «Если человек может что-то придумать, если у него это хорошо получается, почему бы не дать ему попробовать?» Он говорил на диалекте, приятным голосом, и не спускал глаз с Лилы. Было невооруженным глазом видно, что он в нее влюблен, что он буквально, как поется в песнях, мечтает ее целовать и дышать одним с ней воздухом, что она может делать с ним что хочет, потому что для него она — лучшая девушка в мире.

— Я слышал, — наконец сказал Марчелло, — ваши дети сшили пару ботинок. Сорок третьего размера… Как раз мой размер.

Повисло долгое молчание. Рино уставился в свою тарелку и не осмеливался поднять на отца глаза. Некоторое время в комнате не раздавалось ни звука, если не считать возни щеглов за окном.

— Да. Именно сорок третьего, — медленно проговорил Фернандо.

— Мне бы очень хотелось взглянуть на них, если вас не затруднит.

— Да я не знаю, где они, — пробормотал Фернандо. — Нунция, ты не знаешь?

— Они у нее, — сказал Рино, указывая на сестру.

Лила посмотрела прямо в лицо Соларе.

— Были у меня, — сказала она. — Но позавчера мама велела мне прибраться, и я их выбросила. Все равно они никому не нравились.

— Врешь! — вмешался Рино. — Иди и немедленно принеси ботинки!

— Быстро иди за ботинками, — добавил Фернандо.

Лила повернулась к отцу:

— Как я их тебе принесу? Я их выбросила! Они же тебе не понравились!

Фернандо хлопнул ладонью по столу так, что чуть бокалы с вином не подпрыгнули.

— Вставай и иди за ботинками, живо!

Лила неторопливо выбралась из-за стола.

— Я их выбросила, — тихо повторила она и вышла из комнаты.

Мы ждали, но она все не возвращалась.

Снова повисло тягостное молчание. Первым его нарушил Марчелло.

— Может, я был не прав? — обеспокоенно произнес он. — Мне совсем не хотелось создавать вам проблемы…

— Нет никаких проблем, — сказал Фернандо и прошипел, обращаясь к жене: — Иди посмотри, что там затевает твоя дочь.

Нунция ушла и через некоторое время вернулась в растерянности: Лилы нигде не было. Мы искали ее по всему дому, кричали из окна — она не отзывалась. Расстроенный Марчелло распрощался с нами. Не успел он уйти, как Фернандо набросился на жену:

— Клянусь, на сей раз я убью твою дочь!

К отцу присоединился и Рино, и Нунция заплакала. Я на цыпочках двинулась к двери, но только закрыла ее за собой, как услышала голос Лилы, окликнувший меня по имени. Она была на лестничной площадке последнего этажа, и я поднялась к ней. Она сидела съежившись в полумраке возле чердачной двери, на коленях у нее стояли ботинки. Они блестели под тусклым светом лампочки, свисавшей с длинного провода.

— Почему ты их не показала? — недоуменно спросила я.

Она замотала головой:

— Не хочу, чтобы он к ним прикасался.

Ее явно раздирали бурные чувства, совладать с которыми она была не в силах. У нее дрожала нижняя губа — я еще никогда не видела ее в таком состоянии.

Я долго уговаривала ее вернуться домой: нельзя же вечно сидеть перед чердачной дверью. На всякий случай я пошла вместе с ней, надеясь, что при мне ее отец не даст воли рукам. Но пара пощечин ей все-таки досталась. Фернандо кричал, что она выставила его дураком перед уважаемым гостем. Рино заорал, что ботинки принадлежат ему, что это его работа, и вырвал их у нее из рук. Лила заплакала. «Я тоже работала, — сквозь слезы сказала она, — но лучше бы я этого не делала! Ты вконец помешался!» Конец скандалу положила Нунция. Побледнев, она, всегда служившая образцом покорности, не своим голосом приказала отдать ботинки ей и забыть о них навсегда, иначе она сейчас выбросит их в окно. Рино безропотно отдал ей ботинки, и больше никто не промолвил ни слова. Я незаметно выскользнула за дверь.

28

Но Рино не успокоился. В последующие дни он продолжал донимать сестру, все чаще пуская в ход кулаки. Встречаясь с Лилой, я каждый раз находила у нее новый синяк. Прошло еще некоторое время, и она сдалась. Как-то утром он попросил ее проводить его до мастерской. По дороге они обменивались осторожными репликами, нащупывая способ прекратить войну. Потом Рино сказал, что очень ее любит, а вот она не любит никого — будь иначе, она бы желала добра родителям и братьям. «Добра? — проворчала Лила. — А что ты считаешь добром? И для себя, и для всей семьи?» И он поделился с ней своими мыслями:

— Если Марчелло понравятся ботинки, папа одобрит нашу затею.

— Не думаю.

— А вот я уверен. А уж если Марчелло их купит, папа поймет, что на твоих моделях можно заработать. Тогда и начнем!

— Втроем?

— Ну, мы с ним точно, а может, и ты с нами. Папа может сшить пару ботинок дня за четыре, максимум — за пять. Я, если постараться, от него не отстану — вот увидишь. Делаем пару, продаем, покупаем материал, делаем еще, продаем, покупаем еще больше материала…

— А продавать кому, одному Марчелло?

— Солара знают, у кого есть деньги. Они будут нас рекламировать.

— Бесплатно?

— Можно за небольшой процент.

— А с чего ты взял, что они согласятся на небольшой процент?

— Я им нравлюсь.

— Кому? Солара?

— Да.

Лила вздохнула.

— Давай так, — чуть помолчав, предложила она. — Я поговорю с отцом. Послушаем, что он скажет.

— Слишком рискованно. Может, лучше мне?

— Или так, или никак.

Рино все заметнее нервничал.

— Ладно, — решился он наконец. — Давай ты. Ты лучше говоришь.

В тот же вечер за ужином, сидя напротив брата — щеки у того пылали, — Лила сказала Фернандо, что Марчелло не просто заинтересовался ботинками, но, возможно, хочет их купить; кроме того, если он увидит в этом проекте коммерческий потенциал, то начнет за небольшой процент продвигать их обувь среди своих знакомых.

— Это не Марчелло, а я придумал, — чуть слышно сказал Рино, опустив глаза.

Фернандо посмотрел на жену: Лила поняла, что они уже обсуждали эту тему и о чем-то договорились.

— Завтра, — сказал он, — я выставлю ваши ботинки у нас в витрине. Каждый, кто захочет их посмотреть, примерить, купить или что там еще взбредет ему в голову, будет обращаться ко мне. Все решаю я.

Несколько дней спустя я проходила мимо мастерской. Рино и Фернандо сидели сгорбившись, опустив голову, — работали. На витрине среди блестящих банок с кремом для обуви и шнурков красовались три пары элегантных ботинок марки «Черулло». Вывеска на стекле, написанная, без сомнения, рукой Рино, гласила: «Здесь можно приобрести обувь марки „Черулло“». Отец и сын верили в удачу и ждали ее.

Лила была настроена скептически. Она не одобряла наивный энтузиазм брата, а удивительное единодушие отца и матери ее пугало. Прошла неделя, но ни один человек, даже Марчелло, не проявил к ботинкам на витрине никакого интереса. Когда Рино силой затащил его в магазин, он скользнул по ним взглядом, но так, будто голова у него была занята чем-то другим. Правда, он их примерил и, сказав, что они ему немного тесноваты, ушел так стремительно, словно у него живот схватило. Отец и сын не скрывали разочарования. Однако две минуты спустя Марчелло вернулся. Рино просиял и тут же вскочил на ноги, будто одно появление Солары в мастерской означало, что они заключили какой-то договор. Но Марчелло даже не посмотрел на него и, обращаясь к Фернандо, на одном дыхании выпалил:

— У меня очень серьезные намерения, дон Ферна́. Я прошу у вас руки вашей дочери Лины.

29

На Рино подобный поворот событий произвел столь сильное впечатление, что он на несколько дней слег с высокой температурой. Когда жар ненадолго спадал, он впадал в беспокойство: вскакивал с кровати, в полузабытьи бросался к двери, пытаясь ее открыть, и таращил непонимающие глаза. Перепуганные Нунция и Лила тащили его обратно в постель.

Фернандо, в отличие от сына, давно догадывался об истинных намерениях Марчелло, как, впрочем, и его жена, а потому спокойно поговорил с дочерью. Он объяснил ей, что предложение Марчелло Солары важно не только для ее будущего, но и для будущего всей семьи. Сказал, что она еще ребенок и не обязана сразу говорить «да», но он как отец советует ей согласиться. Помолвка может длиться долго, и он уверен, что за это время она привыкнет к мысли о замужестве.

Лила с таким же спокойствием ответила ему, что скорее утопится в пруду, чем выйдет за Марчелло Солару. Они жутко разругались, что нисколько не повлияло на решимость Лилы.

Я от этой новости чуть в обморок не упала. Я и без того знала, что Марчелло влюблен в Лилу и готов ради нее на все, но мне в голову не приходило, что в нашем возрасте можно получить предложение руки и сердца. Лиле не исполнилось еще и пятнадцати лет, она никогда ни с кем не встречалась и даже ни разу не целовалась, и вот нате вам! Я сразу же заняла ее сторону. Замуж? За Марчелло Солару? И еще детей от него рожать? Да ни за что на свете! Я полностью поддерживала ее в той войне, что она вела против отца, и поклялась, что буду помогать ей чем смогу. Ее отец тем временем успел утратить былое спокойствие и постоянно грозился переломать ей руки-ноги, если она не согласится на такую выгодную партию — ради ее же блага.

Но я не смогла выполнить свое обещание. В середине июля случилось кое-что, что я должна была предвидеть, но что застигло меня врасплох. Однажды вечером, когда я вернулась домой после традиционной прогулки с Лилой, во время которой мы обсуждали, как ей выпутаться из истории с помолвкой, дверь мне открыла младшая сестра Элиза; она взволнованным шепотом сказала, что у нас в столовой сидит учительница Оливьеро и о чем-то говорит с нашей матерью.

Я робко заглянула в столовую.

— Учительница Оливьеро говорит, что тебе надо отдохнуть, — недовольно пробурчала мать. — Вроде как ты очень устала.

Я с недоумением посмотрела на синьору Оливьеро: судя по ее бескровному одутловатому лицу, в отдыхе нуждалась она.

— Я вчера получила письмо от сестры, — сказала она. — Все в порядке, тебе можно ехать на Искью. Поживешь у нее до конца августа. Она с удовольствием тебя примет, особенно если ты согласишься немного помочь ей по дому.

Она говорила со мной таким тоном, будто настоящей матерью была мне она, а моя родная мать, косоглазая хромоножка, в силу своей неполноценности вообще не заслуживала внимания. Мало того, сообщив, что хотела, она проторчала у нас еще целый час — показывала мне книги, которые принесла с собой, объясняла, что я должна прочитать в первую очередь, и напоминала, чтобы я их обернула и не вздумала загибать страницы, а в конце лета вернула в целости и сохранности. Мать стоически терпела ее присутствие. Из-за косящего глаза она казалась рассеянной, но я знала, что она внимательно слушает, что говорит учительница. И стоило той уйти, небрежно простившись с ней и ни слова не бросив моей сестре, которая этого ждала, как мать взорвалась. В бешенстве от унижения, которому, как она считала, подверглась по моей вине, она заорала:

— Синьорине нужно отдохнуть! Синьорина перетрудилась! А ну марш на кухню, ужин готовить! Сию минуту, пока я тебе не врезала как следует!

Тем не менее спустя два дня, спешно сшив мне по неизвестно где добытой выкройке купальник, для чего ей пришлось меня обмерить, она сама проводила меня на паром. Пока мы добирались до порта, покупали билет и ждали посадки, она замучила меня советами. Больше всего ее пугала переправа. «Хоть бы шторма не было», — повторяла она как заклинание и вспоминала, как в детстве, года в три или четыре, каждый день возила меня в Корольо на море лечить катар — вода была теплая, и там я научилась плавать. Но я все забыла — и Корольо, и море, и даже то, что умею плавать. Она сердито буркнула, что, если я утону, не она будет в этом виновата: никто не скажет, что она плохо обо мне заботилась. Еще она говорила, чтобы я не смела далеко заплывать, даже в штиль, а уж если на море будет волнение и на пляже вывесят красный флаг, чтоб вообще сидела дома. «И самое главное, — заключила она, — заруби себе на носу: на полный желудок и во время месячных в воду ни ногой!» Перед самым отплытием она нашла старого матроса и попросила, чтобы присмотрел за мной. Когда паром отошел от пирса, я испытала страх и счастье одновременно. Я впервые в жизни покидала дом, я отправлялась в морское путешествие. Крупная фигура матери отдалялась все больше, а вместе с ней от меня уплывал и весь наш квартал. И Лила.

30

На Искье я расцвела. Двоюродную сестру учительницы звали Нелла Инкардо, она жила в Барано. Я добралась туда на рейсовом автобусе и легко нашла нужный дом. Нелла оказалась высокой, приветливой, веселой и разговорчивой. Она была не замужем. Комнаты она сдавала отдыхающим, а сама размещалась в кладовке и на кухне. Меня она устроила спать на кухне. По вечерам я сооружала себе постель, а утром ее убирала — снова сдвигала столы и прятала матрас. Как выяснилось, у меня будут определенные обязанности: вставать в шесть тридцать, готовить завтрак для Неллы и ее гостей — когда я приехала, у нее жила английская пара с двумя детьми, — накрывать на стол к ужину и мыть посуду. В остальное время я была свободна. Я могла читать, сидя на террасе с видом на море, или идти гулять по белой улице, круто спускавшейся вниз к длинному-длинному темно-серому пляжу Маронти.

Поначалу ужасы, внушенные матерью, и уверенность в недостатках собственной фигуры заставляли меня постоянно торчать на террасе, полностью одетой. Я каждый день писала Лиле: задавала вопросы, шутила и, не жалея восклицательных знаков, описывала остров. Но однажды утром Нелла подняла меня на смех: «Что это ты тут делаешь? А ну надевай купальник!» Я так и сделала, а она расхохоталась: мой купальник показался ей старушечьим. Она сшила мне другой, по ее мнению модный, — красивого синего цвета, с глубоким вырезом на груди, тесно обтягивающий зад. Она одобрила, как он на мне сидит, и сказала, чтобы я шла на море: «Хватит сидеть на террасе!»

На следующий день, раздираемая страхом и сильнейшим любопытством, я с полотенцем и книгой в руках отправилась в сторону Маронти. Дорога показалась мне очень длинной, и по пути я не встретила ни одного человека. Пустынный пляж тянулся бесконечно, под ногами шуршал зернистый песок. Пахло морем, о берег с глухим монотонным шумом бились волны.

Я долго стояла и смотрела на эту огромную массу воды. Потом села на полотенце, сомневаясь, правильно ли я все делаю. Наконец снова встала и зашла в воду по щиколотку. Как я могла, живя в Неаполе, ни разу в жизни даже не подумать о том, чтобы искупаться в море? А ведь дело обстояло именно так. Я сделала несколько осторожных шагов: вода поднялась до колен, потом до бедер. Затем я оступилась и упала в воду. Я запаниковала, засуетилась, хлебнула воды, но вынырнула на поверхность и отдышалась. Я поняла, что у меня действительно получается двигать ногами и руками так, чтобы держаться на воде. Все-таки я умела плавать. Значит, мать и правда возила меня в детстве на море, и, пока она принимала песочные ванны, я действительно научилась плавать. На мгновение я увидела, как она, молодая, не такая измотанная, сидит на черном пляже под полуденным солнцем, в белом купальнике в цветочек, по колено зарыв свою больную ногу в обжигающий песок.

Морская вода и солнце быстро убрали с лица следы воспаления и прыщи. Я обгорела, почернела. Я ждала писем от Лилы — мы обещали писать друг другу, — но их не было. С семейством, гостившим у Неллы, я упражнялась в английском. Поняв, что мне нравится учиться, они прониклись ко мне симпатией и общались со мной все чаще. Я заметно продвинулась в английском. Нелла пребывала в неизменно веселом настроении, поддерживала меня, и я взяла на себя роль переводчика. Она не упускала случая меня похвалить и баловала огромными порциями всевозможной еды, а готовила она прекрасно. Она говорила, что приехала я никакая, а теперь, благодаря ее заботам, прекрасно выгляжу.

В общем, последние десять дней июля подарили мне ощущение полного блаженства, прежде незнакомое. Я в первый раз испытала то, что потом часто повторялось в моей жизни, — радость новизны. Мне нравилось все: вставать по утрам, готовить завтрак, убирать со стола, гулять по Барано — в гору и под гору, — бродить по пляжу Маронти, читать, растянувшись на солнце, окунаться в воду, снова читать. Я не скучала ни по отцу, ни по братьям, ни по матери, ни по своему кварталу, ни по скверу. Мне не хватало только Лилы — Лилы, которая не отвечала на мои письма. Я боялась, что в мое отсутствие с ней что-нибудь случится — плохое или хорошее. Это был давний страх, который никогда меня не покидал; я боялась, что, упустив из виду кусочки ее жизни, потеряю и главную силу собственной жизни. То, что она мне не писала, только усиливало этот страх. Старательно расписывая радости каникул на Искье, я не могла отделаться от ощущения, что мое многословие и ее молчание доказывают одно: моя изумительная жизнь настолько бедна событиями, что у меня остается масса времени писать ей каждый день, тогда как она живет суровой и мрачной, но полной жизнью.

В конце июля Нелла сказала мне, что первого августа место англичан займет неаполитанская семья. Они приезжали второй год подряд. Очень хорошие люди, милые и вежливые, особенно муж — настоящий джентльмен, всегда находивший для нее любезные слова. «Их старший сын — очень красивый парень. Высокий такой, правда, худенький, но сильный; ему скоро исполняется девятнадцать. Наконец-то ты будешь не одна», — сказала она мне. Я смутилась, испугавшись, что не понравлюсь этому парню и не смогу сказать с ним и пары слов.

Англичане уехали, оставив мне в подарок пару книг и свой адрес, чтобы, если когда-нибудь буду в Англии, я непременно их навестила. Нелла попросила помочь ей прибраться в комнатах, сменить постельное белье, заправить кровати. Я делала это с удовольствием. Я мыла полы, а она кричала мне с кухни: «Какая ты молодец! Уже и по-английски умеешь читать! Еще и с собой сколько книг привезла!»

Она всегда хвалила меня, не смущаясь разделявшим нас расстоянием, громко повторяя, какая я дисциплинированная и разумная, целыми днями и вечерами читаю. Я заглянула на кухню и увидела ее с книгой в руках. Эту книгу с дарственной надписью ей подарил тот самый синьор, которого мы ждали назавтра. Нелла держала ее на тумбочке и каждый вечер читала по одному стихотворению — сначала про себя, потом вслух. Она уже успела все их выучить наизусть.

— Смотри, что он мне написал, — сказала она, протягивая мне книгу.

Это было «Испытание безмятежностью» Донато Сарраторе. Посвящение гласило: «Нелле, которая сама сладость, и ее чудесному варенью».

31

Я сразу села за письмо Лиле. Я исписывала страницу за страницей, выплескивая на бумагу все — страх и радость, желание сбежать и предвкушение момента, когда я увижу Нино Сарраторе. Потом мы вместе пойдем на Маронти, будем купаться, смотреть на луну и звезды и вернемся, чтобы спать под одной крышей. Я ни о чем не могла думать, только вспоминала, как целую вечность назад — ах, сколько времени прошло! — он, держа брата за руку, признался мне в любви. Но тогда мы были детьми, а теперь я чувствовала себя взрослой, почти старой.

На следующий день я отправилась на остановку рейсового автобуса, чтобы помочь гостям донести вещи. Я всю ночь не спала и очень волновалась. Приехал автобус и высадил пассажиров. Я узнала Донато Сарраторе, узнала его жену Лидию, узнала Маризу, хоть она и сильно изменилась, узнала Клелию, как и прежде, немного рассеянную, узнала подросшего Пино и догадалась, что капризный мальчишка, нетерпеливо дергающий мать, — тот самый младенец, что лежал в коляске, когда я в последний раз видела семью Сарраторе в полном составе под обстрелом Мелины. Но Нино с ними не было.

Мариза с радостью, которой я не ожидала, кинулась мне на шею: все эти годы я ни разу не вспоминала о ней, а она, оказывается, часто думала обо мне и скучала. Она сказала родителям, что я — дочь швейцара Греко из того квартала, где они раньше жили. Лидия недовольно скривилась и, ворча на ходу, побежала догонять успевшего удрать младшего сына, а Донато Сарраторе принялся выгружать багаж, даже из вежливости не поинтересовавшись: «Как поживает папа?»

Я расстроилась. Пока Сарраторе устраивались в своих комнатах, мы с Маризой, которая отлично знала Маронти и Искью, отправились на море. Маризе не терпелось поехать в оживленный Порто, Форио или Казамиччолу, потому что в Барано, по ее словам, скука смертная. Она рассказала, что учится на секретаршу, что у нее есть парень и что скоро она меня с ним познакомит, потому что он тайком приедет с ней повидаться. Наконец она заговорила обо мне, и у меня замерло сердце. Она знала обо мне все: что я хожу в гимназию, что отлично учусь и встречаюсь с сыном аптекаря Джино.

— Кто тебе это наболтал?

— Брат.

Значит, Нино меня узнал. Почему же он так себя вел? От застенчивости? Или ему было стыдно за то детское признание в любви?

— Я уже давно рассталась с Джино, — сообщила я. — У твоего брата устаревшие сведения.

— Да он вообще думает только об учебе. Сама удивляюсь, что он столько про тебя рассказал. Обычно ему ни до кого нет дела.

— Он не приедет?

— Приедет, когда папа уедет.

Она говорила о Нино с осуждением. Он какой-то бесчувственный. Ничем не увлекается, ни на кого не злится, но и любезностью не отличается. Весь в себе и в своей учебе, а ко всему остальному равнодушен. Единственный человек, которому удается вывести его из себя, — это отец. Не то чтобы они ссорились, нет, Нино всегда был почтительным и послушным сыном. Но Мариза точно знала, что он терпеть не может отца. Зато она отца обожала. Для нее он был лучше и умнее всех на свете.

— А отец здесь надолго? Когда уезжает? — не сдержавшись, спросила я.

— Он приехал всего на три дня. У него работа.

— Значит, Нино приедет через три дня?

— Да. Говорит, его друг попросил помочь семье с переездом.

— А на самом деле?

— У него нет друзей. Да он вот этот камень на два шага не перенесет! Даже ради мамы, хотя кроме нее он вообще никого не любит. А еще собрался другу помогать!

Мы искупались, обсохли, прошлись по пляжу. Она со смехом показала мне на две неподвижные белые фигуры в глубине пляжа, на которые я раньше не обращала внимания, и потащила меня к ним по раскаленному песку. Оказалось, это люди. Живые люди, обмазанные глиной. Этой глиной они лечились от какой-то болезни, не представляю, от какой именно. Мы упали на песок и стали возиться и дурачиться, время от времени замирая, как те две мумии. Мы здорово повеселились, а потом снова пошли купаться.

Вечером Сарраторе пригласили нас с Неллой поужинать с ними. Это был прекрасный вечер. Поначалу Лидия ни словом не упоминала о нашем квартале, но потом ее неприязнь улетучилась, и она принялась расспрашивать меня о бывших соседях. Нелла сказала, что я хожу в ту же школу, что и Нино, и очень хорошо учусь, и Лидия окончательно оттаяла. Но доброжелательнее всех был Донато Сарраторе. Он осыпал комплиментами Неллу, хвалил меня за школьные успехи, был очень внимателен к Лидии, развлекал младшего сына Чиро, чтобы тот не капризничал, и не позволил мне помыть посуду.

Я хорошенько рассмотрела его и удивилась: он был совсем не похож на того человека, которого я раньше знала. Конечно, он похудел и отрастил усы, но дело было не только в этом. Он со всеми вел себя как-то непривычно заботливо, как настоящий отец — не как мой.

В следующие два дня это впечатление только усилилось. Когда мы ходили на море, Сарраторе не позволял Лидии и нам, девчонкам, нести вещи, сам тащил зонт от солнца, полотенца, еду на обед, причем и туда и обратно — и под горку, и в гору, — и соглашался отдать нам часть вещей, только когда Чиро начинал хныкать и проситься на руки. Тело у Донато было сухощавое, почти безволосое. Он ходил в костюме неопределенного цвета, не хлопковом, а вроде как из легкой шерсти. Он много плавал, но не заплывал далеко от берега и показывал нам с Маризой, что такое вольный стиль. Его дочь плавала медленно, как и он, старательно гребя руками, и я старалась повторять за ними те же движения. Говорил он больше на итальянском, чем на диалекте, особенно беседуя со мной, строил замысловатые фразы и использовал необычные выражения. Он весело предлагал Лидии, Маризе и мне вместе побегать взад-вперед по линии прибоя, чтобы размяться, и постоянно смешил нас: строил рожицы, изображал чудну́ю походку, говорил тоненьким голоском. Когда они шли плавать с женой, то держались рядом, негромко переговариваясь и часто смеясь. Когда он уехал, огорчилась не только я, но и Мариза, и Лидия, и Нелла. В доме по-прежнему звучали наши голоса, но он казался притихшим, как во время похорон. Утешало одно: скоро должен был приехать Нино.

32

Я пыталась уговорить Маризу поехать встречать его в порт, но она отказалась — сказала, что брат не заслуживает такого внимания. Нино приехал вечером. Высокий, очень худой, в голубой рубашке, темных штанах, сандалиях, с рюкзаком за плечами. Он ничуть не удивился, обнаружив на Искье меня, — я даже подумала, что у них в Неаполе есть телефон и Мариза его предупредила. За столом он почти не говорил. Наутро встал поздно и опоздал к завтраку, из-за чего и на море мы пошли позже обычного. Вещей он почти не нес, сразу залез в воду и поплыл на глубину. Плавал он легко, но без показной отцовской виртуозности. Вскоре он исчез из виду, и я испугалась, что он утонул, но ни Мариза, ни Лидия нисколько не обеспокоились. Нино вернулся спустя почти два часа и сел читать, куря сигарету за сигаретой. Он читал весь день, не сказал ни с кем ни слова и только втыкал в песок окурки по два в ряд. Я тоже взяла книгу, отказавшись от предложения Маризы прогуляться по линии прибоя. За ужином он быстро поел и ушел. Я убирала со стола и мыла посуду, думая о нем. Потом постелила себе на кухне и снова села читать в надежде, что он придет. Я читала примерно до часу ночи, пока не заснула с включенным светом и раскрытой книгой на груди. Когда я проснулась утром, свет был выключен и книга закрыта. Я решила, что это сделал он, и по венам растеклось тепло от любви к нему — никогда раньше я не чувствовала ничего подобного.

Спустя несколько дней дела пошли лучше. Я заметила, что он время от времени смотрит на меня, а потом отводит глаза. Я спросила, что он читает, и сказала, что читаю сама. Мы заговорили о книгах, заставив Маризу зевать от скуки. Поначалу он внимательно меня слушал, но потом, в точности как Лила, пустился в собственные рассуждения. Мне хотелось казаться умной, и я то и дело перебивала его, высказывая свои мысли. Впрочем, у меня это плохо получалось: судя по всему, мое присутствие доставляло ему удовольствие, только когда я молча ему внимала, так что в конце концов я оставила свои попытки. Впрочем, он рассуждал о таких вещах, над которыми я никогда не задумывалась или, по крайней мере, никогда не смогла бы говорить о них с той же уверенностью. Он изъяснялся на литературном итальянском и рассказывал довольно увлекательно.

Порой Мариза, кинув в нас песком, перебивала Нино криком: «Хватит уже! Кому нужен этот ваш Достоевский! Достали уже со своими братьями Карамазовыми!» Тогда он резко замолкал, вскакивал и уходил: он шагал вдоль берега, опустив голову, пока не превращался в точку на горизонте. Оставшись одни, мы с Маризой обсуждали ее парня, который так и не смог приехать к ней на тайное свидание, чем расстроил ее до слез. Что касается меня, то мне нравилось здесь все больше — даже не верилось, что жизнь бывает и такой. «Наверное, — думала я, — девушки с улицы дей Милле, вроде той, в зеленом, все время так живут».

Каждые три-четыре дня приезжал Донато Сарраторе, но оставался не больше чем на сутки и снова уезжал. Он говорил, что ждет не дождется, когда наступит 13 августа и он приедет в Барано на целых две недели. Как только появлялся отец, Нино превращался в тень. Он ел и исчезал. Возвращался поздно вечером, не объясняя, где пропадал. Отца выслушивал с легкой мягкой улыбкой и, хоть никогда не вступал с ним в спор, всем своим видом показывал, что не согласен ни с одним его словом. Что-то определенное он сказал всего один раз — Донато как раз вслух мечтал о приближении 13 августа. Не успел он замолчать, как Нино напомнил матери — не Донато, а матери, — что в середине месяца ему нужно быть в Неаполе, потому что он договорился с одноклассниками, что они поживут в Авеллинезе, в загородном доме одного общего приятеля, будут вместе делать летние домашние задания. «Врет он все, — прошептала мне Мариза. — Нет у него никаких заданий». Но мать его похвалила; к ней присоединился и отец, который тут же завел разговор на одну из своих любимых тем — о том, как Нино повезло, что он может учиться; сам Донато доучился только до второго курса индустриального колледжа, после чего пошел работать; если бы у него были те же возможности, что у сына, кто знает, кем бы он теперь был. В заключение он сказал: «Учись, Нину́! Хорошо учись — и за себя, и за папу! Добейся того, чего я добиться не сумел!»

Эти высокопарные речи раздражали Нино больше всего. Каждый раз, когда отец их заводил, он тут же звал нас с Маризой прогуляться. Мрачно, как будто мы до смерти надоели ему своими приставаниями, он говорил родителям: «Опять требуют мороженого» или «Гулять собрались — пойду провожу».

Мариза, счастливая, бежала переодеваться, а у меня портилось настроение: мне-то надеть особенно было нечего. Впрочем, мне казалось, что его мало интересуют мои красота и привлекательность. Стоило нам выйти за порог, как он заводил свою очередную лекцию, обращаясь исключительно ко мне. Мариза злилась и ворчала, что лучше бы она осталась дома, а я ловила каждое произнесенное Нино слово. Но вот что удивляло меня больше всего, так это то, что в Порто, где всегда толкалось много народу, Нино практически не реагировал, когда незнакомые молодые — и не очень молодые — парни подмигивали и улыбались нам с Маризой; никакого сравнения с Паскуале, Рино, Антонио или Энцо, которые впадали в дикую ярость, стоило на прогулке кому-нибудь из мужчин лишний раз взглянуть на нас. Телохранитель из Нино был никудышный. Его настолько занимали собственные мысли, которыми он спешил поделиться со мной, что ни на что другое просто не обращал внимания.

В результате Мариза подружилась с парнями из Форио, и они стали приезжать к ней в Барано. Она брала их на пляж Маронти и проводила с ними время до вечера. Однажды мы, как обычно, втроем пошли в Порто; там она встретилась со своими новыми друзьями и бросила нас (не представляю, чтобы Паскуале позволил такое Кармеле, а Антонио — Аде). Мы с Нино отправились гулять вдоль побережья. В десять Мариза нашла нас, и мы вместе вернулись домой.

В тот день, пока мы с Нино были одни, он вдруг сказал мне, что в детстве завидовал нашей дружбе с Лилой. Он издалека наблюдал, как мы — не разлей вода — болтали и смеялись, и мечтал, чтобы мы приняли его в свою компанию, но стеснялся к нам подойти. Потом он улыбнулся и спросил:

— Помнишь, как я признался тебе в любви?

— Помню.

— Ты мне очень нравилась.

Я покраснела и глупо прошептала:

— Спасибо.

— Я думал, что мы с тобой поженимся и всегда будем вместе, все трое — ты, я и твоя подруга.

— Все трое?

Он улыбнулся своим детским фантазиям:

— Что я тогда смыслил в любви?

Потом он начал расспрашивать меня о Лиле:

— Она учится?

— Нет.

— А чем занимается?

— Помогает родителям.

— Она была такая умная! Умнее всех в школе. Я по ней прямо с ума сходил.

Именно так он и сказал: «Я по ней прямо с ума сходил». Если раньше его слова о том, что он признался мне в любви только ради того, чтобы втиснуться в наши с Лилой отношения, меня только чуть кольнули, то теперь я жутко расстроилась, даже в груди защемило.

— Она уже не та, — сказала я. — Она изменилась. — И чтобы избежать новых болезненных моментов, сменила тему: — Ты не слышал, что говорят обо мне в школе учителя?

К счастью, мне удалось вовремя прикусить язык. Но после того разговора я перестала писать Лиле: надоело докладывать ей обо всем, что со мной происходит, и не получать ни слова в ответ. Вместо этого я посвятила себя заботам о Нино. Я знала, что он поздно встает, и изобретала всевозможные хитрости, чтобы не завтракать с остальными. Я дожидалась его, чтобы вместе идти на море. Я собирала его вещи и сама их несла. Когда он уплывал на глубину, я вылезала из воды и со страхом смотрела на удалявшуюся черную точку — его голову над волной. Я нервничала, когда он пропадал из виду, и была счастлива видеть, что он возвращается. В общем, я любила его и сознавала это. Мне нравилось его любить.

Приближалось 13 августа. Как-то вечером я сказала, что не хочу идти в Порто и предпочла бы прогуляться по Маронти под полной луной. Я надеялась, что Нино пойдет со мной, а не с сестрой: у той в Порто завелся парень, с которым, по ее словам, она целовалась — так она изменяла своему неаполитанскому дружку. Но он пошел с Маризой. Я из принципа отправилась одна по каменистой дороге к пляжу. Песок был холодный, в свете луны серо-черный, море едва дышало. Вокруг не было ни души, и я расплакалась от одиночества. Кто я, что я такое? Я снова чувствовала себя красивой, у меня исчезли прыщи, солнце и море сделали меня стройнее, и все равно человек, который мне нравился и которому я хотела нравиться, не проявлял ко мне интереса. Что за клеймо на мне, что за проклятие? Наш квартал виделся мне бездной, из которой невозможно выбраться. Потом я услышала шуршание песка, обернулась и увидела тень Нино. Он сел рядом. Через час ему надо было вернуться за сестрой. Он колотил пяткой по песку — явно нервничал. Наконец, вместо того чтобы пуститься в рассуждения о литературе, он неожиданно заговорил об отце.

— Я посвящу свою жизнь тому, — сказал он так, будто давал обет исполнить священную миссию, — чтобы не быть похожим на него.

— Но он милый человек.

— Все так говорят.

— А на самом деле?

Его лицо на мгновение исказила гримаса сарказма.

— Как поживает Мелина?

Я посмотрела на него в изумлении. Я все эти дни старалась не упоминать о Мелине, а тут он сам о ней заговорил.

— Так себе.

— Он был ее любовником. Он знал, что она женщина со странностями, но все равно закрутил с ней, из одного тщеславия. Из тщеславия он причинит боль кому угодно и не будет чувствовать за собой никакой вины. Он убежден, что может всех осчастливить, и верит, что за это все ему простится. Каждое воскресенье ходит к мессе. Заботится о детях. Внимателен к матери. Но он постоянно ей изменяет. Он лицемер. Я его ненавижу.

Я не знала, что сказать. У нас в квартале происходили страшные вещи, отцы дрались с сыновьями, например Рино с Фернандо. Но от злобы, заключенной в этих нескольких прекрасно выстроенных фразах, мне стало не по себе. Нино ненавидел отца всей душой, вот почему он так много говорил о Карамазовых. Но главное было не в этом. Судя по тому, что я видела своими глазами и слышала своими ушами, в Донато Сарраторе не было ничего отталкивающего, и это меня смущало. О таком отце, как он, любая девочка, любой мальчик может только мечтать — не зря Мариза его обожала. Даже если допустить, что он и вправду был таким любвеобильным, я не видела в этом никакого греха. Моя мать в порыве ярости тоже говорила отцу: «Кто знает, сколько у тебя баб!» Обличительный тон Нино произвел на меня ужасное впечатление.

— Они с Мелиной поддались страсти, — пробормотала я. — Как Дидона с Энеем… Конечно, это причиняет боль другим, но ведь это любовь!

— Он поклялся в верности моей матери перед Богом! — внезапно во весь голос воскликнул он. — Он предал и ее, и Бога! — Нино разгорячился, его прекрасные глаза засверкали, и я даже испугалась, что сейчас он набросится на меня с кулаками. — Даже ты меня не понимаешь! — бросил он и широкими шагами пошел прочь.

Я догнала его. Сердце у меня колотилось.

— Я понимаю тебя, — выговорила я и осторожно взяла его за руку.

До этого мы ни разу не касались друг друга, даже случайно, и сейчас я отдернула руку, словно обжегшись. Он наклонился и легонько поцеловал меня в губы.

— Я завтра уезжаю, — сказал он.

— Но тринадцатое послезавтра.

Он не ответил. Мы поднялись в Барано, по дороге разговаривая о книгах, потом пошли в Порто за Маризой. Я все еще ощущала на своих губах привкус его поцелуя.

33

Я беззвучно проплакала на кухне всю ночь. Заснула только на рассвете. Меня разбудила Нелла и с упреком сообщила, что Нино, чтобы не тревожить меня, завтракал на террасе. Он уехал.

Я начала торопливо одеваться. Она заметила, что я сама не своя. «Беги! — разрешила она. — Может, еще успеешь». Я бросилась в Порто в надежде застать паром, но, конечно, опоздала.

Наступили тяжелые дни. Наводя порядок в комнате, я нашла принадлежавшую Нино голубую картонную закладку и спрятала ее среди своих вещей. По вечерам, на кухне, лежа в постели, я принюхивалась к ней, целовала ее, касалась кончиком языка и плакала. Меня терзала безответная любовь, а слезы ее подпитывали.

Затем в двухнедельный отпуск приехал Донато Сарраторе. Он огорчался, что сын его не дождался, но радовался, что тот отправился с друзьями в Авеллинезе учиться. «Такой серьезный парень, — говорил он мне. — Совсем как ты! Я горжусь им, как, наверное, твой отец гордится тобой».

Приезд этого внушающего доверие человека утешил меня. Он захотел познакомиться с новыми друзьями Маризы и как-то вечером пригласил их на пляж на костер. Он сам собрал дрова и просидел с нами допоздна. Парень Маризы — дело у них уже, похоже, шло к помолвке — бренчал на гитаре, а Донато пел: у него был прекрасный голос. Поздно ночью он сам взял гитару: он отлично играл танцевальные мелодии. Некоторые поднялись танцевать, Мариза — первая.

Я смотрела на этого человека и думала о том, что у них с сыном нет ни одной общей черты. Нино — высокий, с нежным лицом, черными как смоль волосами, спадающими на лоб, чувственными губами. Донато — среднего роста, с резкими чертами лица, залысинами, узкими, в ниточку, губами. Нино всегда смотрел грозно, как бы проникая взглядом сквозь вещи и людей, но при этом в его глазах как будто таился страх; Донато глядел на мир открыто, словно показывая, как он всех любит, и всем всегда улыбался. Нино, как и Лилу, что-то словно точило изнутри; оба они обладали каким-то особенным даром — или проклятием? — вечно испытывать недовольство, никому не доверять и бояться происходящего, тогда как Донато любил жизнь во всех ее проявлениях и каждую прожитую секунду воспринимал как абсолютное счастье.

С того вечера отец Нино стал для меня надежной опорой посреди мрака, сгустившегося в моей душе после поспешного отъезда его сына, удостоившего меня одним-единственным намеком на поцелуй, — мрака, который, как я с удивлением осознала, существовал в ней и до того, потому что Лила не отвечала на мои письма. «Лила и Нино знакомы, — думала я, — но близко никогда не общались. И все-таки, как я теперь вижу, они очень похожи: им никто и ничего не нужно, они всегда знают, что хорошо, а что плохо. А что, если они ошибаются? Что такого ужасного в Марчелло Соларе? Тем более — в Донато Сарраторе?» Я не понимала. Я любила и Лилу, и Нино, мне их не хватало, хоть и по-разному, но я испытывала благодарность к Донато, которого ненавидел собственный сын и который уделял нам, детям, столько внимания, а той ночью на пляже Маронти подарил много спокойной радости. Я даже порадовалась тому, что никого из них — ни Нино, ни Лилы — нет на острове.

Я снова начала читать, написала Лиле последнее письмо, в котором сказала, что, раз она мне не отвечает, больше я ей писать не буду. Я все сильнее привязывалась к семье Сарраторе, чувствовала себя сестрой Маризы, Пинуччо и маленького Чиро, который полюбил меня и только со мной не капризничал; мы с ним вдвоем ходили собирать ракушки. Неприязнь ко мне Лидии окончательно сменилась симпатией и любовью. Она часто хвалила меня за усердие, с каким я выполняла любую работу: накрывала на стол, убирала комнаты, мыла посуду, присматривала за ребенком, читала. Однажды утром она дала мне примерить свой сарафан, который стал ей тесноват. Нелле и Донато, которых мы позвали посмотреть, как он на мне сидит, очень понравилось, и Лидия подарила сарафан мне. Иногда мне казалось, что она относится ко мне лучше, чем к Маризе. «Она ленивая и своенравная, — жаловалась она на дочь. — Наверное, я мало ею занималась. И учиться не хочет, не то что ты!» «Ты такая же рассудительная, как Нино, — сказала она как-то, — только ты всегда приветливая, а он такой раздражительный». Услышав это, Донато выпрямился и принялся расхваливать старшего сына. «Нино — золотой парень», — сказал он и посмотрел на меня, как бы ища поддержки; я охотно закивала.

После долгого купания Донато ложился обсохнуть на полотенце рядом со мной и брал газету «Рим» — единственное, что он читал. Меня поражало, что человек, который пишет стихи и даже издал поэтический сборник, не читает книг. Он ни одной не привез с собой и никогда не интересовался моими. Иногда он зачитывал мне вслух выдержки из статей, обращая мое внимание на отдельные факты, которые жутко разозлили бы Паскуале и, например, профессора Галиани. Но я молчала — не хотелось спорить с этим вежливым человеком, который так хорошо ко мне относился. Однажды он прочел мне статью целиком, от начала до конца, через каждые две строчки оборачиваясь к Лидии с улыбкой, на которую та неизменно отвечала улыбкой. Дочитав, он спросил меня:

— Тебе понравилось?

Статья была о поездах — о том, какие они быстрые и как благодаря им изменилась скорость передвижения по сравнению с прежними временами, когда люди ездили на телеге или ходили по деревенским тропинкам пешком. Статья была написана в возвышенном стиле, и читал он ее с чувством.

— Да, очень, — ответила я.

— А кто ее автор? Ну-ка посмотри!

Он протянул мне газету, и я с волнением прочитала:

— «Донато Сарраторе».

Лидия рассмеялась, он тоже. Они оставили меня на пляже присмотреть за Чиро и, на ходу перешептываясь, пошли окунуться. Я смотрела на них и думала: «Бедная Мелина!» — но не испытывала ни малейшей враждебности к Сарраторе. Я допускала, что Нино прав и между Донато и Мелиной действительно что-то было, я допускала даже, что Сарраторе изменял Лидии, — теперь, когда я лучше его узнала, мне было легче в это поверить, — но ведь жена его ни в чем не обвиняла, хоть и вынудила уехать из нашего квартала. Но и Мелину я тоже понимала. Она влюбилась в этого необычного человека — железнодорожника, но при этом поэта и журналиста, — но ее хрупкий ум не выдержал столкновения с жестокой реальностью, в которой нет его. Мне нравились мои собственные мысли. В те дни я радовалась всему: своей любви к Нино, своей тоске по нему, чувствам, которые испытывала, возможности читать, думать и размышлять в одиночку.

34

В конце августа, когда этот необыкновенный период моей жизни близился к завершению, в один и тот же день внезапно произошли два важных события. Было 25 августа, я точно запомнила дату, потому что это был мой день рождения. Я встала, приготовила завтрак, а когда все сели за стол, объявила: «Сегодня мне исполняется пятнадцать лет». Еще не договорив, я вспомнила, что Лиле пятнадцать исполнилось одиннадцатого августа, но я так увлеклась своими новыми переживаниями, что забыла об этом. По традиции мы отмечали только именины и не считали день рождения праздником, но Сарраторе и Нелла настояли, что надо устроить вечеринку. Я обрадовалась. Они пошли собираться на пляж, а я стала убирать со стола, и тут явился почтальон.

Я выглянула в окно. Почтальон сказал, что у него письмо для Греко. Я с колотящимся сердцем побежала вниз. Родители не могли мне написать. Значит, письмо от Лилы? Или от Нино? Письмо было от Лилы. Я надорвала конверт, и из него выпало пять листков, заполненных убористыми строчками. Я с жадностью читала написанное, но почти ничего не понимала. Сегодня это может показаться странным, но дело обстояло именно так: я не сразу смогла вникнуть в содержание письма, потому что слышала голос Лилы. С первых строк мне вспомнилась «Голубая фея» — единственный ее текст, который я читала раньше, не считая сочинений в начальной школе, но только теперь я сообразила, что именно мне тогда так в нем понравилось. Письмо, как когда-то «Голубая фея», поразило меня тем, что за написанными словами звучал голос Лилы. В отличие от меня, в отличие от Донато Сарраторе с его статьями и стихами, в отличие от многих писателей, книги которых я читала, она не просто выстраивала грамматически безупречные фразы. Главное, что в ее тексте не было ни следа неестественной вычурности, свойственной письменной речи. Я читала и в то же время видела Лилу и слышала ее. Интонации этого голоса, скрытого в строчках, потрясли меня больше, чем наши разговоры с глазу на глаз: они были очищены от заминок, неизбежно возникающих в устной речи, в них ощущалась какая-то живая упорядоченность, достойная, как мне казалось, мыслей, которым посчастливилось родиться в голове Зевса, а не Греко и Черулло. Мне было стыдно за свои ребяческие письма, за их излишнюю восторженность, за глупость, за наигранную радость и боль. Что подумала обо мне Лила? Я с презрительной обидой вспомнила словесника Джераче, поставившего мне девять по итальянскому — зачем он ввел меня в заблуждение? Из-за этого письма я впервые — в свой пятнадцатый день рождения — почувствовала себя мошенницей. Школа подпитывала мои иллюзии, доказательством чему служило письмо Лилы.

Затем я понемногу вникла и в его содержание. Лила поздравляла меня с днем рождения. Она была рада, что я весело греюсь на солнце, что поладила с Сарраторе и полюбила Нино, что мне так нравятся Искья и пляж Маронти. Она потому и не писала — не хотела портить мне каникулы своими неприятными рассказами. Но теперь она поняла, что пора прервать молчание. Сразу после моего отъезда Марчелло Солара стал с разрешения Фернандо каждый вечер являться к ним на ужин. Он приходил в полдевятого и оставался до половины одиннадцатого. Всегда что-нибудь с собой приносил: пирожные, шоколадные конфеты, сахар, кофе. Она ни к чему не притрагивалась и не разговаривала с ним; он так же молча смотрел на нее. После недели мучений, убедившись, что Лила полностью его игнорирует, он решил ее поразить: заявился утром в сопровождении потного толстяка, который втащил в столовую огромную картонную коробку. Из коробки извлекли предмет, о котором слышал каждый из нас, но которого не было почти ни у кого в квартале, — телевизор. Он представлял собой ящик с экраном, на котором можно было видеть изображения в точности, как в кино, только без всякого проектора, поэтому было непонятно, откуда они там берутся. Внутри ящика располагалась таинственная катодная трубка. Телевизор несколько дней не работал — как уверял все тот же потный толстяк, как раз из-за проблем с этой самой трубкой. Но потом все наладилось, и теперь полквартала, включая моих мать, отца и братьев, ходили к Черулло смотреть на это чудо. Рино — тот телевизор не смотрел. Он окончательно поправился, но с Марчелло больше не разговаривал. Когда тот приходил, Рино разражался потоком брани по поводу телевидения, после чего, даже не притронувшись к еде, отправлялся спать или до глубокой ночи слоняться по улицам в компании с Паскуале и Антонио. Лила не скрывала, что ей, напротив, нравится смотреть телевизор. Особенно она радовалась, когда у них появлялась Мелина, которая садилась перед экраном и сидела молча, целиком сосредоточившись на передаче. В этот час в доме наступал покой. В остальное время Лила со всех сторон окружена злобой. Брат не может ей простить, что она его бросила, и теперь он должен один ишачить на отца, пока она живет в предвкушении замужества, благодаря которому превратится в настоящую синьору. Фернандо и Нунция негодовали, что она груба с Соларой и только что в лицо ему не плюет. Наконец, ее донимал Марчелло: она ясно сказала ему, что никогда не примет его предложение, но он все больше вживался в роль жениха, чуть ли не хозяина. Похоже, его перестало устраивать немое благоговение, и он все чаще предпринимал попытки ее поцеловать и с подозрительностью расспрашивал, как и где она провела день и с кем виделась. Может, у нее есть другой? Может, кто-нибудь случайно задел ее рукой? Поначалу она просто ничего не отвечала, но потом, что гораздо хуже, принялась над ним издеваться, рассказывая, как целовалась и обнималась с несуществующими парнями. Однажды вечером, наклонившись к ней, он прошептал ей на ухо: «Помнишь, как ты угрожала мне сапожным ножиком? Запомни: если я узнаю, что тебе нравится другой, я угрожать не буду. Убью тебя — и все». Она не представляла, как ей от него отделаться, и на всякий случай продолжала с ним воевать. Но ей было страшно. На последних страницах она писала, что у нее такое ощущение, словно вокруг нее сконцентрировалось все зло нашего квартала. Еще она писала, что зло и добро, перемешиваясь, взаимно усиливаются, но я не очень поняла, что она имеет в виду. Марчелло, добавляла она, сам по себе не так уж плох, только он добро принимает за зло, а зло — за добро, и в этой жуткой мешанине очень трудно разобраться. Несколько дней назад случилось одно происшествие, которое не на шутку ее напугало. Марчелло распрощался и ушел, телевизор был выключен. Рино болтался на улице, родители собирались ложиться спать. В общем, Лила была на кухне одна — мыла посуду. За день она очень устала, еле на ногах стояла. И тут вдруг раздался грохот. Она обернулась и увидела, что большая медная кастрюля разорвалась изнутри. Сама, ни с того ни с сего. Она, как обычно, висела на гвозде — да и продолжала на нем висеть, но посередине образовалась большая дыра, края которой свернулись в спираль, а сама кастрюля искривилась, утратив прежнюю форму. На звук прибежала мать, уже в ночной рубашке, и обругала Лилу за кастрюлю, уверенная, что она ее уронила. Но даже если бы кастрюля и правда сорвалась с гвоздя, она не могла бы так скособочиться. «Подобные вещи, — заключала Лила, — пугают меня больше всего. Гораздо больше Марчелло да и всех остальных. Я чувствую, что должна найти решение, иначе все рухнет, все без исключения, сначала одно, потом другое». Прощаясь, она еще раз поздравляла меня с днем рождения и желала навсегда остаться на Искье с доброй синьорой Неллой и больше никогда не возвращаться в наш квартал, хотя тут же признавалась, что ждет не дождется, когда я приеду, потому что ей позарез нужна моя помощь.

35

Письмо Лилы очень меня взволновало. Как обычно, оказалось, что ее мир гораздо значительнее моего. Все, о чем я писала ей в июле и в августе, предстало передо мной во всей своей банальности, и мне хотелось одного — поскорее об этом забыть. Я не пошла на море, чтобы сразу ответить ей серьезным, основательным письмом, написанным таким же языком, как у нее, — правильным, но в то же время разговорным. Если предыдущие письма не требовали от меня никакого напряжения — я строчила страницу за страницей, ничего не исправляя, — то над этим письмом я намучилась: писала, зачеркивала, снова писала, но все равно у меня плохо получалось передать ненависть Нино к отцу и роль Мелины в возникновении этого ужасного чувства, все тонкости моих взаимоотношений с семейством Сарраторе и свое беспокойство за нее, Лилу. Донато, которого я знала как выдающуюся личность, под моим пером выглядел самым заурядным человеком, ничем не примечательным мужем и отцом, а уж по поводу истории с Марчелло мне и вовсе сказать было нечего — разве что пролепетать какую-нибудь глупую банальность. Под конец у меня вообще сложилось четкое впечатление, что искренне в моем письме звучало только сожаление о том, что у нее дома есть телевизор, а у меня его нет.

В общем, напрасно я лишила себя купания, солнца и удовольствия побыть с Чиро, Пино, Клелией, Лидией, Маризой и Донато. К счастью, через некоторое время на террасу пришла Нелла, решив составить мне компанию; с собой она принесла холодного оршада. Сарраторе вернулись с пляжа, сокрушаясь, что меня не было с ними, и мы начали готовиться к празднику. Лидия захотела испечь торт с заварным кремом. Нелла открыла бутылку вермута. Донато затянул неаполитанские песни. Мариза подарила мне плетеного морского конька, которого накануне вечером купила себе в Порто.

Я немного успокоилась, но рассказанное Лилой все не шло у меня из головы: она в беде, а я веселюсь и наслаждаюсь жизнью. Не без драматизма я объявила, что получила письмо от подруги, что ей нужна моя помощь, а потому должна вернуться домой раньше, чем планировала. «Самое позднее — послезавтра», — сказала я, сама не слишком веря в серьезность своих намерений. Если честно, я сказала это только ради того, чтобы услышать, как заохает Нелла, Лидия заявит, что Чиро очень расстроится, Мариза огорчится, а Донато Сарраторе в отчаянии воскликнет: «Как же мы без тебя?» Так и произошло; я растрогалась, и праздник стал для меня еще приятней.

Потом Пино и Чиро начали клевать носом, и Лидия с Донато пошли их укладывать. Мариза помогла мне вымыть посуду; Нелла предложила утром приготовить завтрак, чтобы я поспала подольше. Я отказалась: это была моя обязанность. Все разошлись, и я осталась одна. Я, как обычно, постелила себе в углу, проверила, нет ли тараканов и комаров. Мой взгляд упал на медные кастрюли.

Я до сих пор находилась под впечатлением от письма Лилы и смотрела на кастрюли с нарастающей тревогой. Лила любила, чтобы кастрюли блестели как новенькие, и всегда старательно их начищала. Не случайно в своем рассказе она поместила струйку крови, под ударом ножа брызнувшую из шеи дона Акилле, именно на кастрюлю. Сейчас кастрюля воплощала для нее ощущение угрозы и тревоги перед необходимостью трудного выбора, она была знаком того, что ей придется переломить себя, кардинально изменить свою форму. Вот интересно, а пришли бы мне подобные мысли в голову, не будь письма от Лилы? И вообще, обладаю ли я способностью вдохнуть в мертвую вещь жизнь и связать ее со своей жизнью? Я выключила свет, разделась и легла в постель с письмом Лилы и голубой закладкой Нино — двумя своими самыми ценными, как мне тогда казалось, сокровищами.

Через окно лился белый свет луны. Я поцеловала закладку, как делала каждый вечер, и попробовала при тусклом лунном свете перечитать письмо от подруги. Блестели кастрюли, поскрипывал стол, тяжело нависал потолок, со всех сторон на стены давил ночной воздух и шум моря. Мне снова подумалось, что я бездарная и никогда не смогу писать, как Лила: она умеет рисовать словами, а я — нет, у меня как будто глаза затянуты пеленой. Конечно, я радовалась, что она обходится без всякой школы и без книг из библиотеки, но эта радость заставляла меня чувствовать себя виноватой и несчастной.

Затем послышались шаги. Я увидела на стене кухни тень Сарраторе. Он пришел босой, в своей голубой пижаме. Я накрылась простыней. Он подошел к крану, налил стакан воды, выпил. Постоял несколько секунд у раковины, поставил стакан и подошел к моей постели. Присел сбоку и опустил локти на край простыни.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказал он.

— Не сплю.

— Забудь о подруге.

— Ей сейчас плохо. Я ей нужна.

— Ты нужна мне, — сказал он, наклонился и поцеловал меня в губы совсем не так целомудренно, как его сын, языком приоткрыв мне рот.

Я не смела пошевелиться.

Продолжая настойчиво и страстно целовать меня, он откинул простыню, нашел рукой мою грудь и начал ласкать ее под рубашкой. Потом его рука спустилась вниз, и он резко надавил двумя пальцами мне между ног поверх трусов. Я не издала ни звука и не шелохнулась. Меня обуяли одновременно ужас, отвращение и удовольствие, которое я, несмотря ни на что, испытала. Его усы кололи мне верхнюю губу, язык был шершавым. Он медленно оторвался от моего рта и убрал руку.

— Завтра вечером мы с тобой прогуляемся по пляжу, — охрипшим голосом сказал он. — Вдвоем — только ты и я. Я очень тебя люблю и знаю, что ты тоже меня любишь. Правда?

Я промолчала. Он снова коснулся губами моих губ, пробормотал: «Спокойной ночи», поднялся и вышел из кухни. Я еще долго лежала замерев и стараясь забыть ощущения от его ласк. Может, Нино хотел меня предупредить? Догадывался, что произойдет? Я чувствовала бесконечную ненависть к Донато Сарраторе и омерзение к себе, к своему телу, оказавшемуся способным испытывать подобное удовольствие. Сегодня это может показаться невероятным, но, насколько я помню, до того вечера я понятия не имела, что такие удовольствия существуют, и это меня потрясло. Я пролежала в одной и той же позе несколько часов, но с первыми лучами солнца вскочила, сложила вещи, разобрала постель, написала Нелле пару слов благодарности и ушла.

Остров был погружен в тишину, на море стоял штиль, только запахи ощущались сильнее обычного. На деньги, выданные мне матерью месяц с лишним назад, я купила билет на ближайший паром. Как только он отошел от берега и остров, подсвеченный нежными красками раннего утра, растаял вдали, я вспомнила о Лиле и подумала, что теперь мне наконец есть что ей рассказать: вряд ли с ней случилось что-нибудь столь же невероятное. Но следом за этой мыслью пришла другая, и я поняла, что презрение к Сарраторе и отвращение к себе не дадут мне и рта раскрыть. На самом деле я и сейчас с трудом подбираю слова, чтобы впервые в жизни описать, чем внезапно закончились мои каникулы.

36

Неаполь встретил меня вонью и изнурительной жарой. Мать, ни слова не сказав о том, как я изменилась, — никаких прыщей, кожа шоколадная от загара, — набросилась на меня с руганью за то, что я вернулась раньше намеченного.

— Что ты там натворила? — бушевала она. — Плохо себя вела? Подруга учительницы тебя выгнала?

Реакция отца была прямо противоположной: он блеснул глазами и раз сто повторил: «Мадонна! Какая красавица у меня дочь!» Братья презрительно скривились: «Ты прямо как негр».

Я посмотрелась в зеркало и сама себя не узнала: солнце снова сделало меня яркой блондинкой; лицо, руки, ноги будто окрасились в цвет темного золота. На Искье, среди загорелой толпы, преображение казалось мне естественным, но здесь, в нашем квартале вылинявших улиц и болезненно бледных лиц, моя яркость воспринималась как ненормальная. Соседи, здания, запруженное транспортом пыльное шоссе напоминали плохо пропечатанную газетную фотографию.

Первым делом я побежала искать Лилу. Покричала ей со двора, она высунулась в окно, увидела меня и сразу спустилась. Мы обнялись и поцеловались. Она наговорила мне комплиментов, чем очень меня удивила: раньше она никогда не давала воли таким бурным чувствам. Она была вроде бы прежней, но в то же время другой. За прошедший месяц с небольшим она заметно повзрослела — не девочка, а молодая женщина лет восемнадцати. Старое платье было ей коротко и узко, как будто она за несколько минут прямо в нем и выросла, и тесно обтягивало стройную высокую фигуру с прямыми плечами. Очень бледное лицо на хрупкой шее поразило меня красотой и изяществом.

Ее нервозность бросалась в глаза. Она то и дело озиралась по сторонам, не объясняя почему. Сказала только: «Сходи со мной» — и попросила проводить ее в колбасную лавку Стефано. Взяла меня под руку и добавила: «Мне кроме тебя и поговорить не с кем. Хорошо, что ты вернулась! Я уж боялась, что до сентября тебя не увижу».

Мы еще никогда не ходили, так тесно прижавшись друг к другу и сцепив руки, и никогда не чувствовали себя настолько счастливыми оттого, что мы снова вместе. Лила рассказала мне, что дела идут с каждым днем все хуже. Как раз накануне вечером Марчелло явился к ним с кучей сладостей и шампанским и подарил ей кольцо с бриллиантами. Она приняла его, даже примерила, чтобы не злить родителей, но, когда он уходил, на пороге вернула ему кольцо и наговорила грубостей. Марчелло сначала пытался ее уговаривать, потом перешел к угрозам, как в последнее время делал все чаще, а под конец разрыдался. Фернандо и Нунция заметили, что что-то не так. Матери Лилы Марчелло очень нравился, она привыкла к тому, что он каждый вечер приносит какие-нибудь лакомства, и гордилась тем, что у них теперь есть телевизор; ну, а отец возомнил, что благодаря родству с Солара жизнь у них наладится, а все неприятности останутся в прошлом. Поэтому, едва за Марчелло закрылась дверь, они упорнее, чем обычно, принялись допытываться, что случилось. Но тут вмешался Рино, прежде молчавший; он бросился защищать сестру, крича, что ей не нужен такой благодетель, как Марчелло, и она имеет полное право ему отказать, а если они вздумают насильно выдать ее замуж, он лично подожжет дом, мастерскую, себя самого и всю семью. У отца с сыном дошло до потасовки, Нунция кинулась их разнимать, и они перебудили всех соседей. Рино ушел спать, трясясь от переполнявшего его гнева, рухнул в постель, но через час его настиг очередной приступ лунатизма. Его нашли на кухне: он одну за другой зажигал спички и бросал их рядом с газовым баллоном, наблюдая, как скоро они погаснут. Испуганная Нунция разбудила Лилу: «Рино и правда хочет всех нас заживо сжечь!» Лила побежала на кухню и успокоила мать: Рино спал, но даже во сне больше всего заботился, чтобы не случилось утечки газа. Лила отвела его назад и уложила в постель.

— Я так больше не могу, — подвела итог она. — Ты себе не представляешь, чего я натерпелась. С этим надо что-то делать.

Она прижалась ко мне, словно надеялась, что я придам ей сил.

— Хорошо тебе, — сказала она. — У тебя все в порядке. Помоги мне.

Я ответила, что она во всем может рассчитывать на меня: кажется, ее это ободрило. Она сжала мне руку и прошептала:

— Вон, посмотри.

Вдали едва посверкивало какое-то красное пятнышко.

— Что это?

— Не видишь?

Я пригляделась, но так и не поняла, что это такое.

— Это новая машина Стефано.

Автомобиль был припаркован у колбасной лавки: она расширилась, входов теперь стало два, и возле каждого толпился народ. Стоя в очереди, покупатели любовались роскошным автомобилем с откидным верхом — этим символом богатства и власти; в квартале еще никогда не видели ничего похожего. Машина большого человека — не то что «миллеченто» Солара.

Мы остановились на тенистой стороне. Лила внимательно смотрела на дорогу, будто ждала нападения. На пороге лавки появился Стефано в перепачканном рабочем халате: несмотря на непропорционально крупную лобастую голову, он вовсе не производил впечатления урода. Завидев меня, он перешел дорогу, приветливо поздоровался и сказал:

— Отлично выглядишь! Прямо кинозвезда!

Он тоже выглядел хорошо — такой же загорелый, как и я, — и мне подумалось, что во всем нашем квартале только мы двое не похожи на хронических больных.

— Какой ты черный, — сказала я.

— У меня была неделя отпуска.

— Где отдыхал?

— На Искье.

— И я была на Искье.

— Я знаю. Лина мне говорила. Я тебя искал, но так и не нашел.

Я указала на машину:

— Какая красивая!

На лице Стефано появилось выражение сдержанного удовольствия. Потом он весело посмотрел на Лилу и, кивнув на нее, обратился ко мне:

— Вот, купил для твоей подруги. А она не верит.

Я перевела взгляд на Лилу — та стояла насупившись. Стефано повернулся к ней и с непонятной мне иронией спросил:

— Ну вот, Ленучча вернулась — что теперь?

Лила, как мне показалось, сердито ответила:

— Ладно. Но помни: ты пригласил ее, а не меня. Я просто вас сопровождаю.

Он улыбнулся и вернулся в магазин.

— Что происходит? — спросила я в растерянности.

— Сама не знаю, — ответила она.

Теперь мне стало ясно: она во что-то впуталась, но сама не понимает во что. Ее лицо приобрело то же выражение, какое появлялось на нем во время сложных вычислений, только без демонстративного нахальства: она явно волновалась, как будто решила поставить над собой рискованный эксперимент с непредсказуемым результатом. «Все началось, — заговорила она, — с этого автомобиля». Стефано, сначала в шутку, а потом всерьез уверял, что купил машину ради нее — чтобы хоть раз открыть перед ней дверцу и посмотреть, как она в нее садится. «В такой машине должна ездить только ты», — твердил он. С самого дня покупки машины, то есть с конца июля, он постоянно приставал к ней с этой просьбой, но не настырно, а вежливо: предлагал прокатиться с ним и Альфонсо, или с ним и Пинуччей, или даже с ним и его матерью, но она упорно отказывалась. Наконец она ему пообещала: «Поеду с Ленуччей, когда она вернется с Искьи». И вот я вернулась.

— А он знает про Марчелло?

— Конечно, знает.

— И?

— Ему все равно.

— Лила, я боюсь.

— Вспомни, что мы в детстве вытворяли. Тоже боялись, но вытворяли. Я специально тебя ждала.

Стефано вернулся без халата: черные волосы, загорелое лицо, черные сверкающие глаза, белая рубашка, темные брюки. Он открыл машину, сел за руль и откинул верх. Я хотела забраться на заднее сиденье, но Лила меня не пустила и первая села назад. Пришлось мне, преодолевая неловкость, устроиться впереди, рядом со Стефано. Он тронул машину с места и покатил в сторону новых домов.

Ветер разогнал жару. Мне было хорошо: скорость пьянила, но от Карраччи исходила волна надежности и покоя. Меня не покидало ощущение, что Лила, в двух словах обрисовав мне ситуацию, на самом деле ничего не объяснила. Да, именно с этого спортивного автомобиля, купленного только для того, чтобы покатать ее, все и началось. Да, Стефано, зная о планах Марчелло Солары, дерзко нарушил неписаный закон. Да, я тоже сидела в машине, втянутая в эту историю в качестве прикрытия: чтобы остальные двое могли вести разговоры, не предназначенные для чужих ушей. Что за странная дружба между ними завязалась? Я догадывалась, что происходит что-то важное, но Лила не смогла — или не захотела? — поделиться со мной всем, что знала сама, и я плавала в тумане. Что она задумала? Она не может не понимать, какая разразится буря — посильнее той, что поднялась в классе, когда Лила бросалась в нас смоченными в чернилах бумажными шариками. Хотя… Лила всегда была готова нарушить равновесие только ради того, чтобы посмотреть, как его восстановить. Мы мчались по шоссе, ветер трепал нам волосы, довольный Стефано умело вел машину, а я сидела рядом, как будто была его девушкой. Из головы не шли его слова о том, что я похожа на кинозвезду. Интересно, я смогу ему понравиться больше, чем Лила? Тут я вспомнила про Марчелло Солару, и меня охватил ужас: тот вполне способен его застрелить. Один миг — и от этого красивого и уверенного в себе парня со всей его надежностью не останется ничего — как от той медной кастрюли, о которой мне писала Лила.

Мы сделали крюк, чтобы не проезжать мимо бара «Солара».

— Мне плевать, что нас увидит Марчелло, — сказал Стефано без малейшего бахвальства. — Но раз тебе не все равно, пожалуйста, объедем.

Мы миновали туннель и выехали на Морскую. Я напомнила Лиле, как мы с ней много лет назад шли этой дорогой и попали под ливень; она улыбнулась. Стефано заинтересовало, что это за история. Пока мы, смеясь и перебивая друг друга, в подробностях рассказывали ему, как это было, сами не заметили, как добрались до Гранили.

— Ну как вам? Быстро бегает?

— Очень быстро! — сказала я с восхищением.

Лила ничего не ответила. Она все смотрела вокруг, иногда трогая меня за плечо, чтобы показать обветшавшие дома и оборванцев, которых мы обгоняли, как будто пыталась внушить мне какую-то мысль, которую я должна была понять с полунамека. Потом она неожиданно серьезным тоном спросила Стефано:

— Ты и правда не такой?

Он поискал взглядом ее взгляд в зеркале заднего вида.

— Не такой, как кто?

— Сам знаешь.

Он не сразу ответил.

— Хочешь, чтобы я сказал тебе правду? — спросил он на диалекте.

— Да.

— Надеюсь, что не такой, а там как получится.

Тут я поняла, что Лила многое от меня утаила. Ее слова доказывали, что их со Стефано что-то связывает, что они и раньше вели между собой разговоры и обсуждали совсем не шуточные вещи. Что я пропустила, пока загорала на Искье? Я обернулась и посмотрела на Лилу: она казалась задумчивой. Неужели сказанное Стефано расстроило ее своей неопределенностью? Она щурилась от солнца; ветер плотно прижимал ткань платья к ее груди, подчеркивая линии.

— Здесь еще беднее, чем у нас, — сказала она и вдруг ни с того ни с сего засмеялась: — Не думай, что я забыла, как ты хотел проткнуть мне язык!

Стефано кивнул:

— То были другие времена.

— Трус — он всегда трус; ты же был в два раза больше меня!

Он смущенно улыбнулся, молча надавил на газ и свернул к порту. Поездка не заняла и получаса, а час спустя мы вернулись назад через Реттифило и площадь Гарибальди.

— У твоего брата что-то с головой, — сказал Стефано, когда мы въезжали в свой квартал. Он снова нашел взглядом глаза Лилы в зеркале заднего вида и спросил: — Ботинки в витрине — те самые, которые вы сшили?

— Откуда ты знаешь про ботинки?

— Рино только о них и говорит.

— И как тебе?

— Очень красивые.

Она прищурилась сильнее, почти совсем закрыв глаза.

— Тогда купи их, — сказала она вызывающе.

— Почем продаете?

— Спроси у отца.

Стефано решительно крутанул руль — меня аж прижало к окну, — и мы развернулись в сторону мастерской.

— Ты куда? — забеспокоилась Лила.

— Ботинки покупать.

37

Стефано остановился напротив мастерской, вышел, открыл мне дверцу, подал руку и помог выйти. За Лилой он ухаживать не стал: она выбралась из машины сама и чуть от нас отстала. Мы со Стефано подошли к витрине. Из-за окна на нас сердито, но с любопытством смотрели Рино и Фернандо.

Лила догнала нас, Стефано открыл дверь и пропустил меня вперед. Перед Лилой он дверь держать не стал и зашел в мастерскую. Вежливо поздоровался с отцом и сыном и попросил показать ботинки. Рино принес их. Стефано внимательно оглядел оба и похвалил:

— Легкие, но прочные. И фасон удачный. Что скажешь, Лену́?

— Очень красивые, — ответила я, окончательно сбитая с толку.

Он повернулся к Фернандо:

— Ваша дочь сказала, что вы все трое долго работали над ними и что планируете шить и другую обувь, женскую.

— Так и есть, — сказал Рино, с изумлением глядя на сестру.

— Ну да, — растерянно подтвердил Фернандо. — Но не сейчас.

— А нельзя ли взглянуть на какие-нибудь эскизы? У вас ведь есть эскизы?

Рино изменился в лице: испугался, что сестра откажется, но на всякий случай сказал:

— Покажи рисунки.

Лила продолжала его удивлять: без всяких возражений пошла в подсобку, принесла рисунки и протянула брату, который вручил их Стефано. Там были все ее модели, придуманные почти два года назад.

Стефано показал мне рисунок женских туфель на высоком каблуке.

— Ты бы такие купила?

— Конечно.

Он снова стал рассматривать рисунки. Затем сел на табуретку и снял правый ботинок.

— Какой это размер?

— Сорок третий, но подойдут и на сорок четвертый, — соврал Рино.

Лила, продолжая изумлять нас, взяла обувной рожок, опустилась перед Стефано на колени и помогла ему обуть ногу в новый ботинок. Затем сняла с него второй и повторила операцию.

Стефано, до того изображавший решительного делового человека, заметно волновался. Он подождал, пока Лила поднимется, и еще несколько секунд сидел, переводя дыхание. Потом встал и прошелся.

— Тесноваты, — сказал он.

Рино разочарованно нахмурился.

— Можем чуть растянуть на специальной машине, — неуверенно вмешался Фернандо.

Стефано посмотрел на меня и спросил:

— Как они на мне?

— Хорошо, — сказала я.

— Тогда я их беру.

Фернандо хранил невозмутимость, зато Рино сиял:

— Только смотри, Стэ́, это эксклюзивная модель «Черулло». Они недешевые.

Стефано по-дружески улыбнулся и сказал:

— Как ты думаешь, если бы это не была эксклюзивная модель «Черулло», стал бы я их брать? Когда будут готовы?

Рино, не скрывая радости, смотрел на отца.

— Подержим в машине дня три, — решил Фернандо. Он мог бы назвать срок и в десять, и в двадцать дней, и в месяц, лишь бы потянуть время и свыкнуться с новостью.

— Отлично. Определитесь пока с ценой, чтобы меня тоже устроила, а через три дня я за ними зайду.

Он у нас на глазах сложил рисунки и убрал их в карман. Затем пожал руку Фернандо и Рино и направился к двери.

— А рисунки? — холодно спросила Лила.

— Я верну их тебе через три дня, хорошо? — дружелюбно сказал Стефано и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Пропустил меня вперед и вышел следом.

Я уже сидела рядом с ним в машине, когда из мастерской выбежала Лила. Она была в бешенстве:

— Ты что, думаешь, мой отец идиот? И брат идиот?

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты вздумал перед нами паясничать, то не на тех напал.

— Ты меня обижаешь. Я не Марчелло Солара.

— А кто ты?

— Я коммерсант. Такой обуви, какую ты нарисовала, еще никто никогда не делал. Я не только про ботинки, я про все твои модели.

— И что теперь?

— А теперь дай мне подумать. Увидимся через три дня.

Лила смотрела на него не отрываясь, будто пыталась разгадать, что у него на уме, и не отходила от машины. Наконец она — у меня ни за что не хватило бы смелости сказать что-то в этом роде — произнесла:

— Ну смотри. Марчелло уже пытался меня купить. Но я не продаюсь.

Стефано уставился на нее долгим взглядом.

— Я не потрачу ни одной лиры, если не уверен, что она принесет мне сто.

Он завел машину, и мы уехали. У меня исчезли последние сомнения: прогулка на машине была нужна им, чтобы заключить своего рода сделку, ставшую итогом многих встреч и переговоров. Я тихо сказала по-итальянски:

— Стефано, пожалуйста, высади меня на углу. Если мать увидит меня с тобой в автомобиле, мне влетит.

38

За сентябрь жизнь Лилы решительно изменилась. Счастливой она не стала, но стала другой. Что до меня, то я вернулась с Искьи, влюбленная в Нино и оскверненная губами и руками его отца, в полной уверенности, что буду плакать день и ночь из-за того, что счастье у меня в душе мешается с ужасом. Но я ошибалась: приключения лета моментально потускнели, а воспоминания о наших встречах с Нино и даже отвращение к усам его отца отодвинулись куда-то в глубь сознания. Все затмили события, связанные с Лилой.

В следующие три дня после прогулки на машине с откидным верхом она под благовидным предлогом ходила в лавку Стефано и каждый раз брала с собой меня. Я соглашалась ее сопровождать, но с замиранием сердца: боялась столкнуться с Марчелло. В то же время я гордилась ролью конфидентки, сообщницы и советчицы; кроме того, мне льстило внимание Стефано. Мы оставались девчонками, хоть и казались себе коварными интриганками, свободными от предрассудков. Мы с нашей обычной страстью обсуждали Марчелло, Стефано и обувную затею и верили, что сумеем все уладить. «Так я ему и скажу!» — восклицала Лила, а я добавляла свои коррективы: «Нет, лучше скажи вот так». Потом они со Стефано уединились для беседы в правом углу прилавка; я пока болтала с Альфонсо, недовольная Пинучча обслуживала клиентов, а Мария сидела за кассой, неодобрительно поглядывая на старшего сына, который в последнее время мало интересовался работой и давал соседкам повод для пересудов.

Разумеется, мы импровизировали. Я старалась понять, что задумала Лила, и вести себя в соответствии с ее целями. Поначалу складывалось впечатление, что она просто хочет помочь отцу и брату немного заработать на продаже Стефано единственной пары ботинок «Черулло», но вскоре я начала догадываться, что с помощью молодого колбасника она прежде всего пытается избавиться от Марчелло Солары. Один раз я, набравшись смелости, спросила ее:

— Кто из них двоих нравится тебе больше?

Она пожала плечами:

— Марчелло мне никогда и не нравился. Отвратительный тип.

— А ты согласилась бы стать невестой Стефано ради того, чтобы выгнать из дома Марчелло?

Она секунду подумала и кивнула.

Итак, она поставила перед собой цель любым способом покончить с вторжением в ее жизнь Марчелло, и я была на ее стороне. Возникали и другие проблемы, но мы пока от них отмахивались, посвящая все силы решению главной. По крайней мере, мы в это верили. На самом деле реальные шаги предпринимал один Стефано.

Он был верен своему слову: через три дня пришел в мастерскую и купил ботинки, хотя они были ему малы. Фернандо и Рино после долгих колебаний назначили цену в двадцать пять тысяч лир, договорившись, что сбавят ее до десяти. Но Стефано не стал торговаться и выложил еще двадцать тысяч за рисунки Лилы — они, сказал он, так ему нравятся, что он закажет для них рамки.

— Рамки? — переспросил Рино.

— Да.

— Как для картин?

— Да.

— А ты сказал моей сестре, что покупаешь ее рисунки?

— Да.

Стефано на этом не остановился. Несколько дней спустя он снова заглянул в мастерскую и объявил отцу и сыну, что арендовал соседнее с ними помещение: «Если надумаете расширяться, оно в вашем распоряжении».

В доме Черулло долго обсуждали, что означает слово «расширяться», пока Лила, понимая, что до них не доходит, не объяснила:

— Он предлагает вам превратить мастерскую в предприятие по пошиву обуви «Черулло».

— А деньги? — осторожно спросил Рино.

— Он даст.

— Он сам тебе это сказал? — встрепенулся Фернандо, не веря собственным ушам. Нунция придвинулась ближе к мужу.

— Он сказал это вам двоим, — ответила Лила, кивая на отца и брата.

— А он знает, что обувь ручной работы дорого стоит?

— Вы ему это продемонстрировали.

— А если она не будет продаваться?

— Значит, вы напрасно трудились, а он потеряет деньги.

— И все?

— Все.

Несколько дней они пребывали в крайнем возбуждении. Внимание к Марчелло заметно ослабло: он приходил в половине девятого, а ужин еще даже не начинали готовить. Перед телевизором сидели только Мелина с Адой, а члены семейства Черулло шушукались в другой комнате.

Конечно, больше всех воодушевился Рино. К нему вернулись энергия и хорошее настроение; как прежде он дружил с Солара, так теперь сблизился со Стефано, Альфонсо, Пинуччей и даже синьорой Марией. Наконец Фернандо отбросил последние сомнения. Стефано пришел в мастерскую, и после недолгого обсуждения они договорились, что он берет на себя все расходы, а отец и сын Черулло запускают производство всех моделей, придуманных Лилой, включая ту, которую она сшила с помощью брата. Прибыль решили делить пополам. Стефано по одному вынимал из кармана рисунки и показывал Фернандо:

— Сделайте эти, эти и эти. Надеюсь, справитесь быстрее чем за два года, как с теми ботинками.

— Моя дочь еще ребенок, — начал смущенно оправдываться Фернандо, — да и Рино пока не дорос до мастера.

Стефано понимающе кивнул.

— Лину не привлекайте. Наймите помощников.

— А кто им будет платить?

— Я. Возьмите двоих или троих — на ваше усмотрение.

От мысли, что у него появятся подчиненные, Фернандо воодушевился и, к нескрываемой досаде сына, пустился в воспоминания. Он рассказал, как учился ремеслу у своего покойного отца, как был вынужден работать на машинах в Казории. Признался, что совершил ошибку, связав судьбу со слабой и ленивой Нунцией: вот если бы он женился на трудолюбивой Инес, которой увлекался в молодости, то давно открыл бы свое дело и переплюнул обувную фирму «Кампаниле»; как знать, может, сегодня его обувь показывали бы на выставке на Мостра д’Ольтремаре. Под конец он сообщил, что тоже придумал великолепный фасон ботинок, и, если бы Стефано не зациклился на чудачествах Лины, он бы хоть сейчас запустил их в производство: «Пошли бы нарасхват!» Стефано спокойно выслушал его, но еще раз подтвердил, что пока хочет видеть только качественное воплощение моделей Лилы. Рино забрал у него эскизы и с легкой насмешкой спросил:

— Куда же ты их собираешься повесить?

— Сюда.

Рино посмотрел на отца: тот хмуро молчал.

— А сестра-то согласна? — задал он еще один вопрос.

Стефано улыбнулся:

— Разве я стал бы что-то делать без согласия твоей сестры?

Он встал, крепко пожал руку Фернандо и направился к двери. Рино пошел его провожать, но вдруг остановился, охваченный беспокойством. Стефано уже собирался сесть в свою красную машину, когда Рино крикнул ему с порога:

— А марка? Марка будет называться «Черулло»?

Стефано, не оборачиваясь, махнул рукой:

— Черулло ее придумала, пусть и будет «Черулло».

39

В тот же вечер Рино, прежде чем уйти гулять с Паскуале и Антонио, спросил:

— Марче́, ты видел, какую машину купил Стефано?

Марчелло, одуревший от телевизора и тоски, даже не ответил.

Тогда Рино вытащил из кармана расческу, пригладил волосы и сказал весело:

— А ты знаешь, что он купил наши ботинки за сорок пять тысяч лир?

— Видать, у него денег куры не клюют, — буркнул Марчелло.

Мелина захохотала: не то над ним, не то над шуткой из телепередачи.

С того дня Рино взял за правило каждый вечер подкалывать Марчелло, и обстановка накалялась. К тому же, едва Солара, которого Нунция встречала с неизменным радушием, появлялся в доме, Лила говорила, что устала и идет спать. Однажды Марчелло, обращаясь к Нунции, недовольно заметил:

— Ваша дочь, как меня увидит, уходит спать. Что мне прикажете делать?

Видимо, он надеялся, что она его поддержит, а то и посоветует проявить настойчивость. Но Нунция промолчала, и тогда он сварливым голосом спросил:

— Ей что, нравится другой?

— Да нет.

— Я знаю, что она ходит в лавку Стефано.

— А куда же ей, мальчик мой, ходить за продуктами?

Марчелло опустил глаза.

— Ее видели в машине с колбасником.

— Они катались с Ленуччей: Стефано ухаживает за дочерью швейцара.

— Мне кажется, Ленучча — неподходящая компания для вашей дочери. Запретите ей с ней видеться.

Я — неподходящая компания? Лила не должна больше со мной видеться? Когда она рассказала мне об этой идее Марчелло, я окончательно перешла на сторону Стефано и принялась расхваливать его скромность, решительность и спокойный характер. «И он богатый», — привела я последний аргумент. Еще даже не договорив, я подумала, что наше представление о богатстве далеко отошло от детской мечты. Образ сундуков, доверху набитых золотыми монетами, которые наряженные в ливреи слуги тащат в наш замок, — это должно было случиться сразу после того, как мы напечатаем роман наподобие «Маленьких женщин», — с той поры заметно поблек. Пожалуй, мы еще верили, что деньги могут служить цементом, скрепляющим наше существование и не дающим изуродовать близких нам людей, но теперь все затмили конкретные действия, которые следовало предпринимать немедленно. Детская мечта о богатстве теперь сплелась с фантастическими обещаниями, заложенными в несколько эскизов обуви, какой никто никогда раньше не делал, но она же подразумевала недовольство и болезненное возбуждение Рино, желавшего тратить деньги без счета; телевизор, пирожные и кольцо от Марчелло, полагавшего, что любовь можно купить; наконец, славного Стефано, который торговал продуктами, ездил на красном автомобиле с откидным верхом, без колебаний выложил сорок пять тысяч лир, заказал рамки для детских рисунков, вознамерился, кроме сыра проволоне, продавать еще и ботинки и поверил, что сможет открыть в нашем квартале эпоху мира и процветания, — словом, воображаемое богатство отныне требовало конкретного подтверждения фактами, но было напрочь лишено ореола блеска и славы.

«Богатый», — повторила Лила, и мы засмеялись. Потом она добавила: «А еще он милый и добрый». Я согласилась с ней: последними двумя качествами Марчелло точно не обладал, что служило лишним доводом отдать предпочтение Стефано. Эти два простых слова нанесли последний удар по моим детским фантазиям. Замки, сундуки — все это не имело никакого отношения к нам с Лилой. Богатство, которое воплощал Стефано, приобрело образ молодого парня в запачканном рабочем халате — с его фигурой, запахом, приветливым голосом, — парня, которого мы знали всю жизнь, старшего сына дона Акилле.

Во мне шевельнулось сомнение.

— Но ведь он хотел проткнуть тебе язык!

— Мальчишкой… — ответила она, и в ее голосе прозвучали сладкие нотки, каких я никогда от нее не слышала; в этот миг я поняла, что дело зашло намного дальше, чем я подозревала.

Последующие дни внесли еще больше определенности. Я присутствовала при их разговорах со Стефано и видела, как он тает от ее слов. Я смирилась с их сближением, но не хотела оставаться в стороне. Как заядлые заговорщики, мы часами строили планы в надежде, что сумеем изменить окружающий мир, включая людей. В соседний с мастерской дом пришел рабочий и сломал разделявшую их стену. Мастерская стала гораздо просторнее, в ней появились три подмастерья, провинциалы из Мелито, все трое молчуны. В углу продолжали принимать в починку старую обувь, а на остальном пространстве Фернандо разместил скамьи и шкафы с инструментами и расставленными по размерам деревянными колодками. Этот тощий, вечно всем недовольный человек принялся с невероятным для него воодушевлением командовать, объясняя, кто что должен делать.

В тот самый день, когда мастерская заработала по-новому, пришел Стефано. В руках он держал пакет в оберточной бумаге. Все, в том числе Фернандо, вскочили на ноги, как будто к ним явилась инспекция. Стефано развернул пакет: в нем оказалось несколько небольших рисунков одинакового размера в деревянных рамках — помещенных, как ценные реликвии, под стекло. Это были эскизы Лилы. Стефано спросил у Фернандо разрешения развесить их по стенам. Фернандо в ответ буркнул что-то нечленораздельное, и Стефано обратился к Рино и подмастерьям за помощью. Они вбили гвозди и развесили рисунки, после чего Стефано дал им немного денег и велел пойти выпить кофе. Оставшись наедине с сапожником и его сыном, он тихо сказал, что хочет жениться на Лине.

Повисла мучительная тишина. Рино ограничился улыбкой, как будто заранее знал, о чем собирается говорить Стефано. После долгого молчания Фернандо наконец проговорил:

— Стефано, Лина — невеста Марчелло Солары.

— Только она об этом не знает.

— Что ты имеешь в виду?

— Он правду говорит, — вмешался повеселевший Рино. — Это вы с мамой привечаете этого засранца, а Лина терпеть его не может. И никогда не могла.

Фернандо бросил на сына злобный взгляд.

— Мы уже начали работу, — обведя рукой помещение, вежливо сказал колбасник, — так что не будем ссориться. Я прошу вас об одном, дон Ферна́: позвольте дочери самостоятельно принять решение. Если она выберет Марчелло Солару, значит, так тому и быть. Я слишком люблю ее и готов уступить другому, если она будет с ним счастлива. Наши с вами дела от этого не пострадают. Но если она предпочтет меня, то придется вам с этим смириться.

— Ты мне угрожаешь, — не то вопросительно, не утвердительно произнес Фернандо.

— Вовсе нет. Я хочу, чтобы вы поступили так, как будет лучше для вашей дочери.

— Я сам знаю, что для нее лучше.

— Никто не знает этого лучше ее.

Стефано поднялся, открыл дверь и окликнул меня по имени: мы с Лилой ждали снаружи.

Мы вошли. Я испытала приятное чувство: мы обе — в центре внимания, и сейчас последует развязка. Помню свое тогдашнее волнение. Стефано повернулся к Лиле и торжественно сказал:

— При твоем отце заявляю: я люблю тебя больше жизни. Ты выйдешь за меня замуж?

Лила серьезно ответила:

— Да.

Фернандо беззвучно ловил ртом воздух. Через минуту он с той же обреченностью, с какой когда-то говорил с доном Акилле, пробормотал:

— Мы наносим оскорбление не только Марчелло, но и всему семейству Солара. Кто же сообщит бедняге эту новость?

— Я, — сказала Лила.

40

Ровно через два дня — семья еще не садилась за стол и телевизор еще не работал — Лила при всех (дома не было только Рино) обратилась к Марчелло:

— Сходим за мороженым?

Марчелло не поверил своим ушам:

— За мороженым? Перед ужином? Мы с тобой? — Он повернулся к Нунции: — Синьора, вы с нами?

Нунция включила телевизор:

— Нет, спасибо, Марче́. Только не задерживайтесь: туда и обратно. Минут через десять возвращайтесь.

— Хорошо, — пообещал он, сияя от счастья. — Спасибо.

Он повторил свое «спасибо» раза четыре, не меньше. Ему казалось, что момент, которого он так долго ждал, наконец настал. И что Лила сейчас скажет ему «да».

Но как только они вышли из дома, она приблизилась к нему и, глядя прямо в глаза, злым холодным голосом, чеканя каждое слово, как умела с детства, произнесла:

— Я никогда не говорила, что люблю тебя.

— Знаю. Но теперь полюбила?

— Нет.

Марчелло, высокий двадцатитрехлетний здоровяк, прислонился к фонарному столбу: она только что разбила ему сердце.

— Правда?

— Да. Я люблю другого.

— Кого?

— Стефано.

— Я знал, но не хотел верить.

— Придется поверить.

— Я убью вас обоих.

— Меня можешь прямо сейчас.

Марчелло отлепился от столба, издал хриплый рык, сжал правую руку в кулак и укусил ее до крови.

— Я слишком люблю тебя — я не могу тебя убить.

— Так попроси брата. Или отца. Или дружка — может, они сумеют? Только предупреди, чтобы первой убили меня. Потому что, если вы, пока я жива, тронете кого-нибудь хоть одним пальцем, я сама вас поубиваю. И начну с тебя.

Марчелло продолжал остервенело вгрызаться в свой палец. Потом из его груди вырвалось что-то вроде сдавленного рыдания, он развернулся и ушел.

Она крикнула ему вслед:

— Пришли кого-нибудь за телевизором. Он нам не нужен.

41

Все эти события заняли чуть больше месяца. Наконец-то Лила, казалось мне, обрела счастье. Ее проект обувной фабрики воплощался в жизнь, давая брату и всей семье шанс, она избавилась от Марчелло Солары и обручилась с богатым человеком, самым уважаемым в квартале. Чего еще желать? Теперь у нее было все. Начался учебный год, и мое существование стало еще более беспросветным, чем раньше. Я снова с головой ушла в учебу: чтобы не давать преподавателям повода усомниться во мне, я снова сидела над книгами до одиннадцати вечера и заводила будильник на пять тридцать. С Лилой мы виделись все реже.

Зато мне удалось наладить отношения с братом Стефано, Альфонсо. Он все лето работал в лавке, но экзамены пересдал, и неплохо: получил семерки по трем предметам — латыни, греческому и английскому. Джино страшно расстроился — он-то надеялся, что Альфонсо провалит экзамены и тоже останется на второй год. Потом он заметил, что мы с Альфонсо вместе ходим в школу и из школы — ничего удивительного, мы же учились в одном классе, — и вконец обозлился. Забыв, что когда-то я была его девушкой, а с Альфонсо он сидел за одной партой, он вообще перестал с нами здороваться, хотя мы учились в соседних аудиториях и часто сталкивались в школьном коридоре и на улице. Вскоре до меня дошел слух, что он рассказывает про нас всякие гадости. Он утверждал, что я влюблена в Альфонсо и щупаю его во время уроков, а он и не думает ответить мне взаимностью, потому что, доказывал Джино, год деливший с ним парту, Альфонсо нравятся не девочки, а мальчики. Я пересказала все это младшему Карраччи, уверенная, что он пойдет и поколотит Джино, как полагалось в таких случаях, но он лишь презрительно фыркнул: «Да все знают, что он сам гомик».

Альфонсо стал для меня приятным открытием. Он производил впечатление порядочного и неглупого парня. Лицом он был очень похож на Стефано — те же глаза, тот же нос, тот же рот; чем старше он становился, тем больше напоминал его и фигурой: крупная голова, мощный торс, коротковатые ноги. С той же мягкой повадкой и ласковым взглядом, он, в отличие от брата, был напрочь лишен свойственной тому решительности, которая у Стефано, маскируясь за вежливостью, в любой момент была готова вырваться на свободу. С Альфонсо было спокойно, он принадлежал к тому редкому в нашем квартале типу людей, от которых не ждешь ничего плохого. Мы гуляли, изредка перебрасываясь короткими фразами, и при этом не чувствовали ни малейшей неловкости. У него всегда было то, в чем я нуждалась, а если не было, он бежал и доставал это. Он любил меня, но без надрыва, и я стала понемногу привязываться к нему. В первый день занятий мы сели за одну парту, что в те времена считалось отчаянным шагом; другие мальчишки смеялись над ним и дразнили подкаблучником, а девчонки постоянно допытывались у меня, что я нем нашла, но мы и не подумали пересаживаться. Он был надежным человеком. Когда он видел, что мне нужно побыть одной, отходил в сторонку или прощался и шел домой. Когда я хотела, чтобы он был рядом, он оставался со мной, даже если у него были свои дела.

Я использовала его, чтобы отделаться от Нино Сарраторе. Увидев меня в первый раз после Искьи, Нино радостно бросился мне навстречу, но я быстро охладила его пыл, заговорив с ним ледяным тоном. Да, он по-прежнему мне нравился: стоило мне заметить вдали его высокую стройную фигуру, я краснела и сердце у меня начинало биться как сумасшедшее. Да, теперь, когда Лила была официально помолвлена, — причем не с каким-то мальчишкой, а с серьезным двадцатидвухлетним мужчиной — привлекательным, решительным и смелым, мне тоже срочно нужен был завидный жених. Это позволило бы мне восстановить равновесие в отношениях с Лилой; я представила, как мы гуляли бы вчетвером: она со своим парнем, я — со своим; вот было бы здорово. Конечно, Нино — простой лицеист без гроша в кармане — не разъезжал в красном автомобиле с откидным верхом. Зато он был выше меня на двадцать сантиметров, а Стефано — на пару сантиметров ниже Лилы. Кроме того, Нино при желании мог изъясняться на литературном итальянском, много читал и интересовался сложными гуманитарными вопросами — не то что Стефано, не вылезавший из своей колбасной лавки, почти всегда говоривший на диалекте, не имевший профессионального образования и даже за кассу сажавший мать, потому что она считала лучше его; человек он был хороший, но ограниченный, и думал только о том, как бы заработать побольше денег. Что до Нино, то, несмотря на все свои чувства к нему, вспыхнувшие на Искье с новой силой, и желание не отставать от Лилы, я не могла заставить себя продолжать с ним встречаться. У меня была на то веская причина, не имевшая ничего общего с детскими представлениями. Стоило мне его увидеть, и перед моим взором вставал образ Донато Сарраторе, хоть они и не были похожи друг на друга. Вспоминая о том, что сделал его отец, я чувствовала, как в груди поднимается волна отвращения, и эта волна выплескивалась на Нино. Конечно, я его любила. Мне нравилось разговаривать с ним, и иногда я злилась сама на себя: «Почему ты так себя ведешь? Отец — не сын, сын — не отец. Бери пример со Стефано — он ведь не обвиняет детей Пелузо». Но у меня не получалось. Достаточно было представить себе, что я его целую, как я вновь ощущала на своих губах колючие усы и шершавый язык Донато, и меня захлестывало смешанное чувство брезгливости и удовольствия, одинаково распространявшееся на отца и сына, как будто это был один человек.

Дальше все запуталось еще хуже. Случилось одно событие, сильно меня напугавшее. У нас с Альфонсо вошло в привычку возвращаться из школы пешком. Мы доходили до пьяцца Национале, откуда сворачивали на корсо Меридионале. По пути мы говорили об учебе, обсуждали преподавателей и одноклассников; мы с ним любили разговаривать. И вот однажды — мы уже миновали пруды и собирались выбраться на шоссе — я обернулась к железнодорожной насыпи и увидела мужчину в форме контролера. Мне показалось, что это Донато Сарраторе, я вздрогнула от ужаса и зажмурилась. Когда я снова открыла глаза, мужчины там не было.

Я не знаю, он это был или не он, но никогда не забуду, как стукнуло тогда мое сердце — будто в груди раздался выстрел. Мне сразу вспомнилась взорвавшаяся медная кастрюля, о которой рассказывала в своем письме Лила. Тот же удар в сердце я испытала назавтра, когда увидела Нино. С того дня я стала трусливо прятаться за Альфонсо; в школу и из школы ходила только вместе с ним. Едва заметив худощавую фигуру парня, которого любила, я поворачивалась к младшему сыну дона Акилле, как будто должна была срочно что-то ему сообщить, и мы, переговариваясь, удалялись.

В общем, это был очень странный период моей жизни: мне хотелось быть рядом с Нино, но вместо этого я изо всех сил липла к Альфонсо. В то же время я боялась, что надоем ему и он найдет себе другую подружку, а потому была с ним приветлива, если не нежна. Потом меня вдруг охватывал страх, что он решит, что я в него влюблена. «А что, если он не так меня поймет? И сам начнет признаваться мне в любви?» — волновалась я. Мне пришлось бы ему отказать. Лила, моя ровесница, была обручена со Стефано, вполне взрослым мужчиной, и я считала унизительным для себя крутить любовь с его младшим братом, по сути мальчишкой. Но эти соображения не мешали мне рисовать в воображении самые разные картины на эту тему — я много фантазировала. Однажды мы с Альфонсо шли по корсо Меридионале, он шагал рядом, как телохранитель, охраняющий меня от многочисленных опасностей, которые таил в себе город. Как хорошо, подумалось мне, что именно братьям Карраччи — Стефано и Альфонсо — выпало защищать нас с Лилой от черного зла этого мира, того самого зла, с которым мы столкнулись в первый раз, поднимаясь по лестнице к их квартире, чтобы потребовать назад кукол, украденных у нас их отцом.

42

Мне нравилось находить такие совпадения, особенно когда они касались Лилы. Я проводила параллели между событиями, случившимися в разное время, отмечала в них черты сходства и различия. В тот период я ежедневно упражнялась в подобных умозаключениях. Чем лучше мне жилось на Искье, тем глубже затягивала Лилу беспросветность повседневности; чем больше я страдала, покинув остров, тем счастливее становилась она. На нас словно лежало мрачное заклятье: радость одной вызывала боль другой и наоборот. Это правило распространялось и на нашу внешность. На Искье я ощущала себя красавицей и сохранила это ощущение по возвращении в Неаполь; мало того, пока мы с Лилой плели интриги, чтобы избавить ее от Марчелло, я временами чувствовала себя красивее ее, и, судя по некоторым взглядам Стефано, у меня были все шансы ему понравиться. Но теперь преимущество снова перешло на сторону Лилы: счастливые перемены в жизни умножили ее красоту, а я, замученная учебой и несчастной любовью к Нино, опять подурнела. А потом настал день, когда передо мной замаячила кошмарная вероятность превратиться в очкарика.

Профессор Джераче спросил меня, что написано на доске, и тут выяснилось, что я почти ничего не вижу. Он сказал, чтобы я немедленно шла к окулисту, сделал соответствующую запись у меня в тетради и велел, чтобы под ней расписался кто-нибудь из родителей. Я вернулась домой, показала тетрадь; меня мучило чувство вины за предстоящие расходы на очки. Отец нахмурился, мать расшумелась: «Вечно сидишь над книгами, только глаза портишь». Мне было очень плохо. Разве я виновата, что хотела учиться? А как же Лила? Она читала намного больше меня. Почему же зрение портится у меня, а не у нее? Почему я должна всю жизнь ходить в очках, а она нет?

Перспектива носить очки усилила мою манию фантазировать. В моем воображении одна за другой возникали картины будущего, в котором моя судьба — к худу или к добру — была тесно переплетена с судьбой подруги: вот я слепая, а у нее ястребиное зрение; я смотрю на мир мутными зрачками, а она прищуривается, чтобы разглядеть то, что скрыто вдали; я неуверенно передвигаюсь среди теней, а она держит меня за руку. В конце концов отец благодаря связям в муниципалитете получил субсидию, и мои фантазии поблекли. Я сходила к окулисту, он нашел у меня сильную близорукость и выписал очки. Когда я впервые посмотрелась в них в зеркало, испытала настоящий шок: нечистая кожа, широкое лицо, большой рот, огромный нос и глаза, заключенные в оправу, словно нарисованную в приступе бешенства сумасшедшим художником. Над оправой нависали слишком густые брови, подчеркивая мое уродство. Я решила, что буду носить очки только дома, в крайнем случае, надевать их, когда нужно что-то переписать с доски. Как-то раз, выходя из школы, я спохватилась, что забыла очки на парте. Бегом кинулась в класс, но опоздала. После звонка с последнего урока в нас, учеников, словно бес вселялся; в сутолоке очки уронили; дужка сломалась, стекло разбилось. Я заплакала.

Мне не хватило смелости вернуться домой, и я пошла за помощью к Лиле. Рассказала ей, что случилось; она велела показать ей очки и сказала, чтобы я оставила их у нее. Она говорила рассудительно и спокойно, не то что раньше, как будто у нее отпала необходимость изо всех сил биться за каждую мелочь. Я представила, как Рино, вооружившись своими сапожными инструментами, колдует над моими очками, и пошла домой, надеясь, что родители не заметят, что я без очков.

Несколько дней спустя, вечером, я услышала, что меня зовут со двора. Внизу стояла Лила в моих очках на носу. Я даже не слишком удивилась, что они выглядят как новые, как будто ей их только что подарили. Я побежала вниз, на ходу сокрушаясь: «Почему на ней очки смотрятся хорошо, хотя ей они не нужны, а меня уродуют, но мне без них никак?» Увидев меня, она сняла очки и принялась часто моргать. «У меня от них глаза болят, — сказала она, нацепила очки мне на нос и воскликнула: — Они тебе идут! Всегда в них ходи!» Выяснилось, что она отдала очки Стефано, а тот отвез их в центр города и отдал в починку в оптику. Я в смущении забормотала, что мне никогда с ней не расплатиться.

— Расплатиться в каком смысле? — иронично переспросила она.

— Вернуть тебе деньги.

Она улыбнулась и гордо сказала:

— В этом нет необходимости. Теперь я распоряжаюсь деньгами, как сама считаю нужным.

43

Эта история еще раз подтвердила мою мысль о том, что то, чего не хватало мне, — в данном случае деньги — было у нее, и наоборот; я продолжала искать между нами параллели, то с радостью, то с грустью осознавая, что мы накрепко связаны друг с другом. «У нее есть Стефано. Достаточно ей щелкнуть пальцами — и он бежит ремонтировать мои очки. А у меня что есть?» — спрашивала я себя.

И сама себе отвечала, что у меня есть школа — преимущество, которого она лишилась навсегда. Мое богатство заключалось в образовании, и я всеми силами старалась убедить себя в том, что это действительно так. Учителя по-прежнему не уставали меня хвалить. Мне ставили высшие баллы; я с отличием сдала курс теологии, и в награду мне подарили Библию в черном переплете.

Я хвасталась своими успехами, как когда-то серебряным браслетом матери, а между тем не понимала, что мне с ними делать. В классе не с кем было обсудить книги, которые я читала, и мысли, приходившие мне в голову. Альфонсо учился прилежно; после неудач минувшего года он вошел в нужный ритм и успевал по всем предметам. Но когда я пыталась втянуть его в разговор об «Обрученных» или каком-нибудь интересном романе, взятом в библиотеке учителя Ферраро, или, например, о Святом Духе, он в основном слушал, а сам не произносил ни слова — то ли от застенчивости, то ли от невежества. К тому же если на уроках он отвечал на хорошем итальянском, то со мной сразу переходил на диалект, а на диалекте было очень трудно рассуждать о развращенности мирского суда, которая ярко обнаруживает себя во время обеда у дона Родриго, или о сущности Троицы: если Бог Отец, Святой Дух и Иисус — это одно, но в трех ипостасях, то, по моему мнению, между ними должна существовать какая-то иерархия, и тогда возникал вопрос: кто из них первый и кто последний?

Мне вспомнились давние слова Паскуале о моем лицее: хоть он и считался классическим, но, очевидно, был не из лучших. Я подумала, что он прав. Мало кто из моих школьных подруг мог позволить себе одеваться так же элегантно, как девушки с улицы дей Милле. Никого из них никогда не встречали возле входа роскошные молодые люди на автомобилях лучше тех, что были у Марчелло или Стефано. Особым интеллектом тоже никто из моих одноклассников не отличался. Единственным, кто горел такой же жаждой знания, как я, был Нино, но после того, как я намеренно холодно с ним обошлась, он даже не смотрел в мою сторону. Что мне оставалось?

Мою голову переполняли самые разные мысли, которыми хотелось хоть с кем-то поделиться. Я бегала к Лиле, особенно во время каникул, и мы подолгу разговаривали. Я в подробностях рассказывала ей о школе и преподавателях. Она слушала внимательно, и у меня рождалась надежда, что она снова начнет интересоваться литературой и ходить — тайком или в открытую — в библиотеку за книгами. Но ничего такого не происходило, как будто какая-то одна часть ее крепко держала на поводке другую. Зато у нее появилась привычка отвечать мне резко, с насмешкой. Однажды, например, я пересказывала ей то, что узнала из курса теологии, и, чтобы произвести на нее впечатление, заговорила о Святом Духе, роль которого оставалась для меня непонятной. «Что такое Дух Святой? — вопрошала я. — Некая сущность, подчиненная Богу Отцу и Иисусу, что-то вроде посредника между ними? Или некий чудесный флюид, который исходит от них? Если верно первое, то получается, что посредник равен Богу Отцу и Богу Сыну. Но это ведь невозможно. Это то же самое, что утверждать, будто мой отец, швейцар в муниципалитете, равен мэру или Акилле Лауро. Если верно второе и это флюид, то он должен быть частью того, от кого исходит, — как пот или голос. Но тогда Святой Дух неотделим от Бога Отца и Сына Его Иисуса. Или Святой Дух — самый главный, а остальные двое — лишь способ его существования? Я не понимаю, зачем он нужен». Лила в тот момент одевалась: они со Стефано собирались в кино с Пинуччей, Рино и Альфонсо. В новой юбке и новой блузке она выглядела другой — даже ноги больше не напоминали две спички. Она прищурилась, будто пытаясь рассмотреть что-то видимое ей одной. «Ты все еще увлекаешься этой ерундой, Лену́? — спросила она на диалекте. — Мы живем на огненном вулкане, на его остывшем пятачке, плавающем на поверхности лавы. Мы строим на нем дома, мосты и дороги. Иногда лава вырывается из жерла Везувия и вызывает землетрясение, которое рушит все, что мы построили. Мы дышим микробами, несущими болезни и смерть. Вокруг бушуют войны. Вокруг нищета и озлобленность. В любую секунду с тобой может случиться такое, что тебе слез не хватит оплакать свою судьбу. И на что ты тратишь время? На курс теологии! Ты все еще пытаешься понять, что такое Дух Святой? Брось! Этот мир сотворен не Отцом, Сыном и Святым Духом, а дьяволом. Лучше посмотри, какое ожерелье мне подарил Стефано. Это жемчуг». Примерно так она сказала, окончательно ввергнув меня в замешательство. И не только в тот раз: она все чаще прибегала к подобному тону, чтобы уйти от спора со мной. Стоило мне упомянуть Святую Троицу, она парой небрежных шуток, впрочем вполне доброжелательных, переводила разговор на другую тему и торопилась показать мне подарки Стефано: обручальное кольцо, ожерелье, новое платье или шляпку. Вопросы, в которых я разбиралась, заслуживая уважение преподавателей, отметались как не имеющие значения. Я забывала про вычитанные в книгах идеи и шла любоваться роскошными подарками ее жениха, которые в бедной обстановке дома сапожника Фернандо выглядели чужеродными предметами. Я примеряла ее платья и драгоценности, моментально понимала, что на мне они никогда не будут смотреться так, как смотрелись на ней, торопливо прощалась и уходила к себе.

44

Предстоящее замужество Лилы вызвало бурю недовольства со стороны завистников. Если весь квартал осуждал ее за дерзость, еще когда она была тощей девчонкой, ничего другого ждать от его обитателей, ревниво следивших за ее неожиданным взлетом, не приходилось. Она сама рассказывала мне, что мать Стефано и особенно Пинучча не скрывают своей враждебности. На перекошенных от злости лицах легко читались все их мысли. «Что эта дочь сапожника о себе возомнила? Каким зельем она опоила Стефано? Она только рот откроет, а он уже тянется за кошельком! И эта нищенка будет хозяйничать в нашем доме?»

Правда, Мария только молча хмурилась, зато Пинучча кричала брату:

— Почему ей ты покупаешь все, а мне ничего? Ты мне ни разу ничего не подарил! А если я сама себе что-нибудь куплю, ругаешься, что я трачу деньги на пустяки!

Стефано слушал сестру со спокойной полуулыбкой и ничего не отвечал. Вскоре он начал делать подарки и сестре. Между девушками вспыхнуло что-то вроде состязания: они ходили к одному парикмахеру и покупали одинаковую одежду. В результате Пинучча только больше озлобилась. На несколько лет старше нас, она вовсе не была уродиной, да и на фигуру пожаловаться не могла, но никакие тряпки не сидели на ней так, как на Лиле. Первой это заметила мать Пинуччи и Стефано. Когда Лила с Пинуччей — одинаково причесанные, в одинаковых платьях — собирались на выход, Мария не упускала случая, чтобы с фальшивой доброжелательностью не упрекнуть в чем-нибудь будущую невестку: то она якобы забыла выключить свет, то, наливая себе стакан воды, не закрыла кран. После чего с озабоченным видом отворачивалась, бурча себе под нос:

— Возвращайтесь скорее.

Не остались в стороне и другие девушки квартала. По праздникам Кармела — она по-прежнему настаивала, чтобы ее называли Кармен, — Ада и Джильола наряжались, сознательно или, скорее всего, неосознанно бросая вызов Лиле. Особенно отличалась Джильола, работавшая в кондитерской и встречавшаяся, хоть пока и не официально, с Микеле Соларой: она и сама покупала, и просила Микеле покупать ей красивые вещи, надеясь затмить Лилу. Но все это было бесполезно: за Лилой, словно излучавшей свет, никто не угнался бы.

Поначалу мы еще предпринимали кое-какие попытки доказать ей, что она ничем особенным от нас не отличается. Мы навязывали свою компанию Стефано, подлизывались к нему, против чего он вроде бы не возражал. Как-то в субботу он, возможно, из симпатии к Антонио и Аде, предложил Лиле: «Ты не против, если завтра вечером мы пойдем ужинать с Ленуччей и детьми Мелины?» Под «мы» подразумевались они с Лилой, а также Пинучча и Рино, который старался проводить с будущим зятем как можно больше времени. Мы приняли приглашение, но не могу сказать, чтобы вечер доставил нам удовольствие. Ада, чтобы не ударить в грязь лицом, одолжила платье у Джильолы. Стефано и Рино выбрали для ужина не пиццерию, а ресторан в районе Санта-Лючии. Ни Антонио, ни Ада, ни я никогда не бывали в настоящих ресторанах — при нашей-то бедности! — и терзались двумя вопросами: «Что надеть?» и «Сколько это стоит?». Они вчетвером подкатили на «джардинетте»; мы доехали до площади Народного Собрания на автобусе, а дальше пошли пешком. В ресторане они заказали себе чуть ли не все меню, а мы — почти ничего, опасаясь увидеть цифру в счете. Почти весь вечер говорили только Рино и Стефано, и говорили исключительно о деньгах; остальные, в том числе Антонио, в основном молчали. Аду это никак не устраивало, и она пыталась строить глазки Стефано, вызывая недовольство брата. Наконец, когда принесли счет, выяснилось, что колбасник платит за всех. Рино воспринял это как должное — в отличие от Антонио, который пришел в ярость: ему показалось, что с ним обращаются как с оборванцем, хотя он ровесник Стефано и Рино и работает не меньше, чем они. Но главное, мы с Адой поняли, хоть и по-разному, что не знаем, как вести себя с Лилой в публичном месте и о чем с ней говорить. Она была так изящно накрашена, так хорошо одета, что гармонично смотрелась и в «джардинетте», и в машине с откидным верхом, и в ресторане в Санта-Лючии. Невозможно было представить себе, что она спускается с нами в метро, садится в автобус, гуляет по кварталу, ест пиццу на корсо Гарибальди, ходит с нами в кино или танцует в гостях у Джильолы.

В тот вечер мне стало очевидно, что у Лилы поменялся статус. За последние месяцы она превратилась в синьорину, похожую на модель из модного журнала, актрису кино или девушку с виа Кьяйя. Она блистала, и своим блеском наносила пощечину нашему нищему кварталу. Девочка, с которой мы шушукались, планируя, как с помощью Стефано избавить ее от Марчелло, исчезла, и на ее месте появилась молодая женщина, по воскресеньям прогуливавшаяся под руку с женихом, на зависть окружающим демонстрируя, какая они образцовая пара. Да и Стефано своими подарками как будто хотел доказать всему кварталу, что второй такой красавицы, как Лила, не сыскать нигде. И правда, в ней словно открылся неиссякаемый источник красоты, и новая прическа, элегантная одежда, тени для век и помада лишь подчеркивали эту безупрченую красоту. Наверное, Стефано видел в ней надежный залог будущего богатства и власти, к которым стремился, а она пользовалась его обожанием, чтобы обезопасить себя, брата и родителей от всего того, что ненавидела с детства и чему всегда пыталась противостоять.

Тогда я еще не знала, что после того ужасного Нового года с ней произошло то, что она про себя называла «обрезкой». Но я помнила о взорвавшейся кастрюле: рассказ о ней прочно засел у меня в голове, и я возвращалась к нему снова и снова. Помню, как-то вечером я специально перечитала письмо, которое Лила отправила мне на Искью. Каким далеким все это казалось теперь! Приходилось признать, что Лилы, писавшей то письмо, больше нет. Нет девчонки, сочинившей «Голубую фею», самостоятельно выучившей латынь и греческий, проглотившей полбиблиотеки учителя Ферраро и придумавшей модели обуви, рисунки которых теперь украшали стены мастерской. Я больше не видела ее и не слышала, как будто беспокойную злюку Лилу Черулло кто-то принес в жертву. Мы, знакомые с детства, продолжали жить в одном квартале, нам обеим исполнилось по пятнадцать лет, но мы вдруг очутились в двух разных мирах. Летели месяцы, и я постепенно превращалась в неряшливую, растрепанную зубрилу в очках, сгорбившуюся над потрепанными, пахнущими затхлостью книгами, купленными у букинистов или добытыми учительницей Оливьеро. А Лила ходила под руку со Стефано, причесанная, как модель, в нарядах, достойных кинозвезды или принцессы.

Я смотрела на нее из окна, понимала, что она уже не та, и снова вспоминала историю о взорвавшейся кастрюле. Образ искореженной и смятой меди возникал у меня в мозгу всякий раз, когда я думала о Лиле. Но я догадывалась — или надеялась? — что новая форма, в которую она себя загнала, долго не продержится. Рано или поздно случится взрыв.

45

После того ужасного ужина в ресторане в Санта-Лючии мы никуда не ходили вместе, но не потому, что они нас больше не приглашали, а потому, что мы отказывались под любым благовидным предлогом. Зато я продолжала — если оставались силы — ходить на домашние вечеринки с танцами или в пиццерию с нашей старой компанией. Впрочем, я соглашалась туда пойти, только если была уверена, что увижу Антонио, который с некоторых пор начал ненавязчиво, но упорно оказывать мне знаки внимания. Да, лицо у него лоснилось и было испещрено черными точками, и даже на зубах виднелся несмываемый черный налет, руки были крупными и грубыми: как-то раз он одними пальцами открутил болты у спущенного колеса старой колымаги, которую купил себе Паскуале. Зато у него были черные как вороново крыло, волнистые волосы, которые хотелось гладить, и хотя говорил он редко — мешала застенчивость, — но умел блеснуть остроумием. Ну и наконец, он единственный мною интересовался. Энцо появлялся редко, у него была своя жизнь, о которой мы знали мало или вообще ничего не знали, а если и приходил, то в своей особой сдержанной манере ухаживал за Кармелой. Что до Паскуале, то после того, как Лила ему отказала, он, казалось, и вовсе перестал замечать девушек, разве что изредка посматривал на Аду, которая явно с ним кокетничала, хоть и вечно твердила, что все наши парни — уроды и до смерти ей надоели.

О Лиле на этих вечеринках никто не хотел вспоминать, но все разговоры неизменно возвращались к ней: каждый из парней мечтал оказаться на месте Стефано. Больше всех страдал Паскуале: если бы не его давняя ненависть к Солара, он, глядишь, объединился бы с Марчелло против Черулло. Стоило ему увидеть Лилу со Стефано, он готов был руки на себя наложить. Но он был хорошим парнем с добрым сердцем и изо всех сил старался держать свои чувства в узде и поступать по справедливости. Узнав, что Марчелло и Микеле подкараулили однажды вечером Рино и осыпали его самыми грязными оскорблениями — драться с ним они не решились, — Паскуале безоговорочно занял сторону Рино. Чуть позже кто-то рассказал ему, что в перестроенную мастерскую Фернандо заявился отец Микеле и Марчелло Сильвио Солара собственной персоной и принялся упрекать сапожника за то, что тот не сумел правильно воспитать свою дочь; оглядевшись по сторонам, Сильвио заметил, что, сколько бы обуви Фернандо здесь ни нашил, он все равно ничего не продаст, потому что ее не возьмут ни в один магазин; и вообще, добавил он, клей, нитки, деревянные колодки и кожаные подметки хорошо горят — достаточно одной искры, чтобы от мастерской ничего не осталось. Паскуале дал тогда слово, что, если в мастерской «Черулло» случится пожар, он со своими товарищами подожжет бар-кондитерскую «Солара». Но поведение Лилы он не одобрял. Лучше бы сбежала из дома, говорил он, чем позволить Марчелло таскаться к ним по вечерам; лучше бы разбила телевизор молотком, чем смотреть его вместе с родственниками, которые отлично понимали, зачем он сделал им такой подарок. И вообще, говорил он, она слишком умна, чтобы на самом деле влюбиться в такого дурака и лицемера, как Стефано Карраччи.

Не молчала и открыто возражала Паскуале одна я. «Не так-то просто убежать из дома, — объясняла я. — Не так-то просто пойти против воли дорогих тебе людей. Вот ты ведь обвиняешь ее, а что же молчишь про своего закадычного друга Рино? Разве не он втянул ее в эту ужасную историю? Не найди Лила способ избавиться от Марчелло, ей пришлось бы выйти за него замуж». Свою речь я завершила панегириком Стефано — он один из всех, кто знал и любил Лилу, осмелился ей помочь. После этих моих слов повисло тяжелое молчание, а я почувствовала невероятную гордость оттого, что сумела опровергнуть обвинения в адрес подруги, да еще таким языком, что крыть Паскуале стало нечем.

Но однажды привычная перепалка перешла в настоящую ссору. Мы всей компанией, включая Энцо, отправились есть пиццу в Реттифило: за «Маргариту» и пиво там брали пятнадцать лир. На сей раз начали девчонки: кажется, Ада сказала, что ей смешно смотреть, как Лила повсюду расхаживает расфуфыренная и даже сыпать под дверь отраву для тараканов выплывает разодетая, как принцесса. Мы рассмеялись, кто громче, кто тише. Тут выступила Кармела: по ее мнению, Лила обручилась со Стефано только из-за денег, чтобы обеспечить брата и всю семью. Я, как всегда, бросилась ее защищать, но меня перебил Паскуале:

— Беда не в этом. Беда в том, что Лина знает, откуда у него деньги.

— Что, опять будешь вспоминать дона Акилле? — возмутилась я. — Черный рынок, контрабанду, ростовщичество и прочее? Все это было давно, до войны и сразу после. Сейчас совсем другие времена.

— Времена все те же, — гнул свое Паскуале. — Будь твоя подруга здесь, она бы со мной не спорила.

— Стефано — хороший коммерсант. Он умеет торговать.

— По-твоему, деньги, которые он вложил в фабрику «Черулло», заработаны честной торговлей?

— А по-твоему, нет?

— Он продал золотые побрякушки, которое несли дону Акилле матери, чтобы их дети не умерли с голоду. Лила изображает из себя синьору, но богатство ее жениха оплачено кровью всех бедняков нашего квартала. Она и вся их семейка жируют за их счет, а ведь они еще даже не поженились…

Я собиралась ответить, но тут вмешался обычно невозмутимый Энцо:

— Извини, Паска́, но что это значит — «жируют за их счет»?

По тону, каким он задал этот вопрос, я уже поняла, что добром их разговор не кончится. Паскуале покраснел, но и не подумал отступать.

— «Жируют за их счет» значит «жируют за их счет». Прости, но кто платит парикмахеру, кто покупает платья и сумочки? Кто дал сапожнику деньги, чтобы он мог поиграть в обувную фабрику?

— То есть ты утверждаешь, что Лина обручилась со Стефано против своей воли? Что она его не любит? Что она ему продалась?

Мы молчали.

— Да нет, Энцо, — пробормотал Антонио. — Паскуале не это имел в виду. Ты же знаешь, что он любит Лину. Как и все мы…

Энцо нетерпеливо махнул рукой:

— Подожди, Анто́, пусть Паскуале сам скажет.

Паскуале мрачно проговорил:

— Вот именно продалась. Ей плевать, чем пахнут деньги, которые она швыряет направо-налево.

Я встрепенулась, готовая вскочить и наброситься на него, но Энцо удержал меня за руку:

— Подожди, Лену́. Я хочу спросить Паскуале, как он назвал бы женщину, которая продается за деньги?

Мы все видели, как налились яростью глаза Паскуале. Он вдохнул поглубже и высказал то, что копил в себе месяцами.

— Потаскухой! — проорал он, как будто хотел, чтобы его слышал весь квартал. — Я назову ее потаскухой. Лина ведет себя как потаскуха.

Энцо встал и прошипел:

— Пойдем выйдем.

Антонио вскочил и схватил за руку Паскуале, который уже начал подниматься из-за стола:

— Не надо! Успокойся, Энцо. Паскуале никого ни в чем не обвинял. Он просто объяснил, почему ему не нравится, что Лина… Да мы все думаем так же!

— А я — нет! — ответил Энцо и двинулся к дверям, бросив на ходу: — Жду вас обоих на улице.

Паскуале с Антонио собрались было идти за ним, но мы их не пустили, и драка не состоялась. Несколько дней они не разговаривали друг с другом, а потом все пошло как раньше.

46

Я вспомнила о ссоре в пиццерии, чтобы показать, в какой атмосфере мы прожили тот год, особенно парни, которые — кто тайно, кто явно — были влюблены в Лилу и не желали мириться с тем, что она досталась другому. У меня в голове, честно говоря, царила полная неразбериха. Я в любых обстоятельствах защищала Лилу, и мне нравилось это делать, демонстрируя приемы красноречия, которым меня научили. Но в то же время я понимала, что с тем же, если не с большим удовольствием рассказывала бы всем, как Лила вешалась Стефано на шею и как мы вместе с ней ради достижения сегодняшнего результата просчитывали каждый шаг, как будто решали математическую задачу. И мы ее решили: она обеспечила себя и брата и добилась превращения мастерской в проект обувной фабрики, а я получила источник денег на починку сломанных очков.

Мимо старой мастерской Фернандо я ходила с видом триумфатора. Дело провернула Лила, это было очевидно, но и я сыграла свою роль — роль посредника. Теперь над старой дверью мастерской, сроду не имевшей вывески, красовалась табличка с надписью «Черулло». Фернандо, Рино и три подмастерья с утра до глубокой ночи сидели, сгорбившись над верстаками, — клеили, подшивали, прибивали, шлифовали. Все знали, что отец с сыном часто ссорятся. Фернандо утверждал, что изготовить обувь, особенно женскую, в том виде, в каком ее нарисовала Лила, невозможно, что ее эскизы — это не образцы, а детские фантазии. Рино настаивал на обратном и обращался за помощью к Лиле, прося ее воздействовать на отца. Все также знали, что Лила наотрез отказалась вмешиваться в их споры, и тогда Рино пошел к Стефано и притащил его в мастерскую. Все знали, что Стефано долго ходил и, чему-то улыбаясь, рассматривал развешанные по стенам рисунки Лилы, после чего спокойно заявил, что хочет получить точно такую же обувь, как на эскизах, и что принес их сюда не просто так. Все знали, что работа движется еле-еле: сначала распоряжения подмастерьям давал Фернандо, потом Рино их отменял и велел все переделать, потом Фернандо, заметив это, требовал переделать все еще раз, потом приходил Стефано — и все это тянулось до бесконечности, пока не вспыхивал шумный скандал со швыряньем на пол инструментов и стульев.

Я не задерживалась возле мастерской: бросив на нее беглый взгляд, шла себе дальше. Но в памяти неизбежно всплывали рисунки, украшавшие ее стены. «Для Лилы они, — думала я, — всего лишь забава. Деньги тут ни при чем. Ее вообще не волнует, будут ли продаваться ее модели. Вся эта затея с обувной фабрикой — не более чем ее прихоть, которую Стефано исполнил только из любви к ней. Счастливица! Ее любит человек, которого она тоже любит. Везет же ей! Все ее обожают — такую, какая она есть, способную на самые смелые выдумки. Она дала брату то, о чем он мечтал, значит, скоро придумает что-нибудь еще. Мне надо держаться к ней поближе. Что-нибудь, да произойдет».

Но ничего не происходило. Лила утвердилась в роли невесты Стефано. Когда у меня выпадало немного свободного времени и мы встречались, она казалась вполне довольной той жизнью, какую вела, словно больше не видела и не хотела видеть ничего, кроме скорого замужества, дома, детей.

Она стала гораздо мягче. Куда-то пропала ее обычная резкость. В этом я убедилась некоторое время спустя, когда до меня через Джильолу Спаньюоло донесся грязный слух о Лиле.

Джильола с ненавистью в голосе сказала мне на диалекте:

— Твоя подруга корчит из себя принцессу. А вот интересно, Стефано знает, что, когда Марчелло ходил к ним домой, она каждый вечер делала ему минет?

Я не знала, что такое минет. В детстве я слышала это слово, но понятия не имела, что оно обозначает, хотя догадывалась, что что-то позорное и унизительное.

— Неправда!

— А Марчелло говорит, правда.

— Он врет.

— Да ну? И брату тоже врет?

— Тебе это Микеле сказал?

— Да.

Я надеялась, что эти сплетни не дойдут до Стефано. Каждый раз по пути из школы я задавала себе один и тот же вопрос: «Может, пока не дошло до беды, предупредить Лилу?» Но я боялась, что она впадет в бешенство и отправится прямо к Марчелло Соларе с сапожным ножом. Наконец я решилась: лучше расскажу ей обо всем, чтобы у нее было время подготовиться к защите. Но оказалось, что она уже все знает. Мало того, она знала, что такое минет. Это стало мне очевидно после того, как она, используя гораздо более понятные слова, объяснила мне, что никогда не сделает этого ни с одним мужчиной, потому что ей противно, а уж с Марчелло Соларой… Потом она сообщила, что слух докатился и до Стефано, который напрямую спросил ее, какие отношения связывали ее с Марчелло в те времена, когда он был вхож в дом Черулло. «Никакие! Ты что, с ума сошел?» — гневно ответила она. Стефано поспешил сказать, что верит ей, что у него и без того не было никаких сомнений, а вопрос он задал ей только затем, чтобы предупредить: Марчелло болтает про нее всякие мерзости. Но выглядел он при этом немного растерянным, как человек, которому помимо воли лезут в голову нелепые мысли. Она это заметила и завела с ним долгий разговор, в конце которого призналась, что жаждет крови Солара, но понимает, что легче от этого никому не станет. В итоге они решили просто стать выше Солара и местных сплетников.

— Как это — выше? — удивилась я.

— Да просто не обращать на них внимания. Пусть себе болтают что хотят — и Марчелло, и его братец, и папаша, и дед. А мы будем делать вид, что их не существует.

И Стефано как ни в чем не бывало торговал у себя в лавке, не бросаясь в драку ради защиты чести будущей жены, Лила и не подумала кому бы то ни было грозить сапожным ножом, а Солара продолжали распространять похабные сплетни. Я была в замешательстве. Что с ней случилось? Для меня поведение Солара не таило никаких загадок и вполне соответствовало тому миру, в котором мы существовали с детства. Но на что рассчитывали они со Стефано? Где собирались жить? То, как они себя вели, не вписывалось ни в одну знакомую мне схему, о таком не говорилось в стихах, которые я учила в школе, или в романах, которые брала в библиотеке. Я недоумевала. Они не реагировали на самые гнусные оскорбления Солара, со всеми держались приветливо и вежливо — ни дать ни взять Джон и Жаклин Кеннеди, посещающие трущобу. Когда они прогуливались и он обнимал ее за плечи, казалось, что на них никакие старые правила не распространяются: они смеялись, шутили, прижимались друг к другу, целовались. Когда по вечерам они проносились мимо в автомобиле с открытым верхом, элегантно одетые, я думала: «Они едут одни куда хотят, и не тайком, а с разрешения родителей и Рино, и им плевать, что о них будут говорить!» Интересно, это Лила настояла, чтобы они вели себя настолько демонстративно, заставляя весь квартал перемывать им кости? Неужели в этом и состоит ее новая задумка? Может, она хочет вырваться за пределы квартала, на самом деле его не покидая? Сорвать с нас старую кожу и нацепить новую, сделать нас похожими на нее?

47

Все усложнилось, когда слухи о Лиле дошли до Паскуале. Это случилось в воскресенье, когда мы с Кармелой, Энцо, Паскуале и Антонио гуляли вдоль шоссе.

— Я слышал, Марчелло Солара болтает, что Лина была с ним, — сказал Антонио.

Энцо и глазом не моргнул, зато Паскуале сразу вскинулся:

— В каком смысле — «была с ним»?

Антонио постеснялся объяснять при нас с Кармелой и сказал только:

— Сам понимаешь.

Они отошли в сторону. Я наблюдала за ними. Паскуале на глазах наливался яростью, а Энцо весь закаменел, как будто все его тело — руки, ноги, шея — превратилось в единый монолит из какого-то сверхпрочного материала. «Почему, — поражалась я, — их это так задевает? Лила им не сестра, даже не родственница. Но они все трое считают своим долгом вмешаться и возмущаются намного сильнее, чем Стефано, как будто это они ей женихи». Особенно нелепо повел себя Паскуале. Еще недавно сам обвинявший Лилу в ужасных вещах, теперь он орал как ненормальный: «Я разобью этому гаду морду! Он выставляет ее потаскухой! Стефано ему это позволяет, но я не позволю!» После этого стало тихо. Они вернулись к нам, и мы пошли дальше: я болтала с Антонио, Кармела с братом и Энцо. Вскоре они проводили нас до дома и простились. Я смотрела им вслед: Энцо, самый низкорослый из них, шел в центре, Антонио и Паскуале — по бокам.

Назавтра и в последующие дни в квартале только и разговоров было что о «миллеченто» Солара, которую кто-то вдребезги расколотил. Пострадала не только машина: братьев Солара зверски избили, но кто — они не знали. По их словам, на них набросились в темном переулке не меньше десятка человек, все не местные. Только мы с Кармелой догадывались, что нападавших было всего трое, и страшно волновались, ожидая неминуемой мести. Но прошел день, за ним второй и третий. Судя по всему, те, на кого мы думали, вели себя достаточно осторожно. Паскуале все так же работал на стройке, Антонио — в автомастерской, Энцо торговал овощами со своей телеги. Солара некоторое время ходили пешком и в сопровождении четырех-пяти дружков. Признаться, я забавлялась, наблюдая за ними. И гордилась своими друзьями. Мы с Кармен и Адой осуждали Стефано и Рино за то, что они делали вид, будто ничего не происходит. Вскоре Марчелло и Микеле купили себе зеленую «Джульетту» и снова начали с хозяйским видом разъезжать по кварталу — живые, здоровые и еще более наглые, чем раньше. Наверное, Лила была права: победить людей этого сорта можно было только одним способом — зажить лучше их, да так, чтобы они задохнулись от зависти. Пока я готовилась к экзаменам за предпоследний класс, она сказала мне, что будущей весной, когда ей будет шестнадцать, выходит замуж.

48

Эта новость меня потрясла. Лила сообщила мне ее в июне, накануне устного экзамена. Событие было ожидаемым, но когда я услышала конкретную дату — 12 марта, — ощущение было такое, как будто я со всего размаху впечаталась в закрытую дверь. В голове завертелись обрывки беспорядочных мыслей. Я сосчитала месяцы: девять. Девять месяцев — это довольно долгий срок; за это время ревность Пинуччи, враждебность Марии, клевета Марчелло Солары, продолжавшая ползти по кварталу, словно Молва в «Энеиде», вполне могли надоесть Стефано и расстроить свадьбу. Стыдясь самое себя, я поняла, что напрасно выстраивала в уме схемы, объясняющие разность наших судеб. Сообщив мне эту дату, Лила точно назвала день, когда наши жизни окончательно разойдутся. Но больше всего меня угнетало другое: я была уверена, что она будет жить лучше меня. Я как никогда ясно осознала бессмысленность своей учебы: я потратила на нее годы только ради того, чтобы дать Лиле повод для зависти, а она вообще перестала интересоваться книгами. Я не спала всю ночь, но не потому, что готовилась к экзамену. Меня одолевали совсем другие думы. Я вспоминала свой небогатый любовный опыт: один раз поцеловала Джино, коснулась губами губ Нино, вытерпела краткие и омерзительные ласки его отца — и это было все. А Лила уже в марте, в шестнадцать лет, выйдет замуж, через год, в семнадцать, родит ребенка, потом еще одного, и еще, и еще. Я почувствовала себя уничтоженной и заплакала от отчаяния.

На следующий день я через силу потащилась на экзамен. Но там произошло такое, что немного подняло мне настроение. Учитель Джераче и учитель Галиани, входившие в комиссию, принялись на два голоса расхваливать мою работу по итальянскому. Особенно Джераче, который подчеркнул, что у меня заметно улучшился стиль. Он зачитал остальным членам комиссии отрывок из моего сочинения, и, слушая его, я наконец поняла, к чему именно стремилась все последние месяцы: избавиться от фальшивой интонации и выспренних фраз, научиться писать так же легко и динамично, как писала Лила в своем письме, отправленном мне на Искью. Джераче вслух читал мой текст, Галиани молча кивала, и мне стало ясно: у меня получилось. Это не был стиль Лилы, это был мой собственный стиль. И моим учителям он казался по-настоящему незаурядным.

Меня перевели в первый, выпускной класс лицея со всеми десятками. Дома это ни на кого не произвело особого впечатления. Конечно, родители были довольны, но и только. Мать восприняла мои школьные успехи как нечто само собой разумеющееся, а отец велел немедленно идти к учительнице Оливьеро, чтобы она успела раздобыть мне учебники на следующий год. Я уже выходила, когда мать крикнула: «Если будет опять приглашать тебя на Искью, скажи, что я плохо себя чувствую и мне нужна помощь по дому».

Учительница меня похвалила, но тоже довольно равнодушно — и потому, что уже привыкла принимать мои отличные оценки как должное, и потому, что ей сильно нездоровилось: ее мучила зубная боль. Об отдыхе, о кузине Нелле и об Искье она даже не упомянула, а вместо этого, к моему удивлению, завела разговор о Лиле. Она видела ее на улице. «Она шла со своим женихом, — сказала учительница. — С колбасником». А потом произнесла фразу, которую я не забуду никогда: «Красота, которая с детства была у Черулло в голове, не нашла приложения, Греко, и переместилась в лицо, грудь, бедра и жопу — в такие места, где она быстро проходит. Только что была — и вот ее уже нет».

За все время нашего знакомства я ни разу не слышала от нее ни одного грубого слова. Вот и сейчас, сказав «жопа», она пробормотала: «Извини». Но поразило меня не это, а прозвучавшее в ее голосе сожаление, как будто она признавала, что Лила испортилась по ее вине, потому что она — ее учительница — не сумела развить ее способности. Зато со мной ей это удалось, как бы говорила она, и я ушла от нее почти счастливая.

Единственным, кто обрадовался за меня по-настоящему, был Альфонсо: его тоже перевели в выпускной класс, правда со всеми семерками. Он и не думал скрывать свое восхищение моими достижениями и прямо на глазах у одноклассников и родителей прижал меня к себе и громко чмокнул в щеку, словно забыв, что я девушка и прикасаться ко мне — верх неприличия. Он тут же смутился и выпустил меня, но еще долго повторял: «Все десятки! Невероятно! Одни десятки!» По дороге домой мы заговорили о женитьбе его брата на Лиле. В общении с Альфонсо я не чувствовала никакой скованности и спросила его — кстати, впервые, — что он думает о будущей невестке. Немного помолчав, он ответил на вопрос вопросом:

— Помнишь то старое школьное соревнование по математике?

— Конечно. Такое не забывается.

— Я ведь был уверен, что выиграю, потому что все боялись моего отца.

— В том числе Лила. Она ведь не хотела тебя обыгрывать.

— Да, но потом решилась. Я вернулся домой в слезах.

— Проигрывать тяжело.

— Да нет, не из-за проигрыша. Мне было невыносимо думать, что все, и в первую очередь я сам, боятся моего отца, а она — нет.

— Ты был в нее влюблен?

— Шутишь? Я всегда ее побаивался.

— В каком смысле?

— В таком, что мой брат — отчаянный смельчак, что женится на ней.

— Что ты такое говоришь?

— Я говорю, что ты лучше ее. Если бы мне пришлось выбирать между вами, я бы женился на тебе.

Его слова согрели мне душу. Мы оба рассмеялись и продолжали смеяться до самого дома. Он был обречен все лето сидеть в лавке, да и мне надо было найти себе работу на лето — на этом настаивал не столько отец, сколько мать. Мы пообещали друг другу, что будем видеться и хотя бы разок вместе сходим на море. Правда, так и не выбрались.

Несколько дней я лениво бродила по кварталу. Заглянула к бакалейщику у шоссе дону Паоло, поинтересовалась, не нужна ли ему продавщица. Оказалось, не нужна. Спросила у продавца книг — тоже нет. Зашла к продавщице канцтоваров — она улыбнулась и сказала, что готова взять меня на работу с осени, когда начнутся занятия в школах. Я уже собралась уходить, но она меня остановила:

— Ты серьезная девочка, Лену́, я могу на тебя положиться: сможешь водить моих дочек купаться на море?

Я вышла из магазина абсолютно счастливая. Она готова была платить мне, и платить хорошо, за то, что я весь июль и первые десять дней августа буду присматривать за тремя ее дочерьми. Море, солнце и заработок. Мы договорились, что я буду каждый день водить их в местечко между Мерджелиной и Позиллипо; я не знала о нем ничего, кроме того, что называлось оно по-английски: Sea Garden. Я летела домой как на крыльях, как будто моя жизнь сделала решительный поворот. «Заработаю денег для родителей, накупаюсь, кожа станет ровной и загорелой, как на Искье, — думала я. — Какой прекрасный сегодня день! А завтра будет еще лучше!»

Не успела я пройти и несколько шагов, как меня нагнал Антонио. Он был в запачканной рабочей одежде, но я ему обрадовалась: в ту минуту я была готова улыбаться каждому. Я рассказала ему, что мне предложила продавщица канцтоваров; подозреваю, что лицо у меня сияло от счастья. Несколько месяцев я не разгибаясь корпела над учебниками, чувствуя себя одинокой и некрасивой. Я была уверена, что люблю Нино Сарраторе, но при этом избегала его, даже не поинтересовалась, перевели его в следующий класс или нет, а если да, то с какими оценками. Лила собиралась кардинально изменить свою жизнь, и в этой ее новой жизни для меня не было места. Но теперь и у меня наконец-то случилось что-то хорошее, а главное, появилась надежда на будущее. Антонио точно уловил мое настроение и предложил мне встречаться. Я согласилась, хотя любила другого, а к нему не испытывала ничего, кроме симпатии. То, что я буду встречаться со взрослым мужчиной, ровесником Стефано, рабочим человеком, казалось мне явлением того же порядка, что переход со всеми десятками в выпускной класс или перспектива за плату сопровождать дочек продавщицы канцтоваров в Sea Garden.

49

Началась моя работа и моя новая жизнь. Продавщица канцтоваров купила мне проездной, и каждое утро я вместе с тремя девочками садилась в переполненный автобус и через весь город везла их в живописнейшее место: голубое море, пляжные зонты, бетонные пирсы… Здесь отдыхали богатые студенты и толстощекие женщины, которым явно некуда было девать время. Я вежливо здоровалась со спасателями, и мы устраивалась на пляже. С девочек я не спускала глаз: плескалась с ними в воде, благо у меня был красивый купальник, год назад сшитый Неллой, играла с ними, кормила и водила к питьевому фонтанчику, следя, чтобы не стукнулись о камень зубами.

К себе в квартал мы возвращались под вечер. Я отводила девочек к матери и бежала на тайное свидание с Антонио, загорелая, пропитанная морской солью. Мы ходили на пруды, пробираясь окольными путями: я боялась, что меня увидит мать или, еще хуже, учительница Оливьеро. С Антонио я в первый раз поцеловалась по-настоящему, а вскоре позволила ему гладить мне грудь и трогать между ног. Как-то вечером я сама обхватила его большой напряженный член; он вытащил его из штанов, и я с удовольствием держала его в руке, пока мы целовались. Во время этих первых опытов я задавалась двумя конкретными вопросами. Делает ли Лила то же самое со Стефано? Отличается ли удовольствие, которое я испытывала с Антонио, от смешанного чувства, которое охватило меня в тот вечер, когда меня трогал Донато Сарраторе? Как бы то ни было, Антонио служил мне лишь поводом вспомнить, с одной стороны, о Лиле и Стефано, а с другой — о сильных ощущениях, которые во мне пробудил отец Нино и в которых я до сих пор не могла разобраться. Зато с ним меня ни разу не посетило чувство вины. Он так искренне демонстрировал мне свою благодарность, что мне ничего не стоило убедить себя, что это он у меня в долгу и что удовольствие, которое я ему доставляю, было намного больше того, что он доставляет мне.

По воскресеньям он иногда сопровождал нас с девочками в Sea Garden, где с наигранной легкостью тратил кучу денег, хотя зарабатывал совсем немного. Он терпеть не мог жариться на солнце, но ради меня, ради того, чтобы быть рядом со мной, целый день сидел на пляже, понимая, что на людях нам нельзя ни целоваться, ни дотрагиваться друг до друга. Он развлекал девочек веселыми шутками, учил их плавать и нырять. Пока они играли, я лежала на полотенце и читала, глотая страницу за страницей.

Однажды я на мгновение подняла глаза от книги и увидела высокую и стройную девушку в необычайно красивом раздельном купальнике красного цвета. Это была Лила. Она уже настолько привыкла к устремленным на нее мужским взглядам, что шла так, будто вокруг никого не было, даже молодого спасателя, который шагал впереди, провожая ее к пляжному зонту. Она меня не заметила, и я засомневалась, стоит ли ее окликнуть. На ней были очки от солнца, в руках — цветастая сумка. Я еще не рассказывала ей ни о полученной работе, ни об Антонио, возможно опасаясь услышать ее мнение и о том и о другом. Я решила подождать, пока она сама позовет меня, и вернулась к книге, но читать не могла. Вскоре я снова посмотрела в ее сторону. Спасатель разложил для нее шезлонг, и она сидела на солнце. К ней подошел Стефано, весь бледнокожий, в синем купальном костюме; в руках он держал кошелек, сигареты и зажигалку. Он поцеловал Лилу, как принц спящую красавицу, и тоже сел в шезлонг.

Я снова попыталась сосредоточиться на чтении. Я давно привыкла к самодисциплине, и мне действительно удалось на несколько минут вернуть себе ощущение слова. Помню, что я читала роман «Обломов». Когда я снова подняла глаза, Стефано все так же сидел и смотрел на море, а Лилы не было. Я поискала ее глазами: она разговаривала с Антонио. Антонио указал ей на меня, я радостно замахала руками, она тоже, обернулась и позвала Стефано.

Мы пошли купаться втроем, оставив Антонио присматривать за дочками продавщицы. Денек выдался отличный. После купания Стефано затащил нас в бар и заказал кучу всякой всячины: бутерброды, напитки, мороженое. Девочки тут же отлипли от Антонио и принялись с удовольствием уплетать лакомства. Когда Стефано заговорил о своем автомобиле, — с ним что-то было не так, и ему хотелось услышать мнение Антонио, — я увела девочек, чтобы не мешали. Меня догнала Лила.

— Сколько тебе платят? — спросила она.

Я назвала сумму.

— Мало.

— Мать говорит, что это даже слишком много.

— Ты должна хорошо зарабатывать, Лену́.

— Буду. Когда стану водить на пляж твоих детей.

— Я дам тебе полный ларец золотых монет. Я-то знаю, сколько стоит время, проведенное с тобой.

Я смотрела на нее, пытаясь понять, шутит она или нет. Она не шутила. Потом она ткнула в сторону Антонио:

— А он знает тебе цену?

— Мы встречаемся всего двадцать дней.

— Ты его любишь?

— Нет.

— А зачем тогда?

Я посмотрела на нее с вызовом:

— А ты любишь Стефано?

— Очень, — ответила она серьезно.

— Больше, чем родителей? Больше, чем Рино?

— Больше, чем кого бы то ни было. Но не больше, чем тебя.

— Смеешься?

В то же время у меня мелькнула мысль: даже если она надо мной смеется, как здорово сидеть с ней на горячем пирсе, опустив ноги в воду, и болтать, хоть она и не спрашивает, что я сейчас читаю и как сдала экзамены. Может быть, еще не все потеряно? Может быть, и после ее свадьбы между нами что-то сохранится?

— Я хожу сюда каждый день, — сказала я ей. — Приходи и ты.

Ее это предложение воодушевило. Она передала его Стефано, и он не возражал. Это и правда был чудесный день. Когда солнце начало клониться в закату, я сказала, что мне пора везти девочек домой. Стефано пошел к кассе и обнаружил, что Антонио уже за всех заплатил. Стефано немного посокрушался, но потом просто сказал спасибо. Как только Стефано с Лилой уехали на своей машине, я отругала Антонио. Мелина и Ада мыли лестницы в подъездах, а он в своей автомастерской зарабатывал всего ничего.

— Зачем ты полез платить? — чуть ли не кричала я на него.

— Затем, что мы с тобой красивее их. И благороднее, — ответил он.

50

Сама того не заметив, я привязалась к Антонио. Наши сексуальные игры стали чуть смелее. Я хотела спросить у Лилы, что делают они со Стефано, когда остаются одни в машине. То же, что мы с Антонио, или больше? Например, то, что врал о ней Солара? Кроме нее, мне больше не с кем было это обсудить. Но мне так и не удалось задать ей эти вопросы: она больше ни разу не появилась в Sea Garden.

К середине августа моя работа закончилась, как и радость от солнца и моря. Продавщица канцтоваров осталась мной очень довольна, хотя девочки, расхваливая меня, рассказали матери, что иногда к нам на пляж приходил мой друг, с которым они вместе прыгали в воду. Я боялась, что она станет ворчать, но она лишь обняла меня и сказала: «Слава богу! Тебе надо стать чуточку легкомысленнее, а то ты слишком уж серьезна для своих лет. Вон, посмотри на Лину Черулло, — с усмешкой добавила она. — Вот уж кто времени даром не теряет».

Вечером на пруду я сказала Антонио:

— Всегда так было, с самого детства: все считали ее плохой, а меня — хорошей.

Он поцеловал меня и спросил с иронией:

— А что, разве это не так?

Меня так растрогал его ответ, что я не смогла заставить себя сообщить ему, что мы должны расстаться. Мне казалось, что я обязана это сделать. Привязанность — не любовь, а любила я Нино и знала, что буду любить его всегда. Я заготовила для Антонио целую речь: «Мне было с тобой очень хорошо. Ты очень помог мне в трудное время, когда мне было одиноко, но теперь начинается школа. Я перешла в выпускной класс, у меня будет много новых предметов, мне придется целыми днями заниматься. Мне очень жаль, но мы не будем больше встречаться». Каждый вечер я отправлялась на свидание на прудах, повторяя в уме эту речь. Но он казался таким влюбленным, таким страстным, что мне не хватало смелости и я все откладывала разговор. Скажу в день Успения Богородицы. Скажу после дня Успения Богородицы. Скажу в конце месяца. Я внушала себе: «Нельзя целоваться с человеком и позволять ему трогать себя просто потому, что ты им увлечена. Лила любит Стефано, а я Антонио не люблю».

Время шло, а подходящий момент для решающего разговора все не находился. Мелина всегда плохо переносила летний зной, и во второй половине августа ее состояние заметно ухудшилось. Опять у нее не сходил с языка Сарраторе, которого она называла Донато. Она рассказывала, что виделась с ним, что он приезжал за ней. Дети не знали, как ее отвлечь. Меня ее рассказ заставил волноваться. Я боялась, что Сарраторе действительно вернулся в наш квартал и бродит по нашим улицам, только ищет он вовсе не Мелину, а меня. Иногда я внезапно просыпалась среди ночи с ощущением, что он здесь, в моей комнате, куда проник через окно. Я твердила себе, что этого не может быть, и вообще он сейчас в отпуске, в Барано или Маронти — что ему делать у нас, среди уличной пыли и полчищ мух?

Но однажды утром, когда я шла в лавку, меня окликнули. Я обернулась, но узнала его не сразу. Потом взгляд сфокусировался на черных усах, приятных чертах загорелого лица, тонких губах. Я пошла прямо, он — за мной. Он сказал, что очень огорчился, не найдя меня этим летом у Неллы в Барано. Что он целыми днями думает только обо мне и жить без меня не может. Что наша любовь вдохновила его и он написал много новых стихов, которые мечтает мне прочитать. Что должен видеть меня и разговаривать со мной. Что если я ему откажу, он себя убьет. Я остановилась и злобно прошипела, чтобы он оставил меня в покое, что у меня есть жених, а его я больше не желаю видеть. Он забормотал, что всегда будет меня ждать и каждый полдень будет стоять на шоссе, у выхода из туннеля. Я изо всех сил замотала головой: в жизни туда не пойду! Он потянулся меня поцеловать, и я с отвращением отскочила. Он криво улыбнулся и сказал: «Ты такая чувствительная! Я принесу тебе свои лучшие стихи». Развернулся и ушел.

Я была жутко напугана и, не зная, что предпринять, решила обратиться к Антонио. В тот же вечер, на пруду, я сказала ему, что его мать права: Донато Сарраторе бродит по кварталу. Он остановил меня на улице и просил передать Мелине, что будет каждый полдень ждать ее возле выхода из туннеля. Антонио помрачнел: «И что мне с этим делать?» Я предложила пойти туда с ним вместе, чтобы объяснить Сарраторе, в каком состоянии сейчас Мелина.

От волнения я всю ночь не сомкнула глаз. На следующий день мы отправились к туннелю. Антонио шел молча, словно нехотя, и я догадывалась, что его угнетает. Он злился, но в то же время не мог побороть смущение. «Солара он не испугался, когда вступался за Аду и Лилу, а теперь стесняется!» — сердито думала я, хоть и понимала, что он робеет перед Донато Сарраторе потому, что испытывает к нему уважение. Я чувствовала себя гораздо увереннее. Меня так и подмывало схватить его за грудки и крикнуть ему в лицо: «Ты не писал никаких книг, но этот мерзавец тебе в подметки не годится!» В итоге я ограничилась тем, что взяла его под руку.

Сарраторе заметил нас издалека и поспешил скрыться во мраке туннеля, но я окликнула его:

— Синьор Сарраторе!

Он обернулся.

— Не знаю, помните ли вы Антонио, старшего сына синьоры Мелины, — начала я.

— Конечно, помню! Привет, Антонио, — дружелюбно произнес Сарраторе.

— Антонио — мой жених.

— Прекрасно!

— Мы хотим вам кое-что объяснить.

Антонио понял, что настал его час, и заговорил, с трудом подбирая слова. От напряжения он даже побледнел.

— Я очень рад видеть вас, синьор Сарраторе. Я вас не забыл и всегда буду вам благодарен за то, что вы сделали для нас после смерти отца. Спасибо, что устроили меня в мастерскую Горрезио. Теперь у меня есть профессия…

— Расскажи про мать, — нервно вставила я.

Он сердито отмахнулся от меня и продолжил:

— Но вы здесь больше не живете и не знаете, что у нас происходит. Моя мать теряет голову, как только услышит ваше имя. Если она вас увидит хоть один раз, точно попадет в дурдом…

Сарраторе не дал ему договорить:

— Антонио, мальчик мой! Я никогда не желал твоей матери ничего плохого. Ты ведь помнишь, сколько я для вас сделал. Я всегда хотел одного — помочь ей.

— Так вот, если вы и дальше хотите ей помочь, пожалуйста, не ищите ее, не посылайте ей книг и не появляйтесь в нашем квартале.

— Как ты можешь требовать от меня такое? Нельзя запретить человеку навещать дорогие ему места, — до отвращения приторным голосом произнес Сарраторе.

Этот насквозь фальшивый тон возмутил меня. Я его узнала: часто слышала в Барано, на пляже Маронти. Голос был мягкий и вкрадчивый — таким, по его мнению, должен говорить человек, пишущий стихи и статьи в газете «Рим». Я уже хотела вмешаться, но Антонио меня опередил. Он набычился, поднял плечи, протянул руку и своими сильными пальцами толкнул Сарраторе в грудь.

— Я вам ничего не запрещаю, — сказал он, переходя на диалект. — Но если из-за вас мать потеряет остатки ума, которого у нее и так немного, у вас на всю жизнь пропадет охота навещать эти поганые места. Это я вам обещаю.

Сарраторе побледнел.

— Ладно, — пробормотал он. — Я понял, спасибо.

Развернулся и быстрым шагом пошел к станции.

Я взяла Антонио под руку и заметила, что он дрожит. Кажется, тогда я в первый раз задумалась над тем, что для него, мальчишки, означала смерть отца и все, что последовало за ней: необходимость идти работать, ответственность за семью, безумие матери. Когда мы шли обратно, я поставила себе новый срок: брошу его после свадьбы Лилы.

51

Эту свадьбу квартал запомнил надолго. Подготовка к ней проходила на фоне появления на свет обуви марки «Черулло»: и то и другое сопровождалось такими трудностями, что мне уже не верилось в успех ни одного из этих предприятий.

Кстати сказать, свадьба ни в малейшей степени не способствовала процветанию фабрики. Фернандо и Рино уделяли не слишком много времени работе над новой обувью, которая пока не сулила никакой выручки, и в основном корпели над другими заказами, чтобы заработать побольше денег. Они считали своим долгом обеспечить Лилу хотя бы скромным приданым и самостоятельно оплатить свадебное угощение, чтобы не выглядеть нищими. Эти месяцы семья Черулло прожила в страшном напряжении: Нунция сутками вышивала полотенца, а Фернандо без конца закатывал скандалы, с горечью вспоминая те счастливые времена, когда он полновластным королем царил в своей каморке — клеил, шил и, держа гвозди во рту, стучал молотком.

Только жених с невестой оставались полностью безмятежными. За все время между ними возникло только два мелких разногласия. Стефано хотел купить квартиру в новом районе, а Лила — в старом. Из-за этого они и спорили. Квартира в старом районе была больше, но темная, а окнами выходила на другие дома. Квартира в новом районе была меньше, но в ней имелась огромная ванная комната с биде, как в рекламе Palmolive, а из окон открывался вид на Везувий. Лила пыталась объяснить Стефано, что Везувий хоть и виден, но лишь далеким нечетким силуэтом, вечно спрятанным за облаками, а меньше чем в двухстах метрах от дома проложена железная дорога, но все было бесполезно. Стефано прямо влюбился в новую квартиру со сверкающим паркетом и белоснежными стенами, и в конце концов Лила сдалась. Для нее важнее всего было то, что в свои неполные семнадцать лет она станет хозяйкой квартиры, в которой из крана течет горячая вода, да не съемной, а своей собственной.

Вторым поводом для споров стало свадебное путешествие. Стефано предложил отправиться в Венецию, но Лила воспротивилась — в дальнейшем она всю жизнь будет на этом настаивать: зачем слишком удаляться от Неаполя? Лучше поехать на Искью, Капри или побережье Амальфи — ни в одном из этих мест она не была. Будущий муж почти сразу согласился.

Прочие, более мелкие разногласия были в основном связаны с родственниками. Например, Стефано, в очередной раз посетив мастерскую Черулло, едва удерживался от крепких выражений в адрес Фернандо и Рино, и Лиле приходилось их защищать. Он возмущенно тряс головой: затраты на затею с ботинками теперь представлялись ему чрезмерными. В конце лета, когда отношения с отцом и сыном Черулло особенно обострились, Стефано поставил им конкретный срок, заявив, что до начала декабря хочет видеть первые результаты: зимние модели мужской и женской обуви, которые можно будет выставить в витрине к Рождеству. Потом в одном разговоре с Лилой он недовольно заметил, что у Рино лучше получается выпрашивать деньги, чем работать. Она бросилась выгораживать брата, он резко ей ответил, она рассердилась, и он тут же пошел на попятную. Потом он принес пару ботинок, с которых и началась вся эта история, — купленных, но так ни разу и не надетых, бережно хранимых как бесценная реликвия, — ощупал их, понюхал и растроганно сказал, что так и видит, как над ними трудились ее маленькие, почти детские ручки и здоровенные ручищи ее брата. Они стояли на террасе старого дома, откуда когда-то, соревнуясь с Солара, запускали фейерверки. Он взял ее руку и поцеловал каждый пальчик, приговаривая, что никогда не позволит, чтобы она снова уродовала их работой.

Лила очень весело описала мне эту любовную сцену. Она тогда водила меня посмотреть новую квартиру. Какая роскошь: сверкающие полы, ванна, в которой можно купаться с пеной, резная мебель в гостиной и спальне, холодильник и даже телефон. Я записала номер и очень разволновалась. Мы родились и выросли в крошечных квартирках, и мечтать не смея о собственной комнате или хотя бы своем столе для занятий. Я до сих пор так и жила, а она — уже почти нет. Мы вышли на балкон, с которого открывался вид на железную дорогу и Везувий, и я осторожно спросила:

— Вы со Стефано ходите сюда вдвоем?

— Иногда.

— Между вами что-нибудь было?

Она посмотрела на меня непонимающим взглядом:

— В смысле?

Я смутилась:

— Вы целуетесь?

— Иногда.

— А дальше?

— Дальше ничего: мы еще не женаты.

Мне показалось, что мои вопросы поразили ее настолько же, насколько меня поразили ее ответы. Она ничего такого не позволяла Стефано, несмотря на то что они вдвоем катались на машине, вот-вот собирались пожениться и у них была своя квартира с мебелью и кровать с еще не распакованными матрасами. А я, вовсе не собираясь замуж, давно перешла стадию поцелуев. Она с большой заинтересованностью спросила, позволяю ли я Антонио то, о чем он меня просит, и я постыдилась сказать правду. Ответила, что нет, и она, как мне показалось, осталась довольна.

52

Я временно перестала встречаться с Антонио на прудах, в том числе из-за начавшихся занятий. Я предполагала, что Лила, зная, как много сил отнимают школа и уроки, не станет вовлекать меня в предсвадебные хлопоты, — она уже привыкла, что на время учебного года я имею обыкновение исчезать с ее горизонта. Но вышло по-другому. За лето напряжение в ее отношениях с Пинуччей только усилилось. И дело было уже не в платьях, шляпках, шарфиках и украшениях. Однажды Пинучча в присутствии Лилы заявила брату, что его невеста должна работать в лавке, если не сейчас, то уж после свадебного путешествия точно, — у них в семье все работают, даже Альфонсо в каникулы. В противном случае она тоже отказывается работать. Мать горячо ее поддержала.

Лила и глазом не моргнув сказала, что готова начать работать хоть завтра и делать то, о чем ее попросят. Она пыталась сгладить ситуацию, но в ее ответе было столько искренности и в то же время пренебрежения, что Пинучча только сильнее разозлилась. Обе они — и мать, и дочь — уже не сомневались, что Стефано привел в дом ведьму, которая будет ими помыкать и сорить деньгами; разве она его не околдовала — вон как обходится с его родной сестрой, не говоря уж о матери?

Стефано, как обычно, ответил не сразу. Дождался, пока Пинучча выпустит пар, а потом спокойно сообщил ей, что будет лучше, если она, вместо того чтобы сидеть в лавке, поможет его невесте с подготовкой к свадьбе.

— Я что, тебе больше не нужна? — вскочила девушка.

— Нет. С завтрашнего дня твое место займет дочь Мелины Ада.

— Это она тебя надоумила? — закричала сестра, указывая на Лилу.

— Не твое дело.

— Мам, ты слышала? Слышала, что он сказал? Он возомнил себя здесь единственным хозяином.

На мгновение повисла зловещая тишина, которую прервала Мария. Она вышла из-за кассы и сказала сыну:

— Найди кого-нибудь и на это место. Я устала и не собираюсь больше вкалывать.

Стефано немного помолчал, а потом тихо сказал:

— Давайте успокоимся. Никакой я не хозяин. Дела в лавке касаются не только меня, они у нас общие. Нам надо определиться. Пину́, тебе обязательно работать? Нет. Мама, а тебе обязательно целыми днями сидеть за кассой? Тоже нет. Лучше дать работу тем, кому она нужна. За прилавок поставлю Аду, про кассу еще подумаю. Иначе кто будет заниматься свадьбой?

Я не знаю, правда ли за отстранением сестры и матери Стефано от ежедневной работы в лавке стояла Лила (Ада, получившая работу, разумеется, была в этом уверена, как и Антонио, который с того дня начал считать мою подругу доброй волшебницей). Во всяком случае, будущие свекровь и золовка, у которых теперь появилась куча свободного времени, и не думали помогать Лиле готовиться к свадьбе. Зато они делали все, чтобы усложнить ей жизнь. По малейшему поводу вспыхивали споры: из-за списка приглашенных, убранства церкви, фотографа, оркестра, праздничного зала, меню, торта, бонбоньерок для гостей, обручальных колец и даже свадебного путешествия — Пинучча с Марией считали, что путешествия в Сорренто, Позитано, на Искью или Капри недостаточно. Так я внезапно оказалась втянутой в эти хлопоты под тем предлогом, что Лила якобы нуждалась в моих советах, а на самом деле — чтобы просто ее поддержать.

Я только что перешла в выпускной класс лицея, и у меня было много сложных предметов. Моих обычных усердия и трудолюбия уже не хватало, и учеба давалась мне неимоверными трудами. Как-то раз по пути из школы я встретила Лилу.

— Лену́, прошу тебя, сходи завтра со мной кое-куда.

Я растерялась. В тот день меня вызывали по химии, ответила я средне и жутко переживала.

— Куда?

— Покупать свадебное платье. Я тебя очень прошу. Если ты не пойдешь, я кого-нибудь из них убью.

Я пошла. Мне надо было заниматься, но я пошла. С нами были Пинучча и Мария. Магазин располагался в Реттифило. На всякий случай я бросила в сумку пару учебников в надежде, что удастся их хотя бы пролистать. Не удалось. С четырех до семи вечера мы рассматривали журналы мод и щупали ткани, а Лила примеряла свадебные платья, выставленные в магазине на манекенах. Какое бы она ни надела, ее красота подчеркивала красоту платья, и наоборот. Ей шли и жесткая органза, и мягкий атлас, и облака из тюля. Ей шли и кружевные корсеты, и рукава с буфами. Она одинаково хорошо смотрелась и в пышных, и в облегающих юбках, и с длинным, и с коротким шлейфом, и под фатой в виде покрывала, и под фатой, напоминающей плащ с капюшоном, и в жемчужной диадеме, и в венце из горного хрусталя, и в венке из флердоранжа. Сначала она перемеряла платья с манекенов. Будущие родственницы все их забраковали, и тогда я увидела прежнюю Лилу. Обернувшись ко мне, она громко, чтобы слышали свекровь с золовкой, сказала: «Может, взять зеленый атлас? Или красную органзу? Или восхитительный черный тюль, а еще лучше — желтый?» Она хотела меня рассмешить, хотела показать, что не стоит с такой серьезностью относиться к покупке какого-то платья. Наблюдавшая за нами портниха то и дело восклицала: «Что бы вы ни выбрали, умоляю, пришлите мне фото со свадьбы! Я выставлю его в витрине и всем буду говорить, что эту девушку одевала я!»

Но выбрать что-то конкретное так и не удавалось. Как только Лила склонялась к определенной модели и ткани, Пинучча с Марией хором предлагали что-то другое. Я молчала, слегка одуревшая от их споров и запаха тканей, пока Лила сердитым голосом не спросила:

— А ты-то что думаешь, Лену́?

Наступило молчание. Мне вдруг стало ясно, что Мария с Пинуччей ждали этого момента и боялись его. Я решила использовать прием, которому научилась в школе: я каждый раз, когда не знала, что сказать, начинала издалека и говорила уверенным голосом, чтобы никто не догадался о моих сомнениях. Вот и сейчас я заговорила на литературном итальянском и первым делом одобрила модели, выбранные Пинуччей и ее матерью. Я не просто похвалила их, но привела веские аргументы, объяснив, почему они подходят к фигуре Лилы. В тот момент, когда я почувствовала, что завоевала доверие и симпатию матери и дочери, — в точности как в классе с учителями, — я указала на одно платье (выбранное почти наугад; главное, что Лила его до этого не предлагала) и сказала, что в нем удачно сочетаются ткань и фасон, которые нравятся и Пинучче с Марией, и моей подруге. Портниха, Пинучча и ее мать со мной согласились. Лила посмотрела на меня прищурившись. Потом ее взгляд стал нормальным, и она тоже кивнула.

Пинучча и Мария вышли из магазина в прекрасном настроении. Они обращались к Лиле почти с любовью, обсуждали покупку и без конца поминали мое имя: «Ленучча сказала…», «Ленучча сразу заметила…». Лила нарочно замешкалась, чтобы мы немного отстали от них, и тут спросила:

— Этому тебя в школе учат?

— Чему?

— Морочить людей при помощи слов.

У меня сжалось сердце.

— Разве тебе не понравилось платье, которое мы выбрали?

— Очень понравилось.

— Так чем ты недовольна?

— Ничем. Но я очень тебя прошу: в следующий раз опять пойди с нами.

— Так я тебе нужна только для того, чтобы морочить им голову? — рассердилась я.

Она поняла, что я обиделась, и крепко сжала мне руку.

— Ничего подобного. Просто у тебя здорово получается нравиться людям. Знаешь, в чем между нами разница? Меня все боятся, а тебя — нет.

— Может, потому, что ты злая? — вырвалось у меня.

— Возможно, — ответила она, и я поняла, что обидела ее не меньше, чем она меня. Меня охватило чувство вины, и я попыталась загладить неловкость.

— Антонио за тебя умереть готов. Он просил сказать тебе спасибо за работу для сестры.

— Работу Аде дал Стефано, — отрезала она. — А я злая.

53

С того дня меня стали звать с собой каждый раз, когда предстояло совершить ту или иную покупку, причем приглашение, как я выяснила, часто исходило не от Лилы, а от Пинуччи и ее матери. На самом деле именно я выбрала бонбоньерки. И ресторан на виа Орацио. И фотографа, причем убедила всех, что кроме фотографий надо снять на любительскую пленку фильм. Я ловила себя на мысли, что слишком увлекаюсь решением всех этих вопросов, как будто это было своего рода тренировкой перед моим собственным замужеством. Поразительно, но Лила почти не уделяла внимания приближающейся свадьбе. Единственное, что ее действительно заботило, — необходимость раз и навсегда дать золовке и свекрови понять, что она не позволит им совать нос в свою новую жизнь. Это не был обычный конфликт между невесткой и свекровью с золовкой. По тому, как она использовала меня и манипулировала Стефано, у меня складывалось впечатление, что она всеми силами пытается вписаться в новый для себя способ существования, но пока плохо его себе представляет.

Поскольку я тратила вечера на решение их проблем, то занималась мало и даже пару раз прогуляла школу. В результате мои оценки за первый триместр оказались далеко не блестящими. Только многоуважаемая профессор Галиани, которая вела у нас латынь и древнегреческий, продолжала меня хвалить, а по философии, химии и математике мне поставили всего лишь «удовлетворительно». Вдобавок я умудрилась влипнуть в историю. На уроке богословия, выслушав пространуую обличительную речь преподавателя, направленную против коммунистов и атеистов, я почувствовала себя задетой — то ли обиделась за Паскуале, открыто признававшегося, что он коммунист, то ли приняла на свой счет все те гадости, которые священник говорил о коммунистах. Как бы то ни было, я, успешно сдавшая заочный курс теологии, подняла руку и сказала, что люди настолько одержимы ненавистью, что вера в Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа, последний из которых вообще лишняя сущность, нужная только для образования Троицы, заведомо более весомой, чем просто двуединство «Отец-Сын», — это примерно то же, что собирание коллекции безделушек в городе, охваченном адским пламенем. Альфонсо сразу смекнул, что меня понесло, и робко потянул за фартук, но я и не подумала останавливаться и договорила до конца. В первый раз в жизни меня выгнали из аудитории и записали замечание в классный журнал.

В коридоре меня охватила растерянность. Что я натворила? Зачем повела себя так неосмотрительно? Что меня дернуло выступить с этой гневной речью? Потом я вспомнила, что мы обсуждали тот же вопрос с Лилой, и поняла, что ее влияние на меня по-прежнему настолько велико, что заставило бросить вызов преподавателю богословия. Лила больше не читала книг, не училась, готовилась стать женой колбасника и сесть за кассу вместо матери Стефано. А я? С заимствованной у нее дерзостью сравнила веру в Бога с коллекционированием безделушек в объятом адским пламенем городе? Но разве не школа была моим единственным богатством, свободным от ее влияния? Я молча заплакала под дверью аудитории.

И тут все изменилось. В глубине коридора появился Нино Сарраторе. После встречи с его отцом у меня стало еще больше причин делать вид, будто его не существует, но в тот момент, увидев его, я ожила буквально и поспешила утереть слезы. Наверное, он все равно заметил, что со мной что-то не так, и подошел ко мне. Он повзрослел: у него сильно выпирал кадык, отросла бородка, а взгляд стал еще более отстраненным. Бежать от него мне было некуда. Из класса меня выставили, и я не могла спрятаться в туалете — вдруг преподаватель решит выглянуть в коридор. Поэтому я осталась стоять где стояла, и, когда он спросил, что случилось, я все ему выложила. Он нахмурился и сказал: «Я сейчас». Он исчез, но через несколько минут вернулся в сопровождении профессора Галиани.

Галиани меня похвалила. «Но после серьезной атаки, — сказала она так, словно объясняла нам с Нино трудную тему, — нужно затаиться». Она постучала в дверь аудитории, скрылась за ней и через пять минут вышла довольная. Мне разрешили вернуться в класс при условии, что я извинюсь перед преподавателем за резкость тона. Я извинилась. Меня переполняли страх перед возможными последствиями и гордость оттого, что меня поддержали Нино и Галиани.

Обсуждать случившееся с родителями я побоялась, зато рассказала все Антонио, который передал мой рассказ Паскуале, а тот, в свою очередь, Лиле. Он все еще любил ее и, случайно столкнувшись с ней на улице однажды утром, ухватился за мою историю как за повод хоть чем-то ее заинтересовать. Так я в мгновение ока стала героиней и в глазах старых друзей, и небольшой, но спаянной группы преподавателей и студентов, не желавших выслушивать нравоучения преподавателя богословия. В то же время, понимая, что извинений перед священником недостаточно, я постаралась вернуть себе кредит доверия с его стороны и со стороны учителей, разделявших его взгляды. Это удалось мне без особых усилий: с враждебно настроенными преподавателями я держалась особенно учтиво и демонстрировала похвальное прилежание, чем заслужила репутацию ученицы, которой можно простить некоторые странные высказывания. Попутно я обнаружила, что умею делать то же, что Галиани: жестко высказав свое мнение, затаиться и заработать всеобщее уважение безукоризненным поведением. За несколько дней я, как мне показалось, вернулась в верхнюю часть списка подающих надежды учеников нашего богом забытого заведения.

Этим дело не кончилось. Пару недель спустя меня нашел Нино и без всяких предисловий, своим привычно мрачным тоном попросил коротко, на полстранички, изложить историю моего столкновения со священником.

— Зачем?

Он сказал, что сотрудничает с журналом «Неаполь: приют для бедных» и рассказал в редакции о моем случае. Они решили, что, если я напишу заметку, ее постараются включить в следующий номер. Нино показал мне журнал — брошюрку на грязно-серой бумаге страниц на пятьдесят. В содержании значилась и его фамилия — рядом со статьей, озаглавленной «Нищета в цифрах». Мне вспомнилось, с каким самодовольством его отец на Маронти читал вслух статью, напечатанную в «Риме».

— Ты и стихи пишешь? — спросила я.

Он буркнул «Нет!» с таким отвращением, что я пообещала ему:

— Хорошо, попробую.

Домой я возвращалась в сильном волнении. В голове крутились фразы из будущей заметки. По пути я поделилась своими идеями с Альфонсо. Он испугался и начал умолять меня отказаться от этой затеи.

— Под заметкой будет стоять твое имя?

— Конечно.

— Лену́, священник рассвирепеет. Он переманит на свою сторону химичку и математика, и тебя отчислят.

Его беспокойство передалось и мне, наполнив душу сомнениями. Но, едва мы расстались, мысль о том, что я покажу журнал с заметкой, подписанной моим именем, Лиле, родителям, учительнице Оливьеро и учителю Ферраро, взяла верх. Я надеялась, что потом сумею все исправить. Меня вдохновляло уважение людей, которых я причисляла к лучшим (Галиани, Нино), мне хотелось объединиться с ними против худших (священника, преподавательницы химии, преподавателя математики), но в то же время не потерять симпатии врагов. Чтобы добиться этого, мне предстояло серьезно потрудиться.

Весь вечер я писала и переписывала текст заметки. Я искала краткие и емкие фразы и старалась подвести под свою позицию теоретическую базу. Я писала: «Если Бог вездесущ, зачем ему распространяться посредством Святого Духа?» Но полстраницы заканчивались на одном предисловии. А как же остальное? Я начинала заново. После бесконечных правок мне наконец удалось достичь определенного успеха, и я села делать уроки на завтра.

Но каких-нибудь полчаса спустя меня охватили сомнения. Мне нужен был совет. К кому за ним обратиться? К матери? К братьям? К Антонио? Конечно нет. Только к Лиле. Но это означало снова признать ее авторитет, хотя в то время я действительно была гораздо образованнее ее. Я боялась, что она одним едким замечанием уничтожит мои полстраницы. Но еще больше я боялась, что это замечание засядет у меня в голове, внесет сумятицу в мои мысли, и я испорчу свои полстраницы. Наконец я сдалась и побежала ее искать. Она была дома у родителей. Я рассказала ей о предложении Нино и отдала тетрадь.

Она взяла ее нехотя и как будто через силу.

— Ее подпишут твоим именем? — повторила она вопрос Альфонсо.

Я кивнула.

— Так и напишут: «Элена Греко»?

— Да.

Она вернула мне тетрадь:

— Я не смогу сказать, хорошо это или нет.

— Ну пожалуйста…

— Нет, не смогу.

Но я стояла на своем. Даже сказала, покривив душой, что не отдам статью Нино, если она ей не понравится. Или если она откажется ее читать.

В конце концов она сдалась. Мне показалось, что она вся сжалась, будто ее придавило чем-то тяжелым. Впечатление было такое, словно она с болью выдирала из собственного нутра прежнюю Лилу, ту, что читала, писала, рисовала и строила грандиозные планы — легко и естественно, едва ли не интуитивно.

— Можно я кое-что зачеркну?

— Давай.

Она вычеркнула некоторые слова и одну фразу целиком.

— Можно кое-что переставлю?

— Можно.

Она обвела одно предложение и волнистой линией перенесла его в начало заметки.

— Хочешь, перепишу на другой листок?

— Да я сама перепишу.

— Нет, дай я перепишу.

Она переписала. Возвращая мне тетрадь, она сказала:

— Ты молодец! Неудивительно, что тебе ставят одни десятки.

В ее словах не было иронии, она говорила вполне искренне. Но потом неожиданно резко добавила:

— Больше никогда не показывай мне, что пишешь. Я ничего не буду читать.

— Почему?

Она задумалась.

— Потому что это больно. — Она ткнула себя пальцем в центр лба и рассмеялась.

54

Я вернулась домой счастливая. Заперлась в туалете, чтобы не мешать домашним, прозанималась до трех часов ночи и только потом отправилась спать. Встала в половине седьмого, чтобы успеть переписать текст. Я перечитала страницу, исписанную круглым Лилиным почерком, не изменившимся со времен начальной школы, — в отличие от моего, который стал мельче и прямее. Текст остался моим, только обрел ясность и живость тона. Вычеркивания, перестановки и небольшие добавления, а также ее почерк подарили мне странное ощущение: как будто я сама себя обогнала и бежала шагов на сто впереди себя — бежала легко, полная осознанием своей гармонии с миром, о чем еще вчера и не мечтала.

Я решила не переписывать текст и отнесла его Нино как был, чтобы в моих словах сохранился след присутствия Лилы. Он прочитал его, часто хлопая длинными ресницами, и неожиданно грустно сказал:

— Галиани права.

— В чем?

— Ты пишешь лучше меня.

Я смутилась и стала отнекиваться, но он повторил ту же фразу еще раз, повернулся ко мне спиной и ушел, не прощаясь, даже не сказав, когда выйдет журнал и где я смогу его получить. Его реакция меня разозлила. Я смотрела, как он уходит по коридору, и с ужасом узнавала в его походке походку его отца.

Так закончилась наша новая встреча. Мы опять все испортили. Нино несколько дней игнорировал меня, будто хотел дать мне понять, что писать лучше его с моей стороны непростительно. Меня это бесило. Потом он вдруг смирился с моим существованием и предложил мне ходить из школы вместе, но я холодно ответила, что меня встречает жених.

Сначала он решил, что мой жених — Альфонсо, но как-то раз в школу после уроков прибежала Мариза, которой понадобилось срочно что-то ему передать. Мы с ней не виделись со времен Искьи. Она радостно бросилась мне навстречу и сказала, что очень расстроилась, не увидев меня летом в Барано. Мы как раз стояли с Альфонсо, и я их познакомила. Мариза предложила нам немного прогуляться вместе — все равно брата она уже не застала. По пути она рассказывала нам о своих любовных переживаниях, но потом, убедившись, что у нас с Альфонсо чисто дружеские отношения, полностью переключилась на него. Дома она, разумеется, сообщила брату, что между мной и Альфонсо ничего нет, и уже на следующий день он принялся ходить за мной по пятам. Но меня передергивало от одного его вида. Неужели он такой же, как его отец, хоть и терпеть его не может? Неужели так же истово верит, что перед ним никто не устоит? И настолько самовлюблен, что ни за кем, кроме себя, не признает никаких достоинств?

Я попросила Антонио встретить меня после школы. Он согласился, удивленный и в то же время обрадованный моей просьбой. Я у всех на глазах взяла его за руку, переплетя его пальцы со своими. Раньше я наотрез отказывалась брать его под руку, и не только когда мы передвигались по своему кварталу, — не хотелось казаться маленькой девочкой на прогулке с отцом. Но теперь я знала, что Нино смотрит на нас, и сделала это намеренно. Пусть наконец поймет, кто я такая. Я пишу лучше его, у меня вот-вот выйдет статья в журнале, который печатает и его, я учусь на отлично, и у меня есть парень — и я не собираюсь вечно бегать за ним, как преданная собачонка.

55

Я попросила Антонио пойти вместе со мной на свадьбу Лилы: не оставлять меня одну, разговаривать и танцевать только со мной. Я боялась этого дня, который должен был ознаменовать наш окончательный разрыв с Лилой, и мне хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто меня поддержит.

Эта просьба, должно быть, сильно осложнила ему жизнь. Лила разослала приглашения на свадьбу всем соседям. Мамы и бабушки квартала давно шили себе платья, подыскивали шляпки и сумочки и обходили магазины в поисках свадебных подарков: наборов бокалов, тарелок или столового серебра. Старались они не ради Лилы, а ради Стефано — прекрасного человека, который разрешал платить за продукты в конце месяца. Кроме того, каждая помнила, что свадьба — это событие, на котором никак нельзя ударить в грязь лицом, особенно девушкам, у которых пока нет женихов: на свадьбе можно познакомиться с хорошим парнем, чтобы через пару лет тоже выйти замуж.

Я хотела пойти с Антонио еще и по этой причине. У меня и в мыслях не было официально объявлять о том, что мы встречаемся, и мы не торопились афишировать свои отношения, но мне настоятельно требовалось подтверждение собственной привлекательности. Я мечтала об одном: быть не хуже других, несмотря на очки, бедное платье, сшитое матерью, и поношенные туфли, и думать про себя: «У меня есть все, что должно быть у шестнадцатилетней девушки, и больше мне ничего не нужно».

Но Антонио воспринимал все это иначе. Он любил меня и считал самой большой удачей в своей жизни. Порой он с наигранной веселостью, за которой крылась тревога, спрашивал, почему я выбрала его, ведь он такой глупый и двух слов связать не может. На самом деле он с нетерпением ждал, когда я представлю его родителям и мы официально объявим о помолвке. Вот и сейчас он подумал, что я наконец решилась открыто показать, что мы с ним встречаемся. Он влез в долги и сшил себе у портного костюм — это не считая расходов на свадебный подарок и наряды для Ады, братьев и Мелины.

Я ничего этого не замечала — была слишком занята школой, бесконечными просьбами Лилы, которая обращалась ко мне каждый раз, когда свекровь с золовкой особенно ее донимали, и приятным волнением в ожидании выхода статьи. Что-то во мне говорило, что мое настоящее существование начнется не раньше, чем я увижу напечатанную в журнале подпись «Элена Греко». Поэтому, когда Антонио упомянул, что хочет к новому костюму приобрести пару ботинок марки «Черулло», я не придала этому особого значения. Он то и дело спрашивал у меня: «Не знаешь, еще не готовы?», на что я отвечала: «Спроси у Рино. Даже Лила не в курсе».

Так оно и было. В ноябре отец и сын Черулло вызвали Стефано, даже не подумав сперва показать готовую работу Лиле, хотя она пока жила с ними. Стефано взял с собой невесту и Пинуччу: все трое выглядели так, словно шагнули в наш мир прямиком с телевизионного экрана. Лила потом говорила мне, что, когда она увидела настоящую обувь, сшитую по ее старому эскизу, то испытала потрясающее чувство, будто появилась добрая фея и исполнила ее желание. Пинучча от удивления аж раскрыла рот и бросилась мерить понравившиеся туфли, осыпая комплиментами Рино, которого считала подлинным автором этих обувных шедевров — легких, прочных и невероятно элегантных. Только Стефано остался недоволен. Перебив Лилу, которая поздравляла брата, отца и работников, он велел Пинучче, сладким голоском восхвалявшей Рино — при этом она кокетливо приподнимала ногу, демонстрируя, как прекрасно сидят туфли, — закрыть рот и принялся в пух и прах разносить их работу, указывая на многочисленные отклонения от эскизов. Особенно он обозлился, обнаружив, что мужские ботинки, сшитые по той же модели, над которой Рино с Лилой когда-то трудились втайне от Фернандо, отличаются от оригинала. «Зачем тут окантовка? Что это за швы? Откуда золотая пряжка?» — раздраженно спрашивал он. Фернандо объяснял, что немного изменил модель ради усиления прочности, ну и еще с целью скрыть кое-какие ее недостатки, но Стефано ничего не желал слушать. Он вложил огромные деньги не для того, чтобы они шили какую-то там обувь, сказал он, а для того, чтобы они сшили модели, придуманные Лилой.

Обстановка в мастерской накалилась. Лила попыталась защитить отца: дескать, ее рисунки — всего лишь плод детской фантазии, а изменения, кстати совсем не заметные, и правда необходимы. Но Рино стал на сторону Стефано, и спор разгорелся с новой силой. Наконец Фернандо в изнеможении опустился на пол в углу и, глядя на картинки на стене, сказал:

— Если тебе нужна обувь к Рождеству, бери эту. А если нужна точно такая, как нарисовала моя дочь, ищи того, кто ее сделает.

Стефано отступился, а за ним и Рино.

К Рождеству обувь появилась в витрине, украшенной падающей звездой из ваты. Я ходила на нее посмотреть: элегантные, невероятно красивые туфли и ботинки создавали впечатление благополучия, резко контрастировавшее с убогой витриной жалкой мастерской, в которой посреди лоскутов кожи, шил, деревянных колодок и прочих сапожных атрибутов до потолка высились коробки с обувью, дожидавшейся покупателей. Несмотря на изменения, внесенные Фернандо, это была обувь из нашей детской мечты, не имевшая ничего общего с реальной жизнью квартала.

На Рождество они не продали ни одной пары. Как-то раз в мастерскую зашел Антонио, попросил у Рино ботинки сорок четвертого размера и примерил. Потом он говорил мне, какое испытал удовольствие, чувствуя себя хорошо обутым. Он уже видел в воображении, как мы с ним идем на свадьбу, и он — в новом костюме и этих ботинках. Но ничего не вышло. Когда он спросил, сколько стоят ботинки и Рино назвал цену, Антонио так и замер, разинув рот: «Ты что, с ума сошел?» Рино предложил ему рассрочку: «Будешь выплачивать каждый месяц». Антонио только рассмеялся: «Лучше уж машину куплю».

56

Лила, поглощенная подготовкой к свадьбе, не обратила внимания, что брат, до того пребывавший в приподнятом, несмотря на усталость, настроении, снова помрачнел, стал плохо спать и злиться без повода. «Он как капризный ребенок, — объясняла она Пинучче. — Если его желания не исполняются немедленно, обижается на весь свет». Лила вовсе не воспринимала провал рождественских продаж как окончательный; Фернандо, впрочем, придерживался того же мнения. В конце концов, обувной рынок сильно зависит от сезонного фактора, а в белых коробках, пирамидой сложенных в мастерской Черулло, имелись модели, рассчитанные на разные времена года. Надо просто немного подождать — весны, лета или осени, — и обувь непременно раскупят.

Но Рино не мог терпеть. После Рождества он, ни с кем не посоветовавшись, отправился к хозяину пыльной обувной лавки на шоссе, связанному с семейством Солара, и предложил ему выставить на продажу несколько пар обуви «Черулло»: без всяких обязательств, просто чтобы посмотреть, как пойдут. Торговец вежливо ему отказал, объяснив, что его клиентов такая продукция не интересует. Рино рассердился, вспылил, и они повздорили, что стало известно всему кварталу. Фернандо отругал сына, Рино в ответ наговорил отцу грубостей. Лила в очередной раз убедилась, что ее брат — источник хаоса и разрушений, и это ее пугало. Потом она стала замечать, что, когда они выходят гулять вчетвером, брат всегда старается пропустить их с Пинуччей вперед, а сам идет сзади, в чем-то горячо убеждая Стефано. Колбасник выслушивал его спокойно, только однажды до Лилы донеслись его слова:

— Извини, Рино, но ты, наверное, думаешь, что я потратил такую кучу денег просто так, только из любви к твоей сестре? Обувь готова, и обувь отличного качества. Теперь ее надо продать. Проблема в том, чтобы найти подходящий рынок.

Это «только из любви к твоей сестре» ей не понравилось. Но она не стала цепляться к словам Стефано, потому что на Рино они подействовали наилучшим образом: он перестал нервничать и принялся разрабатывать стратегии продаж, которые обсуждал с Пинуччей. Нужно мыслить глобально, вещал он. Почему проваливается так много хороших идей? Почему мастерской Горрезио пришлось отказаться от производства мопедов? Почему модная лавка галантерейщика просуществовала всего полгода? Потому что это были мелкие предприятия. А у фирмы «Черулло», напротив, есть все шансы в ближайшее время выйти за пределы квартала и завоевать более перспективный рынок.

Между тем приближался день свадьбы. Лила бегала на примерки свадебного платья, окончательно отделывала новую квартиру и воевала с Пинуччей и Марией, которые, помимо всего прочего, дружно вставали на дыбы, если в предсвадебные хлопоты пыталась вмешаться Нунция. С каждым днем отношения Лилы с будущими родственницами делались все более напряженными. Но удар последовал с совершенно неожиданной стороны. Одно за другим произошли два события, оказавшие на Лилу ужасное воздействие.

Холодным февральским утром она попросила меня сходить вместе с ней к учительнице Оливьеро. Она никогда не проявляла к ней никакого интереса, не говоря уже о любви или благодарности, но тут вдруг решила, что должна лично вручить ей приглашение на свадьбу. Со своей стороны, я никогда не передавала Лиле неприятных характеристик, которыми награждала ее синьора Оливьеро, и не собиралась делать этого сейчас, тем более что в последнее время учительница утратила былую воинственность. Я надеялась, что она примет приглашение Лилы вполне благожелательно.

Лила оделась поскромнее, и мы пошли. Дом учительницы располагался в двух шагах от церкви. Когда мы поднимались, я заметила, что Лила нервничает. Мне-то и дорога, и лестница перед домом были хорошо знакомы, не то что ей. Она молча шагала по ступенькам. Я повернула ручку; послышалось шарканье ног.

— Кто там?

— Греко.

Она открыла. На плечах у нее была фиолетовая накидка, половина лица замотана шарфом. Лила улыбнулась:

— Синьора Оливьеро, вы меня помните?

Оливьеро посмотрела на нее тем же взглядом, каким смотрела на уроках, когда Лила мешала всему классу, потом повернулась ко мне и с трудом, будто у нее что-то застряло в горле, проговорила:

— Кто это? Я ее не знаю.

Лила растерялась и перешла на итальянский:

— Это я, Черулло. Я принесла вам приглашение. Я выхожу замуж и буду очень рада, если вы придете ко мне на свадьбу.

Учительница снова повернулась ко мне и сказала:

— Черулло я помню. А вот эту особу не имею чести знать.

И захлопнула дверь у нас перед носом.

Несколько мгновений мы простояли на лестничной площадке, потом я протянула к ней руку, но она отвела ее, подсунула приглашение под дверь и пошла по лестнице вниз. На обратном пути она жаловалась мне на бюрократические сложности, особенно связанные с получением разрешения на венчание в церкви, и несколько раз подчеркнула, что ей очень помог мой отец.

Но еще более неприятный — и совершенно неожиданный — эпизод произошел из-за Стефано и истории с обувью. Между ними давно было решено, что шафером на свадьбе будет родственник Марии, после войны поселившийся во Флоренции и открывший там небольшой магазинчик антиквариата, в основном изделий из металла. Этот родственник женился на флорентийке и вскоре перенял у нее тамошний акцент. В семье он пользовался уважением — не зря его пригласили в крестные отцы к Стефано. И тут вдруг жених заявил, что передумал и шафером у него на свадьбе будет совсем другой человек.

По мнению Лилы, Стефано просто перенервничал перед свадьбой. Ей самой было безразлично, кто будет шафером, — она вообще не придавала этому значения. Насторожило ее только то, что Стефано на вопрос, на кого он поменял флорентийца, отвечал уклончиво и путано. Когда до свадьбы оставалось меньше недели, он наконец — тоном, не допускающим возражений, отметающим возможность обсуждения, — назвал ей имя: Сильвио Солара — отец Марчелло и Микеле. Лила, которая и помыслить не могла, что кто-то из родни Марчелло Солары будет присутствовать на ее свадьбе, на несколько дней снова превратилась в ту отчаянную девчонку, какой была прежде и какую я знала как никто. Она обложила Стефано отборной бранью, сказала, что больше видеть его не желает, и заперлась в родительском доме. На последнюю примерку платья она не пошла.

К ней потянулась процессия переговорщиков. Первой явилась Нунция и долго давила на жалость, призывая подумать о благе семьи. Ее сменил угрюмый Фернандо, который сказал, что нечего капризничать, она не маленькая и должна понимать: если хочешь хорошо жить в нашем квартале, надо дружить с Сильвио Соларой. Не отстал от родителей и Рино: с напористостью истинного бизнесмена, озабоченного прибылями, он объяснил ей, что у папаши Солары денег больше, чем в ином банке, а главное — он согласился принимать участие в продвижении обуви «Черулло». «Чего ты добиваешься? — кричал он, глядя на сестру злобными, налитыми кровью глазами. — Хочешь, чтоб мы все сдохли? Чтоб все наши труды пошли псу под хвост?» Даже Пинучча навестила Лилу и, поджимая губки, сказала, что и сама была бы рада видеть шафером торговца из Флоренции, но надо быть разумной: нельзя рушить брак и перечеркивать любовь из-за всякой ерунды.

Минул день, минула ночь. Нунция все это время молча сидела в углу комнаты, ничего не делала, но и спать не уходила. Потом потихоньку выбралась на улицу и отправилась ко мне. Она просила меня поговорить с Лилой и вразумить ее. Соблазн был велик: я долго думала, чью сторону должна занять. На кону стоял брак — соединение не только чувств, но и интересов. Я испугалась. Я знала, что могу публично выступить с критикой понятия Святого Духа и бросить вызов авторитету преподавателя богословия, но понимала, что на месте Лилы мне точно не хватило бы смелости накануне свадьбы взять и сбежать чуть ли не из-под венца. Меня терзали сомнения. Я догадывалась, что, стоит мне ее подтолкнуть, она так и сделает. В глубине души я сознавала, к чему стремлюсь на самом деле: вернуть себе бледную Лилу с конским хвостом, хищными прищуренными глазами, в дешевом тряпье. Чтобы она ни обликом, ни поведением больше не напоминала Жаклин Кеннеди местного разлива.

Но на свою и на ее беду я решила, что с моей стороны это было бы подло. Я верила, что желаю ей добра и не хочу, чтобы она вернулась в беспросветную тоску дома Черулло. Вот почему с красноречием, достойным лучшего применения, я принялась ее убеждать: «Лила! Сильвио Солара — не Марчелло и даже не Микеле; ты не хуже меня знаешь, что смешивать их нельзя, ты сама не раз об этом говорила. Не он затащил Аду в машину, не он стрелял по нас в новогоднюю ночь, не он против твоей воли проник в твой дом, не он распространял о тебе грязные сплетни. Сильвио просто будет шафером на свадьбе, а потом поможет Рино и Стефано с продажей обуви. В твоей дальнейшей жизни он не будет играть никакой роли». Я тасовала колоду, в которой нам обеим была знакома каждая карта. Я напирала на то, что прошлое — это прошлое, а мы должны смотреть в будущее; что мы, в том числе они со Стефано, — люди совсем другого поколения, и у нас все будет не так, как было у наших родителей. Последний аргумент пробил брешь в ее глухой обороне, я это сразу почувствовала и усилила натиск. Она слушала меня молча, явно желая, чтобы я нашла те слова, которые смогли бы окончательно ее переубедить, и действительно понемногу сдавалась. Но в ее глазах я прочитала и кое-что еще: своим решением Стефано показал, что она знает о нем далеко не все, и это открытие пугало ее больше, чем одержимость Рино.

— Может, на самом деле он меня и не любит, — наконец сказала она.

— Как не любит? Он же на все для тебя готов!

— Только если не рискует большими деньгами, — презрительно бросила она; я в первый раз услышала, чтобы она отзывалась о Стефано Карраччи в подобном тоне.

Как бы то ни было, но конфликт разрешился. Лила не пошла ни в колбасную лавку, ни в новую квартиру и вообще не сделала ни одного шага к примирению. Она дождалась, пока Стефано сам не явился к ней и не сказал: «Спасибо тебе! Я очень тебя люблю, но ты же понимаешь… Есть вещи, от которых нельзя отмахнуться». Только после этого она позволила ему подойти к себе и поцеловать в шею, но тут же развернулась и, глядя ему прямо в глаза, сказала:

— Чтобы ноги Марчелло Солары на моей свадьбе не было!

— Как же я это устрою?

— Не знаю. Но ты должен дать мне слово.

Он тяжело вздохнул и сказал с улыбкой:

— Хорошо, Лина. Клянусь.

57

Наступило 12 марта, теплый весенний день. Лила попросила, чтобы я пораньше пришла к ней на старую квартиру и помогла причесаться и одеться. Мать она прогнала, и мы остались одни. Она сидела на краю кровати в трусах и лифчике. Рядом лежало свадебное платье, похожее на мертвое женское тело; напротив, на полу, выложенном шестиугольной плиткой, стоял медный таз, наполненный кипятком.

— По-твоему, я совершаю ошибку? — спросила она, глядя на меня в упор.

— В чем?

— В том, что выхожу замуж.

— Ты все еще думаешь об этой истории с шафером?

— Нет, я думаю об учительнице. Почему она не захотела впустить меня?

— Потому что она старая ворчунья.

Она помолчала немного, глядя на воду в тазу, а потом сказала:

— Что бы ни случилось, ты должна продолжать учебу.

— Мне еще два года. Потом получу аттестат — и все.

— Нет, ты должна учиться дальше. Денег я тебе дам, не волнуйся.

Я криво усмехнулась:

— Спасибо, только любая учеба когда-нибудь кончается.

— Только не для тебя: ты моя гениальная подруга и должна стать умнее всех — и мужчин, и женщин.

Она встала, сняла трусы и лифчик и попросила:

— Помоги мне, не то опоздаю.

Я никогда не видела ее обнаженной и смутилась. Сегодня я понимаю, что мне было стыдно от удовольствия смотреть на красоту шестнадцатилетней девушки всего за несколько часов до того, как к ней прикоснется мужчина, проникнет в нее, осквернит, возможно, сделает беременной. Меня охватило сильнейшее чувство, что на моих глазах творится нечто непристойное и в то же время неизбежное, но я не могла отстраниться или хотя бы отвести взгляд, не выдав себя перед ее безмятежной невинностью; в душе у меня что-то перевернулось, но я продолжала смотреть на ее мальчишеские плечи, грудь со сморщенными сосками, узкие бедра, крепкие ягодицы, черный лобок, длинные ноги, хрупкие колени, изящные щиколотки и узкие стопы, притворяясь, что ничего особенного не происходит, хотя отлично понимала: происходит — здесь и сейчас, в этой бедной полутемной комнате, среди убогой мебели, на разбитом, покрытом пятнами полу. Сердце у меня колотилось, и кровь стучала в висках.

Я мыла ее медленными, аккуратными движениями: сначала она присела на корточки, потом я попросила ее встать. У меня до сих пор стоит в ушах звук капающей воды, а в памяти живет образ застывшего в неподвижности тела Лилы — гладкого, крепкого, такого же литого и твердого, как медь, из которой сделан старый таз. Чувства и мысли смешались; мне хотелось обнять ее, заплакать с ней вместе, поцеловать, притянуть к себе за волосы, засмеяться, тоном знатока прочесть ей лекцию о сексе и в момент максимальной близости оттолкнуть. Но в итоге все сумбурные мысли вытеснила одна, непереносимая: что этим ранним утром я мою ее от корней волос до подошв только для того, чтобы ночью Стефано ее замарал. Я представила ее себе обнаженной в постели нового дома, в объятиях мужа; под окнами с грохотом проносится поезд, а его плоть насильно проникает в нее — точным ударом, как пробка, вбиваемая ладонью в горлышко винной бутылки. В тот момент мне подумалось, что есть всего один способ избавиться от терзавшей меня боли — найти укромное место, уединиться в нем с Антонио и дать ему сделать со мной то же самое в то же самое время.

Я помогла ей вытереться, надеть белье и облачиться в свадебное платье, которое, с печальной гордостью вспомнилось мне, выбрала для нее именно я. Ткань ожила, наполнившись теплотой тела Лилы и высветив алость ее губ и холодный блеск черных глаз. Она обула туфли, сшитые по ее собственному рисунку, — надень она любые другие, Рино счел бы это предательством. Лила выбрала модель на низком каблуке, чтобы не слишком возвышаться над Стефано. Она встала перед зеркалом и слегка приподняла подол длинного платья.

— Некрасивые, — сказала она.

— Неправда.

Она нервно усмехнулась:

— Мечты рождаются в голове, но в конце концов оказываются под ногами.

Она вдруг повернулась ко мне:

— Что же со мной теперь будет, Лену́?

На лице ее застыло выражение ужаса.

58

На кухне нас нетерпеливо дожидались Фернандо и Нунция. Я еще никогда не видела их такими нарядными. В то время все родители — и мои, и Лилины, и остальных наших ровесников — казались мне старыми. Я не находила особых различий между ними и бабушками и дедушками; люди старшего поколения жили какой-то своей скучной жизнью, не имевшей ничего общего с нашей — Лилы, Стефано, Антонио, Паскуале, меня. Нас снедали пылкие страсти, наш мозг огнем жгли смелые мысли. Только сейчас, когда я это пишу, я понимаю, что Фернандо в то время было не больше сорока пяти, а Нунции и того меньше. В то утро они оба были сами на себя не похожи: он — в белой сорочке, темном костюме, красивый, как Рэндольф Скотт; она — в голубом платье и голубой шляпке с вуалью. Мои родители были еще моложе, и их возраст я могу назвать точно: отцу исполнилось тридцать девять, матери — тридцать пять. В церкви, наблюдая за ними, я с досадой убедилась, что в тот день мои школьные успехи вовсе не казались им чем-то существенным; они оба, особенно мать, в очередной раз получили зримое доказательство того, что учеба — это пустая трата времени. Когда возле церкви Святого Семейства появилась Лила в ослепительно-белом платье и фате, взяла под руку сапожника и он повел ее к щедро усыпанному цветами алтарю, где ждал свою невесту прекрасный Стефано, моя мать, вроде бы кося своим кривым глазом в совсем другую сторону, бросила на меня полный укоризны взгляд: я с очками на носу жалась к стене церкви, а моя злая подруга шла под венец с богачом, чтобы стать владелицей процветающей лавки и собственной квартиры с ванной, холодильником, телевизором и телефоном.

Венчание длилось долго — священник будто нарочно растянул церемонию на целую вечность. В церкви родственники и друзья жениха расположились по одну сторону, родственники и друзья невесты — по другую. Фотограф то и дело щелкал аппаратом со вспышкой, а его помощник снимал самые волнующие моменты на кинокамеру.

Антонио в новом костюме, сшитом на заказ, сел рядом со мной, поручив Мелину и братьев заботам недовольной Ады: она работала продавщицей в лавке жениха и рассчитывала, что ей отведут местечко поближе, но их усадили в самом конце зала. Раз или два Антонио что-то прошептал мне на ухо, но я ничего не слышала. Мне было довольно, что он рядом, но я не собиралась с ним шушукаться, чтобы никто не догадался о наших отношениях. Я бегло оглядела переполненную церковь: гости скучали и, как и я, то и дело озирались по сторонам. В воздухе плавал густой аромат цветов. Джильола выглядела прекрасно, не отстала от нее и Кармела Пелузо. Парни тоже не подкачали. Энцо и особенно Паскуале держались так, что всем становилось ясно: там, у алтаря, они смотрелись бы рядом с Лилой куда лучше Стефано. Но если они остались стоять у входа в церковь, взяв на себя роль стражей, отвечающих за порядок на церемонии, то Рино, брат невесты, оторвался от родни и присоединился к родственникам жениха, встав рядом с Пинуччей. Он тоже принарядился: на нем был новый костюм и ботинки «Черулло», своим блеском спорившие с его набриолиненными волосами. Одним словом, толпа гостей выглядела роскошно. Каждый, кто получил приглашение, поспешил не только засвидетельствовать свое почтение, явившись на венчание, но и постарался одеться побогаче: на деле это означало — и ни для кого не было секретом, — что большинству из них, и в первую очередь Антонио, пришлось по уши залезть в долги. Я посмотрела на Сильвио Солару: толстый, в темном костюме, он стоял со стороны жениха, посверкивая золотыми браслетами на обоих запястьях. Посмотрела на его жену Мануэлу, вставшую со стороны невесты: она пришла в красном платье, увешанная драгоценностями. Деньги на щегольские наряды все занимали как раз у них. После смерти дона Акилле этот плешивый толстяк с багровым румянцем и голубыми глазами и эта худощавая женщина с длинным носом и тонкими губами давали взаймы всему кварталу. Практической стороной занималась Мануэла: каждому бедняку был знаком ее знаменитый гроссбух в красной обложке, куда она записывала суммы и сроки. Заработать на этой свадьбе удалось не только флористу с фотографом, но и этой парочке, которая, помимо всего прочего, предоставила торт и конфеты для бонбоньерок.

От меня не укрылось, что Лила ни разу на них не взглянула. Ни разу не повернулась она и к Стефано и упорно смотрела на священника. Мне подумалось, что вот так, со спины, они не производили впечатления красивой пары. Ростом Лила была выше своего жениха. От нее словно исходила лучистая энергия, озаряя все вокруг; он, и без того какой-то блеклый, совсем терялся на ее фоне. Лила выглядела сосредоточенной, как будто силилась понять истинный смысл происходящего ритуала, а он без конца крутил головой, обменивался улыбочками с Сильвио Соларой или незаметно почесывался. Меня вдруг охватила тревога: «А вдруг Стефано на самом деле не такой, каким кажется?» Но я не додумала эту мысль до конца. Тому было две причины. Во-первых, наступила торжественная минута: жених и невеста ясно и четко произнесли свое «да» и обменялись кольцами; я осознала, что Лила и в самом деле вышла замуж. Во-вторых, случилось нечто, заставившее меня забыть о молодоженах. Я вдруг сообразила, что видела всех, кроме Альфонсо, и начала искать его взглядом в толпе гостей — оказалось, он стоял в глубине зала, будто нарочно спрятавшись за колонну. Я помахала ему рукой, он ответил тем же и двинулся в мою сторону. Когда он оторвался от колонны, мне стала видна разодетая в пух и прах Мариза Сарраторе. Рядом с ней стоял Нино — худой, всклокоченный, в мятых школьных штанах и пиджаке, руки в карманах.

59

Все толпились вокруг молодоженов, под звуки органа и хлопки фотовспышек выходивших из церкви. Лила и Стефано остановились на паперти, принимая объятия и поцелуи. На глазах взволнованных родственников самые важные и уважаемые гости, в том числе дамы в элегантных шляпках, первыми расселись по автомобилям и покатили в ресторан на виа Орацио; остальным следовало набраться терпения.

Альфонсо приоделся — я никогда не видела его в этом темном костюме, безупречно белой сорочке, при галстуке. Без привычной поношенной школьной одежды или рабочего халата он казался старше своих семнадцати лет; еще я заметила, что он и фигурой отличается от брата в лучшую сторону. Уже сейчас он был выше и стройнее Стефано, а лицом напоминал красавца испанского танцора, которого я видела по телевизору: большие глаза, пухлые губы, ни намека на бороду. Мариза не отходила от него ни на шаг; может, они тайком встречались? Неужели моему преданному Альфонсо понравилась ее кудрявая шевелюра и беспрерывная болтовня? Ну да, она ведь избавляла его, такого застенчивого, от необходимости заполнять паузы в разговоре… Но я сомневалась, что между ними что-то есть: он бы мне рассказал. В то же время мне было очевидно, что они поладили, иначе он не пригласил бы ее на свадьбу брата. А чтобы ее отпустили родители, она притащила с собой Нино.

Итак, молодой Сарраторе тоже был у церкви. Слишком длинный, слишком тощий, со слишком длинными нечесаными волосами, в неряшливом костюме, слишком глубоко засунувший руки в карманы, он казался здесь лишним и явно не знал, куда себя девать. Как и все, он смотрел на молодоженов, но без малейшего интереса — надо же куда-то смотреть. Неожиданное появление Нино в тот день стало для меня одним из самых сильных потрясений. В церкви мы поздоровались: «Привет!» — «Привет!» — и разошлись в разные стороны. Нино поплелся за сестрой и Альфонсо, а меня крепко подхватил под руку Антонио, но я вывернулась и поспешила присоединиться к группке, состоявшей из Ады, Мелины, Паскуале, Кармелы и Энцо. Молодожены с фотографом и его помощником усаживались в большую белую машину — они ехали фотографироваться в Парк памяти, — а я забеспокоилась, как бы мать Антонио не узнала Нино, который все-таки был немного похож на Донато. Но волновалась я зря. Мать Лилы, Нунция, подхватила Мелину, вместе с Адой и младшими детьми усадила с собой в машину и увезла.

На самом деле Нино не узнал никто, даже Джильола, даже Кармела, даже Энцо. Не узнали они и Маризу, хотя на лицо она с детства почти не изменилась. Одним словом, оба Сарраторе пока оставались незамеченными. Антонио отвел меня, Кармелу и Энцо к старому автомобилю Паскуале. Мы уже трогались, когда я вспомнила о своих родителях: «Надеюсь, о них кто-нибудь позаботился?» Энцо ответил, что видел их в чьей-то машине. Напоследок я успела бросить взгляд на Нино, все еще с растерянным видом стоявшего на паперти рядом с увлеченно болтавшими Альфонсо и Маризой.

Мне стало не по себе. Антонио, чуткий к любым переменам моего настроения, прошептал мне на ухо:

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты чем-то расстроена?

— Нет.

Кармела засмеялась:

— Она расстроена тем, что Лина замужем. Она тоже замуж хочет.

— А ты что, не хочешь замуж? — осведомился Энцо.

— Будь моя воля, я бы хоть завтра.

— А за кого?

— Мне виднее за кого.

— Помолчи, — сказал Паскуале. — Кому ты нужна?

Мы ехали вниз, к Морской улице, Паскуале изо всех сил жал на акселератор. Антонио так отладил его машину, что теперь он несся на ней как на гоночной, не обращая внимания на камни и выбоины разбитой дороги. Он быстро догнал опередившую нас кавалькаду и начал по одной обходить другие автомобили: сначала прижимался к каждому из них чуть ли не впритык, оставляя зазор в считаные сантиметры, а потом, резко вывернув руль, вырывался вперед. Мы, девчонки, визжали от страха, крича, чтобы он прекратил, но он только посмеивался и поддавал газу. Антонио с Энцо хранили невозмутимость, но, когда Паскуале вплотную приближался к очередной машине, открывали окошко и отпускали в адрес медлительного водителя тяжеловесные и оскорбительные шутки.

Во время этой поездки к виа Орацио я чувствовала себя несчастной иностранкой, попавшей в чужую среду. Я выросла с этими ребятами, считала их поведение нормальным, а их грубый язык своим. Но на протяжении шести последних лет я ежедневно шла по пути, о котором они даже не догадывались и на котором добилась настоящих успехов. Беда в том, что в их компании мои успехи не имели никакого значения; мне приходилось помалкивать — ничего из того, что занимало мои мысли, их попросту не интересовало. Если же у меня порой вырывалось то или иное замечание, оно их только пугало. Что я делаю в этой машине, спрашивала я себя. Конечно, здесь мои друзья, мой парень, и мы едем на вечеринку в честь свадьбы Лилы. Но сама эта вечеринка означала, что Лила — единственная, в ком я нуждалась, — больше не принадлежала к нашей компании, следовательно, и нужда в посредниках между ею и мной, то есть в людях, сидящих в этой машине, отпала. Тогда почему я была не с Альфонсо, который имел непосредственное отношение к человеку, лишившему меня подруги? Почему я не остановилась поговорить с Нино, почему не сказала ему: «Подожди, пойдем на вечеринку вместе. Когда выходит журнал с моей заметкой? Давай выроем себе норку и спрячемся в ней от Паскуале с его дурацкой машиной, от грубых шуток Энцо, от визга Кармелы и… от Антонио. Да, и от Антонио»?

60

Мы первыми из молодежи вошли в зал ресторана. Настроение у меня было хуже некуда. Сильвио и Мануэла Солара уже сидели за столом с антикваром, его женой-флорентийкой и матерью Стефано. Родители Лилы занимали длинный стол вместе с другими родственниками, моими родителями, Мелиной и сердитой Адой, жестами подзывавшей брата. Оркестранты рассаживались по местам, настраивали инструменты, певец проверял микрофон. Мы в смущении бродили по залу. Мы не знали, где нам сесть, и не осмеливались спросить об этом официантов. Антонио ходил за мной по пятам и пытался развеселить.

Меня позвала мать, но я сделала вид, что не слышу. Она окликнула меня еще раз. Я не реагировала. Тогда она поднялась и своей шаркающей походкой сама подошла ко мне. Она хотела, чтобы я села рядом с ней. Я отказалась.

— Почему за тобой увивается сын Мелины? — прошипела она.

— Никто за мной не увивается, мама!

— Думаешь, я дура?

— Нет.

— Иди и сядь рядом со мной.

— Не пойду.

— А я сказала — иди! Мы не для того тебя учили, чтобы тебя сгубил нищий работяга, сынок этой ненормальной.

Я подчинилась, но она все продолжала ругаться. Подтянулась остальная молодежь, все друзья Стефано. Джильола увидела меня и замахала, приглашая сесть с ними, но мать меня не пустила. Паскуале, Кармела, Энцо и Антонио присоединились к компании Джильолы. Аде наконец удалось отделаться от матери, препоручив ее заботам Нунции; она наклонилась ко мне и сказала на ухо: «Пойдем со мной». Я стала подниматься, но мать с раздражением схватила меня за руку. Ада недовольно скривилась, развернулась и села рядом с братом: он смотрел на меня, а я закатывала глаза к потолку, показывая, что меня удерживают насильно.

Заиграл оркестр. Певец, почти лысый мужчина лет сорока с очень тонкими чертами лица, мурлыкал что-то, распеваясь. Прибыли другие гости, зал наполнился. Все проголодались и не скрывали этого, но надо было дождаться молодоженов. Я снова попыталась встать, но мать прошипела: «Кому сказано: сиди со мной».

Сидеть с ней. Я подумала о том, что она, сама того не замечая, противоречит сама себе. Она не хотела, чтобы я училась, но раз уж выяснилось, что учусь я хорошо, стала думать (в чем я с ней соглашалась), что я лучше ребят, с которыми выросла, и что мне с ними не по пути. Сейчас она удерживала меня рядом, надеясь уберечь от бушующего моря, омута, пропасти или другой такой же опасности, воплощенной, по ее мнению, в Антонио. Но если я буду с ней, значит, останусь в ее мире и стану такой же, как она. А если я стану такой, как она, кому я буду нужна, кроме того же Антонио?

Наконец появились новобрачные, встреченные громом аплодисментов. Оркестр заиграл свадебный марш. Я как пришитая сидела возле матери, и ощущение, что я здесь чужая, крепло во мне с каждой минутой. Лила шла под руку с мужем, сияя ослепительной улыбкой, под восторженные возгласы гостей. Она была прекрасна и казалась счастливой. Я с детства мечтала быть такой, как она, чтобы убежать от матери. Но я все перепутала. Лила осталась на прежнем месте, крепко привязанная к тому миру, от которого, как ей представлялось, взяла лучшее. Лучшего жениха, устроившего эту свадьбу и позволившего ее брату и отцу играть в обувную фабрику. Ничего общего с ролью прилежной ученицы, которая досталась мне. Меня охватило чувство полного одиночества.

Новобрачным полагалось исполнить под вспышки фотокамеры танец. Они закружили по залу, двигаясь легко и красиво. «Даже Лила, — думала я, — не сумела сбежать из мира моей матери. Но я это сделаю! Я ей не поддамся! Мне надо просто вычеркнуть ее из своей жизни, не замечать, что она здесь, — как когда-то учительница Оливьеро, приходившая к нам уговаривать отца отдать меня учиться». Мать крепко держала меня за руку, но я внушала себе, что она не имеет надо мной власти; я напоминала себе, что у меня высшие баллы по итальянскому, латыни и греческому, что я взбунтовалась против преподавателя богословия и что статья с моей подписью вот-вот выйдет в том же журнале, где печатается красивый и умный парень из нашего лицея.

В зал вошел Нино Сарраторе. Я увидела его раньше, чем Альфонсо и Маризу, и вскочила на ноги. Мать ухватила меня за подол платья, но я от нее вырвалась. Антонио, все это время не спускавший с меня глаз, просиял, уверенный, что я сейчас присоединюсь к их компании. Но я повернулась спиной к центральному столу, за которым между супругами Солара и четой из Флоренции сидели Лила и Стефано, и прошествовала в конец зала — к Альфонсо, Маризе и Нино.

61

Мы нашли себе места за свободным столом. Я болтала с Альфонсо и Маризой и ждала, что Нино первым обратится ко мне. К нам подошел Антонио, наклонился ко мне и сказал на ухо:

— Я занял тебе место.

— Уходи, — прошептала я. — Моя мать обо всем догадалась.

Он неуверенно осмотрелся и вернулся за свой стол.

Между тем в зале все явственнее слышался гул недовольства. Многие гости успели заметить: что-то идет не так. На разные столы подавали вино разного качества. Одним уже принесли основное блюдо, а другие все еще сидели без закусок. Раздался чей-то возмущенный голос: почему родственников и друзей жениха обслуживают со всем почтением, а на родственников и друзей невесты не обращают внимания? Запахло скандалом. Мне стало так противно, что я набралась смелости и сама обратилась к Нино, попросив его рассказать о статье, посвященной нищете в Неаполе. После этого я рассчитывала как бы между прочим задать ему вопрос о последнем номере журнала, в котором должна появиться моя коротенькая заметка. Он заговорил, и стало очевидно, что он не просто интересуется этой темой, но и очень хорошо осведомлен о положении дел в городе. Меня поразила уверенность его тона. Если на Искье в нем еще сохранялось что-то от забитого мальчишки, то теперь он показался мне даже слишком взрослым. Как мог восемнадцатилетний парень рассуждать не о нищете вообще, как, например, Паскуале, а с невозмутимым видом перечислять конкретные факты, ссылаясь на точные данные?

— Откуда ты все это знаешь?

— Я много читаю.

— Что именно?

— Газеты, журналы, книги.

Я никогда не читала ни газет, ни журналов — только романы. Даже Лила, пока не бросила читать, не брала в библиотеке ничего, кроме старых потрепанных романов. Я поняла, что безнадежно отстала от жизни, и Нино мог помочь мне наверстать упущенное.

Я задавала ему все больше вопросов, он отвечал. Его речь была лишена блеска, свойственного Лиле: он не обладал ее способностью сделать интересной любую тему. Он говорил как лектор, подкрепляя свои выводы конкретными примерами, без пауз и ярких выражений, без малейшей иронии — четко, ясно, строго по делу. Какое-то время Альфонсо и Мариза прислушивались к нашей беседе, но очень скоро им это наскучило. «Мадонна, ну и зануда же мой братец!» — воскликнула Мариза, и они с Альфонсо стали болтать между собой. Нас с Нино это нисколько не огорчило; мы вообще перестали замечать, что происходит вокруг; что-то ели и пили, не понимая, что едим и пьем. Я тщательно продумывала каждый свой вопрос и внимательно выслушивала ответ. Постепенно я сообразила, что все его рассуждения подчинены одной идее: он полагал, что лишняя говорильня только вредит и надо уметь ставить конкретную проблему и искать ее практическое решение. Я согласно кивала, пока он не заговорил о литературе. «Раз им нравится заниматься шарлатанством, — дважды или трижды повторил он со злобой, имея в виду писателей, которых считал врагами, — пусть пишут свои романы, я с удовольствием почитаю. Но если и правда хочешь что-то изменить — надо не языком трепать, а действовать». Мне показалось, я поняла, на каких именно писателей он нападал — на тех, которые забивают людям голову всякой, по его выражению, «ерундой». Я попыталась было ему возразить и услышала в ответ: «Есть куча плохих рыцарских романов, Лену́, претендующих, что они не хуже „Дон Кихота“. Но при всем уважении к „Дон Кихоту“, нам здесь, в Неаполе, нет надобности воевать с ветряными мельницами. К чему эта бессмысленная храбрость? Кто нам нужен, так это люди, которые знают, как устроены мельницы, и могут сделать так, чтобы они работали».

Мне уже стало ясно, что я хочу каждый день вести с этим парнем вот такие беседы. Сколько ошибок я наделала! Разве это не глупо — любить его, мечтать о нем и намеренно его избегать. Это все из-за его отца. Но я-то хороша! Я ведь сама терпеть не могу свою мать — и при этом решила, что на сыне лежит страшная тень его отца! Я раскаивалась и упивалась своим раскаянием, ощущая себя героиней романа. Разговаривая, нам приходилось повышать голос, чтобы перекричать гул голосов и громкую музыку. Время от времени я бросала взгляд на стол, за которым сидела Лила: она смеялась, ела, болтала, а на меня ни разу даже не посмотрела. Изредка я как бы невзначай косилась на компанию старых друзей, опасаясь, как бы Антонио не начал делать мне знаки, призывая присоединиться к ним. Я видела, что он не сводит с меня глаз, нервничает и злится. «Спокойно, — говорила я себе. — Завтра я его брошу. Я больше не могу быть с ним; слишком мы разные». Конечно, он меня обожал и ради меня готов был на все — как преданный пес. Но мне гораздо больше нравилось, как говорил со мной Нино — без тени подобострастия. Он делился со мной планами на будущее, рассуждал о принципах, на которых собирался его выстраивать. Чем больше я его слушала, тем яснее мне представлялась и собственная судьба — когда-то тот же эффект производили на меня разговоры с Лилой. Слова Нино будили во мне стремление расти над собой. Он, больше всего на свете мечтавший спастись от отца, думала я, спасет меня от матери.

Кто-то тронул меня за плечо — ну конечно, это был Антонио.

— Потанцуем? — мрачно спросил он.

— Матери не понравится, — прошептала я.

— Все танцуют, что в этом такого? — громко возмутился он.

Я смущенно улыбнулась Нино, который прекрасно знал, что Антонио — мой парень. Он окинул меня серьезным взглядом и отвернулся к Альфонсо. Я пошла танцевать.

— Не прижимай меня крепко.

— А я и не прижимаю.

Было шумно, все выпили и теперь веселились. Танцевали взрослые, молодежь, дети. Но за внешним весельем явственно ощущалось недовольство. Родственники, а особенно родственницы невесты не спешили демонстрировать радость. Они разорились на подарках и нарядах, влезли в долги, а с ними обращались как с нищими: наливали грошовое вино, пренебрежительно медленно подавали блюда. Почему Лила не вмешается, не прекратит эту несправедливость? Я хорошо их знала: сейчас они сдерживаются, не желая расстраивать Лилу, но, когда вечер подойдет к концу, новобрачная уйдет переодеваться и вернется к гостям в дорожном костюме, раздаст конфеты и удалится под руку с мужем, разразится эпохальный скандал. Он разожжет взаимную ненависть на месяцы, если не на годы, начнутся ссоры, посыплются оскорбления, к раздорам подключатся мужья и сыновья, считающие себя обязанными доказать матерям, сестрам и бабушкам, что они мужчины, а не тряпки. Я знала их всех — и женщин, и мужчин. Я видела, какие взгляды бросают парни на певца и музыкантов, посмевших не так посмотреть на их девушек или, не приведи господи, обратиться к ним с недостаточно почтительными словами. Я видела, как танцевали Энцо с Кармелой, как сидели за одним столом Паскуале с Адой; к концу вечеринки они наверняка решат быть вместе, а через год — или через десять лет — поженятся. Я видела Рино с Пинуччей. У этих все произойдет куда скорее. Если фабрика «Черулло» заработает по-настоящему, самое позднее через год они сыграют свадьбу, не менее роскошную, чем эта. Они танцевали, глядя друг другу в глаза и крепко прижимаясь друг к другу. Любовь плюс расчет. Колбасная лавка плюс обувная мастерская. Старые дома плюс новые. Неужели я была такой же, как они? Или я до сих пор такая?

— Кто этот парень? — спросил Антонио.

— Как это кто? Ты что, его не узнал?

— Нет.

— Это Нино, старший сын Сарраторе. А с ним его сестра Мариза. Помнишь ее?

Мариза его не интересовала, зато Нино — еще как.

— Сначала ты тащишь меня к Сарраторе, — возмущенно проговорил он, — заставляешь угрожать ему, а потом сидишь и как ни в чем не бывало болтаешь с его сыном? Я для того сшил новый костюм, чтобы смотреть, как ты кокетничаешь с типом, который даже не потрудился постричься и надеть галстук?

Он бросил меня посреди зала и быстрым шагом направился к стеклянной двери на террасу.

Несколько секунд я стояла, не зная, что предпринять. Догнать Антонио? Вернуться к Нино? Я чувствовала на себе взгляд матери, хотя ее косой глаз вроде бы смотрел в другую сторону. Я чувствовала взгляд отца, и он не сулил мне ничего хорошего. «Если я не пойду за Антонио на террасу, а вернусь к Нино, — подумала я, — получится, что Антонио сам меня бросил. Вот и замечательно». Оркестр продолжал играть, пары продолжали танцевать, а я прошествовала через зал и села на свое место.

Нино как будто не заметил моей отлучки и снова заговорил, почти не давая мне вставить и слово, только теперь его речь была посвящена профессору Галиани. Он защищал ее перед Альфонсо, который относился к ней с неприязнью. Нино и сам немало страдал от ее излишней строгости, но все равно считал ее выдающимся наставником: она всегда поддерживала в нем интерес к новым знаниям. Я попыталась подхватить разговор, чтобы снова завладеть вниманием Нино; мысль о том, что беседовать с Альфонсо ему так же интересно, как до того со мной, была мне непереносима. Кроме того, мне нужно было за что-то ухватиться, чтобы не броситься мириться с Антонио и, рыдая у него на плече, повторять: «Да, ты прав! Я сама не знаю, кто я и чего мне надо! Я использовала тебя, а потом бросила, но я ни в чем не виновата, мне плохо, прости меня!» Я хотела, чтобы Нино делился своими знаниями только со мной и понимал, насколько мы с ним похожи. Поэтому я перебила его и начала перечислять книги, которые профессор Галиани советовала мне прочесть. Он нахмурился, но все же закивал и добавил, что профессор и ему приносила одну книгу, велев обязательно прочитать. Тема иссякала, и тут я в лоб спросила Нино:

— А когда выходит журнал?

— Уже вышел пару недель назад, — почему-то неуверенным голосом сказал он.

Я чуть не подскочила от радости:

— И где мне его взять?

— Он продается в книжной лавке Гуида. Но я могу принести тебе экземпляр из редакции.

— Вот спасибо!

Он замялся:

— Только твою статью в номер не включили: места не хватило.

Альфонсо с облегчением улыбнулся:

— Тем лучше!

62

Нам было по шестнадцать лет. Я сидела напротив Нино Сарраторе, Альфонсо и Маризы, старалась улыбаться и с наигранной беспечностью говорила: «Ну и ладно, как-нибудь в другой раз»; Лила — невеста, королева праздника — сидела на другом конце зала, Стефано говорил ей что-то на ухо, а она смеялась.

Изнурительно долгий свадебный ужин подходил к концу. Оркестр играл, певец пел. Антонио, которому я только что причинила боль, стоял к нам спиной и смотрел на море. Энцо что-то шептал Кармеле, возможно слова любви. Рино, без сомнения, уже сказал их Пинучче: они разговаривали, глядя друг другу прямо в глаза. Паскуале, похоже, трусил и ходил вокруг да около, но я не сомневалась, что до конца вечера Ада вырвет у него признание. То и дело звучали тосты с непристойными намеками — этим искусством блистал флорентийский антиквар. На полу расплылось пятно соуса — какой-то ребенок уронил тарелку — и винное пятно: это дедушка Стефано опрокинул бокал. Я глотала слезы и думала: «Может, они опубликуют мою статью в следующем номере? Наверное, Нино не проявил настойчивости. Надо мне самой этим заняться». Но вслух я ничего не сказала и продолжала улыбаться. Когда я поняла, что смогу не разреветься, как ни в чем не бывало заметила:

— Один раз я уже поссорилась со священником. Пожалуй, второй раз был бы перебором…

— Вот именно, — поддержал меня Альфонсо.

Но ничто не могло меня утешить. Мысли путались. На меня напала какая-то апатия. Я вдруг поняла, что считала публикацию этих нескольких строк знаком того, что я нашла свое призвание, что старание в учебе действительно ведет меня наверх, что учительница Оливьеро была права, когда меня подтолкнула вперед, а Лилу бросила. «Ты знаешь, что такое плебс?» — «Да», — сказала я тогда. Но по-настоящему я узнала это только сейчас. Плебеями были мы все. Только плебеи могли скандалить из-за еды и вина и обижаться, что кого-то обслужили быстрее, чем их, пировать на замызганном полу и произносить пошлые тосты. Плебейкой была моя мать, которая напилась и стояла, опираясь на плечо отца, силившегося сохранять серьезность, и, широко разевая рот, хохотала над сальными шутками антиквара. Все смеялись, даже Лила: она вела себя так, будто играла роль и не собиралась до конца представления уходить со сцены.

Нино встал и сказал, что уходит: наверное, его уже мутило от этого жалкого спектакля. Он дал родителям слово, что они с Маризой вернутся домой вместе, но Альфонсо пообещал ему привести ее в нужное место к нужному часу. Учтивость кавалера наполнила ее гордостью.

— Разве ты не хочешь попрощаться с невестой? — робко спросила я Нино.

Он неопределенно махнул рукой, буркнул что-то по поводу того, что неподходяще одет, небрежно кивнул не то мне, не то Альфонсо и своей странной походкой направился к двери. Он приходил в этот квартал и уходил из него когда хотел; здешняя зараза к нему не прилипала. Он умел быть выше окружающего — наверное, научился этому много лет назад, во время бурного переезда, едва не стоившего ему жизни.

А я, научусь ли тому же и я? Меня одолевали сомнения. Учеба не помогала: в школе я получала десятки, а вот мою статью — нашу с Лилой статью — прочли и решили не печатать. Зато Нино мог все, и я понимала, что он всегда будет идти впереди — об этом свидетельствовали его лицо, жесты, походка. Когда он с нами простился, мне показалось, что ушел единственный человек, способный вытащить меня отсюда.

Потом по залу ресторана словно пронесся порыв ветра. На самом деле никакого ветра здесь не было и не могло быть. Просто случилось вполне ожидаемое. К торту и к раздаче бонбоньерок явились разряженные в пух и прах братья Солара. Они по-хозяйски шли по залу, здороваясь с гостями. Джильола бросилась Микеле на шею, потащила его к своему столу и усадила рядом с собой. У Лилы мгновенно покраснели щеки и шея, она сильно дернула мужа за руку и что-то сказала ему на ухо. Сильвио слегка кивнул сыновьям, на которых Мануэла смотрела с материнской гордостью. Певец запел «Ладзареллу», неплохо подражая Аурелио Фьерро. Рино с приветливой улыбкой проводил Марчелло к столу. Тот сел, ослабил узел галстука и закинул ногу на ногу.

И вот тут произошло то, чего никто не мог ожидать. Я видела, как лицо Лилы покрылось мертвенной бледностью, став белее свадебного платья, а глаза сузились, превратившись в щелочки. Перед ней стояла бутылка вина, и я испугалась, что она одной силой взгляда сейчас разобьет ее на тысячи осколков, и вино забрызгает все вокруг. Но она смотрела не на бутылку. Она смотрела на ноги Марчелло Солары.

Они были обуты в мужские ботинки «Черулло». Не серийную модель — без золотой пряжки. На ногах Марчелло были ботинки, купленные у Стефано, ее мужа. Та самая пара, над которой они с Рино, уродуя свои руки, столько трудились, снова и снова перешивая.

~

Элена Ферранте — автор романов «Дни одиночества» (2005), «Навязчивая любовь» (2007) и «Мрачная дочь» (2009). «Моя гениальная подруга» — четвертый роман автора и первая книга из четырех, составляющих неаполитанский цикл о подругах Лену и Лиле:

Книга первая — МОЯ ГЕНИАЛЬНАЯ ПОДРУГА

Книга вторая — ИСТОРИЯ НОВОГО ИМЕНИ

Книга третья — ТЕ, КТО УХОДИТ, И ТЕ, КТО ОСТАЕТСЯ

Книга четвертая — ИСТОРИЯ О ПРОПАВШЕМ РЕБЕНКЕ

Дочь сапожника Лила Черулло — типичный «гадкий утенок». Маленькая, тощая, плохо одетая… Впрочем, в бедном квартале Неаполя, где в 1950-е годы живут семьи Лилы и ее лучшей подруги Лену, хорошо одетых детей нет. Чернорабочие, строители, мелкие торговцы, столяры и грузчики, чьи жены к тридцати годам выглядят как старухи, детей не балуют, зато регулярно «воспитывают кулаком». Дети идут работать сразу после начальной школы, едва освоив чтение и письмо. Так случилось бы и с Лену, если бы не учительница синьора Оливьеро, которая заметила в девочке выдающиеся способности и настояла на том, чтобы родители отдали ее в среднюю школу. И никто не догадывается, что своими успехами в учебе Лену обязана помогающей ей подруге — тщедушной, но дерзкой Лиле, перечитавшей все книги местной библиотеки и самостоятельно выучившей латынь и греческий. Одновременно Лила успевает работать в отцовской мастерской. Выходя на улицу, она берет с собой острый сапожный нож — окраины Неаполя слабости не прощают…

Первая часть четырехтомного «неаполитанского квартета» — это история превращения «гадкого утенка» в прекрасного лебедя, разворачивающаяся на фоне неаполитанских трущоб. Элена Ферранте совершила невозможное: соединила в своей стилистически безупречной прозе традицию итальянского неореализма с сюжетной динамичностью телесериала. Сага о дружбе и соперничестве Лену и Лилы принесла автору всемирную известность и миллионы преданных читателей.

Сегодня не прочесть Ферранте — это как в 1856-м не читать Флобера…

Granta

Надо читать абсолютно все, на чем стоит имя Ферранте.

The Boston Globe

Неаполитанским романам суждено быть признанными выдающимся литературным явлением наших дней.

The New York Times

Ничего подобного не издавалось никогда ранее.

The Guardian

Цикл неаполитанских романов Элены Ферранте — безусловный, безоговорочный шедевр… Я была потрясена и очарована. Я забыла обо всем, мне не хотелось делать ничего, кроме как следовать за Лилой и Лену…

Джумпа Лахири

Суметь наполнить текст чистой, неразбавленной энергией жизни столь огромной силы — это выдающееся достижение.

Клэр Мессуд

Глубина понимания автором характеров и психологических состояний героинь поражает. Романы Ферранте — это сама жизнь!

The Wall Street Journal

Ферранте говорит то, чего до нее не говорил никто. И делает это до боли искренне и правдиво. Как никто другой.

London Review of Books

«Неаполитанский квартет» — одно из самых сильных художественных произведений всего послевоенного времени.

The Chicago Tribune

#ФеррантеМания

# FerranteFever

www.elenaferrante.ru

Примечания

1

Пер. Н. А. Холодковского.

2

Струммоло — старинная неаполитанская игра, в ходе которой деревянный волчок на металлической ножке раскручивают особым образом при помощи бечевки. (Здесь и далее прим. пер.)

3

«Маленькие женщины» — роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888).

4

«Сердце» — роман для подростков итальянского писателя Эдмондо Де Амичиса (1846–1908).

5

Обрезка (в полиграфии) — выравнивание книжного блока на резальной машине.

6

«Мечта» (Sogno) — итальянский женский журнал, основанный в 1947 г.

7

Бефана — любимый итальянцами детский праздник, отмечаемый 6 января. Считается, что в ночь с 5 на 6 января добрая колдунья Бефана спускается в дома через дымоход и раскладывает подарки в специально подвешенные детские носки.

8

Лауро Акилле (1887–1982) — итальянский политик, уличенный в связях с фашистами, создатель Народной монархической партии. В 1952–1957 гг. был мэром Неаполя.

Content

Элена Ферранте
МОЯ ГЕНИАЛЬНАЯ ПОДРУГА
Детство, отрочество

Действующие лица

ПРОЛОГ Заметая следы

ДЕТСТВО История дона Акилле

ОТРОЧЕСТВО История ботинок

~

Примечания