Ян Флеминг

ГОЛДФИНГЕР

1. Размышления над двойным виски

Приняв пару двойных виски, Джеймс Бонд сидел в зале отлета аэропорта Майами и предавался философским размышлениям о жизни и смерти.

Убийства были неотъемлемой частью его профессии, хотя он не любил убивать. Когда ему приходилось убирать кого-то по долгу службы. Бонд старался сделать это наиболее подходящим из известных ему способов и побыстрее забыть о происшедшем. Будучи секретным агентом со специальным и редко предоставляемым индексом 00, дающим в рамках Секретной службы право на убийство, он должен был относиться к смерти со спокойствием патологоанатома. Чему быть, того не миновать, поэтому любые сожаления являлись бы признаком дилетантизма и, более того, влекли бы за собой душевное расстройство.

И все-таки в смерти этого мексиканца было что-то такое, что оставило след в душе Бонда. Не то чтобы он не заслуживал смерти — нет, он несомненно был скверным человеком, тем, кого в Мексике называют capungo. Capungo — это бандит, готовый убить родную мать за ничтожную сумму в сорок песо, что равно приблизительно двадцати пяти шиллингам. Однако за голову Бонда ему, вероятно, заплатили больше. К тому же, судя по его виду, этот мексиканец всю свою жизнь приносил окружающим только несчастье. Нет, ему определенно пришло время умереть. И все же, когда почти сутки назад Бонд убил его, жизнь ушла из мексиканца так быстро и окончательно, что Бонд почти видел, как душа покинула тело, подобно птичке, в виде которой, по поверью гаитянских аборигенов, душа вылетает через рот умершего.

Какая удивительная разница между живым и мертвым. Только что был кто-то, и вдруг нет никого. Был мексиканец с именем, фамилией, местом жительства и, вероятно, с водительскими правами. Затем что-то ушло из него, покинуло это тело в дешевой одежде, и осталась пустая оболочка, место которой только на помойке.

Бонд глянул на оружие, которым сделал это. Ребро его правой ладони было багровым и распухшим. Бонд стал сжимать и разжимать ладонь, массируя ее левой рукой. Он проделывал эту операцию регулярно в течение всего краткого перелета. Процедура довольно болезненная, однако способствует скорейшему заживлению. Неизвестно, когда это оружие может снова понадобиться. Бонд цинично ухмыльнулся.

— «Стар авиэйшн» объявляет об отлете рейса А–106 до Нью-Йорка. Пассажиров просят пройти в самолет через выход номер семь.

Репродуктор отключился со звонким щелчком. Бонд глянул на часы. До объявления посадки на рейс «Транс Америкэн» оставалось минут десять. Бонд подозвал официантку и заказал двойной бурбон со льдом. Он немного покачал принесенный стакан, чтобы подтаял лед, и разом проглотил половину содержимого. Выбросив окурок, Бонд сел, положив подбородок на левую руку, и стал задумчиво смотреть на солнце, медленно и торжественно опускающееся в залив.

Смерть мексиканца была финалом скверного задания, одного из самых гадких в его карьере. Оно было мерзким, опасным, не имеющим никаких положительных моментов, если не считать того, что оно позволяло ему находиться подальше от начальства.

Некий богач в Мексике владел плантациями опийного мака, и цветочки там произрастали отнюдь не для красоты. Получаемый из них опий быстро и относительно дешево сбывался официантами небольшого кафе в Мехико, носящего название «Кофейная матушка».

Если тебе нужен опий, ты заходишь в кафе и заказываешь то, что тебе нужно, одновременно с выпивкой, платишь за спиртное в кассу, и кассир просто называет тебе сумму, которую нужно добавить к чеку. Тихая, спокойная коммерция, никого за пределами Мексики не касающаяся. Но вот далеко-далеко, в Англии правительство в рамках объявленной ООН кампании по борьбе с наркоманией и контрабандой наркотиков запретило употребление героина в Великобритании, подняв тем самым переполох не только в Сохо, но и в среде вполне респектабельных британских врачей, желающих облегчить муки своих пациентов. Любой запрет всегда влечет за собой рост преступности. Очень скоро традиционные источники поступления наркотиков в Китае, Турции и Италии иссякли, опустошенные возросшими аппетитами Альбиона.

В это время в Мехико жил обаятельный бизнесмен, занимающийся экспортно-импортными операциями, по фамилии Блэкуэл, у которого в Англии оставалась сестра-наркоманка. Блэкуэл очень любил ее, и, получив однажды письмо, в котором сестра писала, что умрет, если он ей не поможет, он ни на минуту не усомнился в том, что так и будет, и занялся изучением возможностей наркобизнеса в Мексике. Постепенно через друзей и друзей друзей он вышел на «Кофейную матушку», а оттуда и на владельца опийных плантаций. Занимаясь этим, Блэкуэл хорошо изучил экономическую сторону вопроса и решил, что, если он сможет одновременно нажить капитал, помочь сестре и страждущему человечеству, значит, он открыл самое тайну жизни.

Торгуя минеральными удобрениями, Блэкуэл владел небольшим заводиком и складом. У него работали три человека, занимающиеся анализами грунта и прочей лабораторной работой. Убедить владельца плантаций в том, что за столь респектабельным фасадом команда Блэкуэла сможет запросто заняться переработкой опия в героин, оказалось легче легкого, а доставка товара в Англию была организована, и притом очень быстро, самим мексиканцем. Получая по тысяче фунтов за поездку, один из дипкурьеров министерства иностранных дел Мексики ежемесячно возил в Лондон дополнительный чемоданчик. Расходы по доставке были вполне приемлемы, учитывая, что содержимое каждого чемоданчика, оставляемою курьером в камере хранения на вокзале Виктория (квитанцию на багаж он отправлял почтой человеку по имени Шваб через «Букс энд Пикс лимитед»), стоило двадцать тысяч фунтов стерлингов.

К несчастью, Шваб оказался плохим человеком, которого нисколько не заботили человеческие страдания и который считал, чти если юные американцы могут ежегодно потреблять порошка на миллионы долларов, то их британские сверстники ничем не хуже. Поэтому в двух комнатах в Пимлико его ребятки смешивали героин с желудочным порошком и сбывали эту смесь на танцплощадках и в других местах, где собиралась молодежь. Шваб уже сколотил себе кругленький капиталец, когда на него вышли люди из Отдела по борьбе с наркотиками. Чтобы выявить источник, Скотленд-Ярд дал Швабу возможность поднакопить еще немножко деньжат. Затем ему посадили на хвост филера и вышли на передаточный пункт — вокзал Виктория и соответственно на мексиканского дипкурьера. На этом этапе работы, поскольку след уходил за границу, к делу подключилась Секретная служба. Бонду было приказано найти источник и уничтожить его.

Бонд выполнил приказ. Он прилетел в Мехико, быстро добрался до «Кофейной матушки», выдавая себя за оптовика лондонской сети, вышел на владельца плантаций, который встретил его весьма любезно и познакомил с Блэкуэлом.

Последний произвел на Бонда приятное впечатление. Ему ничего не было известно о сестре Блэкуэла, но этот человек явно был дилетантом, и его горечь по поводу запрета на употребление наркотиков в Англии казалась неподдельной.

Однажды ночью Бонд проник на принадлежащий Блэкуэлу склад и установил там термитную бомбу, затем расположится в кафе приблизительно в миле оттуда, смотрел на пламя, полыхающее над крышами, и слушал серебряный перезвон колокольчиков пожарной команды.

На следующее утро он позвонил Блэкуэлу, накинув на трубку носовой платок.

— Жаль, что ваше дельце сгорело прошлой ночью. Боюсь, что понесенные вами потери не покроет никакая страховка.

— Кто это? Кто говорит?

— Я приехал из Англии. Ваша продукция унесла довольно много молодых жизней, а еще больше искалечила. Сантос больше не приедет в Лондон со своим дипломатическим багажом, а Шваб уже сегодня сядет за решетку. Этому парню, Бонду, с которым вы встречались, тоже не уйти из капкана, полиция идет по его следу.

На другом конце провода послышался испуганный лепет.

— Ладно, но глядите, не вздумайте заняться этим снова. Ваши удобрения значительно полезней для здоровья.

Бонд повесил трубку.

Блэкуэл ни за что бы не нашел концов. Ясно, что это плантатор додумался, где собака зарыта.

После операции Бонд предусмотрительно сменил гостиницу, но той же ночью, когда он возвращался из «Копакабаны», на его пути вырос человек в белом хлопчатобумажном костюме не первой свежести и белой шоферской фуражке, слишком большой для его головы. Под ацтекскими скулами лежали глубокие синие тени, в одном углу рта торчала зубочистка, в другом — сигарета. Глаза горели наркотическим блеском.

— Женщину?

— Нет.

— Цветную девочку? С роскошными волосами?

— Нет.

— Может, картинки?

Рука мексиканца скользнула за отворот пиджака — жест, настолько хорошо известный Бонду, что, когда бандит выбросил руку с ножом к горлу Бонда, тот был к этому готов.

Почти автоматически Бонд провел прием из книги по самообороне. Возможно, именно этот удар, почти оторвавший нападающего от земли, убил мексиканца, сломав ему основание черепа, но когда тот падал на землю, Бонд ребром ладони нанес еще один жестокий удар по открытой, незащищенной шее. Это был смертельный удар по кадыку, один из излюбленных приемов коммандос. Даже если к этому моменту мексиканец был еще жив, он умер до того, как его тело грохнулось на землю.

Мгновение Бонд стоял, тяжело дыша и глядя на эту кучу тряпья, валяющуюся в пыли. Потом огляделся. Вокруг никого не было, если не считать проезжавшие машины. Возможно, в момент схватки кто-то и проходил мимо, но все происходило в тени. Бонд встал возле тела на колени. Пульса не было. Глаза, только что блестевшие от марихуаны, уже остекленели.

Бонд оттащил труп к стене, где тень была еще гуще, затем отряхнулся, поправил галстук и пошел в гостиницу. На рассвете он поднялся, побрился и направился в аэропорт, где сел на первый же самолет, улетавший из Мексики. Это оказался рейс до Каракаса, где Бонд пересел на самолет «Транс Америкэн» до Нью-Йорка через Майами. И теперь он болтался в зале для транзитных пассажиров, ожидая продолжения путешествия до Нью-Йорка.

Репродуктор снова включился, и диспетчер объявил:

— К сведению пассажиров: рейс «Транс Америкэн» № 618 до Нью-Йорка задерживается по техническим причинам. Время отлета переносится на восемь утра. Пассажиров просят пройти к стойке «Транс Америкэн» для размещения на ночлег. Спасибо.

Этого еще не хватало! Поменять рейс или провести ночь в Майами? Бонд вспомнил про бурбон, схватил стакан и вылил содержимое себе в глотку. Лед приятно стукнул о зубы. Именно! Блестящая идея! Он проведет ночь в Майами, напьется как следует, до поросячьего визга, и завалится в койку с первой же шлюхой, которую подцепит. Он не напивался уже много лет, и сейчас было самое время надраться. Эта ночь, свалившаяся, как подарок с небес, должна быть использована на полную катушку. Надо расслабиться, а то он слишком напряжен, слишком углублен в себя. Зачем, черт возьми, он забивал себе голову дурацкими мыслями по поводу этого паршивого capungo, посланного его убить? Выбора не было: либо убивать, либо быть убитым. Люди во всем мире непрерывно убивают себе подобных. Они используют свои автомобили как орудие убийства, разносят инфекции, выплевывают микробов в лицо, оставляют открытыми газовые вентили на кухне, накачивают выхлопными газами закрытые гаражи и т. д. и т. п. Сколько человек, например, участвовало в изготовлении водородных бомб, начиная от рудокопов на урановых рудниках и кончая акционерами, владельцами этих рудников? И вообще, существует ли на Земле хоть один человек, который так или иначе, чисто статистически, не был бы замешан в убийстве соседа?

Погасли последние лучи солнца. В темно-синем небе мигали зеленые и желтые бортовые огни, отражаясь в луже масла на бетонной площадке возле ангаров. На посадку с ревом шел ДС–7. Стекла в транзитном зале слегка дребезжали. Люди встали, чтобы посмотреть на посадку. Бонд попытался прочесть их мысли: может, они надеются, что самолет рухнет и они увидят зрелище, о котором можно будет рассказать, которое наполнит содержанием их пустые жизни? Или их пожелания были благими? Чего хотели они для шестидесяти пассажиров ДС–7? Жизни или смерти?

Бонд сжал губы. Хватит! Нужно прекратить эти похоронные настроения. Это просто реакция на гнусное задание. Ты просто выдохся, устал от необходимости все время быть железным. Ты видел слишком много смертей и хочешь хоть немножко пожить тихо и спокойно.

Бонд услышал приближающиеся шаги, которые замерли возле его кресла. Он поднял глаза. Рядом с ним стоял аккуратно одетый, явно богатый мужчина средних лет. Лицо его было смущенным и просительным одновременно.

— Прошу прощения, но, несомненно, вы — мистер Бонд? Мистер… э-э-э… Джеймс Бонд.

2. Кусочек «красивой жизни»

Бонд предпочитал анонимность, и его «Да, это я» было весьма неприветливым.

— Какая редкая удача!

Мужчина протянул руку. Бонд медленно поднялся, пожал ему руку и тут же выпустил. Рука была мягкой, пухлой и больше всего напоминала надутую резиновую перчатку.

— Меня зовут Дюпон, Джуниус Дюпон. Я сомневаюсь, что вы меня помните, однако мы с вами встречались. Могу я присесть?

Лицо, фамилия? Да, действительно что-то смутно знакомое. Очень давно. Не в Штатах. Бонд вспоминал, одновременно изучая собеседника. Дюпону было около пятидесяти, розовощек, гладко выбрит, одет в то, чем известная фирма «Брукс бразерс» прикрывает срам американских миллионеров: однобортный темно-коричневый летний костюм, белая рубашка с маленьким воротником, темно-красный в синюю полоску галстук, заколотый золотой булавкой. Манжеты рубашки, выглядывающие на полдюйма из рукавов пиджака, были украшены хрустальными запонками с миниатюрными мушками. Ансамбль дополняли черно-серые шелковые носки и начищенные кожаные туфли. На голове черная шляпа с небольшими полями и широкой бордовой лентой.

Дюпон устроился на стуле напротив Бонда, достал сигареты и золотую зажигалку. Бонд отметил про себя, что Дюпон покрылся легкой испариной. Поразмышляв, он пришел к выводу, что Дюпон был тем, кем и казался, то есть слегка обеспокоенным очень богатым американцем. Бонд вспомнил, что встречался с ним раньше, но никак не мог сообразить, где и когда.

— Сигарету?

— Благодарю.

Бонд взял из протянутой пачки «Парламента» сигарету, но предпочел не заметить предложенную зажигалку. Он не любил пользоваться чужими, предпочитал свою.

— Франция, пятьдесят первый год, Руаяль-дез-О. — Дюпон внимательно смотрел на Бонда. — Казино. Этель (это миссис Дюпон) и я сидели рядом с вами за столом в ту ночь, когда вы вели крупную игру с французом.

Память Бонда заработала. Ну да, конечно, Дюпоны сидели четвертым и пятым номерами во время игры в баккара. Бонд был шестым. Они казались вполне безобидной парой, и он был рад, что его левый фланг был надежно защищен в ту фантастическую ночь, когда он разорил Ле-Шифра. Бонд теперь видел ту ночь, как наяву: яркий круг света на зеленом поле, похожие на клешни руки, тянущиеся через стол за картами. Он снова ощущал запах табачного дыма и своего собственного пота. Да, это была ночка! Бонд посмотрел на Дюпона, улыбаясь своим воспоминаниям.

— Да, конечно, я помню. Извините, что не сразу сообразил. Это была незабываемая ночь! Я тогда ни о чем другом не думал, кроме своих карт.

В ответ Дюпон с облегчением улыбнулся счастливой улыбкой.

— Ну что вы, мистер Бонд! Я все понимаю. Надеюсь, вы извините меня за бесцеремонность. Видите ли… — он щелкнул пальцами, подзывая официантку. — Однако мы должны выпить, чтобы отметить это событие. Что вы предпочитаете?

— Бурбон со льдом.

— Два бурбона со льдом.

Официантка удалилась.

Радостно сияя, Дюпон наклонился вперед. До Бонда донесся легкий запах мыла или лосьона для бритья.

— Я так и знал, что это вы, как только увидел вас здесь. Но я сказал себе: «Джуниус, у тебя, конечно, хорошая память на лица, но лучше сходи и убедись.» Я должен был лететь сегодня. Когда объявили о переносе рейса «Транс Америкэн» и я увидел выражение вашего лица, то, извините, мистер Бонд, но оно ясно показало, что вы должны были лететь тем же рейсом. — Он дождался утвердительного кивка собеседника и заторопился: — Поэтому я побежал на регистрацию посмотреть список пассажиров. И там, конечно, было записано: «Дж. Бонд».

Дюпон откинулся на стуле, весьма довольный своей сообразительностью. Принесли заказ. Дюпон поднял свой стакан.

— Ваше здоровье, сэр. Сегодня у меня очень счастливый день!

Бонд вежливо улыбнулся и выпил. Дюпон снова наклонился вперед, оглядываясь по сторонам. Соседние столики пустовали, однако он все же понизил голос.

— Я понимаю, вы сейчас думаете, что это, конечно, очень мило снова встретить Джуниуса Дюпона, но что ему сейчас от меня нужно? Почему он так рад встрече со мной сегодня вечером?

Бонд изобразил на лице вежливое любопытство. Дюпон сдвинулся еще ближе.

— Я надеюсь, вы извините меня, мистер Бонд. Я обычно никогда не лезу в чужие секре… э-э… дела. Но после той игры в казино я узнал, что вы не только великолепный игрок, но и в некотором роде… э-э… следователь. Что-то вроде оперативного сотрудника.

Дюпон даже покраснел от своей настойчивости. Он сел на место, достал платок и вытер лоб, посмотрев с беспокойством на Бонда. Бонд пожал плечами. Его серо-голубые глаза светились доброжелательностью и иронией.

— Когда-то я этим занимался. Военный синдром, так сказать. Некоторым еще нравилось играть в «казаки-разбойники». Только в мирное время это довольно бесперспективное занятие.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Дюпон.

Однако, задавая следующий вопрос, он избегал смотреть Бонду в глаза, ожидая услышать очередную ложь. Этот человек очень умен, подумал Бонд. Волк в шкуре миллионера.

— Чем же вы теперь занимаетесь? — спросил Дюпон с отеческой улыбкой. — На чем остановились, простите за нескромность?

— Импортно-экспортные операции. Я работаю в «Юниверсал». Возможно, вы слышали об этой фирме?

Дюпон поддержал игру.

— Хм. Дайте подумать… Да, конечно, я что-то о ней слышал. Не могу сказать, что имел с этой фирмой дело, но, думаю, это никогда не поздно? — Он рассмеялся, довольный собой. — Видите ли, я занимаюсь практически всем, за исключением, пожалуй, разве что химии. Может, в этом моя беда, мистер Бонд, но я не из химических Дюпонов.

Бонд подумал, что этот человек явно доволен тем фактом, что является представителем самостоятельной ветви Дюпонов. Он промолчал, многозначительно глянув на часы, чтобы заставить собеседника скорее раскрыть карты. Свои козыри он предпочитал держать при себе.

У Дюпона было симпатичное, младенчески-розовое лицо с пухлым чувственным ртом. Он выглядел столь же безобидно, как любой турист-американец средних лет, стоящий с фотоаппаратом возле Букингемского дворца. Но за этой вполне респектабельной консервативной внешностью скрывался жесткий, сильный характер.

Жест Бонда не ускользнул от внимательных глаз Дюпона.

— Боже, уже семь часов, а я еще не добрался до сути! Слушайте сюда, мистер Бонд. У меня тут возникла небольшая проблема, и я буду очень вам признателен, если вы поможете ее разрешить. Если вы располагаете временем и собираетесь провести ночь в Майами, то я сочту за честь оказать вам гостеприимство. Думаю, что смогу обеспечить вам полный комфорт. Дело в том, что я являюсь одним из владельцев гостиницы «Флоридиана». Вы, может быть, слышали, она открылась на рождество. Большое и выгодное дело, смею заметить. Вытесняет эту рухлядь — «Фонтэн блю», — Дюпон снисходительно усмехнулся. — Это мы так называем гостиницу «Фонтэнбло».

Что вы на это скажете, мистер Бонд? Вас поселят в лучшем номере, даже если ради этого придется кого-нибудь переселить. И вы действительно окажете мне этим большую услугу.

К этому времени Бонд уже решил принять предложение вне зависимости от того, какой помощи и в чем хотел от него Дюпон. Скорее всего, это были какие-нибудь обычные для состоятельных людей неприятности: шантаж, гангстеры, женщины. А ему предоставлялась великолепная возможность красиво пожить, о чем он и мечтал. Дают — бери. Для проформы Бонд начал вежливо отнекиваться, но Дюпон прервал его:

— Пожалуйста, прошу вас, мистер Бонд. И поверьте мне, я буду вам очень, очень признателен.

Он подозвал официантку и отвернулся, расплачиваясь, чтобы скрыть от Бонда купюры. Как большинство очень состоятельных людей, Дюпон полагал, что демонстрировать свое богатство или то, сколько он дает чаевых, было бы весьма неприлично. Сунув деньги в карман, Дюпон взял Бонда под руку, но, почувствовав, что Бонду это не понравилось, отпустил его. Они спустились в основной зал.

— Давайте теперь займемся вашим размещением.

Дюпон направился к стойке «Транс Америкэн», где несколькими фразами продемонстрировал свое могущество в этой епархии. «Да, мистер Дюпон, конечно, мистер Дюпон, мы обо всем позаботимся, мистер Дюпон».

На улице стоял сверкающий «крайслер-империал». Коренастый шофер, одетый в песочного цвета форму, поспешно открыл дверцу. Бонд удобно устроился на большом мягком сиденье. Внутри было прохладно, почти холодно. Представитель «Транс Америкэн» вынес чемодан Бонда, передал его шоферу и с полупоклоном удалился. — «Биллз-он-зе-Бич», — сказал Дюпон шоферу, и лимузин медленно тронулся между рядами машин к выезду со стоянки.

Дюпон развалился на сиденье.

— Надеюсь, вы любите мясо крабоидов, мистер Бонд? Пробовали когда-нибудь?

Бонд ответил, что пробовал и очень любит.

Пока «крайслер» ехал по улицам Майами, Дюпон рассказывал о «Биллз-он-зе-Бич» и рассуждал о сравнительных качествах мяса крабоида и аляскинского краба. Бонд вставлял соответствующие комментарии, позволяя себе увлечься приятной ездой и легкой беседой.

Они подъехали к зданию в псевдорегентском стиле. Розовая неоновая вывеска гласила: «Биллз-он-зе-Бич». Вылезая из машины. Бонд услышал распоряжение, данное Дюпоном шоферу:

— Номер-люкс «Алоха». Если возникнут проблемы, скажите мистеру Фейрли, чтобы он позвонил мне сюда. Ясно?

Они поднялись по ступенькам. Большой белый зал ресторана с розовыми муслиновыми занавесями на окнах и лампами с розовыми абажурами на столах был заполнен загорелой публикой в рубашках кричаще ярких расцветок, золотых браслетах, очках с оправами, украшенными драгоценными камнями, модных соломенных шляпах. Воздух был насыщен смесью различных запахов, в которой преобладал запах человеческих тел, весь день прожарившихся на солнце.

Билл, женоподобный итальянец, подлетел к ним.

— О, мистер Дюпон! Какая радость, сэр! Шумновато тут сегодня. Сейчас для вас все быстренько сделают. Сюда, пожалуйста, сюда.

Держа над головой большое меню в кожаной обложке, он, ловко лавируя между сидящими, провел их к лучшему столику, угловому на шесть персон. Он отодвинул два стула, подозвал метрдотеля и официанта, обмениваясь репликами с Дюпоном, раскрыл перед каждым из гостей меню и удалился.

Дюпон захлопнул свое меню и сказал:

— Почему бы вам не положиться на мой вкус? Если вам что-нибудь не понравится, просто отошлете обратно и все, — и, обращаясь к официанту, приказал: — Крабоидов. И не мороженых, а свежих. Топленое масло. Большие тосты. Ясно?

— Да, мистер Дюпон.

Первого официанта сменил второй.

— Две пинты розового шампанского «Поммери» пятидесятого года. Бокалы серебряные. Ясно?

— Да, мистер Дюпон. Для начала коктейль?

Дюпон, улыбнувшись, вопросительно взглянул на Бонда.

— Водку с мартини и ломтиком лимона.

— Сделайте два, — сказал Дюпон. — И двойных.

Официант поспешил выполнить заказ. Дюпон, устроившись поудобней, достал сигареты и зажигалку. Он оглядел соседние столики, улыбаясь в ответ на приветствия, затем придвинулся к Бонду.

— Боюсь, что здесь, к сожалению, шумновато. Я привел вас сюда только ради крабов. Вы не аллергик, надеюсь? А то я как-то привел сюда даму, как у нее от крабов губы вздулись, словно лепешки.

Бонда позабавило, как изменились манеры Дюпона, едва только тот решил, что заполучил Бонда. Речь его стала властной, жесты — решительными. И куда подевался смущенный и робкий проситель, окликнувший его в аэропорту? Интересно, что же ему все-таки нужно? Видимо, объяснение должно последовать с минуты на минуту.

— Аллергией я не страдаю, — ответил Бонд.

— Прекрасно, прекрасно.

Повисла пауза. Дюпон несколько раз щелкнул зажигалкой, затем, сообразив, что сейчас он производит впечатление попусту суетящегося человека, отодвинул ее. Судя по всему, он решился. Глядя на свои руки, Дюпон произнес:

— Вы когда-нибудь играли в канасту, мистер Бонд?

— Да, хорошая игра, мне нравится.

— А в канасту вдвоем?

— Тоже играл, хотя этот вариант мне кажется совсем неинтересным. Если сам не сделаешь глупость и партнер ее не сделает, игра обычно заканчивается с ничейным результатом. Шансы на крупный выигрыш совершенно нулевые.

Дюпон согласно кивнул.

— Именно. Я тоже так считал. Сыграв сотню партий, равные по силе партнеры останутся при своих. Это не то, что джин или Оклахома. Но, с другой стороны, именно это мне и нравится. Просто времяпрепровождение с кучей карт, понемножку выигрываешь, понемножку проигрываешь, а в конечном счете все довольны. Так?

Бонд кивнул. Принесли мартини. Дюпон заказал еще два коктейля и продолжил:

— А как бы вы отреагировали, мистер Бонд, если бы я сказал, что проиграл в канасту двадцать пять тысяч долларов в течение недели?

Бонд открыл рот, собираясь ответить, но Дюпон остановил его нетерпеливым жестом.

— И заметьте, я хороший игрок. Я являюсь членом «Ридженс клуба», играл с игроками класса Чарли Горена, Джонни Кроуфорда, вообще-то в бридж, но это я к тому, что в этом деле я не новичок.

Дюпон вопросительно глянул на Бонда.

— Если вы играли все время с одним и тем же партнером, то этот человек — шулер.

— И-мен-но! — Дюпон хлопнул ладонью по столу. — Именно. Об этом я и подумал, когда проигрывал, проигрывал, проигрывал четыре дня подряд. Я сказал себе: «Этот сукин сын жульничает» — и решил узнать, как он это делает, а потом вышвырнуть его из Майами. Я удвоил ставки, затем удвоил еще раз. Этот тип несказанно обрадовался. А я все время следил за ним, следил очень пристально за его жестами, картами, словами. И ничего! То есть абсолютно. Карты некрапленые, никаких условных знаков, ничего. Мои собственные карты. Новая колода по первому требованию. Ни малейшей попытки заглянуть в мои карты. Да он и не мог этого сделать, ведь я сидел напротив. Рядом никого, кто бы мог подсказывать. А он все выигрывал, выигрывал, выигрывал… Сегодня опять выиграл. Утром. И днем. В конце концов я совершенно озверел, впрочем, не показал виду. — Последняя реплика предназначалась Бонду, дабы тот не подумал, что Дюпон не умеет достойно проигрывать. — Я заплатил, как положено, но тут же, ничего не говоря этому типу, собрал вещички, приехал в аэропорт и взял билет на первый же рейс до Нью-Йорка. Подумать только! — Дюпон всплеснул руками. — Я спасаюсь бегством! Но двадцать пять «косых» это двадцать пять «косых». А могло бы быть и пятьдесят, и сто… И не мог я больше продолжать играть в эту чертову игру, не имея возможности схватить этого хмыря за руку. И я просто-напросто сбежал. Как вам это нравится? Я, Джуниус Дюпон, плачусь в жилетку, потому что не смог больше выносить этот грабеж.

Бонд сочувственно хмыкнул. Принесли мартини. Бонда эта история заинтересовала, его всегда интересовало все, связанное с картами. Он представил себе сцену, когда двое мужчин сидят друг против друга, один из них спокойно складывает канасту, откладывает в сторону и записывает очки, а другой с едва сдерживаемым раздражением швыряет карты на стол. Было совершенно ясно, что Дюпона обманули. Но каким образом?

— Двадцать пять тысяч — большие деньги. Какие были ставки? — спросил Бонд.

— Начальная ставка двадцать пять центов, потом пятьдесят, затем доллар. Для такой игры это высокая ставка. Даже при двадцати пяти центах выигрыш составляет пятьсот долларов за игру. А при ставке в доллар проигрыш равносилен самоубийству.

— Но вы, вероятно, изредка выигрывали?

— Да, но только когда ему это было нужно из тактических соображений. Гроши. Он избегал всех моих ловушек, предвидел все мои действия, как будто точно знал, какие карты у меня на руках.

— А зеркал в помещении не было?

— Да нет! Мы играли на открытом воздухе. Он говорил, что хочет позагорать. И, конечно, загорел. Красный, как рак. Играли мы только утром и днем. Он говорил, что не играет вечером, потому что потом долго не может заснуть.

— А он кто? Как его зовут?

— Голдфингер.

— А имя?

— Аурик. Это, кажется, означает «золотой», не так ли? Вот он такой и есть. Огненно-рыжий.

— Национальность?

— Вы мне не поверите, но он английский подданный. Живет в Нассау. Исходя из фамилии, можно подумать, что он еврей, но внешность у него не семитская. Да у нас во «Флоридиане» его бы и не приняли, если бы он таковым являлся. У нас с этим строго. Паспорт выдан в Нассау, ему сорок три года, холост, по профессии брокер. Это сведения из его паспорта. Я узнал у гостиничного детектива, когда сел с ним играть.

— И какого рода брокер?

Дюпон кисло улыбнулся.

— Я у него спросил. Он ответил: «О, я занимаюсь всем, что подвернется». Весьма уклончивый тип. Как только задаешь прямой вопрос, тут же замыкается, но весьма любезно беседует абсолютно ни о чем.

— Насколько он богат?

— Ха! Это-то и есть самое главное! Он просто трещит от золота! Прямо лопается! Я выяснил это через мой банк в Нассау. Он купается в золоте. В Нассау миллионеров — словно грязи, но он — первый или второй по списку. Свои деньги он вроде бы держит в виде слитков. Таскает их по всему свету, получая прибыль на разнице цен. Ведет себя, прямо как федеральный банк. К валютам относится с недоверием. Не могу сказать, что в этом он не прав. Учитывая, что он один из самых богатых людей в мире, возможно, это его система. Но вот в чем вопрос: раз он настолько богат, зачем ему понадобились какие-то паршивые двадцать пять тысяч?

Официанты, окружившие их стол, избавили Бонда от необходимости отвечать. Состоялся ритуал водружения в центр стола большого серебряного блюда с крабоидами. Возле каждой тарелки поставили по серебряному соуснику с топленым маслом и тосты. В бокалах пенилось розовое шампанское. Наконец старший официант, подойдя к ним сзади, обвязал им шеи салфетками, свисающими до пола.

Бонд вспомнил Чарльза Лаутона в роли короля Генриха VIII в фильме «Частная жизнь Генриха VIII», но ни Дюпон, ни окружающие никак не отреагировали на столь «свинские» приготовления. Дюпон, произнеся: «Каждый сам за себя», — положил себе на тарелку несколько крабоидов и, макая их в масло, стал есть.

Бонд последовал его примеру и тоже приступил к трапезе, поглощая самое вкусное в его жизни блюдо.

Мясо крабоидов было нежнейшим из всех, какие он когда-либо пробовал, особенно в сочетании с тостами и слегка жженым топленым маслом. Ледяное шампанское с легким привкусом земляники приятно холодило небо. Они ели спокойно и с удовольствием, не проронив ни слова, пока полностью не очистили блюдо.

Слегка рыгнув, Дюпон в последний раз стер шелковой салфеткой масло с подбородка и удовлетворенно откинулся на спинку стула. Лицо его пылало. Он посмотрел на Бонда с гордым видом.

— Я позволю себе усомниться, мистер Бонд, что кто-нибудь где-нибудь едал что-либо вкусней. Как вы считаете?

Я хотел легкой жизни, подумал Бонд. Красивой жизни. Нравится ли мне все это? Нравится ли мне жрать, как свинья, и выслушивать замечания такого сорта? И внезапно сама идея съесть еще одно такое кушанье или любое другое в компании Дюпона вызвала у него отвращение. Но он тут же устыдился своей реакции. В конце концов, что хотел, то и получил. Это протестовал сидящий в нем пуританин. Бонд высказал пожелание, и это его пожелание было не только исполнено, оно было буквально впихнуто ему в глотку.

— Не могу ничего сказать по этому поводу, но, несомненно, было очень вкусно.

Дюпон вполне удовлетворился ответом и заказал кофе. Бонд отказался от предложенных сигар и ликера, закурил и стал с интересом ждать продолжения. Он был уверен, что продолжение последует. И не ошибся. Дюпон прочистил горло.

— А теперь, мистер Бонд, у меня есть предложение.

Он посмотрел на Бонда, стараясь предугадать его реакцию.

— Да?

— Это, несомненно, рука провидения, что я встретил вас сегодня в аэропорту.

Голос Дюпона звучал серьезно и искренне.

— Я никогда не забывал нашу первую встречу. Я помню все. Ваше хладнокровие, решительность и мастерство.

Бонд внимательно изучал скатерть.

Но Дюпону надоело разглагольствовать и отвешивать реверансы, и он сказал:

— Мистер Бонд, я готов заплатить вам десять тысяч долларов, если вы согласитесь оставаться здесь в качестве моего гостя до тех пор, пока не узнаете, каким образом этот человек, Голдфингер, обыгрывает меня в карты.

Бонд посмотрел Дюпону прямо в глаза.

— Это хорошее предложение, мистер Дюпон. Но мне необходимо вернуться в Лондон, и я должен быть в Нью-Йорке через сорок восемь часов, чтобы успеть на самолет. Если вы завтра будете играть как обычно, утром и днем, у меня будет вполне достаточно времени, чтобы все выяснить. Но вне зависимости от того, помогу я вам или нет, я должен улететь завтра. Договорились?

— Согласен, — ответил Дюпон.

3. Человек, страдающий агорафобией

Утром Бонда разбудил звук хлопающих занавесок. Он отбросил простыню, по толстому ковру прошел к окну, занимающему всю стену, раздвинул занавески и вышел на балкон.

Вдоль берега шли корпуса «Кабана клуба» — два пролета раздевалок под плоской крышей с установленными на ней стульями, столиками и зонтиками в красно-белую полоску. Рядом бассейн с изумрудно-зеленой водой и множеством шезлонгов вокруг, пока еще пустующих, но на которых скоро расположатся отдыхающие, дабы получить свою порцию загара ценой пятьдесят долларов в день. Несколько служителей в белых жилетах копошились между шезлонгами, выравнивая их, переворачивая матрасы, стряхивая вчерашний пепел и окурки. Дальше тянулась длинная песчаная коса, плескалось море. Глядя на все это, не приходилось удивляться записи в гостевой карте в номере Бонда, где указывалось, что проживание в люксе «Алоха» стоило двести долларов в сутки. По грубым подсчетам, три недели пребывания здесь обошлись бы Бонду в годовой заработок. Он снисходительно улыбнулся своим мыслям, вернулся в спальню и заказал по телефону плотный завтрак, пачку «Честерфилда» и газеты.

Пока он брился и принимал ледяной душ, пробило восемь часов. Бонд прошел в элегантную гостиную и обнаружил там официанта в лилово-золотой форме, сервирующего завтрак на столике возле окна. Бонд просмотрел «Майами геральд», вся первая полоса которой была посвящена последствиям авиакатастрофы и результатам (весьма скверным) скачек.

Бонд бросил газету на пол и приступил к еде, размышляя о Дюпоне и Голдфингере. Делать какие-либо выводы было пока трудно. Либо Дюпон играл хуже, чем он сам считал (весьма сомнительное предположение, учитывая сильный характер последнего), либо Голдфингер был шулером. Если Голдфингер жульничал, хотя деньги ему были и не нужны, то напрашивался вывод, что свой капитал он составил либо игрой в карты, либо с помощью какой-нибудь другой игры. Бонда всегда интересовали крупные мошенники, поэтому он с нетерпением ждал встречи с Голдфингером, и еще ему очень хотелось узнать способ, явно весьма успешный и такой таинственный, помогающий тому обыгрывать Дюпона. Денек обещал быть забавным.

Согласно плану, выработанному совместно с Дюпоном, они должны были встретиться в парке в десять часов. Версия была следующая: Бонд прилетел из Нью-Йорка, чтобы предложить Дюпону пакет акций канадской холдинговой газовой компании. Поскольку дело было конфиденциальным, Голдфингер не станет выяснять у Бонда подробности. Акции, природный газ, Канада. Это все, что нужно было запомнить Бонду. Затем они пойдут на крышу «Кабана клуба», где обычно Дюпон играл с Голдфингером, там Бонд сядет поблизости с газетой и будет наблюдать за игрой. После обеда, во время которого они с Дюпоном будут вести «деловую» беседу, все начнется опять по той же схеме. На вопрос Дюпона, не нужно ли чего-нибудь еще, Бонд попросил ключ-отмычку от апартаментов Голдфингера. Он объяснил, что если Голдфингер профессиональный шулер или шулер-любитель, но высокого класса, то у него должен быть обычный для таких людей набор: крапленые карты, специальные приспособления и т. д. и т. п. Дюпон обещал передать отмычку при встрече в парке, он легко сможет получить ее у управляющего.

После завтрака Бонд расположился поудобней и стал смотреть на море. Принятые им на себя обязательства нисколько его не беспокоили, было просто забавно и довольно интересно. Это как раз то, что нужно, чтобы стряхнуть с себя груз мексиканских воспоминаний.

В половине десятого Бонд вышел из номера и пошел по коридорам своего этажа, сознательно «заблудившись» в переходах, чтобы получше узнать все гостиничные ходы и выходы. Затем, дважды натолкнувшись на одну и ту же горничную, он, дабы не вызвать лишних подозрений, спросил у нее дорогу к лифту, прошел, лавируя среди проснувшихся постояльцев, через «Ананасовую аркаду», заглянул в «Бамбуковую кофейную», «Бар встреч», зал «Тропикана», детский и ночной бары и уже целенаправленно двинулся в парк. Дюпон, одетый в пляжный костюм от «Аберкомб и Фитч», сразу протянул ему ключ от номера Голдфингера. Мирно беседуя, они подошли к «Кабана клубу» и поднялись на крышу.

Первое впечатление, произведенное Голдфингером на Бонда, было потрясающим. В дальнем углу, прямо возле гостиничной стены, на шезлонге лежал человек. На нем не было ничего, кроме узеньких сатиновых плавок желтого цвета, темных очков и пары жестяных крыльев, закрепленных на шее под подбородком. Крылья закрывали плечи и слегка загибались вниз.

— Что это за штука у него на шее? — спросил Бонд.

— Никогда не видели? — удивился Дюпон. — Это специальное приспособление из полированной жести, которое отражает солнечные лучи, и таким образом у вас загорают места, обычно скрытые от солнца — под подбородком и за ушами.

— Ну-ну, — хмыкнул Бонд.

Когда они подошли на расстояние в несколько ярдов к лежащей фигуре, Дюпон весело и, как показалось Бонду, чересчур громко воскликнул:

— Привет!

Голдфингер не прореагировал.

Дюпон пояснил нормальным тоном:

— Он глухой.

Теперь они стояли у самых ног Голдфингера, и Дюпон повторил приветствие.

Голдфингер резко сел, сняв очки.

— О, привет.

Он отстегнул крылья, аккуратно положил их рядом с собой на пол и тяжело поднялся, окинув Бонда медленным изучающим взглядом.

— Позвольте вам представить: мистер Бонд, Джеймс Бонд, мой друг из Нью-Йорка. Между прочим, ваш соотечественник. Приехал сюда специально, чтобы обделать со мной одно дельце.

Голдфингер протянул руку.

— Рад знакомству, мистер Бомб.

Бонд пожал руку, оказавшуюся сухой и жесткой. На мгновение голубые глаза Голдфингера широко распахнулись, и Бонда пронзил внимательный взгляд, казалось, проникающий, как рентген, внутрь черепной коробки. Затем ресницы сомкнулись, и рентгеновский снимок остался запечатленным где-то в глубине мозга Голдфингера.

— Значит, играть сегодня не будем.

Голос был бесцветный и равнодушный, вопрос звучал скорее как утверждение.

— То есть как это — не будем играть?! — воскликнул Дюпон. — Уж не думаете ли вы, что я так просто позволю вам уйти с моими деньгами? Я должен отыграться, иначе я не смогу выехать из этой чертовой гостиницы. — Дюпон сплюнул. — Я скажу Сэму, чтобы он установил столик. Джеймс сказал, что он мало что смыслит в картах и с удовольствием поучится. Верно, Джеймс? — Он повернулся к Бонду. — Ты уверен, что высидишь здесь на солнцепеке со своей газетой?

— С удовольствием хоть немного посижу спокойно, — ответил Бонд, — а то в последнее время пришлось очень много ездить.

Снова рентгеновский взгляд уперся в Бонда, потом глаза опустились.

— Пойду что-нибудь на себя накину. Я собирался сегодня взять урок гольфа у мистера Армора в «Бона Ратон», но карты — основное мое хобби, поэтому гольф подождет.

Глаза Голдфингера равнодушно скользнули по Бонду.

— Вы играете в гольф, мистер Бомб?

Бонд возвысил голос:

— Иногда, когда бываю в Англии.

— И где же вы играете?

— Хантерком.

— А, знаю, симпатичное маленькое поле. Я недавно стал членом клуба «Ройал Сент-Марк». Сандвич расположен недалеко от одного из моих предприятий. Вы знаете, где это?

— Я там играл.

— И какой у вас гандикап?

— Девять.

— Какое совпадение. У меня тоже. Нам с вами нужно будет когда-нибудь сыграть вместе.

Голдфингер поднял свои жестяные крылья, сказал Дюпону:

— Я вернусь минут через пять, — и медленно спустился вниз.

Бонд был доволен. Небольшое социальное исследование его персоны было произведено с характерной для крупного магната долей небрежности, которому вообще-то абсолютно безразлично само существование Бонда, но, коль скоро тот все-таки оказался здесь, его нужно было хотя бы приблизительно отнести к какой-либо социальной категории.

Дюпон отдал необходимые распоряжения служителю в белой форме, двое других уже устанавливали игральный столик. Бонд подошел к перилам, огораживающим крышу, и стал смотреть в парк, размышляя о Голдфингере.

Несомненно, тот произвел на него впечатление. Он был одним из самых уравновешенных и собранных людей, когда-либо встреченных Бондом. Это проявлялось и в том, что он не делал ни одного лишнего движения, не произносил лишних слов. Голдфингер не тратил понапрасну сил, однако в спокойствии этого человека было что-то напоминающее сжатую пружину.

Первое, что бросилось в глаза Бонду, когда Голдфингер поднялся с шезлонга, — это полное отсутствие пропорций: маленький рост, не более пяти футов, крупное тело на коротких и толстых крестьянских ногах, увенчанное большой, кажущейся абсолютно круглой головой, росшей прямо из плеч. Складывалось впечатление, что этот человек был составлен из частей, принадлежащих разным людям. Возможно, подумал Бонд, он придает такое значение загару, чтобы хоть как-то компенсировать свое уродство. Без этого красно-коричневого камуфляжа бледное тело выглядело бы гротескно. Лицо под ежиком коротко стриженных морковных волос было столь же необычным, сколь и тело: луновидное, лоб крутой и широкий, песочного цвета узкие брови, светло-голубые глаза, обрамленные белесыми ресницами. Нос немного вздернут, скулы высокие, щеки скорее упругие, чем толстые. Рот узкий, но красиво очерченный, подбородок твердый. В общем, подумал Бонд, это лицо мыслителя, возможно, ученого, жесткое и чувственное, стоическое и упрямое. Странное сочетание.

Что еще можно предположить? Бонд всегда с недоверием относился к людям маленького роста. Они с детства должны расти с комплексом неполноценности. Всю свою жизнь они стремятся стать большими, больше других, тех, которые издевались над ними в детстве. Наполеон и Гитлер были коротышками. Все беды мира исходят от недомерков. Так что же представлял собой этот нескладный человечек с огненно-рыжими волосами и странным лицом? Из него мог бы выйти великолепный неудачник. Однако в этом человеке чувствовалась такая внутренняя хорошо сдерживаемая сила, что казалось: вставь Голдфингеру в рот лампочку — и она наверняка загорится. Бонд улыбнулся собственным мыслям. Интересно, в чем Голдфингер находит выход этой своей неуемной энергии? Богатство? Секс? Власть? Вероятно, и то, и другое, и третье. Любопытно было бы узнать его историю. Сейчас он, возможно, и британский подданный, но где он родился? Не еврей, хотя семитская кровь, вероятно, есть. Явно не выходец из романских стран, вообще не южанин. Не славянин. Возможно, немец, нет, прибалт! Вот откуда он должен быть родом! Выходец из одной из прибалтийских провинций, сбежавший оттуда с приходом русских. Либо Голдфингера предупредили, либо его родители были достаточно сообразительны. А потом? Что было потом? Каким образом он сумел стать одним из богатейших людей в мире? Было бы интересно это выяснить когда-нибудь, но не сейчас, сейчас достаточно узнать, каким образом ему удается постоянно выигрывать в карты.

— Все в порядке?

Вопрос Дюпона относился к приближающемуся к ним Голдфингеру. Одетый в безукоризненно сидящий синий костюм и белую рубашку с расстегнутым воротом, Голдфингер выглядел почти прилично. Но спрятать свою круглую, как мяч, рыжую голову он не мог, да и слуховой аппарат в ухе не придавал ему шарма.

Дюпон сел спиной к гостинице, Голдфингер — напротив него, и игра началась.

Бонд уселся рядом с Дюпоном, лениво листая газету и внимательно наблюдая за игрой. Как Бонд и предполагал, никаких трюков с картами не было. Голдфингер сдавал умело и аккуратно, на руках у него не было ничего лишнего, пальцы не делали ни одного ненужного движения, короче, ничего такого, что обычно используют шулера.

По ходу сдачи Дюпон объяснил Бонду принцип игры. Бонд отметил, что тот держит карты умело, не раскладывает их по мастям и значимости. Все нужные ему карты были в середине, по краям — единичные и малостоящие.

Игра началась. Лицо Дюпона было абсолютно бесстрастным, по нему ничего нельзя было прочесть. Поначалу казалось, что эту партию он выигрывает, однако все закончилось, как и прежде, выигрышем Голдфингера.

— Черт возьми, как вам это удается? Ведь я почти что выиграл сейчас! — Голос Дюпона выдавал сильнейшее раздражение. — Кто, черт побери, подсказал вам этот ход?!

— У меня нюх на неприятности, — невозмутимо произнес Голдфингер.

Он подсчитал свои очки, огласил сумму и стал спокойно ждать, пока Дюпон подсчитает свои. Затем перемешал карты и глянул на Бонда с вежливым интересом.

— Вы надолго приехали, мистер Бомб?

Бонд улыбнулся.

— Моя фамилия Бонд. Б-О-Н-Д. Нет, мне нужно сегодня вечером вернуться в Нью-Йорк.

— Как жаль…

Голдфингер изобразил вежливое сожаление. Он снова вернулся к картам, и игра продолжилась. Бонд взял свою газету и под ее прикрытием, глядя в таблицу баскетбольных игр, на слух следил за игрой. Голдфингер выиграл и эту партию, и две последующие, получив кругленькую сумму в полторы тысячи долларов.

— Ну вот, опять! — раздался жалобный голос Дюпона.

Бонд опустил газету.

— А что, он в основном выигрывает?

— В основном! — это звучало как хрип. — Он всегда выигрывает!

И они продолжили игру.

— Почему бы вам не поменяться местами? — предложил Бонд. — Я слышал, что перемена места приносит удачу.

Голдфингер прервал сдачу и серьезно посмотрел на Бонда.

— К сожалению, мистер Бонд, это невозможно, иначе я не смогу играть. Я уже объяснил мистеру Дюпону, когда мы с ним начинали игру, что страдаю таким недугом, как агорафобия, боязнь открытого пространства. Я не выношу открытого горизонта, поэтому вынужден сидеть лицом к стене, — и он продолжил сдачу.

— О, извините, — голос Бонда звучал серьезно и заинтересованно. — Это очень редкое заболевание. Я всегда понимал людей, страдающих клаустрофобией, но впервые вижу человека, подверженного агорафобии. Как это случилось?

Голдфингер взял карты и, перекладывая их в руках, спокойно ответил:

— Не имею ни малейшего понятия.

Бонд поднялся на ноги.

— Ладно, пойду немножко пройдусь, посмотрю, что делается в бассейне.

— Давай, — радостно произнес Дюпон. — Подожди немножко, Джеймс, у нас будет достаточно времени в обед поговорить о делах, а сейчас я все-таки попробую обыграть моего друга Голдфингера. До скорого!

Голдфингер не отрывал глаз от карт. Перешагивая через лежащих, Бонд прошел к другому концу крыши, выходящему на бассейн. Он постоял некоторое время, глядя на коричневые, розовые и белые тела, лежащие внизу. До него доносился тяжелый запах масла для загара. В бассейне плескались дети и молодежь.

Бонд повернулся и посмотрел на двух игроков, продолжавших играть возле гостиничной стены. Значит, Голдфингер предпочитает сидеть лицом к стене. Или же ему желательно, чтобы Дюпон сидел к ней спиной. А почему? Кстати, а какой он занимает номер? Двухсотый, люкс «Гавайи». Номер Бонда был выше — тысяча двухсотый. Если он правильно рассчитал, апартаменты Голдфингера должны находиться по прямой вниз под номером Бонда на втором этаже, приблизительно в двадцати ярдах от крыши «Кабана клуба», то есть в двадцати ярдах от игроков. Бонд сосчитал этажи и внимательно оглядел балкон Голдфингера. Ничего. Балконная дверь открыта. Бонд прикинул расстояние, угол обзора. Да, именно так могло бы быть. Так и должно быть! Ай да мистер Голдфингер! Умница!

4. За балконной дверью

После обеда (традиционного салата из креветок с горчицей, ростбифа и ананаса) еще оставалось время отдохнуть перед назначенной на три часа встречей с Голдфингером.

Дюпон, проигравший очередные десять тысяч (или чуть больше), на вопрос Бонда, есть ли у Голдфингера секретарь, ответил утвердительно.

— Только я ни разу ее не видел, она безвылазно сидит в номере. Наверное, какая-нибудь хористочка, которую он прихватил с собой на отдых. А что? Вы что-то узнали?

— Ничего конкретного пока сказать не могу, — уклончиво ответил Бонд. — Я скорее всего не пойду с вами после обеда. Скажете, что мне надоело смотреть и я ушел в город.

Немного помолчав, он продолжил:

— Но если моя догадка верна, не удивляйтесь тому, что, возможно, произойдет. Если вдруг Голдфингер поведет себя странно, сидите спокойно и наблюдайте. Я пока ничего не обещаю. Кажется, я его поймал, но может быть, и нет, может, я ошибаюсь.

— Прекрасно! Мне не терпится увидеть, как этот сукин сын останется без штанов! Черт бы его побрал!

Бонд поднялся в свой номер, достал из чемодана фотоаппарат и принадлежности к нему, вставил вспышку в гнездо и зарядил пленку. Выйдя на балкон, он прикинул, где будет солнце в половине четвертого, вернулся в комнату и установил нужную выдержку. Сделав несколько пробных кадров, чтобы убедиться в исправности фотоаппарата, Бонд отложил его в сторону.

Затем он снова открыл чемодан и извлек оттуда книгу — «Популярную Библию», в которой перевозил свой «Вальтер РРК» в кобуре. Пристегнув кобуру слева к поясу, он несколько раз быстро выхватил пистолет и остался доволен результатом. Бонд внимательнейшим образом изучил планировку своего номера, исходя из того, что планировка номера Голдфингера должна быть идентичной. Мысленно он представил себе сцену, которую почти наверняка увидит в апартаментах Голдфингера. Опробовав отмычку на всех имеющихся замках и напрактиковавшись в бесшумном открывании дверей, он придвинул кресло к балконной двери, удобно расположился в нем с сигаретой и, глядя в морскую даль, стал обдумывать свои действия в отношении Голдфингера, когда придет время.

В три пятнадцать Бонд встал, вышел на балкон и посмотрел вниз на сидящих игроков. Затем проверил еще раз выдержку на фотоаппарате, накинул куртку, завязал на шее галстук, повесил на грудь камеру и, оглядев в последний раз свой номер, направился к лифту. Спустившись на первый этаж, он некоторое время изучал витрины в холле, дождался, когда лифт снова пошел наверх, и быстро поднялся по лестнице. Второй этаж ничем не отличался от двенадцатого, и двухсотый номер был именно там, где и должен был находиться по расчетам Бонда. Убедившись, что вокруг никого нет. Бонд бесшумно открыл дверь и закрыл ее за собой. В небольшой прихожей на вешалке висели плащ, светлое пальто из верблюжьей шерсти и светло-серая фетровая шляпа. Бонд, держа фотоаппарат наготове, тихонько открыл дверь, ведущую в гостиную.

Еще до того как он увидел то, что и ожидал увидеть, Бонд услышал голос, приятный низкий женский голос, который по-английски перечислял карты, видимо, находящиеся в руках Дюпона.

Бонд проскользнул в комнату.

На двух подушках, лежащих на придвинутом к балконной двери столе, сидела девушка. Подушки были ей нужны, чтобы сидеть на необходимой высоте. Был пик дневного зноя, поэтому на девушке не было ничего, кроме черного лифчика и таких же трусиков. Она сидела, устало свесив ноги, и внимательно изучала результаты только что законченного ею маникюра на левой руке. Потом она попробовала ногти языком и правой рукой убрала кисточку для лака обратно в пузырек, стоящий на столе рядом с ней. Перед глазами у девушки на треножнике был закреплен большой морской бинокль с приделанным микрофоном, от которого шел шнур к небольшому ящичку, лежащему под столом. От ящичка, в свою очередь, тянулось несколько проводов к антенне возле стены.

Когда девушка наклонилась к биноклю, чтобы прокомментировать карты Дюпона, трусики натянулись. Закончив, она выключила микрофон.

Пока девушка говорила. Бонд беззвучно пересек комнату и влез на стоящий у нее за спиной стул, надеясь, что тот не скрипнет. Теперь вся сцена была как на ладони. Он поднес аппарат к глазам. Да, все вписывается в кадр — и голова девушки, и бинокль с микрофоном, и игроки внизу за столиком, и карты Дюпона в его руках. Бонд даже различил масти. Он нажал на спуск. Яркий свет вспышки заставил девушку вскрикнуть и резко обернуться.

— Добрый день.

Бонд слез со стула.

— Кто вы? Что вам нужно?

Девушка поднесла руку ко рту, в глазах ее стоял ужас.

— Я получил то, что хотел. Не волнуйтесь, уже все позади. А зовут меня Бонд, Джеймс Бонд.

Бонд осторожно положил камеру на стул и встал так, чтобы хорошенько разглядеть девушку. Она была очень красива: платиновая блондинка с длинными не по моде волосами, спадающими на плечи. Глаза ее были глубокого синего цвета, кожа слегка загорелая, губы пухлые и красиво очерченные. По идее, у нее должна была быть очень славная улыбка.

Девушка встала. Высокого роста, примерно пять футов десять дюймов, руки и ноги развиты, как у пловчихи. Груди ее вызывающе торчали под черным шелком лифчика.

Страх потихоньку уходил из ее глаз. Тихим голосом она спросила:

— Что вы хотите сделать?

— Лично вам ничего. Хочу немножко подразнить Голдфингера. Будьте хорошей девочкой, подвиньтесь и дайте мне глянуть.

Бонд сел на место девушки и посмотрел в бинокль. Игра шла нормально. На перерыв в связи Голдфингер не реагировал.

— Он что, на отсутствие связи не реагирует? Или сейчас прервет игру?

— Перерывы случались и раньше, — нерешительно произнесла девушка. — Он просто ждет, когда я снова выйду на связь.

Бонд улыбнулся.

— Ладно, пускай потерпит немного. Вот, возьмите сигарету и расслабьтесь.

Он протянул ей пачку, из которой девушка медленно вытянула сигарету.

— В любом случае вам пора заняться ногтями на правой руке.

На лице девушки промелькнула улыбка.

— Так вы давно здесь? Вы меня ужасно перепугали, почти до шока.

— Да нет, не очень. Мне жаль, что я вас так напугал, а что касается шока, то Голдфингер держит беднягу Дюпона в шоковом состоянии уже неделю.

— Да, — согласилась она с некоторым сомнением в голосе, — наверное, да, но ведь тот, кажется, очень богат?

— О да, и я не стал бы дергаться ради одного Дюпона. Но ведь Голдфингер может проделать то же самое с кем-нибудь, кто не настолько богат, верно? И вообще, ведь он и сам мультимиллионер. Зачем же ему это все? Он же лопается от денег.

Личико девушки снова оживилось.

— Знаю. И я его просто не понимаю. Это у него своего рода мания — делать деньги. Он просто не может себе в этом отказать. Я его как-то спросила, зачем он это делает, а он мне ответил, что только идиоты не делают деньги, когда условия этому благоприятствуют. Он всегда делает одно и то же — создает эти благоприятные условия. Когда он уговаривал меня заняться этим, — она махнула рукой с сигаретой в сторону бинокля, — я его спросила, зачем так глупо рисковать, и знаете, что он мне ответил? «Это мой вам урок номер два: если условия неблагоприятные, сделай их благоприятными».

— Ему крупно повезло, что я не служу в агентстве Пинкертона или в полиции Майами, — прокомментировал Бонд.

Девушка пожала плечами.

— О, его бы это нисколько не взволновало. Он бы вас попросту купил. Он может купить кого угодно. Перед золотом никто не устоит.

— Что вы имеете в виду?

— Он всегда возит с собой золото на миллион долларов. Когда он проходит таможню, то просто обвязывается поясом с золотыми монетами или провозит его в виде тонких пластин, спрятанных на дне и по боковинам чемоданов. На самом деле это просто чемоданы из чистого золота, обтянутого кожей.

— В таком случае они должны весить тонну.

— Он всегда ездит на машине со специальными рессорами. А его шофер — настоящий силач, он и таскает чемоданы, никто другой к ним не притрагивается.

— Зачем он возит с собой столько золота?

— На всякий случай. Вдруг понадобится. Он прекрасно знает, что за золото можно купить все, что пожелаешь. И потом, он просто любит золото, действительно любит, как некоторые любят драгоценности, марки или, — тут она лукаво улыбнулась, — женщин.

— А вас он любит? — Бонд улыбнулся в ответ.

Девушка вспыхнула и с оскорбленным видом произнесла:

— Конечно, нет! — И продолжила уже более спокойным тоном: — Вы, конечно, можете думать что угодно, но он действительно меня не любит. То есть, я хочу сказать, ему, наверное, нравится, что окружающие думают, что мы… что я… словом, что это любовь и все такое… ну, вы понимаете… Он не очень-то привлекателен, и, я думаю, это просто вопрос, ну, гордости, что ли, или что-то в этом роде.

— Понятно. Выходит, вы что-то вроде секретаря?

— Компаньонка, — поправила она. — Мне не нужно печатать и все такое прочее.

Внезапно она закрыла себе рот ладошкой.

— Ой, я не должна была вам всего этого рассказывать! Но вы ведь не скажете ему? Не скажете? А то он меня выгонит, — глаза ее снова наполнились ужасом, — или еще что-нибудь со мной сделает. Я не знаю, на что он способен. Это человек, который может сделать все что угодно…

— Конечно, я ему не скажу. Только объясните мне, почему вы это делаете? Это ведь для вас тоже не самый подходящий вариант?

— Сто фунтов в неделю и все остальное, — кисло ответила девушка, обведя рукой комнату, — с неба не каждый день падают. Я экономлю, когда скоплю достаточную сумму, уйду.

Вряд ли Голдфингер позволит ей так просто уйти, подумал Бонд. Она слишком много знает. Он окинул взглядом красивое личико и великолепную фигуру девушки. Возможно, она и не подозревает, что, прельстившись деньгами и комфортом и связавшись с этим человеком, она попала в очень скверный переплет.

Девушка явно нервничала.

— Кажется, я одета не вполне подобающим образом, — смущенно засмеялась она. — Можно, я пойду накину на себя что-нибудь более подходящее?

Бонд не был уверен, что девушке можно доверять, ведь не он же платил ей сто фунтов в неделю, поэтому решил не отпускать ее.

— Вы великолепно выглядите. Не менее респектабельно, чем вся эта публика возле бассейна. И вообще, — он потянулся, — пора заняться мистером Голдфингером.

Все это время Бонд периодически поглядывал на игроков, сидевших внизу. Казалось, все шло, как обычно. Бонд посмотрел в бинокль. Сейчас Дюпон выглядел совершенно другим человеком: движения его стали уверенными, лицо оживилось. Он бросил на стол кучу карт — полную канасту по королям. Бонд подрегулировал бинокль, чтобы лучше видеть Голдфингера.

Выражение крупного кирпично-красного лица было невозмутимым и отсутствующим. Мистер Голдфингер терпеливо ждал, когда условия снова станут благоприятными. Он поправил слуховой аппарат, плотнее прижав его к уху, готовый слушать.

Бонд отодвинулся от бинокля.

— Симпатичный аппаратик, — отметил он. — На какой частоте работаете?

— Он говорил, но я забыла.

Девушка возвела глаза к небу.

— Семьдесят чего-то там, кажется, мега… не помню.

— Мегагерц. Возможно. Однако удивительно, что ваши переговоры не перебиваются переговорами таксистов и полицейских. Должно быть, очень точная настройка, — Бонд ухмыльнулся. — Ну что же, все, кажется, в порядке? Тогда приступим.

Внезапно девушка шагнула вперед и положила руку ему на плечо. На среднем пальце сверкало золотое кольцо — две руки, держащие золотое сердце. Со слезами в голосе она спросила:

— А это обязательно? Почему бы вам не оставить его в покое? Я не знаю, что он со мной за это сделает. Пожалуйста…

Она запнулась, затем, вспыхнув, как кумач, продолжила:

— И вы мне нравитесь. Я давно не видела таких мужчин, как вы. Может быть, вы сможете здесь задержаться? — глаза ее не отрывались от пола. — Если вы оставите его в покое, я… — и скороговоркой, — сделаю все, что вы захотите.

Бонд улыбнулся, сняв руку девушки со своего плеча и сжав ее в ладони:

— Мне очень жаль, но мне заплатили за эту работу, и я должен довести дело до конца. Да и потом, я просто хочу это сделать, — голос Бонда был совершенно ровным. — Давно пора кому-нибудь поставить мистера Голдфингера на место. Готовы?

Не дожидаясь ответа, он склонился к биноклю, по-прежнему направленному на Голдфингера. Внимательно глядя на круглую физиономию, он нашарил рукой микрофон и включил его.

Должно быть, в слуховом аппарате возникли какие-то шумы, потому что Голдфингер, не меняя выражения, медленно поднял лицо к небу и опустил, как бы благословляя.

Бонд голосом спокойным, но наполненным скрытой угрозы, произнес в микрофон:

— Слушайте меня, Голдфингер.

Он замолчал, ожидая реакции. Нисколько не меняясь в лице, Голдфингер легким кивком как бы подтвердил готовность слушать, не отрывая при этом глаз от карт.

— Говорит Джеймс Бонд. Помните такого? Так вот, игра закончена, пришло время расплаты. У меня есть фотография, на которой запечатлены блондинка, бинокль, микрофон, вы и ваш слуховой аппарат. Она не попадет ни в ФБР, ни в Скотленд-Ярд, если вы точно выполните то, что я вам скажу. Кивните, если поняли.

Лицо Голдфингера оставалось безмятежным. Большая круглая голова медленно качнулась вниз и вверх.

— Положите карты на стол рубашкой вниз.

Руки опустились, и карты посыпались на стол.

— Теперь возьмите вашу чековую книжку и выпишите чек на пятьдесят тысяч долларов из расчета тридцать пять тысяч, что вы отобрали у мистера Дюпона, десять тысяч мне и еще пять тысяч мистеру Дюпону в качестве компенсации морального ущерба и потери времени.

Бонд проследил за выполнением указаний, глянул на Дюпона, сидевшего с выпученными в немом изумлении глазами. Голдфингер медленно оторвал чек и подписал его.

— Хорошо, теперь пометьте это в вашей чековой книжке, да повнимательней, чтобы без ошибок. Затем вы забронируете мне купе до Нью-Йорка на «Серебряном метеоре» на сегодняшний вечер, закажите в купе шампанское и бутерброды с черной икрой в достаточном количестве. Икра должна быть лучшего сорта. И держитесь от меня подальше, чтобы без всяких фокусов. Фотографию я отправлю почтой с полным отчетом о происшедшем и указанием вскрыть пакет, если я не появлюсь завтра в Нью-Йорке вовремя и в полном здравии. Кивните, если поняли.

Большая голова снова медленно качнулась. На высоком гладком лбу теперь выступили капли пота.

— Хорошо. Теперь отдайте чек мистеру Дюпону со словами: «Приношу нижайшие извинения, все это время я вас обманывал», — и можете идти.

Бонд проследил за рукой, протянувшей через стол и положившей чек перед Дюпоном, при этом губы двигались, произнося указанные слова. Голубые глаза были абсолютно спокойны. Голдфингер расслабился. В конце концов, это всего лишь деньги. Он заплатил откупные.

— Минутку, Голдфингер, еще одно.

Бонд глянул на девушку. Она смотрела на него взглядом, полным ужаса, но в то же время в нем была тоска и покорность.

— Как вас зовут?

— Джил. Джил Мастертон.

Голдфингер уже поднялся и собирался уйти.

— Стоп.

Голос Бонда звучал, как удар хлыста. Голдфингер замер. Глаза его были теперь устремлены на балкон и широко распахнуты, как при первой встрече. Их тяжелый взгляд, казалось, проникал через окуляры бинокля прямо в глаза Бонда, сверля череп. Этот взгляд как бы говорил: «Я этого не забуду, мистер Бонд».

— Я кое-что запамятовал, — спокойно проговорил Бонд. — Еще одно, последнее. На время своей поездки я беру заложника. Мисс Мастертон будет сопровождать меня до Нью-Йорка, так что обеспечьте ей место в поезде. Да, и проследите, чтобы купе было в салон-вагоне. Все.

5. Ночное дежурство

Это произошло неделю спустя. Бонд стоял у открытого окна кабинета на седьмом этаже здания, являющегося штаб-квартирой Секретной службы. Лондон, освещаемый выглядывающей из-за облаков луной, спокойно спал. Биг-Бен пробил три часа. И одновременно зазвонил телефон. Бонд быстро вернулся к столу и снял трубку черного аппарата — одного из четырех, стоящих на столе.

— Дежурный офицер слушает.

— Вызывает станция «Эйч», сэр.

— Соедините.

В трубке послышались помехи, обычные при скверной связи с Гонконгом. Интересно, почему над Китаем всегда повышенная солнечная активность? Певучий голос спросил:

— «Юниверсал экспорт»?

— Да.

Близкий приглушенный голос явно в Лондоне произнес:

— На проводе Гонконг. Говорите, пожалуйста.

— Освободите линию, — нетерпеливо рявкнул Бонд.

Певучий голос продолжил:

— Вы на связи. Говорите, пожалуйста.

— Алло, алло? Это «Юниверсал экспорт»?

— Да.

— Говорит Диксон. Слышите меня?

— Да, слышу хорошо.

— Это по поводу телеграммы, которую я вам послал об отгрузке манго. Фруктов. Вы в курсе?

— Да, лежит передо мной.

Бонд придвинул к себе досье. Он знал, о чем идет речь. Станция «Эйч» запрашивала несколько магнитных мин для подрыва трех китайских разведывательных джонок, которые пользовались портом Макао для перехвата британских грузовых судов и их обыска с целью выявления на борту беженцев из Китая.

— Оплата должна быть произведена до десятого числа. Это могло означать, что либо джонки уходят, либо с десятого числа усиливается их охрана, либо еще что-то срочное.

— Ясно, — коротко произнес Бонд. — Спасибо. Пока.

— Пока.

Бонд положил трубку, взял другую — зеленую, набрал номер отдела «Кью» и переговорил с дежурным. Все должно было быть в порядке. Утренним рейсом авиакомпании ВОАС отдел отправит этот груз.

Бонд сел на стул и закурил. Он думал о маленьком, с плохой вентиляцией офисе в Гонконге, представлял пятна пота на рубашке номера 279, которого он хорошо знал и который только что назвался Диксоном. Скорее всего, в данный момент он говорил помощнику: «Все в порядке. Лондон подтвердил. Давай-ка теперь еще раз выверим график предстоящей операции».

Бонд сухо улыбнулся. Пусть лучше они отдуваются, а не он. Он теперь не мог иметь дело с китайцами, уж больно их много. Станция «Эйч», похоже, разворошила осиное гнездо, но М. решил продемонстрировать, что Секретная служба в Гонконге еще не окончательно отошла от дел. Когда три дня назад М. сообщил, что Бонду предстоит нести ночные дежурства, тому это не очень пришлось по вкусу и он стал доказывать, что мало знаком с работой станций, что это слишком ответственная работа для агента, прослужившего шесть лет в подразделении «00» и забывшего все, что он когда-либо знал о работе станций, но М. был непреклонен.

— Ничего, вы быстро все вспомните. А если возникнут проблемы, всегда можно обратиться к дежурным по подразделениям, начальнику Штаба или в конце концов ко мне. (Бонд улыбнулся, представив, как он будит М. среди ночи, потому что кто-то где-то в Азии, например в Токио, во что-то влип.) Короче, я так решил. Я хочу, чтобы все старшие офицеры несли дежурство. Кстати, ноль ноль семь, — М. окинул Бонда ледяным взором, — вчера на меня насели люди из казначейства. Они считают, что подразделение «ноль ноль» убыточно и не отвечает духу времени. Я не стал с ними спорить, просто сказал, что они ошибаются. (Бонд, усмехаясь про себя, представил эту картину.) Как бы то ни было, от вас не убудет, если, будучи в Лондоне, вы несколько раз подежурите. По крайней мере не застоитесь.

Теперь Бонд не жалел об этом. Он уже отдежурил больше половины срока, и за все это время не возникло ничего, выходящего за рамки проблем, требующих элементарного здравого смысла. В случае каких-либо затруднений он просто передавал информацию соответствующему подразделению. Ему даже нравилось сидеть в этой тихой комнате, быть в курсе всех секретов и периодически пить кофе с бутербродами, которые ему носила симпатичная буфетчица.

Второй причиной, почему Бонду нравились ночные дежурства, было то, что теперь у него появилось время воплотить в жизнь замысел, который он вынашивал уже больше года, — написать учебник по всем существующим способам самообороны без оружия. Он даже придумал название — «Выжить». В это пособие должно было войти все лучшее, что издавалось по данному вопросу всеми секретными службами мира. Бонд никому не рассказывал о своих замыслах, но втайне рассчитывал на то, что, если его идея осуществится, М. разрешит внести его учебник в официальный список учебных материалов Секретной службы.

Бонд раздобыл оригиналы необходимых ему книг и их переводы. Большинство было изъято у вражеских агентов, некоторые были подарены М. братскими службами — OSS, ЦРУ и Вторым бюро. Сегодня перед Бондом лежал раритет — перевод учебника с кратким названием «Самбо», предназначенного для оперативников советского СМЕРШа.

Прочитав половину второй главы, Бонд отодвинул рукопись, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Его мутило от грубого насилия, которым была переполнена книжка. Он испытал приступ отвращения, подобный тому, какой был у него в аэропорту Майами. Что с ним происходит? Неужели он больше не выдерживает всего этого? Может быть, он расклеился? Или просто выдохся? Бонд некоторое время постоял, глядя на луну, выглядывающую из-за облаков, передернул плечами и вернулся к столу. Он пришел к выводу, что просто перебрал по части физического насилия, вроде психоаналитика, переобщавшегося со своими клиентами, страдающими психическими расстройствами.

Бонд снова перечитал абзац, вызвавший у него такую реакцию: «С пьяной женщиной можно легко справиться, захватив указательным и большим пальцами ее нижнюю губу. Жестко вывернув губу, нужно с силой дернуть, и женщина пойдет туда, куда нужно».

Бонд брезгливо хрюкнул. Омерзительная деликатность — большим и указательным пальцами) Б-р! Бонд закурил и уставился на пульт, стараясь переключить свои мысли на что-нибудь другое, страстно желая, чтобы загорелся какой-нибудь сигнал или зазвонил телефон. Осталось еще пять часов до доклада, который ему предстоит сделать начальнику Штаба или М., если М. явится в такую рань. Что-то беспокоило Бонда, какая-то мысль, к которой он хотел вернуться, когда будет время. Что это было? Откуда возникла ассоциация? Да, палец, золотой палец, Голдфингер. Он хотел проверить по картотеке, нет ли у них чего-нибудь на этого человека.

Бонд снял трубку зеленого телефона и набрал номер информационного центра.

— Впервые слышу, сэр. Я проверю и позвоню вам.

Бонд положил трубку.

Путешествие было чудесным. Они с Джил съели все бутерброды и выпили шампанское, а затем занялись любовью под мерный перестук колес. Было такое впечатление, что девушка испытывала давно неутоляемый любовный голод. Она еще дважды будила его ночью, требуя ласки, молча, просто касаясь его тела. На следующий день она снова дважды опускала шторы на окнах, брала его за руку и говорила: «Люби меня, Джеймс», — голосом ребенка, просящего конфету.

По словам Джил Мастертон, Голдфингер совершенно равнодушно воспринял свое поражение. Он велел ей передать Бонду, что будет в Англии через неделю и хотел бы сыграть с ним в гольф на поле в Сандвиче. И ничего больше — ни угроз, ни ругани. Еще он сказал, что будет ждать ее с обратным поездом. Джил собиралась вернуться к Голдфингеру. Бонд пытался отговорить ее, но она сказала, что ничего не боится. Что Голдфингер может ей сделать? А терять хорошую работу не хочется.

Бонд решил отдать ей те десять тысяч, которые Дюпон сунул ему, рассыпаясь в благодарностях. Он заставил ее взять деньги.

— Мне они не нужны, совершенно не представляю, куда их девать. Возьми эти деньги на случай, если придется спешно уезжать. Жаль, что здесь не миллион. Я никогда не забуду эту ночь и этот день.

Бонд посадил ее на поезд, крепко поцеловал и ушел. Это не было любовью, но когда Бонд отъезжал от вокзала, ему вспомнилось изречение: «Есть любовь, как пламя, есть любовь, как ржа. Но самая чистая, святая любовь — это вожделение». Никто из них ни о чем не сожалел. Согрешили ли они? Если да, то в чем их грех? Грех против целомудрия? Бонд усмехнулся. На этот случай тоже имелось изречение, причем святого — святого Августина: «Боже, сделай меня целомудренным! Но не сейчас!»

Зазвонил зеленый телефон.

— Есть три Голдфингера, сэр, но двое уже умерли, а третий — русский связной в Женеве. Владеет парикмахерской. Сует сообщения в правый карман, когда чистит клиента. Без ноги, потерял под Сталинградом. Этот подходит, сэр? На него еще много чего есть.

— Спасибо, нет. Это не тот.

— Мы могли бы пропустить его через информационный центр уголовно-следственной службы, сэр. У вас нет его фотографии?

Бонд вспомнил о сделанном снимке. Он даже не потрудился проявить пленку. Будет гораздо быстрее, если он составит фоторобот.

— Аппарат для составления фотороботов сейчас свободен?

— Да, сэр. Я могу поработать с вами, если хотите, сэр.

— Благодарю. Я сейчас спущусь.

Бонд передал дежурным операторам, где его искать, и спустился на первый этаж в информационный центр.

Ночью в большом здании было удивительно тихо, не считая мягкого ровного гудения работающей аппаратуры и звуков скрытой жизни — тихого треска печатной машинки в одной из комнат, приглушенного голоса радио в другой, шелеста вентиляторов. Было ощущение, что находишься на борту военного корабля, стоящего на приколе в гавани.

Дежурный уже стоял возле аппарата в проекционном зале.

— Не могли бы вы дать мне описание основных черт, сэр? Это поможет при первоначальном подборе слайдов.

Бонд описал Голдфингера, сел и стал смотреть на экран. Ему потребовалось некоторое время, чтобы воссоздать это необычное лицо, но в конечном счете результат оказался вполне удовлетворительным. Бонд продиктовал ряд комментариев насчет загара, цвета волос, выражения глаз, и дело было сделано.

— Не хотелось бы мне встретиться с ним в темном месте, — хмыкнул дежурный. — Я передам это в уголовно-следственный отдел утром, как только они придут. Ответ будет скорее всего к обеду.

Бонд вернулся к себе на седьмой этаж. В другом полушарии было около полуночи, восточные станции заканчивали работу. Пока Бонд разобрался с поступившими сообщениями и написал отчет за ночь, пробило восемь часов. Он заказал в буфете завтрак и едва успел прикончить его, как зазвонил красный телефон. М.! За каким лешим его принесло в такую рань?

— Да, сэр.

— Поднимитесь ко мне, ноль ноль семь. Я хочу с вами поговорить, прежде чем вы сдадите дежурство.

— Слушаюсь, сэр.

Бонд положил трубку, натянул пиджак и пригладил волосы рукой. Сообщив операторам, где он будет, взял папку с отчетом и поднялся на лифте на последний, восьмой этаж. Ни желанная мисс Манипенни, ни начальник Штаба еще не пришли. Бонд постучал в дверь кабинета М. и вошел.

— Садитесь, ноль ноль семь.

М., как всегда, был занят набиванием и раскуриванием трубки. Он выглядел свежим и отдохнувшим. Выражение гладкой физиономии морского волка было на зависть живым и бодрым. Бонд остро ощутил жесткую щетину на своем подбородке и помятость собственного лица и костюма. Он сосредоточился.

— Ночь прошла спокойно?

М. раскурил наконец свою трубку. Он смотрел на Бонда тяжелым, ясным взглядом.

— Очень спокойно, сэр. Станция «Эйч»…

М. слегка приподнял левую руку.

— Неважно. Я прочту об этом в отчете. Давайте его сюда.

Бонд протянул папку с грифом «совершенно секретно». М. отложил ее в сторону, улыбнувшись одной из своих редких, скорее всего сардонических улыбок.

— Времена меняются, ноль ноль семь. Я снимаю вас на данном этапе с ночных дежурств.

Ответная улыбка Бонда была слегка натянутой. Он почувствовал, как начинает учащенно биться его сердце, что часто с ним случалось в этом кабинете. М. явно что-то ему приготовил.

— Я только-только начал втягиваться, сэр.

— Бросьте. У вас будет еще достаточно возможностей заняться этим позже. А сейчас что-то назревает. Странное дело. Не совсем по вашей линии, разве что с одной, весьма определенной стороны. — М. отложил трубку. — А может, и ни с какой стороны.

Бонд промолчал, ожидая продолжения.

— Я вчера вечером ужинал с управляющим Английским банком. Всегда узнаешь что-нибудь новенькое, во всяком случае, это было новым для меня. Золото. Контрабанда золота, подделка и все такое. Никогда не думал, что Английский банк может так много знать о всякого рода жуликах. Видимо, охрана нашей валюты является частью их работы, — М. вскинул брови. — Знаете что-нибудь о золоте?

— Нет, сэр.

— Ну что же, сегодня к вечеру узнаете. На четыре часа у вас назначена встреча с полковником Смизерсом в банке. Вам хватит времени, чтобы отоспаться?

— Да, сэр.

— Хорошо. Этот полковник Смизерс вроде как возглавляет следственный отдел банка. Исходя из того, что мне рассказал управляющий, это в некотором роде шпионская сеть. Должен признаться, я впервые узнал, что у них таковая имеется. Что лишний раз подтверждает, в каких поистине водонепроницаемых отсеках мы все работаем. Короче, Смизерс и его братия следят за событиями в финансовом мире, выискивая всякие нарушения, особенно всевозможные махинации с нашей валютой, золотым запасом и так далее. В свое время именно они занимались той историей с итальянцами, которые изготавливали поддельные соверены, причем делали их из настоящего золота с должным количеством карат и все такое прочее. Но, оказывается, соверен или наполеондор стоят значительно больше, чем равное им количество золота в расплавленном виде. Не спрашивайте, почему. Вам Смизерс это объяснит, если интересно.

В общем, банк натравил на эту публику целую армию юристов. С технической точки зрения это не является уголовным преступлением. Потерпев поражения в итальянских судах, мы все-таки сумели прищучить их в Швейцарии. Вы, я думаю, об этом читали. Затем дело, связанное с курсом доллара в Бейруте. В газетах было много шума в связи с этим. Я, собственно, не понял, в чем там загвоздка. Мы что-то там сделали, чтобы защитить нашу валюту, а шустрые мальчики из Сити раскрутили это дело. Короче, такими вот вещами и занимается Смизерс. А ко мне управляющий обратился вот почему: оказывается, в течение ряда лет из Англии уплывает много золота, и Смизерс никак не может найти концы. Только дедукция и нюх. Смизерс говорит, что уцепиться особенно не за что, но ему все же удалось уговорить управляющего обратиться к нам.

М. помолчал, затем насмешливо глянул на Бонда.

— Никогда не задумывались о том, кто самые богатые люди в Англии?

— Нет, сэр.

— Угадайте. Сформулируйте иначе: назовите самых богатых англичан.

Бонд порылся в памяти. Богатых людей было много, вернее, это были люди, кого газеты изображали таковыми. Но у кого из них действительно круглые суммы на счетах? Однако нужно было что-то сказать, и он нерешительно произнес:

— Ну, Сэссон, затем этот — судовладелец, судостроитель — Эллерман. Говорят, лорд Кодрэй очень богат, потом банкиры — Ротшильды, Баринги, Хамбросы. Был Уильямсон, торговец алмазами, Оппенгеймер в Южной Африке. Некоторые герцоги владеют кучей денег…

Бонд замолк.

— Неплохо, совсем неплохо. Но вы упустили главного в колоде. Человека, о котором я никогда слыхом не слыхивал, пока его не назвал управляющий. Он — самый богатый из всех, его зовут Голдфингер, Аурик Голдфингер.

Бонд не сдержался и громко захохотал.

— В чем дело? — изумился М. — Что в этом смешного, черт подери?

— Прошу прощения, сэр, — Бонд с трудом успокоился. — Дело в том, что этой ночью я составлял его фоторобот. — Он посмотрел на часы и сдавленным голосом продолжил: — В данный момент этот фоторобот пошел в информационный центр уголовно-следственного отдела, чтобы выяснить, нет ли у них чего-нибудь на него.

— Черт побери! — рассвирепел М. — Перестаньте вести себя как мальчишка и объясните толком!

— Дело было так, сэр…

И Бонд подробно поведал всю историю, не упустив ни малейшей детали.

М. просветлел. Внимательнейшим образом выслушав Бонда, он откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и несколько минут смотрел в потолок.

Бонд чувствовал, что им снова овладевает безудержное веселье. Интересно, что пришлют из уголовки? Слова М. вернули его к действительности.

— Кстати, а что вы сделали с десятью тысячами?

— Я отдал их девушке, сэр.

— Неужели? А почему не Белому кресту?

Фонд Белого креста был создан для оказания помощи семьям работников Секретной службы, погибших при исполнении служебных обязанностей.

— Виноват, сэр.

Бонд не был готов к этому вопросу.

— Хм!

М. всегда отрицательно относился к женолюбию Бонда. Это травмировало его викторианскую душу, однако на сей раз он решил не развивать тему.

— Хорошо, ноль ноль семь, пока все. Остальное узнаете днем. Забавно получилось с этим Голдфингером. Странный малый. Я видел его пару раз в «Блейдс», он играет там в бридж, когда бывает в Англии. И это тот самый парень, чьей крови жаждет Английский банк. — М. помолчал и, ехидно глянув на Бонда, добавил: — А теперь и вы тоже.

6. Лекция о золоте

Бонд поднялся по ступенькам, вошел через красивые двери в большой холл Английского банка и огляделся по сторонам. Под ногами лежала золотистая мозаика работы Бориса Анрепа, на двадцатифутовых арочных окнах росли зеленая травка и герань, слева и справа все было выложено полированным хонтонвудским камнем, а над всем этим витал запах огромных денег.

Один из атлетически сложенных служащих, одетых в розовые фраки, подошел к нему:

— Что вам угодно, сэр?

— Я к полковнику Смизерсу.

— Вы коммандер [1] Бонд? Сюда, пожалуйста.

Служащий повернул вправо между колоннами. Бронзовые двери скрытого за колоннадой лифта были открыты. Они поднялись на первый этаж и пошли по длинному коридору, застланному толстым бежевым ковром. Дубовые двери намного больше и элегантней обычных. Служащий постучал в последнюю из них.

За столом сидела женщина, выглядевшая так, как будто она только что приняла стакан двойного виски. Стенки были заставлены стеллажами из серого металла. Женщина что-то писала. Увидев вошедших, она улыбнулась несколько заговорщицкой улыбкой, взяла трубку и набрала номер.

— Пришел коммандер Бонд, — затем положила трубку и встала. — Прошу сюда.

Она пересекла комнату и открыла дверь, скрытую за зеленой занавесью, пропустив Бонда.

Полковник Смизерс поднялся из-за стола и серьезно произнес:

— Хорошо, что вы пришли. Присаживайтесь, пожалуйста.

Бонд сел.

— Курите?

Полковник Смизерс придвинул серебряную коробку с сигарами, сел сам и стал набивать трубку. Бонд достал сигареты и закурил.

Полковник Смизерс выглядел именно так, как должен выглядеть человек, которого зовут полковник Смизерс. Он явно был полковником, причем штабным. У него было гладкое лицо с серьезным от природы выражением, лицо, весьма соответствующее его имени. Однако очки в роговой оправе придавали ему вид умного, еще не очень разжиревшего королевского придворного.

Бонд физически ощущал скуку, царящую в этой комнате. Он подбадривающе произнес:

— Говорят, вы можете рассказать мне все о золоте.

— Я получил указания от управляющего и, насколько я понимаю, не должен ничего от вас утаивать. Конечно, вы мистер Бонд, — полковник болезненно дернулся, — что золото привлекает самых крупных, самых хитроумных преступников. И их трудно, просто чрезвычайно трудно поймать.

— Может быть, это временное явление? Почему этот золотой дефицит должен быть продолжительным? По-моему, в Африке добывают много золота. Разве этого недостаточно? Разве это не самый обыкновенный черный рынок, который исчезает, как только исчезает дефицит? Помните, как это было с пенициллином после войны?

— Боюсь, вы не совсем правы, мистер Бонд. Все не так просто. Население Земли постоянно увеличивается на пять тысяч четыреста человек в час. Небольшой процент от этого количества становится золотодержателями, это люди, которые не доверяют деньгам, любят закапывать соверены в своем саду или хранить под кроватью. Еще небольшой процент нуждается в золоте для зубопротезирования, другие предпочитают драгоценности в золотой оправе, обручальные кольца. Этими людьми ежегодно изымаются из обращения тонны золота. Новые виды промышленности также нуждаются в золоте — провода, платы, амальгама. Золото обладает уникальными свойствами, которым находят все новое и новое применение. Это блестящий, ковкий, пластичный и самый плотный из известных металлов, за исключением платины. Возможности для его применения бесконечны. Но у него есть два недостатка: золото недостаточно прочно, оно быстро стирается, оставаясь в подкладке наших карманов, складках кожи. Каждый год за счет этого мировой запас золота незаметно убывает. Я сказал, что у золота два недостатка, — взгляд полковника Смизерса стал печальным. — Второй, и значительно более серьезный его недостаток — это то, что золото является, пожалуй, единственным лекарством против страха. Страх, мистер Бонд, изымает его из обращения и припрятывает на черный день. Я бы сказал, что весьма существенная часть золота, добываемого в одном уголке земли, тут же закапывается обратно в землю в другом.

Красноречие Смизерса вызвало у Бонда улыбку. Этот человек жил золотом, думал о золоте, видел золото во сне. Ну что ж, это весьма достойный внимания объект, и Бонд решил, что он вполне может присоединиться к коллективу его почитателей. В свое время, когда ему пришлось заниматься делом о бриллиантах. Бонд в первую очередь занимался изучением мифов и легенд об этом кристалле, дабы понять, в чем заключалась его привлекательность.

— Что еще мне необходимо знать, прежде чем мы перейдем непосредственно к волнующей нас проблеме? — поинтересовался Бонд.

— Вам не надоело? Ну раз так, продолжим. Вы сказали, что добыча золота на сегодняшний день настолько велика, что его должно хватить всем желающим? К сожалению, это не так. На самом деле мировые запасы золота практически выбраны. Вы, конечно, можете подумать, что на планете еще найдется достаточно мест, где можно найти золото. И ошибетесь. Сейчас фактически неизученными остались только морское дно и воды морей и океанов, которые содержат большое количество золота. Люди выскребали золото из земли на протяжении тысячелетий. Древний Египет, Микены, Монтесума, инки владели колоссальными золотыми сокровищами. Крез и Мидас очистили от золота Ближний Восток, европейцы выработали все золото своего континента — в долинах Рейна и По, в Малаге и на равнинах Гранады. Опустошены Кипр и Балканы. Золотая лихорадка охватила Индию. Муравьи, таскающие из-под земли крупицы золота, вывели индусов на россыпи. Древние римляне очистили месторождения Уэльса, Девона и Корнуолла, в средние века люди добрались до залежей в Мексике и Перу. Затем открыли Золотой берег в Африке, и пришел черед Америки. Знаменитые золотые лихорадки на Юконе ознаменовали конец первого современного века золота. После этого пришла очередь Австралии, а месторождения на Лене превратили Россию в крупнейшего золото-производителя XIX столетия. Затем наступил второй современный век золота — открыли Витватерсранд. Этому способствовал новый метод получения золота при помощи цианидов, заменивших ртуть. Мы с вами сейчас живем в период третьего века золота, начавшегося с открытия приисков в Оранжевой провинции, — полковник Смизерс взмахнул руками. — Золото теперь просто прет из земли! Производительность Клондайка и других северных месторождений, изумившая в свое время весь мир, составляет теперь всего лишь двух-трехлетнюю производительность африканских месторождений! Для наглядности поясню, что за период с 1500 по 1900 год вся мировая добыча золота составила приблизительно восемнадцать тысяч тонн, а с 1900 года по настоящий день мы уже добыли сорок одну тысячу тонн! С такими темпами, мистер Бонд, — полковник наклонился вперед, — только, пожалуйста, нигде не ссылайтесь на меня, я не удивлюсь, если в ближайшие пятьдесят лет мы полностью исчерпаем все золото Земли!

Бонд, слегка ошарашенный этим потоком информации, сделал такую же серьезную и озабоченную мину, как у полковника.

— То, что вы рассказали, действительно впечатляет. А может, дела не так уж и плохи, как вам кажется? Ведется же морская добыча нефти. Может, найдут и способ морской добычи золота? Давайте перейдем к контрабанде.

Зазвонил телефон. Полковник Смизерс нетерпеливо схватил трубку.

— Смизерс слушает.

По мере того как он слушал, на лице его все явственней проступало раздражение.

— Я уверен, что передал вам все сведения о летних соревнованиях, мисс Филби. Следующий матч состоится в субботу с Дискаунт-хаузом… — он выслушал, что ему говорили на другом конце провода. — Что ж, если миссис Флейк не хочет стоять в воротах, ей придется сидеть на скамейке запасных. Это единственное вакантное место в команде, которое мы можем ей предоставить. Не могут же все играть в нападении… Да, сделайте, пожалуйста… Скажите, что я буду ей очень обязан, если она согласится сыграть разок, передайте, я уверен в том, что она прекрасно с этим справится, что она именно тот человек, который нам нужен и все такое. Спасибо, мисс Филби.

Полковник Смизерс достал платок и вытер лоб.

— Извините. Похоже, в этом банке спорт и доходы становятся чем-то вроде фетиша. Мне на шею повесили женскую футбольную команду. Можно подумать, мне мало хлопот с предстоящими ежегодными спортивными играми. Однако, — полковник махнул рукой, как бы отмахиваясь от всех внешних раздражителей, — как вы сказали, пора перейти к проблемам контрабанды. Для начала возьмем только Великобританию и зону стерлинга. Это уже очень много. В нашем банке работают три тысячи сотрудников, мистер Бонд, из них не менее тысячи в отделе валютного регулирования, а из этой тысячи, как минимум, половина, включая и мое небольшое подразделение, занимается валютными махинациями, контрабандой и нарушениями валютного регулирования.

— Это много. — Бонд сравнивал с Секретной службой, весь штат которой составлял две тысячи человек. — Не могли бы вы привести пример контрабандной операции? С золотом, я имею в виду. Никак не могу понять, в чем заключаются эти махинации.

— Хорошо. Представьте, что у вас в кармане лежит золотой слиток размером с две пачки сигарет «Плейере» весом около пяти фунтов с четвертью. Пока неважно, откуда он у вас: украли ли вы его или получили по наследству. Закон гласит, что вы должны продать слиток Английскому банку по цене двенадцать фунтов десять шиллингов за унцию, то есть стоимость его около тысячи фунтов. Но вас обуревает жадность. У вас есть друг, который едет в Индию, или у вас приятельские отношения с летчиком или стюардессой, летающими на Восток. Все, что от вас требуется, это распилить слиток на три пластины, а умельца, который это сделает, вы найдете быстро, зашить эти пластины размером меньше игральных карт в хлопчатобумажный пояс и заплатить вашему приятелю комиссионные за то, что он его на себя наденет. Вы можете совершенно спокойно выложить за это сотню — расходы окупятся. Ваш приятель летит в Бомбей и спокойненько идет к первому же торговцу драгоценными металлами на ближайшем базаре. Тот выкладывает за ваш пятифунтовый брусок тысячу семьсот фунтов, и вы становитесь гораздо богаче, чем если бы вы пошли официальным путем. Замечу, — Смизерс взмахнул трубкой, — это только семидесятипроцентная прибыль. Сразу после войны вы могли получить триста процентов. Стоило вам проделать с полдюжины этих маленьких операций, и вы сейчас могли бы спокойно уходить в отставку.

— Почему в Индии такие высокие цены?

На самом деле Бонда это не интересовало, но он подумал, что М. может об этом спросить.

— Длинная история. Если вкратце, то в Индии нехватка золота значительно острее, чем где бы то ни было, особенно в торговле ювелирными изделиями.

— И каков же объем подобных операций?

— Колоссальный. Чтобы вы получили некоторое представление, скажу лишь, что только за 1955 год индийская секретная служба и таможня задержали сорок три тысячи унций золота, и я сильно сомневаюсь, что это составляет хотя бы один процент от общего объема. Золото стекается в Индию со всего света. Сейчас изобрели новый способ доставки: пролетая на самолете из Макао, сбрасывают в условленном месте на парашюте тонну золота за рейс. Вроде того, как мы снабжали участников Сопротивления в войну.

— Ясно. А где еще можно получить хороший навар с моего слитка?

— Небольшой навар вы можете получить во многих странах, в Швейцарии например. Но игра не стоит свеч. Основной рынок — Индия.

— Ладно, — сказал Бонд. — Кажется, я понял. Теперь выкладывайте конкретно, в чем дело.

Он поудобнее расположился на стуле и закурил. Ему не терпелось услышать о мистере Аурике Голдфингере.

Глаза полковника Смизерса снова стали внимательными и острыми.

— Есть человек, приехавший в Англию в 1937 году. Он беженец из Риги, зовут Аурик Голдфингер. Когда он приехал, ему было только двадцать лет, но, видимо, он был очень умен, если сумел почувствовать, что русские очень скоро снова придут в Латвию. Он был ювелиром и золотых дел мастером, как его отец и дед, работавший у Фаберже. У него была небольшая сумма денег и, по всей видимости, тот самый пояс с золотом, о котором я упоминал. Украденный у отца, я думаю. Вскоре он получил гражданство. Он был совершенно безобидным малым с хорошей специальностью, поэтому легко получил необходимые бумаги. А потом он стал потихоньку скупать небольшие ломбарды по всей стране. Везде ставил своих людей, платил им хорошие деньги и менял названия на «Голдфингер». Затем начал продавать дешевые драгоценности и скупать старое золото. Голдфингер процветал. Он всегда выбирал самые выгодные места между богатыми и средними кварталами, никогда не прикасался к краденому и везде был в хороших отношениях с полицией. Живя постоянно в Лондоне, он раз в месяц объезжал все свои точки и изымал старое золото. Драгоценные камни его не интересовали, и он позволял своим управляющим делать с ними все, что им заблагорассудится.

Полковник хитро посмотрел на Бонда.

— Может показаться, что все эти медальоны, кресты и прочее золото составляют, в общем-то, мизер. В принципе, конечно, так оно и есть, но если вы владеете двумя Десятками таких заведений, каждое из которых еженедельно приносят с полдюжины подобных вещичек, то получается вполне приличное количество. Потом началась война, и Голдфингеру, как и всем ювелирам, пришлось декларировать свой золотой запас. Я посмотрел по нашим досье, в общей сложности у него было пятьдесят унций, этого еле-еле хватало, чтобы снабжать его магазинчики обручальными кольцами и прочей мелочишкой. Естественно, ему это оставили. Он убрался в Уэльс — подальше от бомбардировок, но оставил функционировать столько магазинчиков, сколько смог. Должно быть, он неплохо поживился за счет «джи-ай», которые предпочитают передвигаться с золотыми в кармане. После войны Голдфингер снова выполз на свет божий, купил себе весьма претенциозный особняк в Рикалвере, что в устье Темзы, траулер и «Серебряную тень» — «роллс-ройс», бронированный лимузин, сделанный для какого-то южноамериканского президента, которого укокошили раньше, чем тот его получил. Он основал небольшое предприятие рядом со своей резиденцией, нанял немецкого металлурга из военнопленных, не пожелавшего вернуться на родину, и полдюжины корейцев, подобранных в Ливерпуле. Эти последние не говорят ни слова ни на одном цивилизованном языке, поэтому абсолютно безо-опасны для него. Все, что нам известно о его дальнейшей деятельности, это то, что в течение десяти лет он раз в год отправлялся на своем траулере в Индию и несколько раз в год на машине в Швейцарию. Голдфингер основал недалеко от Женевы филиал своей фирмы, лавочки его продолжают работать, все золото он по-прежнему собирает сам, используя одного из своих корейцев как шофера. Может быть, мистер Голдфингер и не самый честный человек на Земле, но он ведет себя абсолютно корректно и дружит с полицией, а учитывая общую сложную обстановку в стране, до недавнего времени никто не обращал на него внимания.

Полковник прервал свое повествование и виновато посмотрел на Бонда.

— Я вас не очень утомил? Просто хотел дать вам наиболее точный портрет этого человека — спокойного, осторожного, законопослушного и целеустремленного. Мы слыхом о нем не слыхивали, пока его не постигла маленькая неудачка. Летом 1954 года его траулер при возвращении из Индии потерпел крушение, и он продал его Доверской спасательной компании. Когда те начали разбирать судно, то нашли в трюме какую-то коричневую пыль, происхождение которой не смогли определить. Они отправили образец местному химику, и представьте их удивление, когда тот сказал, что это золото. Я не буду морочить вам голову всякими формулами, просто, видите ли, золото можно растворить в смеси кислот, а потом восстановить при помощи сернистого ангидрида или щавельной кислоты в виде коричневого порошка, который, в свою очередь, трансформируется в обычное золото при нагревании до тысячи градусов. Нужно быть поосторожней с хлорными испарениями, а так это несложный процесс. Один из сотрудников компании сообщил об этом таможне, а их рапорт, в свою очередь, пройдя через полицию и уголовный отдел, лег мне на стол вместе с копиями всех таможенных декларации Голдфингера. В них этот порошок был обозначен как минеральная основа для удобрений, вполне возможная вещь, поскольку в современных удобрениях в малых дозах присутствует чуть ли не вся таблица Менделеева. Все сразу встало на свои места. Голдфингер превращал свое золото в порошок и переправлял его в Индию под видом удобрений. Но можно ли схватить его за руку? Нельзя! Я изучил его балансовые счета и налоги — у него двести тысяч фунтов, подоходный налог и налог с прибыли аккуратнейшим образом выплачивается, то есть обыкновенный процветающий ювелир. Мы направили двух сотрудников отдела по борьбе с валютными махинациями на его предприятие в Рикалвере: «Простите, сэр, инспекция министерства труда, отдел мелких предприятий. Мы должны проверить соблюдение правил техники безопасности». — «Пожалуйста, пожалуйста!» Голдфингер встретил их весьма любезно. Возможно, его предупредил кто-то из банка, а может, кто-нибудь еще, но предприятие занималось исключительно разработкой дешевых примесей для ювелирных изделий. Конечно, там имелись следы золота, были плавильные печи, способные поднимать температуру до двух тысяч градусов, и так далее, но в конце концов Голдфингер был ювелиром и владельцем плавильни, и все это вполне в рамках его деятельности. Поэтому ребята удалились ни с чем, а наши юристы сочли, что наличия этого золотого порошка в траулере недостаточно для возбуждения дела. И это все, за исключением того, — полковник Смизерс медленно выбил трубку, — что я дело не закрыл и начал собирать информацию во всем банковском мире.

Он замолчал. За окном шумела улица. Бонд тихонько глянул на часы. Было уже пять. Полковник Смизерс поднялся со стула, положил руки на стол и наклонился вперед.

— У меня, мистер Бонд, ушло пять лет на выяснение того обстоятельства, что мистер Голдфингер является самым богатым человеком в Великобритании. В Цюрихе, Нассау, Панаме, Нью-Йорке у него в банках лежат золотые слитки на двадцать миллионов фунтов стерлингов, и эти слитки, мистер Бонд, отлиты не на Монетном дворе. На них нет никаких опознавательных знаков. Эти слитки мистер Голдфингер изготовил сам. Я был в Нассау и видел их — слитки на пять миллионов, которые он там держит в Королевском банке Канады. Как ни странно, но, видимо, как все художники, он не смог отказать себе в удовольствии оставить автограф на своей работе. Чтобы его увидеть, нужен микроскоп, но на всех голдфингеровских слитках стоит микроскопическая буква «Z». И все это золото, во всяком случае его львиная доля, принадлежит Англии. Банк не в силах что бы то ни было сделать, поэтому мы просим вас, мистер Бонд, помочь посадить Голдфингера за решетку и вернуть это золото Британии. Вам ведь известно о кризисе и высоком банковском проценте? Конечно, известно. Короче, мистер Бонд, Великобритании необходимо это золото, и чем быстрее, тем лучше.

7. Путевые размышления

Бонду было приказано доложить начальству в шесть, что он и сделал. К этому времени М. уже не выглядел розовым и свеженьким. Сев на стул напротив М., Бонд заметил, какие усилия тот приложил, чтобы на время отодвинуть навалившиеся на него за день проблемы и включиться снова в бондовское дело. М. уселся поудобней и потянулся за трубкой.

— Ну?

Бонду была хорошо знакома псевдоагрессивность этого рявканья, поэтому он уложился в пять минут, доложив только основное. Когда он закончил, М. задумчиво произнес:

— Допустим, нам придется этим заняться. Лично я ничего не понимаю во всех этих фунтах, банковских курсах и всем прочем, но, кажется, всех это весьма заботит. Я всю жизнь полагал, что сила фунта зависит от того, насколько все мы хорошо работаем, а не от количества имеющегося у нас золота. У немцев после войны золота было немного, а посмотри, чего они достигли за десять лет! Как бы то ни было, это, видимо, очень простой ответ для политиков или, что вероятней, очень сложный. Ладно, ну а по поводу этого малого, Голдфингера, есть какие-нибудь идеи? Как к нему подобраться? Предложить ему обстряпать для него какое-нибудь грязное дельце или что-то в этом роде?

— Я бы не стал собирать о нем сведения, просить его о работе и все такое, сэр. Мне кажется, этот человек уважает только тех, кто жестче и умней его самого. Один раз я переиграл его, и единственной его реакцией было предложение сыграть со мной как-нибудь при случае партию в гольф. Возможно, именно это и следует сделать?

— Чудесное времяпрепровождение для одного из лучших моих людей, — с едким сарказмом произнес М. — Ладно. Валяйте. Но если то, что вы сказали, верно, вам необходимо во что бы то ни стало обыграть его снова. Легенда у вас какая-нибудь есть?

— Я об этом не думал, — пожал плечами Бонд. — Может быть, так: мне надоело в «Юниверсал экспорт» — бесперспективно. Сейчас я в отпуске, подыскиваю более подходящий вариант. Подумываю об эмиграции в Канаду — в Англии надоело. Что-нибудь в этом роде. А может, буду действовать в зависимости от расклада. Мне думается, это не тот человек, которого можно легко обмануть.

— Хорошо. Докладывайте по мере развития событий. И не думайте, что меня это дело не интересует, — интонация М. изменилась, как и выражение глаз. Они стали жесткими и требовательными. — Теперь я сообщу вам кое-какие сведения, которыми не располагает банк. Случилось так, что мне тоже известно, как выглядят слитки мистера Голдфингера. Не далее как сегодня я держал один такой в руках — с выцарапанной «Z» и все такое. Мы получили его в результате проведенной на той же неделе операции, когда «возник» пожар в офисе директора «Редланд резиденс» в Танжере. Это двадцатый по счету подобный слиток, который нам попадается со времен войны.

— Но этот танжерский слиток изъят из сейфа СМЕРШа, — прервал Бонд.

— Вот именно. Я потом проверил — все остальные слитки также были изъяты у сотрудников СМЕРШа.

М. помолчал, потом добавил:

— Знаете, ноль ноль семь, я не очень удивлюсь, если вдруг выяснится, что мистер Голдфингер является зарубежным банкиром, так сказать, казначеем СМЕРШа.

* * *

Бонд мчался по трассе на своем «астон-мартине DB-III», он поехал в объезд, чтобы избежать вечной пробки в Рочестере. Выскочив на свободное пространство. Бонд снизил скорость, взял с сиденья большую металлическую коробку с сигаретами «Морланд», достал одну и закурил. Он специально выбрал этот путь, чтобы взглянуть поближе на рикалверские владения Голдфингера на Темзе.

Машина была из гаража Секретной службы. Ему предложили на выбор эту или «ягуар». Он предпочел DB-III. В принципе, любая из этих машин отвечала его легенде и соответствовала избранному им образу достаточно обеспеченного молодого человека несколько авантюрного склада, любящего красиво пожить. Но у DB-III были определенные преимущества: выигрышный серо-стальной цвет и кое-какие дополнительные устройства, которые могли пригодиться, например тумблеры, меняющие тип и цвет задних и передних фар на случай, если ему придется кого-нибудь преследовать в ночи или кто-нибудь будет преследовать его; усиленные стальные бамперы, задний и передний; длинноствольный «кольт» сорок пятого калибра под водительским сиденьем; замаскированный под радиоприемник специальный аппарат для слежения, именуемый «Гомером», и множество тайников, которые вряд ли обнаружили бы даже самые дотошные таможенники.

Теперь следовало обдумать версию, выдвинутую М. Она была вполне логичной. Русские славились своими вечными проблемами с выплатой денег сотрудникам. Их резидентам вечно не хватало средств, и люди жаловались Москве, что не могут даже поесть нормально. Возможно, СМЕРШ не мог выбить денег у МГБ, а может быть, МГБ не могло вытрясти валюту у Минфина, но это была вечная история — бесконечные денежные проблемы, результатом которых были упущенные возможности, нарушенные обязательства и опасно длинные радиопереговоры. Поэтому было бы вполне логично иметь за границей своего банкира, который бы поставлял валюту не только Центру, но и получал достаточную прибыль, чтобы обеспечивать загрансеть СМЕРШа без помощи Москвы. И не только это. Голдфингер к тому же наносил значительный ущерб валютно-финансовой системе вражеской державы. Если все действительно так, то это абсолютно в духе СМЕРШа — великолепно разработанный план, безошибочно осуществляемый выдающимся человеком. И этим, думал Бонд, мчась по серпантину дороги в Чатем, вполне можно было объяснить стремление Голдфингера иметь все больше и больше денег. Верность долгу. СМЕРШу, возможно, желание получить орден Ленина были вполне достаточными побудительными мотивами для получения дополнительных десяти — двадцати тысяч долларов при благоприятных условиях. Голдфингер делал деньги не для себя, он делал их, чтобы завоевать мир! Риск быть пойманным за руку, как в случае с Дюпоном, ничего не значил. Почему? А чем, собственно, грозило ему привлечение его к суду Английским банком, если, допустим, провалится одна из его контрабандных операций? Двумя годами? Тремя?

Бонд снова прибавил скорость, продолжая следовать своим мыслям.

Значит, в 1937 году юный Голдфингер был заслан СМЕРШем в Англию с потайным поясом, набитым золотом. Он, видимо, проявил свои незаурядные способности в период обучения в специальной школе в Ленинграде. Вероятно, ему было сказано, что скоро начнется война, ему нужно закрепиться и начать спокойно аккумулировать средства. Голдфингер не должен был ни при каких обстоятельствах пачкать руки, встречаться с агентами, передавать сообщения. Видимо, какие-то условные знаки были оговорены: объявления в газетах, рекламные объявления и т. д., например: «Продается подержанный «бентли». Цена 5000 фунтов стерлингов» или тысяча, или две, и Голдфингер в условном месте оставлял слитки на одну, две, пять тысяч. Определенный мост, дерево, камень в какой-нибудь речушке в любой точке на территории Великобритании. И он никогда не возвращался вновь к использованному «почтовому ящику». Изъятие оттуда сокровищ было уже заботой Центра. Позже, после войны, когда Голдфингер стал процветающим бизнесменом, значительной фигурой, мосты и деревья перестали служить «почтовыми ящиками». Теперь ему назначали даты и называли номера камер хранения на вокзалах. Но по-прежнему действовал приказ, запрещающий Голдфингеру возвращаться и подвергать себя риску. Возможно, он раз в год получал инструкции, во время случайной встречи в парке, в письме, сунутом в карман во время путешествия на поезде. Но всегда фигурировали золотые слитки, одинаковые, безликие, происхождение которых было невозможно установить, если не считать микроскопической буковки «Z», которой он тщеславно метил свои изделия и которую унылый бульдог, именуемый полковником Смизерсом из Английского банка, случайно обнаружил.

Бонд ехал теперь между бесконечными фруктовыми садами Фавершема. Сквозь смог пробилось солнце, слева вдалеке сверкала Темза, по которой шли танкеры, торговые суда, допотопные голландские баржи. Бонд свернул с Кентерберийского шоссе налево, поехал по дороге, идущей через мир бунгало — страну вечных каникул — Уитстабл, Херн-Бей, Бирчингтон, Маргейт. Он сбавил скорость до пятидесяти миль в час, сосредоточился, собирая мысли в единое целое, подобно тому, как два дня назад он собирал ночью фоторобот Голдфингера. Вливая ежегодно миллион, два в глотку СМЕРШа, продолжал размышлять Бонд, Голдфингер готовил запасы, трудился, откладывая полученную прибыль до той поры, когда в Кремле зазвучат фанфары и все золото пойдет в дело. И никто не подозревал, что Голдфингер — ювелир, металлург, обитатель Рикалвера и Нассау, уважаемый член клубов «Блейдс», «Ройал Сент-Марк» в Сандвиче — был одним из величайших заговорщиков всех времен и народов, что он финансировал по всему миру агентуру СМЕРШа («Смерть шпионам») — аппарата смерти Высшего Совета. Только М. догадывался о том, что из себя представляет Голдфингер, и только Бонд об этом знал. И вот он. Бонд, волею случая и стечения обстоятельств, начавшихся с поломки самолета в другой части света, противостоит этому человеку. Бонд мрачно хмыкнул. Как часто в его профессии тоненькая ниточка совпадений вырастала в огромную паутину, закрывающую небо. И теперь ему снова предстояло очистить это небо. Интересно, чем? Сумкой с клюшками для гольфа?

Впереди появился небесно-голубой «форд» с желтыми крыльями. Бонд механически нажал на клаксон, дал два коротких вежливых гудка. Реакции не последовало. «Форд» продолжал ползти на скорости 40 миль в час. Кому может прийти в голову ехать быстрее, чем на этой вполне респектабельной скорости? И «форд» продолжал спокойно закрывать дорогу. Бонд сделал рывок, надеясь заставить водителя «форда» посторониться, однако в результате ему пришлось резко тормозить, поскольку реакции опять не последовало. Черт бы его побрал! Ну, конечно! Очередной «чайник», весь напрягшийся, судорожно вцепившийся в руль, да еще и в котелке! Ладно, подумал Бонд, шут с ним! Он притормозил и обогнал «форд» справа. Дурак чертов!

Проехав еще пяток миль. Бонд оказался в Херн-Бей, Мэкстоун остался правее. Над головой пролетели три самолета «Супер сейбрз» и исчезли за горизонтом, как бы нырнув вниз. Бонд слышал, как взревели при посадке двигатели и замолчали после приземления. Он доехал до развилки. Левый дорожный знак указывал на Рикалвер. Бонд притормозил, но останавливаться не стал: нечего здесь лишний раз мелькать. Он двинулся дальше, внимательно глядя по сторонам. Береговая линия была слишком открытой, чтобы можно было здесь что-либо сделать с траулером, кроме как держать его тут на приколе. Вероятно, для загрузки Голдфингер использовал Рамсгейт, тихий маленький порт, где таможенники и полицейские были по преимуществу озабочены поисками бренди, вывозимого из Франции. Между дорогой и берегом шла густая полоса деревьев, виднелись крыши и фабричная труба средней величины, из которой тянулась тоненькая струйка дыма или пара. Должно быть, это было именно то, что он искал. Скоро появились ворота, перекрывающие длинную дорогу. На них висела табличка «Тэнет Аллойз» и внизу «Вход воспрещен, кроме деловых визитов». Все выглядело вполне респектабельно. Бонд медленно ехал дальше. Больше смотреть было не на что, ион свернул вправо к Рамсгейту.

Наступил полдень. Бонд изучил свой двухместный номер с ванной комнатой на последнем этаже отеля «Ченнел пакет», разобрал багаж и спустился в бар. Там он выпил водки с тоником, съел пару великолепных сандвичей с ветчиной и большим количеством горчицы, сел в машину и неторопливо двинулся в клуб «Ройал Сент-Марк».

Бонд со своими клюшками прошел прямо в служебные помещения и увидел там Альфреда Блэкинга, приделывающего к тележке новое колесо.

— Привет, Альфред!

Тот резко поднял голову, и его загорелое лицо расцвело в широкой улыбке:

— Никак мистер Джеймс!

Они обменялись рукопожатиями.

— Прошло ведь лет пятнадцать — двадцать, нет? Что привело вас сюда снова, сэр? Только недавно мне кто-то говорил, что вы занимаетесь дипломатической работой или что-то в этом роде. Все время за границей. Я очень рад! По-прежнему настильный замах, сэр?

Альфред Блэкинг изобразил ровный настильный удар клюшкой.

— Боюсь, что да, Альфред. Так и не нашлось времени заняться этим. Как поживают миссис Блэкинг и Сэсил?

— Не могу пожаловаться, сэр. Сэсил участвовал в прошлогоднем чемпионате в Кенте. Я надеюсь, что в этом году он выиграет, если, конечно, будет побольше времени проводить на площадке.

Бонд прислонил сумку с клюшками к стене. Было приятно снова оказаться здесь. С тех давних пор в клубе ничего не изменилось. Будучи подростком, он целые дни проводил на этой площадке. Блэкинг всегда говорил: «Немного практики, мистер Джеймс, и вы станете великим игроком. Правда, станете. Только вам необходимо избавиться от этого настильного замаха и побороть желание загнать мяч подальше с глаз, когда в этом нет необходимости. Год-два, и я сделаю из вас чемпиона». Но что-то подсказывало Бонду, что ему в жизни не придется много играть в гольф. Да, со времени его последней игры на этом поле прошло около двадцати лет. Он никогда не заезжал сюда, даже когда был занят делом под кодовым названием «Лунный гребень» в Кингсдауне, что в десяти милях отсюда. Возможно, это просто сентиментальные чувства. После «Сент-Марка» Бонд достаточно часто играл в гольф по выходным, когда был в штаб-квартире, но всегда неподалеку от Лондона — в Хантеркоме, Суинли, Саннингдэйле, Беркшире. Его гандикап поднялся до девяти, но это была настоящая девятка.

— Как насчет игры, Альфред?

Блэкинг посмотрел на автостоянку за окном и покачал головой:

— Боюсь, что вряд ли, сэр. В это время года в середине недели мало кто приезжает.

— А с тобой?

— Извините, сэр, но я занят. Должен играть с членом клуба. Я с ним играю ежедневно в два часа. А Сэсил уехал на другую площадку потренироваться перед чемпионатом. Какая жалость! Ну надо же такому случиться! Сколько вы здесь пробудете, сэр?

— Недолго. Ладно, неважно. Я погоняю мяч с кэдди. А с кем ты играешь? — С мистером Голдфингером, сэр.

Альфред выглядел удрученным.

— Голдфингер? Я с ним знаком. Мы с ним встречались в Штатах.

— Правда, сэр? — Альфред явно не мог поверить, что кто-то может быть знаком с Голдфингером. Он внимательно смотрел на Бонда, ожидал продолжения.

— Он хорошо играет?

— Так себе, сэр, где-то на уровне девятки.

— Он, должно быть, весьма серьезно к этому относится, раз играет с тобой каждый день.

— В общем, да, сэр.

На лице Блэкинга появилось хорошо знакомое Бонду выражение, означавшее, что профессионал не очень лестного мнения о каком-то члене клуба, но он был слишком хорошим служащим, чтобы сказать об этом вслух.

Бонд улыбнулся.

— Ты все такой же, Альфред. Иначе говоря, ты имеешь в виду, что, кроме тебя, с ним больше никто играть не будет, так? Помнишь Фаркерсона? Самый медлительный игрок во всей Англии. Я помню, как ты с ним играл двадцать лет назад. Ладно, давай, выкладывай, что там с ним не так, с этим Голдфингером?

— Это вы не изменились, мистер Джеймс, — засмеялся Блэкинг. — Вы всегда отличались наблюдательностью.

Он подошел ближе и понизил голос:

— Дело в том, сэр, что некоторые члены клуба считают, что мистер Голдфингер не совсем честно играет, подправляет мяч и все такое.

Блэкинг взял клюшку и начал ею постукивать по полу возле воображаемого мяча, глядя при этом в сторону воображаемой лунки:

— Посмотрим, можно ли пробить одним ударом? Как вы считаете, кэдди? — Альфред фыркнул. — Ну и конечно, к тому времени, когда он перестает постукивать по земле, мяч уже поднялся на дюйм и его вполне можно добросить одним ударом.

Лицо Блэкинга снова стало замкнутым, и он уклончиво добавил:

— Но это сплетни, мистер Джеймс. Я никогда ничего не замечал. Очень спокойный джентльмен, живет в Рикалвере. Когда-то он бывал здесь почти постоянно, но в последние годы проводит в Англии всего несколько недель. Звонит и спрашивает, не хочет ли кто-нибудь сыграть, и, когда никого нет, играет с Сэсилом или со мной. Сегодня утром он тоже звонил, интересовался, нет ли желающих. Иногда сюда заезжает кто-нибудь посторонний.

Альфред Блэкинг вопросительно посмотрел на Бонда.

— Может быть, вы сыграете с ним сегодня? А то жалко — приехали сюда впервые за столько лет и не поиграете? К тому же вы с ним знакомы… А то он может подумать, что я специально держу его за собой, а это нехорошо.

— Глупости, Альфред. Тебе тоже нужно зарабатывать на жизнь. Почему бы нам не сыграть втроем?

— Он не согласится, сэр. Говорит, это слишком долго, и я полностью с ним согласен. И не беспокойтесь обо мне, у меня полно работы на складе, и я с удовольствием ею займусь. — Блэкинг глянул на часы. — Он должен явиться с минуты на минуту. У меня есть для вас кэдди. Помните Хоупера? — Он громко засмеялся. — Еще один человек, который будет рад снова увидеть вас здесь.

— Хорошо, спасибо, Альфред. Будет любопытно посмотреть, как этот малый играет. Но почему бы не сказать ему, что я заехал починить клюшку? Старый член клуба, играл здесь еще до войны. Держись естественно, не говори, что рассказывал мне о нем. А я пока останусь на складе и дам ему возможность сделать выбор, не оскорбляя меня. Вдруг ему моя физиономия не понравится, а? Договорились?

— Хорошо, мистер Джеймс, предоставьте это мне. А вот и его автомобиль, сэр.

Блэкинг указал на окно, в полумиле ярко-желтый лимузин сворачивал к клубу.

— Забавная колымага. Вроде тех, которые приезжали сюда, когда я был мальчишкой.

Бонд смотрел на старый «роллс-ройс» «Серебряная тень», важно плывущий по дороге. Красивая машина! На серебряном радиаторе и алюминиевом щите под лобовым стеклом ярко играло солнце. Багажник на крыше тяжелого лимузина — такого страшного двадцать лет назад и такого красивого теперь — был из отполированной латуни, так же как большой клаксон и две фары, глядящие на дорогу свысока. Весь лимузин, за исключением черной крыши и черных окантовок окон, был лимонно-желтого цвета. У Бонда мелькнула мысль, что этот южноамериканский президент явно скопировал его со знаменитого желтого экипажа, в котором лорд Лонсдэйл ездил в Дерби и Эскот.

За рулем виднелась фигура в плаще и фуражке песочного цвета, большое круглое лицо было наполовину закрыто защитными шоферскими очками. Рядом располагался коренастый человек в черном, в котелке, плотно сидящем на макушке. Оба смотрели прямо перед собой, сохраняя странную неподвижность, как будто они ехали в катафалке.

Машина приближалась. Казалось, что глаза сидящих в машине смотрят через стекло прямо в глаза Бонда. Он инстинктивно отступил в глубь помещения, улыбнулся, поймав себя на этом, взял чью-то клюшку и стал задумчиво постукивать ею по деревянному полу.

8. Игра ва-банк

— Добрый день, Блэкинг. Все в порядке? — Голос звучал очень важно. — Я видел машину на стоянке. Я думаю, это не на игру.

— Я не уверен, сэр. Это один старый член клуба заехал починить клюшку. Не хотите ли, чтобы я его спросил, сэр?

— Кто это? Как его зовут?

Бонд жестко усмехнулся, напрягая слух, не желая упустить ни малейшей подробности.

— Мистер Бонд, сэр.

Повисла пауза.

— Бонд?

Голос не изменился, слышалась лишь вежливая заинтересованность.

— Я недавно встречал человека с такой фамилией. Как его имя?

— Джеймс, сэр.

— Да, да.

На сей раз пауза была продолжительной.

— Он знает, что я здесь?

Бонд физически ощущал, как Голдфингер проигрывает ситуацию.

— Он на складе, сэр, и, должно быть, видел, как вы подъехали.

Альфред не солгал ни разу в жизни, подумал Бонд, и не сейчас начнет.

— Неплохая мысль.

Теперь голос Голдфингера смягчился. Он явно чего-то хотел от Альфреда Блэкинга, хотел получить информацию.

— Какую игру этот парень играет? Какой у него гандикап?

— Он хорошо играл, когда был мальчишкой, сэр, а с тех пор я его не видел в игре.

— Хм.

Бонд чувствовал, что Голдфингер взвешивает полученную информацию, и был уверен, что тот клюнет. Он взял из своей сумки клюшку и начал натирать рукоятку мелом, чтобы выглядеть занятым. Скрипнула половица. Бонд отодвинулся в сторону, продолжая стоять спиной к двери.

— Кажется, мы с вами встречались.

Голос, прозвучавший в дверях, был нейтрален и тих. Бонд быстро глянул через плечо.

— Боже, вы меня напугали. — Он изображал узнавание. — Голд… Голдман… Голдфингер?

Надеясь, что не переигрывает, Бонд сказал с легким оттенком неприязни и недоверия:

— Откуда вы свалились?

— Я говорил, что играю здесь. Помните?

Голдфингер проницательно смотрел на него широко открытыми глазами, и опять у Бонда возникло ощущение, что его череп просвечивается рентгеном.

— Нет.

— Разве мисс Мастертон не передала вам то, что я просил?

— Нет, а что это было?

— Я сказал, что буду здесь и хотел бы сыграть с вами в гольф.

— Ну что же, — произнес Бонд с холодной учтивостью, — когда-нибудь мы с вами сыграем.

— Я обычно играл с профессионалом. Буду вместо этого играть с вами.

Голдфингер просто констатировал факт. Вне сомнения, он клюнул. Теперь нужно аккуратно подсечь.

— Почему бы нам не сыграть в другой раз? Я приехал заказать клюшку. К тому же я давно не играл, и, скорее всего, нет кэдди.

Бонд был настолько груб, насколько это возможно. Было совершенно очевидно, что он абсолютно не желает играть с Голдфингером.

— Я тоже не играл некоторое время. (Чертов лжец, подумал Бонд). А для того чтобы заказать клюшку, не нужно много времени.

Голдфингер обернулся назад.

— Блэкинг, у вас есть кэдди для мистера Бонда?

— Да, сэр.

— Тогда все в порядке.

Бонд резко засунул свою клюшку обратно в сумку.

— Ну ладно, хорошо.

Он придумал, как окончательно посадить Голдфингера на крючок, и грубо произнес:

— Но я должен предупредить, что предпочитаю играть на деньги. Я не могу тратить время на то, чтобы гонять мяч развлечения ради.

Бонду самому нравился изображаемый им типаж.

Сверкнули бледные глаза Голдфингера победным блеском, или это только показалось?

— Мне это подходит. Как вам угодно. Без гандикапа, конечно. Мне показалось, вы сказали, что у вас девять?

— Да.

— Где, могу я узнать? — осторожно спросил Голдфингер.

— Хантерком.

У него было девять и в Саннигдэйле, но площадка в Хантеркоме была легче. Девять в Хантеркоме вряд ли напугают Голдфингера.

— У меня тоже девять. Здесь. Значит, это будет игра на равных. Так?

— Вы для меня слишком сильный игрок, — пожал плечами Бонд.

— Сомневаюсь. В любом случае, — Голдфингер не церемонился, — я вам скажу, что я сделаю. Эта небольшая сумма денег, которую вы взяли у меня в Майами. Помните? Там было десять. Я люблю играть, поэтому мне будет полезно постараться. Я предлагаю двойную ставку или равноценную.

— Это слишком много, — равнодушно сказал Бонд. Затем, как бы передумав, посчитав, что сможет выиграть, он добавил: — Конечно, можно сказать, что это «легкие деньги». Может, у меня опять получится. А, ладно, хорошо. Дешево досталось — легко потерялось. Годится. Пусть будет десять тысяч долларов.

Голдфингер повернулся к выходу, в голосе его появились неожиданно мягкие интонации:

— Значит, все в порядке, мистер Блэкинг. Премного благодарен. Запишите сумму, которую я должен вам за игру, на мой счет. Очень жаль, что наша игра сегодня не состоится. Теперь позвольте мне заплатить кэдди.

Альфред Блэкинг взял клюшки Бонда, посмотрев на него очень пристально.

— Помните, что я вам сказал, сэр. — Один глаз его открылся и закрылся. — Я имею в виду ваш настильный замах, сэр. Нужно помнить о нем все время, сэр.

Бонд улыбнулся. У Альфреда были большие уши. Он мог не уловить ставки, но знал, что игра будет крупная.

— Спасибо, Альфред. Я буду помнить.

Бонд вышел из помещения и направился к машине. Человек в котелке протирал ветошью «роллс-ройс». Бонд скорее почувствовал, чем увидел, что тот остановился и наблюдает, как Бонд достает свою сумку на «молнии» и направляется с ней в клуб. У человека было круглое желтокожее лицо. Возможно, один из корейцев?

Бонд уплатил необходимый взнос стюарду Хэмптону и прошел в раздевалку. Здесь тоже ничего не изменилось, стоял тот же терпкий запах старых ботинок, носков и пота. И почему во всех наиболее известных гольф-клубах гигиенические стандарты традиционно близки к частным школам викторианской эпохи? Бонд сменил носки на вязаные гольфы, черный пиджак на свитер, проверил, на месте ли сигареты и зажигалка. Он был готов.

Бонд медленно вышел на улицу, мысленно готовясь к игре. Он сознательно втянул этого человека в игру с высокими ставками, теперь уважение Голдфингера к нему должно было возрасти и укрепиться его мнение о Бонде как о безжалостном авантюристе, который мог быть ему полезен. Бонд думал, что сможет обойтись тысячей фунтов, обычных для Нассау, но десять тысяч долларов! Никогда, наверное, не было таких высоких ставок за одну игру, не считая, может быть, американского чемпионата или Калькуттских игр, где болельщики, а не игроки делали ставки. Должно быть, личный счет Голдфингера понес существенный урон, и ему это не понравилось. Ему не терпелось получить свои деньги обратно, и когда Бонд предложил высокие ставки, он ухватился за это предложение. Так тому и быть. Но одно было совершенно очевидно — по тысяче причин Бонд не мог позволить себе проиграть.

Он зашел на склад и взял у Альфреда Блэкинга мячи и метки для них.

— Хоукер уже взял клюшки, сэр.

Бонд пересек площадку в пятьсот ярдов, ведущую к первым воротам. Голдфингер упражнялся на лужайке возле лунки, кэдди стоял рядом, подкатывая ему мячи. Голдфингер гнал мяч в лунку новым способом — короткой клюшкой между ногами. Бонд приободрился. Он не верил в эту систему, к тому же он знал, что тренироваться самому бесполезно, так как тренировочная лужайка «Сент-Марка» отличается и по скорости, и по фактуре от игровой площадки.

Бонд увидел легкую фигуру своего кэдди, беззаботно гоняющего воображаемый мяч ударной клюшкой Бонда.

— Добрый день, Хоукер.

— Добрый день, сэр.

Хоукер протянул Бонду клюшку и выбросил три использованных мяча. Его симпатичное лицо расплылось в приветливой улыбке.

— Как поживаете, сэр? Играли ли в гольф за эти двадцать лет? По-прежнему можете загнать мяч под крышу домика стартера?

Это замечание напомнило о том далеком дне, когда Бонд перед игрой всадил два мяча точнехонько в окно домика.

— Проверим.

Бонд взял клюшку, взвешивая ее на руке и прикидывая расстояние. Удары по мячу на тренировочной площадке прекратились. Бонд установил мяч, быстро замахнулся, поднял голову и отправил мяч почти под прямым углом. Он попытался еще раз, и теперь фут травы взлетел в воздух. Мяч пролетел ярдов десять. Бонд повернулся к Хоукеру, выражение лица которого стало более сардоническим.

— Все в порядке, Хоукер. Это просто шоу. А вот этот для тебя.

Он подошел к третьему мячу, медленно поднял клюшку и резко опустил. Мяч взлетел на сотню футов, элегантно завис, упал вниз на крышу домика и скатился на землю.

Бонд отдал клюшку обратно. Глаза Хоукера стали задумчиво веселыми. Он ничего не сказал, взял другую клюшку, протянул ее Бонду, и они вместе двинулись к первым воротам, беседуя о семействе Хоукера.

Голдфингер догнал их, спокойный и невозмутимый. Бонд поприветствовал его кэдди, подобострастного и разговорчивого человека по имени Фоуллс, который никогда ему не нравился. Бонд взглянул на клюшки Голдфингера. Это были новые клюшки американского производства с кожаными чехлами клуба «Сент-Марк». Сумка черной кожи, из тех, что любят американские профессионалы. Клюшки в индивидуальных гнездах, их было легко доставать. Претенциозная экипировка, но лучшая из возможных.

— Разыграем?

Голдфингер достал монетку.

— Решка.

Выпал орел. Голдфингер взял клюшку и новый мяч.

— «Данлоп 65», номер один, — сказал он. — Всегда играю одними и теми же мячами. А вы?

— «Пенфолд».

Голдфингер язвительно посмотрел на Бонда.

— По жестким правилам?

— Конечно.

— Хорошо.

Голдфингер пошел к воротам, сделал пару прикидочных замахов. Этот тип замаха был хорошо знаком Бонду — отработанный механический замах человека, который изучал игру очень тщательно, прочитал все книжки и потратил пять тысяч фунтов на лучших профессиональных тренеров. Это ровный, сильный мах, который продержится всю игру. Бонд позавидовал ему.

Голдфингер примерился, клюшка в его руках описала ровную дугу, и мяч улетел на двести ярдов вперед. Это был великолепный удар, и Бонд знал, что Голдфингер будет повторять его снова и снова различными клюшками, ведя мяч по всем восемнадцати лункам.

Бонд занял его место, примерился и ровным настильным ударом послал мяч вперед. Тот перелетел мяч Голдфингера и прокатился по земле еще пятьдесят ярдов.

Оба удара были великолепны. Протянув клюшку Хоукеру и направляясь вслед за более нетерпеливым Голдфингером, Бонд ощутил прелесть хорошей партии в гольф прекрасным майским днем, когда жаворонки поют над самым красивым в мире побережьем.

В гольф играет множество самых разных людей, включая слепых, одноруких и даже безногих. Зачастую игроки одеваются весьма своеобразно, и никому это не кажется странным, потому что для гольфа не предусмотрено никаких определенных требований к внешности. Это одна из его маленьких прелестей. Голдфингер, однако, позаботился о своей экипировке; все было настолько тщательно подобрано и так хорошо сидело, будто Голдфингер специально заказывал костюм своему портному: «Оденьте меня для гольфа, знаете, так, как одеваются в Шотландии». Бонд обычно мало обращал внимание на ошибки в светских правилах, однако в отношении Голдфингера все было по-другому. С первой встречи все в этом человеке раздражало Бонда, и утонченная элегантность его одежды также была частью злобного животного магнетизма, исходящего от Голдфингера.

Голдфингер снова нанес свой механический четкий удар. Пятерка.

Бонд пошел к своему мячу. Он хорошо помнил поговорку «Выигрывать никогда не поздно», поэтому, исходя из удачного положения мяча, решил не обострять, а просто продвинуться вперед.

Ударив по мячу, он сразу понял, что дело плохо. В гольфе разница между хорошим ударом и плохим так же мала, как между красивой и симпатичной женщиной — вопрос миллиметров. В данном случае клюшка ударила по мячу на миллиметр ниже, чем нужно, и мяч улетел соответственно не туда, куда нужно.

Бонд никогда долго не переживал по поводу своих плохих ударов, он забывал о них и обдумывал следующие. Он сменил клюшку на ударную и прикинул расстояние. Двадцать ярдов. Требовался простейший удар, однако и на сей раз ему не повезло — теперь он задел вместе с мячом песок. Голдфингер спокойно пробил по мячу, который остановился в трех дюймах от лунки и, не дожидаясь, когда ему дадут другую клюшку, повернулся к Бонду спиной и направился к следующим воротам.

Бонд поднял свой мяч и взял у Хоукера другую клюшку.

— Какой, он сказал, у него гандикап, сэр?

— Девять. Самый высокий. Придется постараться наверстать во втором круге.

— Еще не вечер, сэр, — ободряюще промолвил Хоукер.

Однако Бонд знал, что ему придется туго. Проигрывать всегда рано.

Голдфингер уверенно продвигался вперед по площадке, Бонд шел за ним следом, проигрывая по очкам.

— Как ваша агорафобия? Это открытое пространство вас не беспокоит? — внезапно спросил Бонд.

— Нет.

Бонд заметил, что Голдфингер по мелочам жульничает, однако в гольфе единственный способ борьбы с нечестным игроком — это никогда с ним не играть, но сейчас был не тот случай. Бонд не собирался снова играть с этим человеком, однако затевать спор типа «Вы сделали — нет, я не делал» тоже не стоило, пока он не поймает Голдфингера на чем-то крупном. Сейчас ему оставалось только стараться выиграть при любых обстоятельствах.

Бонд сосредоточился на мяче, но в момент удара справа раздался шум. Мяч полетел не туда.

Разъяренный Бонд обернулся к Голдфингеру и кэдди.

— Извините, уронил клюшку, — выпрямляясь и равнодушно глядя на него, произнес Голдфингер.

— Не делайте этого больше, — коротко сказал Бонд, протягивая клюшку Хоукеру, который сочувствующе покачал головой. Они пошли дальше в молчании, внезапно нарушенном Голдфингером:

— В какой фирме вы работаете?

— «Юниверсал экспорт».

— И где она расположена?

— Лондон. Риджент-парк.

— А что вы экспортируете?

Бонд напрягся. Осторожно, будь внимателен. Это работа, а не игра. Ладно, пусть он мешает тебе играть, но нужно в первую очередь думать о своей «легенде» и не позволять ему вынудить тебя совершить ошибку.

— О, все, начиная от швейных машинок и кончая танками.

— А на чем вы специализируетесь?

Бонд ощутил внимательный взгляд Голдфингера.

— Я занимаюсь продажей стрелкового оружия. Провожу большую часть времени, занимаясь сбытом различных железок шейхам и раджам — всем тем, кто, по мнению Форин офис, не будет из них палить в нас.

— Интересная работа, — равнодушно сказал Голдфингер.

— Не очень. Подумываю об уходе. Как раз приехал сюда отдохнуть недельку и поразмышлять на эту тему. Не вижу для себя перспективы в Англии. Пожалуй, поеду в Канаду.

— Неужели?

Они дошли до мячей, и снова, как только Бонд собрался нанести удар, справа раздалось на этот раз позвякивание. Бонд оглянулся. Голдфингер стоял к нему спиной, задумчиво глядя на море и «машинально» позвякивая мелочью в кармане. Бонд улыбнулся.

— Не могли бы вы не звенеть деньгами, пока я не ударю?

Голдфингер не обернулся и не ответил, но звук прекратился.

Бонд постепенно набирал очки, догоняя соперника.

На шестом участке, именуемом в просторечии «Девой», мяч Голдфингера попал в низинку. Удачно, подумал Бонд, чертовски трудно будет выбить его оттуда с нужной точностью. С замиранием сердца следил он за клюшкой, медленно и плавно идущей вниз. Подняв лишь небольшой песочный шлейф, мяч вылетел из глубокой ямки, один раз подпрыгнул и замер.

Бонд проглотил слюну. Каким образом, черт возьми, Голдфингеру это удалось? Теперь ему требуется предельная точность, чтобы получить максимальное количество очков. Три тысячи чертей! Мимо лунки на дюйм — и мяч откатывается еще на ярд в сторону.

Бонд был зол на себя. Он сам, без всяких помех не попал в эту лунку. Ему действительно пора собраться и начать играть.

— Вы видели, что он проделал на «Деве», сэр? — тихо спросил Хоукер.

— Да, черти б его драли. Это был потрясающий удар.

— О, значит, вы не видели, что он сделал, сэр? — удивился Хоукер.

— Нет, а что именно? Я был слишком далеко.

Голдфингера и его кэдди не было видно за склоном. Хоукер молча пошел к низинке, каблуком выдавил ямку и кинул туда мяч. Затем встал вплотную к наполовину закопанному мячу, сдвинув ноги и взглянув на Бонда.

— Помните, он подпрыгнул, чтобы посмотреть направление к лунке, сэр?

— Да, помню.

— Теперь смотрите, сэр.

Хоукер подпрыгнул, как Голдфингер, затем снова посмотрел на Бонда, указывая на мяч у своих ног. Тяжелый удар двух ног сзади мяча вышиб его из ямки и бить по нему теперь было легче легкого.

Мгновение Бонд молча смотрел на кэдди, затем произнес:

— Спасибо, Хоукер. Дайте мне мяч и клюшку. Кто-то будет вторым в этой игре, и будь я проклят, если этим вторым буду я.

Теперь Бонд едва глядел на Голдфингера, не испытывая ничего, кроме холодной, злой решимости. Впервые с начала игры к нему вернулась самоуверенность. Единственное, что ему требовалось, это знамение свыше, и все будет в лучшем виде.

— Кстати, что случилось с прелестной мисс Мастертон? — спросил Бонд Голдфингера, нагнав его.

— Она от меня ушла, — Голдфингер смотрел прямо перед собой.

Рад за нее, подумал Бонд.

— Хотелось бы снова ее увидеть. Где ее можно найти?

— Не могу сказать, — и Голдфингер ушел вперед за своим мячом.

Бонд сейчас проигрывал всего одно очко, и наступил момент, когда малейшая допущенная им ошибка означала конец игры и проигрыш.

— Я думаю, вы его догоните, сэр, — тихо сказал Хоукер.

— Это не моя заслуга, Хоукер, а Альфреда Блэкинга, — Бонд достал сигареты, угостил кэдди и закурят сам. — Осталось три лунки, нужно быть повнимательнее. Понимаете, о чем я?

— Не беспокойтесь, сэр, я не спущу с него глаз.

Бонд удачно пробил к центру площадки, а Голдфингер на этот раз взял слишком вправо, и мяч улетел к кустам. Бонд постарался сдержать радость и не считать своих цыплят раньше времени.

Теперь, выиграв на этом участке, ему нужно было набрать только пол-очка, чтобы выиграть игру. Он молился, чтобы мяч Голдфингера пришел в негодность, а еще лучше потерялся.

Хоукер ушел вперед. Он положил сумку и очень старательно, даже слишком старательно, по мнению Бонда, занимался поисками мяча Голдфингера.

Место было плохое — высокая трава, густые заросли. Им очень повезет, если мяч найдется. Внезапно Бонд на что-то наступил. Дьявольщина! Неужели мяч? Он наклонился. Да, это был «данлоп 65».

— Вот он, — произнес Бонд недовольно. — О нет, простите. Вы ведь играете номером один, не так ли?

— Да, — раздался нетерпеливый голос Голдфингера.

— Ну, а это номер семь.

Бонд поднял мяч и направился к Голдфингеру.

— Не мой, — и Голдфингер продолжил поиски.

Мяч был хороший, почти новый. Бонд сунул его в карман и стал искать дальше. Он глянул на часы. Отведенные по правилам на поиски пять минут почти истекли. Еще полминуты, и он сможет объявить эту лунку за собой. По жестким правилам, сказал Голдфингер. Хорошо, друг мой, ты их получишь!

— Боюсь, время почти истекло.

Голдфингер хмыкнул и начал было что-то говорить, как раздался крик его кэдди.

— Я нашел, сэр, вот «данлоп» номер один!

Бонд пошел следом за Голдфингером туда, где стоял на маленьком возвышении кэдди, указывая пальцем вниз.

Бонд наклонился и осмотрел мяч. Да, почти новый «данлоп» номер один и на редкость удачно лежащий прямо на линии. Это было чудо. Больше, чем чудо. Бонд перевел тяжелый взгляд с Голдфингера на кэдди.

— Просто на редкость счастливый удар, — произнес он.

Кэдди пожал плечами. Глаза Голдфингера были спокойными и ничего не выражающими.

— Похоже, что так. — Он повернулся к своему кэдди. — Думаю, Фоуллс, здесь мы обойдемся легким ударом.

Бонд задумчиво пошел прочь, затем обернулся, чтобы посмотреть удар. Он был отменным, точнехонько в цель.

Бонд направился к Хоукеру, который глядел на приземляющийся мяч, жуя длинную травинку. Бонд кисло улыбнулся и спросил ровным сдержанным тоном:

— Мой большой друг попал точно или рядом?

— Точно, сэр, — бесстрастно ответил Хоукер.

Бонд взял свой мяч. Теперь дело снова было дрянь. Опять ему придется драться за очки, и это после того, как выигрыш был практически у него в кармане.

— Просто чудо, что мяч нашелся, — сказал Бонд идущему рядом Хоукеру.

— Это не его мяч, сэр.

Хоукер просто констатировал факт.

— Что вы имеете в виду? — голос Бонда звучал напряженно.

— Деньги делают многое, сэр. Скорее всего, пятерка. Фоуллс, должно быть, кинул этот мяч через штанину.

— Хоукер! — Бонд резко остановился и огляделся. Голдфингер со своим кэдди был в пятидесяти футах, медленно двигаясь вперед. — Вы можете в этом поклясться? Откуда такая уверенность?

Лицо Хоукера искривилось в какой-то застенчивой улыбке, но в глазах светился воинственный свет.

— Потому что его мяч лежал под вашей сумкой, сэр.

Увидев изумленное лицо Бонда, он извиняющимся тоном добавил:

— Извините, сэр, но я должен был это сделать после всего того, что он делал вам. Я не собирался об этом говорить, но пришлось, поскольку он опять вас обманул.

Засмеявшись, Бонд восхищенно сказал:

— Ну, Хоукер, вы действительно фрукт! Вы, значит, собирались самолично выиграть мне игру, — и зло добавил: — Однако этот человек переходит все границы. Мне необходимо его умыть, просто необходимо. Теперь давайте думать.

Они медленно пошли дальше. Левой рукой Бонд машинально крутил в кармане брюк найденный в кустах мяч. Внезапно его осенило. Вот оно! Он придвинулся к Хоукеру, оглянувшись на соперника. Голдфингер доставал клюшку из сумки, стоя спиной к Бонду.

— Нате, возьмите это, — Бонд сунул мяч в руку Хоукера и тихо вымолвил: — Будьте первым на площадке у лунки, а когда достанете мячи из лунки, отдайте этот мяч Голдфингеру. Ясно?

Хоукер продолжал спокойно идти, лицо его оставалось бесстрастным.

— Понял, сэр, — сказал он обычным тоном.

Бонд достал сигареты и глянул на Голдфингера.

— Ну, теперь держись, сукин ты сын!

Как и было задумано, Хоукер наклонился и достал мячи. Один он отдал Бонду, а второй протянул Голдфингеру. Затем они пошли дальше, Голдфингер, как всегда, впереди. Бонд заметил, как Хоукер сунул руку в карман. Ну, раз Голдфингер ничего не заметил…

Когда игра идет к концу, пристально осматривать мяч не будешь, движения становятся более или менее автоматическими, обдумываешь удары, прикидываешь направление ветра, размышляешь о дальнейшей тактике и прочих вещах, необходимых для выигрыша или хотя бы ничьей.

Бонд с нетерпением ждал продолжения игры. Наверняка Голдфингер не заметил подмены. «Данлоп» номер семь слишком похож на номер один. Неужели этот замах никогда не кончится? Крак! Мяч полетел дальше по красивой дуге.

Сердце Бонда пело. Попался, стервец! Попался!

Теперь он мог не волноваться — Голдфингер уже проиграл, угодил, так сказать, в собственную яму.

Угрызения совести Бонда не мучили. Дважды Голдфингер безнаказанно обманул его. За все художества его следовало наказать. В конце концов, это только справедливо. К тому же это нечто большее, чем просто игра в гольф. Долг Бонда — выиграть. Зная психологию Голдфингера, он просто обязан добиться этого. Если Голдфингер проиграет, то счет становится два — ноль в пользу Бонда. Совершенно неприемлемая ситуация для человека, который считает себя всемогущим, думал Бонд.

В этом типе. Бонде, должен сказать себе Голдфингер, что-то есть. Он обладает качествами, которые я могу использовать. Это авантюрист с кучей всяких трюков в запасе. И это тот человек, который мне нужен — для чего? Бонд не знал. Возможно, ни для чего, ведь его представления о Голдфингере могут быть ошибочны, но совершенно очевидно, что другого способа достать этого человека нет.

Бонд позволил Голдфингеру выиграть, эффектно промахнувшись в последнем ударе, после чего подошел к лунке и достал оттуда оба мяча, стараясь держать их на виду. Голдфингер подошел к нему, лицо его победно сияло.

— Что ж, спасибо за игру. Кажется, я в конечном счете действительно слишком сильный для вас соперник.

— У вас твердая девятка, — произнес Бонд с довольно кислым видом.

Он глянул на мячи, чтобы отдать мяч Голдфингера его владельцу, и изобразил удивление.

— Привет, — Бонд окинул Голдфингера острым взглядом. — Вы, кажется, играли «данлопом» номер один, не так ли?

— Да, конечно.

Голдфингер шестым чувством ощутил надвигающуюся катастрофу, и выражение триумфа слетело с его лица.

— А что? В чем дело?

— Ну, — извиняющимся тоном сказал Бонд, — похоже, вы играли не тем мячом. Вот мой «пенфолд», а вот «данлоп» номер семь.

Он протянул оба мяча Голдфингеру, который выхватил их у него и начал судорожно вертеть в руках.

Краска медленно сползла у него с лица, он переводил взгляд с мячей на Бонда и обратно, силясь что-то сказать.

— Плохо, что мы играли по строгим правилам. Боюсь, это означает, что вы проиграли, — мягко произнес Бонд, спокойно глядя Голдфингеру в глаза.

— Но, но…

Этого момента Бонд ждал. Внезапно гнев исказил обычно безмятежное лицо Голдфингера.

— Это «данлоп» номер семь, который вы нашли в кустах. Ваш кэдди подсунул мне его! На семнадцатой площадке. Он специально его мне подсунул, чертов…

— Эй, спокойно, — голос Бонда звучал мягко. — Если вы не будете поаккуратнее в выражениях, то рискуете быть привлеченным за клевету. Хоукер, вы дали мистеру Голдфингеру не его мяч?

— Нет, сэр.

Лицо Хоукера было бесстрастным, голос звучал равнодушно.

— Если хотите знать мою точку зрения, сэр, то я думаю, ошибка произошла на семнадцатом участке, когда джентльмен нашел мяч далеко за линией. Семерка очень похожа на единицу. Я думаю, так дело было, сэр. Это было бы чудом, если бы мяч джентльмена улетел так далеко, где его нашли.

— Совершенная чушь! — Голдфингер вспыхнул от возмущения и сердито повернулся к Бонду. — Вы видели, что мой кэдди нашел «данлоп» номер один?

Бонд с сомнением покачал головой.

— Боюсь, я внимательно не приглядывался, — голос его стал резким и деловым. — И вообще, это дело игрока — следить за своим мячом, не так ли? Я не думаю, что можно кого-то винить в том, что вы играли чужим мячом. Как бы то ни было, — он направился к клубу, — спасибо за игру. Надо будет сыграть как-нибудь еще.

Голдфингер, гордо освещенный заходящим солнцем и оставляющий за собой длинную черную тень, медленно двинулся за Бондом, задумчиво глядя ему в спину.

9. В особняке Голдфингера

Есть богачи, использующие свое богатство как дубинку. Бонд, сибаритствуя в ванне, думал о том, что Голдфингер относится именно к таким. Он являл собой тип человека, считающего, что может купить всех и вся. Объявляя ставку в десять тысяч долларов — мелочь для него и явно состояние для Бонда, — Голдфингер рассчитывал ошеломить его. И в другом случае ему бы это удалось. Нужно иметь железные нервы, чтобы спокойно вести игру, зная, что от каждого твоего удара зависит твое благосостояние. Профессионалам, играющим ради куска хлеба с маслом для своих семей, хорошо знакомо это неприятное ощущение холодного дыхания работного дома в затылок, поэтому они ведут правильный образ жизни, не пьют, не курят. В результате обычно выигрывает тот, у кого менее развито воображение.

Однако в данной ситуации Голдфингер не мог знать, что вечное напряжение было естественным состоянием Бонда и чувство опасности, наоборот, расслабляло его. Не мог он также знать, что Бонд и собирался играть с ним по высшей ставке, имея в своем распоряжении фонды Секретной службы на случай проигрыша. Голдфингер, привыкший дергать за веревочки, не заметил, что на сей раз кукловодом был не он.

Или заметил? Бонд задумчиво вылез из ванны и вытерся. Сейчас мощный компьютер, сидящий в большой круглой голове, должен был работать на полную мощность, размышляя о Бонде, понимая, что Бонд его обманул, и спрашивая себя, каким образом Бонд, дважды возникнув из ниоткуда, дважды же его обыграл. Верно ли Бонд повел игру? Удалось ли ему вызвать к своей персоне должный интерес, или чувствительный нос Голдфингера почуял жареное? Если так, то продолжения не будет. Бонду придется выйти из игры, а М. изобретать новые подходы к Голдфингеру. Когда станет ясно, попалась ли рыбка на крючок?.. Эта большая рыбина будет долго обнюхивать приманку… Хорошо было бы дать ей укусить разок, чтобы она знала, что наживка именно та, какая требуется.

В дверь спальни постучали. Бонд завернулся в полотенце и открыл. В холле стоял посыльный.

— Да?

— Вам телефонограмма от мистера Голдфингера, сэр. Он передает свои наилучшие пожелания и спрашивает, не будете ли вы столь любезны приехать сегодня вечером к нему на ужин. Вилла «Грэйндж» в Рикалвере, сэр. К восемнадцати тридцати. Переодеваться не нужно.

— Пожалуйста, поблагодарите мистера Голдфингера за приглашение и скажите, что я буду счастлив отужинать с ним.

Бонд затворил дверь, подошел к окну и уставился на спокойное вечернее море.

— Ну-ну. Не поминай дьявола… — Бонд улыбнулся, — или потом поднимайся и иди с ним ужинать.

В шесть часом Бонд спустился в бар и заказал водку с тоником и ломтиком лимона. В баре было пустовато, только американские военные летчики из Мэнстоуна пили виски со льдом и болтали о бейсболе. Интересно, подумал Бонд, когда эти ребята болтались сегодня весь день в небе Кента, и в частности над площадкой, где они играли с Голдфингером, была ли у них на борту парочка водородных бомб? Не напивайтесь, кузены, зло пожелал им Бонд, расплатился и вышел.

Он медленно ехал в Рикалвер, наслаждаясь тихим вечером и ощущением растекающегося по телу тепла от выпитой водки. Ужин обещал быть интересным. Приближался момент, когда ему нужно будет продать себя Голдфингеру. Малейшая ошибка — и он выйдет из игры, причем еще сильно осложнит работу тому, кто его заменит. Оружие он не взял — было бы смертельной ошибкой дать Голдфингеру хотя бы малейший повод для подозрения. На мгновение он ощутил дурноту. Однако не стоит опережать события — войны объявлено не было, даже наоборот. Когда они покидали гольф-клуб, Голдфингер был весьма любезен, даже медоточив. Он поинтересовался, куда прислать деньги, и Бонд дал ему адрес «Юниверсал экспорт». Голдфингер также спросил, — где Бонд остановился, и тот назвал ему гостиницу, добавив при этом, что пробудет в Рамсгейте всего лишь несколько дней, пока не определится со своими планами на будущее. Голдфингер выразил надежду сыграть как-нибудь еще партию, но, к сожалению, он завтра должен лететь во Францию и не знает определенно, когда вернется обратно. Самолетом? Да, из Лидса. Что же, спасибо за игру. И вам спасибо, мистер Бонд. Светлые глаза еще раз просветили Бонда, словно рентгеном, как бы намереваясь получше запечатлеть его в памяти, и большой желтый лимузин скрылся из виду.

Бонд успел внимательно рассмотреть шофера. Это был коренастый плосколицый японец или, что вероятнее, кореец с диким, почти сумасшедшим взглядом узких глаз, место которым было скорее в японском боевике, чем в «роллс-ройсе» солнечным днем в графстве Кент. Вид его верхней губы навел Бонда на мысль о том, что у этого человека незаращение неба, так называемая волчья пасть, но поскольку тот не произнес ни слова, у Бонда не было возможности убедиться в правильности своих умозаключений. В своем узком, в обтяжку черном костюме и нелепом котелке он напоминал японского борца на отдыхе. Но вид его не вызывал улыбки. Если кому-нибудь и захотелось бы улыбнуться, глядя на него, то что-то необъяснимо зловещее, таящееся в ярком блеске его начищенных черных ботинок и в черных тяжелых перчатках, заставило бы человека изменить решение. Бонду почудилось что-то знакомое в силуэте корейца, но только когда машина отъехала и Бонд увидел его со спины, он сообразил, что это был водитель небесно-голубого «форда», упрямо взбиравшегося на Хери-Бей около полудня сегодня утром. Откуда он ехал? Бонд вспомнил, о чем говорил полковник Смизерс. Возможно, это тот самый кореец, который ездит по стране, забирая золото из принадлежащих Голдфингеру лавочек? Не был ли багажник маленькой машины набит недельным урожаем часов, колец, медальонов, золотых крестов? Глядя вслед удаляющейся «Серебряной тени», Бонд решил, что «да» будет правильным ответом.

Бонд свернул с основной магистрали на боковую и поехал среди высоких вечнозеленых деревьев до поворота на гравиевую дорогу, ведущую к дому, носящему название «Грэйндж», — тяжелому, некрасивому особняку начала века с застекленными галереями и солнечной гостиной, запах застоявшегося солнца, каучуконосов и дохлых мух которой Бонд мысленно почувствовал еще до того, как выключил двигатель. Бонд вышел из машины и остановился, глядя на дом, уставившийся на него пустыми чисто вымытыми окнами-глазами.

Из-за дома доносился какой-то шум, тяжелое ритмичное пыхтение, как-будто там задыхалось какое-то огромное животное. Бонд решил, что звук доносится с завода, труба которого, подобно пальцу, торчала там, где по идее должны были находиться конюшня и гаражи.

Казалось, дом замер в ожидании, он ждал от Бонда каких-то действий, враждебных действий, на которые незамедлительно последовал бы ответный удар. Бонд расправил плечи, отбрасывая мрачные мысли, поднялся по ступенькам к двери с матовыми стеклами и позвонил. Звонка он не услышал, но дверь медленно распахнулась. На пороге стоял шофер-кореец с котелком на голове. Он равнодушно смотрел на Бонда, держа дверь левой рукой, а правой, вытянутой наподобие семафора, указывал в направлении холла.

Бонд прошел мимо него, с трудом подавив желание либо наступить на ноту в начищенном ботинке, либо двинуть изо всех сил кулаком в затянутый в черное живот. Этот тип вполне соответствовал тому, что Бонд слышал о корейцах, да и вообще ему просто хотелось сделать что-нибудь такое, что могло бы поколебать тяжелую, наэлектризованную атмосферу, царящую в этом доме.

Мрачный холл являлся одновременно и гостиной. За решеткой большого камина потрескивал огонь, два кресла и софа бесстрастно смотрели на пламя. Между ними на низеньком диване стоял поднос, плотно уставленный бутылками. Огромное пространство, окружающее этот маленький очаг жизни, было заставлено массивной добротной и дорогой мебелью периода Второй империи. За этой музейной экспозицией темные панели уходили вверх, к галерее, куда можно было подняться по крутой винтовой лестнице, видневшейся слева. Пол был выложен паркетом той же эпохи.

Бонд стоял, осваиваясь с окружающей обстановкой, когда кореец тихо подошел к нему, протянул свою руку-семафор в сторону подноса и кресел. Бонд кивнул и остался стоять на месте. Кореец прошел мимо него и исчез за дверью, которая, как предположил Бонд, вела к комнатам слуг. Тишина, усугубляемая мерным металлическим тиканьем прадедушкиных часов, сгустилась еще больше.

Бонд прошел вперед, встал спиной к слабому огню и воинственно оглядел помещение. Ну и сарай! Какое ужасное, гиблое место для жилья! Как можно жить в этом богатом морге, расположенном среди вечнозеленых деревьев, когда буквально в сотне ярдов свет, воздух и широкие горизонты? Бонд закурил. Какие у Голдфингера могут быть увлечения? Как он развлекается? Как занимается сексом? А может, ему просто всего этого не надо, охота за золотом удовлетворяет все его страсти?

Где-то зазвонил телефон. Послышался приглушенный голос, затем шаги, и дверь под лестницей распахнулась. Голдфингер вошел в холл и тихо прикрыл за собой дверь. На нем был лиловый бархатный вечерний сюртук. Медленно пройдя по натертому деревянному полу, не протягивая руки и улыбаясь одними губами, он произнес:

— Очень мило, что вы приняли мое приглашение, мистер Бонд. Вы были в одиночестве, я тоже один, и мне пришло в голову, почему бы нам с вами не обсудить цены на зерно.

Это была реплика из тех, которыми обычно обмениваются между собой богатые люди. Бонда позабавила мысль, что он оказался временным членом корпорации.

— Мне было очень приятно получить ваше приглашение. Свои проблемы мне обдумывать уже надоело, а заняться в Рамсгейте особенно нечем.

— Да, действительно. Но сейчас я должен извиниться перед вами. Меня задержал телефонный звонок. У одного из моих сотрудников — кстати, у меня работают корейцы — небольшие неприятности с местной полицией. Мне придется поехать и утрясти это дело. Какой-то инцидент на ярмарке, насколько я понял. Корейцы легко выходят из себя. Меня отвезет мой шофер, и я вернусь максимум через полчаса. А пока я буду вынужден оставить вас в одиночестве, предоставить вас самому себе. Пожалуйста, не стесняйтесь, напитки на подносе. Если хотите, вот журналы. Надеюсь, вы извините меня? Уверяю вас, это не больше чем на полчаса.

— Все в порядке, не беспокойтесь.

Бонд чувствовал какой-то подвох, но не мог понять, в чем дело.

Голдфингер направился к двери.

— Но я должен включить вам свет, здесь очень темно.

Он протянул руку к панели, за которой, видимо, находились выключатели. Теперь помещение было освещено, как съемочная площадка киностудии. Это было удивительное превращение. Полуослепший Бонд проводил взглядом уходящего Голдфингера. Через минуту раздался шум мотора удаляющегося автомобиля, но это был не «роллс-ройс». Инстинктивно Бонд подошел к двери и открыл ее. Гравиевая дорога была пустынна. Вдали виднелись сигнальные огни машины, поворачивающей влево на основную магистраль в сторону Маргейта. Бонд вернулся в дом и закрыл дверь. Некоторое время он тихо стоял, прислушиваясь. Если не считать тиканья часов, тишина была полной. Он подошел к двери под лестницей и открыл ее. Длинный темный коридор вел внутрь дома. Бонд наклонился вперед, все чувства его были обострены до предела. Тишина, мертвая тишина. Бонд закрыл дверь и задумчиво оглядел ярко освещенный холл. Его оставили в доме одного, оставили наедине со всеми имеющимися здесь тайнами. Почему? Бонд налил себе джина с тони-ком. Телефонный звонок действительно был, но его легко можно организовать с завода. История со слугой звучала вполне правдоподобно, и со стороны Голдфингера было разумно поехать, чтобы лично разобраться с этим делом. Голдфингер дважды упомянул, что Бонд останется один в течение получаса, и в это время он будет «предоставлен самому себе». Это могло быть и вполне невинное замечание, а могла быть и провокация, попытка подтолкнуть Бонда на то, чтобы он совершил какой-нибудь промах. Следит ли за ним кто-нибудь? Сколько здесь этих корейцев и чем они заняты? Бонд глянул на часы. Прошло пять минут. Он принял решение. Ловушка это или нет, но такой шанс упускать никак нельзя. Он быстренько осмотрит окрестности. Вполне невинная прогулка, которой легко найти логичное объяснение. С чего начать? С завода. Легенда? У него по пути сюда забарахлил автомобиль, наверное, что-то с помпой, и он хотел выяснить, нет ли там механика, который мог бы ему помочь. Слабовато, конечно, но сойдет. Бонд допил джин и решительно вышел в коридор.

Здесь имелся выключатель. Бонд включил свет, длинный коридор упирался в стену с двумя дверями. Бонд немного послушал у левой двери и различил звуки кухни. Он решительно открыл правую дверь и оказался, как и предполагал, в гараже. Единственное, что казалось здесь странным, это яркое дуговое освещение. Дальняя стена, видимо, была заводской, и ритмичный грохот агрегата слышался теперь совсем близко. Заметив в противоположной стене низкую деревянную дверь. Бонд подошел к ней, оглядываясь по сторонам. Дверь оказалась незапертой. Он осторожно открыл ее. За дверью оказался маленький пустой офис, освещенный голой лампой, свисающей с потолка. Стол с бумагами, часы, пара стеллажей и телефон. Еще одна дверь вела из офиса в цех, рядом было окно, позволявшее наблюдать за рабочими. Вероятно, это была комната мастера. Бонд подошел к окну и посмотрел. Он не знал, что, собственно, он ожидал увидеть, но на первый взгляд там стояло обычное оборудование небольшого металлоперерабатывающего предприятия. Прямо перед ним зияли открытые пасти двух доменных печей с погашенными огнями. Рядом располагались формы для расплавленного металла, у стены стояли разнокалиберные и разноцветные металлические листы. Стальной стол с пилой, видимо алмазной, для разрезания листов, а слева в тени — мощный мотор. Пять человек в комбинезонах — из них четверо корейцев — трудились над «роллс-ройсом» Голдфингера. Он стоял, сверкающий и совершенно целый, не считая снятой правой дверцы, которая лежала рядом в разобранном виде. Бонд увидел, как двое рабочих взяли тяжелый лист металла цвета алюминия и подошли с ним к дверце. На полу лежали два клепальных молотка. Скоро, подумал Бонд, рабочие все поставят на место и покрасят в соответствующий цвет. Все это выглядело вполне невинно. Возможно, Голдфингер сегодня днем повредил дверцу, и теперь ее срочно чинят к его завтрашней поездке. Бонд быстро, но внимательно изучил обстановку, отвернулся от окна и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Черт побери, ничего такого, за что можно зацепиться. А теперь какую историю ему придумать? Что он не стал отрывать людей от работы, может, потом, после ужина, если у кого-нибудь из них будет время…

Бонд неторопливо проделал обратный путь и вернулся в холл без всяких приключений.

Он глянул на часы. Оставалось еще десять минут. Теперь — второй этаж. Все домашние секреты обычно прячутся в спальнях и ванных комнатах. Это места личного пользования, где аптечки, трюмо и тумбочки приоткрывают интимные стороны жизни владельца, раскрывают его слабости. Значит, так: у него сильно разболелась голова, и он пошел поискать аспирин. Бонд разыграл небольшой спектакль для невидимой аудитории, потер виски, посмотрел на галерею, решительно прошел к лестнице и поднялся наверх. Галерея вела в ярко освещенный коридор. Бонд двинулся по нему, открывая подряд все двери и заглядывая внутрь. Все это были отдельные спальни с незастланными кроватями. В них стоял запах пыли, окна были закрыты. Откуда-то появился огромный рыжий кот и шел за Бондом по пятам, мяукая и обтираясь о брюки. Последней была та комната, которую он искал. Бонд вошел и закрыл за собой дверь.

Везде горели лампы. Может, в ванной комнате находится кто-то из слуг? Бонд осторожно заглянул. В ванной тоже горел свет, но никого не было. Просторная комната. Помимо ванны и унитаза, здесь находились различные тренажеры. В аптечке, кроме различных слабительных не было ничего. Бонд вернулся в спальню. Типично мужская комната, удобная, обжитая, со множеством встроенные шкафов. Даже запах здесь стоял какой-то нейтральный. Возле кровати небольшой книжный шкаф, книги исторические и биографические, все на английском языке. В ящике тумбочки лежала книжка парижского издательства «Палладиум» под названием «Скрытая сторона любви» в желтой обложке.

Бонд снова посмотрел на часы. Еще пять минут. Пора уходить. Он в последний раз осмотрел комнату и направился к двери, но внезапно остановился. Что он почти подсознательно отметил сразу же, как вошел? Он напрягся. Что-то его насторожило. Что именно? Цвет? Предмет? Запах? Звук? Да, звук! Там, где он стоял, слышен был тонкий, почти неуловимый звук, похожий на комариный писк. Откуда он идет? В этой комнате присутствовало что-то такое, что так хорошо было знакомо Бонду. Ощущение опасности!

Бонд осторожно подошел к встроенному шкафу возле двери и открыл его. Да, звук шел именно отсюда, из-за спортивных костюмов, лежащих на трех полках. Бонд резко сдвинул вещи в сторону. Увидев то, что за ними скрывалось, он заскрипел зубами.

В верхней части шкафа неторопливо перематывалась 16-миллиметровая кинопленка, уходящая за фальшивую перегородку. Бобина была наполовину пуста. Глаза Бонда округлились при виде трех кинокамер, объективы которых были направлены бог знает куда — в холл, в гараж, в эту комнату — и следили за каждым его шагом с того самого момента, как Голдфингер покинул дом, предварительно включив все оборудование и конечно же ослепительно яркий свет. Почему Бонд не догадался о назначении этого освещения? Почему ему не хватило элементарного воображения, чтобы увидеть ловушку, почувствовать ее? Легенды он придумал, как же! Кому они теперь нужны, когда он провел полчаса, вынюхивая по разным углам под объективами этих камер, да еще вдобавок абсолютно впустую! Он не обнаружил ничего интересного, не раскрыл никаких тайн. Идиотская трата времени! А теперь он у Голдфингера в руках. Ему конец, он безнадежно погорел. Но как же все-таки спасти положение? Бонд застыл, уставившись на медленно бегущую ленту.

Думать! Думать! Мысли мчались, отбрасывая один вариант спасения за другим. Что ж, во всяком случае, открыв шкаф, часть пленки он засветил. А почему бы не засветить ее всю? Но можно ли будет это объяснить чем-то иным, кроме его. Бонда, действий? Из-за приоткрытой двери в спальню раздалось мяуканье. Кот! Почему бы этого не сделать коту? Хилое, конечно, но хоть какое-то алиби. Бонд открыл дверь, взял кота на руки и вернулся к шкафу. Кот мурлыкал. Бонд вытянул всю пленку, удостоверился, что она засвечена, и положил на кучу кота. Легко выбраться он не сможет, а если повезет, то устроится поудобнее и уснет. Бонд оставил приоткрытой дверь спальни и побежал по коридору. У лестницы он затормозил и медленно спустился вниз. Пустой холл зевал, глядя на его игру. Бонд прошел к камину, налил себе джина и взял один из номеров «Филда». Найдя статью Бернарда Дарвина о гольфе, он пробежал ее глазами, чтобы запомнить содержание, удобно устроился в одном из глубоких кресел и закурил.

Что же ему удалось узнать? Весьма немного. Он выяснил, что Голдфингер страдает запорами, имеет извращенный ум и подверг Бонда элементарной проверке. Весьма ловко, надо отметить. Дилетантом он явно не был. Техническое исполнение вполне отвечало стандартам СМЕРШа. Голдфингеру определенно есть что скрывать. Что же теперь? Для того чтобы кот попал в комнату и заинтересовался шуршанием пленки, Голдфингеру нужно было оставить открытыми обе двери. Маловероятно, почти невозможно. Голдфингер будет уверен на девяносто процентов, что это дело рук Бонда. Но только на девяносто. Остается десять процентов сомнений. Будет ли Голдфингер знать о Бонде больше, чем раньше? Он ведь знает, что Бонд хитрый и находчивый малый, что он любопытен, возможно, и вор? Он, конечно, догадается, что Бонд был в спальне, но остальные его действия, в чем бы они ни заключались, останутся для него тайной, тайной на засвеченной пленке.

Бонд поднялся, взял пачку журналов и бросил их на пол возле кресла, на котором сидел. Единственное, что ему оставалось, — это всячески отрицать свою вину и запомнить на будущее, ежели таковое у него имелось, что надо быть собраннее и не совершать ошибок. Во всем мире не хватит рыжих котов, чтобы вытащить его из истории, в которую он влип.

Бонд не услышал ни шума подъезжающей машины, ни звука открывающейся двери, но по легкому дуновению вечернего ветерка он понял, что Голдфингер снова в холле.

10. На все руки

Бонд бросил «Филд» и поднялся. Входная дверь с шумом закрылась. Бонд повернулся и сказал с вежливым удивлением:

— Привет. Не слышал, как вы подъехали. Ну, как дела?

Лицо Голдфингера было не менее вежливым. Они вполне могли сойти за старых друзей или соседей, привыкших заезжать друг к другу выпить рюмочку-другую.

— О, все разрешилось довольно просто. Мой малый сцепился в пивной с американским летчиком, обозвавшим его проклятым япошкой. Я объяснил полицейским, что корейцы не любят, когда их принимают за японцев. Они отпустили его, сделав предупреждение. Приношу извинения за столь длительное отсутствие. Надеюсь, вы не скучали. Пожалуйста, наливайте себе еще.

— Благодарю. Но мне показалось, что вы отсутствовали не больше пяти минут. Я тут штудировал статью Дарвина о гольфе. У него интересные взгляды по некоторым вопросам…

И Бонд стал пространно пересказывать статью, делая свои комментарии. Голдфингер терпеливо стоял, пока Бонд не закончил. Затем произнес:

— Да, это сложное дело. Конечно, вы играете не так, как я, проще. С моей школой мне приходилось пользоваться всеми дозволенными клюшками. А теперь, если позволите, я поднимусь к себе, сполосну руки, и мы пойдем ужинать. Я быстро.

Бонд наполнил свой бокал, сел и взял следующий журнал. Под прикрытием журнала он проследил, как Голдфингер поднимается по ступенькам и исчезает в коридоре. Все его последующие действия можно было легко себе представить. Бонд обнаружил, что держит журнал вверх ногами, перевернул его и тупо уставился на картинку с изображением Бленхеймского дворца, ожидая развития событий.

Сначала сверху не доносилось ни звука, затем послышался шум воды и скрип закрывающейся двери. Бонд взял бокал, отпил большой глоток и поставил бокал рядом. Когда Голдфингер спустился вниз. Бонд листал журнал, небрежно стряхивая пепел сигары в камин.

Голдфингер направился к нему. Бонд опустил журнал и поднял глаза. В руках Голдфингер держал рыжего кота. Подойдя к камину, он наклонился и нажал кнопку звонка.

— Вы любите кошек? — спросил он, повернувшись к Бонду и глядя на него спокойным и равнодушным взором.

— Пожалуй, да.

В проеме двери появился шофер, по-прежнему в своем дурацком котелке и перчатках. Он бесстрастно смотрел на Голдфингера. Хозяин согнул палец, шофер, повинуясь жесту, быстро подошел и встал в круг света возле огня. Голдфингер повернулся к Бонду.

— Мой мастер на все руки.

Он тонко улыбнулся.

— Это что-то вроде шутливого прозвища. На Все Руки, покажи свои руки мистеру Бонду.

Голдфингер снова улыбнулся.

— Я зову его На Все Руки, потому что это наиболее полно характеризует его функции.

Кореец медленно стянул перчатки, подошел к Бонду на расстояние вытянутой руки и поднял руки ладонями вверх. Бонд встал и посмотрел на них. Руки были большие и мускулистые, все пальцы казались одинаковой длины, жесткие, как бы костяные.

— Поверни их и покажи мистеру Бонду ребра ладоней. Ребра ладоней тоже выглядели, как кость.

Бонд поднял брови и глянул на Голдфингера.

— Сейчас нам с вами кое-что продемонстрируют, — сказал Голдфингер и указал на толстые перила лестницы, которые были размером приблизительно шесть на четыре дюйма.

Кореец послушно подошел к лестнице, поднялся на несколько ступенек, встал по стойке смирно и уставился на Голдфингера, как послушный пес. Голдфингер быстро кивнул. Кореец безмятежно поднял руку и резко опустил ее, как топор, на толстую полированную деревяшку. Раздался треск, и перила проломились ровно посередине. Рука еще раз поднялась и опустилась. Теперь перила развалились на две части и по полу разлетелись щепки. Кореец выпрямился, ожидая дальнейших приказаний. Лицо его раскраснелось и светилось от гордости. Голдфингер кивнул, и кореец вернулся к камину.

— Внешняя сторона стопы у него такая же. На Все Руки — каминная доска.

Голдфингер указал на толстую полку из резного дерева над камином на высоте семи футов, то есть на шесть дюймов выше котелка корейца. Шофер пробормотал что-то невнятное.

— Да, можешь снять плащ и шляпу, — Голдфингер повернулся к Бонду.

— У бедняги волчья пасть, и я сомневаюсь, что его понимает кто-нибудь, кроме меня.

Очень полезно иметь раба, подумал Бонд, который может общаться с миром только через переводчика.

На Все Руки снял плащ и котелок, положил их на пол, закатал брюки до колен и встал в боевую стойку дзюдоиста. Казалось, что его не сдвинет с места даже атакующий слон.

— Вам лучше отойти в сторону, — сверкнул зубами Голдфингер, — этот удар ломает человеку хребет, как цветочный стебелек.

Голдфингер отодвинул в сторону диванчик с подносом, освобождая корейцу путь. Однако тот стоял лишь в трех шагах от цели. Каким образом он сможет достать высоко висящую каминную полку? Бонд смотрел как зачарованный.

Узкие глаза на плоской желтой маске горели теперь жестоким холодным огнем. Да, при встрече с подобным монстром не останется ничего другого, как встать на колени и ждать смерти, подумал Бонд.

Голдфингер поднял руку. Ноги в кожаных ботинках как бы вросли в землю. Кореец сделал шаг на согнутых в коленях ногах и взлетел, соединив в воздухе ноги, как в балете, но подняв их гораздо выше, чем любой танцовщик. Тело его откинулось назад и вниз, правая нога вылетела вперед, как из пушки. Раздался громкий треск, кореец грациозно приземлился на руки, резко оттолкнулся и оказался снова на ногах.

На Все Руки замер по стойке смирно. Глаза его сияли победным блеском при виде трехдюймового куска дерева, выбитого им из каминной полки.

Бонд смотрел на корейца с изумлением. Всего две ночи назад он. Бонд, работал над своим учебником самообороны без оружия! Да в сравнении с тем, что он только что видел, все, что читал, все, что он умел, было меньше, чем ничто! Это не был человек из плоти и крови, это была живая дубинка, возможно, самое опасное животное на Земле. Бонд почувствовал, что необходимо воздать должное этому уникальному человеку. Он протянул руку.

— Легонько, На Все Руки, — голос Голдфингера прозвучал, как удар бича.

Кореец наклонил голову и взял руку Бонда в свою, держа пальцы прямо, лишь чуть согнув в пожатии большой палец. У Бонда возникло впечатление, что он держит доску, а не руку человека. Кореец выпустил его ладонь и пошел к своей одежде.

— Прошу прощения, мистер Бонд, я признателен вам за ваш жест, — лицо Голдфингера выражало одобрение. — Но На Все Руки сам не знает своей силы, особенно когда он «включается», а руки у него как тиски. Он мог бы превратить вашу ладонь в кисель, сам того не желая.

Кореец уже оделся и стоял, почтительно держа руки швам.

— Что же. На Все Руки, ты хорошо поработал. Вижу, ты в отличной форме. Это тебе, — Голдфингер бросил кота корейцу, легко поймавшему животное. — Он мне надоел. Можешь съесть его на ужин.

Глаза слуги довольно блеснули.

— И скажи на кухне, чтобы подавали.

Кореец кивнул и удалился с котом в руках.

Бонд с трудом скрыл охватившее его отвращение. Он прекрасно понял значение этой демонстрации, говорившей: «Вы видели мое могущество, мистер Бонд. Я мог бы легко вас убить или покалечить. Скажем, На Все Руки демонстрировал свое искусство, а вы случайно оказались у него на дороге. Я был бы ни при чем, а На Все Руки отделался бы мягким приговором. Но вместо вас будет наказан кот. Не повезло ему, конечно».

— Почему он все время в котелке? — спросил Бонд.

— На Все Руки!

Кореец, уже подошел к двери, замер.

— Шляпа, — Голдфингер указал на деревянную панель у камина.

Держа кота под мышкой, На Все Руки повернул обратно. Пройдя полпути, он, не замедляя шага, снял котелок, взял его за поля и изо всей силы метнул вперед. Котелок на полдюйма вошел в панель, на мгновение завис, затем упал и покатился по полу.

Голдфингер вежливо улыбнулся.

— Легкое, но очень мощное оружие, мистер Бонд. Боюсь, что фетр немного попорчен, но На Все Руки все починит. Он удивительно ловко орудует шилом и шнуром. Как вы догадываетесь, такой удар проламывает человеку череп или перерубает шею. Очень удобное и великолепно сделанное оружие, не правда ли?

— Да, несомненно, — Бонд столь же любезно улыбнулся. — Очень полезный малый.

На Все Руки подобрал свой котелок и исчез. Послышался удар гонга.

— А вот и ужин! Пойдемте.

Голдфингер направился к двери справа от камины, нажал на скрытую за панелью кнопку, дверь распахнулась, и они вошли.

Маленькая столовая вполне соответствовала богатому убранству холла. Она была ярко освещена. Огоньки свечей в высоких канделябрах отражались в серебряных бокалах. Они сели друг напротив друга. Двое желтолицых слуг в белых куртках разносили блюда с сервировочного стола. Первое блюдо было с рисом. Заметив нерешительность Бонда, Голдфингер ободряюще произнес:

— Все в порядке, мистер Бонд, это креветки, а не кот.

— А…

— Пожалуйста, попробуйте вино. Надеюсь, оно придется вам по вкусу. Это «Пиаспортер голдтронхейм» пятьдесят третьего года. Наливайте сами, а то эта публика может с таким же успехом налить вам в тарелку, а не в бокал.

Перед Бондом в ведерке со льдом красовалась тонкая бутылка. Он немного налил и попробовал. Нектар, амброзия. Бонд воздал должное хозяину. Голдфингер коротко кивнул.

— Я не пью и не курю, мистер Бонд. Считаю, что курение не только самая глупая из человеческих привычек, но и абсолютно противоестественная. Можете вы представить себе корову или другое животное, набирающее полный рот вонючего дыма и выпускающее его через ноздри? Фу! — Голдфингер обнаружил редкую для него эмоциональность. — Это очень вредная привычка. А что касается пития, то, будучи в некотором роде химиком, мне не удалось пока обнаружить напитка, в котором отсутствовал бы какой-нибудь яд, причем зачастую смертельный. Небольшое количество некоторых из них, взятое в чистом виде, убило бы вас. В тех мизерных количествах, в которых они наличествуют в спиртном, они тоже дают болезненный эффект, в просторечии именуемый похмельем.

Голдфингер помолчал, затем продолжил:

— Раз уж вы пьете, я дам вам один хороший совет, мистер Бонд. Никогда не употребляйте напиток, именуемый «Наполеон», особенно если он выдержан в деревянных бочках. В этой жидкости содержится больше ядовитых веществ, чем в любой другой. Следующий по вредности — старый бурбон.

— Благодарю вас. Я запомню. Возможно, именно поэтому я в последнее время предпочитаю водку. Кажется, ее подвергают угольной фильтрации?

Бонд был доволен, что, пользуясь своими познаниями, почерпнутыми из прочитанного когда-то, он теперь смог дать Голдфингеру более или менее достойный ответ.

Голдфингер внимательно посмотрел на него.

— Кажется, вы кое-что понимаете в этой области. Изучали химию?

— Так, чуть-чуть.

Пора было начинать игру.

— Ваш шофер произвел на меня колоссальное впечатление. Где он научился этому фантастическому искусству? Это какая-то разновидность корейской борьбы?

Голдфингер, вытерев рот салфеткой, щелкнул пальцами. Слуги убрали со стола, поставили на него жареную утку и бутылку «Мутон Ротшильд» сорок седьмого года для Бонда, после чего вернулись к сервировочному столу и замерли.

— Вы слышали о каратэ? — спросил Голдфингер. — Ну так вот, На Все Руки — один из трех человек в мире, обладающих высшим даном по каратэ. Вы видели один из самых простых приемов, мистер Бонд. — Голдфингер вынул изо рта ножку, которую обгладывал. — Могу вам сказать, что если бы На Все Руки нанес удар по одной из семи точек на вашем теле, вы были бы сейчас покойником, — и Голдфингер с удовольствием вновь принялся за ножку.

— Интересно, — сказал Бонд. — Мне известно только пять способов убить На Все Руки одним ударом.

Голдфингер, казалось, не слышал реплики. Он выпил; воды, сел поудобнее и, пока Бонд наслаждался великолепным жарким, продолжал:

— Каратэ, мистер Бонд, основывается на теории, что человек обладает пятью ударными поверхностями и имеет тридцать семь уязвимых мест. Уязвимых для мастера каратэ, чьи кончики пальцев, ребра ладоней и ноги жестки, как стебель кукурузы, а он значительно более крепок и гибок, чем кость. Всю свою жизнь, мистер Бонд, На Все Руки ежедневно тренируется в течение часа, отрабатывая удары либо на мешке с неочищенным рисом, либо на деревянном столбе, обмотанном в несколько слоев толстым канатом. Затем еще час он занимается физической подготовкой, напоминающей больше балет, чем гимнастику.

— А когда он тренируется в метании котелка?

Бонд не собирался поддаваться этой психологической обработке.

Голдфингер, недовольный, что его прервали, нахмурился.

— Этим я никогда не интересовался, — серьезно ответил он. — Но вы можете быть абсолютно уверены, что На Все Руки всегда тренируется очень тщательно. Однако вас интересует происхождение каратэ. Оно родом из Китая. Бродячие буддийские монахи легко становились жертвами бандитов и грабителей. Буддизм запрещает владеть оружием, поэтому им пришлось разработать этот вид самообороны. Позже, когда жителям Окинавы было запрещено носить оружие, они усовершенствовали это искусство до его современного вида. Они определили пять ударных поверхностей: кулак, ребро ладони, кончики пальцев, пятка и локоть — и задубили их до крепости кукурузного стебля. Особенность каратэ еще в том, что в момент удара каратист всегда сохраняет равновесие. На Все Руки способен делать удивительные вещи. Я видел, как он разбил три полудюймовые доски, сложенные одна на другую, ребром ладони. А что он может делать ногами, вы сами видели.

Бонд отпил глоток великолепного кларета.

— Это плохо отражается на вашей мебели.

Голдфингер пожал плечами.

— Я мало живу в этом доме. Мне показалось, что подобное шоу развлечет вас. Надеюсь, вы согласны, что На Все Руки заработал своего кота?

Глаза Голдфингера остро глянули через стол на Бонда.

— Он любит кошатину?

— Для него это большой деликатес. Он распробовал их мясо в молодости, когда в Корее был голод.

Бонд решил, что пришло время копнуть глубже.

— Зачем вам такой человек? Вряд ли он является подходящим компаньоном?

— Видите ли, мистер Бонд, — Голдфингер щелкнул пальцами, подзывая слуг, — я состоятельный человек, очень состоятельный. А чем ты богаче, тем больше нуждаешься в охране. Обыкновенный телохранитель или детектив — это, как правило, бывший полицейский. Такие люди бесполезны. У них замедленная реакция, устаревшие методы, и их легко подкупить. Но что самое главное, они с уважением относятся к человеческой жизни. Это неприемлемо для меня, если я хочу выжить. Моим корейцам подобные чувства не свойственны. Именно по этой причине японцы использовали их в качестве надзирателей в лагерях для военнопленных. Мои служащие хорошо справляются со своими обязанностями, не могу пожаловаться. И они тоже. Им хорошо платят, они обеспечены жильем. Когда им нужна женщина, для них из Лондона привозят уличных девок, которым также хорошо платят, а потом отвозят обратно. Как правило, эти женщины некрасивы, но они белые, а ведь все, что требуется моим ребятам — подвергнуть белую расу самым гнусным унижениям. Иногда, конечно, случаются эксцессы, но, — светлые глаза бесстрастно глядели на стол, — деньги — надежный саван.

Бонд улыбнулся.

— Вам понравился афоризм? Я сам его придумал.

Подали великолепное суфле и кофе. Они молча ели, оба как бы удовлетворенные и успокоенные этой доверительной беседой. Во всяком случае, именно так все это подействовало на Бонда. Голдфингер явно позволил себе немного приоткрыться, не сильно, чуть-чуть, но он продемонстрировал Бонду одну из своих скрытых сторон, ту, которая, как он считал, является для Бонда наиболее привлекательной: свой лик безжалостного и хладнокровного магната. В конце концов, вполне возможно, что шныряние Бонда по дому, о чем Голдфингер должен был, как минимум, подозревать, открыло в Бонде кое-что привлекательное для Голдфингера. Например то, что Бонд на самом деле негодяй с внешностью джентльмена. Сейчас должна была последовать еще одна проверка, а затем, если повезет, предложение.

Бонд откинулся на стуле и закурил.

— У вас великолепный автомобиль. Должно быть, последняя модель этой серии?

— Совершенно верно. Однако я кое-что усовершенствовал, добавил пять листов на рессоры и поставил тормоза на задние колеса. Передних тормозов оказалось недостаточно.

— Да? А почему? Ведь максимальная скорость не выше пятидесяти миль в час? Не может же машина быть настолько тяжелой?

Голдфингер приподнял бровь.

— Вы так полагаете? Между тонной бронированной обшивки и тонной бронированного стекла существует разница.

— А, понятно, — улыбнулся Бонд. — Вы действительно очень о себе заботитесь. Но как же вы перелетаете через Ла-Манш? Ваша машина не проламывает днище самолета?

— Я фрахтую весь самолет. Компания «Сильвер-сити» знает мой лимузин. Я летаю регулярно дважды в год.

— Тур по Европе?

— Да, отдыхаю, играю в гольф.

— Здорово. Всегда об этом мечтал.

Но Голдфингер не ухватил приманку.

— Ну что ж, теперь вы можете себе это позволить.

— А, вы об этих десяти тысячах… Но они могут мне понадобиться, если я решу перебраться в Канаду.

— Вы полагаете, что сможете там хорошо заработать? Хотите иметь много денег?

— Очень хочу, — голос Бонда звучал решительно. — А иначе вообще не стоит работать.

— К сожалению, как правило, на составление большого капитала уходит много времени. Обычно, когда сколачивается нужная сумма, человек уже слишком стар, чтобы наслаждаться этим.

— В том-то и дело. Поэтому я вечно ищу, где можно добиться желаемого побыстрее. А здесь ничего не выйдет, налоги слишком большие. Верно. И законы очень жестокие. Знаю. Уже уяснил на собственном опыте.

— Неужели?

— Да. Занялся как-то торговлей героином. Еле ноги унес. Надеюсь, это между нами?

Голдфингер пожал плечами.

— Кто-то сказал, мистер Бонд, что закон есть кристаллизованные предрассудки общества. Я согласен с этим. И больше всего это относится к торговле наркотиками. Да и в любом случае я не собираюсь помогать полиции.

— Значит, дело было так… — и Бонд рассказал мексиканскую эпопею, поменявшись ролями с Блэкуэлом, а закончил словами: — Я еще дешево отделался, но это не прибавило мне популярности в «Юниверсал экспорт».

— Да, пожалуй. Интересная история. Кажется, вы не без способностей. А продолжать заниматься этим бизнесом вы не хотите?

— Слишком сложно, — пожал плечами Бонд. — Судя по этому плантатору, крупные дельцы в этой сфере сразу мельчают, когда начинает пахнуть жареным. Когда дела пошли вразнос, он и не пытался сопротивляться. Разве что словесно.

— Что же, мистер Бонд, — Голдфингер встал, и Бонд последовал его примеру, — это был интересный вечер. Не думаю, что я займусь героином. Существуют гораздо более безопасные способы делать деньги. Вы должны удостовериться, что обстоятельства вам благоприятствуют, и поставить все на кон. Выигрывать двойные ставки нелегко, да и нечасто выпадает такая возможность. Хотите еще один мой афоризм?

— С удовольствием.

— Ну что же, мистер Бонд, — Голдфингер улыбнулся покровительственной улыбкой магната. — Самый безопасный способ удвоить деньги — это сложить их пополам и сунуть в карман.

Бонд, словно вышколенный служащий банка, внимающий управляющему, улыбнулся, но комментарии оставил при себе. Этот афоризм был недостаточно хорош. Увы, кажется, он ничего не добился. Однако инстинкт подсказывал, что пережимать не стоит.

Они вернулись в холл. Бонд протянул руку.

— Благодарю за великолепный ужин. Однако пора ехать. Может быть, мы с вами встретимся еще когда-нибудь.

Голдфингер сжал протянутую руку и тут же отпустил, чуть ли не отбросил. Еще один «пунктик» миллионера, он подсознательно боится физического контакта. Голдфингер посмотрел на Бонда тяжелым взглядом:

— Я совсем этому не удивлюсь, мистер Бонд.

Всю обратную дорогу Бонд снова и снова прокручивал эту фразу. Он разделся и лег в постель, продолжая думать над ней. Она могла означать, что Голдфингер сам его найдет, но могла означать и обратное — Бонду следует найти Голдфингера. Орел — первое, решка — второе. Бонд встал, достал из кармана монетку и подбросил. Решка. Значит, ему придется искать встречи с Голдфингером. Быть посему. Но ему придется хорошенько подумать над предлогом для следующей «случайной» встречи. Бонд лег и мгновенно уснул.

11. Долгая погоня за тенью

На следующее утро ровно в девять часов Бонд позвонил начальнику Штаба:

— Говорит Джеймс. Я видел владения. Обошел все что можно, а вчера вечером ужинал с хозяином. Я практически уверен, что мнение управляющего абсолютно правильное. Что-то там не так. Для общего доклада пока недостаточно фактов. Владелец завтра вылетает на континент из Феррифилда. Мне бы хотелось поближе познакомиться с «роллсом» — думаю подарить ему небольшой переносной приемник, отправляюсь на его поиски сегодня немного позже. Не могли бы вы попросить мою секретаршу зарезервировать мне место? Направление пока неизвестно. Я дам знать. У вас есть для меня что-нибудь?

— Как сыграли в гольф?

— Я выиграл.

На другом конце провода хмыкнули.

— Кто бы сомневался. Ставки были большие, верно?

— Откуда вы знаете?

— Из Скотленд-Ярда звонили вчера вечером. Им сообщили по телефону, что некто с вашей фамилией владеет крупной суммой недекларированных долларов. Они интересовались, работает ли у нас такой и правда ли это. Звонил парень из младших, поэтому об «Юниверсал» он не знает. Я сказал ему, чтобы он поинтересовался у комиссара. Сегодня утром он звонил опять, извинялся. Одновременно ваша секретарша обнаружила конверт с десятью тысячами в почте. Этот ваш малый весьма ловок, а?

Бонд улыбнулся. Весьма характерно для Голдфингера — попытаться убрать его, втянув в историю с долларами. Наверное, он позвонил в Скотленд-Ярд сразу после игры. Хотел, видимо, продемонстрировать Бонду, что, нанося Голдфингеру удар, рискуешь, как минимум, занозить руку. Но «крыша» в виде «Юниверсал экспорт» вроде сработала.

— Здорово! Вот прохиндей! Можете передать управляющему, что на сей раз деньги пойдут Белому кресту. Все остальное сможете сделать?

— Конечно. Перезвоню через несколько минут. Будьте поосторожней за границей. Если соскучитесь и потребуется компания, сообщите нам. Пока.

— Пока.

Бонд повесил трубку и начал собираться. Сцену, происходящую сейчас в офисе, он представлял себе очень живо. Прослушивая запись беседы, начальник Штаба расшифровывал содержание беседы для мисс Манипенни: «Ноль ноль семь сказал, что, вероятно, Голдфингер замешан в каком-то преступном деле, но конкретно он пока не знает. Г. вылетает сегодня утром из Феррифилда со своим «роллсом», ноль ноль семь хочет лететь за ним. Скажем, через пару часов, чтобы дать возможность Г. отъехать подальше. Забронируйте ему место, хорошо? Еще ноль ноль семь хочет, чтобы мы договорились с таможней, пусть дадут ему возможность осмотреть «роллс» и сунуть в него передатчик — пометьте себе, пожалуйста. Если ему понадобится помощь, он с нами свяжется». И так далее.

Бонд закончил сборы, получив подтверждение из Лондона, спустился вниз, расплатился и быстро выехал из Рикалвера.

Лондон сообщил, что Голдфингер вылетает спецрейсом в двенадцать дня. Бонд был в Феррифилде в одиннадцать, представился начальнику паспортного контроля и таможенникам. Его уже ждали. Бонд убрал свою машину в пустой ангар — подальше с глаз и, болтая с таможенниками, стал ждать Голдфингера. Таможенники приняло его за сотрудника Скотленд-Ярда, а Бонд не стал их разуверять.

Нет, сказал он, с Голдфингером все в порядке. Просто не исключена вероятность, что один из его сотрудников попытается кое-что вывезти. Естественно, эта информация строго конфиденциальна. Нельзя ли будет оставить его наедине с машиной минут на десять? Он хочет заглянуть в ящик с инструментами.

В одиннадцать сорок пять в дверь просунул голову один из таможенников и подмигнул Бонду.

— Приехали. В машине сидит шофер. Я попрошу их подняться на борт раньше, чем завезут машину. Расскажу сказочку насчет распределения веса на борту. Его старая развалюха нам хорошо знакома. Бронированная, весит порядка трех тонн. Когда все будет готов, вас позовут.

— Спасибо.

Комната опустела. Бонд достал из кармана хрупкий аппаратик, проверил его, сунул обратно и стал ждать.

В одиннадцать пятьдесят пять тот же таможенник позвал Бонда:

— Порядок. Они в самолете.

«Роллс-ройс» стоял перед зданием таможни. Рядом находилась еще одна машина — маленький серый «триумф TR–3». Бонд подошел к задней части «роллса», таможенник своим ключом открыл багажник. Бонд придвинул ящик с инструментами и стал их перебирать. При этом он быстро засунул внутрь миниатюрный передатчик. Теперь все в порядке. Он выпрямился, отряхивая руки.

— Ничего нет.

Таможенник закрыл багажник.

— Там-полно пустот внутри, но добраться до них можно, только распотрошив всю машину. Ну что, можно выпускать?

— Да, и спасибо вам.

Бонд вернулся в помещение. Минутой позже автомобиль двинулся к самолету, сверкая на солнце. Бонд наблюдал за погрузкой. Грузовой отсек закрылся, двигатели взревели, и самолет пошел на взлет.

Пока лайнер разгонялся по взлетной полосе, Бонд сел в свою машину и нажал скрытую в панели кнопку. Мгновение было тихо, затем раздался писк сигнала. Бонд уменьшил громкость. По мере удаления самолета писк затихал. Через пять минут смолк совсем. Бонд повертел настройку и снова поймал сигнал. Минут пять он следил за ним, пока самолет перелетал Ла-Манш, и выключил. Предупредив таможенников, что вернется к половине второго. Бонд направился в запримеченную им раньше пивную. Теперь, если он не станет удаляться от «роллс-ройса» больше чем на сто миль, «Гомер», маленький радиопередатчик, спрятанный им в машине Голдфингера, будет посылать сигнал на приемник Бонда. Ему остается только следить за настройкой и не дать сигналу пропасть. Это была простая форма слежки, позволяющая преследовать машину на значительном отдалении, что сводило к минимуму риск быть замеченным. По ту сторону канала Бонду надо будет определить, по какой дороге поехал Голдфингер, и держаться поближе к нему в больших городах, на ключевых перекрестках и развилках. Иногда, конечно, он будет ошибаться в направлении, и тогда ему придется устраивать гонки, чтобы исправить положение. Двигатель DB-III достаточно мощный для этого. Игра в догонялки по дорогам Европы могла оказаться забавной. Солнце ярко светило на голубом небосводе. По спине Бонда пробежал холодок. Он улыбнулся сам себе холодной и жесткой улыбкой. Голдфингер, подумал он, впервые в жизни у тебя будут неприятности. Крупные неприятности.

На опасном перекрестке возле Ле Туке всегда стоит полицейский. Да, конечно, он видел «роллс-ройс». Трудно не заметить такую машину. Аристократ среди автомобилей. Поехал направо, месье, к Аббевилю. Примерно час назад, но на вашей ракете…

Пройдя все формальности в аэропорту. Бонд сразу же поймал сигнал «Гомера». Но в каком направлении ехал Голдфингер — на север, в Нидерланды, Австрию или Германию, либо к югу, — определить было невозможно. Для точного определения нужно две оборудованные машины. Бонд помахал рукой полицейскому и тронулся. Ему нужно было быстро нагонять. Голдфингер, видимо, уже проехал Аббевиль и приближался к развилке дорог Н–1 на Париж и Н–8 на Руан. Если он ошибется, то потеряет много времени и сильно отстанет.

Бонд ехал по скверной, разбитой дороге. Дорога до Аббевиля заняла у него пятнадцать минут. Писк «Гомера» стал громче. Голдфингер был впереди не больше чем в 20 милях. Но в каком направлении? Подумав, Бонд свернул на Париж. Некоторое время сигнал не менялся, затем стал затухать. Дьявольщина! Вернуться или быстро проехать вперед, свернуть на Руан и перехватить их там? Бонд терпеть не мог возвращаться. Не доезжая Бове, он свернул налево. Сначала дорога была отвратительной, но довольно быстро он выскочил на шоссе Н–30 и поехал к Руану вслед за сигналом «Гомера». В пригороде Руана он остановился и стал слушать, поглядывая на часы. Судя по звуку, он опередил Голдфингера. Но в этом месте была еще одна ключевая развилка, и если он снова ошибется, то взять след будет очень трудно. Голдфингер поедет либо в южном направлении — на Алансон, Ле-Ман и Тур, либо на юго-восток, минуя Париж на Эвре, Шартр и Орлеан. Позволить себе подъехать ближе к центру Руана и попытаться увидеть, на какую дорогу свернет «роллс-ройс», Бонд не мог. Приходилось ждать, пока «Гомер» не выйдет на прямую линию, а затем решать.

Только четверть часа спустя можно было с уверенностью сказать, что «роллс» ушел вперед. Бонд от развилки опять свернул влево, выжав газ до предела. Машина рванула вперед. Да, угадал, писк «Гомера» перешел в вой. Бонд снова взял след. Он сбросил скорость до пятидесяти миль, отрегулировал звук приемника и катил вперед, размышляя о том, куда бы это мог направляться мистер Голдфингер.

Пять часов, шесть, семь. Солнце клонилось к закату, а «роллс-ройс» все шел и шел вперед. Они уже проехали Дре и Шартр, приближались к Орлеану. Если Голдфингер собирался заночевать в Орлеане, то «роллс» сделал весьма неплохой пробег — более 250 миль за шесть часов. Голдфингер явно не был меланхоличным, когда дело доходило до езды. Совершенно очевидно, что крупных городов он по возможности избегал. Бонд начал потихоньку сближаться.

Вдалеке светились задние огни машины. Бонд переключил противотуманные фары на дальний свет. Впереди шла маленькая спортивная машина. «MG»? «Триумф»? «Остин хейли»? Это был темно-серый «триумф» с двумя пассажирами. Бонд выключил свет и обогнал машину. Впереди замаячили еще огоньки. Бонд выключил фары, оставив гореть только подфарники. Машина шла в миле от него. Бонд чуть-чуть прибавил скорость и на расстоянии в четверть мили на мгновение включил дальний свет. Да, это был «роллс». Бонд отстал на милю и так и держался, поглядывая в зеркало на огни идущего сзади «триумфа». На подъезде к Орлеану Бонд съехал на обочину и позволил ему обогнать себя.

Орлеан Бонду не нравился никогда. Это был скучный серый город без веселья и блеска. Он жил историей и Жанной д'Арк, используя Деву для выколачивания денег у туристов.

Бонд глянул на часы. Голдфингер, вероятнее всего, остановится в пятизвездной гостинице, где ему подадут филе камбалы и жареного цыпленка. Значит, в «Аркадах» или «Модерне». Бонд предпочел бы остаться за городом и переночевать на берегу Луары в «Оберж де ля Монтеспан», поев фаршированной щуки. Однако придется быть поближе к дичи. Подумав, он решил остановиться в «Отель де ля гар» и поесть в привокзальном ресторане.

Когда возникали какие-либо сомнения, Бонд всегда предпочитал останавливаться в привокзальных гостиницах. Обычно они были вполне сносными, всегда имелось место для машины, а в ресторанах кормили, как правило, великолепно. К тому же там всегда можно было узнать, чем живет город. А от проходящих поездов веяло духом романтики и трагедии.

«Гомер» пищал в одной тональности уже десять минут. Бонд отметил про себя пути, ведущие к трем гостиницам, и осторожно поехал в город, медленно двигаясь вдоль реки по освещенным набережным. Он был прав. «Роллс» стоял возле «Аркад». Бонд свернул и поехал к вокзалу.

«Отель де ля гар» оказалась именно такой гостиницей, как он и предполагал, — дешевой, старомодной и комфортабельной. Бонд принял ванну, сходил к машине убедиться, что «роллс» на месте, и двинулся в ресторан, где съел два своих любимых блюда: яйца, взбитые со сметаной, и большую камбалу (Орлеан расположен недалеко от моря, и рыба в Луаре зачастую пахнет тиной), а на закуску — хороший камамбер. Он выпил охлажденное розовое анжуйское и заказал коньяк с кофе. В десять тридцать он вышел из ресторана, проверил «роллс» и час гулял по вечернему Орлеану. Затем еще раз проверил «роллс» и лег спать.

В шесть утра «Серебряная тень» продолжала стоять на месте. Бонд рассчитался, выпил кофе на вокзале, проехал по набережной и припарковал машину на боковой улочке. На сей раз ошибиться было нельзя. Либо Голдфингер поедет через мост на юг, в направлении Ривьеры, либо на север вдоль Луары. Бонд вылез из машины и прислонился к парапету, поглядывая между платанами в сторону гостиницы. В восемь тридцать из «Аркад» вышли двое. «Роллс» тронулся. Бонд проводил его взглядом, пока тот не скрылся из виду, сел в машину и поехал следом.

Он ехал вдоль Луары, освещенной лучами раннего солнца. Это был один из его самых любимых уголков на Земле. Особенно сейчас, когда фруктовые деревья усыпаны белыми цветами, река еще полноводна после зимних дождей, а долина юна, зелена и готова к любви. Он как раз размышлял на эту тему, когда на подъезде к Шатонеф сзади раздался предупредительный гудок и его обогнал маленький «триумф». Машина шла с открытым верхом, и за рулем виднелась симпатичная женская мордашка, частично скрытая большими темными очками. Хотя Бонду удалось рассмотреть только профиль, красивый рот и развевающуюся прядку смоляных волос, выбившихся из-под розовой косынки в горошек, этого было достаточно, чтобы понять, что девушка красива. Гордая посадка головы выдавала привычку к поклонению, ну, и свою роль несомненно играло сознание того, что на нее смотрит мужчина в великолепном автомобиле.

Это могло бы произойти сегодня, подумал Бонд. Луара просто создана для таких вещей. Он ехал бы следом за девушкой, пока не настиг ее во время обеда, познакомился с ней в пустом ресторанчике у реки, за столиком на воздухе, под виноградной лозой. Жаркое с ледяным «Вувре», осторожное взаимоизучение, затем езда друг за другом до самого вечера на юг — там должно находиться место, где они договорятся поужинать в сумерках. Оливы, стрекочущие цикады, открытие, что они нравятся друг другу и что конечная цель их поездки может и подождать… Затем следующий день. (Нет, нет, не сегодня! Я вас недостаточно хорошо знаю. К тому же я устала.) Они оставили бы ее машину в гараже и поехали на его автомобиле в неспешное (торопиться некуда) романтическое путешествие на запад, подальше от больших дорог. Что это за местечко, куда он всегда хотел съездить из-за названия. Да, Меж Двух Грудей, местечко возле Ле-Бо. Возможно, там даже нет гостиницы… Что же, тогда они поедут в Ле-Бо, что в устье Роны. Там они заняли бы смежные номера (не двойной, еще рано для этого) в великолепной гостинице «Боманьер», съели бы лангуста и, возможно, — такова уж традиция подобных вечеров — пили бы шампанское. А затем…

Бонд улыбнулся своей фантазии, особенно многоточию в конце. Не сегодня. Сегодня у тебя работа. Сейчас — только Голдфингер, любовь в другой раз. Единственный запах, который ты должен чувствовать, — это запах дорогого лосьона, которым пользуется Голдфингер, а не… Интересно, какие у нее духи? Англичанки часто пользуются неподходящими духами. Он надеялся, что это что-нибудь легкое, воздушное. «Зеленый ветер» Болмэйна, например, или «Ромашки» Карона.

Бонд на всякий случай включил приемник и поехал вперед, размягченный своими мечтами о девушке, оттачивая детали. Конечно, он вполне может с ней встретиться еще, они двигаются в одном направлении. Она, наверное, провела ночь в Орлеане. Интересно где? Вот досада! Минуточку! Бонд мгновенно очнулся от грез. Он вспомнил.

Этот «триумф» он уже видел раньше. В Феррифилде, перед отлетом. Девушки он, правда, не заметил и на номер внимания не обратил, но машина была та же, это точно. А если это так, то она едет за Голдфингером вот уже три тысячи миль, и это вряд ли простое совпадение. А ведь это она ехала с потушенными фарами прошлой ночью! Так что же происходит?

Бонд прибавил скорость. Он приближался к Неверу, и в любом случае ему нужно было держаться поближе к Голдфингеру перед следующей развилкой. Он убьет одним выстрелом двух зайцев, а заодно выяснит, что же нужно этой девице. Если она будет держаться между ним и Голдфингером, то ситуация потребует серьезного анализа. Эта девица будет чертовски мешать. И так довольно сложно «вести» Голдфингера, а еще один преследователь между ними значительно усложнит задачу.

Девушка ехала впереди, в двух милях от «роллса». Увидев сверкание бампера, Бонд резко снизил скорость. Так-так! Кто она такая? Что за чертовщина? Лицо Бонда стало напряженно задумчивым.

Маленький кортеж продолжал свой путь к сердцу Франции. В Мулене Бонд чуть не потерял след, ему пришлось разворачиваться и быстро нагонять. Голдфингер резко повернул налево и двигался теперь к Лиону и Италии либо к Макону и Женеве. Бонду пришлось отчаянно гнать, а в результате он чуть не влип. Все это время он не очень обращал внимание на «Гомера», рассчитывая на «триумф», чтобы успеть вовремя затормозить, поэтому рев, в который перешел писк, застал его врасплох. Бонду пришлось резко тормозить, чтобы не влететь в «роллс», стоящий в миле от него на обочине. Слава богу, в этом месте рос кустарник, за который он мог спрятать машину!

Взяв в руки морской бинокль. Бонд вышел из автомобиля. Ну да, так и есть! Голдфингер сидел внизу на маленьком мостике и завтракал. Бонд почувствовал, что его рот наполняется слюной. Интересно, когда он сам сможет поесть? Он посмотрел на «роллс». Сквозь заднее стекло виднелся силуэт корейца. «Триумфа» нигде не было. Если девушка по-прежнему висела у Голдфингера на хвосте, то она не могла успеть сориентироваться, видимо, ей пришлось на большой скорости, пригнувшись, проскочить мимо. Теперь она была где-то впереди и ждала в укрытии. Или нет? Может, воображение завело его слишком далеко? Возможно, она сейчас едет на итальянские озера к своей тете, друзьям, любовнику.

Голдфингер поднялся и пошел к машине. Бонд быстро нырнул за кусты. «Роллс» тронулся. Он проводил его внимательным взглядом, пока тот не скрылся.

Это был симпатичный мостик через славную речушку, он соединял какой-то городок с магистралью. На нем стоял номер 79/6. Очень легко найти. Бонд быстро сбежал вниз. В воде плескались рыбки. Бонд скрупулезно изучил место, где сидел Голдфингер. Вот оно. Кусок дерна, лежащий у стенки. Бонд поднял его. Земля в том месте была свежевскопанной. Бонд разрыл ее пальцами.

Всего один гладкий на ощупь кирпичик. Чтобы поднять его, нужно приложить усилие. Бонд стряхнул землю с желтой поверхности, завернул тяжелый золотой слиток в платок, сунул его за пазуху и вернулся на дорогу.

12. «Если вы тронете меня еще раз…»

Бонд был доволен собой. Теперь на Голдфингера рассердится много народа. При помощи двадцати тысяч фунтов можно провернуть немало грязных дел. Теперь придется перекраивать планы, откладывать заговоры, возможно, будут спасены и жизни. И даже если СМЕРШ будет проводить расследование, что вряд ли, поскольку люди там все-таки реалисты, спокойно воспринимающие потери, то можно предположить, что слиток нашел какой-нибудь бродяжка.

Бонд открыл тайник под пассажирским сиденьем и бросил туда слиток. Опасная штука. Придется связаться с ближайшей станцией и отдать золото им. Пусть отправят в Лондон по дипломатическим каналам. Нужно быстро доложить, поскольку эта штуковина подтверждает многое. М., возможно, захочет предупредить Второе бюро, пусть проследят за мостом и выяснят, кто придет. Но Бонд очень надеялся, что этого не произойдет. Он не хотел никаких осложнений сейчас, когда он подбирался к Голдфингеру все ближе и ближе. Наоборот, ему нужно было, чтобы небо над головой Голдфингера оставалось ясным и безоблачным.

Путешествие продолжалось. Нужно было подумать и о других вещах. Он не должен выпускать из виду «роллс» перед Маконом, чтобы не ошибиться на развилке дорог, одна из которых шла на Лион, другая на Женеву. Еще нужно разобраться с этой девицей и по возможности убрать ее с дороги. Красивая или нет, но она явно мешала. А еще ему нужно остановиться и купить себе попить-поесть. Был уже час дня, и вид завтракающего Голдфингера разбудил в нем аппетит. К тому же пора было заправиться и проверить воду и масло.

Писк «Гомера» усилился. Бонд приближался к Макону. Придется, несмотря на риск, подъехать поближе. Большое движение на дороге скроет его машину, а знать точное направление — через Сону на Бург или на Лион, совершенно необходимо.

Вдали на улице Рамбюто сверкнул желтый лимузин, проехал по мосту через железную дорогу и пересек маленькую площадь. Бонд видел, как прохожие оборачивались вслед сверкающему «роллсу». Вот и река. Свернет Голдфингер вправо или поедет через мост? Прямо. Значит, Швейцария! Бонд поехал в предместье Сен-Лорана. Теперь к мяснику, пекарю и в винный магазин. Бонд глянул в зеркало. Так-так! Маленький «триумф» висел у него на хвосте на расстоянии одного фута. Интересно, давно она здесь? Бонд был так поглощен преследованием «роллса», что ни разу не посмотрел назад с момента въезда в город. Она, должно быть, пряталась в одной из боковых улочек. Все ясно! Теперь, конечно, ни о каком совпадении и речи быть не может. Нужно что-то делать. Извини, солнышко! Придется тебя слегка стукнуть. Постараюсь сделать это как можно мягче. Ну, держись! Бонд резко остановился перед лавкой мясника и сдал назад. Раздался звон и скрежет. Бонд выключил двигатель и вышел из машины.

Он обошел автомобиль. Девушка с перекошенным от злости красивым личиком уже поставила одну великолепную ножку в шелковом чулке на дорогу. Мелькнуло белое бедро. Девушка сняла свои очки и встала, расставив ноги и уперев руки в бока. Красивый рот был зло сжат.

Задний бампер «астон-мартина» плотно въехал в то, что осталось от фар и решетки радиатора «триумфа». Бонд любезно улыбнулся:

— Если вы тронете меня еще раз, вам придется мне жениться.

Он не успел договорить, как раздался звук пощечины. Бонд поднял руку и потер щеку. Вокруг собралась небольшая толпа. Оттуда раздавались подбадривающие выкрики:

— Давай, девушка, так его! А теперь — в нокаут!

Пощечина не смирила гнев девушки.

— Идиот чертов! Вы что натворили?!

Если бы симпатичные девушки постоянно пребывали в ярости, они были бы красавицами, подумал Бонд, а вслух произнес:

— Должно быть, у вас паршивые тормоза.

— У меня тормоза?! Что вы, черт побери, несете? Вы в меня въехали.

— Случайно. Я не знал, что вы так близко.

Пора было ее успокоить.

— Приношу глубочайшие извинения. Я оплачу вам ремонт и все остальное. Это просто несчастный случай. Давайте посмотрим, как сильно повреждена машина. Попытайтесь отъехать. Не обращайте внимания, если бамперы сцепились.

Девушка решительно села за руль. Мотор взревел, автомобиль вздрогнул, но не двинулся с места.

— Ну вот! Идиот несчастный! Сломал мне вентилятор.

На это Бонд и рассчитывал. Он сел в машину и отъехал от «триумфа». Куски «триумфа», освобожденного от бампера «астона», посыпались на землю. Бонд снова вышел из машины. Толпа к этому времени уже поредела. Среди оставшихся оказался человек в комбинезоне механика, он предложил вызвать аварийку. Бонд подошел к «триумфу». Девушка уже стояла на дороге и поджидала его. Выражение ее лица изменилось, стало решительным и собранным. Бонд отметил, что темно-синие глаза девушки внимательно изучают его.

— Все не так уж плохо. Скорее всего, просто отошел контакт. Думаю, к завтрашнему утру вам все сделают. Вот сто тысяч франков. Их должно хватить и на ремонт, и на гостиницу, и на звонки друзьям, и на все остальное. Пожалуйста, возьмите, и на этом покончим. Я с удовольствием остался бы с вами до утра, чтобы лично убедиться, что все в порядке, но, к сожалению, у меня на вечер назначена важная встреча, и я никак не могу ее пропустить.

Ее «нет» прозвучало холодно и решительно. Девушка сложила руки за спиной и ждала.

— Но…

Чего она ждет? Полицейских? Хочет привлечь его за неосторожное вождение?

— У меня тоже встреча сегодня вечером, и мне тоже необходимо там быть. Мне нужно в Женеву. Вы не отвезете меня? Это недалеко, всего около сотни миль. На вашей машине мы там будем через пару часов. Отвезете? Пожалуйста!

В голосе ее слышалось отчаяние. Не угроза, не жалоба, только отчаяние.

Бонд впервые глянул на нее не как на симпатичную девушку, хотевшую, возможно (во всяком случае, это было единственное объяснение, которое Бонд мог дать, чтобы свести все к общему знаменателю), обратить на себя внимание Голдфингера или имевшую какой-то компрометирующий материал, который она могла использовать для шантажа. Но она не казалась способной ни на то, ни на другое. Лицо ее было слишком характерным, слишком отрытым. И на искусительницу она мало походила. На ней была белая рубашка мужского покроя с расстегнутым воротом и подвернутыми длинными рукавами. Маникюр отсутствовал, а единственным украшением было золотое кольцо на пальце (интересно, настоящее или фальшивое?). Талия перетянута широким черным кожаным ремнем с двойной пряжкой, юбка в темно-серую клетку выше колен. Ноги обуты в дорогие сандалии, очень удобные для вождения. Единственной яркой вещью была розовая косынка, которую она сняла с головы и держала в руке вместе с очками. Все это выглядело вполне привлекательно, но в то же время создавалось впечатление униформы, а не наряда молодой девушки. Было что-то мужское в ее внешности и манере поведения. Она вполне могла бы быть членом английской женской лыжной сборной или отдавать много времени охоте и верховой езде, подумал Бонд.

К тому же, несмотря на то что она была очень красива, девушка явно относилась к той категории женщин, которые равнодушны к своей внешности. Она даже не попыталась привести в порядок волосы, поэтому они торчали в разные стороны, как им заблагорассудится. Ее смоляные волосы резко контрастировали с бледным лицом, которое казалось как бы заключенным в темную раму. У нее были огромные синие глаза под темными бровями и чувственный рот, а высокие скулы и тонко очерченный подбородок придавали ей решительный и независимый вид. Фигура ее излучала ту же независимость. Она гордо несла свое тело, ее великолепные груди стояли высоко и свободно под шелком рубашки. Поза ее, с широко расставленными ногами и руками за спиной, была помесью вызова и провокации.

Вся картина, казалось, говорила: «Ну, ты, симпатичный ублюдок, не надейся, что сможешь так легко от меня отделаться. Ты меня в эту историю втянул, ты меня и вытащишь! Ты можешь быть очень привлекательным, но у меня свои заботы, и я знаю, чего хочу».

Бонд взвесил все «за» и «против». Насколько она может ему помешать? Как скоро он сможет от нее отделаться и заняться своими делами? Велик ли риск? На другой чаше весов были любопытство (ему хотелось знать, кто она, какую цель преследует), та сказка, которую он себе выдумал и которая теперь становилась реальностью, и, наконец, обычная проблема «девушки в трудном положении» — вечная просьба женщины о помощи.

— Я с удовольствием отвезу вас в Женеву, — коротко сказал Бонд, открывая багажник своей машины. — Давайте переложим ваши вещи. Пока я буду выяснять насчет гаража, вот вам деньги — купите, пожалуйста, нам поесть. Себе — все, что захотите, а мне толстый кусок лионской колбасы, хлеб, масло и пол-литра вина.

Глаза их встретились. Девушка взяла деньги.

— Спасибо. Себе я возьму то же самое.

Она подошла к «триумфу» и открыла багажник.

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я сама, — извлекла оттуда сумку с клюшками для гольфа, наглухо застегнутую, и маленький дорогой чемоданчик. Она перенесла все это к «астон-мартину» и, опять отказавшись от помощи, поставила рядом с вещами Бонда. Проследив, как Бонд запирает багажник, она вернулась к «триумфу» и достала большую кожаную сумку через плечо.

— Какое имя и адрес мне давать? — спросил Бонд.

— Что?

Бонд повторил вопрос, прикидывая, в чем она соврет — в имени или в адресе? Или все вместе?

— Я буду ездить туда-сюда, так что лучше всего дать гостиницу «Берг» в Женеве, фамилия Сомс. Тилли Сомс, — ответила девушка не задумываясь и направилась в мясную лавку.

Четверть часа спустя они уже ехали в Женеву.

Девушка сидела прямо и смотрела на дорогу. Писк «Гомера» был едва слышен, должно быть, «роллс» ушел миль на пятьдесят вперед. Бонд увеличил скорость. Они проскочили Бург и реку через мост Пон-д'Эн. Теперь они были в предгорье Юры, через которое вел серпантин. Бонд полетел по нему с такой скоростью, как будто принимал участие в гонке «Альпийские испытания». Стукнувшись пару раз о его плечо, девушка ухватилась за ручку под дверью и ехала, как его штурман. Однажды, после особенно крутого виража, когда они чуть не свалились в пропасть. Бонд глянул на нее. Рот девушки слегка приоткрылся, ноздри раздулись, глаза блестели. Ей явно это нравилось. Они поднялись на перевал и поехали вниз к швейцарской границе. «Гомер» ревел. Надо бы потише, подумал Бонд, не то влетим в них на таможне. Он уменьшил звук и съехал на обочину. Они сидели в машине и задумчиво жевали, почти в абсолютном молчании, ни один не желал заводить разговор, занятый своими мыслями. Через десять минут они тронулись в путь. Бонд спокойно и уверенно вел машину вниз по серпантину, любуясь молодыми елями по обочинам.

— Что это за шум? — спросила девушка.

— Да магнето шумит, особенно на скорости. Началось еще в Орлеане. Вечером займусь.

Она, казалось, вполне удовлетворилась этой белибердой.

— А куда вы, собственно, направляетесь? Надеюсь, я не очень нарушила ваши планы?

— Вовсе нет, — дружелюбно ответил Бонд. — На самом деле я тоже еду в Женеву. Но я вряд ли останусь там сегодня, вечером мне, возможно, придется ехать дальше. Все будет зависеть от результатов встречи. А вы как долго там пробудете?

— Не знаю. Я играю в гольф. В Давонне проходит женский открытый чемпионат, Швейцарии. У меня вообще-то уровень не тот, но я подумала, что попробовать стоит. Потом я собиралась поиграть на других площадках.

Годится. Вполне. Почему бы этому не быть правдой? Но Бонд был уверен, что это не все.

— И много вы играете? Какая ваша основная площадка?

— Много. В Темпле.

Вопрос был абсолютно банальным. Был ли ответ правдив, или она назвала первую пришедшую на ум площадку?

— Вы где-то живете неподалеку?

— У меня в Хенли живет тетя. А вы что делаете в Швейцарии? У вас отпуск?

— Бизнес. Экспорт-импорт.

— А…

Бонд внутренне улыбнулся. Их беседа походила на театральный диалог. Голоса были ровные и вежливые, как на сцене. Он вполне мог представить себе излюбленную мизансцену английских театров: комнату, залитую солнцем, пару, сидящую по краям дивана, она разливает чай. «Вам с сахаром?»

Они спустились в предгорье. Длинная прямая дорога, шла вперед к французской таможне.

Девушка не предоставила ему ни малейшего шанса заглянуть в ее паспорт. Как только машина остановилась, она пробормотала что-то насчет усталости и исчезла в дамской комнате. Бонд прошел таможню и возился с багажом, когда она появилась с проштампованным паспортом. На Швейцарской таможне ей что-то срочно понадобилось в чемодане, и Бонд не успел посмотреть ее документы.

Они быстро доехали до Женевы, и Бонд затормозил у входа в «Берг». Носильщик взял ее вещи. Стоя на ступеньках, девушка протянула руку.

— До свидания, — ее невинные глаза смотрели прямо. — И спасибо. Вы великолепно ведете машину, — тут она улыбнулась. — Странно, что вы случайно дали задний ход в Маконе.

— Это редко случается, — пожал плечами Бонд. — Но я рад, что так вышло. Если я покончу со своими делами, может, мы могли бы встретиться?

— Это было бы славно, — тон говорил об обратном.

Девушка повернулась и скрылась за вертящейся дверью.

Бонд побежал к машине. А ну ее к дьяволу! Теперь нужно отыскать Голдфингера, затем заскочить в маленький офис на набережной Уилсона. Он включил «Гомера» и подождал пару минут. Голдфингер был где-то рядом, но постепенно удалялся. Он мог ехать либо по правому, либо по левому берегу озера. Судя по звуку, он был, как минимум, в миле от города. В каком направлении? Налево к Лозанне? Направо к Эвиану? Бонд уже выехал на левую дорогу и решил положиться на свое чутье.

Желтый лимузин возник перед ним не доезжая Копэ, маленького местечка на берегу озера, ставшего знаменитым благодаря мадам де Сталь. Он быстро спрятался за кустами, а когда выехал оттуда, «роллс» исчез. Бонд двинулся вперед, глядя на левую сторону. У въезда в деревушку стояла высокая стена с большими крепкими металлическими воротами. В воздухе висела пыль. Вверху на стене была скромная табличка с надписью желтыми буквами по синему фону «Энтерпрайз Аурик А.Г.» Лиса ушла в нору!

Бонд проехал дальше, пока не увидел съезд налево. Он двинулся в этом направлении и выехал на дорогу, идущую через виноградники к лесу за Копэ и замку мадам де Сталь. Бонд остановил машину среди деревьев. По идее он должен сейчас находиться над территорией «Энтерпрайз Аурик». Взяв бинокль. Бонд пошел по тропинке по направлению к деревне. Вскоре справа он увидел железное заграждение, обмотанное колючей проволокой. Сотней ярдов ниже оно упиралось в высокую каменную стену. Бонд медленно пошел вдоль него в поисках лазейки, которую, несомненно, должны были проделать местные ребятишки, чтобы лазать за орехами. И он нашел ее — два прута были сдвинуты, чтобы маленькое тельце могло протиснуться между ними. Бонд налег на одну из железяк всем своим весом, расширил лаз и проник на территорию.

Он шел среди деревьев, аккуратно ставя ноги, чтобы не наступить на сухую ветку. Деревья постепенно редели. Возле небольшой мызы виднелись невысокие корпуса. Бонд спрятался за толстым пнем и посмотрел вниз. На открытой площадке прямо посередине стоял запыленный «роллс-ройс». Бонд взял бинокль и стал внимательно рассматривать территорию.

Дом представлял из себя добротное квадратное здание из красного кирпича, двухэтажное, с аттиком. Вероятно, четыре спальни, две гостиные. Стены были частично закрыты зарослями вьющихся лиан в полном цвету. Симпатичный дом. Бонд мысленно представил себе белую внутреннюю отделку, запах комнат, согретых солнцем. Черный ход выходил во двор, где стояла «Серебряная тень». С той стороны, откуда смотрел Бонд, двор был открыт, по боками его закрывали два цеха, на стыке которых торчала высокая труба, увенчанная устройством, похожим на навигационный радар наподобие тех, которые можно увидеть на мостике любого корабля. Аппарат медленно вращался. Бонд совершенно не представлял, для чего могла понадобиться эта штука на крыше маленького предприятия, затерянного среди деревьев. Внезапно тишина и покой этого мирного пейзажа были нарушены. Где-то часы пробили пять. По этому сигналу черный ход открылся, и появился Голдфингер, по-прежнему в светлом дорожном костюме, но уже без шлема. За ним следовал маленький невзрачный человечек с усиками щеточкой и в роговых очках. Голдфингер выглядел вполне довольным. Он подошел к машине и похлопал по ее капоту. Человечек вежливо засмеялся. Он достал из правого кармана свисток и посвистел. Дверь правого цеха распахнулась, оттуда вышли четверо рабочих в комбинезонах и направились к машине. Из открытой двери доносился шум — это работал тяжелый агрегат, его ритм был хорошо знаком Бонду по Рикалверу.

Четверка расположилась вокруг машины. По сигналу маленького человечка, видимо мастера, ее начали разбирать на части.

Когда рабочие сняли двери, капот и стали снимать брызговик, Бонд сообразил, что они методично снимают с машины броню.

Почти одновременно с тем как Бонда осенила эта мысль, в двери дома появился На Все Руки в своем вечном котелке и издал какой-то звук. Сказав что-то мастеру, Голдфингер ушел в дом, оставив рабочих доделывать свое дело.

Пора было уходить. Бонд еще раз внимательно огляделся, запоминая место, и исчез среди деревьев.

* * *

— Я из «Юниверсал экспорт».

— Слушаю.

За столом на стене висел портрет королевы работы Аннигони. На других стенах висели плакаты, рекламирующие трактора фирмы «Фергюсон» и другую сельскохозяйственную технику. Из большого открытого окна, доносился шум машин, проходящих по набережной Уилсона. Где-то прогудел паром. Бонд выглянул в окно и какое-то время смотрел, как паром идет по озеру. От парома шла волна, будоражащая спокойную гладь. Бонд снова глянул в вопрошающие глаза бесстрастно вежливого бизнесмена.

— Мы надеялись начать с вами совместное дело.

— Какое именно?

— Крупное.

Лицо человека расплылось в улыбке:

— Вы ноль ноль семь, не так ли? Кажется, я вас узнал. Чем могу быть полезен? Только вот что, — голос его стал озабоченным. — Давайте побыстрее. После того дельца с Дюмоном здесь стало жарковато. Меня обложили и местные, и красные. Конечно, все тихо-мирно, но мне думается, что лишнее внимание вам ни к чему.

— Я почему-то так и думал. Вот, — Бонд расстегнул рубашку и извлек тяжелый золотой кирпичик. — Отправьте его, хорошо? И при возможности передайте следующее…

Агент застенографировал информацию, продиктованную Бондом, и положил листок в карман.

— Да, серьезная штука. Я выхожу на связь в полночь. А это, — он указал на слиток, — уйдет в Берн, в диппочту. Еще что?

— Слышали что-либо об «Энтерпрайз Аурик» в Копэ? Знаете, чем они занимаются?

— Я знаю все производства в окрестностях. Пришлось. В прошлом году пытался продать им кое-какие инструменты. Они делают металлическую фурнитуру, высококачественную. Их клиентами являются швейцарские железные дороги и авиакомпании.

— Знаете, какие авиакомпании?

Агент пожал плечами.

— Я слышал, они делали всю работу для «Мекки», крупной чартерной линии на Индию, терминал в Женеве. «Мекка» — основной конкурент «Транс Индии». Принадлежит частному капиталу. Вообще-то, я слыхал, что «Аурик и Кo» является одним из пайщиков, поэтому ничего удивительного, что они получили контракт.

Лицо Бонда искривила медленная ехидная улыбка. Он встал и протянул руку.

— Вы, конечно, об этом не догадываетесь, но сейчас за одну минуту вы сложили головоломку. Премного благодарен. Удачи в тракторном бизнесе. Может, когда и встретимся.

Выйдя на улицу. Бонд быстро сел в машину и поехал по набережной в «Берг». Значит, вот оно как! Два дня он преследовал «Серебряную тень» по всей Европе. Бронированный «роллс-ройс». Он видел, как на него крепили броню в Кенте, наблюдал, как ее снимали в Копэ. Эти листы уже плавились в печах, из них сделают семьдесят кресел для авиакомпании «Мекка». Через несколько дней в Индии их снимут и заменят на алюминиевые. А Голдфингер получит сколько? Полмиллиона фунтов стерлингов? Миллион?

«Серебряная тень» вовсе не была серебряной, о нет! Это была «Золотая тень» — две тонны золота. Хорошего, высокопробного золота!

13. Дела, творящиеся темными ночами

Бонд поселился в гостинице «Берг», принял ванну и переоделся. Взвесил в руке свой «Вальтер», размышляя, стоит взять его с собой или нет, и решил, что не стоит. Он не собирался попадаться кому-либо на глаза на территории «Энтерпрайз Аурик». Если же, к несчастью, его застукают, то вступать в драку было бы непростительной ошибкой, которая могла сорвать все дело. На этот случай им была выработана версия, довольно хилая, правда, но по крайней мере позволяющая сохранить «легенду». Придется довольствоваться ею. Бонд выбрал пару ботинок, особенных ботинок, которые были значительно тяжелее, чем казались.

В холле он поинтересовался, проживает ли в гостинице мисс Соме, и совсем не удивился, когда дежурный администратор сказал, что такой здесь нет. Интересно, выехала ли она до того, как приехал Бонд, или зарегистрировалась под другим именем.

Бонд поехал через мост Монблан по ярко освещенной набережной в «Баварию», скромную эльзасскую пивную, место встречи сильных мира сего в период Лиги наций. Сидя у окна с кружкой светлого «левенбрау» и бутылкой водки, он размышлял о Голдфингере. Теперь уже его род занятий не вызывал никаких сомнений. Он финансировал шпионскую сеть, вероятно СМЕРШа, и наживал капитал на контрабанде золота в Индию, страну, где ему обеспечивалась максимальная прибыль. Потеряв свой траулер, он нашел новый путь. Сначала он приучил всех к своему бронированному лимузину, что скорее всего было расценено как эксцентрическая выходка богача. Многие английские автомобилестроители экспортировали такие лимузины. Раньше их покупали индийские раджи, теперь — аравийские шейхи и латиноамериканские президенты. Голдфингер выбрал «Серебряную тень», потому что после усовершенствования ее шасси стали достаточно прочными, а корпус позволял легко приделать металлические щиты. Возможно, Голдфингер переправлялся на этой машине через Ла-Манш, чтобы привыкли таможенники Феррифилда. Затем он у себя в Рикалвере заменил броню на золото, восемнадцатикаратное белое золото. Его сплав с никелем и серебром достаточно прочен, цвет вполне подходящий, и в случае попадания в аварию или если оцарапается корпус, никто не заметит ничего подозрительного. Затем — Швейцария и маленький заводик. Там рабочие аккуратно снимают золотые листы, переплавляют их, делают самолетные сиденья, которые устанавливают на самолеты авиакомпании «Мекка» под наблюдением одного из голдфингеровских людей, получающего за это определенную мзду с каждого рейса. Во время таких рейсов — один, два, три в год? — самолет берет на борт лишь легкий груз и несколько пассажиров. В Бомбее или Калькутте самолет загоняют в ангар авиакомпании и там меняют сиденья на алюминиевые. А золотые идут золото-торговцам, и Голдфингер получает свои стерлинги либо в Нассау, либо еще где-то. На каждой операции у него стоили двухстопроцентная прибыль, и все начинается снова, от сети магазинчиков, скупающих золотые изделия в Британии, дальше по цепочке Рикалвер — Женева — Бомбей.

Да, думал Бонд, глядя на блестящую воду озера, именно так это все и выглядело — перманентная контрабандная карусель с минимальным риском и максимальной прибылью. Как должен был веселиться Голдфингер, нажимая на клаксон и проезжая мимо восхищенных полицейских трех стран! Он, казалось, обладал вечной тайной — философским камнем, золотым пальцем. Если бы он не был таким неприятным человеком и не работал на СМЕРШ, Бонд испытывал бы восхищение перед столь выдающимся мошенником, деятельность которого была настолько масштабной, что привела в волнение даже Английский банк. Но в данной ситуации Бонд хотел только уничтожить Голдфингера, заполучить его золото и посадить его самого за решетку. Страсть Голдфингера к золоту была слишком всепоглощающей, слишком безжалостной, слишком опасной, чтобы позволить ему действовать и дальше.

Было восемь часов вечера. «Энциан», дистиллированная огненная вода, причина хронического алкоголизма швейцарцев, потихоньку согревала желудок Бонда и снимала напряжение. Он заказал еще двойную порцию водки, капусту и графин вина.

Так, а что с девушкой, этой симпатичной шутницей, возникшей вдруг по пути? Что же ей, черт побери, нужно? Эта ее история с гольфом. Бонд встал и пошел к телефону, висящему в будке в конце зала. Он позвонил в «Журналь де Женев» спортивному редактору. Тот информацию дал, но был очень удивлен. Нет. Конечно, в Швейцарии летом проводятся многие чемпионаты, когда заканчиваются национальные розыгрыши. То же самое происходит и в других европейских странах. Они любят привлекать как можно больше английских и американских игроков, это увеличивает посещаемость. Не за что, месье.

Бонд вернулся к столу и приступил к ужину. Вполне достаточно. Кем бы она ни была, она явно дилетантка. Ни один профессионал не воспользуется «легендой», которую можно разрушить одним звонком. В глубине мозга Бонда — абстрактно, поскольку девушка ему нравилась и возбуждала его, — сидела мыслишка, что она могла быть агентом СМЕРШа, следящим за Голдфингером, Бондом или ими обоими. Она обладала некоторыми качествами тайного агента — независимостью, сильным характером, способностью действовать самостоятельно. Но эта версия отпадала. У нее явно отсутствовала подготовка.

Бонд заказал кусочек грюйера, ржаной хлеб и кофе. Нет, она все-таки оставалась загадкой. Бонд только молился, чтобы у нее не оказалось каких-нибудь персональных идей, связанных с Голдфингером или с ним самим, которые сорвали бы ему всю операцию.

А его задание было так близко к завершению! Все, что оставалось, — это воочию убедиться в правильности его предположений. Один взгляд на цех в Копэ, одна крупинка золотой пыли — и он может этой же ночью ехать в Берн и там передать все это в посольство. Потом Английский банк тихо-мирно заморозит все счета Голдфингера во всем мире, и, возможно, уже завтра специальное подразделение швейцарской полиции постучит в дверь «Энтерпрайз Аурик». Последует конфискация. Голдфингера отправят в Брикстон, и начнется спокойное, довольно сложное дело в одном из судов — Мэйдстоуне или Льюисе, — специализирующихся на контрабанде. Голдфингер получит несколько лет, его натурализацию аннулируют, а его золото, нелегально экспортированное, вернется в сейфы Английского банка. СМЕРШ будет скрежетать зубами и добавит еще один лист в пухнущее досье Бонда.

Пора было двигаться. Бонд расплатился, сел в машину, пересек Рону и медленно поехал по набережной. Для его целей ночь была не очень подходящей. Луна освещала дорогу, выглядывая из-за облаков, не было ни малейшего ветерка, который помог бы ему скрытно прокрасться через лес к строениям. Что ж, торопиться некуда. Они, вероятно, будут работать всю ночь. Ему придется быть крайне осторожным. Бонд мысленно представил себе место предстоящих действий, которое он хорошо запомнил в предыдущий визит.

Он ехал той же дорогой, что и днем. Съехав с основной магистрали, он погасил дальний свет, оставив только подфарники. Развернув машину в обратную сторону. Бонд выключил двигатель. Некоторое время он тихо сидел, прислушиваясь. В звенящей тишине слышно было лишь потрескивание остывающего двигателя и тиканье часов на приборной панели. Бонд вылез из машины, закрыл дверцу и бесшумно двинулся вниз по узкой тропинке между деревьев.

Теперь стал слышен звук работающего генератора. Казалось, он был наполнен скрытой угрозой. Бонд пролез между металлическими прутьями и остановился, вслушиваясь. Пуфф… Пуфф… Пуфф… Огромная железяка стучала прямо в мозгу. Бонд ощутил дрожь, знакомую каждому человеку со времени его первой в жизни игры в прятки в темноте, и усмехнулся своей животной реакции на опасность. Какие первобытные ассоциации вызвал этот звук работающего механизма, идущий из-под крыши с длинной трубой? Дыхание динозавра в пещере? Бонд напрягся и шаг за шагом начал продвигаться вперед, избегая наступать на маленькие ветки, ставя ноги так аккуратно, как будто шел по минному полю.

Деревья редели. Скоро он дойдет до места, которое облюбовал днем. Он присмотрелся и замер, сердце бешено колотилось. Возле его пня, распластавшись на земле, лежал человек.

Бонд глубоко и медленно задышал, стараясь унять волнение. Он вытер вспотевшие ладони о штаны, медленно опустился на четвереньки и пополз вперед.

Человек зашевелился, чуть изменив позу. Легкий ветерок качнул кроны деревьев, и мелькнувшая луна на мгновение осветила лежащего. Бонд успел заметить черные волосы, черный свитер, узкие черные брюки. И еще — металлический блеск.

Бонд медленно наклонил голову и посмотрел вниз между раздвинутыми руками. Под ним лежала та девушка, Тилли. Она наблюдала за строениями внизу. Рядом с ней — готовая к стрельбе винтовка, видимо, до этого спрятанная среди клюшек для гольфа. Вот дура чертова!

Бонд медленно расслабился. Не важно, кто она и что ей нужно. Он прикинул расстояние, рассчитывая каждый шаг, траекторию прыжка. Левая рука — на шею, правая — на винтовку. Пошел!

Бонд приземлился девушке на спину. От удара у нее перехватило дыхание. Пальцы Бонда нашли и зажали сонную артерию, другая рука легла на винтовку. Он ощупал ее, убедился, что предохранитель не снят, и отшвырнул оружие в сторону.

Затем он ослабил хватку и убрал руку с горла девушки, предварительно зажав ей рот. Он чувствовал, как тело под ним дергается, требуя кислорода. Девушка была без сознания. Бонд осторожно завел ей руки за спину и крепко сжал. Девушка забилась и начала брыкаться. Бонд навалился животом ей на ноги, прижимая их к земле, отметив про себя крепость ее мускулатуры. В руку, зажимавшую рот, пытались вцепиться зубы. Бонд приник к уху девушки и зашептал:

— Тилли, ради бога! Успокойтесь! Это я. Бонд. Я ваш друг. Это очень важно. Вы ничего не знаете и не понимаете. Успокойтесь и выслушайте меня!

Зубы перестали скрести по ладони, тело расслабилось, сопротивление стихло. Немного спустя девушка кивнула.

Бонд сполз с нее и лег рядом, по-прежнему не отпуская ее руки.

— Отдышитесь. Только ответьте. Вам нужен Голдфингер?

Бледное лицо отвернулось в сторону, и девушка произнесла:

— Я хотела убить его.

Хм, еще одна девица, которую Голдфингер направил на путь истинный. Бонд отпустил ее руки. Все тело девушки сотрясалось от усталости и нервного напряжения, плечи вздрагивали. Бонд протянул руку и стал успокаивающе и нежно гладить ее по голове. Глаза его были устремлены на спокойный, неизменный пейзаж внизу. Неизменный? Что-то было не так. Радар на крыше. Он больше не двигался, остановившись в их направлении. Бонд не придал этому значения. Девушка больше не плакала. Бонд снова приник к ее уху. Волосы Тилли пахли жасмином. Он прошептал:

— Не волнуйтесь, мне он тоже нужен. И я смогу причинить ему гораздо больше вреда, чем вы. Меня прислали из Лондона специально по его душу. Что он вам сделал?

Она прошептала очень тихо:

— Он убил мою сестру. Вы ее знали — Джил Мастертон.

— Как это произошло? — резко спросил Бонд.

— Раз в месяц он спит с женщинами. Джил мне рассказала об этом, как только поступила к нему на службу. Он их гипнотизирует, а потом он… он покрывает их золотом.

— Боже! Но зачем?

— Не знаю. Джил говорила, что он помешан на золоте. Мне кажется, что он думает… ну, думает, что таким образом он овладевает им. Ну, вроде как женится на золоте, в буквальном смысле. Его корейский слуга красит их, оставляя непокрытым только позвоночник. Джил не могла этого объяснить. Я выяснила, что в этом случае они не умирают. Если покрасить все тело, то кожа перестает дышать — поры закупориваются. И тогда человек умирает. Потом кореец их чем-то отмывает, Голдфингер платит им тысячу долларов и отправляет домой.

Бонд представил себе монстра На Все Руки с горшочком золотой краски, горящие глаза Голдфингера, устремленные на сверкающую живую скульптуру.

— Что произошло с Джил?

— Она позвонила и попросила приехать. Она лежала в реанимации в госпитале Майами. Голдфингер вышвырнул ее. Она умирала. Врачи не могли понять, в чем дело. Она успела рассказать мне, что произошло, что он с ней сделал. В ту же ночь она умерла. — Голос девушки звучал сухо, без интонаций. — Вернувшись в Англию, я пошла к Трэйну, крупнейшему специалисту-дерматологу, и он объяснил мне про закупорку пор. Такая вещь случилась однажды с актрисой кабаре, изображавшей серебряную статую. Он рассказал мне в деталях об этом случае и показал результаты вскрытия. И тогда я поняла, что случилось с Джил. Голдфингер покрасил ее всю. С ног до головы. Он убил ее. Это была месть. Месть за то, что она пошла с вами.

Помолчав, девушка грустно продолжала:

— Она рассказала мне о вас. Вы… вы ей нравились. Она просила меня, если я вас встречу, отдать вам вот это кольцо.

Бонд закрыл глаза, пытаясь справиться с накатившей на него волной отвращения. Еще смерть! Еще кровь на его руках! Теперь это последствия небрежного жеста, совершенно ненужной бравады, приведшей к приятно проведенному времени с красивой девушкой, которая ему понравилась. А под конец даже больше, чем понравилась. И этот мелкий укол, нанесенный им Голдфингеру, был возвращен ему сторицей.

«Она от меня ушла»… Спокойные слова, произнесенные два дня назад в Сандвиче. Как должен был веселиться Голдфингер, произнося их! Бонд сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Он во что бы то ни стало повесит на Голдфингера это убийство, пусть даже это будет последним деянием в его жизни. Что же до него самого… Бонд знал, что эту смерть он не сможет списать на специфику своей работы. Гибель Джил будет на его совести до конца дней.

Девушка между тем сняла с пальца кольцо — руки, держащие золотое сердце, — и протянула его Бонду. Узенький золотой кружочек сверкнул в лунном свете.

Звук, донесшийся до слуха Бонда, был чем-то средним между шипением и свистом. Раздался глухой стук, и перед глазами Бонда затрепетало алюминиевое оперение стальной стрелы, впившейся в дерево. Золотое кольцо Джил, нанизанное на стрелу, с тихим звоном скользнуло вниз по древку.

Медленно и почти равнодушно Бонд повернул голову. Ярдах в десяти, наполовину в тени, наполовину на свету стоял в стойке дзюдоиста человек в котелке. В руках он держал натянутый лук, нацеленный в промежуток между лицами Бонда и Тилли.

— Не двигайтесь, — выдохнул Бонд и громко произнес: — Привет, На Все Руки. Великолепный выстрел!

На Все Руки приподнял стрелу вверх. Бонд поднялся на ноги, прикрывая собой девушку.

— Он не должен видеть винтовку, — произнес Бонд, чуть шевеля губами, и обратился к На Все Руки, стараясь говорить спокойно и отчетливо. — Славное местечко облюбовал себе мистер Голдфингер. Я бы с удовольствием перекинулся с ним при случае парой слов. Сегодня, пожалуй, поздновато. Ты можешь сказать ему, что я приду завтра, — он повернулся к девушке. — Пойдем, дорогая. Мы уже нагулялись по лесу, пора возвращаться в гостиницу.

Бонд сделал шаг в направлении чащи. На Все Руки переступил с ноги на ногу, и наконечник стрелы смотрел теперь Бонду в живот.

— Ургх, — На Все Руки мотнул головой в сторону дома.

— О, ты считаешь, что он захочет нас увидеть сейчас? Хорошо. Но ты уверен, что мы его не потревожим? Пойдем, дорогая.

Бонд пошел налево от дерева, уходя дальше от лежащего в траве ружья.

Пока они медленно спускались вниз. Бонд тихо говорил девушке:

— Запомните, вы — моя подружка. Я привез вас с собой из Англии. Изображайте удивление и интерес к нашему небольшому приключению. Мы попали в скверный переплет, но не пытайтесь ничего предпринять, — Бонд мотнул головой назад. — Этот человек — убийца.

— Если бы вы не встряли… — зло сказала девушка.

— К вам это тоже относится, — Бонд был резок. Затем смягчился. — Извините, Тилли, я не хотел. Но я сомневаюсь, что вам удалось бы завершить задуманное.

— У меня был четкий план, к полуночи я была бы уже за границей.

Бонд не ответил. Кое-что привлекло его внимание. Радар на высокой трубе снова начал вращаться. Так вот что выдало их присутствие, обнаружило их! Должно быть, эта штука — акустический детектор. Поистине, это не человек, а ящик с сюрпризами! Бонд не склонен был недооценивать Голдфингера. Может, стоило попробовать освободиться? Возможно, возьми он с собой «вальтер»… Нет. Бонд знал, что ему с корейцем не справиться. Теперь уже не справиться. Этот монстр был сама смерть. Был бы Бонд вооружен или нет, значение не имело: пытаться напасть на корейца все равно что атаковать танк.

Как только они вошли во двор, из двери черного хода выбежали еще двое корейцев, вероятно слуги из Рикалвера, и направились к ним. В руках у них были дубинки.

— Стоять!

У обоих на лицах были те самые улыбочки, которые столь живописно описывали Бонду люди станции «Джей», побывавшие в японских лагерях для военнопленных.

— Мы — обыскивать. Спокойно, иначе… — человек, произнесший эти слова, рубанул дубинкой по воздуху. — Руки вверх!

Бонд медленно поднял руки.

— Не реагируйте ни на что, что бы они ни делали, — сказал он девушке.

На Все Руки подошел ближе и грозно стоял рядом, наблюдая за обыском, который был сделан весьма профессионально. Бонд хладнокровно смотрел на руки, шарящие по телу девушки, на ухмыляющиеся физиономии.

— Хорошо. Пошли.

Их повели через дверь по каменному коридору в узкий холл перед входом в основное здание. В доме пахло именно так, как Бонд и предполагал: плесенью, благовониями и летом. Они подошли к белым дверям, и На Все Руки постучал в одну из них.

— Да?

На Все Руки распахнул дверь и втолкнул Бонда и девушку внутрь.

Голдфингер сидел за большим столом, заваленным документами. Рядом стояли металлические стеллажи с досье, на низеньком столике на расстоянии вытянутой руки — коротковолновый передатчик. Там же были панель управления и аппарат, похожий на барограф. Бонд решил, что вся эта техника связана с обнаружившим их радаром.

Голдфингер был одет в пурпурный смокинг и белую шелковую рубашку с открытым воротом, откуда виднелась рыжая растительность на груди. Он сидел, выпрямившись на стуле с высокой спинкой, его светло-голубые глаза были устремлены на Бонда. На девушку он даже не взглянул. В его глазах не было удивления, не было ничего, кроме холодной суровости.

— Послушайте, Голдфингер, какого черта! — взревел Бонд. — Вы натравили на меня полицию из-за каких-то десяти тысяч долларов. Мне очень захотелось узнать, зачем вам это понадобилось! Я поехал за вами следом с моей девушкой, мисс Соме. Мы с ней прошли по лесу, я знаю, мы нарушили право собственности, но мне необходимо было вас поймать, пока вы опять куда-нибудь не удрали, не могу же я вечно за вами гоняться. А тут является эта ваша обезьяна и чуть не пристреливает нас своими стрелами! Потом еще пара ваших вшивых корейцев хватает нас и обыскивает! В чем дело, черт побери?! Если вы не дадите мне удовлетворительного ответа и не принесете извинения, я натравлю на вас полицию!

Спокойный, холодно равнодушный взгляд Голдфингера не изменился. Казалось, он не слышал этого взрыва негодования рассерженного джентльмена. Узкие губы чуть раздвинулись, и он произнес:

— Мистер Бонд, в Чикаго говорят: «Однажды — это случайность, дважды — совпадение. Трижды — враждебные действия». Майами, Сандвич, теперь Женева. Я хочу выжать из вас правду.

Он медленно перевел глаза за голову Бонда.

— На Все Руки. Комната испытаний.

14. Комната испытаний

Реакция Бонда была чисто рефлекторной, никакой причины для этого не было. Он сделал быстрый шаг вперед и бросился через стол на Голдфингера. Его тело проехало по столу среди бумаг, и он врезался головой прямо в грудь Голдфингера. Удар заставил Голдфингера пошатнуться. Бонд откинулся назад на край стола, оттолкнулся и ринулся снова вперед. Стул опрокинулся, оба упали на пол, пальцы Бонда вцепились в горло Голдфингера и надавили со всей силой.

Затем весь дом обрушился на Бонда, кусок дерева ударил его в основание черепа, он скатился с Голдфингера на пол и затих.

Круги света, среди которых вращался Бонд, постепенно превратились в один циклопий глаз. Вокруг горящего зрачка было что-то написано. Это было послание, важное послание для него. Он должен его прочесть. Осторожно, разбирая по буковке. Бонд прочитал — Акционерное общество «Мазда». Что это означало? В лицо Бонда плеснула тугая струя воды. Вода залила ему глаза и рот. Отплевываясь, он попытался пошевелиться. И не смог. В глазах его просветлело, в мозгу тоже. Основание черепа болело ужасно. В глаза Бонду светила мощная многоваттная лампа. Он лежал на чем-то вроде стола, руки и ноги его были привязаны к ножкам. Он пощупал поверхность пальцами — полированный металл.

Бесцветный и равнодушный голос Голдфингера произнес:

— Теперь можно начинать.

Бонд повернул голову на голос. В глазах рябило от света. Он сильно сжал веки и открыл глаза снова. Голдфингер сидел в плетеном кресле. Он снял с себя смокинг и был в одной рубашке. На шее у него были видны красные полосы. На стол рядом с ним находились различные приспособления, металлические инструменты и панель управления. По другую сторону стола сидела Тилли Мастертон. Она была привязана к стулу за запястья и щиколотки. Тилли, сидевшая ровно и прямо, как школьница в классе, была очень красива, но выглядела обалдевшей и несколько пришибленной. Она смотрела на Бонда отсутствующим взглядом. Либо загипнотизирована, либо накачана наркотиками.

Бонд повернул голову вправо. В нескольких футах от стола стоял кореец. Голый по пояс, он по-прежнему был в котелке. Грудные мышцы были величиной с большие тарелки, а живот выглядел впалым под широченной грудной клеткой. Бицепсы и предплечья были толстыми, как бедра. Раскосые глаза маслились от удовольствия. Рот, полный черных зубов, был растянут в плотоядной ухмылке.

Бонд приподнял голову и глянул по сторонам, превозмогая боль в затылке. Они находились в одном из цехов. Горели электрические печи, откуда-то доносился звук работающего генератора, приглушенный шум пресса и далекий рокот электростанции.

Бонд посмотрел на стол, к которому был привязан. Посередине полированной поверхности стола шла узкая щель. В конце, между его раздвинутыми ногами, была установлена циркулярная пила.

Бонд уставился на маленькое послание, написанное на лампе. Голдфингер заговорил спокойным тоном, как будто вел светскую беседу. Бонд постарался включиться и стал слушать.

— Мистер Бонд, слово «боль» [2] происходит от латинского «poena», что означает «наказание», то есть расплату. Вы теперь должны заплатить за любопытство, проявленное в отношении моей деятельности и, как я предполагаю, отнюдь не с дружественной целью. Как говорят, любопытной Варваре на базаре нос оторвали. На сей раз мне придется «оторвать нос» двум Варварам, поскольку, я боюсь, девушку тоже придется отнести к категории врагов. Она сказала, что остановилась в «Берге». Одного телефонного звонка хватило, чтобы выявить ложь. Я послал На Все Руки туда, где вы прятались, и он нашел там винтовку и кольцо, которое я опознал. А под гипнозом она рассказала и все остальное. Эта девушка пришла сюда, чтобы убить меня. Возможно, и вы тоже. Вы оба провалились. Теперь пришло время для «poena». Мистер Бонд, — голос звучал устало и равнодушно, — у меня в свое время было много врагов. Я очень удачлив и неимоверно богат, а богатство, позвольте познакомить вас с еще одним моим афоризмом, не прибавляет друзей, но сильно увеличивает количество врагов.

— Вот это сказано очень точно.

Голдфингер проигнорировал реплику.

— Если бы вы были свободны от государственной службы, с вашим розыскным талантом вам удалось бы обнаружить по всему миру останки тех, кто желал мне вреда или кто пытался убрать меня.

Как я уже сказал, таких людей было много, и вы, мистер Бонд, увидели бы, что их останки похожи на то, что остается от ежей, размазанных на дороге колесами автомобилей.

— Очень поэтическое сравнение.

— Я поэт в своих действиях, мистер Бонд, а не в словах. Всем своим действиям я стараюсь придать наиболее оптимальную форму. Но это просто к слову. Я хотел донести до вас, что тот день, когда вы впервые встали на моем пути, был вашим самым несчастным днем, ведь хоть и незначительно, вы повредили маленькому проекту, над которым я работал. В тот раз кто-то другой получил «poena», которая предназначалась вам. Око за око, но в тот раз не ваше. Вам повезло, и если бы вы обратились за консультацией к оракулу, он бы сказал вам: «Мистер Бонд, вам очень повезло. Держитесь подальше от Аурика Голдфингера. Это очень могущественный человек. Если бы мистер Голдфингер хотел уничтожить вас, ему достаточно было бы шевельнуть мизинцем».

— Вы очень живо излагаете ваши мысли.

Бонд повернул голову. Большая огненная мячеподобная голова слегка наклонилась вперед. Круглое луновидное лицо было бесстрастным и равнодушным. Рука потянулась к панели управления и нажала на рычаг. В конце стола, на котором лежал Бонд, раздался металлический скрежет, быстро перешедший в гудение, а потом в почти неслышный свист. Бонд отвернулся. Насколько быстро он умрет? Может ли он каким-то образом избежать смерти? Один его друг пережил пытки в гестапо. Он рассказывал Бонду, как пытался покончить с собой, задержав дыхание. Сверхчеловеческим усилием воли задержав дыхание на несколько минут, он впал в бессознательное состояние, но вместе с потерей сознания отключилась и воля. И врожденный инстинкт, тяга к жизни заставила легкие снова заработать. Но попробовать можно. Ничто другое не поможет ему не чувствовать боли, пока не наступит благословенное небытие. Смерть была единственным выходом. Он знал, что не сможет умолять Голдфингера и потом спокойно жить, даже если, что весьма маловероятно, от Голдфингера можно откупиться правдой. Нет, ему нужно придерживаться своей хилой легенды и надеяться на то, что тем, кто после него пойдет по следу Голдфингера, повезет больше. Кого выберет М.? Наверное, 008, второго по списку убийцу в их маленьком отделе из трех человек. Он был сильным агентом, более осторожным, чем Бонд. М. узнает, что Голдфингер убил Бонда, и даст 008 разрешение убить его в ответ, 258-й в Женеве введет его в курс дела, закончив отчетом Бонда о первом визите на «Энтерпрайз Аурик». Да, судьба настигнет Голдфингера, если Бонд будет держать язык за зубами. Если же он расколется, Голдфингер выйдет сухим из воды. Этого допустить нельзя.

— Ну, мистер Бонд, хватит любезничать, — голос Голдфингера стал резким. — Пойте, как говорят мои чикагские друзья, и вы умрете быстро и безболезненно. И девушка тоже. А не запоете, ваша смерть будет как один долгий крик. А девушку я отдам На Все Руки, как кота, на ужин. Что вы предпочитаете?

— Не будьте идиотом, Голдфингер. Я сказал друзьям в «Юниверсал», куда я иду и почему. Родители девушку знают, что она поехала со мной. Я навел справки об этом вашем предприятии перед тем, как идти сюда. Наш путь легко проследить. «Юниверсал» — могущественная фирма. Полиция вами займется через несколько дней после нашего исчезновения. Давайте договоримся. Вы делаете глупейшую ошибку. Мы с девушкой абсолютно невинные люди.

— Боюсь, вы не понимаете, мистер Бонд, — произнес Голдфингер скучным тоном. — Что бы вам ни удалось узнать обо мне, а я думаю, узнали вы немного, это капля в море. Я связан с огромными предприятиями. Отпустить кого-нибудь из вас было бы верхом глупости. Это не подлежит обсуждению. Что касается полиции, то я буду счастлив принять их у себя. Те из моих корейцев, кто умеет разговаривать, будут молчать, так же как и мои электрические печи, где мы сожжем вас и все ваши принадлежности при температуре две тысячи градусов.

Нет, мистер Бонд, выбирайте. Может быть, я подтолкну вас к принятию решения (скрежет пилы усилился). Теперь пила приближается к вашему телу со скоростью дюйма в минуту. А пока, — он глянул на На Все Руки и поднял палец, — небольшой массаж. Для начала только первой степени. Вторая и третья степени более убедительны.

Бонд закрыл глаза. Тяжелый звериный запах корейца обволакивал его. Большие жесткие пальцы методично и аккуратно начали обработку. Нажим здесь одновременно с нажимом там, внезапное сжатие, пауза, затем быстрый резкий удар. Бонд сжал зубы, рискуя сломать челюсть. От боли у него перед глазами заходили круги. Скрежет пилы становился все громче. Этот звук напомнил Бонду о давних летних вечерах дома в Англии. Дом? Вот его дом, этот кокон опасности, в котором он предпочитает жить. А здесь он будет похоронен в углу плавильной печи с температурой 2000 °C. Боже, упокой душа джентльмена из Секретной службы! Какую бы эпитафию он себе выбрал? Каким должно быть его знаменитое последнее слово? У человека нет выбора при рождении, но он может сам выбрать, какой смертью ему умирать. Да, это хорошо должно выглядеть на надгробной плите — не «Уметь жить», а «Уметь умереть».

— Мистер Бонд, — в голосе Голдфингера появилась напряженная нотка. — Неужели это так необходимо? Только скажите мне правду. Кто вы? Кто вас сюда направил? Что вам известно? Потом все будет очень просто. Вам обоим дадут по таблетке. Никакой боли. Все равно что принять снотворное. А иначе это будет так грубо, грубо и мучительно. Разве это честно с вашей стороны по отношению к девушке? Разве это соответствует кодексу чести английского джентльмена?

На Все Руки остановился. Бонд медленно повернул голову на голос и открыл глаза.

— Голдфингер, мне больше нечего сказать, потому что нечего говорить. Если мое предложение вас не устраивает, я сделаю другое. Девушка и я будем работать на вас. Как насчет этого? Мы с ней способные люди. Вы могли бы нас хорошо использовать.

— И получить нож, даже два в спину? Благодарю покорно, мистер Бонд, нет.

Бонд решил, что пора замолчать. Пора было собирать всю волю в кулак и держаться, пока не умрет. Бонд вежливо сказал:

— В таком случае вы можете поиметь самого себя.

Он выдохнул весь воздух из легких и закрыл глаза.

— Даже я не могу этого, — ответил с юмором Голдфингер. — Теперь, поскольку вы выбрали путь стоика, а не слизняка, я должен получить как можно больше от вашего решения. Придется сделать ваш путь как можно более тернистым. На Все Руки, вторая степень.

Пила приближалась. Теперь Бонд ощущал ветерок между колен от ее вращения. Руки снова коснулись его тела.

Бонд считал медленный пульс, который заполнил казалось, все тело. Он был похож на тяжелый ритм электростанции в другом конце завода, но постепенно замедлялся. Если бы он мог затихать побыстрее. Что за идиотская воля к жизни, которая отказывается подчиняться мозгу? Что заставляет мотор работать, когда бак уже пуст? Но ему нужно освободить голову от мыслей, как тело от кислорода. Он должен превратиться в вакуум, глубокий колодец небытия.

Свет по-прежнему пробивался сквозь веки. По-прежнему он ощущал нарастающее давление в висках. По-прежнему жизнь билась у него в ушах.

Сквозь стиснутые зубы пытался прорваться крик.

Умирай, черт возьми, умирай, умирай, черт возьми, умирай, умирай, умирай…

15. Последнее и главное

Крылья ангелов, райский хор, песнь небесных глашатаев — что еще следовало ему помнить о рае? Все полностью соответствовало услышанному им во младенчестве: ощущение полета, тьма, звучание миллионов арф. Ему действительно стоит попытаться запомнить хотя бы кое-что. Так, теперь посмотрим, что дальше, за вратами рая…

Глубокий отеческий голос звучал в ушах:

— Говорит капитан. (Ну-ну. Кто это? Святой Петр?) Мы идем на посадку. Пристегните, пожалуйста, ремни и погасите сигареты. Спасибо.

Должно быть, их много, отправляющихся вместе. Интересно, а Тилли тоже здесь? Бонд смущенно дернулся. Как ему представить ее другим? А может, это большое пространство со странами и городами? У него, вероятно, там будет не больше шансов встретить какую-нибудь из своих бывших девушек, чем на Земле. Но все-таки была куча публики, с которой он предпочел бы не встречаться… А может быть, поскольку здесь так много любви, это не имеет значения? Возможно, здесь человек любит всех девушек, однажды встреченных? Хм. Тяжелое дело.

И с этими неземными мыслями Бонд снова погрузился в бессознательное состояние.

Следующее, что он ощутил, было приятное чувство покачивания. Он открыл глаза, но тут же закрыл их снова, ослепленный солнцем. Голос сзади над ним произнес:

— Глянь-ка, друг. Этот скат значительно более мокрый, чем кажется.

Почти одновременно последовал сильный толчок. Уверенный голос сказал:

— И ты мне это говоришь! Какого черта они не положат резиновое покрытие?

Прекрасные способ излагать свои мысли в таком месте, зло подумал Бонд. Поскольку я новенький, они считают, что их никто не слышит.

Раздался звук открывающейся двери, и что-то ударило Бонда по локтю.

— Эй! — воскликнул он и попытался дотянуться до локтя, чтобы потереть его, но руки не подчинялись ему.

— Надо же. Эй, Сэм, позови-ка дока. Этот, кажется, очухался.

— Щас! Положи-ка его пока рядом с другими носилками.

Бонд почувствовал, как его подняли. Стало прохладнее. Он открыл глаза и увидел над собой типичную круглую бруклинскую физиономию. Глаза поймали его взгляд и улыбнулись. Металлические ножки носилок коснулись пола.

— Как дела, мистер?

— Где я?

В голосе Бонда слышались панические нотки. Он попытался встать и не смог. Все тело его покрылось потом. Боже! Неужели это еще прежняя жизнь? При мысли об этом его охватила тоска, и слезы потекли по его щекам.

— Эй, эй! Спокойно, мистер. С вами все в порядке. Это Айдлуайлд, Нью-Йорк. Вы в Америке. Уже все хорошо, слышь?

Мужчина выпрямился. Он явно принимал Бонда за беженца.

— Давай, Сэм, двигай. Этот парень в шоке.

— Ладно, ладно, — и оба голоса удалились, что-то беспокойно бормоча.

Бонд обнаружил, что может вертеть головой. Он огляделся. Он находился в белом помещении, видимо как-то связанном с медицинской частью аэропорта. Здесь стоял ряд узких кроватей, солнце светило в высокие окна, но было прохладно, работал кондиционер. Он лежал на носилках, стоящих на полу. Рядом с ним стояли еще одни. Бонд повернул голову: на вторых носилках лежала Тилли. Она была без сознания. Ее бледное лицо, обрамленное темными волосами, смотрело в потолок.

Дверь в покой отворилась. Доктор в белом халате вошел и придержал ее. Голдфингер, выглядевший оживленным и доброжелательным, быстро прошел между кроватями. За ним следовал На Все Руки. Бонд закрыл глаза. Боже! Значит, вот оно как.

Шаги остановились возле его носилок, и голос Голдфингера произнес:

— Что же, доктор, они, несомненно, выглядят неплохо. Вот одно из преимуществ, которые дают деньги. Когда друг или кто-то из персонала заболел, можно обеспечить ему наилучший медицинский уход. Нервный срыв у обоих. И в течение одной недели! Вы можете в это поверить? Но мне некого винить, кроме себя самого: заставил их слишком много работать. Теперь мой долг снова поставить их на ноги. Доктор Фош (кстати, лучший специалист в Женеве) высказался вполне определенно. «Лучшее для них лекарство — отдых, мистер Голдфингер, — сказал он. — Отдых, отдых и еще раз отдых». Он дал им транквилизаторы, и теперь они едут в Харкнесс-павильон.

Голдфингер добродушно засмеялся:

— Что посеешь, то и пожнешь, а, доктор? Поставив в Харкнесс рентгеновское оборудование на миллион долларов, я совершенно не рассчитывал получить что-нибудь взамен. Но в данном случае? Мне стоило только позвонить, и для них тут же нашли две прекрасные палаты. Теперь, — послышался шорох банкнот, — спасибо вам за беспокойство и помощь с иммиграционным отделом. К счастью, у них обоих действующие визы, и я думаю, что иммиграционный отдел удовлетворился тем, что мистер Аурик Голдфингер гарантирует — ни один из них не собирается силой свергнуть правительство Соединенных Штатов.

— Да, конечно, и спасибо, мистер Голдфингер. Все, что могу для вас… Как я понял, на улице стоит ваша личная машина «скорой помощи».

Бонд открыл глаза и посмотрел на врача. Он увидел симпатичного молодого человека в очках и с короткой стрижкой. Бонд спокойно и абсолютно искренне сказал:

— Доктор, с девушкой и со мной абсолютно все в порядке. Нас накачали наркотиками и доставили сюда против нашей воли. Никто из нас не работает и никогда не работал на Голдфингера. Я предупреждаю вас, что нас похитили. Я требую начальника иммиграционного отдела. У меня есть друзья в Вашингтоне и Нью-Йорке, они поручатся за меня. Прошу вас мне верить.

Бонд не сводил глаз с врача, пытаясь убедить его в своей правоте.

Доктор забеспокоился. Он повернулся к Голдфингеру. Голдфингер покачал головой, чуть-чуть, чтобы не обидеть Бонда, и беспомощно вздернул брови.

— Видите, что я имел в виду, доктор? Вот так уже несколько дней. Полный нервный спад в сочетании с манией преследования. Доктор Фош сказал, что так часто бывает. Ему потребуется провести несколько недель в Харкнессе. Но я доведу его лечение до конца, чего бы это ни стоило. Думаю, сейчас на него повлияло незнакомое окружение. Может быть, успокоительный укол…

Врач наклонился к своему чемоданчику.

— Надеюсь, вы правы, мистер Голдфингер. Поскольку Харкнесс займется этим случаем…

Послышался звон инструментов.

— Это ужасно грустно — видеть в таком состоянии человека, который был одним из лучших моих помощников. — Голдфингер улыбнулся Бонду ласковой отеческой улыбкой. Голос его был преисполнен заботы. — С тобой все будет в порядке, Джеймс. Расслабься и поспи. Боюсь, что перелет был для тебя слишком тяжел. Успокойся и предоставь все мне.

Бонд чувствовал тампон на руке. Помимо воли с губ его посыпался поток ругательств. Затем в руку вонзилась игла. Бонд вскрикнул и кричал, кричал, пока врач, склонившись над ним, деликатно и терпеливо стирал пот с его лба.

Теперь он находился в серой маленькой комнате без окон. Комната освещалась лампой, висящей посередине потолка. Вокруг лампы были расположены вентиляционные решетки, и в комнате стоял нейтральный запах воздуха, подаваемого через кондиционер. Бонд обнаружил, что может сесть. И сел. Он чувствовал себя немного пришибленно, но хорошо.

Он вдруг почувствовал, что ужасно голоден и хочет пить. Когда он в последний раз ел? Два, три дня назад? Бонд спустил ноги с кровати. Он был абсолютно голый. Внимательно себя осмотрев, он не обнаружил никаких повреждений, кроме следов от инъекций. На Все Руки действовал очень аккуратно. Бонд встал, преодолевая головокружение, и сделал несколько шагов по комнате. Он лежал на кровати типа судовой койки, с ящиками под ней. Единственной мебелью, помимо койки, был пустой стол и деревянный стул. Все чисто, функционально, по-спартански. Бонд встал на колени и выдвинул ящики. В них лежало все содержимое его чемодана, кроме часов и пистолета. Даже его тяжелые ботинки, которые он обул, отправляясь на «Энтерпрайз Аурик», были здесь. Он повернул один из каблуков и нажал. Широкое обоюдоострое лезвие выскочило из подошвы. Если держать ботинок за каблук, он вполне походил на кинжал. Бонд проверил второй ботинок, вернул каблуки на место и оделся. Обнаружив свои сигареты и зажигалку, закурил. В помещении было две двери, одна из которых с ручкой. Бонд открыл ее. Она вела в маленькую, хорошо оборудованную ванную комнату и туалет. Его банные и бритвенные принадлежности были аккуратно разложены по местам. Рядом лежали вещи Тилли. Бонд тихо открыл вторую дверь из ванной комнаты. За ней располагалась такая же комната, как у него. На кровати, разметав свои черные волосы, лежала Тилли Мастертон.

Бонд на цыпочках приблизился к ней и посмотрел. Она спокойно спала, улыбаясь во сне. Бонд вернулся в ванную, тихо закрыл дверь, и посмотрел на себя в зеркало. Щетина больше смахивала на трехдневную, чем на двухдневную. Он начал приводить себя в порядок.

Полчаса спустя, когда Бонд уже сидел на кровати и размышлял, дверь без ручки резко распахнулась и на пороге появился На Все Руки. Глаза его равнодушно глянули на Бонда и внимательно обежали комнату. Бонд резко сказал:

— На Все Руки, я хочу есть, и быстро. Еще бутылку: бурбона и содовую со льдом, а также пачку «Честерфилда» и либо мои собственные часы, либо другие не хуже. Давай, быстро! Топ-топ! И скажи Голдфингеру, что я хочу его видеть, но не раньше, чем поем. Давай! Двигай! Не стой как истукан! Я голоден.

На Все Руки дико глянул на Бонда, как бы обдумывая, что бы ему переломать. Он открыл рот, издав нечто среднее между рыганием и рычанием, сплюнул на поп, и вышел, резко закрыв дверь. Однако ожидаемого треска не последовало. Дверь в последний момент закрылась мягко и беззвучно, с двойным щелчком.

Эта стычка вернула Бонду хорошее настроение. По какой-то причине Голдфингер раздумал убивать его. Скоро станет ясно, зачем они понадобились ему живыми, но раз так, он предпочитает играть по своим правилам, согласно которым нужно поставить На Все Руки и других корейцев на место, которое, по мнению Бонда, было значительно ниже обезьян в иерархии млекопитающих.

К тому времени, когда один из корейцев принес великолепный завтрак, включая все заказанное, и его часы. Бонд не узнал ничего нового, кроме того, что его комната расположена недалеко от воды и от железнодорожного моста. Если исходить из того, что он в Нью-Йорке, это либо Гудзон, либо Ист-Ривер. Железная дорога была электрической и походила на подземку, но Бонд плохо знал географию Нью-Йорка, чтобы определиться точно. Часы его стояли. На вопрос, который час, он ответа не получил.

Бонд очистил весь поднос и сидел с сигаретой, потягивая виски с содовой, когда дверь открылась и вошел Голдфингер. Один. На нем был строгий костюм бизнесмена, он выглядел благодушным и довольным. Голдфингер закрыл за собой дверь и стал спиной к ней, внимательно глядя на Бонда, который, продолжал курить, вежливо смотрел на него.

— Доброе утро, мистер Бонд. Я вижу, вы стали самим собой. Надеюсь, вы предпочитаете быть здесь, чем быть покойником. Чтобы избавить вас от необходимости задавать вопросы, я скажу вам, где вы находитесь и что с вами произошло. Затем я сделаю вам предложение, на которое хочу получить прямой ответ. Поскольку вы более разумный человек, чем многие другие, я ограничусь лишь небольшим предупреждением. Не пытайтесь разыгрывать драму и нападать на меня с ножом, вилкой или бутылкой. Если вы предпримите подобную попытку, я вас застрелю вот из этого, — в руке Голдфингера оказался малокалиберный пистолет, который он сразу убрал обратно в карман. — Я очень редко прибегаю к оружию, однако, когда мне приходилось это делать, мне никогда не требовалось больше одной пули, чтобы убить человека. Я стреляю в правый глаз, мистер Бонд. И никогда не промахиваюсь.

— Не волнуйтесь. Я не настолько меток в метании бутылок, — сказал Бонд. Он сел, закинув ногу на ногу. — Продолжайте.

— Мистер Бонд, — любезно продолжал Голдфингер, — я эксперт не только по металлу, но и во многих других областях. Кстати, замечу, что чистота металла, ценность его по отношению к человеческому материалу значительно выше. Но иногда встречаются экземпляры, которым можно найти применение. На Все Руки, например. Простой материал, годный только для ограниченного использования. В последний момент у меня дрогнула рука, я не решился уничтожить такой стойкий материал, каким являетесь вы. Я знаю, что совершил ошибку. Во всяком случае, я предприму меры, дабы оградить себя от последствий моего шага. Вы кое-что сказали и это спасло вам жизнь. В другое время я бы на это не пошел, но случилось так, что сейчас я занимаюсь одним делом, в котором вы оба можете мне немного помочь. Поэтому я рискнул. Я дал вам обоим наркотик, оплатил ваши счета в гостинице, забрал ваши вещи из «Берга», где мисс Мастертон была зарегистрирована под своей настоящей фамилией. От вашего имени я послал «Юниверсал экспорт» телеграмму. Вам предложили работу в Канаде, и вы полетели туда выяснить условия. Мисс Мастертон вы взяли с собой в качестве секретаря. Детали вы сообщите позже. Довольно неудачная телеграмма, но она сгодится на тот короткий период, на который мне нужны ваши услуги. (Не сгодится, подумал Бонд, если ты не включил туда условную фразу, подтверждающую для М. подлинность телеграммы. Теперь Секретной службе известно, что он работает «под колпаком», и колесо закрутится очень быстро.) И если вы думаете, мистер Бонд, что можно проследить ваше местонахождение, что принятые мною меры недостаточны, то позвольте вам сказать, что меня больше не интересует ни ваше подлинное лицо, ни могущество вашей фирмы. Вы и мисс Мастертон просто исчезли. Как и я, и весь мой персонал. В аэропорту их направят в Харкнесс, в Пресвитерианский госпиталь. А там никогда не слышали ни о мистере Голдфингере, ни о его пациентах. В ФБР и ЦРУ на меня досье нет, поскольку у меня нет уголовного прошлого. Конечно, в иммиграционной службе есть сведения о моих приездах и отъездах, но это мало поможет. Что касается моего нынешнего местоположения и вашего, мистер Бонд, то мы находимся в складских помещениях Корпорации скоростных перевозок, в прошлом вполне респектабельного концерна, купленного мною через подставных лиц. Эти помещения переоборудованы, причем очень тщательно, под тайную штаб-квартиру для операции, о которой я упомянул вначале. Вы и мисс Мастертон будете находиться здесь. Здесь вы будете жить и работать и, возможно, хотя лично я сомневаюсь в склонности мисс Мастертон к этому, будете заниматься любовью.

— И в чем должна состоять наша работа?

— Мистер Бонд, — впервые со дня знакомства Бонд увидел на круглом, всегда бесстрастном лице Голдфингера признаки оживления, глаза его загорелись, узкие губы изогнулись в блаженной улыбке. — Мистер Бонд, всю свою жизнь я был влюблен. Влюблен в золото. Я люблю его цвет, блеск, его волшебную тяжесть. Я люблю все его свойства, я научился на ощупь определять его вес. Я люблю его теплое бульканье, когда оно плавится, превращаясь в золотой сироп. Но больше всего, мистер Бонд, я люблю власть, которую золото дает его владельцу, исполняя все желания и чаяния и при необходимости покупая тела, мозги, даже души. Да, мистер Бонд, всю свою жизнь я работал на золото, и в ответ оно работало на меня и на все то, что я совершал. Я спрашиваю вас, — Голдфингер пристально посмотрел на Бонда, — есть ли на Земле еще вещество, которое способно так отблагодарить своего владельца?

Многие становились богатыми и могущественными без единой унции золота. Но идея ваша мне понятна. Сколько вам удалось собрать и что вы с ним делаете?

— Я владею золотом на сумму порядка двадцати миллионов фунтов стерлингов, это примерно равно золотому запасу небольшого государства. Сейчас оно все в Нью-Йорке. Я держу его там, где оно мне нужно. Мое золото, как удобрение, я раскидываю его то здесь, то там на земле, и, где бы я его ни кинул, оно дает цветы и плоды. Я собираю урожай и иду дальше. В данный момент я собираюсь подтолкнуть, заставить действовать с помощью моего золота одно американское предприятие. Поэтому золотые слитки сейчас в Нью-Йорке.

— Как вы выбираете поле деятельности? Что вас привлекает?

— Я выбираю те дела, которые увеличивают мой запас золота. Я инвестирую, занимаюсь контрабандой, краду. Позвольте привести сравнение: представьте себе историю в виде поезда, идущего сквозь время. Птицы и звери, потревоженные шумом проходящего состава, разлетаются, разбегаются в испуге или укрываются, думая, что спрячутся. Я же вроде ястреба, который летит за поездом. Вы, несомненно, могли наблюдать подобное, например, в Греции — летящего ястреба, готового схватить добычу, напуганную ходом поезда, ходом истории. Вот простой пример: исторический прогресс привел к появлению на свет человека, открывшего пенициллин. Одновременно история создает мировые войны. Много народу умирает или боится умереть. Пенициллин может их спасти. Путем подкупа некоторых военных организаций на континенте я скупаю запас пенициллина. Я смешиваю его с каким-нибудь безвредным порошком или растворяю и продаю лекарство с огромной прибылью тем, кто в нем нуждается. Понятно, что я имею в виду, мистер Бонд? Вы караулите добычу, внимательно за ней следите, затем хватаете ее. Но, как я уже сказал, я сам не ищу такие дела, я позволяю поезду истории вспугивать добычу и гнать ее для меня.

— А последнее предприятие что собой представляет? Какое отношение имеем к нему мы с мисс Мастертон?

— Настоящее дело, мистер Бонд, самое последнее. И самое крупное.

Глаза Голдфингера стали пустыми, как бы устремленными внутрь. Голос сделался тихим, почти благоговейным.

— Человеку удалось покорить Эверест и достичь океанских глубин. Он запустил ракеты в космос и расщепил атом. Он изобретал, создавал, выдумывал во всех сферах человеческого бытия, и везде он победил, побил рекорды, совершил чудеса. Я сказал — во всех сферах, но есть одна, которую проигнорировали, мистер Бонд. Это та сфера человеческой деятельности, которую обычно именуют преступлением. Так называемые преступления века, совершенные отдельными людьми (я, конечно, не имею в виду идиотские войны, неумное взаимное уничтожение), — это просто мелочь: какие-то паршивые ограбления банков, мошенничество, подделки. А ведь здесь, всего в нескольких сотнях миль отсюда, имеется великолепная возможность совершить величайшее преступление в истории человечества. Подмостки готовы, огромный приз ждет. Не хватает только актеров. Но постановщик уже на месте, мистер Бонд. — Голдфингер постучал себя в грудь. — И он набрал труппу. Сегодня вечером для исполнителей главных ролей будет готов сценарий. Затем начнутся репетиции, и через неделю поднимется занавес для единственного, уникального спектакля. А потом зазвучат аплодисменты, аплодисменты величайшему преступлению всех времен. И, мистер Бонд, мир будет сотрясаться от аплодисментов еще много столетий.

Большие светлые глаза Голдфингера горели мрачным огнем, щеки его раскраснелись. Но он по-прежнему выглядел уравновешенным, раскованным и абсолютно убежденным. В нем нет ничего от психопата, подумал Бонд. У него на уме какой-то фантастический план, но он изучил условия и выяснил, что они благоприятны.

— Ну ладно, выкладывайте, что это за дело и какова наша роль?

— Это ограбление, мистер Бонд. Ограбление, требующее абсолютно точного исполнения. Будет много писанины, много административной работы. Я собирался заняться этим сам, пока вы не предложили мне свои услуги. Теперь всем этим займетесь вы, а мисс Мастертон будет вашим секретарем. Вы уже частично подготовлены к этой работе всей вашей жизнью. После удачного завершения операции вы получите миллион фунтов стерлингов золотому а мисс Мастертон — полмиллиона.

— Вот это дело, — воскликнул Бонд с энтузиазмом. — И что же мы должны сделать? Украсть кусочек радуги?

— Да, — кивнул Голдфингер, — именно это мы и сделаем. Мы украдем пятнадцать миллиардов долларов в слитках, примерно половину мировою запаса золота. Мы, мистер Бонд, ограбим Форт-Нокс.

16. Тайное совещание

— Форт-Нокс. — Бонд с серьезным видом покачал головой. — Не многовато ли для двух мужчин и одной девушки?

Голдфингер нетерпеливо передернул плечами.

— Пожалуйста, мистер Бонд, умерьте на ближайшую неделю ваше чувство юмора. Потом можете смеяться сколько хотите. Под моим началом будет около сотни мужчин и женщин. Это люди из шести самых мощных гангстерских группировок Соединенных Штатов. И они составят самый сильный и боеспособный отряд из всех созданных в мирное время.

— Хорошо. Сколько людей охраняет Форт-Нокс?

Голдфингер медленно покачал головой. Он стукнул в дверь, она распахнулась, и на пороге показался На Все Руки, готовый к бою. Увидев, что встреча проходит вполне мирно, он замер в ожидании.

— У вас возникнет еще много вопросов, мистер Бонд, и на все вы получите ответ сегодня днем. Начало в четырнадцать тридцать. Сейчас ровно полдень.

Бонд глянул на часы и перевел стрелки.

— Вы и мисс Мастертон будете присутствовать на встрече, во время которой я сделаю предложение главарям шести группировок, о которых я говорил. Без сомнения, они зададут те же вопросы, которые хотите задать вы. Там и получите объяснения. Затем вы с мисс Мастертон приступите уже к конкретной работе. Если вам что-то понадобится, скажите. Для этого я приставлю к вам На Все Руки, ну и, конечно, он будет постоянно настороже. Не делайте глупостей, иначе вас тут же убьют. И не тратьте попусту время, пытаясь убежать или связаться с внешним миром. Я вас нанял и хочу получить максимальную отдачу. Договорились?

— Всегда мечтал стать миллионером, — сухо сказал Бонд.

Голдфингер даже не посмотрел на него, он внимательно изучал свои ногти. Затем, кинув на Бонда последний тяжелый взгляд, он вышел и закрыл за собой дверь.

Бонд остался сидеть, глядя в закрытую дверь. Затем он резко провел рукой по волосам и лицу, произнес «ну-ну» и пошел через ванную в комнату, где спала девушка. Он постучал.

— Кто там?

— Я. Можно?

— Да, — прозвучал невеселый голосок. — Входите.

Она сидела на краю постели, обуваясь. На ней был тот же наряд, что и при первой их встрече. Выглядела она совершенно спокойной и собранной, нисколько не удивленной окружающим. Ее глаза, глянувшие на Бонда, были холодными и решительными.

— Вы нас в это втравили, вы и вытаскивайте.

— Вполне возможно, — вежливо ответил Бонд. — Вытащил же я вас из могилы.

— Ну да, после того как туда положили.

Бонд задумчиво смотрел на нее. Решив, что будет, пожалуй, не очень галантно ошарашивать ее новостями на голодный желудок, он сказал:

— Так мы ни к чему не придем. Мы попали в этот переплет вместе, нравится нам это или нет. Что вы хотите на завтрак или на ленч? Сейчас четверть первого. Я уже поел, теперь пойду закажу еду вам, вернусь и все расскажу. Отсюда только один выход, и тот охраняется На Все Руки, этой корейской обезьяной. Так что — завтрак или ленч?

Она слегка смягчилась.

— Спасибо. Вареные яйца и кофе, пожалуйста. И тосты с вареньем.

— Сигареты?

— Нет, спасибо, я не курю.

Бонд вернулся в свою комнату и постучал в дверь без ручки. Она слегка приоткрылась.

— Ладно, На Все Руки, я пока не собираюсь тебя убивать.

Дверь открылась шире. Лицо корейца было невозмутимым. Бонд отдал распоряжения, налил себе бурбона с содовой и присел на край кровати, размышляя, как бы ему привлечь девушку на свою сторону. Он ей не понравился с самого начала. Было ли это только из-за сестры? Почему Голдфингер отпустил это замечание насчет ее «наклонностей»? Он и сам чувствовал что-то отталкивающее, враждебное. Она была красива, физически желанна. Но была в ней холодная, жесткая основа, которую Бонд не мог понять и определить. А, ладно, главное — заставить ее помочь ему. Иначе эта жизнь в заключении станет просто невыносимой.

Бонд вернулся к ней в комнату, оставив все двери открытыми, чтобы услышать, когда принесут еду. Девушка по-прежнему неподвижно сидела на кровати. Бонд прислонился к дверному косяку, потягивая виски. Затем, глядя ей в глаза, сказал:

— Чтоб вы знали, я из Скотленд-Ярда. Мы занимаемся этим человеком, Голдфингером. Он об этом не знает и считает, что нас никто не найдет в ближайшую неделю. Видимо, он прав. Он сохранил нам жизнь, потому что хочет, чтобы мы поработали на него, помогли ему совершить задуманное им преступление. Это серьезное дело. Весьма хитроумное. Но будет много подготовительной и бумажной работы, и мы с вами должны этим заниматься. Вы умеете стенографировать и печатать?

— Да, — глаза ее оживились. — А какое преступление?

Бонд рассказал ей.

— Конечно, это смешно, и думаю, что несколько вопросов и ответов убедят гангстеров, если не убеждают Голдфингера, что это совершенно неосуществимо. Но я не уверен. Голдфингер удивительный человек. Насколько я его знаю, он никогда ничего не предпринимает, если обстоятельства не благоприятствуют его целям. И я не думаю, что он сумасшедший, во всяком случае не больше, чем другие гении — ученые и прочие. А в том, что он гений в своей, может быть, несколько специфической области, сомневаться не приходится.

— И что же вы собираетесь делать?

Бонд понизил голос:

— Что мы будем делать, вы имеете в виду. Мы пойдем на это. И без дураков. Без всяких трюков и фокусов. Мы будем отрабатывать обещанные нам деньги по высшему классу. Помимо того, что мы спасем себе жизнь, которая для него значит меньше, чем ничего, это наша единственная надежда, точнее, моя, поскольку это моя работа, получить шанс сорвать его планы.

— И как вы собираетесь это сделать?

— Не имею ни малейшего представления. Может, что-нибудь подвернется.

— И вы хотите, чтобы я вам помогала?

— А почему нет? Есть другие предложения?

Она потеребила губу.

— А почему я, собственно, должна делать то, что вы хотите?

— Право, не самое подходящее время изображать суфражистку, — пожал плечами Бонд. — Либо так, как я сказал, либо вас убьют после завтрака. Решайте сами.

Девушка дернула плечом, лицо ее искривилось в брезгливой гримасе.

— А, ладно, так и быть.

Внезапно глаза ее метнули молнию.

— Только не пытайтесь ко мне прикоснуться, или я вас убью.

Раздался щелчок открываемой двери. Бонд глянул вниз на Тилли Мастертон.

— Интересный вызов. Но не волнуйтесь, я его не приму.

Он повернулся и вышел из помещения.

Один из корейцев прошел мимо него с подносом в руках. В его комнате второй кореец устанавливал переносную печатную машинку «Ремингтон» в углу, подальше от кровати. В дверном проеме стоял На Все Руки. Он держал лист бумаги. Бонд подошел к нему и забрал бумагу.

Это было указание Голдфингера, написанное шариковой ручкой. Почерк был четкий, аккуратный, легко читаемый, без вычурности. Бумага гласила:

«Отпечатайте десять экземпляров.

Совещание под председательством мистера Голда.

Секретари: Дж. Болд, Мисс Тилли Мастертон.

Присутствуют:

«Пурпурная банда», Детройт — Хельмут М.Спрингер

«Теневой синдикат», Майами и Гавана — Джед Миднайт

«Машина», Чикаго — Билли (Улыбочка) Ринг

«Паутина», Лас-Вегас — Джек Стрэп

Сицилианский союз — мистер Соло

«Бетономешалки», Гарлем, Нью-Йорк — мисс Пусси Галоре.

Повестка дня: Обсуждение проекта операции под кодовым названием «Большой шлем».

(Прохладительные напитки)».

В конце была приписка: «Вы с мисс Мастертон должны быть готовы к 2 часам 20 минутам. Вы оба будете выйти протокол. Форма одежды — деловая». Бонд улыбнулся. Когда кореец вышел, он сел за машинку и начал печатать, показывая девушке, что намерен выполнять свою задачу. Боже, ну и сброд! Даже мафия присутствует! Интересно, как Голдфингеру удались их ка это подбить? И кто, черт возьми, такая Пусси Галоре?

К двум часам бумаги были готовы. Бонд отнес их Тилли вместе с блокнотом для стенографирования и карандашами. Прочитав ей записку Голдфингера, он добавил:

— Постарайтесь запомнить имена, по-видимому, их будет легко персонифицировать. Но в конце концов мы можем и спросить для протокола, верно? Пойду переоденусь.

Он улыбнулся:

— Осталось двадцать минут.

Девушка кивнула.

* * *

Идя по коридору следом за На Все Руки, Бонд слышал шум реки. Видимо, коридор шел вдоль русла. Где-то у ног взревел двигатель грузовика, удаляясь предположительно в сторону Вест-Сайда. Должно быть, они находились в верхней части длинного двухэтажного строения. Серые стены коридора пахли свежей краской, боковых дверей не было, освещение шло из люков в полу. Дойдя до конца коридора, На Все Руки постучал, открылась дверь, и они оказались в большом, залитом солнцем помещении. Зал находился в торце здания, и большое окно выходило на реку и на район Джерси. Здесь все было готово к проведению конференции. Голдфингер сидел спиной к окну за большим круглым столом, покрытым зеленой скатертью, на котором стоял графин с водой и были разложены карандаши и бумага. Вокруг стола размещавшись девять удобных кресел, перед шестью из которых лежали пакеты, запечатанные красным сургучом. Справа вдоль стены стоял длинный сервировочный стол, заставленный серебряными и хрустальными фужерами. В ведерках охлаждалось шампанское, выстроились в ряд другие бутылки. Среди закусок Бонд разглядел две большие вазы с черной икрой и несколько блюд с гусиным паштетом. На стене напротив, над стоном с бумагами и большим листом картона висела доска.

Голдфингер смотрел, как они идут к нему по толстому винно-красному ковру. Он указал на стул слева от себя Тилли Мастертон, справа — Бонду. Они сели.

— Бумаги?

Голдфингер взял готовые листы, прочитал лежащий сверху и вернул девушке. Он сделал круговой жест рукой, и она, повинуясь, встала и положила по экземпляру перед каждым креслом. Голдфингер нажал на скрытый в столе звонок. Двери в конце комнаты открылись, и появился один из корейцев.

— Все готово?

Кореец кивнул.

— Ты понял, что сюда не должен войти ни один человек, кроме указанных в списке? Хорошо. Некоторые из них, а возможно и все, придут с сопровождающими. Все сопровождающие останутся за дверью. Проследи, чтобы у них было все, что они захотят. Карты и кости на месте? На Все Руки, — Голдфингер глянул на корейца, стоящего рядом со стулом, на котором сидел Бонд. — Иди и займи свое место. Сигнал помнишь?

На Все Руки поднял два пальца.

— Верно. Два звонка. Можешь идти. Проследи, чтобы все выполняли свои обязанности как должно.

— Сколько у вас народу? — поинтересовался Бонд.

— Двадцать человек: десять корейцев и десять немцев. Все очень квалифицированные. В этом здании делается многое. — Голдфингер положил руки на стол. — Так, теперь о ваших обязанностях. Мисс Мастертон, вы будете записывать все важные моменты, все, что может потребовать моего внимания. Не обращайте внимания на споры и пререкания. Ясно?

Бонд обрадовался, что Тилли Мастертон перестала глупить и выглядела очень по-деловому. Она кивнула.

— Конечно.

— Мистер Бонд, меня будет интересовать ваше впечатление о выступлениях. Я многое знаю об этих людях. На своих территориях они лидеры. Они пришли сюда, потому что я их купил. Им ничего обо мне неизвестно, поэтому необходимо их убедить, что я знаю что говорю и что под моим руководством операция пройдет успешно. Остальное довершит их алчность. Но, возможно, кто-нибудь захочет выйти из игры, и это скорее всего проявится. На этот случай мною предусмотрены специальные меры. Но они не очень надежны. Во время переговоров вы будете помечать в вашем списке плюсами и минусами фамилии тех, кто, по вашему мнению, поддерживает или не поддерживает мою идею. Мне будут видны ваши пометки, и ваше мнение будет учтено. И помните, мистер Бонд, что, если кто-нибудь из них предаст или выйдет из игры, мы все можем быстро оказаться на всю оставшуюся жизнь за решеткой.

— Кто эта Пусси Галоре из Гарлема?

— Это единственная женщина в Америке — предводитель банды. Это женская банда, а мне для операции потребуются женщины. Она очень толковая. В свое время была акробаткой, работала на трапеции вместе со своей труппой, которая называлась «Пусси Галоре и ее акробакошки», — Голдфингер даже не улыбнулся. — Поскольку дела шли плохо, она сделала из них взломщиц, точнее форточниц. Труппа очень быстро выросла в гангстерскую банду. Это лесбийская организация, называющаяся теперь «Бетономешалки». Их уважают даже крупные американские группировки. Выдающаяся женщина.

Из-под стола раздался тихий звонок. Голдфингер выпрямился. Дверь резко распахнулась, и в помещение вошли пятеро мужчин. Голдфингер поднялся и поприветствовал их кивком головы.

— Меня зовут Голд. Рассаживайтесь, пожалуйста.

Мужчины тихо подошли к столу и сели. Пять пар глаз холодно и внимательно смотрели на Голдфингера. Голдфингер сел и спокойно начал:

— Джентльмены, в этих упаковках перед вами лежат золотые слитки стоимостью пятнадцать тысяч долларов каждый. Также перед вами лежит повестка дня, где все указано. Может быть, пока не подошла мисс Галоре, я представлю вас своим секретарям — мистеру Бонду и мисс Мастертон? Никаких записей вестись не будет, кроме замечаний, которые вы сделаете по деталям операции. Здесь нет микрофонов. Теперь, мистер Бонд, справа от вас сидит Джейд Миднайт из «Теневого синдиката», действующего в Майами и Гаване.

Мистер Миднайт был крупным жизнерадостным человеком с улыбчивым лицом, но медленными осторожными глазами. Одет в светло-голубой летний костюм и белую шелковую рубашку, вышитую зелеными нитками. Большие золотые часы у него на руке весили не меньше полфунта.

Он улыбнулся Бонду и произнес:

— Привет.

— Затем идет мистер Билли Ринг, главарь знаменитой чикагской «Машины».

Бонд подумал, что за всю жизнь не видел никого, кто бы меньше соответствовал имени Билли. Лицо этого человека было кошмарным, и его владелец, зная об этом, наблюдал за реакцией Бонда. Это было бледное грушевидное младенческое лицо с розовой кожей и небольшой мягкой Щетиной цвета соломы. Глаза, которые по идее должны были быть светло-голубыми, на самом деле были темно-карими. Белки глаз подчеркивали черноту зрачка и придавали гипнотическое свойство тяжелому умному взгляду, который не смягчал даже нервный тик правого века, дергающегося в такт пульсу. Когда-то в начале карьеры Ринга кто-то разрезал ему нижнюю губу (возможно, он слишком много болтал), и теперь на его лице играла вечная фальшивая улыбка, похожая на ту, которую вырезают в тыкве на праздник Хэллоуин. Ему было около сорока. Бонд расценил его как безжалостного убийцу.

Бонд доброжелательно улыбнулся тяжелому взгляду мистера Ринга и перенес внимание на человека, которого Голдфингер представил как Хельмута Спрингера из детройтской «Пурпурной банды».

У мистера Спрингера был остекленевший взгляд, какой бывает либо у очень богатых людей, либо у покойников. Глаза мельком скользнули по Бонду, и взгляд снова устремился внутрь. Все остальное в мистере Спрингере полностью соответствовало облику «элегантного мужчины», одетого с иголочки. Он производил впечатление человека, который обнаружил, что попал не туда: обладатель билета первого класса, оказавшийся в купе третьего класса, или человек из дворца, по ошибке посаженный в яму.

Мистер Миднайт, прикрыв рот рукой, тихо шепнул Бонду:

— Не обманывайтесь насчет Герцога. Он, конечно, одет, как князь, и дочка его учится в фешенебельном заведении, но на деньги, полученные вымогательством.

Бонд благодарно кивнул.

— Мистер Соло из Сицилианского союза.

У мистера Соло была темная толстая физиономия, отмеченная печатью множества пороков и грехов. Он блеснул на Бонда сильными стеклами очков и снова занялся своими ногтями, которые обрабатывал перочинным ножом. Это был крупный, коренастый мужчина, наполовину боксер, наполовину метрдотель, и угадать, что у него на уме и чем он занимается, было совершенно невозможно. Однако у американской мафии был только один главарь, и поскольку мистер Соло занимал это место, то он получил его либо силой, либо хитростью, подумал Бонд. И удерживал его с помощью силы и устрашения.

Мистер Джек Стрэп из «Паутины» обладал неким шармом завсегдатая казино. Ему было около пятидесяти. Одежда на нем была крикливой и дорогой. Стрэп докуривал сигару. Он курил ее так, будто жевал, время от времени тихонько стряхивая пепел на ковер. За этим скрывалось сильное напряжение. Казалось, он знает, что его глаза могут испугать, и, не желая пугать Бонда, он придал им некий шарм, слегка сощурив уголки.

Дверь снова открылась, и в комнату вошла женщина в костюме мужского покроя и высоких сапогах. Она медленно подошла к столу и остановилась возле пустого кресла. Голдфингер встал. Она внимательно посмотрела на него, обежала глазами остальных и, произнеся усталое «привет», обращенное ко всем сразу, села.

— Привет, Пусси, — сказал Стрэп, и все остальные, кроме Спрингера, который едва кивнул, разразились приветствиями.

— Добрый день, мисс Галоре. Мы только что покончили с формальностями. Повестка дня лежит перед вами вместе с золотым слитком в пятнадцать тысяч долларов. Я прошу вас принять его как компенсацию за нарушение ваших планов, вызванное этим совещанием.

Мисс Галоре открыла свой пакет и взвесила на руке блестящий желтый кирпичик.

— Весь целиком? — недоверчиво спросила она Голдфингера.

— Весь целиком.

Мисс Галоре встретилась с ним взглядом.

— Извините за вопрос.

Бонду она понравилась. Он чувствовал тот сексуальный вызов, который представляют из себя для мужчин красивые лесбиянки. Его развлекло ее поведение, недвусмысленно говорящее Голдфингеру и остальным: «Все мужчины — ублюдки и сволочи. Не пытайтесь пробовать на мне всякие ваши мужские штучки. Мне это до лампочки. Я в другой команде». Бонд прикинул, что ей немного за тридцать. Лицо ее было чуть скуластым, с красивой линией подбородка. Глаза того редкого фиолетового цвета, который называют фиалковым, открыто смотрели на мир из-под черных бровей. Волосы, такие же черные, как у Тилли Мастертон, подстрижены ежиком. Бонд подумал, что она великолепна, и, похоже, то же думала и Тилли Мастертон, которая смотрела на мисс Галоре влюбленными глазами. С Тилли Мастертон все было ясно.

— Теперь я должен представиться, — сказал Голдфингер, — мое имя не Голд. Путем различных махинаций, в основном незаконных, я за двадцать лет собрал значительный капитал. Сейчас он составляет порядка шестидесяти миллионов долларов (вокруг стола пробежал уважительный шумок). В основном моя деятельность связана с Европой, но, возможно, вам будет интересно узнать, что я основал «Голден поппи дистрибьюторс», сеть магазином, работающих в Гонконге. (Мистер Стрэп тихонько присвистнул.) «Хэппи лэндинг трэвел эйдженси», туристическое агентство, услугами которого вы наверняка пользовались в экстренных случаях, также было создано мной и мне же принадлежало, пока я его не распустил. (Мистер Хельмут Спрингер вставил в свой рыбий глаз монокль, чтобы получше рассмотреть Голдфингера.) Я упомянул эти небольшие концерны только для того, чтобы показать вам, что, хотя вы меня и не знаете, я часто в прошлом действовал вам на пользу. («Кто бы мог подумать! — пробормотал Джед Миднайт с чем-то похожим на благоговение в голосе.) Таким образом, джентльмены и… э… мадам, я узнал о вас и смог вас пригласить сегодня сюда, вас, являющихся, как я выяснил на собственном опыте, сливками преступного мира Америки.

На Бонда речь Голдфингера произвела впечатление. Голдфингер сумел в три минуты привлечь всех на свою сторону. Теперь все присутствующие смотрели на него с глубочайшим вниманием. Даже глаза мисс Галоре восхищенно горели. Бонд не имел представления, что из себя представляли названные Голдфингером предприятия, но, судя по восторженным лицам их бывших клиентов, они работали как часы. Теперь все внимали словам Голдфингера так, будто он был самим Эйнштейном.

На лице Голдфингера не проявилось никаких эмоций. Отмахнувшись, он продолжал:

— Я упомянул две моих фирмы, работа которых оказалась удачной. Они были небольшими. Было много других, значительно крупнее. Ни одна из них не провалилась, и, насколько мне известно, мое имя не значится ни в одном досье, ни в одной полиции мира. Я говорю это, чтобы вы поняли, что я хорошо владею своей, то есть нашей, профессией.

А теперь, джентльмены и мадам, я хочу предложить вам сотрудничество в одном деле, которое обеспечит каждому из вас через неделю круглую сумму в биллион долларов. — Голдфингер поднял руку. — В Европе и в Америке разное арифметическое определение биллиона. Я его употребил в значении «тысяча миллионов, то есть европейский миллиард». Я достаточно ясно выразился?

17. Преступление преступлений

На реке проревел гудок парохода. Другой проревел в ответ. Послышался шум моторов.

Джед Миднайт, сидящий справа от Бонда, прочистив горло, произнес:

— Мистер Голд, или как вас там, не волнуйтесь насчет точности определений. Биллион долларов — это куча денег в любом исчислении. Продолжайте.

Мистер Соло поднял свои сонные глаза и посмотрел через стол на Голдфингера.

— Это очень большая деньги, да. Но какая будет большая ваша часть, мистер?

— Пять биллионов.

Джек Стрэп из Лас-Вегаса издал резкий смешок:

— Слушайте, ребята, что значит несколько биллионов среди друзей? Если мистер… э… Некто может привести меня к биллиону долларов, я с радостью дам ему лишний кусок, даже огромный кусок за его работу. Давайте не будем препираться по этому поводу, а?

Мистер Хельмут Спрингер постучал своим моноклем по лежащему перед ним слитку. Все посмотрели на него.

— Мистер… э… Голд, — произнес он голосом семейного юриста, — вы тут называете большие цифры. Насколько я понимаю, речь идет о сумме порядка одиннадцати миллиардов долларов.

— Точная сумма около пятнадцати миллиардов, — уточнил Голдфингер. — Вообще-то я говорю о сумме, которую, я думаю, мы сможем вынести.

Билли Ринг издал восторженный вопль.

— Спокойно, спокойно, мистер Голд, — Спрингер вставил монокль в глаз, чтобы лучше видеть реакцию Голдфингера. — Но в таком количестве золото или деньги есть только в трех местах в Соединенных Штатах. Это Федеральный монетный двор в Вашингтоне, Федеральный резервный банк в Нью-Йорке и Форт-Нокс в Кентукки. Вы подразумеваете, что мы должны… э… взять один из них? Если так, то какой именно?

— Форт-Нокс.

Среди хора стенаний прозвучал решительный голос Миднайта:

— Мистер, я только в Голливуде встречал парней с такой же штукой, что у вас. Там это называют видение. А видение, мистер, это талант принимать круги перед глазами за гигантские проекты. Вам надо бы поговорить с вашим психушником или пройти курс лечения, — Миднайт с сожалением покачал головой. — Как жаль. Так приятно было подержать этот миллиард.

Пусси Галоре произнесла низким, усталым голосом:

— Извините, мистер, но ни одна из моих кошечек не сможет взять такой банк. — И она собралась встать.

— Теперь, джентльмены и… э… мадам, слушайте меня внимательно. Ваша реакция не является для меня неожиданной. Позвольте разъяснить: Форт-Нокс не отличается от прочих банков, просто он значительно больше, и соответственно его охрана лучше и сложней. Единственное новшество в моем проекте, что это большой банк. И ничего больше. Форт-Нокс не более неприступен, чем другие крепости. Несомненно, все мы считали, что броневик Бринка неприступен, до тех пор пока полдюжины решительных парней не взяли там миллион в 1950 году. Невозможно совершить побег из «Синг-Синга», и тем не менее люди оттуда бегут. Нет, нет, джентльмены, Форт-Нокс — это такой же миф, как и остальные мифы. Могу я изложить свой план?

Билли Ринг, разговаривая, шипел сквозь зубы, как японец:

— Слушай, дядя, может, ты не знаешь, но в Форт-Ноксе дислоцируется третья бронетанковая дивизия. Если это миф, тогда почему бы русским не завоевать Соединенные Штаты их хоккейной командой, когда она приедет в следующий раз?

Голдфингер тонко улыбнулся.

— Если позволите, я внесу небольшое уточнение и изложу, какие именно воинские подразделения дислоцируются в Форт-Ноксе. Третья бронетанковая дивизия представлена только одним подразделением, но там также находится шестой бронетанковый полк, пятнадцатая бронетанковая группа, сто шестидесятая саперная группа и примерно полдивизии, собранной из всех армейских частей Соединенных Штатов. Также там находится весьма внушительное количество людей из всех прочих вспомогательных войск, подчиненных Центру бронетанковых войск. Вдобавок к этому там находятся силы полиции в количестве двадцати офицеров и ста рядовых. Короче, общая численность личного состава Форт-Нокса — шестьдесят тысяч человек, из которых двадцать тысяч — боевые подразделения того или другого рода войск.

— И кто скажет им «бу»? — поинтересовался Джек Стрэп, не выпуская сигары изо рта. Не дожидаясь ответа, он с отвращением вынул обглоданный окурок и раздавил его в пепельнице.

Рядом с ним. Пусси Галоре поцыкала зубом.

— Слушай, Джеки, купи себе что-нибудь получше. Эта штука воняет, как горящая помойка.

— Заткнись, Пусси, — весьма негалантно изрек Стрэп. Однако мисс Галоре была настроена оставить последнее слово за собой, поэтому она ласково произнесла:

— Знаешь что, Джеки? С таким мужчиной, как ты, я бы пошла. Честно говоря, я как-то написала песню о тебе. Хочешь узнать название? Она называется «Если бы мне пришлось начать сначала, я бы начала с тобой».

Миднайт разразился грудным смехом. Ринг заржал, Голдфингер легонько постучал по столу, призывая к спокойствию:

— Теперь, пожалуйста, послушайте, что я надумал, джентльмены.

Он встал, подошел к доске и повесил на нее карту, подробную карту Форт-Нокса и ближайших окрестностей. Все развернулись к ней. Голдфингер указал на место хранения золота.

— Остальной план хранилища я покажу чуть позже. Теперь, джентльмены, позвольте указать на ключевые позиции. Вот железная дорога, идущая из Луисвилла. Нас интересует не Бранденбургский вокзал, а место, примыкающее к хранилищу. Отсюда в хранилище доставляют золото с Монетного двора. Еще золото доставляют, варьируя способ доставки без всякого графика в целях безопасности, в бронированных машинах по шоссе Дикси и самолетами на Годман эйрфилд. Как вы видите, хранилище изолировано от этих дорог и стоит без какого-либо естественного прикрытия в центре поляны площадью приблизительно пятьдесят акров. К нему ведет одна-единственная дорога через бронированные ворота на Буллион-бульваре. Проехав ворота, машины едут по вот этой окружной дороге, огибающей хранилище, к заднему входу, где их и разгружают. Эта дорога, джентльмены, выложена стальными листами. В случае необходимости листы поднимаются и превращаются во второй стальной этаж. Этого не видно, но, насколько мне известно, есть еще подземный тоннель, идущий между Буллион-бульваром и Вайн Гроув-роуд. Он служит дополнительной дорогой к хранилищу сквозь стальные двери, выходящие из стены тоннеля в нижний этаж хранилища.

Голдфингер замолк, отошел от карты и оглядел присутствующих.

— Итак, джентльмены, вот хранилище, вот основные подступы к нему, за исключением основного входа, который ведет только в приемную и служебные кабинеты. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все выжидающе смотрели на Голдфингера. Снова он овладел их вниманием. Оказалось, этот человек знает о Форт-Ноксе значительно больше, чем простой смертный.

Голдфингер вернулся к доске и развернул следующую карту с подробным планом хранилища.

— Итак, джентльмены, вы видите двухэтажное прочное здание из стали и бетона. Крыша укреплена на случай бомбежки. Центральное хранилище сделано из гранита со стальными укреплениями. Если точнее, это шестнадцать тысяч кубических футов гранита, четыре тысячи кубических ярдов бетона, семьсот пятьдесят тонн легированной стали и шестьдесят тонн обычной. Так. Внутри здания двухэтажный железобетонный сейф. Двери стальные, весят более двадцати тонн. Крыша такая же, как верхняя. На обоих уровнях он окружен по периметру коридором, ведущим к самому сейфу и в офисы, прилегающие к внешней стене здания. Ни один человек не знает комбинацию, открывающую дверь. Старшие сотрудники могут каждый в отдельности набирать комбинации, известные только им. Естественно, здание оснащено самым современным и совершенным защитным оборудованием. Внутри сильная охрана и снаружи очень мощное подкрепление, которое может быть получено в любое время из дислоцированных частей. Вы следите за ходом моих мыслей? Далее, в сейфе лежат золотые слитки, как я уже говорил, порядка пятнадцати миллиардов долларов. Каждый слиток вдвое толще лежащего перед вами. Они без упаковки. — Голдфингер оглядел сидящих за столом. — И это все, джентльмены и мадам, что я могу вам сказать и что, по моему мнению, нам необходимо знать о хранилище Форт-Нокса. Если нет вопросов по этому пункту, я приступаю к краткому изложению того, как можно проникнуть в это хранилище и забрать содержимое.

В комнате повисла тишина. Глаза участников сборища были внимательными и настороженными. Джек Стрэп нервным движением извлек из кармана сигару и сунул ее в рот.

— Если ты зажжешь эту штуку, клянусь, я огрею тебя своим слитком, — произнесла Пусси Галоре, взяв в руку указанный предмет.

— Спокойно, детка, — буркнул Стрэп, не разжимая рта.

Джед Миднайт решительно изрек:

— Мистер, если вы можете взять эту лавочку, вы служите наивысшую награду. Выкладывайте дальше. Либо это большая лажа, либо это преступление века.

— Хорошо, джентльмены, — равнодушно ответил Голдфингер. — Вы узнаете план.

Он замолчал и внимательно заглянул в глаза каждому из сидящих за столом:

— Но я надеюсь, вы понимаете, что теперь должна соблюдаться строжайшая секретность. Все, что будет сказано, можно принять за горячечный бред. То, о чем я сейчас скажу, сделает всех присутствующих здесь участниками самого грандиозного заговора в истории Соединенных Штатов. Могу я считать, что все мы связаны клятвой об абсолютном молчании?

Почти инстинктивно Бонд посмотрел на Хельмута Спрингера из Детройта. Пока другие громко подтверждали свое согласие, мистер Спрингер прикрыл глаза. Его претенциозное «Вы имеете мое честное слово» звучало диссонансом. Для Бонда все это выглядело на редкость фальшиво. Около фамилии Спрингера он поставил маленький минус.

— Что ж, хорошо.

Голдфингер вернулся к своему месту у стола. Он сел, взял в руки карандаш и заговорил задумчиво:

— Первое и в некотором роде самое трудное — это вопрос транспортировки. Миллиард в золотых слитках весит около тысячи тонн, и для его перевозки потребуется сотня десятитонных грузовиков или порядка двадцати шестиколесных транспортеров. Я бы порекомендовал последнее. У меня есть список компаний, где можно взять транспортеры напрокат, и я бы посоветовал, раз уж мы будем с вами партнерами, немедленно связаться с этими компаниями на ваших территориях. Не сомневаюсь, что вы захотите использовать своих шоферов, — Голдфингер позволил себе тень улыбки. — И конечно, практически неиссякаемым источником водителей является «Тимстер юнион». Возможно, вы захотите также набрать из «Нигро ред болл экспресс» бывших военных водителей, служивших в американской армии во время войны. В любом случае все эти детали требуют четкого планирования и координации действий. Будут, конечно, трудности с проверками на дорогах, но я думаю, вы договоритесь между собой о наиболее подходящих путях передвижения. Транспортная авиация также нам понадобится, поэтому будут приняты необходимые меры, чтобы одна полоса на посадочном поле Годмэн оставалась постоянно свободной. Как каждый будет вывозить свою часть, это его дело. Что до меня, — Голдфингер окинул аудиторию холодным взглядом, — то я сначала воспользуюсь железной дорогой. Учитывая, что мои транспортные проблемы еще сложнее ваших, я не стану утомлять вас подробностями.

Голдфингер не стал дожидаться комментариев и продолжал тем же ровным тоном:

— В сравнении с транспортными вопросами, все остальные проблемы относительно просты. Для начала я предлагаю временно вывести из игры все население — и военное, и гражданское — Форт-Нокса. Необходимые меры уже приняты, и теперь все зависит только от моего сигнала. Вкратце: город обеспечивается водой из двух резервуаров и двух очистных сооружений, и наблюдает за всем этим главный инженер, который с удовольствием примет суперинтенданта и его заместителя из муниципальной службы водообеспечения Токио, которые хотели бы ознакомиться с работой больших резервуаров, с тем чтобы построить такое же сооружение в новом районе пригорода Токио. Главный инженер будет весьма польщен проявленным со стороны японских джентльменов интересом и покажет им все, что они пожелают. Эти два джентльмена, которые, конечно, являются моими служащими, принесут с собой небольшое количество препарата, синтезированного немецкими химиками во время войны. Он легко растворяется в воде, не имеет ни запаха, ни вкуса и погружает человека, выпившего хотя бы глоток, в состояние глубокого сна дня на три, после чего человек просыпается свежим и отдохнувшим. Так как на дворе июнь, а в июне в Кентукки ни одна живая душа не может прожить и суток, не выпив полстакана воды, можно считать, что к сроку на ногах окажется несколько убежденных алкоголиков, но в остальном я гарантирую, что к моменту нашего появления в городе основная часть населения будет спать глубоким сном.

— Это что за сказочка? — глаза мисс Галоре блестели от возбуждения.

— «Пусси в сапогах», — сказал Джек Стрэп уверенным голосом. — Продолжайте, мистер. Пока звучит хорошо. Как мы попадем в город?

— Мы приедем спецпоездом, который выйдет из Нью-Йорка в ночь перед днем «X». Нас будет примерно сто человек, и мы прибудем как представители Красного Креста. Мисс Галоре, я надеюсь, сможет обеспечить необходимо количество комплектов формы медицинских сестер. Именно для исполнения этой небольшой, но очень важной роли она и приглашена на эту встречу.

— Принято, будет сделано! — с энтузиазмом воскликнула мисс Галоре. — Мои девочки будут выглядеть потрясающе! Как считаешь, Джеки?

Она ткнула Стрэпа локтем в бок.

— По-моему, они будут значительно лучше смотреться под цементным покрывалом, — нетерпеливо буркнул Стрэп. — Что ты верещишь? Продолжайте, мистер.

— В Луисвилле, что в тридцати пяти милях от Форт-Нокса, я со своими помощниками попрошу дизельный локомотив, так как у нас будет очень хрупкая аппаратура. Скажем, что нам необходимо сделать пробы воздуха на подступах к Форт-Ноксу, поскольку к этому времени новость о неизвестной эпидемии уже несомненно достигнет других мест, и возникнет, надо полагать, некоторая паника в прилегающих районах, да и по всей стране. Сюда полетят спасательные самолеты, и задача операторов Годмэн эйрфилд объявить аэропорт закрытым и заворачивать все самолеты в Луисвилл. Но, возвращаясь немного назад, добавлю, что вскоре после отъезда из Луисвилла я с моими ребятами избавлюсь от машиниста и его помощника самым гуманным способом, возможным в данной ситуации. (Свежо предание, подумал Бонд.) Я сам поведу состав, мне известно устройство подобных локомотивов, и проведу поезд через Форт-Нокс к хранилищу.

Голдфингер замолк и обвел присутствующих серьезным взглядом. Удовлетворенный тем, что он увидел, он так же ровно продолжил:

— К этому времени, джентльмены и мадам, ваши транспортные караваны должны быть на месте. Ответственный за транспорт разместит их в окрестностях в соответствии с выработанным планом. Люди, которые должны работать в аэропорту, поедут на грузовиках в Годмэн и захватят его, а мы зайдем в хранилище, перешагивая через спящие тела… э… украшающие ландшафт. Ясно?

Темные глаза мистера Соло сверкнули.

— Конечно, пока все ясно, — мягко произнес он. — Теперь, может быть, вы, — он надул щеки и дунул в сторону Голдфингера, — сделаете вот так и двадцатитонная дверь рухнет. Да?

— Да, — спокойно ответил Голдфингер, — почти что так.

Он поднялся и подошел к столу у доски, взял лежащий там большой лист картона, аккуратно перенес его за большой стол и положил перед собой. Лист казался очень тяжелым. Голдфингер сел и продолжил:

— Пока десять моих сотрудников будут готовиться к вскрытию сейфа, остальные команды войдут в хранилище и отнесут в безопасное место как можно больше спящих людей.

Бонду показалось, что в следующих словах Голдфингера заключалась скрытая угроза.

— Я уверен, все вы, джентльмены и мадам, согласны, что лишние жертвы нам ни к чему. Пока, как вы заметили, не было несчастных случаев, разве только двух железнодорожников слегка стукнули по голове. — Не дожидаясь реакции, он продолжил: — Далее, — он положил руку на картон, — когда вам, джентльмены, и вашим подручным потребуется оружие, кроме обычного стрелкового, где вы сможете его взять? В казармах, джентльмены. Вы получаете автоматы и прочее тяжелое вооружение от интендантов ближайших военных баз. Вам это удается с помощью либо давления, либо шантажа, либо подкупа. Я сделаю то же самое. Есть единственное оружие, достаточно мощное, чтобы взломать сейф Форт-Нокса, и я получил его после долгих поисков на одной военной базе, в Германии. Оно обошлось мне в миллион долларов. Это, джентльмены, ядерная боеголовка для управляемой ракеты.

— Гос-споди Христе! — руки Джеда Миднайта вцепились в край стола возле Бонда.

Лица сидящих вокруг стола побледнели. Бонд почувствовал, как натянулась кожа у него на лице. Чтобы снять напряжение, он достал из кармана пачку «Честерфилда» и закурил. Медленно погасив зажигалку, он убрал ее в карман. Боже всемогущий! Во что он вляпался! Бонд припомнил все, что ему было известно о Голдфингере. Первая встреча с голым загорелым человеком на крыше флоридского «Кабана клуба». Его первое столкновение с ним. Разговор с М. Встреча в банке, где вопрос стоял о поимке контрабандиста золотом, очень крупного контрабандиста, работающего на русских, но все-таки вполне обычного преступника, которого Бонд обыграл в гольф, затем хладнокровно и ловко преследовал, человека, практически ничем не отличающегося от простых смертных. Но это…

Теперь это был не кролик в своей норе и даже не лиса, а королевская кобра — самое опасное существо на Земле! Бонд перекрестился. На сей раз это была схватка святого Георгия с драконом. И святому Георгию нужно было шевелиться и придумать что-нибудь, пока дракон не снес яйцо, которое он сейчас так бережно вынашивает. Бонд кисло улыбнулся. Что предпринять? Что, черт побери, он мог сделать?

Голдфингер поднял руку.

— Поверьте мне, джентльмены и мадам, эта штука совершенно безопасна. Ничего с ней не случится, даже если я ударю по ней молотком. Ничто не может взорвать ее, если она не заряжена, а этого не произойдет до срока.

Бледное лицо Билли Ринга блестело от пота, голос его слегка дрожал:

— Мистер, а что с этими… ну… то, что называют осадки?

— Их будет совсем немного, мистер Ринг, и на очень узком пространстве. Это последняя модификация — так называемая «чистая» атомная бомба. Защитные скафандры будут розданы всем участникам операции, которые войдут в здание. Они будут первыми в цепочке, по которой золото переправят в грузовики.

— А осколки, мистер? Летящие куски бетона, стали и тому подобное? — голос Миднайта шел откуда-то из живота.

— Мы спрячемся за щитом первой стальной перегородки хранилища, мистер Миднайт. Все будут в наушниках. Возможны незначительные повреждения грузовиков, но на этот риск придется пойти.

— А спящие? — глаза мистера Соло были ясными. — Может, они спать чуть долго?

Мистера Соло явно мало волновали спящие парни.

— Мы перенесем как можно больше спящих в безопасное место. Придется также, я боюсь, причинить небольшой ущерб городу. По моим подсчетам, количество жертв не должно превысить количества погибающих в дорожно-транспортных происшествиях на дорогах Форт-Нокса. За три дня. Наша операция лишь поддержит статистику ДТП на постоянном уровне.

— Очень мило с нашей стороны, — нервы Миднайта почти пришли в норму.

— Еще вопросы? — бесстрастно поинтересовался Голдфингер.

Он изложил исходные данные, произвел оценку результатов задуманного предприятия. Теперь пора было переходить к голосованию.

— Детальная проработка будет сделана. В этом мои сотрудники, — он указал на Бонда и мисс Мастертон, — помогут мне. Эта комната будет нашей штаб-квартирой, куда доступ каждому из вас будет открыт в любое время суток. Кодовое название операции «Большой шлем», им необходимо пользоваться, говоря о проекте. Я бы посоветовал каждому из вас вкратце посвятить в дело одного из ваших лейтенантов, но только одного и самого верного. Остальных тренировать как для обычного ограбления банка. Конечно, в день «X» придется посвятить в подробности большее количество людей. Я знаю, что если вы, джентльмены и мадам, согласитесь участвовать в проекте, то будете рассматривать его как боевую операцию. Конечно, все попытки нарушения секретности должны пресекаться в корне. Теперь, джентльмены и мадам, я попрошу вас дать ответ от имени ваших организаций. Кто из вас хочет принять участие в гонке? Приз огромный, риск минимальный. Мистер Миднайт? — Голдфингер повернул голову вправо. Бонд увидел рентгеновский луч, пронизавший его соседа. — Да? — и после паузы: — Или нет?

18. Секретное приложение

— Мистер Голд, — звонко произнес Джед Миднайт. — Вы, несомненно, самое большое явление в сфере преступности с тех пор, как Каин изобрел убийство и шлепнул Авеля.

Он помолчал и продолжил:

— Я сочту за честь выступить вашим компаньоном в этом предприятии.

— Благодарю вас, мистер Миднайт. Вы, мистер Ринг?

По поводу Ринга у Бонда были некоторые сомнения. Он поставил плюсы перед всеми фамилиями, кроме Ринга и Хельмута Спрингера. Рингу он поставил знак вопроса, а Спрингеру минус. Он пришел к этому выводу, наблюдая за выражением глаз, ртов, рук, но вечная фальшивая ухмылка на лице Улыбочки не позволяла прочесть мысли последнего. Его правый глаз мигал в постоянном ритме метронома, а руки он прятал под столом. Теперь Билли Ринг их оттуда вытащил и сложил перед собой, как кошачьи лапы. Некоторое время он разглядывал пальцы, затем обратил свою кошмарную физиономию к Голдфингеру. Тик в правом глазу прекратился. Два ряда зубов стали двигаться, как у куклы-чревовещателя.

— Мистер, — у него были трудности с «м», «б» и «г», и, произнося их, он приподнимал верхнюю губу, как лошадь, берущая с руки кусочек сахара. — Уже давно мы с моими друзьями занимаемся вполне легальными делами. Я имею в виду, что прежние дни с телами, остывающими по всей земле, остались в сороковых годах. Мы с компаньонами занимаемся девочками, «травкой», бегами. Видите ли, мистер, — Улыбочка приподнял руки и снова опустил, — мы считаем, что старое ушло. Большой Джим Колоссимо, Джонни Торрио, Дайон О'Баннион, Аль Каноне — где они все, а? Да, в те времена народ палил друг в друга с такой скоростью, что зачастую требовалась программа, чтобы следить за действиями актеров.

Значит, народ от этого устал — те, кто уже не устал до смерти, если вы понимаете, что я имею в виду, и в пятидесятых годах, когда я встал во главе, все единодушно решили покончить с пальбой. И что же теперь, мистер? Теперь приходите вы и просите меня и моих друзей помочь вам в самой большой перестрелке в истории! Так что же я отвечу на ваше предложение, мистер… э… Некто? Что я скажу, мистер? Все имеет свою цену, да? И за миллиард игра стоит свеч. Отложим бумажки и достанем игрушки. Мы — за.

— Улыбочка, ты чертовски долго говорил это свое «да», — прокомментировал Миднайт.

— Благодарю за интереснейшее выступление, — сердечно произнес Голдфингер. — Я счастлив приветствовать вас и ваших компаньонов. Мистер Соло?

Перед тем как ответить, мистер Соло полез в карман пиджака, извлек оттуда электробритву и включил ее. Комната наполнилась жужжанием, как будто разворошили осиное гнездо. Мистер Соло откинул голову и стал медленно водить бритвой по щекам и шее, высматривая решение на потолке. Внезапно он выключил бритву, выпрямился и дернул головой вперед, как атакующая змея. Черные дула-глаза угрожающе смотрели на Голдфингера, медленно перемещаясь по его лицу. Половина физиономии мистера Соло теперь выглядела голой. Вторая половина была темной от неистребимой итальянской щетины, росшей с большой скоростью. Бонд предположил, что ему приходится бриться каждые три-четыре часа. Теперь Соло решил заговорить. Он сказал мягким голосом, вызывающим дрожь:

— Я наблюдал за вами, мистер. Для человека, говорящего о таких вещах, вы очень спокойны. Последний такой спокойный человек, которого я знал, успокоился полностью от удара лопасти винта вертолета. О'кэй, о'кэй, — Соло сел на место, подняв руки, как бы сдаваясь. — Значит, я согласен, да. Но, мистер, — он сделал паузу, чтобы придать вес своим словам, — либо мы получаем миллиард, либо вы покойник. Согласны?

Губы Голдфингера иронично дрогнули:

— Благодарю вас, мистер Соло. Ваши условия вполне приемлемы. Я сильно надеюсь остаться живым. Мистер Хельмут Спрингер?

Глаза Спрингера выглядели еще более мертвыми, чем обычно. Он важно произнес:

— Я все еще детально обдумываю ваше предложение. Продолжайте опрос, пока я приму решение.

— Все тот же старина Хел, — нетерпеливо прокомментировал Миднайт. — Ждет того, что он называет озарением. Им руководят сообщения из рая на ангельской волне. Мне кажется, он не слышал человеческого голоса уже лет двадцать.

— Мистер Стрэп?

Джек Стрэп искоса глянул на Голдфингера.

— Мне думается, мистер, что вы знаете условия и удачно ими пользуетесь. Думаю, если мы поставим необходимые мышцы и пистолеты, нам воздается сторицей. Я — за!

Стрэп выключил свой шарм, и глаза его, ставшие опять пугающими, устремились, как и глаза Голдфингера, к мисс Пусси Галоре.

Мисс Галоре прикрыла свои фиалковые глаза, чтобы не встречаться взглядом ни с тем, ни с другим. Она сказала с видимым безразличием, обращаясь ко всем сразу:

— Дела не так уж хороши в моем уголке леса.

Она постучала длинными ногтями, покрытыми серебряным лаком, по лежащему перед ней слитку.

— Не сказала бы, что меня очень прельщают банки. Скажем, я недостаточно, самую малость, подготовлена. Но я согласна. Мне и моим девочкам тоже нужно кушать.

Голдфингер позволил себе доброжелательную улыбку:

— Это великолепно, мисс Галоре. А теперь, — он повернулся, — мистер Спрингер, мы хотим узнать ваше мнение.

Спрингер медленно поднялся, зевая, как оперный завсегдатай. Затем слегка откашлялся, достал платок из тонкого батиста и промокнул губы. Его стеклянные глаза неторопливо оглядели всех и наконец остановились на Голдфингере. Медленно качнув головой из стороны в сторону, как если бы он разминал затекшие мышцы, строгим голосом, словно менеджер банка, отказывающий в займе, Спрингер изрек:

— Я боюсь, мистер Голд, что ваше предложение не встретит одобрения у моих коллег в Детройте.

Он слегка кивнул всем присутствующим.

— Мне остается только поблагодарить за столь интересное предложение. Всего доброго, джентльмены и мадам.

При ледяном молчании Спрингер аккуратно убрал свой носовой платок в левый карман безукоризненно сшитого пиджака, повернулся к двери и вышел.

Дверь закрылась с резким щелчком. Бонд заметил, как рука Голдфингера незаметно скользнула под стол. Он догадался, что На Все Руки получил сигнал. Сигнал к чему?

— Рад, что он ушел, — неприязненно сказал Миднайт. — Язва, а не человек. Ну-с, а теперь, — он резко поднялся и повернулся к Бонду, — как насчет выпить?

Все остальные встали и тоже направились к буфету. Бонд оказался между Пусси Галоре и Тилли Мастертон. Он предложил им шампанское. Мисс Галоре одарила его холодным взглядом.

— Исчезни, Симпатяга. Нам, девочкам, нужно пошептаться. Правда, милочка?

Мисс Мастертон вспыхнула, затем, резко побледнев, пролепетала:

— О да, пожалуйста, мисс Галоре.

Бонд ехидно улыбнулся ей и отошел. Джед Миднайт заметил эту сцену. Он приблизился к Бонду и сочувствующе сказал:

— Мистер, если это ваша куколка, то присматривайте за ней получше. Пусси всегда получает девочек, которых захочет. Она поглощает их гроздьями, как виноград, понимаете? — Миднайт мотнул головой. — Боже, как они меня утомляют, эти лесбиянки. Увидите, скоро она заставит эту девицу делать все, что захочет.

— Я прослежу, — ответил Бонд. — Но я мало что могу поделать. Она очень независима.

— Вот как? — в голосе Миднайта прозвучала заинтересованность. — Что ж, может, тогда я попытаюсь поломать это дело.

Он поправил галстук.

— Я могу приударить за этой Мастертон. У нее просто великолепные природные данные. До встречи.

Он ухмыльнулся Бонду и направился к женщинам.

Поглощая шампанское и бутерброды с икрой, Бонд размышлял о том, как великолепно Голдфингер провел совещание, когда распахнулась дверь и один из корейцев, быстро подойдя к Голдфингеру, что-то зашептал ему. Лицо Голдфингера сразу стало серьезным, и он постучал вилкой по бокалу с «виши».

— Джентльмены и мадам. — Он обвел всех печальным взглядом. — Я получил плохие новости. С нашим другом, мистером Хельмутом Спрингером, случилось несчастье. Он упал со ступенек. Смерть наступила мгновенно.

— Хо, хо! — смех Ринга не был похож на смех. Скорее дырка на лице. — И что сказал по этому поводу Слэппи Хэпгуд, его горилла?

— Увы, мистер Хэпгуд также упал с лестницы и умер от полученных травм, — грустно сказал Голдфингер.

Мистер Соло посмотрел на Голдфингера с возросшим уважением и тихо произнес:

— Вам лучше починить эту лестницу, мистер, пока мы с моим другом Джулио не пошли по ней.

— Починкой займутся тотчас же, — серьезно ответил Голдфингер.

Лицо его стало озабоченным.

— Боюсь, что этот несчастный случай будет плохо воспринят в Детройте.

— Не думайте об этом, мистер, — дружелюбно произнес Джед Миднайт. — Они там обожают похороны. К тому же это сильно упрощает им жизнь. Старина Хел вряд ли еще долго продержался бы. В последний год они подкладывали под него угольки. Верно, Джеки? — обратился он к стоящему рядом Стрэпу.

— Точно, Джед, — послушно ответил Стрэп. — Ты все верно сказал. Мистера Хельмута Спрингера пора было убрать.

«Убрать» на языке мафии — это значит убить. Когда Бонд наконец добрался до постели, это словечко не выходило у него из головы. На Все Руки получил сигнал, двойной звонок, и Спрингера и его телохранителя убрали. Бонд не мог этому помешать, даже если бы и захотел, а мистер Хельмут Спрингер ничего для него не значил и к тому давно заслужил, чтобы его убрали. Но 59 тысяч 998 человек тоже могут убрать, и он, только он один может этому помешать.

Когда высокое собрание разошлось и главари удалились по своим делам, Голдфингер отпустил Тилли, а Бонда задержал. Он велел ему записывать и в течение двух часов разрабатывал все до мельчайших деталей. Когда он дошел до отравления резервуаров (Бонду пришлось составить точное расписание, чтобы все люди в Форт-Ноксе к положенному времени «отключились»). Бонд поинтересовался подробностями о препарате и времени его действия.

— Вас это не должно волновать.

— Почему? Ведь от этого зависит все.

— Мистер Бонд, — глаза Голдфингера были далекими, отрешенными. — Я скажу вам правду, поскольку вы не сможете никому рассказать. Начиная с этого момента На Все Руки будет постоянно рядом с вами, и полученные им распоряжения очень определенны и конкретны. Поэтому я могу вам сообщить, что все население Форт-Нокса будет мертво или покалечено к полуночи дня «X». Вещество, которое растворят в резервуарах, — это высококонцентрированная форма GB.

— Вы сумасшедший! Неужели вы действительно собираетесь убить шестьдесят тысяч человек?

— Почему нет? Американские водители делают это каждые два года.

Бонд смотрел на Голдфингера с ужасом и изумлением. Это не может быть правдой! Он не может этого сделать!

— Что такое GB? — напряженно спросил Бонд.

— GB — одно из наиболее сильных отравляющих веществ нервно-паралитической группы. Оно было разработано вермахтом в 1943 году, но ни разу не применялось из-за боязни ответственности. На самом деле это гораздо более действенное оружие массового уничтожения, чем водородная бомба. Его недостаток в трудности его применения по отношению к населению. Русские захватили весь германский запас в Дюхернфурте, на границе с Польшей. Мои друзья смогли достать мне необходимое количество. Идеальный способ его применения в густонаселенном месте — через воду.

— Голдфингер, вы поганая… сволочь.

— Не будьте ребенком. У нас много работы.

Позже, когда они подошли к проблеме вывоза золота из города, Бонд предпринял еще одну, последнюю попытку:

— Голдфингер, вы не сможете вывезти все это. Никто из них не сможет вывезти свою сотню тонн золота оттуда, не говоря уже о пятистах тоннах. Вы окажетесь на шоссе с несколькими золотыми слитками, зараженными гамма-излучением, и со всей американской армией на хвосте. И ради этого вы собираетесь убить шестьдесят тысяч человек? Это же фарс. Даже если вы и сможете утащить оттуда пару тонн золота, где вы его спрячете?

— Мистер Бонд, — терпение Голдфингера было безграничным. — Случилось так, что советский крейсер класса «Свердловск» в это время зайдет в Норфолк, Вирджиния, с дружеским визитом. В день «X» он уходит из Норфолка. Сначала поездом, потом на машинах мое золото к полуночи дня «X» будет доставлено на борт крейсера, и мы пойдем в Кронштадт» Все очень тщательно проработано, предусмотрены малейшие детали. Я вынашивал эту операцию пять лет. Теперь время пришло. Я свернул свою деятельность в Англии и Европе. Эти бренные останки моей предыдущей жизни пусть остаются тем, кто скоро начнет разнюхивать обо мне. Я эмигрирую, мистер Бонд, и заберу с собой золотое сердце Америки. Конечно, это единственное представление будет не без огрехов, для репетиций недостаточно времени. Мне нужны эти тупые гангстеры с их оружием и людьми, но я не могу посвящать их в план до последнего момента. Они будут делать ошибки. Вероятно, им будет крайне сложно вывезти их долю. Некоторых поймают, кого-то убьют. Меня это не волнует. Эти люди — жалкие дилетанты, которые нужны, образно говоря, для массовки. Они случайные актеры, мистер Бонд, найденные на улице. Что будет с ними потом, после окончания спектакля, меня абсолютно не интересует. Теперь к делу. Мне потребуется семь экземпляров всех бумаг к ночи. На чем мы остановились?

Значит, вот оно что, судорожно соображал Бонд, это не только операция Голдфингера и стоящего за ним СМЕРШа. Это Россия против Америки, а на острие — Голдфингер! Было ли это военной операцией — кража чего-то, принадлежащего другой стране? Но кто узнает, что золото в России? Никто, если все пройдет так, как рассчитывает Голдфингер. Ни один из гангстеров ни о чем не подозревает. Для них Голдфингер — такой же, как они, тоже гангстер, только чуть значительней обычного. А слуги Голдфингера, водители золотого каравана? Сам Бонд и Тилли Мастер-тон? Некоторых убьют, включая и его с девушкой. Некоторые, корейцы в частности, уплывут на крейсере. Не останется никаких следов, никаких свидетелей. Голдфингер опустошит Форт-Нокс, как кровавый Морган опустошил Панаму. Нет никакой разницы, разве что оружие и техническое исполнение современные.

И во всем мире существовал только один человек, способный предотвратить это. Но как?

* * *

Следующий день был заполнен бумажной работой. Каждые полчаса от Голдфингера поступали запросы на расписание для того, копии для этого, расчеты, временные таблицы. Принесли еще одну пишущую машинку, карты, литературу — все, что Бонд просил. Но ни на секунду На Все Руки не ослабил внимания и, открывая дверь, не спускал с Бонда глаз. Бонд и девушка явно не входили в команду, они были опасными рабами и только.

Тилли Мастертон трудилась не меньше. Она работала, как автомат — быстро, эффективно, аккуратно, но была совершенно некоммуникабельна. С холодной вежливостью она отвечала на попытки Бонда сблизиться, поделиться с ней своими мыслями. К вечеру он не узнал о ней ничего, кроме того, что она была неплохой фигуристкой, занималась спортом в свободное от работы время. А работала она в «Юнилеверс». Затем начала выступать в шоу на льду. Ее хобби — стрельба из винтовки и пистолета, она член двух стрелковых клубов. У нее мало друзей, она никогда не была влюблена или помолвлена. Жила одна в двухкомнатной квартире в Ярл-Корте. Ей двадцать четыре года. Да, она понимает, что они попали в скверный переплет. Но что-нибудь должно перемениться. Это дело с Форт-Ноксом — глупость. Оно, несомненно, провалится. Она считала Пусси Галоре «совершенно дивной» и явно рассчитывала на нее, чтобы выпутаться из этого дела. Женщины с их чутьем нужны в делах, требующих особо тонкого подхода. Они инстинктивно знают, что делать. Бонду не нужно о ней беспокоиться, с ней все будет в порядке.

Бонд пришел к выводу, что Тилли Мастертон относится к тем девушкам, у которых гормоны перепутались. Ему был знаком этот тип, и он считал, что такие женщины с их мужскими повадками были прямым следствием предоставления им права голоса и «равноправия полов». В результате пятидесятилетней эмансипации женственность исчезла или переходила к мужчинам. Результатом были сексуальные недоразумения, озабоченные и растерянные женщины, желающие играть доминирующую роль, и мужчины, желающие, чтобы их нянчили. Он их жалел, но совершенно не было времени ими заниматься. Бонд усмехнулся, вспомнив свои мысли о девушке, когда он ехал по долине Луары. Действительно, Меж Двух Грудей!

В конце дня от Голдфингера пришла последняя записка:

«Пятеро руководителей и я вылетаем завтра из аэропорта Ла-Гуардиа в одиннадцать утра чартерным рейсом с моими пилотами для воздушной рекогносцировки операции «Большой шлем». Вы поедете со мной. Мастертон останется на месте».

Бонд присел на край постели и уставился в стенку. Затем он встал и пошел к пишущей машинке. В течение часа, не разгибаясь, он печатал в один интервал, с обеих сторон листа полный и детальный отчет о планируемой операции. Он свернул листок в полоску, скатал полоску в цилиндр размером с мизинец и тщательно залепил его жвачкой. Затем напечатал на клочке бумаги:

«Срочно и важно. Гарантируется вознаграждение в пять тысяч долларов и не будет задано никаких вопросов нашедшему этот цилиндр и доставившему его в нераспечатанном виде Феликсу Лайтеру, детективное агентство Пинкертона 154, Нассау-стрит, Нью-Йорк. Выплата наличными непосредственно при вручении».

Бонд обернул цилиндр в бумажку, по наружной стороне написал красными чернилами «Награда 5000 долларов» и приклеил маленький пакетик скотчем к внутренней стороне бедра.

19. Путешествие в Холокауст

— Мистер, нас запрашивает авиаконтроль. Спрашивают, кто мы такие. Говорят, что это закрытое пространство.

Голдфингер поднялся с кресла и прошел в кабину пилотов. Бонд увидел, как он взял микрофон. Голос Голдфингера звучал явно, перекрывая шум двигателя:

— Доброе утро, говорит мистер Голд из «Парамаунт пикчерс корпорейшн». Мы проводим разрешенную съемку территории для фильма о знаменитом рейде конфедератов в 1861 году, когда был захвачен генерал Шерман. Да, совершенно верно. В главных ролях Кэри Грант и Элизабет Тейлор. Что? Разрешение? Конечно, у нас есть разрешение. Одну минуточку, дайте взглянуть (Голдфингер, конечно, никуда не глядел), да, вот оно. Подписано шефом спецслужбы Пентагона. Конечно, командующий бронированным корпусом получит копию. О'кэй и спасибо. Надеюсь, фильм вам понравится. Пока.

Голдфингер убрал с лица легкомысленное выражение, отдал микрофон и вернулся в салон. Расставив ноги, он глянул на сидящих пассажиров.

— Ну, джентльмены и мадам, не считаете ли вы, что мы видели достаточно? Я думаю, что все ясно и соответствует имеющейся у каждого из вас карте города. Я не хочу опускаться ниже шести тысяч футов. Сделаем еще круг и уходим. На Все Руки, принеси прохладительные напитки.

Посыпался град вопросов, на которые Голдфингер отвечал по очереди. На Все Руки поднялся с кресла рядом с Бондом и пошел в хвост салона. Бонд пошел следом под настороженным взглядом корейца, зашел в туалет и закрыл за собой дверь. Там он сел и задумался. Никаких шансов осуществить задуманное на пути в Ла-Гуардиа у него не было. Он сидел рядом с На Все Руки на заднем сиденье «бьюика». Шофер запер двери и плотно закрыл окна. Голдфингер сидел впереди. На Все Руки чуть отодвинулся, его ручищи лежали на коленях. Всю дорогу он не спускал с Бонда глаз, пока они не подъехали к трапу самолета. Поднимаясь по трапу, он также был лишен возможности двинуться, зажатый между Голдфингером и На Все Руки. Ему не оставалось ничего другого, как зайти в самолет и сесть рядом с корейцем. А десятью минутами позже подъехали остальные. Никакого контакта с ними не было, кроме короткого обмена приветствиями. Они теперь вели себя иначе: никаких лишних слов, никаких шуточек. Это были мужчины, идущие на войну. Даже Пусси Галоре в черном дакроновом макинтоше, перетянутом черным кожаным ремнем, походила на молодого эсэсовца. Раз или два во время полета она оборачивалась к Бонду и задумчиво смотрела на него. Но она не ответила на его улыбку, возможно, не могла понять роль Бонда в этой истории, определить, кто он, собственно, такой.

По дороге обратно в Ла-Гуардиа будет то же самое. Значит, либо сейчас, либо никогда. Но где? В туалетной бумаге? Но ее могли взять либо слишком рано, либо не трогать еще неделю. Будут ли чистить пепельницы? Может быть, и нет. Но кое-что будут чистить наверняка.

Дверную ручку подергали. На Все Руки терял терпение. Может, Бонд собирался поджечь самолет.

— Иду, макака, — крикнул Бонд. Он встал, поднял сиденье, оторвал маленький пакетик от бедра и приклеил его к внутренней стороне сиденья. Его наверняка снимут, когда будут ставить самолет в ангар. Надпись «Награда 5000 долларов» была ясно видна. Ни один уборщик не сможет пройти мимо. Если, конечно, не увидят раньше. Но Бонд не думал, что кто-нибудь поднимет сиденье. Маленькое помещение было слишком тесным, чтобы стоять. Он тихонько опустил сиденье, налил немного воды в раковину, умылся, пригладил волосы и вышел.

На Все Руки был в ярости. Он оттолкнул Бонда в сторону, внимательно осмотрел кабинку и вышел, хлопнув дверью.

Бонд прошел на свое место. Теперь сигнал SOS был в бутылке, а бутылка пущена на волю волн. Кто ее обнаружит? И когда?

Все, включая капитана и второго пилота, побывали в туалете до конца рейса. И каждый раз, как кто-то выходил оттуда. Бонд уже ощущал холодное дуло пистолета на шее, резкие слова, треск разворачиваемой бумаги.

Но вот наконец они снова сели в «бьюик», проехали по Трайборо через Манхэттен, спустились вдоль реки, въехали через надежно охраняемые ворота на склад и приступили к работе.

Теперь началась гонка — гонка между спокойным, неторопливым, действенным механизмом, запущенным Голдфингером, и тоненьким запальным фитильком, зажженным Бондом. Что происходило там, за забором? Постоянно в, последующие трое суток Бонд мысленно представлял себе ход событий: Лайтер докладывает своему шефу, совещание, короткий перелет в Вашингтон, ФБР, Гувер, армия, президент. Лайтер настаивает на том, чтобы приняли условия Бонда, чтобы не предпринимали никаких подозрительных шагов, не начинали расследование, ничто не двигалось с места до дня «X», когда должен воплотиться в жизнь контрплан замыслам Голдфингера, чтобы захватить всех, не дать никому уйти. Примут ли они его план или не посмеют дать Голдфингеру хоть маленький шанс? Переговорили ли они с М.? Настоял ли М. на том, чтобы Бонда каким-либо образом вытащили? Нет, М. зрит в корень, он согласится, что в данном случае жизнь Бонда не имеет значения. Ничто не должно помешать грандиозной операции. Конечно, придется захватить двоих «японцев» и выколотить у них кодированный сигнал, который будет ожидать Голдфингер, чтобы начать операцию.

Так ли все было, или это несбыточная мечта? Лайтер может находиться где-то в другом месте, он может выполнять какое-нибудь задание. «Кто это 007? Что это значит? Какой-то псих. Эй, Смит, проверь это дело, ладно? Съезди на склад и посмотри, что там. Извините, мистер, никаких пяти «штук» для вас. Вот машина, она отвезет вас обратно в Ла-Гуардиа. Боюсь, вас надули».

Или, что еще хуже, не произойдет вообще ничего. Может, самолет стоит где-нибудь и им еще не занимаются? Днем и ночью в голове Бонда вихрем носились мысли, пока он механически выполнял задания и смертоносная машина набирала ход. Пришел день «X», вызвавший последний всплеск активности. Затем вечером пришла записка от Голдфингера:

«Первая стадия операции прошла успешно. Приступаем, как и планировалось, в полночь. Возьмите копии всех карт, расписаний, графиков операций. Г.».

Тесной группой, вместе с Бондом и Тилли Мастертон — он в белой одежде хирурга, она в форме медсестры — люди Голдфингера быстро прошли по пустому перрону к спецпоезду. Все, включая Голдфингера, были одеты в соответствующую одежду с нарукавными повязками полевой медицинской службы. Вся платформа была заполнена людьми из банд. Тишина и напряжение вполне соответствовали ситуации, когда спасательная команда отправляется в район катастрофы, а носилки и защитные комбинезоны добавляли драматизма картине.

Суперинтендант спокойно разговаривал со старшими врачами в лице Миднайта, Стрэпа, Соло и Ринга. Рядом стояли мисс Галоре и полдюжины бледных медсестер с опущенными, как перед разрытой могилой, глазами. Без макияжа, с экзотическими прическами, убранными под темно-синие косынки Красного Креста, они были хорошо подготовлены к своей роли. Они с блеском выполняли роль послушных, трудолюбивых, милосердных девушек, посвятивших себя облегчению человеческих страданий.

Когда суперинтендант увидал приближающегося Голдфингера с его бригадой, он поспешил навстречу.

— Доктор Голд? Боюсь, что новости не очень хороши. Думаю, вечерние газеты дадут публикации. Все поезда задержаны в Луисвилле, Форт-Нокс не отвечает на запросы. Но вас мы пропустим. Боже мой, доктор! Что там происходит? Люди, приезжающие из Луисвилла, говорят, что русские что-то там распылили в воздухе. Конечно, — он вопросительно глянул на Голдфингера, — я в это не верю. Но что там может быть? Пищевое отравление?

Лицо Голдфингера приняло торжественное выражение, и он сказал мягким тоном:

— Вот это мы и собираемся выяснить, мой друг. За тем нас туда и направляют. Я, конечно, могу высказать предположение, но подчеркиваю — лишь предположение, что это разновидность сонной болезни, трипаносомоз.

— Вот как? — название болезни явно произвело на суперинтенданта впечатление. — Поверьте мне, доктор, мы гордимся вами и вашими ребятами из Чрезвычайной спасательной службы, — он протянул руку, и Голдфингер пожал ее. — Желаю удачи, док. Теперь, если вы прикажете вашим людям пройти в вагоны, я отправлю вам состав как можно быстрее.

— Благодарю, суперинтендант. Мои коллеги и я не забудем оказанной вами помощи.

С коротким поклоном Голдфингер удалился. Его бригада двинулась следом.

— По вагонам!

Бонд оказался в пульмановском вагоне с Тилли Мастертон и кучей корейцев и немцев. Голдфингер был в голове вагона, мило беседуя со своими сатрапами. Мимо прошла мисс Пусси Галоре. Она проигнорировала Тилли Мастертон, но окинула Бонда своим обычным изучающим взглядом. Послышался шум закрывающихся дверей. Пусси Галоре остановилась, облокотилась на спинку сиденья впереди Бонда и посмотрела на него сверху вниз.

— Привет, Симпатяга. Давно не виделись. Похоже, дядюшка не очень-то отпускает тебя от своих штанов?

— Привет, Красотка, — ответил Бонд. — Эта одежда тебе к лицу. Я себя чувствую ослабевшим. Как насчет поухаживать за страждущим?

Фиалковые глаза внимательно изучали его.

— Знаете что, мистер Бонд? У меня такое ощущение, что в вас есть какая-то фальшь. У меня хорошо с интуицией, ясно? Что вы и эта вот кукла, — она мотнула головой назад, — делаете во всей этой каше?

— Работаем.

Поезд тронулся. Пусси Галоре выпрямилась.

— Может быть. Но если хоть что-то пойдет не так этом деле, могу поспорить на свою долю, что только Симпатяга будет знать, где собака зарыта. Понял меня?

Не дожидаясь ответа, она прошла дальше и присоединилась к совещанию старейшин.

Это была длинная, трудная ночь. Чтобы не возбудить подозрения проводников, приходилось соблюдать правила игры.

Непрерывные совещания должны были выглядеть как серьезные медицинские коллоквиумы, значит — не курить, не сквернословить, не харкать. Соперничество между бандами жестко контролировалось. Холодное превосходство мафии, в частности в отношении Джека Стрэпа и его веселых парней с Запада, могло вылиться в перестрелку, если бы главари не были постоянно начеку и не подавляли любые конфликты еще в зародыше. Все эти мелкие психологические факторы были учтены Голдфингером, и к ним были заранее готовы. Женщин из «Бетономешалок» аккуратно изолировали, спиртного не было, и главари постоянно занимали своих людей совещаниями, упражнениями на карте и длинными дискуссиями на тему об эвакуации добычи. Спорадически шпионили друг за другом и Голдфингера часто звали на роль третейского судьи, чтобы он определил, кому по какой дороге уходить к мексиканской границе, к пустыне или границе с Канадой. Для Бонда было открытием, что сотню самых отпетых головорезов Америки, да еще до предела взвинченных, можно заставить держаться так спокойно. Это было чудо, и чудо это совершил Голдфингер.

По мере того как поезд продвигался вперед по Пенсильвании, пассажиры впадали в беспокойный, тяжелый сон. Не спал лишь Голдфингер и На Все Руки. Они постоянно были настороже, и Бонду вскоре пришлось расстаться с мыслью о том, чтобы использовать один из спрятанных им ножей против На Все Руки и попробовать убежать, когда поезд замедлит ход.

Бонд обдумывал слова суперинтенданта, крутя их и так и эдак. Суперинтендант явно принял за чистую монету то, что в Форт-Ноксе ЧП. Были ли полученные им из Луисвилла новости правдой или частью гигантского плана, необходимого, чтобы загнать всех участников заговора в один мешок? Если это план, то насколько тщательно он разработан? Сможет ли кто-нибудь уйти? Не будет ли совершено какой-либо досадной оплошности, которая вовремя даст понять Голдфингеру, что что-то не так? Или если это правда, если яд подействовал, что остается делать Бонду?

Бонд принял решение. В неразберихе часа «X» он подберется поближе к Голдфингеру и перережет ему глотку одним из своих ножей. Чего он этим достигнет, кроме того что удовлетворит свое чувство мести? Подчинятся ли все они кому-нибудь другому? Кто может быть достаточно силен и хладнокровен, чтобы руководить? Соло? Может быть. Операция тогда, возможно, будет успешной, бандиты уйдут с золотое, все, кроме людей Голдфингера, которые без него не будут знать, что делать. А что еще может Бонд сейчас предпринять, если шестьдесят тысяч человек уже мертвы? Мог ли он каким-либо образом предотвратить это? Был ли у него раньше шанс убить Голдфингера? Стоило ли попытаться устроить цирк на вокзале? Бонд уставился на свое отражение в окне, слушая звон колокольчиков и паровозный гудок, требующий для них свободного пути, и изматывая себя сомнениями, вопросами, угрызениями совести.

20. Самый богатый человек в истории

Красный рассвет медленно расцветал над бесконечной равниной черной травы, которая под лучами солнца постепенно превращалась в знаменитую голубую равнину Кентукки. В шесть часов поезд начал замедлять ход. Вскоре они проехали пригороды Луисвилла и остановились у практически безлюдного перрона.

Их встречала небольшая группа людей. Голдфингер, с черными кругами под глазами от бессонной ночи, подозвал одного из немцев, взял свой маленький чемоданчик и ступил на платформу. Прошло короткое серьезное совещание, говорил в основном суперинтендант Луисвилла, Голдфингер лишь изредка задавал вопросы и серьезно кивал, выслушивая ответы, после чего вернулся к поезду. Мистера Соло отправили выслушать его доклад. Тот встал в дверях вагона, и Бонд услышал скорбный голос Голдфингера:

— Боюсь, доктор, что оправдались наши худшие предположения. Я теперь пойду к локомотиву вот с этим (он поднял чемоданчик), и мы медленно двинемся в зараженный район. Скажите, пожалуйста, всем, чтобы они были готовы надеть маски. У меня маски для машиниста и кочегара. Все остальные железнодорожники сойдут с поезда здесь.

— Хорошо, профессор, — кивнул головой Соло и закрыло дверь. Голдфингер двинулся вперед по платформе со своим немцем-телохранителем и преисполненной уважения, пожимающей всем руки группкой.

После короткой паузы длинный состав тихо, почти благоговейно гуднул и двинулся прочь от станции, оставив на платформе группу официальных лиц, теперь пополнившуюся четырьмя сгорающими от стыда проводниками, поднявшими руки как бы в благословении.

Еще тридцать пять минут — полчаса езды! Медсестры принесли кофе и орешки, а тем, у кого сдавали нервы (Голдфингер предвидел все!), — декседрин. Медсестры были бледны и молчаливы. Никто не шутил, не острил, поезд был наполнен напряжением.

Через десять минут скорость резко упала и раздался скрежет тормозов. Кофе пролился. Поезд почти стал, затем дернулся и снова набрал скорость. Другой человек занял место покойного машиниста.

Спустя несколько минут по составу пронесся Стрэп.

— Осталось десять минут. Подъем, ребята! Командам А, В и С экипироваться. Все идет как надо. Спокойнее. Помните свои обязанности!

И он побежал дальше. Бонд услышал, как он повторяет указания в соседних купе.

Бонд повернулся к На Все Руки.

— Слушай, ты, обезьяна. Я иду в туалет, и, видимо, мисс Мастертон пойдет тоже.

Он повернулся к девушке.

— Как, Тилли?

— Да, — равнодушно сказала она. — Пожалуй, да. — Иди первая.

Кореец, сидящий рядом с девушкой, вопросительно посмотрел на На Все Руки. Тот покачал головой.

— Если вы не пустите ее одну, я затею драку. Голдфингеру это не понравится, — повернувшись к девушке, Бонд добавил: — Иди, Тилли, я послежу за этими макаками.

На Все Руки издал серию тявканий и мычаний, которые второй кореец понял. Он встал и сказал:

— О'кэй. Но дверь не запирать.

Кореец прошел с девушкой, стал у двери и ждал, пока она не вышла.

На Все Руки проделал тот же маневр с Бондом. Войдя внутрь, Бонд снял свой правый ботинок, вынул оттуда нож и засунул его за пояс брюк. Один ботинок теперь был без каблука, но в этой суматохе никто ничего не заметит. Бонд умылся. Лицо, смотрящее на него из зеркала, было бледным, а серые глаза казались темными от внутреннего напряжения. Он вышел и уселся на свое место.

Они подъезжали к каким-то строениям, вблизи оказавшимися ангарами. Аэродром Годмэн! Локомотив мягко просигналил. Промелькнули новые виллы, часть нового жилого района. Они казались незаселенными. Теперь слева вилась черная лента Бранденбургской дороги. Бонд напрягся. Квадрат Форт-Нокса мягко вырисовывался в легкой дымке. Воздух был кристально чист — ни дымка, ни звука. Поезд притормозил. На дороге произошла тяжелая автомобильная катастрофа. Две машины столкнулись лоб в лоб. Тело мужчины наполовину вывалилось из разбитой дверцы. Вторая машина лежала вверх колесами, как дохлый жук. Сердце Бонда заколотилось. Сигнальный маяк болтался туда-сюда. Из окна свешивалось что-то белое. Мужская рубашка? Тело человека, одетого в белую рубашку, голова свесилась ниже оконной рамы. Ряд современных бунгало. Посередине лужайки лежал лицом вниз человек в рубашке и брюках. Травяной покров был везде абсолютно ровный, только около мужчины трава была смята и сбита руками. Бельевая веревка, оборванная женщиной при падении. Женщина лежала среди белья рядом с натянутой струной, увешанной полотенцами и постельным бельем. Поезд на черепашьей скорости въезжал в город, и всюду, на каждой улице, в каждом переулке там и тут лежали человеческие фигуры — поодиночке и группами, в инвалидных креслах, посередине пешеходных переходов, в машинах, которые успели остановить, в витринах магазинов, куда они рухнули. Смерть! Везде мертвецы. Никакого движения, никакого звука.

По вагонам пошел шум. Появился Билли Ринг, как всегда улыбающийся. Он остановился возле Бонда.

— Здорово! — восторженно воскликнул он. — Старина Голди действительно выключил их всех! Жаль, конечно, что некоторым приспичило прокатиться, когда они отключились. Но, как говорят, не разбив яиц, не приготовишь яичницы. Верно?

Бонд улыбнулся одними губами.

— Верно.

Билли Ринг сложил от смеха свои изуродованные губы буквой «О» и удалился.

Поезд миновал Брандербургский вокзал. Здесь была свалка тел — мужских, женских, детских. Платформа была усыпана телами: вверх лицом, вниз лицом, на боку. Бонд выискивал хоть малейший признак жизни — открытый смотрящий глаз, шевеление руки. Ничего! Стоп. Что это? Сквозь закрытые окна доносился тихий писк. Три коляски стояли возле билетных касс, матери лежали рядом на полу. Ну, конечно! Дети в колясках пьют молоко, а не воду.

На Все Руки поднялся на ноги, как и вся голдфингеровская команда. Лица корейцев были бесстрастны как всегда, только глаза их сверкали звериным блеском. Немцы были бледны и хмуры. Друг на друга никто не смотрел. Молча они подошли к выходу и выстроились в ожидании.

Тилли Мастертон коснулась рукава Бонда. Голос ее дрожал.

— Вы уверены, что они просто спят? Мне показалось, я видела что-то… что-то вроде пены у некоторых на губах.

Бонд тоже это видел. Пена была розовой. Он сказал:

— Думаю, что кто-то из них ел конфеты или что-то еще, когда уснул. Ты же знаешь этих американцев — они вечно что-то жуют.

Следующие слова он произнес еле слышно:

— Держись от меня подальше. Возможно, будет пальба.

Он посмотрел на нее, чтобы выяснить, поняла ли она.

Девушка тупо кивнула, не глядя на него, и пробормотала:

— Я буду держаться Пусси. Она присмотрит за мной.

Бонд улыбнулся ей и ободряюще шепнул:

— Хорошо.

Поезд остановился. Раздался паровозный гудок. Двери вагонов распахнулись, и боевые группы посыпались на платформу возле хранилища.

Дальше события развивались с военной четкостью. Различные подразделения строились в боевые порядки, сначала авангардная группа, вооруженная автоматами и пулеметами, затем группа с носилками, чтобы вынести спящих охранников из хранилища (явно лишний красивый жест, подумал Бонд), затем голдфингеровская команда подрывников — десять человек, затем группа водителей и регулировщиков, группа медсестер, теперь вооруженных пистолетами, они должны были остаться в арьергарде вместе с тяжело вооруженной группой резерва, в задачу которой входило урегулирование возможных конфликтов и попыток неожиданного вмешательства со стороны тех, кто, как сказал Голдфингер, «мог проснуться раньше времени».

Бонд и девушка вошли в командную группу вместе с Голдфингером, На Все Руки и пятью главарями. Они должны были оставаться на плоской крыше двух дизельных локомотивов, которые стояли, как и планировалось, таким образом, чтобы видны были все подступы к хранилищу. Они должны были держать наготове все карты, расписание. Бонду к тому же вменялось в обязанность следить по секундомеру за малейшими нарушениями графика и обращать на все отклонения внимание Голдфингера, который через «уоки-токи» держал связь с командирами подразделений. В момент взрыва они должны были укрыться за локомотивами.

Раздался двойной гудок, и, пока Бонд с девушкой взбирались на крышу первого локомотива, отряд направился к хранилищу. Бонд насколько возможно приблизился к Голдфингеру. Голдфингер смотрел в бинокль, на груди у него был прикреплен микрофон. Но между ними стоял На Все Руки, надежная гора мяса, и его глаза, равнодушные к разворачивающейся драме, не выпускали из виду Бонда и девушку.

Бонд под прикрытием карты и прочих вещей прикидывал дюймы и углы. Он глянул на группу из четырех мужчин и женщины. Они, как завороженные, смотрели на разворачивающуюся перед их глазами сцену. Джек Стрэп восторженно воскликнул:

— Они прошли первые ворота!

Бонд, продолжая обдумывать свой план, быстро посмотрел на поле боя. Зрелище было удивительное. В центре стоял приземистый квадратный мавзолей, на его стенах из полированного гранита играло солнце. На дорогах возле него стояли караваны грузовиков и транспортеров с опознавательными знаками каждой банды, водители дисциплинированно прятались за стальной стеной внешнего кольца. А за пределами этого мира движения стояли полная тишина и покой, как будто вся Америка затаила дыхание перед грандиозным преступлением. Снаружи лежали тела — охранники, караульные с автоматами в руках, у дальней, стены — взвод солдат в полевой форме. Они лежали кто как, некоторые вповалку, упав друг на друга. Между Буллион-бульваром и главными воротами столкнулись два броневика и стояли теперь сцепившись, пулеметы нацелены один в землю, другой в небо. Из башни одного из броневиков свисало тело водителя.

Бонд безнадежно пытался найти хоть какие-то признаки жизни, какое-нибудь движение, указывающее на то, что все это — тщательно подготовленная засада. Ничего! Ни малейшего шороха. Ни звука не доносилось из зданий, образующих задний план. Только боевые отряды бандитов были заняты выполнением своих задач или стояли в ожидании.

Голдфингер спокойно произнес в микрофон:

— Последние носилки вон. Подрывникам приготовиться. Остальные — в укрытие.

Теперь силы прикрытия и люди с носилками заспешили на выход, чтобы успеть укрыться за стеной. У них было пять минут, чтобы освободить зону, прежде чем подрывники зайдут внутрь.

— Они на минуту впереди графика, — заметил Бонд.

Голдфингер глянул на него из-за спины На Все Руки. Бесцветные глаза, горевшие огнем, смотрели прямо в глаза Бонда. Рот Голдфингера искривился. Сквозь зубы он произнес:

— Видите, мистер Бонд. Вы ошибались, а я был прав. Еще десять минут, и я буду самым богатым человеком на Земле, самым богатым человеком в истории человечества. Что вы на это скажете?

Его рот выплевывал слова.

— Я вам отвечу по истечении этих самых десяти минут, — вежливо ответил Бонд.

— Ответите? Может быть.

Он посмотрел на часы и быстро заговорил в микрофон. Голдфингеровская группа с взрывателем вошла в ворота. Голдфингер посмотрел мимо Бонда на главарей банд, стоящих на крыше второго локомотива. Он торжествующе сказал:

— Еще пять минут, джентльмены, и нам нужно будет укрыться. — Он скосил глаза на Бонда. — Тогда наступит пора прощаться, мистер Бонд. И спасибо за помощь, оказанную вами и девушкой.

Краем глаза Бонд заметил движение, движение в небе. Это была сигнальная ракета. Когда она достигла верхушки своей траектории, донесся хлопок.

Сердце Бонда затрепетало. Быстрый взгляд позволил ему убедиться, что мертвые солдаты быстро возвращаются к жизни, пулеметы броневиков нацелены на ворота. Из ниоткуда взревел мегафон:

— Стойте на месте. Сложите оружие.

Одна из групп прикрытия открыла огонь, и тут же на них обрушились все силы ада.

Бонд схватил девушку за талию и прыгнул вниз. Смягчив падение с десятифутовой высоты рукой и удержав девушку на ногах толчком бедра, он побежал с ней вдоль состава, укрываясь за ним. Бонд услышал, как Голдфингер крикнул:

— Догони их и убей!

Очередь из автомата Голдфингера простучала по бетону слева от Бонда. Но, чтобы попасть, Голдфингеру нужно было стрелять с левой руки. Кого Бонд опасался, так это На Все руки. Добежав с девушкой до края платформы, Бонд услышал шаги бегущего человека.

Девушка стала вырывать руку.

— Нет, нет! Стой! — зло крикнула она. — Я хочу быть поближе к Пусси. С ней я в безопасности!

— Заткнись, дура! — рявкнул Бонд. — Беги впереди собственного свиста, ясно?

Но она теперь висла на нем, мешала бежать. Внезапно она вырвала свою руку и попыталась влезть в вагон. Боже, подумал Бонд, идиотка! Он достал нож из-за пояса и повернул навстречу корейцу.

В десяти ярдах На Все Руки чуть затормозил свой бег, снял котелок и метнул вперед. Шляпа ударила девушку точно в основание черепа. Не издав ни звука, она рухнула вниз на платформу в ноги корейцу. Этого хватило, чтобы На Все Руки придержал удар, предназначенный Бонду. Бонд нырнул вперед; выбросив руку с ножом. Нож вошел где-то в области ребер, но могучая гора мышц выбила его из руки и он со звоном упал на платформу.

Теперь На Все Руки приближался к нему без оружия, в боевой стойке, готовый нанести удар рукой или ногой. Из раны у него текла кровь, глаза его были красны, как рубины, из открытого, тяжело дышащего рта текла струйка слюны.

Сквозь орудийные залпы и автоматные очереди донесся тройной гудок паровоза. На Все Руки яростно взревел и сделал выпад. Бонд нырнул в сторону. Что-то ударило его в плечо, и он полетел кувырком. Теперь, подумал он, приземлившись, последует последний, смертельный удар. Он неловко поднялся на ноги, втянув голову в плечи, чтобы смягчить удар. Но удара не последовало, и помутившиеся глаза Бонда увидели фигуру На Все Руки, удаляющуюся по платформе.

Первый локомотив уже тронулся. На Все Руки догнал его и вспрыгнул на подножку. На мгновение он повис, ища ногами опору, затем подтянулся, исчез в кабине, и локомотив набрал ход.

За спиной Бонда распахнулась дверь офиса, раздался топот ног и вопль «Сантьяго!» — Святой Иаков — воинственный клич Кортеса. Святым Иаковом Лайтер однажды в шутку окрестил Бонда. Бонд резко повернулся. Светловолосый техасец, одетый в свой мундир морского пехотинца времен войны, бежал по платформе впереди дюжины людей в хаки. На металлическом крюке, заменяющем ему руку, висела базука. Бонд побежал ему навстречу.

— Не подстрели мою лисицу, сукин ты сын, — сказал он. — Дай сюда.

Он вырвал базуку у Лайтера, лег на платформу, расставив ноги, и прицелился в локомотив, отошедший уже на двести ярдов и приближавшийся к эстакаде через шоссе Дикси.

— Уйдите с дороги! — крикнул Бонд людям, оказавшимся на линии прицела. Базука вздрогнула, и десятифунтовый снаряд полетел к цели. Вспышка, синий дым. Куски уходящей машины полетели в стороны. Однако локомотив не остановился, пересек эстакаду и ушел за поворот.

— Неплохо для салаги, — прокомментировал Лайтер. — Может, ты и вывел из строя задний двигатель, но у этой штуки их два и она может двигаться на одном.

Бонд поднялся на ноги и тепло улыбнулся, глядя в орлиные глаза техасца.

— Ты, недоразумение господнее, — сказал он саркастически. — Какого лешего ты не перекрыл эту линию?

— Слушай, чучело, если ты чем-то не доволен, то скажи об этом Президенту. Он лично руководит этой операцией. В воздухе сейчас самолет, они не дадут локомотиву уйти, и к полудню старина Голди будет у нас в холодной. Откуда мы знали, что он останется на поезде?

Он треснул Бонда по спине.

— Чертушка, рад тебя видеть! Мы с этими ребятами были специально определены тебе в охранники. Бегали тут всюду в поисках тебя, и нас лупили со всех сторон.

Он повернулся к солдатам.

— Верно, ребята?

— Точно так, капитан, — засмеялись они.

Бонд с уважением посмотрел на техасца, с которым вместе пережил много приключений, и серьезно сказал:

— Благословен будь, Феликс. Ты всегда спасаешь мне жизнь. На сей раз ты чуть не опоздал. Боюсь, что для Тилли Мастертон уже поздно.

Он пошел вдоль состава, Феликс следом за ним. Маленькая фигурка лежала там, где и упала. Бонд опустился на колени рядом с ней. Голова была вывернута под немыслимым углом, как у сломанной куклы. Все было ясно. Бонд пощупал пульс и поднялся.

— Бедная маленькая сучка. Она была не очень высокого мнения о мужчинах.

Он посмотрел на Лайтера.

— Феликс, я бы спас ее, если бы она следовала за мной.

Лайтер ничего не понял. Он положил руку Бонду на плечо и сказал:

— Конечно, малыш. Успокойся.

Он повернулся к своим людям.

— Двое из вас пусть отнесут девушку в помещение. О'Брайен, вызови «скорую помощь». Когда покончите с этим, зайди на командный пункт и расскажи подробности. Скажи, что мы нашли коммандера Бонда и я приведу его с собой.

Бонд стоял, и смотрел вниз, на маленькую кучку костей и тряпок. Перед его глазами стояла красивая, гордая девушка с косынкой на голове в летящем «триумфе». Теперь ее не стало.

Высоко в небе вспыхнула ракета, достигла высшей точки и зависла. Затем донесся хлопок. Это был сигнал к прекращению огня.

21. Последний трюк

Это произошло два дня спустя. Феликс Лайтер быстро вел черный «стадиллак» по забитому машинами мосту Трайборо. До отлета самолета, которым улетал Бонд, вечернего рейса ВОАС на Лондон, было еще полно времени, но Лайтер явно поставил себе целью изменить низкое мнение Бонда об американских автомобилях. Теперь стальной крюк, который был у него вместо правой руки, переключил скорость, и низкий черный автомобиль втиснулся в узенькое пространство между огромным рефрижератором и «олдсмобилем», заднее стекло которого было почти сплошь залеплено различными этикетками.

Бонд дернулся по инерции и клацнул зубами. Когда маневр был закончен и недовольное гудение осталось где-то позади. Бонд ехидно заметил:

— Пора тебе уже пересаживаться из детской машины в скоростную карету. Эта езда на велосипеде в одиночку старит. В один прекрасный день ты остановишься, а когда ты остановишься, ты начнешь умирать.

Лайтер засмеялся:

— Видишь впереди зеленый свет? Спорим, я проскочу раньше, чем он переключится на красный?

Машина рванула вперед, как будто ее сильно пнули сзади. Громко сигналя, она неслась, лавируя в потоке машин со скоростью девяносто миль в час, проскочила светофор и плавно покатила по центральной линии.

— Когда-нибудь ты нарвешься не на того полицейского, — спокойно сказал Бонд. — И твое удостоверение агентства Пинкертона не поможет. Они тебя посадят не за то, что ты слишком медленно едешь, а за то, что машины сзади тебя сталкиваются между собой. Тебе нужна машина вроде старого доброго «роллс-ройса» «Серебряная тень» с бронированными стеклами, чтобы ты мог любоваться красотами природы, — Бонд показал на тяжелый лимузин, едущий рядом. — Максимальная скорость пятьдесят, может останавливаться и даже, при желании, давать задний ход. Сигнальные рожки. Вполне подходит твоему малохольному стилю. Кстати, скоро один такой будет продаваться — голдфингеровский. А что, собственно, произошло с Голдфингером? Они его еще не взяли?

Лайтер посмотрел на часы и перестроился в боковой ряд, сбросив скорость до сорока.

— Сказать по правде, мы слегка обеспокоены, — серьезно ответил он. — Газеты шпыняют нас, точнее гуверовскую клику, со страшной силой. Сначала они спустили на нас собак из-за того, что мы не взяли бандитов раньше. Мы не могли сказать, что мы-то здесь ни при чем, что это кое-кто в Лондоне, старая лиса М., настоял на этом. Газетчики кричали, что мы путаемся в собственных ногах и так далее. Должен заметить, Джеймс, — голос Лайтера приобрел извиняющиеся нотки, — мы не можем подобрать ключ. Они нашли локомотив. Голдфингер поставил его на автоматическое управление и пустил со скоростью тридцать миль в час. В каком-то месте он сошел со своим корейцем, а возможно, и с этой девицей Галоре и четырьмя бандитами, потому что они тоже испарились. Мы, конечно, нашли его грузовики, они стояли на шоссе при выезде из Элизабетвиля. Ни одного водителя. Так что Голдфингер со своей мощной командой где-то залег на дно. Они не могли попасть на крейсер «Свердловск» в Норфолке. Мы поставили в доках кучу агентов в штатском, и они сообщили, что крейсер ушел по расписанию, посторонние на борт не поднимались. Ни одна собака не появлялась вблизи склада на Ист-Ривер, никто не появлялся в Айдлуайлде или на границах — мексиканской и канадской. Могу поклясться, что этот Джед Миднайт вывез их каким-то образом на Кубу. Если они взяли пару-тройку грузовиков и гнали со страшной скоростью, то довольно быстро могли добраться до Флориды, до Дайтон-Бич, например, а у Миднайта там все схвачено. Береговая охрана и авиация были подняты по тревоге, но ничего не обнаружили. Но они могли днем скрываться, а ночью отправиться на Кубу. Все этим сильно обеспокоены, а Президент буквально мечет икру.

Весь предыдущий день Бонд провел в Вашингтоне, топча толстые дорогие красные ковры. Произносились речи в Монетном дворе, Пентагоне, он провел довольно сложные четверть часа с Президентом, а оставшуюся часть дня работал со стенографистами в гуверовской конторе. Потом у него был короткий разговор с М. по телефону из посольства. М. рассказал, как развивались события в Европе. Как Бонд и рассчитывал, телеграмма Голдфингера в «Юниверсал экспорт» была воспринята как SOS. Предприятия в Рикалвере и Копэ были подвергнуты тщательному обыску, и там нашли дополнительные улики, подтверждающие контрабанду золотом.

Правительство Индии было уведомлено о самолете, в Бомбее его ждали, швейцарская спецбригада быстро нашла автомобиль Бонда и путь, по которому Бонда и девушку вывезли в Америку. Но здесь ФБР потеряло нить. М. казался довольным тем, как Бонд справился с операцией «Большой шлем», но сказал, что Английский банк обеспокоен судьбой голдфингеровских двадцати миллионов. Голдфингер собрал их все в банках Нью-Йорка, но в день «X» изъял оттуда и вывез в крытом грузовике в неизвестном направлении. Английский банк уже получил право на конфискацию этих денег в случае их обнаружения. Но поскольку это дело велось теперь казначейством США и ФБР, а М. не имел никаких прав на территории США, Бонду лучше сейчас же вернуться в Англию и помочь утрясти это дело. Ах да, была еще просьба Премьер-министра разрешить Бонду принять американскую правительственную награду. Конечно, М. пришлось объяснить Премьер-министру, что правила Секретной службы не позволяют этого, особенно в отношении иностранных государств, какими бы дружественными они ни были. Нехорошо, конечно, но М. знал, что Бонд к этому готов. Правила ему известны. Бонд сказал «да», конечно, и «спасибо большое» и взял билет на ближайший же рейс.

Теперь, когда они спокойненько ехали в аэропорт, Бонд ощущал легкое чувство неудовлетворенности. Он не любил оставлять дела незаконченными. Ни один из крупных гангстеров не был схвачен, а сам он не выполнил два задания: не захватил Голдфингера и не нашел его золота. То, что операция «Большой шлем» сорвалась, можно было отнести к разряду чудес. Его записка была найдена всего за два дня до событий и доставлена Лайтеру за полчаса до отлета последнего на побережье. Дальше, правда, Лайтер развил кипучую деятельность — сначала к своему шефу, затем в ФБР, где было досье Бонда. К тому же они связались с М. через ЦРУ, и этого оказалось достаточно, чтобы уже через час дело было доложено Президенту. Дальше требовалось только разыграть грандиозный спектакль в Форт-Ноксе, в котором так или иначе были задействованы все его обитатели. Двоих «японцев» легко схватили, и химики подтвердили, что под видом джина в их флягах находится GB в количестве, достаточном, чтобы убить все население Форт-Нокса. Этих двоих быстро и весьма эффективно допросили и выбили из них необходимую информацию. Сигнал Голдфингеру был дан. Затем армия объявила тревогу. Все дороги к Форт-Ноксу были блокированы, поезда и машины задерживались, кроме состава с гангстерами. Все остальное было тщательно разыгранной мизансценой, вплоть до розовой пены на губах и кричащих младенцев для пущей достоверности.

Да, все, что касалось Вашингтона, было в лучшем виде, а вот что до Англии… Кого в Америке трогали проблемы Английского банка? Кого интересовало, что во всей этой катавасии погибли две английские девушки? Кого действительно волновало, что Голдфингер по-прежнему гуляет на свободе, если американские сокровища в целости и сохранности?

Они приехали в аэропорт, когда уже объявили посадку:

— «Пан Америкэн» объявляет об отправлении рейса РА–100. «Трансуорлд эйруейз» вызывает капитана Мерфи. Капитан Мерфи, пожалуйста. ВОАС объявляет о посадке рейса ВА–491. Для пассажиров выход номер девять.

Бонд взял чемодан и попрощался с Лайтером:

— Ну что же, спасибо за все, Феликс. Пиши мне ежедневно.

Лайтер сильно сжал ему руку.

— Конечно, малыш. И не волнуйся. Скажи этой старой перечнице М., чтобы он скорее присылал тебя обратно. В следующий раз мы обязательно найдем время оторваться. Пора тебе навестить мой родной штат. Пока, значит.

Лайтер сел в машину и умчался. Бонд поднял руку. В заднем стекле прощально мелькнул металлический крюк Лайтера, и машина исчезла.

Бонд поднял чемодан и пошел на регистрацию ВОАС. У него было еще полчаса, он с удовольствием потолкался в толпе, выпил бурбон с содовой в ресторане и убил время, выбирая себе чтиво на дорогу. Купил книгу о гольфе, последний роман Чандлера и посмотрел сувениры, чтобы привезти какую-нибудь мелочь секретарше.

Через несколько минут по радио мужской голос зачитал длинный список пассажиров ВОАС, которым нужно было подойти к регистрационной стойке компании. Бонд как раз покупал дорогую шариковую ручку, когда услышал свою фамилию.

— Мистера Джеймса Бонда, вылетающего рейсом ВОАС–510 на Гандер и Лондон, просят подойти к стойке Мистер Джеймс Бонд, пожалуйста.

Наверное, хотят, чтобы он заполнил декларацию на деньги, заработанные им в Америке. Как правило. Бонд никогда этого не делал, и ему только раз пришлось объясняться по этому поводу в Айдлуайлде. Он вышел из магазинчика и пошел к стойке ВОАС. Служащий был вежлив.

— Могу я посмотреть ваш медицинский сертификат, мистер Бонд?

Бонд достал требуемое из паспорта и протянул служащему. Тот внимательно изучил бумагу.

— Мне очень жаль, но в Гандере выявлен случай заболевания тифом, и они настаивают, чтобы все транзитные пассажиры, у которых прививка сделана более полугода назад, повторили ее. Очень жаль, сэр, но они настаивают. Плохо, что у нас нет прямого рейса, но встречный ветер очень сильный.

Бонд ненавидел уколы и раздраженно буркнул:

— Послушайте, я по уши залит всякими вакцинами. Меня колют уже лет двадцать по любому поводу!

Он огляделся. Вокруг стойки ВОАС было на удивление безлюдно.

— А как другие пассажиры? Где они?

— Они все согласились, сэр. Им сейчас как раз делают прививки. Это займет не больше минуты, сэр, если вы соблаговолите пройти вот сюда.

— А, ладно, — Бонд нетерпеливо дернул плечом и пошел следом за служащим в офис ВОАС. Там находился врач в обычном белом одеянии с маской на лице и с готовым шприцем в руках.

— Последний?

— Да, доктор.

— О'кэй. Снимите пиджак и закатайте рукав, пожалуйста. Паршиво, что они там, в Гандере, такие щепетильные.

— Да уж, паршивей некуда, — согласился Бонд. — Чего они боятся? Распространения черной смерти?

Запахло спиртом и послышался сухой щелчок шприца.

— Спасибо.

Бонд опустил рукав и попытался взять со стула свой пиджак. Рука его потянулась за ним, но промахнулась и пошла вниз, вниз, вниз к полу. Тело нырнуло вслед за рукой вниз, вниз, вниз…

* * *

В самолете было включено все освещение. Похоже, много свободных мест. Почему же тогда он сидит рядом с кем-то еще? Бонд попробовал встать, чтобы поменять место. Его окатила волна дурноты. Он закрыл глаза и подождал. Удивительно! Его же никогда не укачивает. Он ощутил на лице холодный пот. Платок. Стереть его. Он снова открыл глаза и посмотрел на свои руки. Запястья были накрепко привязаны к ручкам кресла. Что произошло? Ему сделали укол, и он отключился или что-то в этом роде? Начал буянить, что ли? Что, черт побери, творится? Он посмотрел на соседа и замер в ступоре. Рядом сидел На Все Руки. На Все Руки в форме ВОАС!

На Все Руки равнодушно посмотрел на него и нажал кнопку вызова. Сзади послышался шорох юбки. Он поднял глаза. Это была Пусси Галоре, чистенькая и свежая в синей форме стюардессы!

— Привет, Симпатяга, — сказала она и посмотрела на него глубоким, изучающим взглядом. Откуда ему был знаком этот взгляд? Из прошлой жизни столетие назад.

— Господи боже мой, — в отчаянии воскликнул Бонд. — Что происходит? Откуда вы свалились?

Девушка ласково улыбнулась.

— Подумать только, едят икру и пьют шампанское. Вы, британцы, несомненно, ведете жизнь аристократов, когда поднимаетесь на высоту двадцать тысяч футов. Никакой брюссельской капусты, а если здесь и есть чай, то мне его пока не удалось обнаружить. А теперь спокойно Дядюшка хочет с тобой поговорить.

Она развернулась и исчезла в пилотской кабине.

Теперь Бонда уже ничто не могло удивить. Голдфингер в форме капитана ВОАС, великоватой для него, в фуражке, сидящей на затылке, закрыл за собой дверь пилотской кабины и направился по проходу к нему.

Он встал и хмуро посмотрел на Бонда.

— Что же, мистер Бонд. Судьба пожелала, чтобы мы довели игру до конца. Но теперь у вас не может быть козыря в рукаве. Ха!

В этом возгласе звучала смесь ярости, стоицизма и уважения.

— Вы действительно умудрились стать змеей на моей груди. — Большая голова покачнулась. И зачем я сохранил вам жизнь? Почему не раздавил, как жука? Вы и девушка мне пригодились, здесь я был прав Но я оказался сумасшедшим, если пошел на это Да, сумасшедшим. Голос упал и стал тихим и медленным. А теперь, мистер Бонд, расскажите мне, как вы это сделали? Как вы пере дали информацию?

— Нам нужно поговорить, Голдфингер, — спокойно сказал Бонд. — Я вам-кое-что расскажу. Но не раньше, чем меня развяжут, принесут бутылку бурбона, лед и пачку «Честерфилда». Затем, когда вы расскажете мне то, что меня интересует, я решу, что следует рассказать вам. Как вы изволили заметить, положение мое аховое или кажется таковым. Поэтому терять мне нечего, и если вы хотите от меня что-то услышать, это будет на моих условиях.

— Я не возражаю против ваших условий. Как дань уважения вашим талантам я позволю вам провести ваше последнее путешествие с комфортом. На Все Руки! Вызови мисс Галоре и развяжи веревки. Пересядь на другое сиденье. Он не может причинить вреда, сидя сзади, но не позволяй ему приближаться к двери. В случае необходимости убей его, хотя я предпочел бы доставить его к месту назначения живым. Понял?

— Аргх.

Пять минут спустя Бонд получил, что хотел. На столике перед ним стояла бутылка и лежали сигареты. Он налил себе виски. Голдфингер ждал, сидя в кресле через проход. Бонд взял стакан и начал потягивать из него. Он собирался сделать глоток побольше, когда увидел что-то. Бонд аккуратно поставил стакан, чтобы не сдвинуть бумажную подставку, прилипшую к дну, зажег сигарету, снова взял стакан, достал кусочки льда, переложил их обратно в ведерко и допил виски почти до конца.

Теперь можно было прочитать слова сквозь стеклянное дно. Он опять аккуратно поставил стакан. Текст гласил: «Я с тобой. П.».

Бонд устроился поудобнее.

— Ну-с, Голдфингер, в первую очередь я хочу знать, что происходит? Как вы попали в самолет? Куда он направляется?

Голдфингер закинул ногу на ногу. Не глядя на Бонда, он ответил спокойным тоном:

— Я взял три грузовика и поехал через всю страну к мысу Гаттерас. В одном из грузовиков был мой личный капитал. В двух других находились водители, мой персонал и вожаки гангстеров, из которых мне нужна была только мисс Галоре. Я оставил кое-кого из персонала, выплатил остальным изрядные суммы и постепенно высадил их по дороге. На берегу я пригласил гангстеров на совещание в пустынное место, оставив под каким-то предлогом мисс Галоре с грузовиками. Четверых мужчин я перестрелял, на каждого, как обычно, по выстрелу. Вернувшись, я объяснил, что они предпочли взять деньги и действовать дальше самостоятельно. Теперь со мной было шесть человек, девушка и золото. Я нанял самолет до Ньюарка, штат Нью-Джерси, золотые пластины сошли за рентгеновские. Оттуда я проехал один по определенному адресу в Нью-Йорк, связался по радио с Москвой и рассказал о про вале операции «Большой шлем». В разговоре я упомянул ваше имя. Мои друзья, которые, я думаю, известны вам, проходящие под общим названием СМЕРШ, узнали фамилию Бонд и сообщили мне, кто вы такой. Я сразу понял все то, что прежде никак не мог сложить в единое целое Мне сказали, что СМЕРШ очень хотел бы с вами побеседовать. Я обдумал это дело. И постепенно разработал план, который сейчас вы видите в действии. Сойдя за вашего друга, я без труда выяснил номер рейса, трое из моих людей — бывшие летчики Люфтваффе, они уверили меня, что легко смогут вести этот самолет. Остальное — детали. Холодным блефом, внушением и небольшой демонстрацией силы мы убедили весь персонал ВОАС в Айдлуайлде, экипаж самолета и пассажиров, что им должны быть сделаны инъекции, от которых они сейчас уже оправляются. Мы переоделись в форму, снятую с экипажа, загрузили золото в самолет, разобрались с вами, доставив вас сюда на носилках. В положенное время новый экипаж ВОАС со своей стюардессой поднялся на борт, и мы взлетели.

Голдфингер помолчал, затем решительно поднял руку:

— Конечно, не обошлось и без недоразумений. Нам приказали следовать по направлению Альфа к полосе четыре. Мы смогли найти ее, только следуя за самолетом KLM. У них в аэропорту свои порядки, и мы не всегда им четко следовали, мистер Бонд, но благодаря уму, хладнокровию и выдержке мы сумели справиться со всеми трудностями.

Насколько я понял из радиопереговоров, наш самолет скоро начнут разыскивать. Они уже запрашивали нас, почему мы отклонились от маршрута, затем запросили высоту, на которой мы идем. Меня это мало волнует Топлива нам хватит, а Москва уже дала «добро» на посадку в Восточном Берлине, Киеве или Мурманске. Мы летим по любому из этих маршрутов в зависимости от погодных условий. Неприятностей быть не должно. Если они возникнут, я сам поведу переговоры. Никто не решится сбить драгоценный самолет ВОАС. А таинственность и неразбериха послужат нам защитой, пока мы не окажемся в глубине воздушного пространства СССР и там исчезнем без следа.

С тех пор как Бонд услышал изложение в деталях операции «Большой шлем», он считал, что для Голдфингера нет ничего невозможного, ничего фантастического. Угон самолета в изложении Голдфингера был явлением обычным для него, это стояло в одном ряду с его методами контрабанды золота, с получением ядерных зарядов. При внимательном изучении, хотя все это и отдавало магией, даже гениальностью, становилось ясно, что в своей основе это были логические умозаключения. Единственная их странность — это масштабность. Даже такой мелкий трюк, как обман Дюпона, был блистательно проработан. Несомненно, Голдфингер — мастер преступлений, такой же великий в своей области, как Челлини и Эйнштейн в своих.

— А теперь, мистер Бонд из британской Секретной службы, как мы и договорились… Что вы имеете мне сказать? Кто натравил вас на меня? Что они заподозрили? Как вам удалось помешать моим планам?

Голдфингер откинулся в кресле, сложил руки на животе и уставился в потолок.

Бонд выдал Голдфингеру укороченную версию истинного положения дел. Он не упомянул СМЕРШ, местонахождение почтового ящика, обнаруженного им, ничего не сказал о «Гомере», устройстве, возможно еще не знакомом русским. В заключение он сказал:

— Так что, как видите, Голдфингер, вам просто повезло. Если бы Тилли Мастертон не встряла в Женеве, вы бы сейчас уже сидели в швейцарской тюрьме, ковыряя в зубах и ожидая отправки в Англию. Вы недооценили англичан. Они могут быть медлительными, но они доходят до цели. Вы считаете, что будете в безопасности в России? Я бы не был так уверен на вашем месте. Мы вытаскивали оттуда людей и раньше. Я подарю вам последний афоризм для вашей книги, Голдфингер: «Никогда не буди английского медведя».

22. Процедура НЛТ

Самолет летел в ночном небе. Свет был выключен. Бонд сидел в темноте и потел от страха, не зная, что предпринять.

Час назад Пусси принесла ему ужин. Под салфеткой был спрятан карандаш. Она отпустила ряд грубых шуточек, предназначенных для На Все Руки, и ушла. Бонд лениво пожевал немного и выпил изрядное количество виски, пока его воображение рыскало в поисках возможностей устроить вынужденную посадку в Гандере или еще где-нибудь в Новой Шотландии. В крайнем случае, может, поджечь самолет? Он поиграл с этой идеей, а также с идеей разбить иллюминатор. Обе показались нереальными и самоубийственными. Избавляя его от необходимости думать над ними дальше, человек, которого Бонд раньше видел у стойки ВОАС — это был один из немцев, — остановился около его кресла.

Он ухмыльнулся Бонду:

— ВОАС хорошо заботится о вас, не так ли? Мистер Голдфингер думает, что у вас могут возникнуть какие-ни будь бредовые идеи, и послал меня последить за хвостовой частью самолета. Так что сидите смирно и наслаждайтесь полетом, ладно?

Не дождавшись ответа, немец прошел в хвостовое отделение.

Что-то мелькнуло в мозгу Бонда, что-то связанное с предыдущими мыслями. Насчет иллюминатора. Что там произошло с самолетом, летевшим над Персией в 1957 году? Бонд посидел спокойно некоторое время, слепо глядя в спинку переднего кресла. Должно сработать! Не может не сработать!

Бонд написал на салфетке «Постараюсь сделать все возможное. Пристегнись. Дж.».

Когда Пусси пришла за подносом, Бонд уронил салфетку, затем поднял ее и протянул девушке. Он задержал ее руку и улыбнулся, глядя в изучающие глаза. Она наклонилась, взяла поднос и быстро поцеловала его в щеку потом выпрямилась и грубо сказала:

— Я буду видеть тебя во сне, Симпатяга!

И ушла.

Бонд принял решение. Он тщательно продумал все свои последующие действия, расстояние было измерено, нож из ботинка спрятан у него под пиджаком, длинный конец ремня он обмотал вокруг левой руки. Все, что ему требовалось, — это чтобы На Все Руки отвернулся от иллюминатора. Было весьма сомнительно, что тот уснет, но в конце концов может же кореец устроиться поудобнее Бонд не спускал глаз с отражающегося в иллюминаторе профиля, но На Все Руки стоически сидел, не выключая лампочки, глаза его были устремлены в потолок, рот приоткрыт, руки свисали с подлокотников.

Прошел час, два. Бонд начал похрапывать, ритмично, равномерно, как он надеялся, заразительно. Теперь На Все Руки слегка изменил позу, защищаясь от раздражающего света лампочки. Он прижался левой щекой к креслу и отвернулся от иллюминатора.

Бонд продолжал похрапывать. Проскользнуть под носом у корейца не менее трудно, чем проскользнуть под носом у голодного мастифа. Медленно, дюйм за дюймом Бонд просовывал руку с ножом между стенкой и креслом На Все Руки. Просунул. Бонд вцепился крепче в ремень и изо всей силы ударил рукояткой по иллюминатору.

Он не имел ни малейшего представления, что произойдет, когда он разобьет иллюминатор. Единственное, что он знал из газетных сообщений о том самолете, — это то, что, когда разбился иллюминатор, поток воздуха из разгерметизированного салона вытянул через него наружу сидящего рядом пассажира.

Раздался страшный вой, почти стон, и Бонда вдавило в спинку кресла, на котором сидел На Все Руки, с такой силой, что ремень вырвало у него из руки. Из-за спинки он наблюдал за чудом. Тело На Все Руки как бы вытянулось в сторону черной воющей дыры. Раздался треск, когда голова корейца прошла через иллюминатор, а плечи ударились о раму, затем, как будто человеческое тело было пластилиновым, оно медленно, фут за футом всосалось с жутким свистящим звуком в дыру. Теперь На Все Руки был по пояс снаружи. Застряли мощные ягодицы, и человеческая паста втягивалась наружу очень медленно, но неумолимо, дюйм за дюймом. Затем с громким чмоканьем ягодицы исчезли в дыре, а следом мгновенно и ноги.

Наступил конец света. Самолет клюнул носом и резко пошел вниз. Последнее, что услышал Бонд перед тем как отключился, был рев двигателей, доносившийся через разбитый иллюминатор. Мелькали летящие подушки и покрывала. Затем тело Бонда, лишенное кислорода, отчаянно обнимая переднее кресло, утратило связь с реальностью.

Следующее, что ощутил Бонд, — это удар по ребрам. Он застонал. Снова что-то твердое врезалось в его тело. Превозмогая боль, он медленно встал на колени и посмотрел сквозь красную пелену. Весь свет был зажжен. Вокруг висела легкая дымка. Над ним с пистолетом в руке стоял Голдфингер, с мертвенно бледным лицом, освещенным желтым светом. Он снова отвел ногу и ударил. Бонд взревел от ярости. Перехватив эту ногу, он резко рванул ее, чуть не сломав колено. Голдфингер вскрикнул и рухнул, сотрясая самолет. Бонд выполз в проход и навалился на распростертое тело. Выстрел обжег ему лицо, но он двинул коленом Голдфингеру в живот, а левой рукой перехватил пистолет.

Впервые в жизни Бонд потерял над собой контроль. Кулаками и коленями он бил, бил и бил сопротивляющегося противника, снова и снова колотил головой по его блестевшей физиономии. Дуло снова развернулось к нему. Почти не глядя. Бонд ударил рукой и услышал звон металла где-то между сиденьями. Они вцепились друг другу в горло. Бонд вдавливал большие пальцы в артерию своего врага. Он давил всем своим весом, судорожно вбирая воздух. Отключится ли он сам раньше, чем тот умрет? Отключится или нет? Лоснящееся луновидное лицо менялось. Под загаром проступил пурпурный цвет. Глаза начали закатываться. Руки на шее Бонда ослабли и упали. Изо рта вывалился язык, и легкие издали ужасный булькающий звук. Бонд сел на неподвижную грудь противника и медленно, по одному разогнул свои одеревеневшие пальцы.

Он глубоко вздохнул, встал на колени, затем медленно поднялся на ноги. Мутным взглядом повел вокруг себя. Дальше по проходу Пусси Галоре висела в своем кресле, как тряпка. В середине прохода валялся охранник с рукой и головой, вывернутыми под странным углом. Поскольку он не был пристегнут, когда самолет пошел вниз, его попросту разбило о стену.

Бонд провел руками по лицу. Теперь он чувствовал ожог на щеке. С трудом опустившись на колени, он поискал маленький пистолетик. Это был «кольт» 25-го калибра. Он проверил магазин. Оставались три патрона и один в стволе. Полуползком, полушагом Бонд добрался до девушки, расстегнул ее пиджак и положил руку на грудь. Сердце билось в его ладони, как птичка. Отстегнув ремни, он положил ее лицом вниз и в течение пяти минут ритмично делал искусственное дыхание. Когда она застонала, он встал, оставив ее лежать, и взял у охранника заряженный «парабеллум». Проходя через буфет, он обнаружил целую бутылку бурбона, катающуюся по полу среди обломков. Он поднял ее, открыл зубами и глотнул из горлышка. Крепкий напиток обжег глотку. Он заткнул бутылку и пошел вперед. Остановившись перед пилотской кабиной, он минуту подумал, затем, держа в каждой руке по пистолету, нажал на ручку и вошел.

Пять лиц, освещенных синим светом, повернулись к нему. Рты раскрылись, глаза побелели. Здесь шум двигателей не был так слышен. В воздухе витал сигаретный дым. Бонд стоял, расставив ноги, твердо держа оружие.

— Голдфингер мертв. Того, кто двинется или не выполнит приказ, я убью. Пилот — курс, высоту и скорость.

Пилот сглотнул. Чтобы ответить, ему понадобилось поднакопить слюны:

— Сэр, мы примерно в пятистах милях от Гус-Бей Мистер Голдфингер приказал лететь как можно ближе к берегу. Он сказал, что мы вернемся назад и достанем золото. Наша скорость двести пятьдесят миль в час, высота две тысячи.

— Сколько времени вы сможете лететь на этой высоте? Расход горючего, наверное, очень большой.

— Да, сэр. Я думаю, что на такой скорости и высоте мы сможем лететь еще два часа.

— Время?

— Только что получили из Вашингтона, сэр, — быстро ответил штурман. — Без пяти пять утра. Рассвет на этой широте наступит через час.

— Где «Чарли»? Метеорологическое судно «Чарли»?

— Порядка трехсот миль к северо-востоку, сэр.

— Пилот, как вы считаете, мы дотянем до Гус-Бей?

— Нет, сэр, не дотянем примерно сотню миль. Мы можем долететь только до северного побережья.

— Ясно. Меняйте курс на «Чарли». Радист, свяжитесь с ним и дайте мне микрофон.

— Есть, сэр.

Пока самолет описывал широкую дугу, Бонд слушал треск и шумы радиоэфира, доносившиеся из усилителя над готовой.

Он услышал тихий голос радиста:

— Океаническая станция «Чарли», вас вызывает «Спидберд-510». G-ALGY вызывает «Чарли», G-ALGY вызывает «Чарли»…

— G-ALGY, дайте ваши координаты, — раздался резкий голос. — Дайте ваши координаты. Это Гандер. Срочно. G-ALGY…

Прорезался Лондон. Восторженный голос что-то заверещал. Голоса теперь неслись со всех сторон. Сильный сигнал Гандера перекрывал всех.

— Мы поймали G-ALGY, они идут около 50o северной широты и 70o восточной долготы. Всем станциям замолчать. Повторяю, мы ведем G-ALGY…

Внезапно прорезался спокойный голос «Чарли»:

— Океаническая станция «Чарли» вызывает «Спидберд-510». «Чарли» вызывает G-ALGY. Слышите меня? Ответьте, «Спидберд-510».

Бонд сунул маленький пистолет за пояс и взял протянутый микрофон.

— «Чарли», говорит «Спидберд-510», угнанный вчера вечером из Айдлуайлда. Я убил человека, ответственного за это, и частично повредил самолет, разгерметизировав салон. Команду держу на мушке. До Гус-Бей не хватит топлива, поэтому садиться будем на брюхо поближе к вам.

Властный новый голос, возможно, голос капитана произнес:

— «Спидберд», говорит «Чарли». Поняли вас хорошо. Кто говорил? Повторяю, дайте имя говорившего. Конец.

Бонд ответил, улыбнувшись и представляя себе тот фурор, который вызовут его слова:

— «Спидберд» вызывает «Чарли». Говорит агент номер ноль ноль семь британской Секретной службы, повторяю, номер ноль ноль семь. Радио Уайтхолла подтвердит. Повторяю, свяжитесь с Уайтхоллом. Конец.

Повисла изумленная пауза. Голоса со всех сторон света пытались прорваться. Какая-то диспетчерская служба, вероятно Гандера, приказала им очистить эфир. «Чарли» снова заговорил:

— «Спидберд», это «Чарли», я свяжусь с Уайтхоллом и уберу зонды, но Лондон и Гандер хотят подробности…

— Извини, «Чарли», — прервал Бонд, — но я не могу держать на мушке пять человек и вести светскую беседу. Дай мне погодные условия, и я отключусь, пока не сядем. Конец.

— О'кэй, «Спидберд», вас понял, ветер слабый, волнения почти нет, вы должны сесть нормально. Скоро возьму вас на радар, будем вести за вами постоянное наблюдение. Есть виски для одного и наручники для пятерых. Счастливо. Конец.

— Спасибо, «Чарли», добавьте чашку чая к этому меню, ладно? Я везу с собой симпатичную девушку. Говорит «Спидберд». Конец связи.

Бонд отдал микрофон радисту.

— Пилот, они уберут зонды и будут постоянно вести нас. Ветер и волнение слабые. Теперь успокойтесь и давайте попробуем вылезти из этой передряги живыми. Как только мы сядем, я открою дверь. Того, кто попытается выйти из кабины раньше, я пристрелю. Ясно?

Из-за спины Бонда раздался девичий голосок:

— Я только что подошла, хотела присоединиться к коллективу. Но, пожалуй, воздержусь. Мне как-то не улыбается перспектива быть пристреленной. Но ты можешь снова вызвать этого мужика и попросить два виски. От чая у меня икота.

— Пусси, брысь на место, — сказал Бонд, в последний раз оглядел кабину и вышел.

* * *

Два часа, а может и два года спустя Бонд лежал в теплой каюте метеосудна «Чарли», слушая сквозь дрему утреннюю радиопрограмму из Канады. Тело его болело. Он вспоминал, как ушел в хвост самолета, заставил девушку надеть спасательный жилет, встать на колени и закрыть голову руками, уткнувшись в сиденье. Сам встал за ней и над ней, крепко обнял ее и уперся спиной в спинку сиденья сзади него.

Она нервно отпускала шуточки по поводу двусмысленного положения, когда «Спидберд» на скорости 100 миль в час шлепнулся брюхом на воду, поднимая стену брызг. Удар оторвал хвост самолета. Золото, сложенное в багажном отделении, разломило самолет пополам, и Бонд с девушкой оказались в ледяной воде. Так они и плавали, полуоглушенные, в своих желтых спасательных жилетах, пока их не подобрали. К этому моменту на поверхности плавало лишь несколько обломков, а экипаж с тремя тоннами золота на шее шел ко дну Атлантического океана. Спасательная лодка еще некоторое время порыскала в волнах, но никто больше не всплыл.

С ними обращались наполовину как с членами королевской семьи, наполовину как с марсианами. Бонд ответил на наиболее важные вопросы, а затем все это показалось слишком сложным для его измученного мозга, Теперь он лежал в тишине и покое, с удовольствием потягивал виски и думал о Пусси Галоре, о том, почему она предпочла спрятаться под его крыло, а не Голдфингера.

Дверь из соседней каюты отворилась, и вошла Пусси. На ней не было ничего, кроме серого рыбацкого свитера, заканчивающегося значительно выше колен. Рукава свитера были закатаны. Она как будто сошла с картины Вертса.

— Меня утомили вопросы, не хочу ли я, чтобы меня растерли спиртом, — сказала она, — а я всем говорю, что если кто и будет меня растирать, то только ты, и если меня и будут чем-то растирать, то тобой. — И закончила неуверенным голосом: — И вот я здесь.

— Закрой дверь, Пусси, — решительно сказал Бонд. — Сними этот свитер и лезь в кровать, не то простудишься.

Она выполнила все, что ей было сказано, как послушный ребенок.

Устроившись в объятиях Бонда, Пусси спросила, глядя ему в глаза, голосом не гангстера, не лесбиянки, а обычным девичьим голосом:

— Ты будешь мне писать в «Синг-Синг»?

Бонд посмотрел в глубокие фиалковые глаза, которые не были теперь ни жесткими, ни властными. Он наклонился и легонько поцеловал их.

— Мне говорили, что ты любишь только женщин.

— Мне раньше никогда не попадался настоящий мужчина. — Голос ее снова стал жестким. — Я уроженка Юга. Знаешь, какое там определение девственницы? Это девушка, бегающая быстрее своего брата. Что до меня, то мне было двенадцать лет и я бегала медленнее, чем мой дядя. Это было не очень приятно, Джеймс. Ты вполне можешь себе это представить.

Бонд улыбнулся, глядя на бледное прекрасное лицо.

— Все, что тебе требуется, — это пройти курс НЛТ.

— А что это?

— Это? Нежная любовная терапия.

— Кажется, мне это нравится.

Она посмотрела на чувственный, жесткий рот Бонда, протянула руку и поправила черную прядь, упавшую ему на глаз. Заглянув в серые с дичинкой глаза, поинтересовалась:

— И когда приступим?

— Сейчас, — ответил он тихо и закрыл ее рот своим.

ОПЕРАЦИЯ «УДАР ГРОМА»

1. Отдыхайте, мистер Бонд!

Джеймсу Бонду было худо. Как говорят картежники, точно у тебя все мелкие, а на чужой руке четыре туза.

Похмелье… Прежде всего — стыдно, а стыдиться Бонд не привык. Раскалывается голова, болит все тело. Он закашлялся, в глазах зарябило, заиграло черными точками — будто по зеркалу пруда прыснули головастики. А ведь и сам чувствовал, что пьет лишнее. Поданный в роскошной, на улице Парк-Лейн, квартире очередной бокал виски с содовой — а он уже выпил десять таких — пошел тяжело, во рту от него загорчило. Он понял, что хватит, пора домой, и решил напоследок сыграть еще роббер. Пять фунтов за сто очков, и разойдемся, предложили ему. Он согласился. И попался, как дурачок. Он живо представил: вот круглолицая, с непроницаемой, как у Моны Лизы, улыбкой пиковая дама победно бьет его валета… «Кто ж так играет!» — ругается партнер, и Бонд садится без взятки, записывает четыреста в минус и на круг проигрывает 100 фунтов, деньги немалые.

Бонд еще раз промокнул тампоном порез на подбородке и презрительно глянул на мрачную физиономию в зеркале над умывальником. Идиот, тупица!.. А глупит от безделья. Больше месяца перекладывает бумажки — листает бредовые инструкции (да еще галочку поставь напротив своего номера — прочел, мол!), строчит отчеты. Озвереешь! Недавно ни за что ни про что наорал на подчиненного — тот заикнулся было Бонду поперек. Да еще заболела гриппом секретарша, и ему прислали на время какую-то дуру, и к тому же уродину; его она называла «сэг-г» — церемонно и шепеляво… И вот снова понедельник, в окно барабанит майский дождь. Впереди целая неделя. Бонд проглотил две таблетки, потянулся за третьей, и тут в спальне зазвонил телефон. Зазвонил по-особому, громко, отчетливо — связь со Штабом прямая.

* * *

Джеймс Бонд подвинул стул и сел. Сердце бешено колотилось. Он мчался через весь Лондон, потом долго ждал лифт, злился — но все же, отчего так колотится? Он посмотрел в знакомые бесстрастно-презрительные серые глаза сидящего напротив. Что в них скрыто?

— С добрым утром, Джеймс. Не взыщите, что вызвал так рано. Сегодня я весь день буду занят, вот и решил первым делом поговорить с вами.

Бонд сразу поскучнел. М. назвал его «Джеймс», а не «007» — значит, ничего интересного, не новое задание, а так, что-нибудь личное. И говорит М. спокойно, смотрит по-дружески, чуть ли не добродушно. Бонд буркнул что-то в ответ.

— Давно вас не видел, Джеймс. Как жизнь, как себя чувствуете? — М. взял со стола какой-то бланк. Что за бумага? И вообще, в чем же дело?

— Я здоров, сэр, — настороженно сказал Бонд.

— А врачи считают, что не совсем, — мягко произнес М. — Вот результаты последнего обследования. Послушайте-ка…

Бонд сердито глянул на листок в руках у М.

— Я слушаю, сэр.

М. пытливо посмотрел на него и начал читать:

«Указанный сотрудник практически здоров, однако в последнее время он придерживается совершенно недопустимого образа жизни: по собственному признанию, ежедневно выкуривает 60 балканских, с повышенным содержанием никотина, сигарет и выпивает примерно полбутылки крепкого алкоголя. Мы многократно, но безуспешно предупреждали его, что организм рано или поздно отреагирует на постоянное отравление. В ходе настоящего обследования выявлены настораживающие признаки: язык обложен, давление несколько повышено, в трапециевидных мускулах имеется спазм, прощупываются так называемые «фиброзные узелки»; сотрудник страдает от частых болей в затылке. Агенту 007 рекомендуется отдых и умеренность в течение двух-трех недель — этого, на наш взгляд, хватит для восстановления его прежней безукоризненной формы».

М. положил листок в папку с надписью: «Исходящее», оперся ладонями о стол и строго взглянул на Бонда:

— Видите, сколько у вас болячек, Джеймс?

— Сэр, я абсолютно здоров, — пряча раздражение, ответил Бонд. — У кого ж иногда не болит голова? Аспирин — отличное лекарство…

— Ошибаетесь, Джеймс! — резко сказал М. — Таблеткой вы лишь заглушаете симптом, не искореняете болезнь, а загоняете ее вглубь. Химические лекарства вредны — они противны нашей природе. Как и многие пищевые продукты — например, белый хлеб, рафинированный сахар, пастеризованное молоко. Кстати, — М. достал блокнот, заглянул. — Вам известно, что содержится в хлебе, помимо перемеленной в пыль муки? Мел, перекись бензола, соль аммония, алюминий — и в огромных количествах. Что скажете?

— Я редко ем хлеб, сэр…

— Да дело не только в хлебе! А вот часто ли вы пьете йогурт, едите свежие овощи, орехи, фрукты?

— Почти никогда, — улыбнулся Бонд.

— Напрасно улыбаетесь. — М. предостерегающе постучал по столу. — Попомните еще мое слово. Здоров лишь тот, кто не противится природе. А вы больны. — Бонд собрался было возразить, но М. жестом остановил его.

— Да-да, больны, и все оттого, что неправильно живете. Ученые давно уже бьются над тем, как помирить человека с природой, а вы, конечно, впервые об этом слышите. Впрочем, не вы один… К счастью, приверженцы природного метода работают и у нас, в Англии. Путь к здоровью открыт и для нас! — Глаза М. оживленно блеснули.

Джеймс Бонд озадаченно смотрел на него. Что такое со стариком? Не годы ли сказываются? Но выглядел М., пожалуй, бодрее обычного: холодные серые глаза чисты и прозрачны, от властного морщинистого лица так и веет силой. Даже седины в стальных волосах как будто поубавилось. Что же за чепуху он несет?

М. потянулся за папкой «Входящее» и положил ее перед собой.

— У меня все, Джеймс. Мисс Пеннишиллинг уладила все формальности. За две недели вас приведут в порядок — вернетесь как новенький.

— Откуда, сэр?!

— Из санатория «Лесной». Это в Суссексе. Директора зовут Джошуа Вейн — в научных кругах человек известный. И вообще, замечательный человек, в свои шестьдесят пять выглядит на сорок. Вас там подлечат. Новейшее оборудование, лекарственные травы, живописные окрестности… А о службе на две недели забудьте. Отдел я передам пока агенту 009.

Бонд ушам своим не верил.

— Но сэр… Вы серьезно предлагаете мне… в санаторий?

— Я не предлагаю, — холодно улыбнулся М. — Я приказываю. Если, конечно, вы хотите по-прежнему работать в отделе 00. Сотрудники этого отдела должны быть надежны на сто процентов. — М. взялся за пачку бумаг. На Бонда он больше не смотрел — беседа окончена.

Бонд молча поднялся, пересек кабинет и вышел, с преувеличенной аккуратностью прикрыв за собой дверь.

В приемной ему обворожительно улыбнулась мисс Пеннишиллинг.

Бонд подошел и так ахнул кулаком по столу, что подскочила пишущая машинка.

— В чем дело, Пенни?! — взревел он. — Старик что, спятил? Я никуда не поеду!

— Я говорила с директором санатория, — как ни в чем не бывало улыбалась мисс Пеннишиллинг. — Он был очень любезен. Тебя поселят во флигеле, в «миртовой» комнате. Комната очень хорошая, окнами на участок лекарственных трав.

— К черту «миртовую» с травами! Ну Пенни, будь другом, — взмолился Бонд, — растолкуй, какая муха его укусила?

И мисс Пеннишиллинг сжалилась: втайне она боготворила Бонда.

— Я думаю, — зашептала она заговорщицки, — это сумасшествие скоро пройдет. А ты, бедняжка, просто под горячую руку попал. У него же навязчивая идея — повысить эффективность нашего Управления. То мы все поголовно спортом занимаемся, то он психоаналитика приглашает — полного идиота. Ты-то в это время был за границей. Представляешь, все начальники отделов рассказывали ему сны. Ну, психоаналитик выдержал недолго: верно, сны у начальников страшные… А месяц назад у М. случился прострел, и его приятель по Пиковому клубу, — мисс Пеннишиллинг скривила хорошенькие губки, — напел ему про этот санаторий. Человек, мол, что автомобиль — время от времени ставь в гараж, ремонтируй. А М. обожает всякие новшества; съездил на недельку и просто влюбился в этот санаторий. Вчера битый час мне его расписывал. А сегодня утром получаю по почте банки с патокой, пшеницей и еще черт знает с чем. Куда их девать, ума не приложу. Пуделю что ли, бедняжке, скормить? Вот такая история… Но, между прочим, выглядит старик потрясающе.

— Да уж, рекламу можно делать. Но почему он посылает в этот сумасшедший дом именно меня?

— Ценит тебя, сам знаешь. Как прочитал результаты обследования — велел заказать тебе комнату. Джеймс, а правда, зачем ты столько куришь, пьешь? Вредно же… — Она смотрела по-матерински заботливо.

— Пью, чтоб жажду утолить, а курю, чтоб руки занять, — процедил Бонд.

Какой же мерзкий у него сегодня голос! Все, хватит болтать, срочно нужно выпить двойной бренди с содовой.

— А девушки наши жалуются, что тебе руки занять — раз плюнуть, — упрекнула мисс Пеннишиллинг.

— Все, Пенни, отстань! — окончательно разозлившись. Бонд направился к двери, но на полпути обернулся. — И попробуй только пришли еще инструкцию «для ознакомления»! Вернусь из санатория — так отшлепаю, за машинку не сядешь.

Мисс Пеннишиллинг невинно улыбнулась:

— А вот поживи две недели на орешках да лимонном соке — посмотрим, кто кого отшлепает.

Бонд скрипнул зубами и бросился вон.

2. Санаторий «Лесной»

Джеймс Бонд забросил чемодан в багажник коричневого такси допотопной марки и уселся на переднее сиденье рядом с нагловатым прыщавым пареньком в черной кожаной куртке.

Паренек вытащил из нагрудного кармана гребешок, неторопливо причесался, убрал гребешок и только тогда включил зажигание.

Бонд понял так: не больно-то ты, пассажир, мне нужен со своими деньгами. Весь послевоенный молодняк такой — заносятся на пустом месте. Взять этого мальчишку — прилично зарабатывает, на родителей плевать хотел, бредит ковбоями. Впрочем, что ж, он родился в богатой стране, в эпоху атомных бомб, космических полетов и высокого спроса на рабочую силу — вот и живет припеваючи.

— А до «Лесного» далеко? — спросил Бонд.

— За полчаса доберемся. — На перекрестке водитель дал газу и четко, но довольно рискованно обогнал грузовик.

— Ловко ты со своей Синей птицей управляешься.

— Управляйся не управляйся — все равно старое корыто. А папаша говорит: «Я двадцать лет на ней ездил, и ты еще двадцать поездишь». Так что я сам деньги коплю. Половину уже скопил.

«Славный парень, — подумал Бонд, даром, что сначала выкаблучивал.»

— А на какую копишь? — спросил он.

— На «Фольксваген». До самого Брайтона буду возить.

— Здорово. Дело денежное.

— Это точно! Я туда съездил разок, привез в Лондон двух лошадников, со шлюхами… Десять фунтов плюс пять шиллингов чаевых. Конфета!

— Неплохо. Но в Брайтоне держи ухо востро, шпаны там хватает. О банде «Миска крови» слыхал?

— Во всех газетах писали… — Пареньку говорилось легко, как с ровесником. — А вы а «Лысый» лечиться или в гости?

— Почему это — «Лысый»?

— А там и леса-то настоящего нет. Обычно туда ездят всякие толстухи да старые козлы. Только и зудят: не гони, да не тряси, а то у них в заднице какой-то ишиас, или как его… Вы-то совсем другой…

Бонд рассмеялся:

— Но тоже еду. Ничего не поделаешь, придется отдохнуть.

Машина свернула с Брайтонской дороги; вскоре по правую руку мелькнул указатель: «Санаторий «Лесной». Путь к здоровью. Первый поворот направо. Просим соблюдать тишину». Показалась высокая стена, вычурный, с башенками и зубцами въезд, сторожка; из трубы, теряясь меж тихих деревьев, тянулся к небу дымок. Гравийная дорожка петляла в густых зарослях лавра. Справа открылась лужайка: аккуратным бортиком высажены цветы, чинно прогуливаются больные… Поодаль высилось огромное старинное здание из красного кирпича, с застекленной террасой.

Затормозили у величественного подъезда. Подле лакированной, обитой гвоздями двери поблескивала высокая урна; над ней надпись: «В помещении не курят. Просим выбросить сигарету». Бонд вышел из машины, вытащил из багажника чемодан. Чаевых он дал десять шиллингов. Паренек принял как должное:

— Спасибо. Захотите поразвлечься — звоните. У нас тут и девочки есть. А в чайной на Брайтонской дороге прилично кормят. Ну, пока. — И дал задний ход.

Бонд взял чемодан, с тоской поднялся по ступеням, толкнул тяжелую дверь.

В просторной, отделанной дубом приемной было жарко и тихо. За столом сидела хорошенькая девушка в белом накрахмаленном халате. Он расписался в книге прибывающих, и девушка повела его обставленными темной мебелью залами, а потом белым стерильным коридором в заднюю часть здания. Оттуда они прошли во флигель, длинный и низкий, выстроенный явно на скорую руку. По обе стороны — двери с названиями цветов, растений. Девушка завела его в «миртовую», сказала, что директор примет через час, то есть в шесть, и ушла.

Комната была самая обычная: яркие занавески, одеяло с электрическим подогревом. На столике подле кровати — ваза с тремя маргаритками и книжка «О природном методе лечения». Бонд выключил отопление, распахнул окно. В глаза бросились ровные рядки безымянных травок. Он распаковал чемодан, устроился в кресле и принялся читать о выведении из организма вредных веществ. Добрался до главы о многочисленных видах и подвидах массажа, и тут зазвонил телефон: через пять минут мистер Вейн ждет его в консультационной «А».

Мистер Вейн велел Бонду раздеться до трусов.

— Боже, да вы настоящий воин! — воскликнул он, увидев многочисленные шрамы.

— Да, я воевал, — равнодушно ответил Бонд.

— Война — штука страшная… Ну-с, дышите поглубже.

Пока Бонд одевался, мистер Вейн что-то быстро писал за столом. Закончив, он сказал:

— Ничего серьезного я не нахожу. Давление немного повышено, легкое остеопатическое повреждение верхних позвонков — оттого и голова у вас болит — и правая подвздошная кость несколько смещена назад. Вы, вероятно, когда-то сильно ушиблись.

— Вероятно, — согласился Бонд и подумал, что «ушибся» он, прыгнув на полном ходу с поезда во время венгерского восстания в 1956 году.

— А посему вот что: строгая диета в течение одной недели, массаж, горячие и холодные ванны, остеопатическое лечение, растяжение — и вы здоровы. И, конечно, отдыхайте, мистер Бонд, расслабьтесь, забудьте о службе. — Он поднялся и протянул Бонду листок. — Через полчаса открываются процедурные, так что приступайте прямо сегодня.

— Спасибо, — Бонд заглянул в листок. — А что такое растяжение?

— Процедура на механическом устройстве для растягивания позвонков, — любезно пояснил директор. — Кое-кто из больных называет устройство «дыбой». Но вы не тревожьтесь, это местная шутка.

Бонд вышел в коридор. Всюду пожилые люди, в основном женщины — многие в уродливых стеганых халатах. Жара, духота — Бонду нестерпимо захотелось на воздух.

Вдыхая кислый запах лавра и «золотого дождя», он уныло брел по узкой аккуратной дорожке. Выдержит ли он тут две недели? Он глубоко задумался и вдруг почти нос к носу столкнулся с девушкой в белом халате — она выскочила из-за поворота, скрытого густым кустарником. Девушка смущенно улыбнулась и пошла было своей дорогой, но тут из-за того же поворота вылетел легковой автомобиль — еще мгновение, и она была бы под колесами… Бонд прыгнул, поймал ее за талию, провел неплохую «веронику» и вывернул девушку буквально из-под капота. Автомобиль с визгом затормозил. А грудь у нее упругая — это он успел ощутить. Девушка ойкнула и изумленно уставилась на него.

— Спасибо… — выдохнула наконец она и обернулась к подошедшему водителю.

— Простите меня, пожалуйста, — безмятежно начал тот. — Вы не сильно ушиблись? — Тут он как будто узнал девушку, и голос его стал вкрадчив. — Ба, да это же наша милая Патриция! Здравствуйте, Пат! Вы по мне скучали?

Красавец-мужчина. Бронзово-смуглый, изящные усики, рот вычерчен гордо. Наверняка сердцеед. Правильные черты лица — испанец или латиноамериканец — и смелые, живые карие глаза; уголки глаз странно или, как сказала бы женщина, таинственно приподняты. Высок, крепок, отлично одет. Блестящий мерзавец, подвел черту Бонд, покоряет всех женщин подряд, а может, еще и живет за их счет.

Девушка окончательно опомнилась.

— Ездить нужно осторожнее, граф Липпе, — сказала она строго. — Тут гуляют больные. Если бы не этот джентльмен, — она улыбнулась Бонду, — вы бы меня просто задавили.

— Ну, простите, милочка, я спешил. А вам, сэр, — чуть свысока обратился он к Бонду, — я весьма признателен. У вас хорошая реакция. А теперь прошу меня извинить… — Он сел в автомобиль и уехал.

— Я тоже опаздываю! — воскликнула девушка, и они с Бондом пошли к зданию.

По дороге разговорились. Она работает в «Лесном» уже три года. Ей нравится. А не скучает? Нет, катается на машине, гуляет. Здесь красивые места. И столько новых, интересных людей! Например, этот граф Липпе, он так увлекательно рассказывает о Востоке, Китае… Сам он из Макао, это рядом с Гонконгом, верно?

«Вот почему приподняты уголки глаз, — подумал Бонд, — китайская кровь. И, возможно, португальская, раз из Макао».

Они вошли в натопленную приемную.

— Я побегу. Спасибо вам еще раз. Надеюсь, вам у нас понравится, — она улыбнулась и быстро зашагала по коридору.

Бонд посмотрел на часы и спустился по лестнице в процедурную «Для мужчин»; там его встретил мускулистый массажист в майке. Бонд разделся, обмотался вокруг пояса полотенцем и зашел в одну из кабинок, разгороженных между собой пластиковыми занавесками. В кабинке — два стола для массажа, на одном беспомощно колышется под мощными ударами молодой, очень толстый мужчина. Бонд размотал полотенце, лег лицом вниз…

Так сильно его еще никогда не массировали. Болели мускулы, каждая косточка, шумело в голове, но он все же различил, что толстяк сошел с соседнего стола, и место занял другой. Тому, новенькому, сказали:

— Извините, сэр, но часы придется снять.

Знакомый, хорошо поставленный вкрадчивый голос ответил уверенно:

— Чепуха, милейший. Я здесь не первый раз и часов никогда не снимаю.

— Извините, сэр, — вежливо, но твердо сказали ему, — у меня пациенты всегда снимают часы. Иначе при массаже нарушится ток крови в руке. Разрешите…

Граф Липпе помолчал. Бонд почти физически ощутил, как тот разъярен.

— Снимайте… — наконец с ненавистью прошипел Липпе.

Бонду даже стало смешно. «… Черт вас возьми!» — ясно читался конец фразы.

— Благодарю, сэр.

Странный спор, подумал Бонд. У массажиста всегда снимают часы. Почему граф противился? Как ребенок…

— Перевернитесь, пожалуйста, сэр, — это уже ему самому. Бонд повиновался. Посмотрел направо. Граф Липпе лежал на спине, со стола свисала левая рука, загорелая, с белой полоской вокруг запястья. На белой коже четко выделялась татуировка: молния с двумя вертикальными черточками. Так вот что он прятал… Интересно, кто же носит такой знак? Не позвонить ли в Архивный отдел?..

Прошел час. Бонда как будто выпотрошили, выжали все соки. Он оделся и, проклиная М., с трудом потащился наверх — точно из царства грубо-телесного варварства к утонченной цивилизации. Зайдя в одну из двух стоящих у входа в главный зал телефонных будок, он соединился через коммутатор со Штабом, попросил Архивный отдел; в трубке характерная пустота — значит, подслушивают. Назвавшись, он задал свой вопрос. На том конце велели подождать и через несколько минут снова заговорили:

— Это знак группы «Красная молния». Члены, как правило, чистокровные китайцы, никаких религиозных мотивов, исключительно преступные акции. Станция Х однажды столкнулась с этой группой. Сама станция находится в Гонконге, а штаб на другой стороне залива, в Макао, поэтому за большие деньги была организована курьерская связь с Пекином. Все шло без сучка, без задоринки, переправлялась важная информация — и вдруг страшный провал, высшее руководство станции рассекречено! Оказалось, что один из сотрудников вел двойную игру, работал на «Красную молнию». Потом группа всплывала в делах о наркотиках, контрабанде золота в Индии, торговле рабами. Группа мощнейшая, будем рады выслушать любое сообщение о ней.

— Спасибо за информацию, — сказал Бонд. — Пока сообщать нечего, но если что— нибудь узнаю, свяжусь с вами. До свидания.

Бонд в раздумье повесил трубку. Так что же этот тип делает в «Лепном»? Бонд вышел из будки и в соседней заметил графа Липпе; тот стоял спиной и как раз снимал с рычага трубку. Долго ли он стоит? А вдруг слышал, что Бонд сказал в конце разговора? Или даже, о чем спрашивал? Скверно… Но делать нечего. Бонд посмотрел на часы — половина восьмого — и отправился «ужинать»…

В день ему полагался стакан теплого лимонного сока, тарелка овощного супа и две чашки чая. И, конечно, массаж, ванны… А на третий день прибавилось «остеопатическое лечение и растяжение». Вяло, безропотно (он тут совсем раскис — думал только, чего бы съесть) он толкнул дверь процедурной; за ней наверняка ждет очередной здоровяк с волосатыми ручищами. И застыл на пороге. У койки стояла Патриция — девушка, с которой он встретился в первый день.

— Не может быть! — сказал Бонд. — На такой тяжелой работе — и слабая женщина?

— Женщин на нашей работе двадцать процентов, — ответила она сухо: надоели вечные мужские комментарии! — Раздевайтесь. Очень скоро Бонд убедился, что сил у девушки хоть отбавляй — у него только суставы похрустывали. Она управилась с ним, тренированным, мощным, играючи.

— А теперь полчаса порастягивайтесь, — сказала она под конец.

Бонд взял одежду, вышел вслед за девушкой в коридор и едва не столкнулся с кем— то. Граф Липпе! Бонда он будто и не заметил, а Патриции улыбнулся и сказал с легким поклоном:

— Иду к вам на заклание. Может, сегодня будете чуточку понежнее? — Глаза у него искрились.

— Разденьтесь пока, пожалуйста, — сказала Патриция. — Я сейчас вернусь, только отведу мистера Бонда на растяжение. — И она пошла по коридору, Бонд — следом.

Заведя его в небольшую комнатку, она велела положить одежду на стул и отодвинула пластиковую занавеску. За занавеской оказался хирургический стол, обитый кожей, поблескивающий алюминием, — зрелище не из приятных. Бонд с подозрением оглядел медицинское чудище. На полу — электрический мотор с табличкой «Механическое растяжное устройство «Геркулес», сам же стол разделен натри секции с ремнями, каждая соединена с мотором отдельным приводом. Возле приподнятого подголовника — круговая шкала тяги, размеченная до двухсот единиц. Начиная со ста пятидесяти цифры красные. К подголовнику приделаны рукоятки; кожа на них в темных пятнах, наверное, от пота.

— Ложитесь лицом вниз, — девушка держала ремни наготове.

— И что будет?

— Потянет немного спину, — нетерпеливо пояснила она. — Это очень полезно и совсем не больно, даже наоборот, приятно, многие засыпают.

— Ну уж я не засну! — уверил Бонд. — А сильно будет тянуть? И почему цифры красные? Не разорвет?

— Что вы!.. Сильно тянуть, конечно, опасно, но мы-то с вами начнем всего-навсего с отметки девяносто. Минут через пятнадцать я зайду и прибавлю до ста двадцати. А теперь ложитесь. Меня ждет больной.

Бонд неохотно улегся, голова его утонула в мягкой кожаной подушке и он пробормотал:

— Разорвет — подам на вас в суд.

Заурчал мотор. Ремни то натягивало, то отпускало — Бонда словно мял великан в огромных, но нежных лапищах.

— Ведь хорошо, правда?

— Хорошо.

Он слышал, как за Патрицией захлопнулась дверь. Под щекой его мягкая подушка, спину приятно потягивает, мотор гудит мирно, усыпляюще. А он-то, дурак, боялся!

Минут через пятнадцать снова хлопнула дверь, отодвинули занавеску:

— Ну, как вы тут?

— Отлично.

Девушка потянулась к переключателю. Бонд поднял голову: стрелка подползала к ста двадцати. Потянуло сильнее, мотор загудел громче.

— Еще пятнадцать минут, — сказала Патриция.

— Ладно, — неуверенно ответил он, примериваясь к окрепшему великану. Задернули занавеску, и хлопка двери он уже не различил в шуме мотора… И скоро привык к новому ритму.

Еще через пять минут щеку вдруг обдуло ветерком, и Бонд приоткрыл глаза. К переключателю тянулась мужская рука. Жмет на рычажок… И тут рвануло, дернуло так, что он завопил от боли, его словно вздернули на «дыбу». Рука выпустила рычажок: мелькнула маленькая красная молния с двумя вертикальными черточками. И в ухо ему шепнули:

— В другой раз, милейший, не будешь вмешиваться не в свое дело.

Ревел и рычал мотор, ремни рвали тело; Бонд слабо стонал, пот капал с кожаных подушек на пол.

А потом наступила ночь.

3. Месть

Хорошо, что тело не помнит боли. Иное дело приятные воспоминания — запах, вкус, поцелуй… Их сладость не забывается. Бонд медленно приходил в себя и удивлялся, что боли нет. То есть, конечно, болела спина, каждый позвонок — точно отколотили палкой — но это боль изведанная, знакомая, ее можно превозмочь. Ревущий же смерч, крутивший его, глушивший сознание, стих. Что же именно чувствовал он, Бонд, в тех мучительных объятиях? Помнилось лишь, что был он ничтожней пучка травы в тигриной пасти…

— А теперь расскажите, как это случилось, — попросила Патриция. — Случайно задели переключатель? Вы нас так напугали! Никогда ничего подобного не было, в принципе устройство совершенно безопасно.

— Понимаете, мне захотелось устроиться поудобнее, я потянулся и, кажется, задел за что-то рукой. Больше ничего не помню. Мне повезло, что вы быстро вернулись. — Он честно смотрел ей в глаза.

— Теперь все позади. У вас, слава Богу, серьезных повреждений нет, еще два дня, и будете как огурчик.

И действительно, через два дня Бонд вернулся в тихий мирок «природного метода». И сразу же холодно и энергично принялся наводить справки о графе Липпе — как сделал бы во время войны, выслеживая вражеского агента в Стокгольме или Лиссабоне. Он стал разговорчив и любопытен. Болтал с Патрицией: «А этот Липпе что, серьезно болен? Ах, он худеет! Наверное, принимает специальные ванны? Говорите, в турецкой бане… Нет, я там еще не был, обязательно схожу». С массажистом: «Что-то этот силач давно не показывается, граф — как его, Риппе, Хиппе? Да-да, Липпе. В полдень, говорите? А что, пожалуй, это удобно… Я от вас еще в турецкую баню зайду, погреюсь». Так он невинно беседовал и постепенно выстраивал план, по которому они с Липпе останутся с глазу на глаз в звуконепроницаемой процедурной.

Одновременно, по скудным сведениям, Бонд пытался представить, что это за человек. Хотел ли он только припугнуть Бонда на «дыбе» или — ведь Липпе не знал, чем закончится пытка — убить? Но зачем? Что за тайну он бережет? Ясно одно — тайна есть, и нешуточная…

Сообщать о происшествии в Штаб Бонд не собирался. Покушение в санатории «Лесной»! Глупо, смешно. Он, умелый солдат, выставляется дурачком. Туза Управления разведки и контрразведки поят теплым соком да овощным супчиком, потом привязывают к какой-то «дыбе», чуть-чуть сдвигают рычажок — и герой сотен сражений вопит от боли и просит пощады! Нет, он отомстит Липпе сам.

К четырнадцатому, последнему дню у Бонда все было продумано: где, когда и как.

В десять утра, после прощального обследования у мистера Джошуа Вейна (диагноз: давление в норме, лишний вес сброшен, позвоночник подлечен), Бонд спустился на последнюю процедуру.

Он лежал на столе массажиста лицом вниз и поджидал жертву. Наконец, мимо прошлепали босыми ногами и сказали громко, уверенно:

— Доброе утро, Бересфорд. Баня готова? Сделай сегодня погорячей.

— Слушаюсь, сэр. — Слышен печатный шаг Бересфорда, старшего массажиста, и прежнее шлепанье; идут по коридору к дальней комнате, электрической турецкой бане. Хлопнула дверь. Через несколько минут хлопнула еще раз — Бересфорд проводил графа Липпе, возвращается. Прошло двадцать минут. Двадцать пять. Бонд слез со стола.

— Довольно, Сэм, спасибо, — сказал он. — Я еще душ приму. А ты иди обедай. Не волнуйся, я сам справлюсь.

Бонд обмотался вокруг пояса полотенцем и вышел в коридор. Массажисты закончили работу и заторопились в столовую. По-унтерски командует Бересфорд: «Билл, закрой окна! Лен, после обеда принесешь из прачечной полотенца. Тед! Ушел уже? Тогда ты, Сэм, — присмотри за графом Липпе, он в турецкой бане».

Целую неделю Бонд слушал эти команды и примечал, кто уходит на обед пораньше, а кто работает добросовестно, до конца. Теперь он ответил из душевой басом Сэма:

— Присмотрю, сэр.

Печатный шаг по линолеуму, короткая пауза — Бересфорд в самом конце коридора, его не слышно — и, наконец, далекий скрип двери. Тихо, только гудят вентиляторы. Теперь в процедурных никого. Джеймс Бонд и граф Липпе одни. Бонд выждал минуту, затем вышел из душевой, тихонько открыл дверь в турецкую баню. Он заходил сюда дважды — осмотреться, и с тех пор ничего не изменилось.

Стены выкрашены белым, посредине ванна — огромный короб из металла и светлого пластика. Боковая грань открывается наподобие дверцы, пациент забирается внутрь, садится, голову высовывает в отделанную поролоном дыру в верхней грани. Внутри короба тело греют несколько рядов электрических лампочек; на задней грани — температурная шкала.

Липпе сидел спиной к двери. Заслышав шаги, он проворчал:

— Черт возьми, Бересфорд… Семь потов уже сошло.

— Сами просили погорячей, сэр, — подражая голосу Бересфорда, откликнулся Бонд.

— Не пререкайся, черт тебя возьми! Выпусти сейчас же.

— Мне кажется, сэр, вы недооцениваете благотворное влияние жара на организм…

— Не болтай. Выпусти, говорят тебе.

Бонд посмотрел на шкалу: стрелка показывает 120. На сколько же поставить? Максимальная отметка — двести градусов. Так он, пожалуй, изжарится заживо. А нужно лишь наказать, не больше. Наверное, 180 будет в самый раз. Он повернул переключатель.

— С полчасика вам будет по-настоящему жарко, сэр. А загоришься — подавай в суд, — добавил он своим настоящим голосом и двинулся к двери.

— Тысяча фунтов, и квиты, — тихо, с ноткой отчаяния предложил граф. Скрипнула дверь. — Десять тысяч. Ладно, пятьдесят!

Бонд плотно прикрыл за собой дверь и быстро зашагал по коридору. Сзади приглушенно позвали на помощь. Ничего, помучается недельку в больнице — вылечат. Но вот что не ясно: пятьдесят тысяч предлагает либо миллионер, либо тот, кого ждет неотложное, важное дело. Чтобы просто избавиться от боли, столько не отдашь.

Джеймс Бонд был прав. Они с Липпе схватились, как глупые дети, — и выверенный до последней секунды заговор против западных держав сбился с ритма.

4. «Спектр»

Бульвар Османа — улица длинная и скучная, но, пожалуй, самая благопристойная в Париже. Здесь много жилых домов — и репутация обитателей безупречна — две церкви, небольшой музейчик, и, что вполне уместно, конторы разнообразных благотворительных организаций. Под номером 136-бис, например, располагается, как написано на скромно поблескивающей медной табличке. Международная Ассоциация Сопротивления (МАС). Если вы заинтересуетесь Ассоциацией (вы, скажем, неисправимый идеалист или, наоборот, торговец конторской мебелью), нажмите звонок, и вам откроет самый обычный французский консьерж. Если дело у вас серьезное, вас впустят в довольно пыльный вестибюль, поднимут в причудливом, с виду ненадежном лифте-клетке и подведут к высоким двойным дверям. За ними окажется большая обшарпанная комната с грязноватыми светлыми стенами: с десяток дешевых столов, за которыми пишут или печатают, папки для «входящего— исходящего», старинные телефоны, каких много в этой части Парижа, картотеки с выдвинутыми ящичками — обстановка самая типичная. Наблюдательный человек, однако, отметит, что все служащие ровесники — всем лет тридцать-сорок — и нет среди них ни одной женщины, хотя в любой конторе, как правило, имеются секретарши.

Встретят вас слегка настороженно, ведь в такие конторы нередко захаживают сумасшедшие и бездельники, но быстро сообразят, что вы — человек серьезный, и станут любезны, услужливы. Цели нашей Ассоциации? Наша цель, мсье, сохранить идеалы борцов военного Сопротивления. Нет-нет, мы вне политики. На какие средства существуем? На посильные взносы членов Ассоциации и других сочувствующих лиц. Ах, ваш родственник входил в группу Сопротивления? Конечно, поищем, мсье. Как его имя? Эй, Жюль! Другой служащий, Жюль, подойдет к картотеке и через несколько минут сообщит: такой-то погиб 21 октября 1943 года во время бомбежки Центрального штаба. Весьма сожалеем, мсье. Чем еще можем быть полезны? Тогда возьмите буклеты — здесь сведения о нашей организации. Простите, что не могу побеседовать с вами подробнее, сегодня так много работы. До свидания, мсье. Что вы, не за что…

Внеочередная встреча членов правления МАСа была назначена на семь часов вечера. Часов с пяти в дом номер 136-бис начали съезжаться делового вида мужчины (а в правлении были только мужчины) — входили и через парадную дверь, и со двора, кто по одному, кто вдвоем. На такие встречи они собирались со всех концов света, но каждый знал, и когда именно обязан прибыть, и с какого хода войти. Консьержи теперь стояли у обеих дверей. Были приняты и менее заметные меры предосторожности: работали системы предупреждения, оба входа просматривались с телеэкранов. Кроме того, на первом этаже всегда хранились тома поддельных протоколов МАСа, подробно отражающих текущие дела Ассоциации. Возникни необходимость, и встреча «членов правления» мгновенно превратится из тайной в открытую, встанет в один ряд с прочими деловыми встречами на бульваре Османа.

Ровно в семь часов в строгий зал заседаний на четвертом этаже зашли — кто уверенно, а кто робко — двадцать человек, оплот сообщества. Председатель был уже на месте. Никто не поздоровался. Председатель считал, что в их сообществе искренне здоровья не пожелаешь, да и время дороже любых пожеланий. За столом расселись по номерам, от первого до двадцать первого. Номер был единственным именем, да и тот, секретности ради, каждый месяц в полночь первого числа изменялся на две единицы по кругу. Никто не закурил — ни курящих, ни пьющих тут не было — и не взглянул на лежащую на столе поддельную МАСовскую повестку. Напряженно, почтительно, но не подобострастно — для этого они и сами были людьми слишком высокого полета — собравшиеся вглядывались в Председателя.

Ко Второму (так в этом месяце звался Председатель) все, и давно его знавшие, и впервые встретившие, относились в известной степени одинаково. Он подчинял себе. Таких людей встречаешь в жизни редко, один-два раза. Их три главных качества: необычная внешность, спокойная самоуверенность и мощнейшее обаяние. Таковы были и многие исторические личности: Чингиз-хан, Александр Македонский, Наполеон… Толпа же всегда чует хозяина. Не потому ли и Гитлер, личность вообще-то ничтожная, так безгранично властвовал над талантливейшим восьмидесятимиллионным европейским народом; чем иным объяснить эту власть? Таким человеком был и Второй, его отличил бы любой — и уж конечно, отличали двадцать избранных. С другими они были черствы и циничны, но его, пусть даже против своей собственной воли, почитали хозяином, почти богом.

Звали его Эрнст Ставро Блофельд. Родился он в Гданьске, отец его был поляк, мать — гречанка. Двадцати пяти лет поступил младшим служащим в Министерство почты и телеграфа. Странный выбор для столь одаренного юноши, но Блофельд уже к тому времени понял: хочешь властвовать — знай недоступное прочим. Такова была теория, и пока он лишь присматривался к проходящим через его руки телеграммам и радиограммам. А потом в Польше началась мобилизация, хлынул поток военных заказов, дипломатической переписки. Будущий противник заплатил бы за эти документы любые деньги. Сперва неумело, потом ловчее он стал снимать копии с телеграмм; постепенно составил списки мелких служащих, адресатов секретной переписки — их он выдаст за своих агентов. Младший шифровальщик в английском посольстве, переводчик, работающий с французами, секретарша крупной компании… Он назвал выдуманную агентуру «Ястреб» и передал немецкому атташе несколько документов на пробу. За Блофельда ухватились, положили хорошие деньги (ведь приходится оплачивать стольких агентов, объяснил он), и скоро он уже подумывал, не расширить ли рынок. Стал информировать американцев и шведов, и тут уж деньги полились рекой. Потом он сообразил, что рано или поздно благоденствие кончится: он ведет двойную игру, да еще получает деньги за несуществующих агентов — где— нибудь да сорвется. Двести тысяч долларов он заработал, пора выходить из игры.

Он сделал это мастерски. Информировать стал раз от раза скуднее; перевел капитал в Цюрих; съездил в родной город, побывал у архивариуса и в церкви, где вырезал из книг страничку со своим именем и датой рождения; затем сообщил связным, что раскрыт, купил паспорт на имя канадского моряка и уплыл в Швецию. Пожил немного в Стокгольме, прикинул, чем закончится война, и улетел, по настоящему польскому паспорту, в Турцию. Туда же перевел деньги. Потом Польша, как он и рассчитал, пала, и он попросил убежища. Кое-кому заплатил — и стал турецким подданным. Мастерство его пригодилось и тут — учел недостатки «Ястреба» и создал новую агентуру. К концу войны он был знаменит и богат: в швейцарском банке лежало полмиллиона долларов. По шведскому паспорту он уехал в Южную Америку — отдохнуть, поправить здоровье и подумать о будущем…

Сейчас, в тихом доме на бульваре Османа, Эрнст Блофельд неторопливо оглядывал свою двадцатку: не прячет ли кто глаза. Двадцать человек смотрели на Блофельда и ждали его слова. Они были разных национальностей, но во многом походили друг на друга: всем от тридцати до сорока, все крепкие, ловкие, и почти все смотрят живо, жестоко, хищно — так выглядывает добычу волк или ястреб… По-другому смотрели лишь двое ученых — физик Котце (пять лет назад приехал из Восточной Германии и за скромную пенсию и жительство в Швейцарии выдал несколько секретных проектов) и поляк электронщик Кандинский. Остальные восемнадцать делились по странам и одновременно крупнейшим преступным и подрывным организациям на шесть троек. Три сицилийца — из главных в «Сицилианском Союзе», мафии; три корсиканца из «Корсиканского Союза», сходного с мафией секретного сообщества, в чьих руках почти вся организованная преступность во Франции; три бывших офицера СМЕРШа, советской организации для уничтожения шпионов и врагов народа; три уцелевших высших чина гестапо; три югослава, раньше служивших в секретной полиции у маршала Тито, и три турка из прежних агентов Блофельда. Все восемнадцать владеют тончайшими приемами конспирации, секретной связи и действия и, кроме того, умеют молчать. И каждый безупречно прикрыт — действительный паспорт с визами в ведущие страны, чистое досье в Интерполе и своей национальной полиции. Уже за одно это — крупный преступник, и чист — можно принимать в «Спектр», Специальный Комитет по Терроризму и Разведке.

Учредил и теперь направлял это частное предприятие, нацеленное на частное обогащение, Эрнст Ставро Блофельд.

5. Фиалковый аромат

Блофельд, наконец, оглядел всех: опустил глаза только один. Блофельд знал, что опустит именно этот — донесение дважды перепроверено, — но своим глазам и чутью он доверял больше. Не торопясь, он убрал руки со стола. Одну положил на колени, а другой вытащил из кармана плоскую золотую коробочку. Отколупнул ногтем крышку, выловил зернышко с фиалковым ароматом и сунул а рот. Говорить предстоит о неприятном, и пусть, как всегда в таких случаях, от него пахнет фиалкой.

Блофельд затолкнул зернышко под язык и произнес спокойно, звучно, выверенно:

— Сегодня я буду говорить о важнейшем деле — об операции «Омега».

— Он не сказал: «Господа!» или «друзья», «коллеги»; к чему словесные побрякушки! — Комитет согласится, что наши первые три года прошли успешно. Все тройки действовали удачно, на нашем счету полтора миллиона фунтов. Удастся операция «Омега» — будет гораздо больше; мы сможем тогда распустить Комитет, и каждый, с весьма крупными деньгами на руках, займется, чем пожелает. Вопросы?

На сей раз глаз не опустил никто, все молча смотрели на него. Лица непроницаемы, каждый себе на уме. Комитет и правда работает неплохо, но что об этом толковать, это известно и без Председателя. А они ждали новостей.

Блофельд бросил в рот второе зернышко и продолжил:

— Несколько слов о предыдущей операции. — Он остановил взгляд на сидящем в дальнем углу стола. — Седьмой, встаньте.

Мариус Доминго, член «Корсиканского Союза», медленно поднялся. Он стоял неподвижно, держа руки по швам, и смотрел прямо в глаза Председателю.

— Операция, как вы помните, заключалась в следующем, — сказал Блофельд. — Мы выкрали семнадцатилетнюю дочь Магнуса Бломберга, владельца гостиницы в Лас— Вегасе, и морем переправили на Корсику. Выполнено корсиканской тройкой. Выкуп назначили в один миллион долларов. Бломберг согласился и, как потребовал «Спектр», в сумерках от итальянского берега оттолкнули надувной плотик с деньгами. Ближе к ночи плотик подобрало наше судно. Находившаяся на борту сицилийская тройка своевременно обнаружила в плотике транзисторный передатчик, по которому полиция могла бы выследить судно. Мы получили выкуп и вернули девушку — на первый взгляд, целую и невредимую — родителям. Но только на первый взгляд… Недавно я узнал от нашего человека в полиции, что на Корсике девушку изнасиловали. Так утверждают родители. Возможно, девушка вступила в половое сношение и по собственной воле — это неважно. Комитет обещал вернуть ее целой и невредимой; насильно или нет, но ее, я бы сказал целостность, нарушена. Мне не нужна ваша нравственность, но мне нужна дисциплина. Организация боеспособна, пока надежен каждый, оступись один — погибли все. Вам известно, как я поступаю в подобных случаях. С семьей я уже рассчитался: отослал назад половину выкупа и извинился. Остается виновный. Я нашел его. И избрал наказание.

Блофельд разглядывал Седьмого. Мариус Доминго тоже не спускал с Председателя глаз. Он знал, что виновный — другой. Непонятно, зачем подставили его, Доминго, но Председатель так решил, и Председатель всегда прав.

Блофельд видел, что Седьмой не трусит, и знал почему. Он видел также, что одиноко сидящий в торце стола Двенадцатый сильно вспотел. Отлично! Лучше законтачит…

Правой рукой он повернул под столом переключатель.

Двенадцатый выгнулся в кресле, точно его ударило в спину; его, и вправду, ударило — тысячевольтовым кулачищем. Черные жесткие волосы вздыбились, лицо скрутило гримасой — пугало со щеткой на голове. Глаза вспыхнули и тотчас погасли, в оскал рта высунулся обуглившийся язык. От рук, лежащих на подлокотниках, от спины и ляжек тонкой струйкой потянулся дымок… Электроды были спрятаны в кресле, законтачило хорошо. Блофельд выключил ток. Свет в комнате вспыхнул ярче; в минуту казни он горел вполнакала — тускло, желто, зловеще. Запахло паленым. С громким стуком Двенадцатый упал лицом на стол.

Блофельд посмотрел на Седьмого. Стоит все так же неподвижно, невозмутимо. «Надежный человек, — подумал Блофельд, — крепкие нервы.»

— Садитесь, Седьмой, я вами доволен. — Это высшая блофельдовская похвала. — Двенадцатого нужно было отвлечь, он знал, что его подозревают.

Кое-кто согласно кивнул. Блофельд, как всегда, прав. Казнью здесь никого особенно не расстроишь, даже не удивишь. Хозяин и раньше вершил суд у всех на глазах. Осуждены уже двое, тоже за нарушение дисциплины. Они заслужили смерть, как заслужил ее и этот, третий. Забыв о трупе, мужчины устроились в креслах удобнее — пора к делу.

Блофельд захлопнул золотую коробочку, убрал ее в карман.

— После операции «Омега» корсиканцы подыщут Двенадцатому замену, — сказал он. — Теперь о самой операции. Нанятый немецкой тройкой агент Н. допустил крупный промах, и операцию придется начать позже. Агенту было приказано обосноваться в одном из южных санаториев и оттуда держать постоянную связь с летчиком Петаччи, чья эскадрилья бомбардировщиков расквартирована неподалеку. Н. должен был сообщить, как летчик себя чувствует, как настроен, и в час «Д» отправить «Письмо». К сожалению, этот глупец ввязался в санатории в ссору — подробности я опускаю — и теперь лежит в Брайтонской центральной больнице с ожогами второй степени. Таким образом, «Письмо» он отправит, в лучшем случае, через неделю… Сам замысел, к счастью, не пострадал, всем даны новые указания. Летчику переправили пузырек с вирусом гриппа: эту неделю он будет болен, и испытывать самолет будут пока без него. Члены Комитета соответственно позже вылетят в район «Зет». Что же до агента Н., — и Блофельд посмотрел на бывших гестаповцев, — то он ненадежен. Пусть отправит «Письмо», а лотом, в течение двадцати четырех часов, немецкая тройка уберет его. Ясно?

— Да, сэр, — кивнули трое.

— В остальном же, — продолжил Блофельд, — все идет по плану. Первый с хорошим прикрытием обосновался в районе «Зет». В легенду о поисках сокровищ там верят. Экипаж яхты тщательно подобран и прекрасно выполняет конспиративные требования. Выбрана и наземная база, участок отдаленный, безлюдный. Ваше прибытие в район «Зет» расписано по минутам. Летите вы из разных мест — одежду прикрытия получите в районах «ф» и «Д». Одеты будете точно по легенде: вы — пайщики, решили посмотреть, как идут дела, и сами поучаствовать в поисках. Не миллионеры, но люди вполне состоятельные, предприимчивые, расчетливые, вас вокруг пальца не обведешь. Вложили деньги, решили искать сокровища — значит, нужно проследить, чтобы ни один золотой в чужой карман не попал. Каждый свою роль знает, и, надеюсь, знает хорошо. — За столом сдержанно кивнули. — Кроме того, все тройки учатся плавать с аквалангом. Как идут дела? — Блофельд взглянул на сидящую по левую руку югославскую тройку.

— Удовлетворительно, — ответили югославы.

— Удовлетворительно, удовлетворительно… — эхом повторили тройки.

— Далее. Как готовится передача золота? Сицилийская тройка, доложите.

— Мы тщательно изучили выбранный район, — начал один из сицилийцев, — и остались довольны. Председатель и члены Комитета получат план местности и подробнейший расчет времени, поэтому я буду краток. Район «Т» расположен на северо-запад— ном склоне Этны, над полосой растительности, на высоте две-три тысячи метров. Район примыкает к кратеру вулкана и необитаем, земля покрыта лавой, не обрабатывается; ниже по склону — селение Бронте. Поисковая группа отметит факелами участок примерно в две тысячи квадратных километров, в центре поставит сигнальное устройство наведения. Думаю, слитки золота лучше сбрасывать с пяти грузовых самолетов «Марк IV», с высоты десять тысяч футов при скорости триста миль в час. Каждый слиток нужно тщательно обернуть поролоном и сбрасывать на нескольких парашютах. Упаковку и парашюты выкрасить фосфоресцирующей краской, легче будет найти.

— Подробнее о поисковой группе, — приказал Блофельд.

— Глава местной мафии — мой дядя. У него восемь внуков, и он их любит. Я сказал, что нам известно, где они живут, и он понял намек. Одновременно, как мне и было приказано, я предложил миллион фунтов за поиск и доставку груза в порт Катания. Для мафии деньги немалые, и он согласился. Я сказал, что мы грабим банк, да он, впрочем, и не расспрашивал. Отсрочка операции нам не помешает, луна все еще будет полная.

Блофельд долго молчал. Потом кивнул:

— Хорошо, я доволен. Далее золотом займется агент 201, человек проверенный. Теплоход «Меркуриал» загрузится в Катании и через Суэцкий канал направится в Гоа, в португальскую Индию.

По пути, в Аравийском море, он встретится с судном крупнейшей бомбейской компании по торговле золотом. Она купит слитки по обычной цене и расплатится в самой надежной валюте. Эту весьма крупную сумму поделят так, как мы делим всегда, самолетом развезут по швейцарским банкам и положат в именные сейфы. Ключи от сейфов члены получат в конце сегодняшней встречи. Деньгами все распоряжаются по собственному усмотрению, но, конечно, благоразумно и осторожно, — Блофельд медленно оглядел всех. — Таков план. Есть ли сомнения?

Заговорил Восемнадцатый — поляк электронщик Кандинский.

— Я, конечно, в этом не разбираюсь… Но, по-моему, корабли заинтересованных держав могут напасть на «Меркуриал» и захватить золото. Державы понимают, что из Сицилии слитки должны быть вывезены и будут сторожить и с моря, и с воздуха.

— Вы забываете, — терпеливо объяснил Блофельд, — что мы обезвредим первую и — если дойдет и до нее — вторую бомбу только после того, как положим деньги в банк. Так что державы не нападут, их бояться нечего. В принципе, могли бы напасть какие-нибудь вольные охотники за золотом, но я полагаю, что правительства будут держать дело в полнейшей тайне, так как любые слухи вызовут панику. Еще вопросы?

— Вы говорили, что в районе «Зет» непосредственно командует Первый. Предоставляете ли вы ему всю полноту власти — назначаете ли его, так сказать, главнокомандующим? — спросил кто-то из немцев.

«Типично немецкий вопрос, — подумал Блофельд. — Всегда выполнят приказ, но должны точно знать, кто командует.»

— Я уже разъяснял Специальному Комитету и повторяю: Первый займет мое место в случае моей смерти или болезни. Комитет сам проголосовал за это единогласно. По операции же «Омега» Первый — мой заместитель и одновременно, так как я остаюсь в Штабе и слежу за воздействием «Письма», — главнокомандующий «Спектра» в районе «Зет». Подчиняться ему, как мне. Надеюсь, теперь все ясно?

— Ясно, — подтвердили за столом.

— В таком случае, — сказал Блофельд, — встреча окончена. Останками Двенадцатого займется похоронная команда. Восемнадцатый, соедините меня с Первым на частоте двадцать мегагерц. С восьми часов почтовая служба Франции этой частотой пользоваться не будет…

6. Пристегните ремни!

Джеймс Бонд допил йогурт. Десять дней назад он вернулся из «Лесного» и чувствовал себя превосходно. Уж на что ненавидел писанину, а теперь и она в радость; строчит, как пулемет, завалил все отделы толковыми, четкими служебными записками. Сотрудники сначала дивились такому рвению, а потом заворчали: надоел этот Отдел 00. Просыпался Бонд рано, являлся свеженький, как огурчик, на службу и засиживался допоздна. Тут уж заворчала и секретарша, тишайшая Лоэлия Понсонбай: никакой у нее личной жизни! Она решилась даже посоветоваться со своей лучшей подругой по службе мисс Пеннишиллинг, секретаршей М. Та, подавив ревность, успокоила Лоэлию:

— Не волнуйся, Лил. С моим стариком после этого проклятого санатория было то же самое. Две недели работал, как автомат. А потом подвернулось сложное дело, он разнервничался и пошел в Пиковый клуб, немного отвлечься. Наутро, сама понимаешь, чувствовал себя отвратительно… Переключился, в общем, с природного метода на винный. Для мужчин — самый лучший метод. Пить, конечно, вредно, но так они хоть люди как люди, а с автоматом попробуй сработайся…

Позавтракав, Бонд закурил — он перешел с крепчайших, какие курил с юности, на самые слабые — и раскрыл газету. Громко зазвонил телефон — красный, для прямой связи со Штабом. Не отрываясь от газеты, Бонд снял трубку. Время теперь спокойное, холодная война пошла на убыль — наверняка ничего интересного ему не сообщат. Ну, отменяются сегодняшние стрельбы…

— Бонд слушает.

Звонил начальник Штаба. Бонд выронил газету, теснее прижался к трубке.

— Приезжайте немедленно, Джеймс. Вызывает М.

— Меня одного?

— Всех. Срочно и совершенно секретно. Все дела на ближайший месяц отменяйте. Сегодня вечером вылетайте.

Раннее утро — машин еще немного, да и дорожной полиции не видно. Через десять минут Бонд уже поднимался в лифте на девятый, последний этаж внушительного здания.

Он шел по крытому ковром коридору. Похоже было, что дело серьезное: рядом с кабинетом М. располагался отдел связи и там, за серыми, плотно закрытыми дверями, без умолку выбивали морзянку радисты, строчили машинистки, щелкали клавишами шифровальщики. Не общая ли тревога? Что же стряслось?

Подле мисс Пеннишиллинг стоял начальник Штаба с толстой пачкой бумаг.

— … И отправьте побыстрее, голубушка, — уловил Бонд. — Почты будет сегодня много, жаркий денек.

Мисс Пеннишиллинг бодро улыбалась. Она любила такие, как она выражалась, «убийственные» деньки — вспоминалась молодость, шифровальный отдел… Она включила внутреннюю связь:

— Пришел 007, сэр. — И посмотрела на Бонда. — Ты сегодня улетаешь.

— Пристегните ремни! — усмехнулся начальник Штаба.

Над дверью в кабинет зажглась красная лампочка, и Бонд вошел.

Здесь было тихо. М. сидел в кресле, боком к столу и смотрел в широкое окно: Лондон поблескивал в солнечных лучах.

— Садитесь, 007. Возьмите эти фотокопии. — М. протянул ему лачку листов. — Прочтите внимательно.

И М. принялся набивать трубку. Бонд взял верхний лист: сфотографирован с обеих сторон большой конверт.

— Курите, — предложил, не поднимая глаз, М.

— Благодарю, сэр. Я почти бросил.

М., хмыкнув, сунул трубку в рот, раскурил и глубоко затянулся. Поудобнее устроился в кресле. Снова уставился в окно, но серые зоркие глаза смотрели мимо домов, улиц…

Письмо адресовано премьер-министру. Сверху на конверте приписано: «Срочно. Лично в руки». Адрес написан правильно, подробно, шрифт у машинки четкий, изысканный. Штамп брайтонский, восемь тридцать утра, третье июня. Вчера… На оборотной стороне видны отпечатки пальцев, сургуча нет. В самом письме, тоже безукоризненно грамотном и красиво отпечатанном, значилось:

«Уважаемый г-н Премьер-министр!

Начальник Штаба Военно-воздушных сил, вероятно, уже сообщил Вам (или в ближайшее время сообщит), что 2 июня сего года из ночного учебного полета не вернулся британский самолет с двумя атомными бомбами на борту. Речь идет о «Защитнике» производства компании «Вильярс» из Пятой экспериментальной эскадрильи Королевских Военно-воздушных сил. Атомные бомбы числятся в Министерстве обороны под следующими номерами: МОС/бд/654/Мк В и МОС/бд/655/Мк В. У нас имеются также номера, под которыми бомбы числятся в Военно-воздушных силах США, но мы не станем утомлять Вас цифрами.

Самолет выполнял тренировочный полет по программе НАТО, на борту было пять человек экипажа и один наблюдатель. Запас топлива на десять часов лета со скоростью 600 миль в час при средней высоте 40 тысяч футов.

Указанный самолет, а также две атомные бомбы находятся в настоящее время в руках нашей организации. Экипаж и наблюдатель погибли, о чем рекомендуем уведомить родственников. Этим Вы подкрепите версию о крушении самолета и сохраните в тайне то, что произошло на самом деле, а тайна не только в наших, но и в Ваших интересах.

Самолет будет выдан в обмен на слитки высокопробного золота общей стоимостью в 100 миллионов фунтов стерлингов. План передачи золота прилагается.

Если в течение трех дней, начиная с 17 часов 3 июня 1959 года (то есть до 17 часов 6 июня 1959 года) наши требования не будут выполнены, мы предпримем следующее. Сразу же по истечении срока при помощи атомной бомбы уничтожим собственность западных держав стоимостью не менее уже упоминавшихся 100 миллионов фунтов, причем будут и человеческие жертвы. Если же и после этого предупредительного удара Вы в течение 24 часов не проявите готовности принять наши условия, мы без дополнительного предупреждения уничтожим один из крупных городов мира. Человеческие жертвы будут огромны. Кроме того, организация оставляет за собой право, нанеся предупредительный удар, сообщить всему миру о 24-часовом сроке. Во всех крупных городах вспыхнет паника, что, вероятно, Вас поторопит.

Таково, г-н Премьер-министр, наше единственное и окончательное слово. В любую минуту ждем Вашего ответа на частоте 16 мегагерц.

«Спектр»,

Специальный Комитет по Терроризму и Разведке».

Джеймс Бонд дважды прочел письмо и аккуратно положил на стол. Взял следующую страничку, план передачи золота. «Северо-западный склон Этны на Сицилии… сигнальное устройство наведения… между полуночью и часом ночи… грузы весом в 250 килограммов обернуть толстым слоем поролона… не менее трех парашютов на каждый груз… тип самолета и маршрут сообщим на частоте 16 мегагерц… Любая попытка пресечь передачу золота считается нарушением договора и ведет к атомному удару. Та же подпись. И заканчиваются обе страницы одинаково: «Копия Президенту Соединенных Штатов Америки; отправлена одновременно».

Бонд осторожно положил листок поверх остальных. Вытащил из кармана металлический портсигар, взял сигарету, закурил, глубоко затянулся и задумчиво, длинной струёй выпустил дым.

М. повернулся в кресле, посмотрел Бонду в лицо:

— Что скажете?

Всего месяц назад глаза у М. были ясные, живые, а теперь все в красных прожилках, усталые. Есть от чего…

— Если самолет действительно пропал, то дело серьезное, сэр, — ответил Бонд. — Не розыгрыш.

— Военный министр тоже думает, что это не розыгрыш. — М. помолчал.

— Так же думаю и я. Потому что самолет действительно пропал. И номера бомб указаны верно.

7. Закон джунглей

— Что известно о похитителях, сэр? — спросил Бонд.

— Почти ничего. О «Спектре» слышим впервые. Впрочем, в Европе есть какая-то мощная, самостоятельная организация, она кое-что делала и для нас, и для американцев. Деньги запросила огромные, но поработала отлично… Теперь слушайте. Бонд. В письме все подробности изложены верно. «Защитник» выполнял учебный полет по программе НАТО над южной Ирландией и Атлантическим океаном. — М. раскрыл пухлую папку, полистал. — Вот… Шестичасовой полет с восьми вечера до двух ночи. На борту пятеро летчиков Королевских Военно-воздушных сил и натовский наблюдатель, итальянец Джузеппе Петаччи — командир эскадрильи итальянских ВВС. Вроде бы, отличный офицер, справки о нем сейчас наводят. На «Защитнике» учатся лучшие натовские летчики, самолет, видимо, войдет в ударные силы дальнего действия… Короче. — М. перелистнул страничку. — За самолетом наблюдали, как обычно, с экрана; к западу от Ирландии, при высоте в 40 тысяч футов, он вдруг изменил маршрут, снизился до 30 тысяч и затерялся над Атлантикой. Командование бомбардировочной авиации попыталось связаться с «Защитником» по радио, но безуспешно. Сначала решили, что произошло столкновение с гражданским, но из авиакомпаний об аварии не сообщили, военного самолета ни одна служба не видела. Исчез, и все.

— А американцы ничего не заметили, у них же есть система дальнего обнаружения? — спросил Бонд.

— Американцы-то, единственные, и заметили какой-то самолет… Милях в пятистах восточнее Бостона он повернул с трассы «Европа — Америка» на юг. Но на юг идет много самолетов — с севера, из Монреаля к Бермудам, Багамам, в Южную Америку Диспетчеры решили, что это канадский или британский трансатлантический.

— На это, наверное, угонщики и рассчитывали: над Атлантикой затеряться легко. А может, где-нибудь посреди океана самолет повернул на север, к России?

— На север, на юг — куда угодно? — с силой сказал М. — Радаром прослеживаются только прибрежные пятьсот миль, а океан-то велик. Ищи теперь по всему миру…

— Но такая махина не на всякий аэродром приземлится, особая посадочная полоса нужна.

— Вчера к полуночи мы связались со всеми подходящими аэродромами. Нигде нет. Правда, начальник штаба ВВС говорит, что можно сесть и аварийно, в пустыне или в море на мелководье.

— А бомбы при этом не взорвутся?

— Нет. Они без запала. Такие даже если сбросить, взорвется только тротиловая начинка, а не сам плутоний.

— А как же их взорвать? Спектровцы смогут?

— У военного министра об этом говорили. Всего я, конечно, не понял… — М. развел руками. — В общем, атомная бомба похожа на обычную. В носовой части у нее тротил, а в хвосте плутоний. Между двумя отделениями — отверстие, и туда, как пробку, вставляют запал. Бомба ударяется оземь, взрывается тротил, и от него, через запал — плутоний.

— Но для этого бомбу нужно сбросить?

— Не обязательно. Любой толковый физик заменит обычный тротиловый взрыватель в носовой части бомбы на взрыватель с часовым механизмом. Бомба по размеру невелика, кладешь ее, Скажем, в багажник, оставляешь машину где-нибудь в городе и включаешь часы. И через два часа как раз отъезжаешь миль за сто, сам в безопасности — а она взрывается!

Бонд опять полез в карман за портсигаром. Может, ему все снится? Ведь именно такого преступника с ужасом ожидало его Управление и все разведывательные службы мира. Незаметного человека в плаще. Он оставит в камере хранения, в машине или в городском парке большой чемодан, спортивную сумку… И его ни за что не поймаешь. А через несколько лет, если правы ученые, такие преступники появятся всюду, самая нищая страна соберет у себя на задворках атомную бомбу. Бомба больше не тайна, трудно ведь только придумать. Ломали же когда-то голову над винтовкой, пулеметом, танком, а сегодня они есть у всех. Завтра или послезавтра у всех будет и атомная бомба. И вот за нее впервые требуют выкуп; заплати — и молва разнесется по свету, умельцы возьмутся за плутоний.

— А не найдем преступника — придется платить, — додумал Бонд вслух.

— Вот именно, — согласился М. — Придется даже с точки зрения политической — до взрыва доводить нельзя, иначе премьера и президента тут же попросят в отставку. Впрочем, последствия будут самые дурные не только в политике… Единственный выход — найти самолет и угонщиков. Премьер-министр и президент договорились, что английская и американская службы работают вместе, в нашем распоряжении самолеты, корабли, подводные лодки-все, что угодно. И, конечно, любые деньги. Кабинет министров образовал специальный штаб по операции — кстати, она названа операцией «Гром». Полной тайны, конечно, не сохранить — прессе сообщаем, что «Защитник» с бомбами пропал, но строго держимся того, что дело ограничивается пропажей. О письме знать не должен никто. Расследование по нему проведут Скотланд-Ярд, ФБР, Интерпол и разведывательные подразделения НАТО. Самолет же ищет наше Управление и ЦРУ. Две эти группы — следовательская и поисковая — работают как бы совершенно отдельно, никакой связи между ними не должно быть заметно. Аллеи Даллес и я привлекаем всех сотрудников. Я объявил общую тревогу.

Бонд опять прикурил — уже третью за час.

— А что поручите мне, сэр? — спросил он как можно равнодушнее.

М. недоуменно глянул на Бонда, словно только сейчас заметил. Потом повернулся в кресле и снова уставился в окно невидящим взглядом.

— Я нарушил слово, 007. Я обещал премьеру никому не рассказывать о письме. А рассказал потому, что есть у меня мысль, догадка… И я хочу, чтобы эту догадку проверил… надежный человек. Американцы с их системой дальнего обнаружения сообщили о каком-то самолете — над Атлантикой повернул с трассы «Европа — Америка» на юг, к Бермудам и Багамам. Сообщение никого не заинтересовало; я же решился предположить, что это и есть тот самый самолет. И засел за карту западной Атлантики. Поставил себя на место «Спектра», вернее, на место его хозяина, моего, так сказать, коллеги, и вывел следующее. Цель для бомбы находится скорее в Америке, чем в Европе. Во-первых, американцы больше нашего боятся бомб и, следовательно, легче сдадутся, если пригрозить второй бомбой. Во— вторых, собственность стоимостью выше 100 миллионов фунтов также проще найти в Америке. И, наконец, сам «Спектр», полагаю, организация европейская — такова стилистика письма, и написано оно, кстати, на голландской бумаге, и замысел по— европейски жесток — это тоже подсказывает, что американская цель вероятней. Далее. Сесть в самой Америке или в прибрежных водах нельзя — засечет береговой радар, поэтому ищем место посадки по соседству. И находим Багамы. — М. взглянул на Бонда и снова отвернулся. — Многие острова необитаемы, мелководье, песчаное дно… Всего одна маленькая радарная станция — следит только за гражданскими самолетами, сотрудники из местных. Южнее, ближе к Кубе, Ямайке, Карибскому морю, нет подходящих островов, да и до Америки далековато. То же и севернее, к Бермудам. От ближайшего же из Багамских островов до американского берега каких— нибудь 200 миль.

— Как же так, сэр, садятся у американского берега, а письмо отправляют не президенту США, а британскому премьеру?

— Запутывают след. А кроме того, пропал ведь наш, британский самолет, и послать письмо нам — значит, ударить в больное место. Вероятно, они рассчитывают, что мы выложим деньги сразу и взрывать бомбу не придется. А им только того и надо, ведь взрыв их так или иначе выдаст; им бы получить поскорее деньги да закончить операцию. На этом мы и сыграем. Впереди два, почти три дня, будем тянуть до последнего — вдруг чем-нибудь себя выдадут. Надежда, конечно, слабая. Но если я догадался правильно… И если вы не подведете… Короче. — М. строго взглянул на Бонда. — Вам все ясно? Тогда поезжайте. До Нью-Йорка на любом сегодняшнем самолете — билеты уже заказаны, а дальше атлантическим рейсом. Можно было бы отправить вас военным самолетом, но лучше приехать незаметно. Вы — богач, желаете купить участок, потому и разгуливаете по всему острову. Ясно?

— Так точно, сэр. — Бонд поднялся. — Хотя я бы лучше поехал, например, куда— нибудь к «железному занавесу». Сдается мне, мелкая группа такую операцию не потянула бы, это скорее русские. Захватили новейший самолет с бомбами и морочат нам голову с этим «Спектром». Узнаю почерк. Впрочем, у русских самолет или нет, разберутся наши восточные резиденты. Какие еще указания, сэр? С кем связаться в Нассау?

— С губернатором. ЦРУ тоже посылает своего человека, с рацией и всем, что нужно. Техника у них получше нашей… Вы возьмете шифровальную установку с тройным набором. Обо всем происходящем докладывать лично мне. Понятно?

— Понятно, сэр, — сказал Бонд и направился к двери. У Управления, может быть, за всю историю не было задания важнее, а его, Бонда, ставят а последний ряд кордебалета. Ну и пусть. Загорит на славу, а спектаклем полюбуется из-за кулис.

С шифровальной установкой — аккуратным кожаным чемоданчиком, с виду похожим на дорогую кинокамеру, Бонд вышел на улицу. Человек в светлом «фольксвагене» бросил почесывать под рубашкой обожженную грудь, в десятый раз поправил подвешенный под мышкой длинноствольный пистолет и включил зажигание. «Фольксваген» стоял за машиной Бонда. Что это за внушительное здание рядом, человек и не подозревал. Выйдя из брайтонской больницы, он узнал в «Лесном» домашний адрес Бонда, приехал в Лондон, под чужим именем взял напрокат машину и с тех пор неотступно следовал за Бондом. Сделает, что задумал, — и сразу в Лондонский аэропорт и ближайшим самолетом на континент, в любую страну. Граф Липпе не сомневался в успехе. Рассчитаться с обидчиком — дело привычное, легкое. Мстить в жизни приходилось часто, и он, не дрогнув, убирал людей могущественных, опасных. А узнают о сегодняшнем в «Спектре», не попрекнут. Там, в санатории, он подслушал телефонный разговор и понял, что его маску ухватили за кончик: докопались, что он член «Красной молнии», стали бы копать и дальше и рано или поздно вышли бы на «Спектр». А кроме того, у агента Н. есть и личные счеты…

Бонд сел в машину, захлопнул дверцу. Из двух выхлопных труб его «бентли» (Бонд специально поставил два глушителя) вырвался голубоватый дымок. Тронулась и машина агента Н.

А позади «фольксвагена», на другой стороне улицы, Шестой из «Спектра» опустил защитные очки, завел мотоцикл и рванул с места, помчался, лихо обходя машины, — когда-то Шестой был профессиональным испытателем. Пристроился позади «фольксвагена». Почему агент Н. следует за «бентли» и кто в этом «бентли» сидит, мотоциклиста не интересовало. Из переброшенной через плечо кожаной сумки он вытащил огромную, вдвое больше обычной, гранату и, прикидывая, как потом удирать, посмотрел на передние машины.

Прикидывал и агент Н. Не сможет проскочить между машинами — вон там за фонарем вырулит на тротуар… Теперь машин впереди немного. Он нажал на газ, левую руку оставил на руле, а правой вытащил кольт. Вот он у заднего бампера «бентли», вот поравнялся. Профиль Бонда четок, недвижен — отличная мишень. Липпе быстро глянул вперед и поднял пистолет.

Бонд обернулся на мерзкое дребезжанье — у «фольксвагена» двигатель с воздушным охлаждением — и в ту же секунду у самой щеки свистнула пуля. Нажми Бонд тут же на газ, его настигла бы вторая, но он неизвестно отчего нажал на тормоз и с размаху врезался подбородком в руль; в глазах потемнело от боли. Взвизгнули тормоза, «бентли» стал, а вместо третьего выстрела прогремел взрыв. Бонда осыпало осколками ветрового стекла… Вокруг испуганно гудели, кричали. Бонд тряхнул головой, осторожно выпрямился. Впереди лежал на боку «фольксваген»: одно колесо еще крутится, крыша снесена, в машине и рядом на дороге — кровавое скользкое месиво. Пламя лижет дверцу, краска пузырится. Собирались любопытные. Бонд взял себя в руки, выскочил из машины.

— Назад! — рявкнул он. — Бак взорвется!

Тут же глухо ахнуло, в черных клубах дыма взвилось пламя. Вдали завыла сирена. Бонд протиснулся сквозь толпу и быстро пошел назад, в Штаб. Хорошенькая история!

Бонду пришлось пропустить два нью-йоркских рейса. Полицейские потушили пожар, отвезли в морг останки, убрали изуродованную машину. Следствие располагало лишь туфлями и клочьями одежды убитого, номером пистолета и машины. В бюро по прокату вспомнили, что посетитель был в темных очках, предъявил водительское удостоверение на имя Джонстона, дал щедрые чаевые. Машину взял три дня назад на неделю. Мотоциклиста видели прохожие, но задних номеров не разглядели — может быть, номера и сняты. Промчался, как вихрь…

Ничего не добавил и Бонд. У «фольксвагена» крыша низкая, водителя не разглядел, только высунулась рука, блеснул пистолет.

Копию протокола Управление по разведке и контрразведке запросило у полицейских и отправило в штаб операции «Гром». М. еще раз переговорил с Бондом — коротко и раздраженно, будто в нападении виноват сам Бонд. Посоветовал не тревожиться: вероятно, это хвост прошлых дел, полиция разберется. Главное сейчас — операция «Гром».

8. Братская могила

Операция «Омега» шла без сучка, без задоринки: три ее этапа завершены были точно в срок.

В Джузеппе Петаччи Блофельд не ошибся. Во время войны, восемнадцати лет, тот уже был вторым пилотом сторожевого бомбардировщика немецкой марки, а немцы редко доверяли свои самолеты итальянцам. Летал над Адриатикой. Их эскадрилью даже оснастили новейшими немецкими минами нажимного действия, но военное счастье вскоре улыбнулось союзникам, и Петаччи решил позаботиться о себе: что нужно делать, он знал. Во время очередного патрульного облета он пристрелил, по пуле в затылок, командира и штурмана и, над самой водой, на бреющем, под зенитным огнем, долетел до взятого союзниками порта Бери. Вывесил из окна кабины рубашку и сдался английским летчикам. Контрразведчикам он рассказал красивую сказку: поступил-де в итальянскую военную авиацию, чтобы вредить фашистам.

И после войны считался доблестным героем Сопротивления. Жизнь покатилась легко: несколько лет летал вторым пилотом и командиром экипажа в гражданской авиации, потом вернулся в Военно-воздушные силы полковником, а еще спустя время его приписали в НАТО и назначили вместе с другими пятью итальянцами в передовое оборонительное соединение. Однако ему уже стукнуло тридцать четыре, и он решил, что пора уступить место молодым, пусть и они повоюют… А он — он всю жизнь любил вещи броские, первосортные, дорогие. И владел всем, о чем мечталось: у него было два золотых портсигара, массивные золотые часы на золотом же гибком браслете, белая машина с откидывающимся верхом, модная одежда… Женщины тоже мог добиться любой. Теперь ему хотелось купить другую машину, особенную, гладкую, вытянутую каплей, — он видел такую на Миланской автомобильной выставке. А пуще всего хотелось зажить по-новому, никогда больше не видеть светло-зеленых натовских коридоров, не летать; все сменить — и страну, и имя, уехать, скажем, в Рио-де-Жанейро… Но для этого нужен новый паспорт, деньги и чья-нибудь помощь.

Итальянец по фамилии Фонда, Четвертый из «Спектра», искал — по парижским ночным клубам, куда захаживают натовцы, — именно такого человека. Целый месяц Четвертый тщательно готовил снасти, прикармливал рыбину, наживлял крючок и, наконец, забросил удочку. Рыбина так поспешно клюнула, что в «Спектре» даже решили проверить, не двойная ли игра. Но Петаччи оказался чист, и ему предложили следующее: во время учений он угоняет «Защитника». Об атомных бомбах не говорилось вообще, угнать якобы просит кубинская революционная группа — так она привлечет внимание к себе и своим целям, лучшей рекламы не придумаешь. Петаччи притворился, что верит — какая разница, для кого угонять. Он должен был получить миллион долларов, паспорт на любое имя и с любым гражданством и билет от места посадки самолета до Рио-де-Жанейро. Угон был продуман во всех подробностях, и утром второго июня Петаччи был собран, спокоен; «Защитник» с ревом разбежался на полосе и взмыл в небо.

На учениях в огромное нутро военного самолета, сразу за кабиной, обычно ставили два кресла от гражданского. С час Петаччи просидел в таком кресле, а пятеро летчиков, склоняясь над приборами, вели самолет. Когда придет время, он справится и один, с автопилотом: будет лишь проверять высоту, держаться ровно 32 тысячи футов, как раз над трансатлантическим коридором. Сойти с направления «Европа — Америка», повернуть на юг, к Багамам, одному трудновато… И садиться страшно, но за миллион долларов перетерпит — посадка обдумана, расписана по минутам, записная книжка в кармане.

В десятый раз он взглянул на часы. Пора! Спрятавшись за перегородку, проверил кислородную маску, вытащил из кармана баллончик с красным ободком, повторил про себя, сколько раз повернуть клапан, положил обратно и пошел в кабину.

— А вот и Джузеппе! Проходи, гостем будешь! — Командир любил итальянца — много летали вместе, попадали в переделки.

— Спасибо, спасибо…

Петаччи задал несколько вопросов, проверил курс, скорость, высоту. Уже перешли на автопилот, и летчики расслабились, их потянуло ко сну. Петаччи встал спиной к металлической полке, где хранились бортовой журнал и карты, опустил руку в карман, три раза повернул клапан, вытащил баллончик и сунул его на полку, между карт. Потом широко зевнул и сказал весело:

— Задам-ка я храповицкого. — Это словечко он приготовил заранее и произнес легко, естественно.

— А по-итальянски как? Храповиццио? — засмеялся штурман.

Петаччи добродушно усмехнулся. Вышел из кабины, уселся в кресло и, нацелив кислородную маску, стал ждать.

Ему говорили — подействует максимум через пять минут. И точно, минуты через две сидевший у самой полки штурман вдруг схватился за горло, захрипел и упал. Радист выронил наушники и двинулся было к нему, но и сам рухнул на колени, завалился набок. Трое других тоже задыхались. Бортинженер и второй пилот слепо вцепились друг в друга, вместе сползли с кресел. Командир что-то пробормотал, нашарил микрофон, привстал и медленно обернулся: через открытую дверь он успел еще взглянуть на Петаччи и упал замертво.

Петаччи посмотрел на часы. Прошло ровно четыре минуты. Выждав еще минуту, он достал из кармана резиновые перчатки, надел и вошел в кабину; к лицу он прижимал кислородную маску, мягкий шнур тянулся следом. Нашел на полке баллончик, завернул клапан, проверил курс на автопилоте, включил наддув и вернулся в кресло.

По инструкции на проветривание полагалось пятнадцать минут, но он выждал двадцать пять. Снова, не сняв маски, вошел в кабину и по одному отволок летчиков в хвост самолета. Потом в опустевшей кабине достал из кармана пузырек и посыпал из него на пол; порошок не изменил цвета. Чуть сдвинув маску, он осторожно вдохнул — как будто ничем не пахнет. Взялся за штурвал, снизился до 32 тысяч, выправил курс — но маски все же не снял…

Темнело. Горели желтые глаза приборов, было тепло, тихо. Огромный самолет плыл почти бесшумно, только пели еле слышно двигатели. Он щелкал клавишами приборов, и каждый щелчок отдавался выстрелом… Наконец, Петаччи откинулся в кресле. Проглотил тонизирующую таблетку и задумался. В валяющихся на полу наушниках громко заверещало. Он взглянул на часы. Должно быть, вызывает Ирландское военно— воздушное управление, за последние полтора часа «Защитник» не вышел на связь уже третий раз. Из управления, конечно, сообщат в спасательную службу, в командование бомбардировочной авиации, в Министерство ВВС — но не сразу. Скачала несколько раз запросят Южный спасательный центр; на это уйдет еще полчаса, а самолет к тому времени будет уже далеко над Атлантикой.

В наушниках смолкло. Он встал, подошел к радарному экрану: иногда там вспыхивала точка — «Защитник» обгонял кого-то, идущего ниже. А замечают ли его самого снизу, из воздушного коридора? Вряд ли, у гражданских самолетов радар слабый. Разве только американцы засекут через систему дальнего обнаружения, да и те решат, что это гражданский, просто забрался повыше.

Петаччи вернулся на место. Снова быстро проверил приборы и, взявшись за штурвал, тихонько качнул самолет вправо, влево. Слушается отлично, как надежный автомобиль. Он вспомнил тот миланский полугоночный… Какой выбрать цвет? Он всегда любил белый, но теперь вся жизнь его переменится, и нужен другой цвет, более спокойный, благопристойный — например, темно-синий, а вдоль корпуса узкая красная полоса…

Он тряхнул головой: замечтался! «Защитник» летит уже четыре часа со скоростью 600 миль в час, американский берег должен быть на экране. Да, берег прекрасно виден: вот темнеет Бостон, вот серебряным ручейком петляет Гудзон. Самолет летит точно по курсу, скоро поворачивать на юг.

Петаччи сел в кресло, проглотил еще одну тонизирующую и сверился с картой. Руки он держал на штурвале; гирокомпас загадочно подмигивал ему. Пора! Круто повернул и снова выпрямил штурвал, вывел самолет на новый курс, включил автопилот. Теперь он летит точно на юг, это последний участок пути, еще три часа. А там — посадит ли?..

Он вытащил записную книжку. «По левому борту увидите огни острова Большая Багама, по правому — Флориды. Сбрасываете топливо. За пятнадцать минут до расчетного конца полета начинаете снижаться и ждете позывных с яхты Первого: «точка-точка-тире, точка-точка-тире». Снижаетесь до тысячи футов, тормозите, снова сбрасываете топливо. Когда на яхте зажгут красный маяк, заходите на посадку. Закрылки опускайте только на контрольной высоте при скорости 140 узлов. Глубина моря — 40 футов. Выходите через аварийный люк, вас подберет яхта Первого. В восемь тридцать утра вылетаете из Багамского аэропорта а Майами, дальше — местными рейсами. Первый передаст вам деньги в тысячедолларовых купюрах или в чеках, а также паспорт на имя Энрико Валли, директора компании.»

Он проверил координаты, курс, скорость. Было три часа ночи по Гринвичу, то есть двадцать один по местному времени. Вышла полная луна, осветила облачную снежную поляну внизу. Он повернул клапан, сбросил тысячу галлонов топлива, и самолет сразу потянуло вверх. Снизил до прежних 32 тысяч… Лететь оставалось двадцать минут. Нужно понемногу снижаться…

Вниз, сквозь облака, почти вслепую… Светит луна, серебрится море, редкие огоньки внизу еле теплятся. На море совсем тихо — оно гладкое и твердое, точно сталь. Петаччи настроился на шестьдесят седьмой канал: «точка-точка-тире, точка— точка-тире». Он начал тормозить, сбавил тягу, и самолет круто заскользил вниз, стрелку высотомера резко повело. Петаччи поглядывал то на грозную стрелку, то на отблескивающее ртутью море. На мгновение он потерял горизонт — море сверкает, путает, но вот мелькнул внизу темный островок, и Петаччи, уверившись, что высота, как и показывает стрелка, две тысячи, выровнял самолет.

Теперь позывные Первого слышались громко, четко. Скоро мелькнул красный маяк, до него, наверное, каких-нибудь пять миль. Петаччи снова направил огромную машину вниз, море все близилось… Ничего, он сядет! Он перебирал клавиши нежно, чутко, словно ласкал женщину. Пятьсот футов, четыреста, триста, двести — смутно обрисовалась яхта, огни у нее потушены, горит только красный маяк, и самолет идет точно на яхту! Врежется! Спокойно, спокойно… Не забыть сразу выключить двигатели… Толчок! Самолет задрал нос, прыгнул. Снова толчок! И еще!

Петаччи сложил на коленях дрожащие руки и тупо глянул в окно, где пенились волны. Он сел… Браво, Джузеппе Петаччи! Аплодисменты!! Где благодарная публика?!

Самолет медленно погружался, шипели раскаленные двигатели, позади металлически скрежетал сломанный хвост. По щиколотку в воде, Петаччи вышел из кабины. В глубине салона, в неверном лунном свете мокро блеснуло белое мертвое лицо одного из летчиков. Петаччи сорвал пломбу с аварийного бокового выхода, открыл дверцу и ступил на крыло.

К самолету подплывала большая шлюпка, в ней сидело шестеро с выбеленными луной, бесстрастными лицами. Петаччи замахал, радостно завопил, но в шлюпке лишь кто-то один вяло поднял руку. Подделываясь под сдержанность и деловитость сообщников, Петаччи скомкал улыбку. Крыло уже почти погрузилось в воду, и из шлюпки на него легко выбрался низенький, толстый человек. С опаской, широко расставляя ноги, пружиня коленями, коротыш шел по скользкому крылу и смотрел на Петаччи в упор.

— Добрый вечер! Доставлен один самолет в хорошем состоянии, — сказал Петаччи, как придумал заранее. — Распишитесь в получении. — И протянул руку.

Коротыш встал потверже, крепко сжал ему руку и рванул на себя. Голова у Петаччи откинулась, и прямо в душу ему глянула луна; сверкнув, нож вошел в подбородок, в мягкое горло, достал до мозга. Петаччи успел удивиться, почувствовать боль — и в глазах ярко вспыхнуло…

Еще несколько мгновений убийца придерживал нож в ране, и летчикова щетина колола ему руку. Потом он опустил тело на крыло, высвободил нож, сполоснул в море, насухо вытер о спину Петаччи. Отволок тело к аварийному люку и сбросил в воду.

Осторожно ступая, убийца прошел по крылу, прыгнул в шлюпку и молча поднял большой палец. Четверо в шлюпке уже натянули акваланги и теперь стали по одному неловко переваливать за борт. Когда все нырнули, рулевой спустил на воду огромный подводный прожектор, потравил трос. Потом включил свет, и тотчас засверкало море и в нем — огромный тонущий самолет. Рулевой завел мотор и дал задний ход; отъехав подальше от бурлящей воронки, он выключил мотор, вытащил из комбинезона пачку сигарет, предложил убийце. Тот взял сигарету, аккуратно переломил: одну половинку сунул за ухо, другую закурил. Убийца боролся с дурными привычками.

9. Яхта «летучая»

На борту яхты первый вытащил из кармана белого, акульей кожи пиджака пахнущий дорогим одеколоном платок, вытер пот со лба. На яхте прождали целых полчаса, самолет опоздал. Зато с летчиком управились быстро, так что теперь они отстают от графика только на четверть часа: если поисковой группе не придется резать металл — нагонят. Первый сошел с мостика, спустился в радиорубку и велел соединиться со Вторым.

Мозг яхты заработал, он открылся любому звуку, вслушивался, искал. Радист пробивался сквозь звуковые волны, трогал клавиши, нежно подкручивал настройку. Вот его быстрые руки замерли, он прибавил громкость, поднял большой палец. Первый надел наушники.

— Я Первый.

— Я Второй, — донеслось слабо, прерывисто. Это Блофельд, Первый узнал бы его скорее, чем родного отца.

— Все в порядке, этап завершен. В двадцать два сорок пять приступаем к следующему. Ждите доклада. Конец связи.

— Спасибо. Конец связи.

Разговаривали всего несколько секунд, за такое короткое время и на этой частоте вряд ли кто-нибудь перехватит. Теперь все мысли — о следующем этапе. Первый прошел в каюту и склонился над картой.

Сорокалетний Эмилио Ларго, он же Первый, не был обделен ни красотой, ни силой. Родом из Рима, он и походил на какого-нибудь своего пращура: длинное, крупной лепки лицо, гордый, с заметной горбинкой нос, тяжелый подбородок — такие профили чеканили на монетах. От всей его высокой, мускулистой фигуры веяло мощью, но особенно поражали огромные, даже по его стати несоразмерные кулаки; в могучих волосатых ручищах, рыскающих теперь по карте, линейка и измерительный циркуль казались игрушечными, до смешного ненастоящими.

Ларго был прирожденный хищник — волк, задирающий овец. Лет двести назад быть бы ему разбойником, только не сказочно-благородным, а Синей Бородой, кровавым головорезом, идти бы по трупам к золоту. Но Синяя Борода в своем злодействе плебей, Ларго же — патриций: умен, изворотлив, вылощен, удачлив в любви. Лучшего главнокомандующего по операции «Омега» нельзя и желать…

В каюту заглянул, постучав, матрос:

— Со шлюпки дали сигнал. «Торпеда» с прицепом пошла…

— Хорошо, — сказал Ларго. Его присутствие всегда охлаждало горячие головы. В самой рискованной ситуации, когда враг наседает со всех сторон. Ларго оставался спокоен и тверд, вдумчиво, как дзюдоист, выбирая момент для решительного удара. На подчиненных эта его манера действовала безотказно; принесут радостную ли, худую весть — а он лишь кивнет невозмутимо, словно все наперед знал. С таким шефом бояться нечего. А весть матрос принес замечательную! Ларго с нарочитой неторопливостью принялся измерять что-то по карте. Наконец, выдержав, как ему казалось, необходимую паузу, он встал и вышел из каюты в теплую душную ночь.

К качающейся неподалеку шлюпке полз под водой червячок Света. Это и была подводная самоходная «Торпеда», какими пользовались в войну итальянцы. Она тянула остроносый прицеп, специально приспособленный для перевозки грузов по дну. Световой червячок растаял в луче прожектора, а через несколько минут появился вновь — теперь он полз назад, к яхте. Другой на месте Ларго спустился бы в трюм, к подводному люку, посмотрел бы, как будут выгружать бомбы. Он, по своему обычай, не пошел. Вскоре световой червячок снова пополз к шлюпке. На прицепе помещался огромный рулон непромокаемого брезента, выкрашенного в цвета здешней подводной местности — белый песок, кораллы: брезентом покроют самолет, края надежно закрепят. Ларго представил, как восемь человек — четверо с яхты и четверо со шлюпки — работают там, внизу. Сколько же сил положено, как искусно сплетен этот замысел — «Омега»!

Рядом со шлюпкой мелькнул огонек, потом еще — группа всплывала. Луна посверкивала в стеклянных масках, и Ларго пересчитал: все восемь человек. Они подплыли к шлюпке, забрались по лесенке; рулевой и немец убийца Брандт помогли затащить «Торпеду», прицеп. Подводный прожектор выключили и тоже взяли на борт. Взревел мотор, шлюпка помчалась к яхте. Здесь ее зацепили краном и подняли на палубу.

К Ларго подошел капитан, высоченный, тощий и мрачный. Он был уволен из канадского флота за пьянство и нарушение субординации, а на яхте стал как шелковый: однажды не выполнил приказ, и Ларго собственноручно изломал об него стул.

— Когда отправляемся? — спросил капитан.

— Через пять минут. Найдите мне Котце.

Глаза у физика Котце блестели, его трясло, как в лихорадке.

— Что, хороши игрушки? — спросил Ларго.

— Не то слово!.. Я еще таких бомб не видел. Простые, надежные — ребенку дай, не подорвется.

— В спусковые салазки они поместились? Вам работать не тесно?

— Абсолютно не тесно! — Котце чуть в ладоши не хлопал. — Снимем носовые взрыватели, ввинтим часовой механизм. Кандинский подбирает резьбу.

— Запалы тоже доставлены?

— Да. Я их уже проверил — надежные. Хранить все же будем отдельно от бомб…

— Значит, все в порядке?

Котце постепенно успокаивался. Как он волновался все это время! Вдруг у бомб оказался бы какой-нибудь неизвестный ему секретный предохранитель? Теперь-то ясно, что волновался зря.

— Все в порядке. Пойду работать, — ответил он буднично и побрел по палубе.

Ларго проводил взглядом худенькую фигурку. Чудаки эти ученые, кроме своей науки ничего не знают. Для Котце вся работа — гайки завинчивать… Впрочем, для жаркого дела он и не годится. Хорошо бы вообще от него избавиться, но пока рано — вдруг придется взрывать бомбы.

Ларго поднялся на капитанский мостик и бросил:

— Полный вперед.

«Летучая» — моторная яхта на подводных крыльях. Построили ее в Италии, специально для «Спектра». Корпус — из сплава алюминия и магния, два четырехцилиндровых двигателя с турбонагнетателями; «Летучая» могла делать около пятидесяти узлов с запасом хода при такой скорости в 4 тысячи миль. Стоила она дорого, но в Багамских водах «Спектру» нужно было именно такое судно — скоростное, вместительное, с небольшой осадкой. Кроме того, суда такого класса не вызывают изменений магнитного поля и почти не создают волны, что весьма полезно, случись погоня — а в жизни «Летучей» погоня вполне могла случиться.

Вот уже полгода яхта служила предметом всеобщего восхищения и на Флориде, и на Багамах, и Ларго слыл достойнейшим из местных «миллионеров», которых в этой части света немало. Постепенно тайна яхты раскрылась: владелец хочет поднять с затонувшего судна сокровища. Закончится зимний туристский сезон, приедут пайщики и в самом начале лета тихой спокойной порой к поискам приступят по-настоящему. И действительно, однажды в Нассау съехались — с Бермудских островов, из Нью— Йорка и Майами — девятнадцать пайщиков. А через два дня, в сумерках, мягко заурчали двигатели, и сине-белая красавица яхта вышла из гавани и взяла курс на юго-восток, что прекрасно видели все гулявшие в ту пору по набережной.

Однако, уже в открытом море, яхта круто развернулась к западу и вдали от любопытных глаз, с потушенными бортовыми огнями, устремилась как раз к тому месту, которое теперь, встретив самолет, покидала. До Нассау всего сотня миль, два часа ходу: но в обратный путь пускаться еще не время, есть еще одно важное дело, и в гавань яхта вернется лишь с рассветом.

Первые два этапа операции прошли гладко, на этом, третьем, тоже нельзя ошибиться. Ларго склонился над картой: вроде, идут правильно, до Собачьего пятьдесят миль, будут там через час.

Островок Собачий размером не больше двух теннисных площадок. Это сплошь мертвый коралл, лишь в одном месте пробитый песчаной отмелью, — там, в солоноватых дождевых лужицах растет морская трава да чахлые скрюченные пальмы. Коварную отмель, Собачью Банку, знают все, от нее стараются держаться подальше даже рыбаки.

«Летучая» подошла на большой скорости, потом сбавила обороты и еще поскользила, медленно оседая. Остановилась в кабельтове от островка. Плеснули, всхлипнули короткие волны, якорь ушел на сорок футов и закрепился. В трюме, возле подводного люка ждал Ларго и четверка стоящих попарно пловцов — каждая пара держала за края кусок полотна, где, как в люльке, покачивалась в грязновато— сером резиновом мешке огромная сигара. Все в аквалангах, у Ларго фонарь.

Скоро хлынула вода, затопила трюм; аквалангистов подняло с места, и они скользнули в люк, плыли в легком серебристом тумане. Сначала внизу было мутно и пусто, потом показалась островная отмель, круто уходящая вверх. Коралловые ветви расходились тугим веером, как снасти, корабельные серые заросли таинственно переливались в лунном свечении, манили… Новичок испугается этих невинных подводных хитростей, оттого Ларго и повел группу сам. Одно дело, в открытом море при свете прожектора спуститься к затонувшему самолету — оказываешься точно в огромном цеху; здесь же, под самым островом в таинственно мерцающем царстве, страшно, и нужен пловец тертый, бывалый.

Островок был сильно подмыт волнами и, если взглянуть снизу, напоминал громадный гриб. На ножке гриба темнела широкая расщелина. Ларго подплыл ближе и зажег фонарь: под «шляпкой» было совсем темно. Желтым фонарным лучом высветилась здешняя жизнь: колыхался лес водорослей, водил желто-синими усиками лангуст, над бледными морскими ежами и жгуче-черными икринками суетливо носились рыбы-бабочки и «морские ангелы»… Ларго стал на дно, переступил для верности ластами и посветил спутникам. Через расщелину все прошли по одному в тесную, длиной шага в три, подводную пещерку. Пещерка было точно дно колодца — из дальнего ее конца узкий ствол вел на самый верх, на воздух, и в колодец заглядывала сейчас луна. В шторм из отверстия, приходящегося прямо на середину острова, бьет фонтан, но в такое время вблизи Собачьего безлюдно… В стену пещерки они вбили железные опоры, уложили на них бомбы а резиновых мешках, накрепко привязали ремнями и не спеша вернулись на яхту.

Завелись двигатели, и «Летучая», едва касаясь воды, понеслась — а скорее, именно полетела — домой.

Ларго разделся, обмотался вокруг пояса полотенцем и пошел в радиорубку. Полночную связь он пропустил, времени было час пятнадцать, а у Блофельда — семь пятнадцать утра. Радист настраивался на волну, а Ларго думал пока о Втором. Тот, наверное, сидит, ждет — измученный, небритый, перед ним чашка кофе; какая по счету? Ларго даже услышал кофейный запах…

— Я Первый.

— Я Второй.

— Третий этап завершен, все в порядке. Конец связи.

— Я доволен.

Ларго стащил наушники и подумал: «Я тоже. Дело почти сделано, теперь никто не помешает, разве что сам дьявол».

10. Домино

Ярко-синяя открытая машина пронеслась вниз по Парламентской улице; на перекрестке загорелая девушка за рулем ловко переключила скорость и, глянув направо, вывернула перед скособоченным ветхим фургоном на Бухтовую. Видавший виды коняга сердито мотнул мордой, возница звякнул огромным колокольцем, но девушка лишь махнула рукой и, в секунду промчав всю улочку, резко затормозила возле «Трубки мира», лучшей в Нассау табачной лавки. Не открывая дверцы, прямо через низкий борт соскочила на землю, небрежно оправила светлую плиссированную юбку, в прыжке задравшуюся чуть не до пояса. Фургон остановился неподалеку, и возница громко пожаловался:

— Тихоходу-то моему в самую морду въехала. И куда спешат?..

Девушка подбоченилась.

— Сам ты тихоход, под ногами путаешься! Вам обоим не по дорогам ездить, а на травке ластись.

Старик-негр открыл было рот, но передумал и сказал примирительно:

— И верно — пора на покой…

Стегнул конька, тронулся, обернулся еще раз на обидчицу, но той уже и след простыл.

— Эх, хороша! — неожиданно вывел старик и пустил конька рысью.

В эту минуту Джеймс Бонд подходил к лавке. Мысленно согласившись с возницей, он прибавил шагу и вслед за девушкой вошел в тесноватое прохладное помещение.

— Дайте мне самых плохих сигарет! — сказала незнакомка продавцу.

Багамец давно уж не удивлялся сумасшедшим туристам.

— Одну минуту, мадам, — он невозмутимо повернулся к полкам.

— Для тех, кто бросает курить, есть два сорта сигарет… — назидательно начал Бонд.

— А кто вы, собственно, такой? — оборвала она.

— Джеймс Бонд, признанный мастер по борьбе с курением. Считайте, что вам повезло.

Девушка оглядела его: лет тридцати пяти, высок, недурен собой, только сквозит в чертах какая-то жесткость, даже суровость, серо-голубые глаза пронзительны, цепки; на правой щеке еле заметно бледнеет шрам, загар совсем легкий — значит, на острове недавно, то-то прежде они не встречались… Явно набивается в ухажеры. Ну что ж, пусть потрудится.

— И какие же это два сорта? — холодно спросила она.

— Самые слабые и самые крепкие. Вам рекомендую слабые. Пожалуйста, «Герцог» с фильтром, — обернулся он к продавцу.

— Я сама заплачу…

Но Бонд уже бросил деньги на прилавок.

На улице стояла страшная жара; сверкающие витрины, мазанные известкой дома, белая дорожная пыль сливались в одно слепящее месиво.

— Любитель покурить обычно не прочь и выпить, — сказал Бонд. — Может, посидим где-нибудь?

— Какое неожиданное предложение, — усмехнулась девушка. — Впрочем, я согласна, мистер э… Бонд. Только не в городе, здесь слишком жарко. Знаете ресторанчик «Причал»? Поехали, я на машине.

Обтянутое белой кожей сиденье раскалилось, точно сковородка. Но Бонд не роптал. Ему повезло — первый раз вышел в город и сразу познакомился с той, которую час назад решил непременно отыскать. А она к тому же оказалась красавицей…

Среди вороха анкет для приезжающих, которые Бонд просмотрел нынешним утром, была и заполненная этой девушкой. Доминетта Витали, 29 лет. Актриса — если верить написанному в графе «профессия». Приехала шесть месяцев назад на яхте «Летучая», не исключено, что любовница владельца. «Потаскушка», — в один голос презрительно сказали полицейский комиссар Харлинг и начальник таможенной службы Питман; Бонд же, потаскушками считавший только уличных профессионалок да обитательниц борделя, осторожно заметил, что с выводами торопиться не стал бы. Сейчас он видел, что был прав. Витали — девушка самостоятельная, решительная, с сильные характером. Может, и спит со многими — но условия при этом диктует сама…

Женщины водят машину либо совершенно безалаберно, либо чересчур осторожно. Эта вела по-мужски: не отрывалась взглядом от дороги, следила в зеркале за тем, что происходит сзади, ловко переключала скорость, плавно тормозила — словом, тонко, любовно чувствовала машину. С Бондом она не разговаривала, будто и вовсе не замечала; лицо у нее стало вдохновенным, почти страстным, глаза сузились в темные щелочки, но в лавке Бонд хорошо успел разглядеть: они у нее темно-карие, с золотистой искоркой, смотрят прямо и дерзко; чуть вздернутый нос, резко очерченный подбородок, гордая посадка головы — во всем царственное, непреклонное. Четкую линию нарушают лишь легкие, беспорядочно разметавшиеся волосы да нежные ямочки на щеках; улыбается, наверное, очаровательно, с хитрецой. Посмотреть бы… Впрочем, о чем он думает?..

Мелькнул дорожный указатель: «До башни Синей Бороды — 1 миля», за ним другой: «Ресторан «Пороховой причал» — первый поворот налево». Когда-то на Багамы захаживали знаменитейшие пираты, теперь романтичными названиями приманивают туристов.

Они оставили машину в тени казуарины и через небольшой зальчик вышли на террасу, устроенную на развалинах каменного причала. Растущие на террасе миндальные деревья были подстрижены под зонтик.

— Вам покрепче или послабее? — спросил Бонд.

— Послабее. Двойную «Кровавую Мэри».

— Ничего себе! Что же, в таком случае, вы считаете крепким напитком?

— Водку со льдом…

Себе Бонд заказал водку с тоником.

— Слушаюсь, сэр, — сказал официант с типично багамской невозмутимостью и неспешно удалился.

— Вы на острове совсем недавно, не так ли? — спросила девушка.

— Сегодня утром приехал. А вы?

— Уже полгода. Заметили в гавани яхту «Летучая»?

— Конечно, — игрушка… Так это ваша?

— Не совсем — одного моего родственника.

— Наверное, вы и живете прямо на яхте?

— Нет, снимаем участок.

— А я, знаете ли, хочу купить здесь землю, можно и с домом…

— Да? Кажется, наш хозяин собирается продавать. А мы как раз на днях уезжаем — так что попытайте счастья.

Бонд со значением:

— Непременно. И не только с участком, — заглянул ей в глаза.

— Пошляк! — Вдруг она рассмеялась, ямочки углубились. — Простите, я не хотела так резко. Понимаете, надоели эти песни — тут ведь публика все больше в преклонных годах, состоятельная, а старичкам лишь бы кого помоложе. Просто проходу не дают… А вы наверняка покорите старух-миллионерш; роскошные дамы — все как одна маскируют седины голубой краской…

— И питаются вареными овощами?

— Запивая морковным соком…

— Ну нет, с миллионершами дружба врозь, мое любимое блюдо — суп из моллюсков.

Она удивленно взглянула:

— А вы, оказывается, знаете местное поверье?

— О том, что суп из моллюсков — любовное зелье? В это верят везде, где водятся моллюски. Такой супчик обычно подают перед первой брачной ночью. Впрочем, на меня не подействовало…

— Так вы женаты, мой рыцарь?

— Нет, — улыбнулся Бонд. — А вы замужем, моя королева?

— Тоже нет.

— Отчего бы, в таком случае, нам вместе не отведать этого волшебного супа?

— Должна заметить, мистер Бонд, что вы мало чем отличаетесь от моих менее юных поклонников — по крайней мере, в остроумии…

Бонд решил, что пора переходить к делу.

— Вы отлично говорите по-английски, но все же есть какой-то акцент. Итальянский?

— Угадали. Кстати, меня зовут Доминетта Витали. Я училась в Англии, в Королевской академии драматического искусства, родители настаивали на таком образовании. После их гибели в железнодорожной катастрофе я бросила учебу, вернулась домой и поступила на сцену. Как выяснилось, английская школа в итальянском театре не ценится, пришлось переучиваться — один язык и остался…

— Почему же богатый родственник, владелец яхты, не одолжил денег на учебу?

— Он… не совсем родственник. Скорее, опекун, друг. На Багамы приехал за сокровищами, представляете?

— Что вы говорите! Наверное, у него есть какая-нибудь пиратская карта?

— Может быть, но мне ее не показывают и в море меня с собой не берут. Спасибо, что в казино приглашают — кстати, там сегодня собираются все пайщики.

— Чем же вы целый день занимаетесь?

— Гуляю, хожу по магазинам, плаваю с аквалангом…

— Возьмите меня как-нибудь поплавать.

— Посмотрим. — Она поднялась. — Мне пора, спасибо за угощение. К сожалению, обратно в Нассау вас отвезти не смогу, мне в другую сторону. Вызовите такси.

Бонд проводил ее до машины.

— Увидимся вечером в казино, Доминетта?

— Если не будете называть меня Доминеттой. Меня обычно зовут Домино.

Колеса выплюнули гравий, и маленькая синяя машина понеслась по дорожке; на перекрестке остановилась — и повернула направо, к Нассау.

— Вот шельма! — усмехнулся Бонд и пошел расплачиваться.

11. Человек из ЦРУ

Бонд вызвал такси и поехал в аэропорт: в час пятнадцать прилетал сотрудник Центрального разведывательного управления — некий Ф.Ларкин. Не хотелось бы, чтоб он оказался каким-нибудь мускулистым юнцом с модной стрижкой и пренебрежительным отношением к англичанам вообще и к их маленькой отсталой колонии в частности… Впрочем, наплевать, лишь бы привез рацию — для автономной связи с Лондоном и Вашингтоном, да счетчик Гейгера, тоже новейший, переносной: тем ЦРУ и ценно, что прекрасно оснащено… Так рассуждал Бонд, поглядывая в окно такси.

Нассау, столица Багам, располагается на песчаном острове Нью-Провиденс: здешние желтые пляжи считаются красивейшими в мире, но больше на острове ничего интересного нет — чахлый кустарник, казуарины, фисташковые деревья, ядовитые растения, большое солоноватое озеро. По побережью, в великолепных садах миллионеров, растут тропические цветы и пальмы, летают пестрые птицы — но все это вывезено с Флориды, и в глубинной части острова из выжженной бесплодной земли торчат лишь скорбные кресты ветряков…

Сам Бонд прилетел сегодня в семь утра. Приняв душ и позавтракав, он отправился, на встречу с полицейским комиссаром, начальником таможенной службы и заместителем губернатора. Лондонские сверхсрочные и совершенно секретные телеграммы возымели действие — все трое выразили готовность к услугам, однако Бонд ясно увидел, что занятие его они считают пустым. Рыжеусый заместитель губернатора Роддик блеснул пенсне и сказал осторожно:

— По нашему мнению, капитан Бонд, Такой огромный самолет в колонии спрятать невозможно. Единственное подходящее место для приземления — столичный аэропорт. Посадка же в прибрежные воды исключена — мы запросили все острова, нигде ничего не замечено. У нас постоянно работает радар…

— И ночью? — перебил Бонд.

— Резонный вопрос, — вступил в разговор полицейский комиссар Харлинг, подтянутый, военного вида мужчина. — Ночью, действительно, за радаром никто не следит, рейсы у нас все дневные, работники в основном из местных, сами понимаете… Да честно говоря, и на радар-то надежда плоха — старенький, маломощный…

— Комиссар, капитану Бонду вряд ли интересны наши внутренние проблемы, — поспешно перебил Роддик. — Мистер Питман, что вы можете сказать о гостях острова?

Начальник таможенной службы, холеный багамец с живыми карими глазами, тронул лежащий на коленях портфель:

— Вы просили представить данные за последние две недели — вот, все анкеты у меня с собой… Подозрительных лиц нет.

— Меня интересует группа людей, европейцев, внешне ничем не выделяющихся, вполне благопристойных. Но держатся они, скорее всего, вместе, возможно, есть свое судно или самолет, — сказал Бонд.

— Такой группы не припомню… Разве что очередные искатели сокровищ?

— Бросьте, Питман, — поморщился Роддик. — Обыкновенные богатые бездельники…

Но Бонд все же ухватился за эту ниточку, прочел, обращая особое внимание на обитателей яхты, все анкеты и пошел погулять по городу…

Приехав на такси в аэропорт, он купил «Нью-Йорк Тайме»: заголовки кричали о пропаже «Защитника», Бонд увлекся передовой, и тут ему в самое ухо шепнули:

— Вас приветствует агент 000…

Бонд порывисто обернулся — да это же Фэликс Лейтер, старый знакомец! Копна белокурых волос, широченная улыбка, вместо правой руки — металлический протез.

— Феликс, старина!.. Ты знал, что работаешь со мной?

— Пора запомнить: ЦРУ знает все!

Лейтера ждала заранее заказанная в бюро по прокату машина. За руль сел Бонд: Лейтер, видите ли, еще не привык к «проклятой английской манере водить машину задом наперед», как он обозначил левостороннее движение.

— Ну, выкладывай, Феликс, — потребовал по дороге Бонд, — ты же в частные сыщики ушел, почему спять в ЦРУ?

— Очень просто — призвали. В резерв ЦРУ, Джеймс, не записывают только в одном случае: если на грани провала не сожрал шифр-блокнот… Протрубили, понимаешь, тревогу: все бросить, явиться в двадцать четыре часа. Я уж думал, русские напали. Явился, а мне говорят: кидай в чемодан плавки, картишки и лети в Нассау. И что мне там делать, спрашиваю, играть в бридж и плясать танец «ча-ча-ча»? Нет, отвечают, работать с Бондом. Ну, я спорить не стал, раз этот ваш любимый Н. или М. послал тебя, значит, жареным пахнет. Рад тебя видеть, чтоб ты пропал!..

В гостинице «Королевская Багамия», в лейтеровском номере, они спросили два сухих мартини и меню. Обед, дорогой и невкусный, принесли только через полчаса.

— Это не отбивная, а подметка, и притом старая! — возмущался Лейтер. — А от луковых колец по-французски француза бы просто стошнило. Что будем делать, Ястребиный Коготь? — Он смотрел воинственно.

— Обедать где-нибудь в городе. — Бонд встал. — А сейчас — не посетить ли нам «Летучую»? Проверим, нет ли радиации. Ты счетчик-то привез?

— А как же! — Лейтер раскрыл чемодан. — Смотри: вроде бы обыкновенный фотоаппарат в футляре и столь же обыкновенные часы. Вешаешь фотоаппарат на левое плечо, надеваешь часы, проводочки от них тянешь вверх под рукавом, потом вниз вдоль тела и через дырку в кармане выводишь наружу, втыкаешь в гнезда аппарата. — Он расстегнул футляр. — Объектив, как у настоящего, даже кнопка есть, а начинка, конечно, другая. Эта штука реагирует на радиацию, а дополнительная стрелка на часах показывает, сколько единиц. Старые счетчики надо было слушать чуть не в наушниках, а тут — только посмотреть, который час… Короче, садимся в «Трясучую» и едем на «Летучую»…

— Трясучей» человек из ЦРУ обозвал моторную лодку, что давали на прокат при гостинице.

12. Меня зовут Эглилио Ларго

Покинув гавань, они повернули на запад, миновали Серебряную и Долгую отмели, Шотландский остров, обогнули мыс Делапорт. Миль пять плыли вдоль побережья, любовались особняками.

— Участки на побережье страшно дорогие, — сказал рулевой, — четыреста фунтов за фут пляжа.

Обойдя мыс Старого форта, они сразу увидели сверкавшую на солнце бело-синюю яхту — она стояла вдали от берега, на двух якорях. Лейтер присвистнул:

— Вот это лодочка! Купи мне такую, мамуля, я буду пускать ее в ванне!

— Лодочка итальянская, на подводных крыльях, — сказал Бонд. — Раскладывает крылья, задирает нос и почти летит, в воде только винты, да часть кормы. Полицейский комиссар говорит, в штиль она делает пятьдесят узлов. Конечно, годятся такие яхты только для прибрежных вод, зато могут перевозить до ста пассажиров. На «Летучей» размещается около сорока человек, есть еще большая капитанская каюта, грузовой отсек. Стоит яхта, наверное, чуть не четверть миллиона…

— На Бухтовой болтают, будто она вот-вот за сокровищами уйдет, — вмешался рулевой. — Пайщики-то все съехались, да и выходили уж раз в море на всю ночь, видно примеривались… Затонувший корабль, говорят, лежит где-то у южных островов — у Мертвого или у Сан-Сальвадора. Там еще Колумб высаживался, слыхали, небось? В одна тысяча четыреста девяносто забыл каком… Вообще, у нас тут где хочешь сокровища можно найти — у Скалистых островов, скажем, или у Разбойничьего. Но яхта, та на юг выходила, даже на юго-восток. Сам видал. — И рулевой аккуратно сплюнул за борт. — Сокровища-то там, верно, и вправду есть, потому что сколько эта яхта денег жрет! Одна заправка — пятьсот фунтов.

— А когда же это она в море на ночь выходила? — как бы невзначай спросил Бонд.

— Два дня назад. Как заправилась, так вечером, часов в шесть и вышла.

Они уже различали поблескивающие иллюминаторы. Матрос, драивший медные перильца вокруг башенки капитанского мостика, через люк поднялся на мостик и сказал что— то в микрофон. На палубу вышел высокий человек в белых парусиновых штанах и просторной сетчатой майке, навел на лодку бинокль. Потом крикнул что-то матросу, и тот сошел с мостика, стал на правый борт, у лесенки. Когда лодка подошла ближе, матрос сложил руки рупором и крикнул:

— По какому вы делу? С кем хотите поговорить?

— С мистером Ларго, по поводу его участка в Пальмире. Меня зовут Джеймс Бонд, я из Нью-Йорка, а это мой поверенный.

— Сейчас доложу. — Матрос исчез и через минуту вернулся с прежним человеком в белых штанах и майке. Теперь Бонд узнал его по полицейскому описанию.

— Причаливайте! — радушно пригласил человек и махнул матросу. Тот спустился по лесенке, помог причалить. Бонд с Лейтером выбрались из лодки и поднялись на палубу.

— Меня зовут Эмилио Ларго, — протянул руку хозяин. — Мистер Бонд, не так ли? А вы, простите?..

— Это Ларкин, мой нью-йоркский поверенный. Сам я англичанин, но кое-какие денежные дела есть и в Америке. — Они пожали друг другу руки. — Извините, что побеспокоили, но мне хотелось бы поговорить об участке, который, если не ошибаюсь, вы снимаете в Пальмире у некоего Брюса.

— Не ошибаетесь. — Ларго добродушно улыбнулся, сверкнул безукоризненными зубами. — Прошу в каюту. Простите, что не одет. — Он смущенно махнул волосатой ручищей. — Если бы вы предупредили по телефону… А теперь уж не обессудьте. — Через низкий вход они прошли к лесенке, поднялись, он пропустил их в каюту и мягко прикрыл за собой дверь.

В каюте было просторно, красиво: стены обиты панелями из красного дерева, бордовый ковер, удобные синие кожаные кресла, большие квадратные иллюминаторы. Видно, что хозяин каюты занят серьезными мужскими делами: длинный стол завален бумагами, морскими картами; в застекленных шкафах — пистолеты и ружья; в углу повис безвольно, точно мертвое чудище, черный резиновый костюм для подводного плавания, рядом акваланг. Жужжал кондиционер, было прохладно, и Бонд с наслаждением почувствовал, как потная рубашка отстает от спины.

— Садитесь, закуривайте. — Ларго небрежно сдвинул карты, бумаги и бросил на стол пачку сигарет. — Выпьете чего-нибудь? — Он подошел к холодильнику. — Джин с тоником, пиво? Напрасно вы поехали в такую жару в открытой лодке. Позвонили бы — я бы выслал за вами шлюпку с тентом.

Оба попросили просто тоника.

— Извините, что не предупредили вас о приезде, мистер Ларго, — начал Бонд. — Я и не знал, что с берега на яхту можно звонить. Мы приехали на Багамы только сегодня утром, и всего на несколько дней, вот и решили сразу заняться делом. Видите ли, я хотел бы купить участок…

— Это правильно, тут места превосходные! — Ларго поставил на стол бокалы, бутылку тоника и сел. — Я прожил на острове полгода и готов остаться навсегда. Вот только цены!.. — Ларго воздел руки. — Ни стыда, ни совести у этих бандитов с Бухтовой улицы. И тем более, у здешних миллионеров. Правда, теперь конец сезона, спрос падает, и, возможно, продавцы образумятся.

— На это я и рассчитываю. — Бонд прикурил и откинулся в кресле; сиделось хорошо, уютно. — Вернее, на это рассчитывает мой поверенный, он наводил справки и выяснил, что в разгар сезона цены здесь сумасшедшие. — Бонд вежливо повернулся к Лейтеру, пусть тоже примет участие в беседе. — Не так ли, мистер Ларкин?

— Невиданные цены, просто невиданные! Таких не просят даже на Флориде. Соглашаться — чистое безумие…

— Да-да, конечно. — Ларго явно считал предмет исчерпанным. — Так что вы хотели узнать насчет Пальмиры?

— Ходят слухи, что вы скоро уезжаете. Знаете, на маленьком островке ничего не скроешь… А ваш участок мне вроде бы подходит, и, кажется, Брюс готов продать за сходную цену. Я вот о чем хотел попросить… — Бонд взглянул смущенно. — Позвольте нам как-нибудь осмотреть участок. Разумеется, когда вам удобно, ни в коем случае не хотелось бы помешать…

— Пожалуйста. В любое время! — широко улыбнулся Ларго. — Там живет только моя племянница со слугами, да и ее целыми днями нет, так что вы никому не помешаете. Позвоните ей, договоритесь. А участок в самом деле хорош, да и дом отличный. У Брюса и деньги есть, и вкус.

Бонд поднялся, за ним Лейтер.

— Вы очень любезны, мистер Ларго. А теперь мы откланяемся. Может быть, еще встретимся в городе, пообедаем вместе. Хотя, — Бонд старался говорить восхищенно, почтительно, — вам, наверное, и на берег сходить не хочется. Лучше вашей яхты, должно быть, во всей Атлантике кет. Кажется, яхта этой марки курсировала между Венецией и Триестом?

— Точно. — Ларго польщенно улыбнулся. — А еще на таких ходят в Италии на озерах. Теперь эти яхты покупают для Латинской Америки: очень хороши в прибрежных водах, осадка при работающих подводных крыльях всего четыре фута.

— Но, наверное, у вас тесновато?

Болезненная любовь к своим вещам — свойство скорее мужское, чем женское. Ларго был уязвлен.

— Тесновато?! Вы очень торопитесь? На борту как раз много народу — экипаж и все пайщики, мы ведь ищем сокровища, вы, наверное, слышали? — Он взглянул настороженно: не усмехнутся ли гости? — Ну да дело не в сокровищах, а в том, что на яхте сейчас сорок человек. Вот и смотрите, тесно нам или нет. Прошу. — Ларго указал на дверь.

Лейтер засомневался:

— Вы помните, мистер Бонд, что на пять часов у нас назначена встреча с Гарольдом Кристи?

Но Бонд отмахнулся:

— Кристи милейший человек, подождет нас немного. Я с удовольствием осмотрю яхту.

— Много времени это не займет. А Кристи я знаю, он мой приятель и действительно человек необидчивый… Прошу! — Ларго распахнул дверь.

Бонд так и знал, что их, гостей, будут пропускать вперед. Но тогда Ларго пойдет сзади и наверняка заметит, что Лейтер то и дело поглядывает на часы…

— Нет-нет, ведите нас, пожалуйста, — твердо сказал Бонд. — А то у вас и лоб расшибешь…

Ларго любезно улыбнулся и вышел первым.

В общем-то все суда, даже самые современные, похожи друг на друга: по обе стороны от моторного отделения тянутся коридоры, куда выходят двери душевых и кают (все каюты заняты, рассказывал Ларго); камбуз (где двое веселых итальянцев хохотали над шутками Ларго и с удовольствием отвечали гостям); огромное моторное отделение (главный механик с помощником, кажется, немцы, оживленно рассказывали о двигателях и гидравлике подводных крыльев) … Короче, именно это и увидит гость на любом судне, и так же побеседует с экипажем, и польстит хозяину.

На юте теснились маленький двухместный гидросамолет, сине-белый, как и сама яхта, шлюпка человек на двадцать и электрический подъемный кран. Бонд прикинул водоизмещение «Летучей», высоту надводного борта и спросил между прочим:

— А в трюме тоже каюты?

— Нет, грузовой отдел. Там же и баки с топливом. Яхта — дорогое удовольствие, топлива приходится возить с собой несколько тонн. На таких судах важен правильный балласт: если нос задирается, топливо перемещается к корме. Поэтому для равновесия у нас баки длинные, бортовые, — Ларго говорил уверенно, быстро. Они как раз проходили мимо радиорубки, и Бонд снова спросил:

— Значит, с берега на яхту можно позвонить? А еще какое у вас оборудование — наверное, обычные приемники? Можно посмотреть? Я очень интересуюсь радио.

— Знаете, как-нибудь в другой раз, — вежливо отказал Ларго. — Радист ждет метеосводку. Нам сейчас нужно точно знать погоду.

— Конечно, конечно…

Они поднялись на мостик, и Ларго коротко рассказал, как яхта управляется. Потом снова спустились на узкую палубу.

— Вот такая моя «Летучая»… И она, уверяю вас, и в самом деле, летает. Как— нибудь прокачу вас. Но это попозже, а пока мы очень заняты, — он заговорщицки подмигнул.

— Ну как же, из-за сокровищ! Твердо надеетесь найти?

— Твердо не твердо… Я бы вам подробнее рассказал, но, к несчастью, я, как говорится, нем. Вы понимаете…

— Разумеется: пайщики просили молчать… Я, кстати, и сам бы не прочь вступить в долю. Не возьмут, конечно?

— Увы. Паи, как они выражаются, полностью расписаны. Жаль, но взять вас никак нельзя. — Ларго протянул руку. — Я вижу, мистер Ларкин уже поглядывает на часы, вы опаздываете. Приятно было познакомиться, мистер Бонд. И с вами также, мистер Ларкин.

Распрощавшись, они спустились по лестнице к лодке и отчалили. Ларго махнул последний раз и исчез в люке, ведущем на мостик.

Они уселись подальше от рулевого.

— Счетчик не реагирует, — покачал головой Лейтер. — Есть немного радиации около моторного отделения и радиорубки, но это обычное дело. Да и вообще, ничего странного я не заметил, а ты?

— Я тоже. Членов экипажа, правда, почти не видать, но те, кого мы видели, либо тоже люди самые обыкновенные, либо великолепные актеры. Но две мелочи я все же заметил. Во-первых, нигде нет спуска в трюм. Может, конечно, туда ведет люк, спрятанный где-нибудь под ковром, но как тогда яхта загружается — ведь Ларго говорил, там грузовой отсек? Надо бы уточнить, сколько же на борту топлива… А во-вторых, мы не встретились ни с одним пайщиком. Приехали мы на яхту часа в три — неужели все девятнадцать как один спали после обеда? И даже еще одна, третья странность: ты заметил, Ларго не курит, и вообще на яхте нигде табаком не пахнет. Сорок мужчин — и ни одного курящего?! Между прочим, в крепких преступных организациях дисциплинка поставлена: не пьют и не курят. Но улик у нас пока нет: мало ли что, ну не курит никто на яхте… А систему наведения и эхолот заметил? Жутко дорогие штучки! На большой яхте они, конечно, нужны, ничего тут удивительного, но почему Ларго про них ни звука? Такими игрушками не грех и похвастать. Впрочем, это я уже придираюсь. На «Летучей» решительно нет ничего подозрительного… И все-таки, что у них в трюме? Как-то уж слишком бойко Ларго болтал о топливе и балласте, тебе не показалось?

— Пожалуй. Трюм-то у него с пол-яхты, какое топливо… Просто пускать не хотел. Но это можно объяснить: скажем, там устройства для подъема сокровищ, и он не хочет их показывать. А кстати, помнишь историю с торговым судном в Гибралтаре во время войны? Оно еще оказалось базой итальянских водолазов-разведчиков? В корпусе под ватерлинией был потайной люк…

— Помню эту историю. — Бонд пристально посмотрел на Лейтера. — Судно «Ольтерра». Самая крупная неудача нашего Управления во время войны. — Он помолчал. — «Летучая» стоит на глубине сорок футов. «Что если бомбы они закопали в песок под яхтой? Счетчик бы среагировал?

— Вряд ли. У меня есть и подводный, как стемнеет, можно сплавать, померить. Но знаешь, Джеймс, — Лейтер нахмурился, — это уж какая-то сумасшедшая идея: закопали в песок… Это уж — вор под кроватью мерещится. Против Ларго никаких улик, разве что одет по-пиратски и женщинам наверняка проходу не дает. Ты запросил Архивный отдел?

— Запросил… Послал срочную телеграмму из Правительственного дома. К вечеру получим ответ. И ничего не сумасшедшая идея… «Летучая» — быстроходное судно, на ней сорок никому не известных людей, и у них к тому же есть самолет. Больше во всей округе — ни одной мало-мальски подозрительной группы, ни одного человека. Правда, и на самой яхте в общем-то нет ничего подозрительного, обычная поисковая экспедиция. Но представь на минуту, что Ларго врет — тонко, складно, но у угонщиков и должно быть все до тонкостей продумано. Смотри, что выходит: все так называемые пайщики прибыли до второго июня — раз; в ночь на третье яхта вышла в море и вернулась только к утру — два. «Защитник» садится на мелководье, они встречают его, снимают бомбы и прячут их в надежном месте — хоть и в песок зарывают, под яхтой. Как тебе такая версия?

— Пока она ни на чем не основана, Джеймс, — угрюмо пожал плечами Лейтер. — Давай, конечно, потянем за ниточку… Но лично я скорей застрелюсь, чем доложу эти фантазии начальству. — Он усмехнулся. — Если уж валять дурака, то втихую. Ладно, что делаем дальше?

— Ты берешь рацию и налаживаешь связь, а я пока выясняю, сколько топлива у яхты на борту. Лотом звоню этой Домино, она приглашает, и мы едем смотреть Пальмиру. Потом в казино — поглядеть на пайщиков. А уж потом, — Бонд глянул на Лейтера, — я плыву с подводным счетчиком к «Летучей».

— Начинаются боевые выходы! Впрочем, Джеймс, я согласен, проверим твою версию. Только умоляю, не наступи на морского ежа, не повреди ногу! Завтра идем в танцевальный зал — надо выучиться танцевать «ча-ча-ча», а то, чувствую, о Багамах и вспомнить будет нечего…

Ожидавший в гостинице губернаторский курьер, увидев Бонда, ловко взял под козырек и протянул конверт. Бонд расписался в получении. В конверте была телеграмма Министерства колоний на имя губернатора с припиской «Для Бонда». Телеграмма гласила:

«ПО ЛИЦАМ УКАЗАННЫМ В ВАШЕМ ЗАПРОСЕ 1107 У АРХИВА НЕТ НИЧЕГО ПОВТОРЯЕМ НИЧЕГО ТОЧКА ПО ОПЕРАЦИИ ГРОМ ВСЕ АГЕНТЫ ДОКЛАДЫВАЮТ ОТРИЦАТЕЛЬНО ТОЧКА ЖДЕМ ВАШЕГО ДОКЛАДА».

Подписано: «ПРИЗМА», а это значит, что диктовал сам М.

Бонд показал телеграмму Лейтеру.

Тот прочитал и сказал:

— Видишь теперь, что я прав? Разваливается твоя версия. А нету нам на Багамах работы — будем отдыхать. Ну, я пошел, встретимся в баре «Ананас», выпьем по мартини — хоть там наверняка плавает маслинища величиной с кулак. А в Вашингтон я отправлю открытку с видом на море, да попрошу выслать доску для серфинга…

13. Мартини

Целиком выполнить бондовский план не удалось. Домино Витали сказала по телефону, что сегодня в Пальмиру приехать нельзя, Ларго привозит гостей. А вот в казино они встретятся: вечером «Летучая» придет из Пальмиры в гавань, станет на якорь. Только как Бонда узнать? У нее отвратительная память на лица! Пусть вденет в петлицу цветок.

Бонд засмеялся. Ничего, он ее сам узнает. По прекрасным голубым глазам, их он хорошо запомнил. Лет через пятьдесят к таким глазам очень подойдет голубая старушечья краска для волос. На том конце прыснули, и Бонд положил трубку. Вдруг сильно захотелось увидеть Домино.

А то, что яхта меняет стоянку, это здорово. В гавани легче будет ее осмотреть: и плыть не так далеко, и нырнуть можно незаметно, с полицейского причала. Кроме того, теперь можно исследовать дно под прежней стоянкой. Хотя будь бомбы зарыты там, разве отвел бы Ларго яхту? Конечно, оставил бы, сторожил бомбы…

В номере Бонд написал донесение для М. Общий смысл: догадка не подтверждается, на Багамах ничего подозрительного. М., конечно, расстроится. Не намекнуть ли, что кое-какие подозрения все же есть? Нет, рано. Вот когда будут настоящие доказательства… Разведчик не должен угождать начальству, выдавать желаемое за действительное. Бонд ясно представил, как обрадуются такому намеку в штабе операции «Гром». М. сообщит в штаб осторожно: «Не исключено, что мы ухватились за ниточку. Пока ничего определенного сказать не могу, но этот агент редко ошибается. Конечно, запросим, пусть доложит подробнее». И пойдут разговоры: «У М. есть надежда, его агент вышел на угонщиков. Надо сообщить премьер-министру». Бонд содрогнулся. Вот когда посыпались бы на него сверхсрочные телеграммы: «Доложите точнее», «Премьер-министр ждет подробнейшего доклада», и так без конца… Лейтер будет получать такие же из ЦРУ, Нассау превратится в сумасшедший дом. А на бондовские жалкие «представляется вероятным» и «по свидетельству местных жителей» ответят оскорбительно: «Удивлены отсутствием доказательств. Полагайтесь исключительно на факты». А потом и совсем добьют: «Ввиду необоснованного сигнала и его последствий в дальнейшем все, повторяем, все донесения должны быть совместными, с подписью представителя ЦРУ».

Бонд вытер пот со лба. Раскрыл чемоданчик с шифровальной установкой, зашифровал донесение и отправился в полицию. За рацией уже сидел Лейтер, мокрый и злой. Через десять минут он снял наушники.

— Сначала сплошные помехи, и я еле-еле нахожу запасную волну. — Лейтер вытерся насквозь промокшим платком. — И на ней отвечает мне какой-то болтун — вот, целый роман наговорил, разбирай теперь! — Он сердито потряс листами в закорючках шифра и склонился над своей установкой.

Бонд быстро передал короткое сообщение. Ему увиделось, как на девятом этаже, в шумном отделе связи Управления ленту с расшифровкой принимают из машины, отдают начальнику, он надписывает: «Лично М. Копии в Отдел 00 и в Архивный отдел», и посыльный спешит по коридору, а из папки у него торчат желтые шуршащие полоски… В конце сообщения он спросил, нет ли дополнительных приказаний, и подписался. Лейтер остался расшифровывать, а Бонд потел к комиссару.

Харлинг сидел без пиджака и диктовал что-то сержанту. Сержанта он скоро отпустил, придвинул к Бонду пачку сигарет и тоже прикурил.

— С чем поздравить? — добродушно-насмешливо улыбнулся он.

Бонд рассказал, что на запрос о Ларго и пайщиках ответ получил отрицательный, что они с Лейтером съездили на яхту, прошлись там со счетчиком и ничего не намерили. Но у него, Бонда, все же остались подозрения насчет яхты. Хотелось бы узнать, сколько у нее на борту топлива и как именно располагаются топливные баки. Комиссар добродушно кивнул и, сняв трубку, велел соединить его с сержантом Молони из берегового отделения полиции. Повторил вопрос Бонда, выслушал ответ, поблагодарил и повесил трубку.

— Максимальная вместимость — пятьсот галлонов дизельного топлива. Второго июня она столько и взяла. Еще на борту сорок галлонов смазочного масла и сто питьевой воды. Хранятся все баки в средней части яхты, перед моторным отделением. Вы это хотели знать?

А Ларго говорил, несколько тонн топлива, и хранится в трюме! Соврал все-таки. Не исключено, что прячет какие-нибудь поисковые и подъемные устройства, но ведь что-то да прячет. То есть, может мистер Ларго и искатель сокровищ, но человек при этом скрытный, увертливый, искренним только притворяется. И Бонд окончательно решился: корпус яхты надо осмотреть. Ведь Лейтер недаром вспомнил про «Ольтерру»?

Бонд осторожно рассказал комиссару о предстоящей подводной разведке. Не найдется ли хорошего акваланга и полицейского в помощь?

Помявшись, Харлинг спросил, разумно ли вообще проводить такую разведку, ведь яхта — частная, пайщики — люди вполне добропорядочные, находятся под защитой закона. Устроят скандал — хлопот не оберешься. А если еще выяснится, что полиция замешана…

— Что делать, комиссар, — твердо сказал Бонд. — Я вас понимаю, но придется рискнуть. У меня важное задание, а вы действуете по приказу министра внутренних дел. Если хотите, я сейчас же свяжусь с ним или с премьер-министром.

Харлинг покачал головой и улыбнулся:

— Зачем же из пушек по воробьям, капитан Бонд… Конечно, сделаем, как вы считаете нужным; мое дело предупредить. Я дам вам констебля Сантоса — надежный парень и отличный пловец. Он и акваланг для вас принесет. А теперь давайте-ка поподробнее…

В гостинице Бонд принял душ, выпил двойной бурбон и упал на постель. Он вконец изнемог — долгий перелет, жара… А вдруг он действительно ошибается с этой яхтой и, значит, какого дурака валяет и перед комиссаром, и перед Лейтером, и перед самим собой; да еще предстоит опасное и, может, совсем ненужное плавание, так не хочется… Он должен побыть один, отдохнуть. Он уснул мгновенно, и снилась ему Домино — за ней гонится акула с ослепительно белыми зубами, акула превращается в Ларго, и Ларго поворачивается и идет на него, тянется ручищами. Все ближе, ближе, вот уже хватает за плечо… И тут раздается гонг, раунд окончен, но в гонг бьют и бьют…

Бонд нашарил трубку. Лейтер. Пора выпить мартини с маслиной, времени — девять вечера. Какого черта Бонд возится, молнию ему, что ли, на спине застегнуть?

Стены в «Ананасе» были выложены бамбуком и покрыты противотермитным лаком. На столах и вдоль стен стояли кованые подсвечники-ананасы, горели толстые красные свечи; светились встроенные в стены аквариумы и под потолком люстры в виде розовых морских звезд. Сиденья белые, на бармене и двух официантах алые сатиновые рубашки и черные штаны.

Бонд подсел к Лейтеру за угловой столик. Лейтер заказал два мартини и заранее поморщился:

— Сейчас увидишь…

Мартини принесли, Лейтер взял бокал и велел официанту позвать бармена. Надутому бармену он сказал так:

— Дружище! Я заказывал мартини, а отнюдь не маслину в соусе. — Коктейльной вилочкой он выудил маслину из бокала; с маслиной бокал был полон на три четверти, а теперь осталась половина. — Этот фокус со мной проделывали, когда вы, уважаемый, еще пили исключительно молоко. А когда перешли на кока-колу, я уж весь секрет разгадал. В бутылке джина ровно шестнадцать порций — настоящих, двойных, других я и не пью. Каждая порция на треть разбавляется водой, и их уже двадцать одна — двадцать две. Берется бокал с толстым дном и банка вот этих здоровых маслин, и порций выходит уже двадцать восемь. За два бокала вы просите доллар шестьдесят — столько стоит целая бутылка джина. На банку маслин и каплю вермута идет, скажем, доллар, так что чистой прибыли — двадцать долларов с бутылки. Не многовато ли, дружище? И когда бы не лень мне было снести этот бокальчик к директору гостиницы или в туристическое бюро… Короче, сделайте нам два хороших мартини без маслин, да отдельно на блюдечке тонко порежьте лимончик…

Так Лейтер вещал, а бармен успел и возмутиться, и проникнуться уважением, и испугаться, а под конец совсем сник. Пытаясь сохранить достоинство, он выдавил: «Слушаюсь, сэр», щелкнул пальцами официанту и понуро удалился.

— Феликс, а ты не ошибся? — спросил Бонд. — Я знаю, конечно, что обманывают, но неужели приварок — двадцать долларов с бутылки?

— Юноша, когда я ушел из ЦРУ в частные сыщики, у меня просто открылись глаза. В гостиницах и ресторанах не то, что обманывают, а обдирают без всякой совести. Возьми хоть сегодняшний обед — семь долларов и пятнадцать процентов наценки, а в рот не возьмешь. И официант тебе еще в глаза заглядывает, дай ему пятьдесят центов за то, что это рвотное тебе в номер на лифте поднял! Чертовщина какая-то! — Он взъерошил белокурые вихры. — Давай о чем-нибудь другом поговорим, а то лопну со злости.

Принесли мартини. Крепкий, неразбавленный. Лейтер успокоился и заказал по второму бокалу.

— Давай позлимся по другому поводу, — он усмехнулся. — Например, по такому: вот скажи, что мы с тобой вынюхиваем в этой песчаной дыре? Какие тут к черту угонщики?! Глупость одна, жалованье только зазря идет… Честно тебе скажу, Джеймс, на яхте я себя с этим счетчиком чувствовал идиотом. А ты? Мирное время, а мы все в военные игры играем.

Бонд с сомнением покачал головой:

— Для вас, американцев, может, и мирное, а Англия по-прежнему воюет, то тут стычка, то там — Берлин, Кипр, Кения, Суэц, а со смершевцами сколько хлопот… Теперь вот «Защитник» пропал… С яхтой, сдается мне, дело все же нечисто. Я проверил, сколько топлива на борту, а Ларго-то нам соврал. — Бонд рассказал подробно. — Ночью нырну, посмотрю. Замечу что-нибудь — возьмем полицейский гидросамолет и полетаем над морем, поищем. Такую махину, как «Защитник», даже под водой трудно спрятать. Ты самолетом управлять умеешь?

— А что там уметь, — пожал плечами Лейтер. — Да полечу я с тобой, полечу! Дай-то бог что-нибудь найти, а то от сегодняшнего сообщения я прямо чуть с ума не сошел…

Так вот отчего он весь вечер злится…

— Что за сообщение? — спросил Бонд.

Лейтер отпил немного и мрачно уставился прямо перед собой.

— Пентагоновское. Генералы делают красивый жест… «Всем, занятым в операции, сообщается: сухопутные войска, Военно-морской флот и Военно-воздушные силы готовы оказать ЦРУ любую поддержку.» Как тебе нравится? — Он сердито глянул на Бонда. — Это значит, всю армию приведут в боевую готовность. Деньжищ ухлопают! Да мне одному, в личное подчинение, знаешь что дается? — Он хрипло хохотнул. — Пол-эскадрильи истребителей-бомбардировщиков «Суперсильные» из Пенсаколы, а в придачу — «Манта»! Представляешь?! «Манта» — новейшая атомная подводная лодка! Каково? — Бонд улыбнулся его горячности, и Лейтер чуть сбавил тон. — фантастически дорогая техника — в подчинение мичману Лейтеру, штаб командования в номере 201 гостиницы «Королевская Багамия». Бред! Но Бонд лишь пожал плечами: — Просто президент относится к делу серьезнее, чем его агент в Нассау. Наши военные наверняка тоже подготовились. Лишние штыки, Феликс, нам не помешают: чует мое сердце, первую бомбу спектровцы подложат в багамское казино… Кстати, что думают в ЦРУ по поводу цели для бомбы? У нас в округе есть только ракетная база, на острове Большая Багама, что примерно в ста пятидесяти милях отсюда.

— А у нас — мыс Канаверал и база ВВС в Пенсаколе, а для второй бомбы — Майами. Вот только как угонщики доставят бомбы до цели и как взорвут?

— Если забрали с самолета запалы, взорвут запросто, нужен только знающий физик. Да и доставят на чем угодно — хоть на шлюпке. А хоть и на яхте. Вот «Летучая», например, в полночь может оставить бомбу у Большой Багамы, а к утру уже снова стоять на якоре у Пальмиры. Все против «Летучей», тебе не кажется? — улыбнулся он.

— Чепуха, — отрезал Лейтер. — Придумай что-нибудь поинтересней. А лучше пойдем поужинаем яичницей, долларов за сто. Черт с ними, с деньгами — «Манта», небось, в секунду на столько топлива жжет. А потом зайдем в казино, поглядим, с какими пиратами мистер Ларго режется в карты.

14. Моряк из мечты

На территории Британского содружества существовало непонятным образом, вопреки закону, одно-единственное легальное казино — в Нассау. Казино сдавалось в аренду канадскому игорному синдикату и в удачный сезон давало 100 тысяч фунтов дохода. Играли тут в рулетку, в банк и «железку». Устроено казино было в богатом доме на Бухтовой улице на манер клуба: кроме игорного зала — просторный танцевальный, ресторан с оркестром, уютный бар.

Предъявив доставленные губернаторским курьером членские билеты, Бонд с Лейтером сначала вместе посидели в баре, выпили кофе, коктейль, а потом в игорном зале разошлись к разным столам.

Ларго сидел за «железочным». Перед ним высилась груда стодолларовых жетонов, лежало штук пять тысячедолларовых. Домино Витали, покуривая, наблюдала со стороны, — в квадратном вырезе ее платья поблескивал на тонкой цепочке крупный бриллиант. Ларго играл широко, часто шел ва-банк, и каждый раз выигрывал, но головы не терял, не рисковал без нужды. Партнеры улыбались ему, аплодировали удачной игре — он явно был всеобщим любимцем. Домино же смотрела угрюмо, скучала. Дама, сидевшая справа от Ларго, поставив ва-банк, и крупно проигравшись, встала из-за стола. Бонд быстро подошел и занял освободившееся место. Каждый кон Ларго увеличивал ставку, в банке у него было уже восемьсот долларов. Счастье переменчиво, напомнил сам себе Бонд и произнес вслух:

— Иду ва-банк.

— А-а, мой старый знакомый! — Ларго протянул руку. — Теперь игра пойдет сильная. Может, вам сразу передать банк? Впрочем, вам я даже проиграю с удовольствием. — И любезно улыбнулся.

Потом легонько надавил рычажок устройства и, ухватив карту за высунувшийся в щель розовый язычок, бросил ее Бонду. Следующую взял себе, выдавил еще по одной. Бонд посмотрел первую и выложил, открыв, на стол — бубновая девятка:

— Неплохо для начала. Беру вторую.

Открыл и бросил рядом с девяткой — десятка пик! Если только у Ларго тоже не девять или девятнадцать очков, Бонд выиграл!

Тот засмеялся, но несколько натужно, и открыл карты: червонная восьмерка и король пик. Тоже комбинация, но у Бонда лучше. Ларго проиграл на одно очко, так обидней всего проигрывать.

— Кому-то надо быть и вторым, — громко сказал он. — Так и знал, что вам повезет.

Крупье пододвинул Бонду кучку жетонов. Бонд кивнул на груду подле соперника и заметил:

— Вас тоже счастье не обходит. Предлагал же я взять меня в долю.

Тот рассмеялся:

— А давайте еще раз сыграем. Ставьте, что выиграли, а мы с мистером Сноу пойдем ва-банк.

Мистер Сноу (как было известно Бонду, один из пайщиков) хмуро кивнул. Бонд поставил восемьсот, а они против него по четыреста. И он опять выиграл, и опять на одно очко.

Ларго смотрел зло, но улыбался:

— Все ясно, сдаюсь. Мистер Сноу, играйте-ка дальше сами. Я мистеру Бонду, видно, не соперник.

Сноу пододвинул Бонду выигранные тысячу шестьсот долларов. «А забавно было бы сейчас передать банк, — подумал Бонд, — и пусть новый банкомет проигрывает.» Он снял ставку и сказал:

— Пас.

За столом взволнованно зашумели.

— Что вы делаете! — театрально возопил Ларго. — Хотите, чтоб я перекупил банк и проигрался? А я, и правда, куплю. Поглядим еще, чья возьмет… — Он кинул на середину стола жетонов на тысячу шестьсот.

— Иду ва-банк, — произнес Бонд. Против собственного, только что проданного: мол, два раза выиграл и в третий играю, никуда, милый Ларго, не денешься!

Тот по-прежнему улыбался, но смотрел с новым, внимательным прищуром.

— Да вы точно подрядились меня обыграть. Что это, кровная месть?

Интересно, а среагирует ли на слово?..

— Что вы, какая месть. Просто мне померещилось особое свечение, спектр. — Бонд произнес это слово легко, без нажима.

Ларго вздрогнул, нахмурился. Улыбка тотчас возвратилась на его лицо, однако он весь подобрался, напрягся, прищурился зорче. Облизнул губы:

— Что-что померещилось?

— Я называю это спектром невезения, он висел, точно облако, у вас над головой. Вот я и решил, что удача от вас отворачивается. — Бонд говорил легко, будто шутя. — Проверим мою примету?

За столом смолкли. Игроки чувствовали: зреет схватка. Шутка оборачивается оскорблением, англичанин задирает соперника. Не замешана ли тут женщина? Все затаили дыхание.

Ларго расхохотался. Он упорно изображал весельчака.

— Все ясно! — возвестил он. — Уважаемый мистер Бонд хочет сглазить мне карты. А мы на это вот так отвечаем! — Он выставил указательный палец и мизинец вилкой и ткнул в сторону Бонда. За столом тоже захохотали, но Бонд видел, что вилка — известный жест мафиози — нацелена по-настоящему, зло, грозно.

— Ну вот, теперь вы меня сглазили, — добродушно рассмеялся он. — Только целить надо было не в лицо, а в карты… Что ж, посмотрим, каков ваш спектр против моего.

На лице Ларго снова мелькнула тень: второй раз это слово — случайность ли? Он надавил на рычажок:

— Два раунда мы отбоксировали. Третий, главный!

И быстро выкинул четыре карты. За столом боялись шевельнуться. Бонд взял свои, заглянул. Десятка треф и червонная пятерка — то есть пять очков. При пяти трудно решиться, брать или нет. Он положил карты не раскрывая. И сказал уверенно, будто у него на руках шесть или семь очков:

— Хватит.

Ларго задумчиво прищурился. С отвращением бросил раскрытые карты на середину стола: у него тоже пять очков. Брать, не брать? Посмотрел на уверенного, невозмутимого Бонда — и взял. Девятка пик. Не возьми он, у них вышло бы поровну, а теперь у Ларго четыре очка против пяти.

Бонд неспешно открылся.

— Говорил же вам, цельте в карты…

Между игроками поднялся шепот:

— Если бы итальянец не взял…

— Я всегда беру при пяти!

— А я никогда!

— Не повезло…

— Играть не умеет!

У Ларго опустились уголки рта, сжались кулаки. Но он овладел собой, улыбнулся, глубоко вздохнул и протянул Бонду руку. Бонд не уклонился от рукопожатия, но большой палец завернул вглубь ладони — вдруг не в шутку придавит лапищей… Но Ларго пожал обыкновенно и сказал:

— Из-за вас мне придется целый вечер отыгрываться. А я-то собрался пригласить племянницу в ресторан. — Он повернулся к Домино. — Дорогая, это мистер Бонд, ты говорила с ним по телефону. Я буду играть весь вечер, так что ищи себе спутника.

— Очень приятно познакомиться, — сказал Бонд. — Кажется, мы виделись сегодня в табачной лавке?

Девушка нахмурилась и ответила равнодушно:

— Возможно. У меня плохая память на лица.

— А что, если вашим спутником буду я? Благодаря щедрости мистера Ларго я теперь богач, даже по здешней мерке. В карты я сегодня больше не играю, довольно искушать судьбу.

Она поднялась и бросила небрежно:

— Ладно, пойдемте. Играй, Эмилио, тебе снова повезет. А я пока буду есть икру, запивать шампанским, и деньги, что ты проиграл, мистер Бонд все равно потратит на меня.

— Видите, мистер Бонд, — рассмеялся повеселевший Ларго, — вы попали из огня да в полымя. Уж Домино вам не спустит. Ну что же, прощайте, мне по вашей милости нужно крепко поработать.

— Благодарю за игру. Мы будем в ресторане. Выпьем шампанского за мой спектр удачи.

И снова по лицу Ларго пробежала тень. Гадая, можно ли объяснить такую реакцию сугубо итальянской боязнью сглаза, Бонд вслед за девушкой вышел из игорного зала.

В ресторане домино направилась к самому дальнему, тонущему в полумраке столику, и тут Бонд заметил, что она чуть-чуть прихрамывает, вся фигурка ее на миг увидалась трогательной, беззащитной… Это совсем не вязалось с уверенным, ярким обликом «куртизанки высшего класса», как, вероятно, назвали бы Домино французы.

Бонд заказал розового шампанского «Клико» и на пятьдесят долларов белужьей икры (а меньше нет смысла и спрашивать, объяснил он, не заметишь, как съешь).

— Что у вас с ногой? — спросил он. — Ушиблись на пляже?

Она посмотрела серьезно:

— Нет, просто одна чуть короче другой. Вас это огорчает?

— Наоборот, очаровывает. В вас сразу появилось что-то беззащитное, детское.

— Во мне, уже далеко не юной содержанке… Вы это хотели сказать? — Она смотрела с вызовом.

— А вы так о себе думаете?

— Так думают обо мне в Нассау. — Она не отводила глаз, но в них вдруг мелькнула мольба.

— Не слышал… И как бы то ни было, свое мнение я составляю сам. Хотите расскажу, что о вас думаю?

— Какая же женщина откажется? — улыбнулась она. — Только не завирайтесь, а то не буду слушать.

— Вы еще совсем молоды, хоть и притворяетесь опытной, все испытавшей. Росли в достатке, имели, так сказать, кусок хлеба с толстым слоем масла и вдруг остались почти нищей. Решили заработать на хлеб с маслом сами и обнаружили, что просто так не заработаешь, придется драться. Вы женщина и оружие избрали женское — свое тело; это оружие надежное, только пользоваться им надо хладнокровно, оставив в стороне чувства. Вы так и сделали. Но чувства ваши не умерли совсем, вы просто заставили их замолчать. Теперь у вас есть все, вы сорите деньгами, но пожалуй, немного скучаете. — Он рассмеялся. — Добавлю еще несколько штрихов, а то портрет невыразительный. Вы обольстительны, своевольны и жестоки.

— Особой проницательности вам не понадобилось. Кое-что я сама рассказала, кое— что вы знаете об итальянках как типе. Вот только с чего вы взяли, что я жестока?

— Когда проигрываешься, как Ларго, а твоя спутница все видит, но не утешит, не подбодрит — она поступает жестоко. Досадно проигрывать на глазах у женщины…

— А мне надоело, что он все время выигрывает, что ему везет! — перебила она. — Мне хотелось, чтоб сегодня выиграли вы, и притворяться я не собиралась. Кстати, вы не упомянули мое единственное достоинство — честность. Люблю — так люблю, ненавижу — так ненавижу. С Эмилио у нас сейчас что-то среднее… Он знает, что я к нему равнодушна, но он и не ищет любви, а только власти. Отрабатывать же, как вы выражаетесь, хлеб с маслом мне все трудней и трудней… — Она осеклась. — Налейте-ка еще шампанского, выпьем, а то глупый у нас разговор. И купите мне сигареты «Моряк», я соскучилась по своему любимцу.

— По кому вы соскучились? — покупая пачку, переспросил Бонд.

— О, вы же ничего не знаете! — Она вдруг повеселела, горькие складки у рта разгладились, голос зазвенел. — По верному моему любовнику, моряку из мечты! Вот он — нарисован на пачке. Это лучшая картина на свете. Вы, конечно, в нее никогда не всматривались и не замечали, как прекрасен моряк. Он — моя первая любовь. Мы бродили с ним по парку и запирались в спальне, я тратила на него все карманные деньги. А в награду он открыл мне целый мир, что лежал, чужой, непонятный, за воротами Челтенхэмского женского колледжа, воспитал меня, научил не стесняться мальчишек, не поддаваться тоске и страху; он был моим лучшим другом, советчиком. Картинка на первый взгляд непритязательна, но в ней — целая жизнь. Я расскажу вам историю моряка с броненосца «Герой», видите, так написано на бескозырке. — Она сжала Бонду руку. — Сначала он плавал юнгой на парусном суденышке, вот оно нарисовано в углу. Приходилось туго — лазил на самую верхушку мачты, лупили его канатом… Он был белокур, красив и в кубрике не раз отбивался, защищал свою честь, или как это называется у мужчин. Но все выдержал, моря не бросил, он ведь очень упорный — видите складку между бровей, гордый поворот головы? Он возмужал, отрастил усы, стал настоящим моряком. — Она замолчала и залпом выпила целый бокал; глубокие ямочки на щеках не исчезали. — Дальше рассказывать? Вы не скучаете?

— Я ревную… Рассказывайте.

— Он объездил весь свет — был в Индии, Китае, Японии, Америке. У него было много женщин, он часто дрался — и на кулаках, и на ножах. Гуляка… Но матери и сестренке писал отовсюду. Они так хотели, чтоб он вернулся, даже девушку ему присмотрели, женился бы, жил по соседству. Но он не спешил домой. Он мечтал совсем о другой девушке, примерно такой, как я. — Она улыбнулась. — А потом изобрели пароходы, и он поступил на броненосец — вот этот корабль, справа. Дослужился до боцмана, остепенился, бросил гулять, стал откладывать деньги. Чтобы выглядеть старше, отрастил бороду, смотрите, какая замечательная. А однажды купил иглу, цветные нитки и взялся вышивать свой портрет с тем первым парусником и нынешним броненосцем. Закончил портрет — и ушел из флота. Не лежала у него душа к пароходам… Одним прекрасным вечером он вернулся домой. Много он повидал моряком, но такого красивого, тихого заката не видел ни разу и решил непременно вышить вторую картину. На сбережения купил закусочную в Бристоле и каждое утро, до открытия, вышивал. Вот корабль, на котором он — с рундуком, полным шелковых отрезов, морских раковин и деревянных статуэток — плыл домой от Суэца, а вот маяк, мигавший ему из родной гавани в тот чудесный вечер. Здорово вышло, верно? Я вырезала эту картинку из первой в жизни лачки сигарет. Помню, курила тогда в школьном туалете, меня вытошнило… Потом эта картинка порвалась, и я вырезала из следующей пачки.

— А как же картины моряка попали на пачку? — Бонд решил, что надо подыграть.

— Однажды в закусочную к моряку зашел человек в цилиндре, с двумя маленькими мальчиками — Джон Плейер и сыновья. Видите, написано, что их потомки и сейчас владеют табачной фабрикой… А тогда «роллс-ройс» Плейера, один из первых автомобилей а Англии, сломался как раз у закусочной. Человек в цилиндре, конечно, не пил — бристольские деловые люди не пьют — и спросил лишь пива и бутербродов о сыром. Плейер и мальчики ели и любовались двумя картинами на стене. Сигареты тогда только-только придумали, и этот самый Джон Плейер, табачник, решил их делать. Но не знал, как назвать и что нарисовать на пачке. Вот ему в голову и пришла идея. Он предложил моряку сто фунтов за обе картины, и тот согласился: он как раз собирался жениться, и ему нужно было ровно сто фунтов. Табачник сначала хотел, чтоб на одной стороне пачки был моряк с парусником и броненосцем, а на другой — вечер. Но тогда негде было бы поставить торговую марку и написать: «Крепкие, ароматные, табак матросской резки». И Плейер выдумал наложить одну картину на другую. По-моему, славно… Ладно, спасибо, что выслушали. — Домино словно очнулась, голос стал тверже, глуше. — Глупость, конечно. Но в детстве вечно насочиняешь историй… Или привяжешься, например, к какой-нибудь кукле. У мальчишек, кстати, тоже такое бывает. Мой брат носил металлический талисман, который ему еще няня подарила, до девятнадцати лет. Потерял — расстроился до слез. Талисман, мол, счастье приносит! А ведь был уже тогда летчиком, воевал. — Она пожала плечами и добавила иронически: — Впрочем, счастье ему и без талисмана улыбнулось — разбогател. А мне никогда не помогал. В жизни, говорит, каждый сам за себя; вот наш дед, к примеру, браконьер был и контрабандист, а надгробие — в Больцано на всем кладбище богаче не сыщешь. Хотя брат клянется, что из всех Петаччи самое роскошное надгробие будет у него. Он чем угодно денег заработает, даже контрабандой…

Сигарета заплясала в пальцах. Бонд едва унял дрожь. Глубоко затянулся и медленно выпустил дым:

— Так ваша настоящая фамилия Петаччи?

— Да. Витали — сценический псевдоним. Так звучнее. А настоящей фамилии никто не помнит, я и сама о ней почти забыла, как вернулась из Англии — стала Витали. Всю жизнь сменила, не только имя…

— А что же стало с вашим братом? Как, кстати, его зовут?

— Джузеппе. Человек он неважный, но летчик отличный, служит в Париже, получает кучу денег. Может, еще образумится, я за него каждую ночь молюсь. Больше у меня в целом свете никого нет, а он — брат, и, каков бы он ни был, я его люблю… Понимаете?

Бонд ткнул окурком в пепельницу, кликнул официанта и ответил:

— Понимаю.

15. Подводная разведка

Черные волны, чмокая, обегали ржавые опоры полицейского причала, ярко светила уже убывающая луна, под причалом лежала полосатая тень. Констебль Сантос, огромный мускулистый негр, взвалил Бонду на спину акваланговый цилиндр. Бонд, путаясь в ремнях — на шее уже висел подводный счетчик — застегнулся. Взял в рот резиновый мундштук, подвернул клапан так, чтобы воздуха поступало достаточно, потом вытащил мундштук и перекрыл воздух. Из ночного клуба «Старьевщик» неслись резкие металлические звуки, будто паук-великан отплясывал на ксилофоне — тамошние музыканты играли на кастрюлях и сковородках. — Акулы сюда заплывают? — спросил Бонд.

— Бывает, но чаще — барракуды. В гавани, сэр, эти твари ленивые, сытые — нажираются всяких отбросов. Покуда крови не учуют, не тронут. На дне тут грязища, бутылки, хлам, но сама-то вода прозрачная, чистая, и луна вон как светит, да и на яхте огни — не заплутаете. Доплывете минут за пятнадцать. Пузырьков с борта не углядят — сегодня малость волнит. Хотя кому там глядеть, на палубе никого и в рулевой рубке…

— Ладно, я пошел, жди через полчаса. — Бонд поправил у пояса нож, закусил трубку. Открыв воздушный клапан, прошлепал ластами по влажному песку и вошел в море. Наклонился, макнул в воду маску — чтоб потом не потела — надел и, переступая по дну, принаравливаясь дышать ртом, медленно тронулся. Скоро вода достала до подбородка, и он нырнул, заработал ластами, прижал руки к бокам, спустился к самому дну, глянул, поднеся руку, на светящийся циферблат — двенадцать десять — и поплыл, мерно толкаясь ластами.

Сквозь зыблящуюся, как бы рифленую поверхность проникал бледный лунный свет, от валявшихся повсюду старых покрышек, консервных банок, бутылок падали неверные тени. Небольшой коричневый осьминог почуял поднятую Бондом волну, тут же посерел и юркнул в укрытие — канистру из-под бензина. Черная бондовская тень летела по дну, и студенистые полипы, по ночам вырастающие, точно цветы из песка, снова прятались. Укрывались, заслышав волнение, и прочие мелкие ночные твари: зарывались в ил, уползали в раковины. Бонд вторгся в чужой мир, где живут загадочные, неведомые существа… Он вглядывался внимательно, стараясь ничего не упустить. Так легче сохранить спокойствие под водой — наблюдаешь за мирной живностью и уже не думаешь о чудовище, что вот-вот вынырнет из серого зловещего тумана.

Скоро тело привыкло плыть, само делало свое дело, и Бонд, чтобы не сбиться с дороги, лишь подставлял луне правое плечо. Думал он о Домино. Она сестра летчика, который, может быть, и угнал самолет! Просто совпадение, и Ларго об этом не знает? Она же говорила, что ее настоящая фамилия никому не известна, и, кажется, говорила искренне. Но все-таки к прочим полууликам прибавляется еще одна. И как Ларго хмурился при слове «спектр»… Только ли испугался сглаза? Трудно сказать. Явных доказательств нет, но не таков ли айсберг — над водой холмик, а под водой целая глыбища? Сообщать ли в Штаб? И что именно? Как выбрать правильный тон?

Древнее животное чутье в человеке в обыденной жизни дремлет, но в минуту опасности — просыпается. Бонд плыл спокойно, а чувства, помимо его води, обострились и вдруг скомандовали: «Внимание, опасность!» Бонд напрягся, выхватил нож и обернулся направо — именно направо, так подсказывало чутье.

Барракуда, если она достаточно велика, — опаснейший морской хищник. Туловище у нее гладкое, серебристо-стальное, длинное, точно снаряд; пасть раскрывается чудовищно широко — на прямой угол, как у гремучей змеи; хвост огромен, могуч — в скорости, мощи и свирепости 8 барракудой сравнятся в море не многие. Такая рыбина и вынырнула сейчас из серого, скрывающего даль тумана и поплыла как раз по его границе в одну сторону с Бондом. Она явно охотилась — тигриный черный с золотом глаз пристально и бесстрастно смотрел на Бонда, пасть приоткрылась, в лунном свете посверкивали острейшие клыки — обычно барракуда вырывает из жертвы кусок, заглатывает, рвет следующий…

У Бонда что-то ухнуло в животе, по телу пробежала дрожь. Он осторожно глянул на часы — до яхты плыть еще минут пять. Резко развернулся и пугнул барракуду ножом. Та лениво махнула хвостом и отплыла подальше, но не отстала, а двинулась следом, неотвратимо, неспешно — должно быть, решала, что ухватить вначале — плечо, ногу?

Главное, на выдать страха — барракуда чувствует труса, как собака и лошадь, — вести себя спокойно, уверенно, не дергаться, не спешить. В подводном мире суетится и мечется лишь слабый, беззащитный. И Бонд плыл, не останавливаясь, мерно молотил ластами, пусть барракуда видит — он сильный, неуязвимый.

Дно изменилось, пошли заросли морской травы — она мягко и лениво шевелилась, точно густая шерсть под ветерком. У Бонда закружилась голова. Среди травы чернели мячики мертвой губки — она, пока не попортил грибок, составляла основную статью местного вывоза. Поляна качалась, и скользили по ней две тени: неуклюжая, похожая на летучую мышь, и четкая ликообразная.

Впереди показался целый отряд мальков: рыбки висели рядами, густо и неподвижно, точно привязанные друг к другу — так их и сносило течением. Когда пловцы приблизились, рыбки мгновенно, я двух местах, расступились. Плывя по своему широкому коридору, Бонд сквозь серебристое облако взглянул на барракуду. Та двигалась спокойно и равнодушно, хотя вокруг столько рыбы — так лисица, подстерегая курицу, не смотрит на кроликов. Бонд плыл, как заведенный, не быстрей и не тише: только в размеренности его спасение, только так можно внушить преследовательнице, что он и сам силен, грозен. Рыбки сомкнулись за ними и снова замерли в привычном строю.

Огромный якорь лежал среди волнующейся травы, похожий на какое-то чудище, цепь от него терялась вверху, в тумане. Наконец-то! Бонд даже о барракуде забыл и поплыл вверх. Сейчас он увидит яхту. Вот мелькнуло яркое пятно луны на поверхности.

Посмотрел вниз: барракуды нет — наверное, испугалась якоря и цепи. Вот в тумане наметилось вытянутое днище, яхта повисла над самой головой, как громадный дирижабль. Неуклюже торчали сложенные крылья. Бонд ухватился за правое, огляделся. Слева видны два мощных винта: как будто лишь на минутку стали и вот— вот дернутся, закружат вихрем. Бонд медленно двинулся к ним, посматривая вверх, на крутой бок яхты. И там… Он затаил дыхание. Край подводного люка! Подплыл поближе, прикинул: большой, в диаметре футов двенадцать. Наглухо задраен. Включил счетчик, поднес к стальной обшивке, и стрелка дрогнула, отклонилась, но совсем немного — Лейтер предупреждал, что она среагирует на мотор, на стальной корпус. Бонд выключил счетчик. Нет так нет. Пора в обратный путь.

Он услышал щелчок у уха, и тут же волной ударило в левое плечо. Он машинально отпрянул от яхты и увидел стрелу, медленно опускающуюся на дно. Резко обернулся: человек в черном резиновом костюме вставлял в пневматическое ружье другую стрелу, резина блестела, точно броня. Бонд бросился к нему, яростно заработал ластами. Но человек уже зарядил и поднял ружье. Не успеть! Мгновенно затормозив, Бонд ушел вниз. Выстрела он не слышал, только задело ноги взрывной волной. Теперь вперед! Он поднырнул под стрелка, взмахнул ножом. Лезвие вошло глубоко, по самую рукоять. Стрелок ударил его прикладом по голове и перехватил трубку акваланга. Задыхаясь, невыносимо медленно, как во сне. Бонд отбивался… Кажется, попал: трубку выпустили, по воде поползло что-то черное, тягучее, заволокло маску. Его еще раз ударили прикладом, и, морщась от боли, он отгреб немного в сторону, стал отчаянно тереть стекло. Черное клубилось из живота противника, но тот все же наводил ружье, с трудом, будто весило оно тонну, и в стволе блестела головка стрелы. Противник медленно опускался; Бонд мотнул головой, отгоняя обморок, но ноги не слушались, и сдвинуться с места он не смог. Он разглядел зубы стрелка, впившиеся в мундштук: и вот ружье наведено Бонду в голову, в горло, в сердце… Он прикрылся руками и бессильно, как перебитыми крыльями, пошевелил ластами.

Вдруг противника резко бросило вперед, он распахнул руки, точно для объятья, и выронил ружье, а из-за его плеча поползла новая кровяная туча… Он сумел еще обернуться: что там? Позади длинной серебристо-голубой торпедой зависла барракуда: из пасти торчал кусок резины, а рядом расплывалось тонкое облачко крови — учуяла кровяной привкус в воде, оттого и напала.

Тигриными глазами она холодно глянула на Бонда, потом на стрелка. Широко раскрыла пасть, дернув мордой, освободилась от резины, неспешно развернулась, вздрогнула всем телом и ринулась вниз. С разгону вцепилась стрелку в правое плечо, яростно рванула и, с кровавым куском в пасти, чуть отплыла… У Бонда горячо подкатило к горлу, но он сглотнул и, едва перебирая ластами, поплыл прочь.

Слева что-то шлепнуло по поверхности, и сверкающее яйцо проскользило, вращаясь, книзу. Бонд не сразу сообразил в чем дело, и через секунду его крепко ударило снизу в живот, отбросило в сторону. От удара Бонд немного ожил и поплыл быстрее — вперед и вниз. Еще несколько раз задело взрывной волной от других гранат, но бросали их, видимо, у самой яхты, там, где всплывала кровь, и волна доходила слабая.

Показалось знакомое дно: уютно колебалась трава, чернели среди зарослей мячики губок. Мелкая рыбешка косяками удирала от взрывов, и Бонд тоже прибавил ходу. Сейчас с яхты спустят шлюпку, нырнут; может быть, и не поймут, что у яхты был чужой. Интересно, сообщит ли Ларго в полицию, что у него погиб матрос? И как объяснит, зачем мирную яхту сторожили?

Бонд плыл из последних сил, голова раскалывалась. Осторожно ощупал — две здоровые шишки. На земле такие удары, конечно, свалили бы его, он и тут, под водой, едва не потерял сознание. Дышащая травяная поляна кончилась, он в полубреду двигался теперь над бледной загадочной равниной, пугливые жители поспешно зарывались в лесок… Потом сбоку снова ударило волной, и он очнулся. Мимо неслась барракуда, она точно сошла с ума — кувыркалась, изворачивалась и кусала, судорожно зевая, хвост. И, наконец, исчезла в сером тумане. Бонд даже пожалел эту морскую царицу, утерявшую покой и величие. Так жалеешь бывшего чемпиона-боксера: он вот-вот рухнет на ринг, но еще тычет слепо кулаком. Наверное, одна из гранат задела барракуде мозг, повредила важный нерв, и теперь она обречена. Ее, двигающуюся неровно, рывками, приметит более крупный хищник, акула; поплывет вслед и, когда судороги чуть утихнут, с разгону врежется в жертву. Та не успеет увернуться, и акула в три молниеносных приема заглотит ее: сначала голову, потом еще извивающееся туловище, хвост…

Занесенные илом покрышки, бутылки, банки и, наконец, — опоры причала. Бонд доплыл почти до самого берега и стал на колени; на сушу выбраться он не мог — спину тянул акваланг, голову не поднять. Он устал, смертельно устал…

16. В пещере у красноглазых

Бонд оделся, поблагодарил констебля и побрел к оставленной неподалеку лейтеровской машине. Из гостиничного холла позвонил в номер к Лейтеру, и они вместе поехали в полицию. По дороге Бонд все рассказал. Теперь уже точно нужно сообщить в Штаб, и будь что будет. В Лондоне сейчас восемь утра, до назначенного сроке остается чуть больше тридцати часов. Прежде смутные подозрения теперь складываются в довольно четкую картину, молчать дальше нельзя.

— А мы и не будем молчать, — решительно произнес Лейтер.

— Я тоже сообщу в ЦРУ — пусть присылают «Манту», черт ее побери!

— Ты же говорил, мы тут в игры играем, а теперь тебе атомную подлодку подавай? Что это с тобой?

— А ты послушай. Брожу я, понимаешь, по казино да приглядываюсь к пайщикам, к этим искателям сокровищ. Стоят кружочком и притворяются, что им очень весело — ах, какой остров, какие пляжи! Притворяются скверно, одному только Ларго и можно поверить, остальные выделяются, как шпики в толпе, — даром, что в смокингах да сигары покуривают, шампанское попивают. Пьют, кстати, мало, бокал— другой — как будто напоказ. И все такие спокойные, бесстрастные, думают о чем-то своем — словом, мы-то с тобой, старые сыщики, на таких нагляделись. Правда, никого не признаю. И вдруг смотрю, стоит такой соплячок, лобастый, в очочках, и эдак испуганно озирается, ну точно монах, что попал по ошибке в публичный дом, а подойдет к нему кто-нибудь из своих — краснеет и лепечет, как, мол, здесь красиво обставлено и какая чудная компания. Прямо одними и теми же словами и шпарит — к нему несколько раз подходили, я слышал. Слоняется по залам, не знает, куда приткнуться. И как будто я его видел где-то, а вспомнить никак не могу. Помучился я, помучился да и спустился в вестибюль, подошел к служителю: так и так, встретил бывшего одноклассника, сто лет с ним не виделись, и хоть убей, не помню, как его зовут. Неудобно, мол, помогите. Пошли со служителем в зал, я ему того соплячка показываю, возвращаемся, он роется в членских билетах и находит: Эмиль Траут, из Швейцарии, пайщик с «Летучей». Я как услышал про Швейцарию, сразу догадался. Помнишь Котце, физика из Восточной Германии? На Запад приехал лет пять назад, с целой кучей секретов? Ему хорошо заплатили, он поселился в Швейцарии. Поклясться готов, Джеймс, — это он самый и есть. Я этим Котце еще в ЦРУ занимался, громкое было дело. И вот вопрос: что знаменитый физик делает на «Летучей»?

Они остановились у здания полиции, доложились дежурному сержанту и пошли в радистскую.

— Что будем делать? — спросил Бонд.

— Как что, арестуем всех по подозрению!

— По подозрению в чем? Ларго вызовет адвоката, и всех тут же придется выпустить. У нас демократическая судебная система, ты не забыл? Ларго отведет все улики. Хорошо, скажет, Траут — по-настоящему Котце. Но, господа, мы же ищем сокровища, нам был нужен опытный минералог. Этот человек предложил услуги и назвался Траутом. И ничего удивительного, он же скрывается, боится русских. Еще вопросы?.. Да, на яхте есть подводный люк, через него мы будем поднимать на борт сокровища. Осмотреть? Если настаиваете. Прошу — костюмы для подводного плавания, подъемное оборудование, небольшой батискаф… Подводный сторож? А как же — от любопытных отбою нет, мы подходим к делу серьезно. Кстати, что мистер Бонд делал ночью под моей яхтой, он же приехал купить участок?.. Петаччи? Впервые слышу. Понятия не имел, что это настоящая фамилия мисс Витали… — Бонд безнадежно махнул рукой. — И что у нас остается? Они ищут сокровища, и все тут, легенда сводит все улики на нет. А Ларго встает в полный рост и говорит: «Благодарю вас, господа, я могу идти, не так ли? Через час я покину гавань, а с вами свяжется мой адвокат по поводу незаконного ареста и нарушения права владения. Желаю всяческих успехов!» — Бонд мрачно усмехнулся. — Нет, Феликс, арестовывать нельзя.

— А что же тогда? — нетерпеливо спросил Лейтер. — По ошибке подложим мину и отправим их к праотцам?

— Нет. Просто подождем. — Лейтер поморщился, но Бонд остановил его жестом. — Смотри. Мы посылаем сообщение в Штаб — очень взвешенное, осторожное, мол, нужна одна только «Манта», а то ведь целую дивизию вышлют. С «Мантой» мы сможем, не выдавая себя, следить за яхтой. Ларго нас пока не подозревает, считает, что не раскрыт — если, конечно, мы правы, и он, и в самом деле что-то скрывает… В этом случае ему очень скоро предстоит доставить бомбы к цели. Вот тут его и нужно брать — либо на яхте, с бомбами на борту, либо у тайника. Думаю, бомбы спрятаны неподалеку. «Защитник» тоже наверняка где-то рядом, на мелководье, утром возьмем гидросамолет, полетаем вокруг, поищем. А сейчас давай отправим сообщения, а ответа дожидаться не будем, пойдем спать. Советую выключить в номере телефон. Представляешь, какая волна поднимется на Темзе и Потомаке?

* * *

Шесть часов спустя, ранним безоблачным утром. Бонд с Лейтером приехали на Виндзорский аэродром, и команда обслуживания выкатила из ангара небольшой самолет-амфибию. Они забрались в кабину, Лейтер запустил двигатель, и тут на бетонированную дорожку выехал полицейский на мотоцикле. — Взлетай скорее! — крикнул Бонд. — Это курьер! Лейтер отпустил тормоза и направил самолет на полосу. Радио сердито заверещало. Лейтер внимательно оглядел небо — на посадку никто не заходит. Медленно потянул на себя ручку управления, и самолет разбежался по бетонной полосе, подпрыгнул м взмыл над низким кустарником. Радио по-прежнему верещало, и Лейтер его выключил.

Бонд разложил на коленях морскую карту. Они летели на север: посмотрят группу островов возле Большой Багамы, может быть, именно там располагается цель для первой атомной бомбы. Шли на высоте тысяча футов. Скоро в изумрудно-прозрачном море сверкнули желтыми крапинками Мальковые острова.

— Все видно до самого дна, — сказал Бонд. — «Защитника», конечно, давно заметили бы о любого пассажирского самолета, поэтому искать надо вдали от трасс — вот, я отметил на карте. В ночь на третье «Летучая» вышла из гавани на юго-восток; но раз уж мы Ларго не верим, то не поверим и тут. Яхты Не было восемь часов. Часа, скажем, два она стояла на якоре, пока из самолета вытаскивали бомбы, а шесть двигалась со скоростью примерно тридцать узлов: полчасика, маскируясь, на юг, потом обратно, то есть на север, она плыла пять часов. Получается, «Защитник» должен быть где-то между Большой Багамой и островами Бимини.

— А с полицейским комиссаром Ты насчет «Летучей» говорил?

— Да. Его люди будут постоянно следить за ней с биноклями. К полудню яхта должна вернуться на стоянку в Пальмиру; если отойдет и оттуда, а мы к тому времени не вернемся, на поиски яхты вышлют самолет. Комиссар жутко разволновался, хотел было губернатору доложить. Не то, что струсил — ответственность на себя одного брать не хочет. Пришлось сослаться на премьер-министра, тогда только согласился подождать, не докладывать. Как думаешь, «Манта» когда прибудет?

— Сегодня к вечеру, — замявшись, ответил Лейтер. — Джеймс, а не спьяну ли мы ее вызвали? Утро вечера мудренее, и, сдается, с «Мантой» мы вчера наглупили. Атомная подлодка — это уж чересчур… Ладно, вон уже Большая Багама. Над ракетной базой летать, конечно, нельзя, а мы все-таки полетаем. Но крику сейчас будет! — И он включил радио.

Они пролетели еще немного к востоку, вдоль изящной линии побережья; в глубине острова блестели на солнце алюминиевые крыши низких строений, а среди них, как небоскребы, высились пики ракет — красные, белые, серебристые… В радио щелкнуло:

— Внимание, на борту! — сказали скрипуче. — Над ракетной базой летать запрещено. Немедленно поверните на юг! Вы слышите, на борту? Отвечайте.

— Началось, — проворчал Лейтер. — Ладно, повернем, а то на аэродром сообщат, с них станется. Что надо, мы увидели: сто миллионов здешний лом стоит, провалиться мне на этом пилотском месте! А от Нассау до базы каких-нибудь сто миль, для «Летучей» пустяк.

— Внимание, на борту! — вновь проскрипело из радио. — Мы сообщим на Виндзорский аэродром, что вы пролетели над базой и не ответили на наш запрос. Продолжайте лететь на юг. Конец связи.

— А нам как раз и надо на юг, к островам Бимини, — сказал Лейтер.

— Только бы мимо не промахнуть, это ж кочки просто, а не острова. Ты смотри внимательней, Джеймс, а то так и до Майами долетим.

Через четверть часа внизу показалась россыпь небольших отмелей; они, действительно, едва выступали из воды. Вокруг мелководье, отличная посадочная площадка для «Защитника». Лейтер спустился пониже, закружил над островками. Океан был совсем прозрачный, светло-зеленый, и на фоне ослепительно белого песка Бонд различал крупную рыбу, темные коралловые кущи, водоросли. Тут, пожалуй, не спрячешься. На большем из островков — гостиница для любителей порыбачить. С великолепных катеров и сейчас ловили рыбу; завидев самолетик, весело махали с палуб, а девушка, голышом загоравшая на крыше каюты, поспешно прикрылась полотенцем.

— А блондинка-то настоящая! — крикнул Лейтер, и они полетели дальше на юг, к Кошачьим отмелям, последним островам группы Бимини. Здесь тоже рыбачили.

— Какой черт тут спрячется, — пробурчал Лейтер. — Рыбаки бы давно нашли.

— А ну-ка еще южнее, — попросил Бонд. На карте за Кошачьими отмелями было еще несколько безымянных крапинок. Прозрачные воды сгустились до синевы, а потом посветлели вновь. Ничего — недвижная гладь, слепящий песок, кораллы. Лишь кружат три акулы.

Они пролетели подальше, вода потемнела, и Лейтер сказал угрюмо:

— Пусто. Впереди — остров Андрос, там полно народу, и самолет обязательно услышали бы. Если бы он тут сел вообще… — Он посмотрел на часы. — Половина двенадцатого. Куда теперь, Ястребиный Коготь? Топлива осталось на два часа.

Что-то мешало Бонду сказать: «Домой». Что-то вертелось в голове… Акулы! Откуда они на мелководье? Над чем кружат? Значит, есть тут для них добыча…

— Вернись-ка немного назад, Феликс, — велел Бонд. — Не может быть, чтобы пусто…

Лейтер круто развернул самолет, сбавил обороты, и они заскользили совсем низко над водой. Бонд открыл дверцу, высунулся, навел бинокль. Вот и акулы: две плавают на самой поверхности, даже спинные плавники торчат, а одна поглубже, вцепилась во что-то, тянет… И тут меж пестрых камней Бонд углядел на дне абсолютно прямую линию.

— Еще раз над акулами! — крикнул он.

Самолет снова развернулся. Хорошо бы лететь помедленней! Но Бонд все-таки, заметил и вторую линию, идущую под прямым углом к первой. Он шлепнулся в кресло:

— Феликс, садимся. Там, на дне — «Защитник».

— Что-о? — Лейтер быстро глянул на Бонда. — Попробуем сесть. Вода сверкает, никак горизонт не поймаешь, черт его дери…

Он отвел самолет подальше, направил вниз, и вот их легонько подбросило, полозья заскользили по воде. Лейтер выключил мотор, они стали как раз там, где нужно. Акул не спугнули: те невозмутимо проплыли рядом, равнодушно посмотрели — глаза у них круглые, розовые. Бонд вгляделся сквозь вспоротую плавниками поверхность. Конечно же, пестрые камни нарисованы и песок нарисован! Ясно видны прямые края огромного брезента. Третья акула расшатала — видимо, вцепившись зубами в край — вбитые в дно клинья и пыталась теперь плоской мордой подлезть под брезент.

Бонд откинулся в кресле:

— Точно — «Защитник». Посмотри.

Лейтер перегнулся через Бонда, стал всматриваться. «Что же делать? ~ соображал пока Бонд. — Связаться по радио с полицейским комиссаром, пусть сообщит о находке в Лондон? Нет, нельзя, радист на «Летучей» наверняка прослушивает полицейскую волну. Пожалуй, нужно спуститься к самолету, выяснить, там ли бомбы да прихватить что-нибудь с борта. А как быть о акулами? Убьем одну, остальные набросятся на труп…»

Лейтер отпрянул от окна.

— Бот это да! — заорал он и хлопнул Бонда по плечу. — Нашли! «Защитник», черт его дери!

Бонд вытащил «Вальтер», проверил, заряжен ли, принял упор на левую руку и стал ждать. Первой приблизилась большая из двух, огромная молот-рыба. Она поглядывала вниз, поводила мерзкой сплющенной мордой, выжидала добычу; темный ее плавник был расправлен, как всегда у насторожившегося хищника, рыбина мчала, точно под парусом. Шкуру ее пробивает только никелированная пуля. Бонд прицелился в самое основание плавника и спустил курок. Чмокнув, пуля вошла в воду, выстрел гулко раскатился вокруг, но молот-рыба плыла, как ни в чем не бывало. Он выстрелил еще раз. Рыбина выпрыгнула над водой, шумно плюхнулась и заметалась, взбивая пену. Но скоро стихла — пуля, видимо, попала в спинной мозг — и неуклюже поплыла, как и прежде, по широкому кругу; высунула сплющенную морду, косо зевнула и, на миг перевернувшись, блеснула на солнце белым пузом; тут же как будто выправилась, пошла дальше по кругу — хвост машинально гнал вперед уже почти мертвое туловище.

Плывущая следом вторая акула наблюдала. Потом рванула вперед, догнала и в последний момент свернула в сторону. Уверившись, что жертва беспомощна, акула приблизилась вновь, высунула длинную коричневую морду из воды и вцепилась молот— рыбе в бок. Помотала головой, как собака, и вырвала кусок жесткого мяса. Море замутилось кровью, из глубины вынырнула третья акула — еще двигающуюся жертву рвали теперь обе… Скоро жуткую троицу отнесло течением, лишь доносился издали плеск. Бонд отдал пистолет Лейтеру:

— Я нырну. Акулы раньше, чем через полчаса, не вернутся, а если появятся, пристрели одну. Понадобится, чтоб я поднялся — стреляй прямо в воду, ударная волна дойдет.

Едва разворачиваясь в тесной кабине, он разделся, и Лейтер взвалил на него акваланг.

— Я бы тоже нырнул, — мрачно заметил Лейтер, — но с этим чертовым протезом плавать совсем не могу. Надо бы придумать что-нибудь…

— Все равно кто-то должен остаться наверху — смотри, как нас отнесло. Подай-ка назад.

Лейтер нажал на стартер и отвел самолет на прежнее место.

— Конструкцию «Защитника» знаешь? — спросил он. — Где лежат бомбы, взрыватели?

— Знаю, был инструктаж. Ладно, я пошел. Не поминай лихом!

Бонд выбрался из кабины и прыгнул головой вниз. У самого дна так и сновали мелкие плотоядные; перед Бондом, более крупным соперником, они нехотя расступались. Он подплыл к расшатанным акулой клиньям, выдернул два, проверил, висит ли у пояса нож, включил фонарь и скользнул под брезент.

Вода была такая грязная, что его — хоть он и приготовился — затошнило. Он покрепче закусил мундштук и двинулся к самолету, высившемуся как бы в центре гигантской брезентовой палатки. В свете фонаря блеснуло крыло; рядом лежало что— то, покрытое живым ковром из крабов, лангустов, морских звезд. К этому зрелищу он тоже приготовился. Стал на колени и с отвращением принялся за работу.

Скоро он счистил нарост. С изъеденных рук трупа снял золотые часы и браслет, на котором висела золотая пластинка с именем; под подбородком приметил глубокую резаную рану. Посветил на пластинку: «Джузеппе Петаччм. Номер 15932». Надел обе находки себе на руки и обошел кругом самолет, похожий тут, на дне, на огромную подводную лодку. Хвост сломан — очевидно, при посадке. Он осмотрел весь корпус и через открытый запасной люк забрался внутрь.

В свете фонаря рубиновой россыпью сверкнуло множество красных глаз. Бонд повел лучом: самолет так и кишел мелкими красноглазыми осьминогами, они облепили весь пол, стены, суетливо копошились. Мгновенно подделавшись под цвет фонарного луча, они разбегались теперь по темным углам. Бонд посветил вверх и вздрогнул: под потолком слабо колыхался труп одного из летчиков. Мертвец был весь облеплен осьминогами — они свисали с него, как летучие мыши. Почуяв свет, они кометами срывались вниз, тошнотворно метались по самолету, зловеще сверкали красными глазками, забивались в углы, под сиденья…

Бонд постарался отвлечься от страшного зрелища и принялся за поиски. Подобрал баллончик с красным ободком, пересчитал трупы, заглянул в бомбовый отсек и убедился, что он пуст, увидел вскрытую упаковку из-под запалов. Дел еще оставалось много: снять с летчиков именные пластинки, поймать плавающий в кабине разбухший бортовой журнал, осмотреть приборы — но в этой пещере у красноглазых он больше находиться не мог, нервы сдавали. Скользкие твари лезли ему на голые ноги, он то и дело встряхивался… Он вылез через запасной люк и отчаянно, изо всех сил, поплыл к тонкой полоске света, к краю брезента. Судорожно втиснулся в щель, но акваланг запутался в складках и пришлось пятиться, высвобождаться. Наконец он оказался в чистой прозрачной воде и рванул кверху. В ушах стало сильно давить, и он затормозил, переждал. И вот он наверху! Уцепился за поплавок амфибии, содрал с себя ласты и акваланг, бросил в море. Они медленно опускались на дно, унося на себе мерзостную слизь. Бонд с удовольствием прополоскал рот чистой соленой водой и ухватил протянутую ему руку.

17. Женщина на обед

Они приближались к Нассау. Бонд попросил пролететь над Пальмирой — посмотреть на «Летучую». Яхта стояла на том же месте, что и вчера, на палубе никого. Бонд залюбовался: так мирно стояла яхта и стройные ее линии отражались в спокойных водах…

— Смотри-ка, Джеймс) — воскликнул Лейтер. — Видишь, вон там на пляже, у залива, эллинг? А от его дверей до самой воды две полосы по песку? Странные они какие— то, глубокие. Что бы это такое?

Бонд навел бинокль. Действительно, такие две ровные глубокие полосы оставить могло только что-то большое, тяжелое. Неужели?.. У него перехватило дыхание.

— Давай скорее в Нассау, Феликс. Черт их знает, что они тут катили. Если то, что мы думаем, наверняка забросали бы след леском.

— А вдруг забыли? Надо бы все-таки съездить в Пальмиру, поглядеть на этот притон, тем более мистер Ларго любезно приглашал. Пожалуй, съезжу сегодня — от имени своего досточтимого клиента мистера Рокфеллера Бонда.

Они приземлились на Виндзорском аэродроме. Аэродромовское начальство уже с полчаса пыталось связаться с ними по радио, и теперь предстояло объясняться с комендантом. К счастью, подоспел губернаторский помощник: объявил, что власти санкционируют любые действия Бонда и Лейтера, а им самим передал толстый пакет и повез их в Нассау в огромной губернаторской машине.

Из Штаба, как и ожидалось, выговаривали за то, что агенты, отправив донесение, не дождались ответа; требовали новостей («Будут вам новости! — пробурчал Лейтер); сообщали, что «Манта» прибывает сегодня в семнадцать часов. Интерпол и итальянская полиция подтверждают, что Джузеппе Петаччи — брат Доминетты Витали; все остальное, рассказанное ею о себе, тоже правда. Материалов на Эмилио Ларго ни в одной полиции нет, однако фигура он известная, подозрительная, видимо, мошенник высочайшего класса. О пайщиках больше ничего узнать не удалось, но сведения о них имеются лишь за последние пять-шесть лет, и, в принципе, не исключено, что сведения эти сфабрикованы «Спектром». Котце выехал из Швейцарии месяц назад в неизвестном направлении. Несмотря на все это, штаб операции «Гром» признает улики против Ларго пока недостаточными и намерен продолжать поиск и в других районах; на Багамские же острова, как в важнейший район, для принятия совместного командования над дальнейшими действиями агентов сегодня в девятнадцать часов на президентском «Боинге-707» прибывают: военный атташе Великобритании в Вашингтоне кавалер ордена «За безупречную службу», бригадный генерал Фейрчайльд и ответственный секретарь Комитета начальников штабов США контр-адмирал в отставке Карлсон. Встретить и ввести в курс дела. До прибытия указанных лиц ежечасно передавать в Лондон и Вашингтон подробные, совместно подписанные донесения.

Они молча обменялись взглядами.

— Джеймс, давай на донесения плюнем, ежечасно докладывать некогда. Сделаем вот что: я, так и быть, потружусь, передам свежие новости, а в конце прибавлю, что из-за недостатка времени связь пока прерываем. Потом съезжу в Пальмиру, как бы от имени клиента, погляжу на эллинг, на следы. В пять встречаем «Мачту». А орденоносцы и адмиралы пусть сидят в Правительственном доме, в картишки режутся, некогда нам их встречать да ублажать. Идет?

Бонд задумался. Неподчинение — дело а его жизни не такое уж редкое, ко тут-то приказывают премьер-министр и президент… С другой стороны, времени, и правда, нет — ни на встречу начальства, ни на ежечасные донесения. В крайнем случае, его. Бонда, прикроет М. — тот всегда защищал своих агентов, подставлялся под начальничий гнев.

— Идет, — согласился он. — Раз у нас будет «Манта», мы и сами управимся, не нужны нам командиры. Главное — выяснить, когда бомбы поднимут на борт яхты. Есть у меня одна мыслишка, не знаю, получится ли, возьмется ли Витали… Попробую уговорить. Ты езжай в полицию, а я в гостиницу зайду, позвоню Домино. Именную пластинку Петаччи я пока у себя оставлю. Увидимся в пять.

В номере Бонд заказал бутерброд, двойной бурбон со льдом и уселся звонить: сначала полицейскому комиссару. Оказалось на рассвете «Летучая» подошла к причалу, заправилась и ушла обратно в Пальмиру, стала на якорь. А полчаса назад, ровно в половине второго с яхты спустили на воду гидросамолет, туда сел Ларго и еще кто-то, и самолет улетел в восточном направлении. Комиссар сразу же связался с Виндзорским аэродромом, приказал отследить радаром, но самолет летел слишком низко и скоро затерялся над юго-восточными островами. Больше новостей нет. В гавани готовы встретить подводную лодку. А что у Бонда?

Он уклончиво отвечал, что определенно говорить пока рано, но кое-что узнать удалось, поэтому пусть аэродромовские наблюдатели сразу же сообщат, как только самолет вернется на «Летучую», это крайне важно. Лейтер как раз едет в полицию, не расскажет ли комиссар и ему то, что рассказал сейчас? А самому Бонду не даст ли какую-нибудь машину — любую, лишь бы на ходу?

Затем он позвонил Домино в Пальмиру.

— Джеймс? — живо откликнулась она, в первый раз назвав его по имени. — Как хорошо, что вы позвонили. Сегодня вечером яхта выходит за сокровищами — и меня берут, представляете? Но только это секрет, никому не рассказывайте! Когда вернемся, не знаю; Эмилио говорит, заедем потом в Майами. Так что вас к тому времени, наверное, здесь уже не будет. Хотите поплавать со мной на прощание?

— Конечно. Где вы плаваете?

Она объяснила. Надо проехать чуть-чуть за Пальмиру и свернуть к морю, дорожка выведет прямо на пляж, там еще стоит такая бамбуковая будочка, он не потеряется.

Принесли заказанное. Уставившись в стену, Бонд пил, ел и думал о девушке. То улыбался — вспоминал, как они познакомились и мчали в машине по Бухтовой улице, то хмурился — сейчас он втянет ее в такую скверную историю. Когда бы не эта треклятая служба… Но — за работу.

Он закатал в полотенце плавки, перебросил через плечо ремешок счетчика Гейгера и глянул я зеркало: ничем не примечательный турист о фотоаппаратом. Проверил, лежит ли в кармане браслет о пластинкой Петаччи, и вышел из номера.

Солнце жгло нестерпимо. Бонд еле доехал до пляжа — так накалилась машина. Безумно хотелось окунуться, машину он оставил под казуаринами и пошел к будочке. Бамбуковая, крытая пальмовыми листьями, она одиноко стояла на пляже, как хижина Робинзона Крузо. Внутри перегородка и два отделения — «М» и «Ж». В женском легким ворохом лежала на скамейке одежда, стояла пара сандалий. Бонд разделся и вышел на тесное полукружье пляжа. Ослепительно-белый песок, по обе стороны далеко в море выдаются скалы. Пусто. Вода лишь у самого берега прозрачная, зеленоватая, а чуть подальше уже густо-синяя. Он в три шага прошел мелкую воду и нырнул, пронзил верхний нагретый слой, достиг глубинкой прохлады. Блаженно остывая, задержался у дна, сколько хватило дыхания, вынырнул и лениво поплыл вдаль. Домино нигде не видео. Минут через десять он повернул к берегу. Выбрал на пляжике место поровнее и улегся на живот, подложив под голову руки.

Вскоре он почему-то открыл глаза. И увидел в море тянущиеся к берегу пузырьки. Они пересекли границу меж темными и прозрачными водами, и вот зажелтел акваланговый цилиндр, заклубились черные волосы. Домино полежала, потом приподнялась на локте, стащила маску и сердито крикнула:

— Эй, хватит спать! Помогите мне!

Он поднялся, подошел.

— А что с вами? Плавать одной опасно, неужели акула укусила?

— Бросьте свои дурацкие шуточки. Я наступила на колючки, с аквалангом встать не могу — больно. Снимите-ка. — Она расстегнула пряжку на животе. — Сейчас будете колючки вытаскивать.

Бонд снял у нее со спины акваланг, отнес его в тень, под деревья, вернулся. Девушка уже сидела, разглядывала подошву правой ноги.

— Глубоко вошли…

Он подошел ближе, стал на колени, посмотрел. Под пальцами чернели две точки.

— Быстро не вытащишь, давайте отойдем в тень, — сказал он. — Но наступать на ногу нельзя, а то еще глубже уйдут. Я вас отнесу. — Он поднялся, протянул руку.

— Моряк из мечты! — засмеялась она. — Ладно, только не уроните.

Бонд наклонился и легко поднял ее, она обняла его за шею. Он постоял немного, посмотрел ей в лицо. Да, прочел он в лучистых глазах и приник к полуоткрытым губам.

Она ответила на поцелуй, потом медленно отстранилась и, переведя дыхание, сказала:

— Вообще-то, награду дают после службы…

— Не нужно было так смотреть, — ответил Бонд и понес ее в тень казуарины, положил на лесок. Она завела руки за голову, чтобы песок не попал в непослушные волосы, опустила веки; глаз теперь почти не было видно под густыми черными ресницами.

Обтянутые купальником треугольный холмик, высокая грудь… Он с усилием отвел глаза и хрипло приказал:

— Перевернитесь.

Она повернулась на живот. Бонд стал на колени и взял ее правую ступню — точно маленькую теплую птичку. Сдул песчинки и осторожно, как лепестки у цветка, раздвинул пальчики. Наклонился и стал высасывать колючки. Через минуту выплюнул крошечный кусочек.

— Так весь день провозимся. Если я посильней надавлю — потерпите?

Она напряглась, приготовилась к боли:

— Давайте.

Он закусил подушечку вокруг черных точек и, крепко надавив, снова стал сосать. Она дернула ногой. Бонд оторвался, сплюнул. На ступне были отметины зубов, а на месте двух точек выступили капельки крови. Он слизнул: под кожей еще чуть-чуть чернело.

— Никогда не ел женщин. Вкусно!

Она промолчала и снова дернула ногой — уже нетерпеливо.

— А вы молодцом. Домино. Сейчас, там еще на закуску осталось. — Он ободряюще поцеловал пальчики и принялся за работу.

Через несколько минут выплюнул последние крошки.

— Все, теперь надо поберечься, чтоб песок не попадал. Давайте еще раз отнесу вас — наденете в будке сандалии.

Она повернулась на спину. На черных ресницах дрожали слезы — было все-таки больно. Она вытерла их ладонью и серьезно посмотрела на Бонда.

— Впервые плачу из-за мужчины. — И потянулась к нему.

Он поднял ее на руки, но не поцеловал, а понес к бамбуковой будке. В какое отделение? Он зашел в мужское, сдернул со стены одежду и поставил Домино на рубашку. Она так и не сняла рук с его плеч, а он расстегнул ей лифчик…

18. Стилетто

Бонд приподнялся на локте и заглянул в красивое лицо: раньше властное, оно теперь смягчилось, разгладилось, точно оттаяло в ласках, на висках выступили капельки пота. Влажные ресницы распахнулись, и большие карие глаза удивленно уставились на него. Домино присматривалась к нему, разглядывала, точно впервые видела.

— Зря мы… — сказал Бонд.

Она засмеялась, ямочки на щеках углубились.

— Ты словно девочка после первого раза: боишься, вдруг будет ребенок, тогда маме придется рассказать.

Он наклонился, поцеловал сначала уголки рта, потом прямо в полуоткрытые губы.

— Пойдем поплаваем. — Поднялся и протянул ей руки. Она неохотно ухватилась и встала. Прильнула к нему, потерлась, повела рукой по его животу. Он резко прижал ее к себе.

— Перестань, Домино, пойдем. Ты, кстати, не бойся, песок ноге не повредит, это я наврал.

— Я тоже наврала, будто мне с аквалангом из моря не выйти. Нога почти и не болела. И колючки вытащить я могла сама, как рыбаки делают. Рассказать?

— Да я знаю, — засмеялся Бонд. — Ну, быстро в море. — Поцеловал ее еще раз, отступил на шаг, полюбовался, запомнил. Разбежался и бросился в воду. Домино пошла следом.

Когда он выплыл, она уже одевалась в будке. Она шутила, смеялась за перегородкой, а Бонд отвечал односложно.

— В чем дело, Джеймс? — почувствовала перемену она. — Что-то случилось?

— Случилось. — Он натянул штаны, в кармане звякнули мелочь, узкий золотой браслет с пластинкой. — Выходи скорее, нам надо поговорить.

Колючки они вытаскивали слева от будки, и теперь Бонду идти туда не хотелось, он сел справа, сцепил на коленях руки. Вышла и Домино, попыталась заглянуть ему в глаза, но он не сводил взгляда с моря. Она села рядом.

— Ты сейчас скажешь что-то плохое. Может, ты уезжаешь? Говори, сцены не будет.

— Нет, Домино, речь о твоем брате.

Она спросила сдавленно:

— Что с ним?

Бонд вынул из кармана браслет, молча протянул.

Она взяла, едва взглянула на пластинку и отвернулась.

— Значит, погиб… Как это случилось?

— История длинная и скверная… Я, видишь ли, здесь вроде как на службе, приехал по тайному заданию. Ты должна помочь мне, иначе погибнут тысячи людей. А чтобы ты мне поверила, я нарушил присягу и показал браслет.

— Так вот почему ты пришел! И вот почему… Надеешься, сделаю теперь, о чем ни попросишь? Ненавижу!..

— Я пришел рассказать, что твой брат убит и что убил его твой друг Ларго, — холодно и ровно ответил Бонд. — А сразу не рассказал, во-первых, потому что ты была так весела, спокойна, и захотелось оттянуть тяжелый разговор, а во— вторых… Я не смог удержаться. Хотя должен был… — Он помолчал. — А теперь, ненавидишь ты меня или нет, слушай внимательно. Ты поймешь сейчас, что в этой истории мы с тобой — ничтожные песчинки. — И, не дожидаясь ответа, Бонд подробно рассказал все с самого начала, умолчав лишь о «Манте» — Но задержать «Летучую» мы можем, лишь когда бомбы поднимут на борт, иначе связи ни с потопленным самолетом, ни со «Спектром» не докажешь, поиск сокровищ — прикрытие безупречное. Задержи мы яхту под любым предлогом прямо сейчас — «Спектр» лишь отложит операцию. Ведь мы не знаем, где спрятаны бомбы. И если Ларго на гидросамолете полетел за ними, он обязательно свяжется с яхтой по радио и, в случае чего, оставит бомбы в прежнем тайнике или перепрячет, потопит где-нибудь на мелководье, а потом, легко отведя обвинения, вернется за ними. Или же «Спектр» вообще выведет «Летучую» из игры и пошлет за бомбами другое судно, самолет… И все начнется по новой — только на этот раз сроку нам дадут, может быть, всего сутки, и условия придется принимать. Пока бомбы у них в руках, покоя не будет. Понимаешь?

— Да. И что ты теперь будешь делать? — Девушка говорила по-прежнему сдавленно, тихо. Она смотрела в упор на Бонда и как бы сквозь него, и глаза у нее мрачно горели. Для нее нет Ларго — умелого конспиратора, мелькнуло у Бонда, а есть — убийца брата.

— Узнаю, когда бомбы поднимут на борт, — ответил он.

— Как?

— Например, с твоей помощью.

— Допустим, — сказала она спокойно, почти равнодушно. — Но как узнаю я и как сообщу? Ларго не дурак. Он сглупил только раз — взял на такое дело любовницу. Жить не может без женщины, его хозяева этого не учли…

— Когда ты едешь на яхту?

— В пять. В Пальмиру за мной придет шлюпка.

Он глянул на часы. — Сейчас четыре. Вот держи, это счетчик Гейгера, возьмешь с собой. Если покажет, что бомбы на борту, зайдешь в каюту и включишь свет. С берега за яхтой наблюдают. Потом бросишь счетчик в море.

— Нет, это не годится, — сказала она. — Днем в каюте свет зажигают разве что в глупых детективах. Давай так. Если бомбы там, я поднимусь на палубу, и с берега меня заметят. А если их нет — буду сидеть в каюте. Так Ларго ничего не заподозрит.

— Ладно, будь по-твоему. Но ты твердо решилась?

— Да. Только бы сдержаться и не придушить Ларго на месте… Но я ставлю одно условие: его непременно должны убить потом. — Она говорила совершенно спокойно, буднично, словно заказывала билет на поезд.

— Нет, это вряд ли. Скорее, всех приговорят к пожизненному заключению.

— Ладно, пусть так, — подумав, согласилась она. — Пожизненное заключение, пожалуй, похуже смерти. А теперь покажи, как работает счетчик.

Бонд показал. Она внимательно выслушала, а потом тихонько тронула его за плечо и тотчас отняла руку.

— То, что я сказала… что ненавижу тебя… Это неправда… Я просто сначала не поняла, да и откуда мне было? До сих пор не верится. Ларго — преступник, убийца… Мы с ним на Кипре познакомились — красавец, женщины так и льнут, и мне захотелось его отвоевать. Он рассказал про яхту, про сокровища. Все как в сказке! И я, конечно, согласилась. Да кто б отказался? Платить за сказку я была готова… А потом появился ты.

— Она отвернулась к морю. — Я уж было решила, что не поеду с Ларго, а останусь здесь и уеду с тобой. Ты бы взял меня?

— Взял бы. — Бонд погладил ее по щеке.

— Но я все-таки должна ехать на яхту… И что же теперь? Когда мы увидимся?

Этого-то вопроса Бонд и боялся. Отсылая Домино, он подвергал ее двойной опасности. Ее мог заподозрить и тут же убить Ларго. С другой стороны, «Летучая» с бомбами сразу снимется с якоря, «Манта» бросится в погоню и, вполне вероятно, потопит яхту торпедой. Самый правдивый ответ был: «Никогда», но Бонд отказывался даже думать так.

— Как только все кончится, я тебя сам разыщу. Но ты соглашаешься на очень опасное дело, подумай еще раз.

Она взглянула на часы:

— Сейчас половина пятого, мне пора ехать. Попрощаемся здесь, до машины не провожай. И не волнуйся, на яхте я все сделаю, как нужно. Пусть это будет стилет-то ему в спину. Иди сюда. — Она протянула руки.

Через несколько минут заурчал мотор, и ее машина тронулась. Бонд выждал, пока звук стих вдали, сел в свою и поехал следом. Вскоре он увидел ворота из белого камня — въезд в Пальмиру; под ними еще клубилась дорожная пыль. Догнать, сказать, что не надо на яхту… Да он с ума сошел! Бонд стиснул зубы и промчал мимо, путь его лежал к мысу Старого Форта — там, из гаража заброшенного дома, наблюдают за яхтой.

Один наблюдатель, сидя на складном стуле, читал книжку, другой, у окна, неотрывно смотрел в установленный на треноге бинокль; окно закрыто занавеской, оставлена лишь щелочка, с яхты наблюдателя заметить нельзя. На полу — переносная рация в чехле цвета хаки. Бонд дал новые указания, потом по рации связался с Харлингом. Тот передал два сообщения от Лейтера. Во-первых, в Пальмире тот ничего подозрительного не обнаружил, в эллинге лодка с прозрачным дном и морской велосипед, который, видимо, и оставил следы, а во-вторых, через двадцать минут «Манта» прибывает к причалу Принца Георга.

Обычные подводные лодки прогонисты и изящны; «Манта» же с виду была неповоротлива, тупорыла, неуклюжа. Она осторожно приближалась к причалу; ее огромный округлый нос был укутан брезентом — вдруг кто из багамцев подглядит устройство радара — и не верилось, что этакая толстобрюхая махина может лететь, как утверждал Лейтер, со скоростью сорок узлов.

— У капитана таких сведений ни за что не выпытаешь, — говорил он.

— Там, на лодке, куда ми плюнь — все кругом засекречено, сколько толчков в сортире, и то не добьешься. Сам увидишь, морячки на секретности малость сдвинулись.

— А ты что же, все знаешь о «Манте»? — спросил Бонд.

— Кое-что знаю. Капитану мы, конечно, в этом не признаемся, но сотрудникам ЦРУ даже о секретных атомных лодках немного рассказывают — иначе и агенту не растолкуешь, что выведывать, и сам его донесений не поймешь. Водоизмещение «Манты» четыре тысячи тонн, экипаж около ста человек, стоит примерно 100 миллионов долларов. Плыви на ней, сколько душе угодно, пока жратва да топливо не выйдут — реактор заправляется сразу на 100 тысяч миль. Вооружена шестнадцатью вертикальными пусковыми установками, две батареи по восемь, для твердотопливных ракет «Поларис». Дальность полета — тысяча двести миль. Экипаж называет установки Шервудским лесом, потому что выкрашены в зеленый цвет, стоят, как деревья. Запускают ракеты прямо из глубины. Лодка на это время останавливается, замирает, координаты цели автоматически закладываются в ракету, оператор нажимает на кнопку и ракета выстреливается сжатым воздухом. При пересечении поверхности воды взрываются ступени с твердым топливом, и ракета летит дальше. Оружие отличное!

— А поменьше-то что-нибудь есть? В «Летучую», если придется, чем будут стрелять?

— Есть шесть торпедных установок и, кажется, пулеметы. Только согласится ли капитан стрелять в безоружное гражданское судно, да еще по приказу двух штатских? Не говоря уж о том, что один из них — англичанин?

Огромная лодка осторожно коснулась бортом причала. Бросили конец, спустили трап; из сдерживаемой полицейскими толпы приветственно закричали.

— Здрасьте, причалились, — сказал Лейтер. — А нам с тобой, Джеймс, и встретить нечем. Шляпу бы бросить — так нету шляпы. Я, пожалуй, поклонюсь, а ты уж изобрази реверанс.

19. Ставка сделана

Они поднялись по тралу на верхнюю палубу, спустились по настоящей лестнице внутрь лодки. Просторно и тихо, стены мирно отблескивают бледно-зеленым, лишь под потолком, нарушая почти домашний уют, бегут яркие разноцветные провода. Воздух приятно прохладен. Вслед за дежурным офицером они прошли всю лестницу донизу. Офицер повернул налево и постучал в дверь с табличкой: «Капитан П.Летерсен. ВМФ США».

Капитану было на вид лет сорок. По-скандинавски крупен, седеющие волосы острижены коротко, взгляд веселый и мягкий, а подбородок тяжел, упрям. Он сидел за металлическим столом и раскуривал трубку. На столе — аккуратные стопки бумаг, пустая кофейная чашка, блокнот. Капитан поднялся, пожал гостям руки, указал на два стула и обратился к дежурному офицеру:

— Стентон, принесите, пожалуйста, кофе, а эту радиограмму срочно отправьте. — Он вырвал из блокнота верхний листок и отдал офицеру. — Что ж, господа, рад видеть вас на борту. А вас, капитан Бонд, особо — как представителя английского Военно-морского флота. На подводных лодках ходили?

— Ходил, — сказал Бонд. — Но только как ценный груз — я служил в разведке ВМФ.

— Понятно, — засмеялся Петерсен. — А вы, мистер Лейтер?

— А я ни разу не ходил. Правда, была у меня когда-то собственная лодочка, управлялась резиновой грушей и трубкой. Жаль, в ванне было тесновато — так на полную мощность и не испробовал.

— Я свою лодку тоже никак не испробую, только разгонишься — стрелка уже на красной линии. Не дают нашему брату моряку разгуляться. Ладно, рассказывайте-ка, что тут у вас. Меня забрасывают совершенно секретными и сверхсекретными радиограммами, после Кореи такого не было.

Лейтер принялся рассказывать. Через десять минут Петерсен откинулся в кресле, взял трубку и стал рассеянно ее набивать.

— Ничего себе история. Но, между прочим, что-то в этом роде просто должно было произойти. Возьмите хоть меня. Я, Питер Петерсен, капитан атомного корабля, на борту у меня шестнадцать ракет. Взбреди мне в голову — наведу их отсюда, от этого жалкого песчаного островка на Майами, и Соединенные Штаты, как миленькие, заплатят выкуп. Да такими ракетами можно в пыль разнести всю Англию!.. Рискуем мы все-таки страшно с этим атомным оружием. А как подумаешь, что на берегу жена, дети… Но это в сторону. — Он оперся руками о стол. — В вашем плане, господа, есть одна загвоздка. Вы, значит, считаете, что Ларго вот-вот прилетит с бомбами на яхту, а девушка нам просигналит. Тогда мы подходим и либо арестуем яхту, либо топим, так? А если бомбы все же не привезут? Если сигнала нет?

— Тогда до конца отпущенного срока, то есть еще двадцать четыре часа, будем повсюду следовать за яхтой, — невозмутимо ответил Бонд. — Это все, что можно сделать в рамках закона. А выйдет срок, там уж правительства будут решать, как быть с «Летучей», с «Защитником» и со всем остальным… Правда, может статься, к тому времени неизвестный в моторной лодке доставит бомбу к берегам Америки, и Майами взлетит на воздух. Что ж, значит, крышка нам, проворонили… А сейчас мы точно полицейский, что хочет предотвратить убийство, ходит за подозреваемым по пятам, но даже не знает наверняка, есть ли у того пистолет. Вот вытащит, прицелится, тогда полицейский его и арестует. Верно, Феликс?

— Верно. Капитан, мы оба уверены, что Ларго связан со «Спектром», и именно ему поручено доставить бомбу к цели. Поэтому мы и вызвали вашу лодку. Бомбу, конечно же, будут перевозить ночью, а завтра истекает срок, то есть нынешняя ночь — последняя. Вы готовы к выходу? Или еще, так сказать, атомные пары разводить?

— Подготовка к выходу займет ровно пять минут. Меня тревожит другое, — капитан покачал головой. — Не знаю, сможем ли следовать за «Летучей»…

— То есть как? Не угонитесь, что ли? — Лейтер взмахнул протезом прямо у капитанского лица и, спохватившись, опустил руку на колени.

— Не в этом дело, — улыбнулся Петерсен. — Вы забываете, что в этом районе полно отмелей. Взгляните-ка сюда. — Он указал на морскую карту на стене. — Видите, сколько цифр? В глазах рябит. Это отметки глубин. Следовать за яхтой мы сможем, только если она пойдет над глубокими местами — по Атлантическому языку, северо— западному или северо-восточному морскому пути. А пойдет по мелководью — тогда, как выражается капитан Бонд, крышка. Там всего-то от трех до десяти морских саженей… Ну допустим, мне надоело служить на флоте, я подкупаю штурмана, выбрасываю к черту эхолот и веду лодку над десятью саженями. Так ведь будет ли еще и десять? Карта составлялась пятьдесят лет назад, отмель за это время могла и сдвинуться. А яхте на подводных крыльях, конечно, все равно, у нее осадка едва ли сажень. Так что, господа, если по мелководью — уйдет от нас, и точка. Может, связаться с Министерством ВМФ, вызвать прикрепленные к вам истребители— бомбардировщики, пусть они и сопровождают яхту?

Бонд с Лейтером переглянулись.

— Ночью на яхте не зажгут бортовых огней, — сказал Бонд, — и самолеты ее потеряют. Или все-таки вызовем, а Феликс? Хоть последят за американским берегом. А мы, как только «Летучая» отплывет, пойдем по северо-западному пути к Багамской ракетной базе — ока, скорее всего, и есть цель для атомной бомбы.

Лейтер левой рукой взлохматил белобрысую шевелюру:

— Ах, черт… Ладно, самолеты так самолеты! Давай! Саму «Манту» вызвали, что теперь скромничать. Подумаешь, эскадрилья какая-то…

Включилась внутренняя связь:

— Говорит дежурный. Курьер из полиции к капитану Бонду. Петерсен нажал кнопку на столе и сказал в микрофон:

— Пропустите. Экипажу приготовиться к отплытию. — Выключив микрофон, он повернулся к Бонду. — Как вы говорите, зовут девушку — Домино? Значит, ждем хороших вестей от Домино!

Дверь открылась, вошел капрал. Простучал каблуками по стальному полу и протянул Бонду конверт. Тот взял, распечатал, пробежал карандашные каракули Харлинга и ровно прочел вслух:

— «Самолет вернулся в семнадцать тридцать и взят на борт. В семнадцать пятьдесят пять «Летучая» вышла на полной скорости на северо-запад. Девушка не появлялась, повторяю, не появлялась на палубе».

Бонд попросил у капитана листок и написал ответ:

— «Манта» выходит за яхтой по северо-западному пути. Через Министерство ВМФ вызвана эскадрилья истребителей-бомбардировщиков для патрулирования вдоль побережья Флориды. «Манта» будет поддерживать связь по радио с Виндзорским аэродромом. Прошу ознакомить с этим сообщением губернатора и, по прибытии, контр-адмирала Карлсона и бригадного генерала Фейрчайльда».

Расписался, дал расписаться капитану и Лейтеру, положил листок в конверт и протянул капралу. Тот живо развернулся, простучал каблуками и вышел.

Петерсен включил внутреннюю связь и отдал приказ к отплытию, курс северо— западный, скорость десять узлов, без погружения. Через мгновение все ожило: залился боцманский свисток, по коридору забегали, где-то вдали металлически заскрежетало и лодка вздрогнула.

— Что ж, господа, вперед, — безмятежно сказал капитан. — Я, правда, человек тихий, гонять, очертя голову, не люблю, но за вашей «Летучей» — с удовольствием. А теперь давайте напишем запрос в министерство.

Бонд машинально составлял фразы, но думал о другом — о комиссарском сообщении, о Домино. Дело скверное. Видимо, самолет не доставил бомб, и тогда каких же дураков они сваляли с «Мантой» и бомбардировщиками! Прицепились к «Летучей» — и ведь почти без доказательств! — а вдруг она ни при чем, и «Спектр» пока спокойно делает свое дело. Нет, слишком все гладко у этих искателей сокровищ, будто нарочно придумано… Но почему тогда самолет не привез бомбы? Или привез, а Домино не смогла выйти на палубу? А может, яхта захватит бомбу по дороге к цели? Пойдет на запад от Нассау к Мальковым островам, а там недалеко и Майами… Или так: яхта пройдет на запад миль пятьдесят, круто повернет к северу, там — мелководьем, где ей не страшна погоня, и окажется на северо-западном морском пути, ведущем прямо к Большой Багаме, к ракетной базе…

Ошиблись они с Лейтером или нет, покажет время, а пока — они окончательно сделали ставку в этой безумной игре. Поверни яхта, уже с бомбами на борту, на север, к ракетной базе — и «Манта», пройдя по Северо-западному пути, ее перехватит.

Но если они поставили на верную карту, почему тогда не вышла на палубу Домино? Что с ней?

20. Жар и холод

«Летучая» мчала, точно торпеда, глубоко вспарывая темные недвижные воды. В каюте Ларго было тихо, лишь приглушенно гудел мотор, да тонко позванивали бокалы на полке. Иллюминаторы были задраены, но яркого света все равно не зажигали, под потолком, покачиваясь, тускло горел красный маячный фонарь.

В полумраке за длинным столом сидело двадцать фигур, на лицах плясали кроваво— дымные тени, и казалось, это черти присели посовещаться в аду. Во главе стола — Ларго. В каюте прохладно, но лицо его поблескивает от пота.

— На судне чрезвычайное происшествие, — сдержанно, скрывая тревогу, заговорил он. — Полчаса назад Семнадцатый увидел на колодезной палубе мисс Витали с фотоаппаратом в руках. Когда Семнадцатый подошел ближе, она навела фотоаппарат на Пальмиру, но крышки с объектива не сняла. Семнадцатый заподозрил неладное и доложил обо всем мне. Я спустился за мисс Витали, повел ее в каюту. Она сопротивлялась, что выглядело и в самом деле подозрительно. Пришлось применить жесткие меры. Я внимательно осмотрел фотоаппарат: в нем оказался счетчик Гейгера, и стрелка, естественно, показывала 500 миллирентген. Я привел мисс Витали в сознание и потребовал объяснений, но она отказалась отвечать. В свое время она заговорит… Второму о происшествии я уже доложил.

— И что же сказал Второй? — нетерпеливо спросил Четырнадцатый, немец.

— Что пугаться нечего, сейчас все поставлены на ноги, и агенты разведывательных служб замеряют радиацию повсюду. Вероятно, и багамским полицейским было приказано проверить стоящие в гавани суда, а Витали подкуплена. Еще он сказал, что нужно только доставить бомбу к цели — и дальше мы в безопасности. Наш радист постоянно прослушивает каналы связи между Нассау и американским берегом, и поток сообщений не увеличился, все тихо. Это значит, что район подозрений не вызывает, иначе бы связь и с Вашингтоном, и с Лондоном заметно оживилась. Таким образом, операция продолжается. Витали мы уберем.

— Но сначала нужно ее как следует допросить. Хотелось бы быть уверенными, что после операции за нами не потянется след, — сказал Четырнадцатый.

— Я допрошу ее сразу после нашего совещания. Сдается, что тут не обошлось без этих двоих — Бонда и Ларкина — что поднимались вчера на борт. Не агенты ли? У Ларкина был фотоаппарат, как будто такой же, как у Витали… По возвращении в Нассау будем действовать осмотрительнее вдвойне. В полицию сообщим, что Витали утонула, подробности я продумаю. Откроют следствие, но наши показания, уверен, сочтут достаточными. А что до того, где мы были нынешней ночью, — предъявим монеты, будто бы добытые с затонувшего корабля. Ваше мнение, Пятый, можно ли поверить, что они долго пролежали в воде?

— Думаю, прокурор и суд, то есть неспециалисты, поверят, — твердо сказал Пятый, физик Котце. — Мы ведь предъявим настоящие дублоны и реалы начала семнадцатого века, а золотом серебро, как известно, в морской воде почти не коррозируют. К тому же я немного обработал их кислотой. Полагаю, что не слишком придирчивую проверку они выдержат. А спросят о месте обнаружения сокровищ, укажем, что корабль лежит на глубине около десяти морских саженей, рядом с неотмеченным на карте рифом. Подробнее мы имеем право не отвечать. Подловить вроде бы нас не на чем. Кстати, рядом с рифами часто бывают глубокие провалы, и почему бы мисс Витали не заплыть к такому провалу? Что-то случилось с аквалангом, ее потянуло ко дну, а эхолот в том месте дал целых сто саженей. А как мы ее уговаривали остаться на борту!.. Кет, нырнула, как же — романтика! На больших глубинах часто тонут даже опытные пловцы. — Войдя в роль. Пятый беспомощно развел руками. — Бросились, конечно, искать, нотам, на глубине, акулы… Сразу прервали подъем сокровищ и поспешили в Нассау. Такая трагедия… Вот и все. — Он решительно тряхнул головой. — И нечего особенно огорчаться по поводу счетчика. Полагаю, однако, что женщину нужно допросить пристрастно. Грамотного применения электричества человек не выдерживает, могу ли я предложить услуги?.. — Он любезно повернулся к Ларго.

— Благодарю, — не менее любезно отозвался Ларго: они как будто прикидывали, чем же лучше лечить от морской болезни. — У меня человек и без электричества не выдерживает. Но если случай окажется трудным, попробуем и по-вашему. — Ларго взглянул в затененные, с багровыми отблесками лица собравшихся. — А теперь коротко о последнем этапе операции. Сейчас полночь. С трех до пяти будет светить луна, в эти два часа нам и нужно уложиться. «Летучая» подходит с юга к западным островам, это обычный морской путь, и, если даже при последующем отклонении к цели нас засекут радаром с ракетной базы, решат, что мы просто сбились немного с курса. Ровно в три часа бросим якорь, и к месту закладки бомбы выйдут пловцы: пятнадцать человек выстраиваются клином, «Торпеда» с прицепом в центре. Все выдерживают строй, ориентируются по синему фонарю у меня на спине. Потерявшиеся возвращаются на яхту. С этим ясно? Главное — следить, нет ли акул иди барракуд. Еще раз напоминаю, ружья стреляют только шагов на десять, а целить нужно в голову или в позвоночник сразу за головой. Соберетесь стрелять — предупредите соседа, тот, если понадобится, даст дополнительный залп. Но в принципе, должно хватить и одного попадания, стрелы отравлены водоустойчивым ядом. Не забудьте только снять колпачок с острия, — веско добавил Ларго и хлопнул ладонью о стол. — Мы хорошо подготовились, и я верю в успех. Но все же тренировка — одно, а настоящее дело — другое, подводный мир смутит и смельчака. Поэтому всем будут выданы тонизирующие таблетки — вы взбодритесь, ощутите прилив сил и мужества. Ничего не бойтесь, случись неожиданность — не робейте. Вопросы?

Еще в Париже, при подготовке операции, Блофельд предупреждал, что за русскими, бывшими смершевцами, нужно присматривать особо. «Они прирожденные заговорщики, — говорил Блофельд. — Но заговорщик всегда подозрителен. Твоим русским только и будет заботы, как бы кто не сговорился против них самих — вдруг поручат самую опасную работу, выдадут полиции, обделят, убьют. Они легко напишут донос, оспорят приказ. И вообще, за самым ответственным и очевидным приказом они подозревают какую-то скрытую, враждебную им причину, и в этом их постоянно нужно разуверять. Зато когда подозрения развеяны, они выполнят все точно, не щадя себя. Такие люди полезны. Но запомните: при прямом неповиновении с их стороны, при открыто высказанном сомнении действуйте решительно и беспощадно. Семена недоверия всходят быстро, а внутренние дрязги разрушают организацию вернее внешнего врага».

Заговорил Десятый, в прошлом знаменитый смершевец Стрелик. Он сидел недалеко от Ларго, по левую руку, но на него не смотрел, а обращался ко всем сразу.

— Я думаю о том, что рассказал Первый, и говорю себе: все хорошо, все идет как по маслу, операция тонко продумана, вторую бомбу взрывать не придется. У меня есть кое-какие документы, и по этим документам я вижу, что совсем рядом с целью недавно выстроена большая гостиница, а в округе живут еще и местные. По моим подсчетам от взрыва первой бомбы погибнет примерно две тысячи человек. В моей стране гораздо большее беспокойство вызвало бы разрушение важной ракетной базы, но я учитываю, что на Западе гибель людей оценят очень серьезно, и именно это заставит правительства принять наши условия и, таким образом, спастись от второй бомбы. — Десятый повысил голос. — Всего через двадцать четыре часа закончатся наши труды, и нас ждет богатая награда! И вот тут мне приходит в голову очень неприятная мысль. — Он нервно усмехнулся, лицо озарилось алым отблеском и тут же погасло. — Мой долг — поделиться ею с вами, а если я в своей догадке не прав, заранее извиняюсь.

За столом мрачно молчали. Опытные заговорщики, все почуяли, что Десятый бросает вызов Ларго. Но что задумал русский? Каждый изготовился — как только тайное станет явным — мгновенно переметнуться к сильнейшему.

— Скоро придет минута, — продолжал Десятый, цепко вглядываясь в сообщников, — когда пятнадцать из нас будут там, в море, далеко от яхты, а пятеро останутся на борту. И почему бы в эту самую минуту, — он хитро сощурился, — пятерым не сняться с якоря и не бросить остальных? — Между сидящими пробежал ропот, но Десятый жестом попросил тишины. — Я, как и вы, хотел бы думать, что это невозможно. Но каждый знает, что деньги делают с человеком. А если пловцов — как доложат потом Второму — разорвут в море акулы, тем, на борту, достанутся очень больше деньги.

— Что же вы предлагаете? — вкрадчиво спросил Ларго.

Тот впервые взглянул направо, но лицо Ларго то ярко вспыхивало, то затенялось, и выражения было не угадать. — Я предлагаю, — сказал Десятый уверенно, — оставить на борту по одному человеку из каждой тройки. Тогда в море выйдут десять — но со спокойным сердцем.

— Отвечаю коротко и ясно, — не повышая голоса, сказал Ларго и выбросил вперед ручищу. Сверкнул металлический ствол, и три выстрела подряд почти слились в единой вспышке, едином громе. Десятый нелепо взмахнул руками, дернулся всем телом и, ломая стул, рухнул.

Дулом вверх Ларго поднес пистолет себе к лицу и с наслаждением, как тончайший аромат духов, вдохнул запах гари… Потом оглядел молчаливых свидетелей по обе стороны стола и тихо сказал:

— Совещание окончено. Разойтись по каютам и еще раз проверить оружие и акваланги. Десятым займутся матросы. Все свободны.

Оставшись один. Ларго встал, потянулся и широко, хищно зевнул. Взял из буфета сигару «Корона», с отвращением закурил. Вытащил из холодильника красный резиновый коробок с кубиками льда и отправился в каюту Домино Витали.

Войдя, запер за собой дверь. Здесь тоже был полумрак, под потолком горел красный маячный фонарь. Домино лежала растянутая, точно морская звезда, — руки и ноги привязаны в углах койки к металлической раме. Ларго поставил коробок со льдом на полку, там же пристроил сигару — аккуратно, чтобы тлеющий кончик не попортил лака.

В глазах Домино плясал злой огонек.

— Ну что ж, моя милая, — начал Ларго, — мне было с тобой сладко и хорошо, но отплатить я вынужден другой монетой — тебе будет очень больно… Если приложить к телу, в нужное место, кончик сигары, лед — человек сначала кричит от боли, а потом говорит, и притом чистую правду. Итак, кто дал тебе счетчик?

— Ты убил моего брата, что ж, убей и меня, — процедила Домино. — Развлекись напоследок, ты ведь и сам почти мертвец! Скоро наступит твой черед, и пусть тебе придется в тысячу раз хуже, чем твоим жертвам.

Он коротко хохотнул и придвинулся ближе:

— Тогда приступим, милая. Торопиться некуда, и все-то у нас под рукой, и жар, и холод.

Он склонился над ней, завел два пальца за вырез платья и, с силой дернув, разорвал до подола. Откинул в обе стороны обрывки и под мерцающим светом задумчиво оглядел ее. Подошел к полке, взял сигару и коробок со льдом, вернулся и поудобней устроился на краю койки.

Глубоко затянулся, стряхнул на пол пепел и снова склонился…

21. Погоня

Вштурманской рубке «Манты» было тихо. В поблескивающих алюминием красных кожаных креслах сидели трое: один держал штурвал, двое щелкали клавишами, поглядывали на приборы. Бонда с Лейтером усадили на складные стулья подальше от приборной доски. Петерсен стоял рядом с оператором у эхолота, изредка оборачивался к ним, говорил что-то. Наконец, подошел.

— Глубина тридцать саженей, ближайшая отмель — в миле к западу, так что перед нами прямая дорожка к Большой Багаме. Идем хорошо. На радарном экране теперь будут только Мальковые острова. А пройдем их — будем смотреть, не сорвался ли какой островок, не двинулся ли, как и мы, на север. Это и будет «Летучая»; мы тотчас погружаемся — услышите сигнал тревоги. А пока — не хотите ли перекусить, отдохнуть?..

Они спустились следом за ним по лестнице, прошли коридором и оказались в выкрашенной в нежные розовые и зеленоватые тона столовой. Капитан повел их к дальнему столу, усадил в торце; матросы и офицеры разглядывали их, штатских, с удивлением.

— Раньше на военных судах все красили серым, а сейчас — видите? — Петерсен показал на стены. — Психологи говорят, от одного и того же цвета скорей утомляешься, а ведь экипаж, случается, по полгода в море. Мы, военные, теперь в каждой мелочи с психологами советуемся. Чем только экипаж не развлекаем: тир, телевизор, соревнования всякие, игры… Другого помещения нет, так что тут у нас и столовая, и клуб. Запахов никаких — ни из кухни, ни из моторного отделения, работает вытяжная система. — К ним подошел официант с меню. — Мне запеченный окорок с томатным соусом, яблочный пирог, мороженое и кофе со льдом. Странная вещь: на берегу ем мало, а в море — зверский аппетит.

Бонд заказал яйца в мешочек, гренки и кофе. Есть не хотелось. Капитанскую болтовню слушал вполуха, тревога не унималась. Верно ли они рассчитали, засекут ли радаром «Летучую»? Не попалась ли Домино со счетчиком? Зря он ее впутал… Он залпом выпил стакан воды со льдом; капитан принялся подробно рассказывать, как дистиллируют морскую воду, замораживают кубиками.

Наконец Бонд не выдержал.

— Простите, прерву вас… Предположим, мы рассчитали верно, и у Большой Багамы нагоним «Летучую». — А что дальше? Берем на абордаж, подрываем? Что будем делать, капитан?

Петерсен посмотрел недоуменно:

— А это уж вам решать. Операцией командуете вы, а я готов подчиняться, не подвергая лодку опасности. — Он улыбнулся и уточнил: — чрезмерной опасности. Впрочем, есть указание при необходимости пожертвовать и лодкой. Судя по ответу на ваш запрос, против погони в Министерстве ВМФ не возражают, ваши права на командование подтверждаются, так что — слово ваше.

Принесли ужин. Бонд поковырялся в тарелке, отодвинул. Закурил и посмотрел на Лейтера:

— Предположим, сейчас «Летучая» идет по мелководью на север, по ту сторону Мальковых островов — потому мы ее и не видим — а потом повернет к ракетной базе на Большой Багаме. Яхту засекут радаром с базы, но подозрений она не вызовет, ведь там — оживленный морской путь. На месте Ларго я стал бы на якорь примерно в миле от берега, а бомбу положил где-нибудь под самым берегом и включил часовой механизм. Будет это в четыре-пять утра, до истечения назначенного «Спектром» срока останется часов двенадцать, и за это время Ларго успеет вернуться в Нассау или же вообще уплывет. Но думаю, он вернется и будет ждать очередных приказаний. — Бонд помолчал и отвел глаза. — Если не разговорит Домино.

— Нет, ее не разговоришь, — уверенно сказал Лейтер. — Она крепкий орешек. В худшем случав Ларго ее прикончит, а властям напоет, что нырнула, подвел акваланг… Но в Нассау он непременно вернется. Чего ему бояться!..

— Это еще посмотрим, каков он смельчак, — перебил Петерсен. — Скажите-ка лучше, капитан Бонд, как же именно Ларго доставит бомбу чуть не к самому берегу? На яхте он близко не подойдет, но и на шлюпке тоже, ведь база охраняется, ходит сторожевой катер.

— На «Летучей» есть подводный люк и, думаю, какой-нибудь подводный тягач с прицепом. Несколько пловцов с аквалангами погрузят бомбу и подвезут к берегу.

— Логично, — помолчав, согласился Петерсен. — Когда же вступаем мы?

Бонд посмотрел ему прямо в глаза:

— Когда пловцы выйдут из яхты. Объявимся раньше — «Летучая» бросится наутек, бомбы за борт, и мы останемся с пустыми руками. А вот встретятся под водой их пловцы с нашими — другое дело; одну бомбу сразу перехватываем, а если вторая осталась на борту, топим яхту.

Петерсен глянул в тарелку, аккуратно сложил нож и вилку, поправил десертную ложечку и допил кофе. Поболтал бокалом, льдышки звякнули.

— Тоже логично. В экипаже — лучшие пловцы атомной флотилии, акваланги есть. С оружием хуже — только кортики. Я вызову добровольцев. — Он молчал. — Кто их поведет?

— Я, — ответил Бонд. — Всегда увлекался подводным плаваньем. И кое-что в нем понимаю, так что с пловцами я сам поговорю.

— А я, думаешь, буду пока окорок жрать? Ничего подобного, — обиженно пробурчал Лейтер и поднял свой протез. — Цепляю сюда ласт, и попробуй меня догони. Руки у меня нет, зато котелок получше твоего варит. Называется компенсация, известно тебе такое слово?

Петерсен улыбнулся и встал:

— Прошу не ссориться, господа. Я вас оставлю, мне нужно поговорить с экипажем. Поспать сегодня, видимо, не удастся, я вам пришлю тонизирующих. — Он кивнул и вышел из столовой.

— Предатель ты, Джеймс, — не унимался Лейтер. — Сам поплывет, а верного друга побоку! Все вы, англичане, такие…

— Я же не знал, что на протез ласт можно надеть, — смеялся Бонд. — Ты, пожалуй, и обниматься скоро приспособишься, железка не помешает.

— Уже приспособился, — мрачно ответил Лейтер. — Только коснешься — и девушка просто пылает страстью. Ладно, хватит шуточек. Давай все обдумаем. Как построим пловцов? Как отличать своих под водой? Нельзя ли из кортиков сделать копья? Зря людей терять не годится…

По внутренней связи раздался голос Петерсена:

— Внимание, экипаж! Говорит капитан. Сегодня по приказу Министерства ВМФ мы примем участие в операции, равносильной боевой. Операция связана с риском для жизни. То, что я расскажу, строго секретно и не подлежит разглашению…

* * *

Бонд, прикорнувший на койке дежурного офицера, проснулся по сигналу тревоги. По внутренней связи внятно повторяли:

— Приготовиться к погружению, приготовиться к погружению…

Койка заметно наклонилась, двигатель загудел по-новому. Бонд встал и пошел в штурманскую рубку. Лейтер был уже там.

Петерсен оторвался от радарного экрана:

— Похоже, вы не ошиблись. Яхта идет на пять миль впереди, по правому борту. Скорость тридцать узлов, бортовые огни потушены. Хотите посмотреть в перископ? Она здорово перелопачивает воду, след светится. Луны, правда, нет, но присмотритесь — видно белое пятно.

Бонд приник к резиновым окулярам. И через минуту, привыкнув к темноте, в мягком колыханье волн различил светлое пятнышко. Он выпрямился:

— Куда она идет?

— Туда же, куда и мы, — к западной оконечности острова Большая Багама. Мы погрузились и прибавили обороты, скоро догоним. Ведем ее и радаром, и гидролокатором, так что не потеряется. По прогнозу будет небольшой ветер, это нам на руку — при выходе из лодки вода заметно пузырится. А теперь познакомьтесь, это старшина Фаллон, он поможет с пловцами. — Капитан обернулся к крепкому человеку в белых парусиновых штанах. — Все лучшие вызвались добровольцами, Фаллон отобрал девятерых. Пойдите познакомьтесь с ними, вам ведь о многом нужно договориться. Сержант-оружейник приказал заточить кортики и насадить на палки от метел — будут копья; только за метлы вам, наверное, придется расписаться, а то интендант оружейника со свету сживет. Ну, кажется, все. Понадобится что-нибудь — обращайтесь прямо ко мне. — И он снова отвернулся к экрану.

Следом за старшиной Бонд и Лейтер прошли по нижней палубе через моторное отделение, потом через реакторную. Цилиндрический реактор, эта прирученная атомная бомба, бесстыдным перстом выпирал из обшитой свинцом палубы.

— Только у нас — сверхмощный и безотказный! Новейший реактор второго типа! — Лейтер шутливо перекрестился.

— Старье, — Бонд непочтительно ткнул цилиндр носком ботинка. — У нас — уже третьего…

Потом они оказались в ремонтной мастерской — длинной и низкой, набитой всяким инструментом. Странно было увидеть тут группку матросов, уже раздетых, в плавках. В дальнем конце двое в серых комбинезонах работали за токарными станками, точили кортики, двигаясь заученно, словно роботы; станки ярко освещены, а вокруг — полумрак, лезвия выбрасывают снопы голубых и рыжих искр. Некоторые пловцы держали готовые копья. Фаллон представил Бонда и Лейтера, и Бонд попросил посмотреть копье. К длинной и крепкой палке было надежно прикручено острое, с зубцами, как у стрелы, лезвие. Он попробовал пальцем. Отличное оружие! Проткнет даже акулью кожу. Но у противника-то наверняка будут пневматические ружья… Бонд посмотрел на молодых загорелых матросов; золотистый загар будет отсвечивать в лунном луче, да и они с Лейтером белокожие, заметные — спектровцы их издалека перестреляют, копья окажутся бесполезны. Он повернулся к Фаллону:

— На борту есть резиновые костюмы?

— Конечно, капитан Бонд, нам ведь приходится выходить и в холодную воду. Не все же мы под пальмами плаваем.

— Значит, выходим в костюмах. И каждому на спине крупно напишите номер, чтоб своих отличать.

— Понял, — отозвался старшина. — Фонда, Джонсон и Бракен!..

Скоро черные костюмы гигантскими летучими мышами повисли по стенам, и Бонд заговорил:

— Ребята, мы идем в трудный подводный бой. Будут убитые. Если кто передумал, скажите. — Матросы только усмехнулись.

— Отлично. Плыть нам, думаю, с полмили. Идем так: я, под первым номером, впереди, за мной номер второй — мистер Лейтер, дальше, третий номер — старшина Фаллон, а вы расходитесь треугольником, клином, как гуси. Каждый смотрит на номер идущего перед ним. Будьте внимательны, может появиться акула — они как раз выйдут на утреннюю охоту. Если подплывет слишком близко, нападайте втроем. Но не торопитесь — акулы вряд ли нападут первыми: мы плывем плотным строем, нас запросто примут за одну здоровую рыбину, еще и расступаться будут. Будьте осторожнее с копьями, держите крепче, прямо под лезвием. И главное — не суетитесь, плывите спокойно, бесшумно. Противника нужно застать врасплох. У них, видимо, пневматические ружья — стреляют шагов на десять, но долго перезаряжаются. Нацелились в тебя — съежься, подбери ноги, пусть мишень будет поменьше. А после выстрела мигом вперед, нашим копьем достаточно раз кольнуть… Раненые заботятся о себе сами: стрелу из себя не вытаскивайте, наоборот, зажмите в ране, отползите назад и ждите конца боя или выплывайте наверх. У старшины Фаллона будет сигнальная ракета — как начнется бой, он выстрелит, «Манта» всплывет и спустит спасательную шлюпку с вооруженным отрядом и корабельным врачом. Вопросы?

— Что делать сразу после выхода из лодки?

— Спускаетесь футов до десяти и занимаете место в строю. Старайтесь выйти потише, поаккуратнее, чтобы на поверхности было поменьше волненья.

— А как переговариваемся под водой, сэр?

— Большой палец вниз — «На помощь», вверх — «-Понял» или «Иду», руку вперед — «Акула». Этого хватит. — Бонд улыбнулся. — Ноги вверх — «Каюк».

Матросы засмеялись.

Включилась внутренняя связь:

— Внимание! Пловцам подойти к люку, надеть акваланги и приготовиться к выходу. Капитан Бонд, вас ждут в штурманской рубке.

Мотор умерил рев, еще постонал и вовсе смолк. Вздрогнув, «Манта» коснулась дна.

22. Подводная битва

Сжатым воздухом Бонда выбросило из люка. Над головой переливчато колыхалась тугая водная пелена. Это хорошо — волнит, ветер есть! Мимо промчался вверх воздушный пузырь, снарядом прорвал сверкающую пелену. В ушах стало давить, и Бонд спустился немного, завис в футах десяти от поверхности. Внизу чернело долгое тело «Манты». Внутри горит свет, сотня матросов и офицеров заняты каждый своим делом… У него пошли мурашки по коже. Тут из люка по нему как будто выстрелили — оттуда в серебристых пузырьках воздуха вырвался Лейтер. Бонд посторонился, поплыл наверх. Вынырнув, внимательно огляделся. По левую руку, примерно в миле от него, стоит на якоре «Летучая»; бортовые огни потушены, на палубе, кажется, никого. В миле к северу темнеет берег Большой Багамы, видно, как набегает на пляж мелкая волна. Над островом, с огромных, тающих во тьме вышек, помаргивают красные сигнальные огни. Кое-где из воды выглядывают коралловые рифы — Бонд выбрал один, повыше, как ориентир. Нырнул, снова завис на десяти футах, развернулся по выбранному ходу, как компасная стрелка, и, чуть перебирая ластами, стал ждать остальных.

* * *

Десять минут назад Бонд стоял в штурманской рубке, а Петерсен, всегда такой невозмутимый, возбужденно восклицал:

— Все вышло в точности, как вы говорили! Они стали на якорь, и гидролокатор отмечает странные подводные шумы, словно в трюме кто-то возится. Наверное, собираются выходить из подводного люка! Значит, и вам с ребятами пора. Как выйдете, я выставляю антенну и докладываю в Министерство, пусть предупредят ракетную базу, что, возможно, с нее придется эвакуироваться. Потом мы поднимемся футов до двадцати, зарядим две торпеды и будем по перископу следить за яхтой. Старшине Фаллону я приказал не лезть в самое пекло и дал ему вторую сигнальную ракету — выпустит, если ваши дела будут плохи. Тогда я подойду к яхте, выстрелю раз-другой, возьму ее на абордаж, и они у нас по-другому запоют. — Петерсен сокрушенно покачал головой, взъерошил короткие жесткие волосы положеньице! Будем выкручиваться, капитан Бонд. — И протянул руку. — Вам пора. Счастливого пути! Уверен, мои ребята не подведут.

* * *

Бонда тронули за плечо. Лейтер. Улыбается, большой палец вскинут. Бонд оглянулся — пловцы, выстроившись неровным клином, побалтывают ластами. Он кивнул и неторопливо поплыл вперед, одну руку прижав к боку, другую, с копьем, к груди. Отряд дрогнул и, выравниваясь, потянулся следом, обратился в огромного черного треугольного ската.

Резиновый костюм жарко лип к телу, кислород тоже отдавал резиной, но Бонд не обращал внимания, старался лишь плыть по прямой, не сбиться с направления. Далеко внизу, куда не доставал даже пляшущий лунный луч, белел песок, изредка попадались темные пучки морской травы. Вокруг бледно мерцали стены огромного морского зала, завешанные плотным зловещим туманом — вот-вот вынырнет акула, нацелится на непрошенного гостя… Бонд ничего не ног с собой поделать — было страшно. Но никто не выныривал, а кустики водорослей и песочная рябь стали вырисовываться ясней; пловцы приближались к берегу, море мелело.

Он быстро оглянулся: грозно сверкая масками и лезвиями копий, отряд плыл за ним, взмучивая воду ластами. Только бы напасть внезапно! Подкрасться, броситься разом — никакой противник не устоит! Сердце весело забилось, но он тут же вспомнил о Домино: вдруг Ларго взял ее с собой и вдруг именно она попадет под бондовское копье! Чушь, ерунда! Она на яхте, в безопасности. Закончится бой, и они увидятся…

Впереди показалась низкая коралловая гряда, и Бонд насторожился. Вон еще рифы, между ними снуют стайки рыб, и гибкие коралловые веера переплетаются, колышатся, точно волосы утопленницы. Он сбавил ход, и в спину ему кто-то ткнулся — Лейтер или Фаллон. Бонд сделал всем знак замедлиться и, задрав голову, стал внимательно глядеть вверх — сейчас засеребрится бурунччик вокруг выбранного рифа… Ага, вон плещет, слева. Все-таки Бонд сошел немного с направления. Он подплыл, дал матросам команду стоять, а сам поднялся вдоль рифа. Осторожно высунулся над бойкой волной и сразу посмотрел, здесь ли «Летучая». Стоит — ярко высвеченная луной, на палубе по-прежнему никого. Он медленно повел взглядом по воде, обогнул риф, посмотрел в другую сторону. Пусто. Дрожит лунная дорожка, волны обегают коралловые гряды; четко виден берег, пляж. Вода между грядами не взбурлит, не вспенится, плещет тихо, непотревоженно. Ну-ка, а там?.. В далекой лагуне меж коралловых верхушек вдруг вынырнула голова, сверкнула маской и скрылась. У Бонда перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось. Он вырвал изо рта трубку и несколько раз судорожно вздохнул. Запоминая, глянул на лагуну, крепко закусил трубку и нырнул.

Отряд ждал сигнала, маски бледно мерцали. Бонд несколько раз выкинул палец вверх, ближние пловцы понимающе ухмыльнулись. Он перехватил поудобнее копье, выставил вперед — и поплыл над низкими грядами.

Теперь плыть поскорее, ловчее петлять между коралловыми хребтами. Отряд рвался вперед, поднимал волну — мелкая рыбешка так и прыскала в стороны, водоросли колебались сильней, казалось, все море ожило. Через несколько минут Бонд остановился, скомандовал выстроиться к атаке и снова осторожно поплыл, до рези в глазах всматриваясь в серый туман. Вот они! В сумраке мелькнул один, другой… Бонд махнул рукой и, нацелив копье, бросился наперерез.

Отряд заходил сбоку и явно не успевал. Спектровцы плыли быстро, как-то уж очень быстро… Только теперь Бонд разглядел у каждого за спиной маленькие пропеллеры пневматических ускорителей. По прямой пловец с таким ускорителем двигается в два раза быстрее, чем просто в ластах, и даже сейчас, петляя меж рифов, приноравливаясь к ходу влекомого «Торпедой» прицепа, спектровцы намного превосходили своих преследователей в скорости. Ударить хотя бы в хвост! Лишь бы не заметили, лишь бы не заметили, твердил про себя Бонд. Как же их много… Он насчитал десять и бросил. И у каждого пневматическое ружье, запасные стрелы! Скверно…

Бонд оглянулся: прямо за ним идут шестеро матросов, остальные растянулись рваной линией сзади. Спектровцы пока плывут спокойно, не оглядываются. Но вот он поравнялся с последним, накрыл своей тенью и тот быстро обернулся. Бонд оттолкнулся ногой от кораллового выступа и ринулся вперед, вонзил копье противнику в бок — того швырнуло на соседа, и Бонд метнулся следом, резко выдернул копье, кольнул еще раз в гущу тел, но стрелки уже всполошились и, прибавив обороты на ускорителях, бросились врассыпную. Один схватился за лицо и судорожно погреб наверх — копьем ему раскололо маску. Пущенная кем-то стрела прорвала Бонду костюм на животе, и сразу стало мокро, то ли от воды, то ли от крови. От второй стрелы он увернулся, но на голову ему тут же обрушился приклад: в глазах потемнело, он беспомощно припал к коралловой гряде, помотал головой. Его матросы скользнули мимо, и впереди завязался бой, по воде потянулись черные кровяные облачка.

Бились на широкой площадке, обрамленной коралловыми обломками. В дальнем ее конце Бонд заметил серебристую «Торпеду» с прицепом, на котором лежала огромная, обернутая резиной сигара. Рядом — несколько человек, среди них выделяется мощный, высокий. Бонд перевалил за гряду и почти над самым песком поплыл вокруг площадки. И чуть не наткнулся на целящего в кого-то стрелка. Проследив взглядом, понял, что целит тот в Лейтера: Феликс протезом отбивался от другого спектровца, но привязанный к руке ласт смягчал удары. Бонд ринулся вперед, с ходу метнул копье, легкое, деревянное, оно лишь слегка задело руку стрелка, но прицел все же сбило; стрелок развернулся и пошел на Бонда. Копья было уже не достать, и Бонд поднырнул, захватил, как регбист, противнику ногу, дернул, потом дотянулся до его лица, сорвал маску. Ослепленный, стрелок отчаянно поплыл вверх… Бонда тронули за руку: это Лейтер, держится за дыхательную трубку, лицо искажено. Бонд обхватил его и торопливо заработал ластами. Они вместе прорвали сверкающую поверхность: Лейтер выплюнул перекрученную трубку и стал жадно глотать воздух, а надышавшись, сердито велел оставить его в покое и сию секунду нырять. Бонд не стал спорить.

Он крадучись пробирался среди коралловых пиков: там и сям боролись, искрилось лезвие, поднимались пузырьки из оружейного ствола; один раз он проплыл под матросом с «Манты» — тот лежал на самой поверхности, раскинувшись, ничком, волосы развевались в воде, и не было на нем ни маски, ни акваланга, рот мертво щерился… На дне валялись маски, стрелы, обрывки черной резины. Бонд подобрал две стрелы. Он подплывал к краю площадки: прицеп по-прежнему стоял там, рядом — два часовых с ружьями наготове. Луна светила теперь слабее, и туманные стены будто приблизились; песочная узорная рябь затоптана десятками ног, рыбешки в поисках пропитания снуют над взрытым дном, как грачи над пашней. Никого. Противников разнесло попарно в разные стороны, и чья берет, неизвестно. А что там, наверху? Скоро ли придет спасательная шлюпка с «Манты»? И что делать ему. Бонду?

Задача решилась сама. Справа из тумана выскочила серебристая «Торпеда» — верхом на ней, в седле, скрючившись за небольшим плексигласовым щитком, сидел Ларго, в левой руке он сжимал два копья с «Манты», а правую держал на рычаге управления. Подъехал к часовым, затормозил. Оба положили ружья, один взялся за муфту прицепа, а другой стал подтаскивать «Торпеду» за руль. Увезут бомбу, бросят на глубоком месте или спрячут где-нибудь, тоже и со второй бомбой, которая на борту «Летучей», — и все, никаких улик! Ларго скажет, что на них напали во время подхода к затонувшему кораблю. Да, были ружья на случай акул, и его люди отстреливались — откуда было знать, что это матросы с американской подлодки, а не соперники, искатели сокровищ? Снова сокровища, и снова ничего не возразишь!

Спектровцы возились с муфтой, никак не могли прицепиться, Ларго нетерпеливо оглядывался. Бонд прикинул расстояние, сжал в обеих руках по стреле и сильно оттолкнулся от скалы.

От одной стрелы Ларго успел увернуться, другая бессильно царапнула по его аквалангу. Бонд врезался ему в грудь, и Ларго выпустил копья, быстро прикрыл руками драгоценную дыхательную трубку. Дернувшись, он задел рычаг управления, и «Торпеда» тотчас рванула вперед и вверх, унося на себе врагов.

Драться по-настоящему было невозможно, они беспорядочно молотили друг друга, и каждый отчаянно прикусывал резиновый мундштук. Бонду приходилось еще удерживаться на «Торпеде», и Ларго, прочно сидевший в седле, уже несколько раз локтем бил ему по лицу — Бонд едва уворачивался, подставлял, спасая маску, подбородок. Сам он свободной рукой доставал противнику лишь до почек и вколачивал в загорелое мускулистое тело удар за ударом.

«Торпеда» выскочила на поверхность и, сильно задрав нос, помчала в открытое мере. Бонда, вцепившегося в седло, било волной, захлестывало; вот сейчас Ларго повернется, схватит обеими ручищами… Бонд решился. Закинув ногу на корпус «Торпеды», сполз вниз, к самому рулю, ухватился за него и, не выпуская, перебросил себя через корму в воду. Только бы не под лопасть!.. Винт вращался совсем рядом, вода бурлила, но зато Бонд чувствовал, что «Торпеда» подается под его весом, вот-вот станет стоймя! Он рывком вывернул руль направо и разжал пальцы. Чуть не закричал от боли в руках, а наверху Ларго выбило из седла… Дело сделано, «Торпеда» для спектровцев потеряна, бомбу им увезти не удастся… Бонд с трудом заставил себя нырнуть — нужно спрятаться в грядах, уйти от Ларго.

Ларго неспешно нырнул сладом, поплыл спокойно, размеренно. Бонд достиг дна и запетлял между рифами. Белая песчаная полоса под ним скоро разделилась надвое, и, подумав, он двинулся узким коридорчиком, между двумя коралловыми стенами. Там его и накрыла черна») тень. Ларго не стал протискиваться в коридорчик, а поплыл, выжидая, сверху. Бонд посмотрел на него, и тот ухмыльнулся в ответ, сверкнул зубами: никуда, мол, не денешься! Бонд сжал ослабевшие пальцы; куда ему против Ларго, могучие жилистые ручищи скрутят его, как куклу…

Впереди высветилась лагуна, коридор обрывался, дальше — свободная вода, укрыться негде; но не повернуть и назад, слишком тесно. Ловушка… Бонд остановился. Пусть лучше Ларго зайдет сюда. Тот скользнул поверху к лагуне и, окутываясь воздушными пузырьками, опустился на песок, вытянул руки и двинулся навстречу. Шагов за десять он посмотрел на коралловый откос, сдернул с него что-то и снова вытянул руку — на ней извивалось теперь восемь пальцев. Осьминог! Ларго скова весело сверкнул зубами и свободной рукой выразительно постучал по маске. Бонд нагнулся и подобрал замшелый камень. Когда залепляют маску осьминогом, противно, но и когда разбивают — не легче. Осьминог — ерунда, вчера Бонд бродил между сотен таких тварей; длинные руки Ларго — вот что страшно.

Тот сделал еще шаг, второй. Бонд пятился, чиркая аквалангом о стены, обдирая костюм… Вдруг у Ларго за спиной, в лагуне, мелькнула фигура. «Свой!» — с мгновенной надеждой подумал Бонд. Но нет, на человеке не было черного резинового костюма, светилось белое, голое тело. Еще один враг…

Ларго ринулся вперед.

Целя острым камнем в живот, Бонд нырнул у него под рукой, но Ларго ударил его коленом в лицо, шлепнул осьминогом по маске и, ухватив обеими руками за шею, поднял перед собой, как ребенка.

Бонд ничего не видел. Скользкие щупальца облепили лицо, обвили мундштук трубки, потянули ее изо рта; горло ему сжимали все теснее, он терял сознание…

Медленно он опустился на колени. Что случилось? Почему ослабла мертвая хватка на горле? Он приоткрыл глаза и увидел свет. Осьминог, копошащийся у него на груди, оттолкнулся и перепрыгнул на риф. Рядом лежал, подергивая ногами, Ларго, из шеи у него торчала стрела. И еще стоял кто-то маленький — в руках пневматическое ружье, длинные волосы развеваются вуалью. Бонд с трудом встал. Шагнул, но колени подогнулись, в глазах потемнело. Он прислонился к рифу, зубы у него чуть разжались, и в рот засочилась соленая вода. «Держись…» — приказал он себе.

Его взяли за руку. Глаза у Домино были равнодушные, пустые. Что с ней? Бонд сразу пришел в себя. Тело у нее в крови, в каких-то пунцовых пятнышках. Надо подниматься, иначе погибнут оба… Он обнял ее и через силу зашевелил ластами; ничего, все-таки ноги слушаются. Еще немного, здесь же неглубоко… Вот и она заработала ластами, помогает.

Они вынырнули, легли на воду распластавшись, и их ласково качнуло волной.

Бледное небо медленно разгоралось; день обещал быть славным.

23. «Отдыхайте, мистер Бонд!»

Феликс Лейтер зашел в белую, стерильно-чистую палату и тихонько прикрыл за собой дверь. Подошел к кровати, где в полудреме лежал Бонд:

— Ну как ты, старик?

— Ничего, сплю все время…

— Доктор к тебе никого не пускает, но надо же рассказать, чем дело кончилось.

— Валяй, — сказал Бонд неохотно. Не хотел он про это слушать, вот если б ему рассказали про Домино…

— Значит, так: мы взяли обе бомбы. Спектровцы — ребята серьезные, боевики из СМЕРШа, мафии, гестапо… Кто остался жив — арестован. Только главарь, Блофельд, на свободе гуляет. Этот большая умница — организация работает всего пять-шесть лет, а в банке у них уже миллион. После этой операции собирались разойтись, «Спектр» распустить — и все было бы шито-крыто… Цель для второй бомбы мы угадали — Майами.

— Что, все счастливы?

— Кроме меня. То прими сообщение, то отправь — от нас с рацией уже пар идет! Тебя, между прочим, тоже пачка шифровок дожидается. Слава Богу, вечером прилетают чины из ЦРУ и вашего Управления, вот пусть и расхлебывают, шевелят мозгами — что сказать журналистам, как быть с преступниками, лордом тебя сделать или лучше герцогом, а меня — президентом, что ли, выбрать? Слушай, а Домино-то какова! Вот девчонка молодец! Выследили ее со счетчиком, мучили, мерзавцы, — так она ни словечка не вымолвила. Потом каким-то образом выбралась через иллюминатор, нашла акваланг, ружье — и в воду. Ларго прикончила, тебя выручила, вот тебе — «слабая женщина»! — Лейтер вдруг насторожился и мягко шагнул к двери. — Доктор топает, черт его дери. Исчезаю. — Повернул ручку, прислушался и выскользнул в коридор.

— Феликс, подожди! — отчаянно крикнул Бонд, но дверь уже захлопнулась. Свирепея, он уставился в потолок. Лейтер не сказал главного — что с Домино, где она? Болтал целый час о пустом! А может, она… Бонд испугался.

Дверь отворилась, на пороге встал кто-то в белом и Бонд подскочил на постели:

— Что с Домино? — заорал он. — Говорите, что с ней? Стенгеля не зря почитали в Нассау — он и в самом деле был хорошим доктором. Ему, еврею, пришлось бежать от Гитлера, а то заведовал бы сейчас солидной клиникой где-нибудь в Дюссельдорфе. Но не привела судьба — заведовал багамской; впрочем, выстроенная благодарными пациентами, она была ничуть не хуже. С миллионеров он брал дорого, местных лечил за гроши. Болезни богатой старости, слишком большая доза снотворного — таков был круг обычных забот; и вдруг — множественные ушибы, страшные рваные раны, а в ране еще и яд. Кто эти страдальцы — старинные рыцари? Приказ губернатора, подписка о неразглашении… И доктор Стенгель не стал больше расспрашивать ни о раненых, ни о мертвецах, а последних было: шестеро с американской подводной лодки и десять человек, включая самого владельца, с красавицы яхты, долго и мирно стоявшей в гавани…

— Мисс Витали вне опасности, — спокойно ответил он Бонду. — Сейчас ей нужен отдых.

— Но что с ней?

— Сильное переутомление. Ей нельзя было спускаться под воду.

— Нельзя? Почему?

Доктор взялся за ручку двери.

— Вам тоже нужно как следует отдохнуть. Каждые шесть часов вам будут давать вот эти таблетки. Сон — прекрасное лекарство, вы быстро встанете на ноги. Главное — отдыхайте, мистер Бонд!

Где-то он уже слышал эту дурацкую фразу, сговорились все, что ли! Бонд вдруг разъярился, соскочил с постели и бросился к Стенгелю.

— Что вы заладили — отдыхайте, отдыхайте, черт бы вас всех побрал! Скажете вы мне или нет, что с девушкой?! Где она? В какой палате? — Он орал, даже тряс кулаками, но доктор и бровью не повел, знал, что сейчас подействует снотворное.

Наконец Бонд уронил руки и тихо попросил:

— Ну скажите же, доктор, пожалуйста. Мне очень нужно…

— Извольте, скажу. С мисс Витали обошлись весьма жестоко, у нее множество болезненных ожогов. Лежит она рядом, в четвертой палате, можете зайти к ней, но буквально на минутку. Потом вернетесь к себе и ляжете, договорились? — Стенгель открыл дверь.

— Доктор… Спасибо. — Бонд вышел в коридор; ноги слушались плохо, голова кружилась. Он толкнул дверь соседней палаты и с излишней тщательностью, как пьяный, притворил ее за собой. Стенгель зашагал по коридору. Ничего, пусть увидятся, этим двоим как раз и нужен нежный взгляд, ласковое слово.

Палата была совсем крошечная, на окне жалюзи, пол и стены расчерчены солнечными полосками. Бонд подошел к постели, опустился на колени. Домино повернулась, запустила руку ему в волосы. — Только не уходи, — хрипло попросила она. — Останься, ладно? Слышишь, Джеймс? Не уходи… Она почувствовала, как он дернулся, и разжала пальцы. Осторожно приподнялась посмотрела: он уже спал на коврике возле постели, подложив руку под голову. С минуту она вглядывалась в смуглое, суровое лицо. Потом передвинула подушку к краю — так в любой момент можно посмотреть — и закрыла глаза.

Палата была совсем крошечная, на окне жалюзи, пол и стены расчерчены солнечными полосками. Бонд подошел к постели, опустился на колени. Домино повернулась, запустила руку ему в волосы. — Только не уходи, — хрипло попросила она. — Останься, ладно? Слышишь, Джеймс? Не уходи… Она почувствовала, как он дернулся, и разжала пальцы. Осторожно приподнялась посмотрела: он уже спал на коврике возле постели, подложив руку под голову. С минуту она вглядывалась в смуглое, суровое лицо. Потом передвинула подушку к краю — так в любой момент можно посмотреть — и закрыла глаза.

ШПИОН, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ МЕНЯ

Моим читателям

То, что вы прочтете дальше, я обнаружил однажды утром на своем письменном столе. Как вы увидите, это история, рассказанная молодой женщиной, очевидно, красивой и не столь уж неискушенной в искусстве любви. Как следует из ее рассказа, она, видимо, была не только увлечена романтической любовью, но и вовлечена в рискованное дело тем самым Джеймсом Бондом, чьи подвиги на ниве секретной службы я сам время от времени описываю. К рукописи была прикреплена записка, под которой стояло имя — «Вивьен Мишель». Содержание записки убедило меня в том, что все написанное — чистейшая правда, откровение души.

Мне было весьма интересно взглянуть на Бонда под совершенно другим, так сказать, углом зрения, и, получив разрешение на некоторые незначительные нарушения Закона о государственной тайне, я с большим удовольствием помог опубликовать эту рукопись.

Ян Флеминг

1. Испуганная кошка

Я убегала. Убегала из Англии, от своего детства, от зимы, от вереницы случайных, малопривлекательных любовных приключений, от немногочисленных предметов мебели и кучи поношенной одежды, которые окружали меня в моей той, лондонской жизни.

Я убегала от серости, затхлости, снобизма, боязни невидимых горизонтов, от собственной неспособности вырваться вперед в этой крысиной гонке — хотя я и очень привлекательная крыса. В действительности же я убегала почти ото всего. Кроме закона.

Я пробежала довольно длинный путь — чуть ли, с небольшим преувеличением, не половину экватора. Физически я преодолела путь от Лондона до Дрими Пайнз Мотор Корт, который находился в десяти милях к западу от Лейк Джордж, знаменитого американского туристического курорта в горах Адирондака, — огромном пространстве, покрытом скалами, озерами и сосновыми лесами, которые составляют большую часть северного района штата Нью-Йорк. Я начала путешествие первого сентября, и вот уже наступила пятница тринадцатого октября. Когда уезжала, мрачная и надменная кленовая аллея на моей улице была зеленой настолько, насколько деревья могут быть зелеными в Лондоне в середине августа. Здесь же, среди миллиардной армии сосен, марширующих на север к канадской границе, настоящие дикие клены полыхали, как разрывы шрапнели. И я почувствовала, что вся я, или во всяком случае моя кожа, сильно изменилась, преобразилась: зловещий бледно-желтый цвет, свойственный многим в той лондонской жизни, сменил здоровый естественный цвет, который появляется, если проводишь много времени на воздухе, рано ложишься спать и делаешь множество других милых, но скучных вещей, составляющих часть моей жизни в Квебеке еще до того, как было решено, что я должна ехать в Англию чтобы стать «настоящей леди». Конечно, цвет лица, свойственный физически здоровым и жизнерадостным людям с румянцем во всю щеку, нынче не в моде. Я даже перестала красить губы и делать маникюр, но для меня это было все равно что сбросить искусственную кожу, стать самой собой. Глядя в зеркало, я была по-детски довольна своим внешним видом и мне вовсе не хотелось рисовать какое-то другое лицо на своем собственном. Я не хвастаюсь. Мне нужно было убежать от себя такой, какой я была последние пять лет. Не то, чтобы я была так уж довольна собой, но ту, другую, я ненавидела и презирала и рада была отделаться в том числе и от ее лица.

Радиостанция УОКО (могли бы придумать название поблагозвучней), ведущая передачи из Олбани, столицы штата Нью-Йорк, от которой я находилась милях в пятидесяти к югу, сообщила время: шесть часов. Далее шел прогноз погоды. Предупредили и о приближающемся урагане, который двигался с севера и должен был достичь Олбани около восьми вечера. Это означало, что ночь будет беспокойная. Но мне было все равно. Ураганом меня не удивишь, хотя ближайшая живая душа, насколько известно, находилась от меня милях в десяти, если ехать отсюда по довольно разбитой проселочной дороге в направлении к Лейк Джордж. Сама мысль о том, что скоро станут гнуться сосны, загремит гром и засверкают молнии, сразу заставила меня почувствовать уют и тепло четырех стен, под защитой которых можно переждать грозу.

И я была одна! Совсем одна! «Одиночество — любовник, уединенье — сладкий грех». Где я это вычитала? Кто это написал? Это так точно совпадало с тем, что я всегда чувствовала в детстве, явствовала до тех пор, пока не заставила себя «отправиться в плавание», «слиться с толпой» — шикарной толпой гостей на балу. Но из этой «компанейской ситуации» вышло черт-те что! Я постаралась выбросить из головы воспоминания о неудачах. Вовсе не обязательно жить в толпе. Художники, писатели, музыканты — люди одинокие. Равно как и государственные деятели, а также адмиралы и генералы. Однако, добавила при этом я, дабы быть справедливой, — это следует отнести и к преступникам, и к сумасшедшим. Иначе говоря, следует признаться (что ж теперь поделаешь) — сильные личности всегда одиноки. Это, впрочем, не достоинство — как раз наоборот, человек должен участвовать в жизни общества, если хочет быть полезным. То что я счастлива в одиночестве, свидетельствовало о моей ущербности и неврастеничности. Я повторяла себе это столько раз за последние пять лет, что в тот вечер лишь пожала плечами и, решив не расставаться со своим одиночеством, пересекла холл и вышла из дома, чтобы полюбоваться последними сумерками.

Ненавижу сосны. Они темные. Стоят неподвижно и под ними нельзя укрыться, нечего пытаться и взобраться на них. Они очень грязные, покрыты какой-то совсем не древесной черной грязью. И если испачкаться в ней, да еще если она смешана со смолой, то представляете, какой ужас? Я нахожу зазубренные очертания сосен враждебными. Они стоят так плотно друг к другу, что создается впечатление, будто целый лес копий преграждает путь. Единственное, что есть в них хорошего — запах, и когда у меня есть хвойная эссенция для ванн, я с удовольствием ею пользуюсь. Здесь в Адирондаке бесконечные ряды сосен вызывают у меня приступы тошноты. Они покрывают каждый квадратный ярд земли в долинах и карабкаются на вершину горы. Впечатление такое, что колючий ковер расстилается до самого горизонта — бесконечная панорама довольно-таки глупо выглядящих зеленых пирамид, ждущих, чтобы их вырубили на спички, вешалки для одежды и экземпляры «Нью-Йорк таймс».

Акров пять этих дурацких деревьев были вырублены, чтобы построить мотель, и это место действительно для него подходящее. Теперь слово «мотель» стараются не употреблять. Принято говорить, например, — «постоялый двор» или «загородные нумера» — это потому, что мотели стали ассоциироваться с проституцией, гангстерами и убийствами, так как для этих занятий их анонимность и отсутствие контроля создают определенные удобства. А место это, с точки зрения туризма, было очень хорошее. По лесу петляла проселочная дорога, идти по которой даже приятней, чем по той, что соединяет Лейк Джордж и Глен Фолз на юге. На середине пути — небольшое озеро, удачно названное сонным, традиционное место для пикников. Мотель располагался на южном берегу озера. Главный корпус, в котором были административные службы, был обращен фасадом к дороге. Жилые домики находились позади него. Они шли полукругом. Их было ровно сорок — в каждом кухня, душ и туалет. Из любого домика так или иначе видно озеро. Постройка и планировка — самые современные. Стены отделаны полированной сосной. Симпатичные островерхие крыши, кондиционеры, детская площадка, бассейн, телевизор, поле для игры в гольф, расположенное вдоль озера. В общем все, что душе угодно. Даже мячи для гольфа были нетонущими (пятьдесят мячей — один доллар). Как с питанием? В административном корпусе — кафетерий. Дважды в день по озеру доставляли продукты и напитки. Все это за десять долларов в одинарном номере, за шестнадцать — в двойном. Неудивительно, что расходуя около двухсот тысяч, притом, что сезон длится всего лишь с первого июля до начала октября, — а табличка «Свободных мест нет» появлялась лишь в период с середины июля по начало сентября — хозяева считали, что дела идут не блестяще. По крайней мере, так сказали эти ужасные Фэнси, содержатели мотеля, когда брали меня администратором всего за тридцать долларов в неделю плюс питание. Слава богу, что хоть не лезли в мои дела! Пело ли у меня сердце? В то утро в нем загремел небесный хор, когда в шесть утра я увидела, как их начищенный до блеска «пикапчик» исчез за поворотом дороги, ведущей в Глен Фолз, а далее в Трою, где жили эти чудовища. Мистер Фэнси последний раз облапал меня, — увернуться не удалось. Его рука, как быстрая ящерица, прошлась по моему телу, прежде чем я успела наступить ему на ногу каблуком. Только тогда он меня отпустил. Когда гримаса боли сошла с его лица, он прошипел: «Ну что ж, сексапилочка, присматривай за хозяйством хорошенько, завтра в полдень вернется хозяин и заберет у тебя все ключи. Счастливых сновидений!» Затем он изобразил одну из тех улыбочек, которые я отказываюсь понимать, и направился к «пикапу», из которого, сидя на водительском месте, за нами наблюдала его жена. «Поехали, Джед, — сказала она резко. — Вечером сможешь удовлетворить свою похоть на Вест-стрит». Она включила зажигание и прокричала мне сладким голосом: «Прощай, красотка. Пиши нам каждый день». Затем погасила свою кривую улыбку, и я в последний раз увидела профиль ее сморщенного вытянутого лица, когда машина поворачивала на дорогу. Фу! Ну и парочка! Паноптикум! Кошмар! Но вот они уехали. Впредь мне лучше сторониться подобных типов.

Я постояла, глядя на дорогу, по которой уехала чета Фэнси. Затем повернулась и посмотрела на север, чтобы определить, что с погодой. День был прекрасный, ясный, как в Швейцарии, и теплый для середины октября. Но далеко на горизонте собирались, постоянно меняя свою форму, облака с рваными краями, окрашенные в розовый цвет лучами заходящего солнца. Быстрые, легкие порывы ветра метались среди вершин деревьев, налетали и раскачивали единственный фонарь, освещавший желтым светом пустынную бензоколонку, стоявшую у дороги на краю озера. Более продолжительный порыв ветра, холодный и злой, принес металлический звук раскачивающегося на ветру фонаря. Я почувствовала волнующий озноб — по телу тут же побежали мурашки, такого раньше не было. За последними домиками о камни на берегу озера торопливо бились волны. Серо-металлическая поверхность озера то и дело покрывалась бороздами, словно царапинами от кошачьих когтей, и на их краях иногда вспенивались белые гребешки. Но в промежутках между сердитыми порывами ветра воздух снова становился спокойным, и казалось, что деревья, стоящие за дорогой как часовые, тихо двигались вокруг огней ярко освещенного здания за моей спиной.

Внезапно мне захотелось в туалет, и я улыбнулась. Позыв был таким, какой бывает у детей, играющих в темноте в прятки, когда, сидя в шкафу под лестницей, слышишь тихое поскрипывание половиц и приближающийся шепот тех, кто тебя ищет. В этот момент охватывает волнение и ты поджимаешь ноги в ожидании экстаза, наступающего, когда тебя обнаружат. Появляется лучик света, пробивающийся через щелочку открывающейся двери и — самый важный момент — твое быстрое «ш-ш-ш, залезайте ко мне!» Мягко закрывающаяся дверь, хихиканье и теплое тело, тесно прижимающееся к тебе.

Теперь я уже «большая девочка», но, вспомнив все это, испытала то же самое ощущение внезапного страха — мурашки, пробегающие по спине, «гусиная кожа» — какой-то первобытный инстинкт принятого сигнала опасности. Меня это позабавило, и я постаралась задержать в себе это ощущение. Грозовые тучи скоро разразятся дождем, а я укроюсь от завывания ветра, от хаоса природы в своем хорошо освещенном, уютном логове, налью себе стаканчик, буду слушать радио и чувствовать себя в тепле и безопасности.

Темнело. Вечернего концерта птиц сегодня не будет. Они давно уже почувствовали приближение грозы и попрятались в своих убежищах в лесу, так же как и звери: белки, бурундуки и олени. На всей этой огромной, дикой территории только я находилась как на юру. Я еще несколько раз вдохнула мягкий, влажный воздух. Влажность усилила запах сосен и мха, а сейчас еще появился и сильный прелый запах земли. Словно и сам лес вспотел от того же приятного возбуждения, которое испытывала я. Где-то совсем рядом нервная сова громко спросила: «Кто?» и сразу затихла. Я сделала несколько шагов из освещенного проема двери и остановилась на середине пыльной дороги, глядя на север. Сильный порыв ветра налетел на меня и растрепал волосы. Бело-голубая стрела молнии прочертила горизонт. Через несколько секунд тихо, как пробуждающаяся сторожевая собака, зарычал гром, затем налетел сильный шквал, и вершины деревьев начали плясать и гнуться. Желтый свет фонаря над бензоколонкой задергался и стал моргать, как будто предупреждая меня. Внезапно начавшийся дождь сделал очертания танцующего фонаря расплывчатыми, его свет потускнел за надвигающейся стеной воды. На меня упали первые тяжелые капли, я повернулась и побежала.

Захлопнув дверь, я заперла ее и набросила цепочку. И как раз вовремя, потому что тут же на землю с ревом обрушился мощный водяной поток, звук его менялся от тяжелого барабанного грохота по скату деревянной крыши до высокого бренчания по оконным стеклам. Скоро к этим звукам присоединился звук воды, устремившейся вниз по водосточным трубам. Все это составляло шумовой фон грозы.

Я еще стояла в комнате, лениво прислушиваясь к звукам снаружи, как вдруг за моей спиной раздался чудовищный раскат грома. Молния озарила комнату, и в этот же самый момент прозвучал оглушительный, потрясший стены взрыв, от которого воздух завибрировал, как рояльная струна. Прогремел взрыв колоссальной силы, словно огромная бомба упала всего в нескольких ярдах от дома. Послышался резкий звон упавшего где-то на пол кувшина и плеск выливающейся на линолеум воды.

Я не могла двинуться с места. Не могла себя заставить. Так и стояла, сжав уши руками. Никогда не думала, что эффект может быть таким сильным! Оглушающая тишина снова заполнилась ревом дождя, успокаивающим, но как бы говорящим: «Не ожидала, что будет так страшно? Никогда не видела грозу в этих горах? А вообще-то убежище у тебя довольно хрупкое. Ты бы для начала хоть свет выключила. Как насчет удара молнии сквозь потолок этой спичечной коробки? Чтобы покончить с тобой, дом можно поджечь или просто убить тебя током. А может, так тебя напугать, чтоб заставить выскочить на дождь и попробовать преодолеть эти десять миль до Лейк Джорджа? Тебе ведь нравится быть одной, не так ли? Ну-ка, попробуй, сможешь?» Комната снова окрасилась в бело-голубой цвет, и прямо над головой раздался взрыв, от которого чуть не лопнули барабанные перепонки, но на этот раз раскат грома был более продолжительным и грохот его был подобен неистовой канонаде, от которой в баре задребезжали стекла и стаканы с чашками, а деревянные конструкции дома заскрипели от давления звуковых волн.

Я почувствовала слабость в ногах, с трудом дотащилась до ближайшего стула и села на него, обхватив голову руками. Как я могла быть такой глупой, такой безрассудной? Если бы хоть кто-нибудь пришел и побыл со мной, хоть кто-нибудь сказал мне, что это всего-навсего гроза! Но ведь это не просто гроза! Это катастрофа, конец света! И все против меня! Надо что-то делать, сейчас же, сию секунду. Кто-то должен мне помочь! Но Фэнси рассчитались с телефонной компанией, и связь отключили. Оставалась только одна надежда! Я побежала к двери, схватилась за рубильник, зажигавший над дверью табло с красной неоновой надписью «Добро пожаловать» или «Свободных мест нет». Может быть, кто-нибудь окажется на дороге? Кто-нибудь, кто был бы рад укрыться от грозы. Но как только я опустила ручку рубильника вниз, молния, которая следила за мной, ослепительно сверкнула и, когда раздался удар грома, какая-то гигантская рука схватила меня и бросила на пол.

2. Милые сердцу воспоминания

Очнувшись, я сразу же поняла, где нахожусь и что произошло: я прижалась к полу, ожидая еще одного удара и оставалась в таком положении около десяти минут, прислушиваясь к шуму дождя и размышляя о том, каковы будут для меня последствия электрического шока: стала ли я инвалидкой, быть может, он сжег изнутри, сделал ли так, что у меня теперь не будет детей или выбелил мои волосы? А может, мои волосы совсем сгорели? Я коснулась рукой головы. Все было в порядке, только на затылке я нащупала шишку. Попробовала осторожно подвигаться. Ничего, кажется, сломано не было. Никаких повреждений. В этот момент стоящий в углу большой холодильник фирмы «Дженерал электрик» заработал, издавая приятный домашний звук, и я поняла, что мир все еще существует и что гроза прошла. Испытывая слабость, я поднялась на ноги и огляделась, ожидая увидеть картину хаоса и разрушений. Но все было так, как я «оставила» — солидно выглядевший стол администратора, металлическая настольная полка с книгами в мягкой обложке и журналами, длинная стойка кафетерия, десяток аккуратных столиков с окрашенными во все цвета радуги столешницами и неудобными металлическими стульями, большой сосуд с холодной водой и сверкающий кофейник — все на своих местах, все совершенно обычно, как всегда. Единственным свидетельством разрушительного урагана, который только что обрушился на меня и эту комнату, была дыра в окне и растекающаяся по полу лужа воды. Ураган? О чем я говорю? Разрушительный ураган был только в моей голове! Была гроза. Сверкали молнии и гремел гром. Я была напугана сильными раскатами грома до смерти, как ребенок. Как идиотка, я схватилась за электрический выключатель, не дождавшись даже промежутка между вспышками молний, наоборот, выбрала момент, когда надо было ожидать новой вспышки. Из-за этого я потеряла сознание. Так мне и надо, глупой, несмышленой напуганной кошке! Но подождите, может, я поседела? Рванувшись к сумочке, лежавшей на столе, я зашла за стойку бара, нагнулась и посмотрела в длинное зеркало под полками. На меня смотрели глаза — голубые, ясные, но расширенные от страха. Ресницы и брови были на месте и — темные. Вот так! Я достала расческу и небрежно провела ею по волосам, потом спрятала расческу в сумку и защелкнула замок.

Мои часы показывали почти семь. Я включила радио и пока радиостанция УОКО пугала своих слушателей — линии электропередач вышли из строя, уровень реки Гудзон у Глен Фолз угрожающе поднимается, — упавший вяз заблокировал дорогу № 9 у Саратога Спрингс, ожидается наводнение в Меканиквилле — заделала дыру в окне с помощью картона и клейкой ленты, достала тряпку и ведро, вытерла лужу на полу. Потом я побежала по крытому переходу к домикам, зашла в свой номер 9, справа по направлению к озеру, разделась и приняла холодный душ. Падая, я испачкала свою териленовую блузку, поэтому теперь простирнула ее и повесила сушить.

Я уже почти забыла о своих страхах и грозе и о том, что вела себя как глупая гусыня, и опять мое сердце пело в ожидании вечера, который мне предстояло провести в одиночестве; и завтрашнего дня, когда я буду предоставлена сама себе. Поддавшись порыву, я надела самый прекрасный наряд: черные бархатные брюки в стиле «Тореадор» (сзади на брюках была вшита молния — выглядела она довольно вызывающе, да и сами брюки были чрезмерно обтягивающими) и связанный из золотистых ниток свитер «Камелот», с широким отстающим от шеи воротником; о лифчике я при этом и не вспомнила. Глянув в зеркало и полюбовавшись собой, я подвернула рукава до локтей, надела золотистые сандалии фирмы «Феррагамо» и быстренько вернулась в вестибюль. В литровой бутылке «Джентльмен из Виргинии», которой мне хватило на две недели, оставался как раз стаканчик. Я положила лед в один хрустальный бокал и вылила в него остатки виски, все до капли. Затем подтащила от администраторской стойки поближе к радиоприемнику самое удобное кресло, включила радио, закурила одну из пяти оставшихся у меня сигарет «Парламент», сделала глоток и свернулась клубочком.

Реклама. Все для кошек. Кошкам очень нравится еда из печенки, приготовленная фирмой «Пусси-фуд»… Радио мурлыкало, скрадывая неумолчный шум дождя, который усиливался, когда сильный порыв ветра бросал дождевые капли, словно крупную картечь в окна и слегка при этом сотрясал здание. Все было так, как я себе и представляла — от непогоды меня надежно защищают стены, мне уютно и весело в этой сверкающей огнями и хромом комнате. По УОКО возвестили о начале 40-минутной программы «Музыкальный поцелуй». И вдруг группа «Кляксы» стала исполнять песенку «Кто-то раскачивает лодку моей мечты», и я вновь увидела себя там, на Темзе, пять лет назад, мы медленно плывем в лодке мимо Королевского острова, вдали виднеется Виндзорский замок, Дерек не спеша гребет, а я вожусь с переносным проигрывателем. У нас было только десять дисков и когда наступала очередь долгоиграющей пластинки, записанной «Кляксами», и начинала звучать мелодия «Лодка моей мечты», Дерек обязательно просил: «Поставь это еще раз, Вив», — и мне приходилось опускаться на колени и ставить иголку на то место, где начиналась эта песенка.

Словом, на глазах у меня выступили слезы, — не из-за Дерека, а из-за сладкой боли воспоминаний о мальчике и девочке, о ярких лучах солнца, о первой любви с ее наивными мотивами и любительскими фотографиями, с письмами «Запечатано поцелуем». Это были сентиментальные слезы по ушедшему, слезы жалости к себе, слезы боли воспоминаний, развевающихся парусом моего детства. Две слезинки скатились по щекам прежде, чем я успела их смахнуть, тут же решив отпустить поводья воспоминаний.

Меня зовут Вивьен Мишель, и в тот момент я находилась в мотеле «Сонные сосны», предаваясь воспоминаниям. Мне было 23 года. Рост — 5 футов и 6 дюймов. Я всегда считала, что у меня хорошая фигура, пока девочки-англичанки из Астор-Хауса не заявили, что у меня слишком выпячен зад и что мне надо носить более плотные лифчики. Глаза у меня, как я уже сказала, голубые, а волосы темно-каштановые, вьющиеся. Мое тайное желание — подстричь их в один прекрасный день под «Львиную гриву», чтобы выглядеть старше и эффектнее. Мне нравятся мои довольно высокие скулы, хотя те же самые девочки сказали, что из-за них я выгляжу «иностранкой», а вот нос у меня слишком маленький, и рот — слишком большой, поэтому он часто кажется сексуальным, когда мне этого совсем не хочется. По темпераменту я сангвиник. Мне хочется думать, что мой темперамент романтично окрашен меланхолией, но я своевольна и независима до такой степени, что это беспокоило сестер в женском монастыре и раздражало мисс Тредголд в Астор-Хаусе («женщины должны быть подобны ивам, Вивьен. Мужчины должны быть подобны дубам и ясеням»).

Я канадская француженка. Родилась недалеко от Квебека, в маленьком местечке, которое называется Сент-Фамий, на северном побережье Иль-д-Орлеан, вытянутого острова, похожего на затонувший корабль и расположенного посередине реки Святого Лаврентия, в том месте, где она приближается к месту впадения в Квебекский пролив. Я выросла около и, можно сказать, на самой этой великой реке, поэтому мое хобби — плавание, ну и рыбалка, туризм и другие занятия на открытом воздухе. Я очень плохо помню своих родителей, помню лишь, что любила отца и не ладила с матерью. Во время войны, когда мне было восемь лет, они погибли в авиакатастрофе при посадке в Монреале: летели на чью-то свадьбу. По суду моей опекуншей стала моя тетя, вдова, Флоренс Туссэн. Она переехала в наш домишко и стала воспитывать меня. Мы с ней довольно хорошо ладили и сегодня мне даже кажется, что я ее любила, но она была протестанткой, а я католичкой, и я стала жертвой суровых религиозных войн, которые всегда отравляли жизнь ревнителей веры в Квебеке, почти пополам расколотом на католиков и протестантов. Католики выиграли сражения за меня, и я училась до пятнадцати лет в монастырской школе Ордена урсулинок. Сестры были очень строги и придавали большое значение набожности, в результате чего я стала докой в вопросах истории религии и познакомилась с некоторыми довольно непонятными догматами. Я с удовольствием бы занялась другими предметами, которые позволили бы мне стать кем-то еще, а не только сестрой милосердая или монахиней. И когда, в конце концов, мне стало так невмоготу и я стала упрашивать, чтобы меня забрали оттуда, тетя с радостью вызволила меня из рук этих «паписток». Было решено, что когда мне исполнится шестнадцать лет, я поеду в Англию и продолжу там свое образование. Это решение вызвало небольшой трам-тарарам местного значения. Не только потому, что монастырь урсулинок — центр католических традиций в Квебеке. Монастырь гордится тем, что владеет черепом Монкальма. На протяжении двух веков в монастыре не проходило и минуты, чтобы по меньшей мере девять сестер не молились коленопреклоненно перед алтарем в часовне. Все члены моей семьи были настоящими французскими канадцами, и то, что я собиралась пренебречь их священными традициями и сделать это так решительно и разом, вызвало изумление, разрешившееся скандалом.

Истинные сыны и дочери Квебека представляют собой общество, почти тайное, которое ставит целью достичь такого же могущества, как и кальвинисты Женевы. И посвященные в это общество мужчины и женщины с гордостью называют себя канадцами по-французски. Ниже, значительно ниже их по положению считаются англоязычные канадцы, канадцы-протестанты. Еще дальше идут англичане, сюда относятся все более или менее недавно прибывшие эмигранты из Великобритании, и, наконец, — «американцы». Термин, который по-французски произносится всегда с пренебрежением. Франко-канадцы гордятся своим французским языком, хотя он представляет собой смесь местных диалектов, в которых полно слов 200-летней давности и которые непонятны настоящим французам. Кроме того, их французский напичкан офранцуженными английскими словами — я полагаю, это очень похоже на то, как бурский язык соотносится с голландским. Снобизм и претензии на исключительность этого квебекского общества распространяются даже на французов, живущих во Франции. Этих прародителей франко-канадцев называют здесь просто «иностранцами». Я рассказала все это так подробно, чтобы объяснить, что отступничество от веры одного из членов семьи Мишель, из числа «семей посвященных» выглядело для них почти таким же неслыханным преступлением — да об этом и говорить нечего — как дезертирство из мафии где-нибудь на Сицилии. И мне прямо было сказано, что, покидая монастырь урсулинок и уезжая из Квебека, я сжигаю все мосты и предаю своих духовных наставников и свой язык.

Моя тетушка благоразумно успокоила мои расходившиеся из-за угрозы общественного остракизма нервы (большинству моих друзей запретили иметь со мной дело). Но факт остается фактом, я прибыла в Англию с угнетающим чувством вины и «отличия», вдобавок к моему «колониализму», что являлось ужасной психологической нагрузкой. Обремененная этой душевной драмой, я должна была появиться в людной школе, где шлифовались манеры молодых леди.

Астор-Хаус мисс Тредголд находился, как и большинство подобных, сугубо английских учреждений, в районе Саннингдейл — это был огромный, похожий на большую биржу дом в викторианском стиле, верхние этажи которого были перегорожены оштукатуренными панелями, образовавшими спальные комнаты для двадцати пяти пар девушек. Так как я была «иностранкой», меня поселили с другой иностранкой — смуглой ливанской миллионершей. Под мышками у нее торчали огромные мышиного цвета пучки волос и она одинаково увлекалась шоколадной помадкой и египетской кинозвездой по имени Бен Сайд. Его фотография со сверкающими зубами, усами, глазами и волосами вскорости была порвана и спущена в канализацию — тремя девицами из старшей группы дортуара «Роуз», к которой мы обе принадлежали. А вообще ливанка меня спасла. Она была такой страшной, вздорной, от нее шел отвратительный запах, она была так помешана на своих деньгах, что почти вся школа жалела меня и так или иначе старались быть добрей ко мне. Но было много и таких, кто по отношению ко мне вел себя иначе. Они насмехались над моим акцентом, моими манерами, которые они считали грубыми, полным отсутствием у меня понятия о том, как подобает себя вести и вообще над тем, что я канадка. Я тоже, как сейчас помню, была слишком чувствительной и вспыльчивой. Я не терпела грубого обращения и насмешек. И когда я отлупила двух или трех своих мучительниц, другие собрались вместе с ними и однажды ночью навалились на меня, когда я спала и стали меня бить, душить и обливать водой до тех пор, пока я не разрыдалась и не пообещала, что больше не буду драться «как лосиха». Потом все постепенно уладилось. Я заключила перемирие со всей школой и занялась унылой наукой, как стать леди.

Ситуация решительно изменилась после каникул, я подружилась с девочкой из Шотландии, Сюзен Дафф; ей нравились те же занятия на открытом воздухе, что и мне. Она тоже была единственным ребенком, и ее родители были рады, что я составляла компанию их дочери. Мы провели лето в Шотландии, а зимой и весной катались на лыжах по всей Европе: в Швейцарии, Австрии, Италии. И мы держались друг друга до самого окончания школы, в конце нас даже «выпустили» из школы вместе, а тетя Флоранс внесла за меня пятьсот фунтов на идиотский выпускной танцевальный вечер в отеле «Гайд Парк», и я попала в тот же «список» и танцевала те же идиотские танцы, а молодые люди — мои партнеры, казались мне грубыми и прыщавыми и совершенно лишенными мужественности по сравнению с канадскими юношами, которых я знала. (Но может быть я и ошибалась, так как один из них, самый прыщавый, участвовал в «Гранд нэшнл» [3] и не сошел с дистанции.

И тогда я повстречалась с Диреком. В это время мне было семнадцать с половиной, и мы с Сьюзен жили в маленькой трехкомнатной квартирке на улице Оулд Черч, неподалеку от Кингз роуд. Был конец июня, уже поздно было организовывать один из наших знаменитых «сезонов», и мы решили устроить вечеринку для тех немногих, с кем, повстречавшись, когда-то подружились. Семья, живущая с нами на одной лестничной площадке, уезжала за границу в отпуск, и они позволили нам распоряжаться их квартирой по необходимости, если мы будем за ней присматривать, пока они в отъезде. Мы почти разорились, желая «не ударить лицом в грязь» при устройстве вечеринки и я послала телеграмму тете Флоранс и получила от нее сто фунтов. Сьюзи наскребла пятьдесят и мы решили организовать нашу вечеринку как следует. Мы собирались пригласить человек тридцать, полагая, что приедут только двадцать. Мы купили восемнадцать бутылок шампанского — розового, потому что это звучало шикарнее, банку икры за десять фунтов, две довольно дешевые банки печени в масле, которая выглядела вполне прилично, когда мы разложили ее на тарелки и множество кушаний с чесноком, которыми знаменит Сохо. Наделали массу бутербродов из черного хлеба с маслом, кресс-салатом и копченым лососем, добавили кое-что из блюд, традиционных для Рождества. Например, чернослив и шоколад — это была глупая идея, никто их даже не попробовал — и когда мы все это расставили на двери, снятой с петель и накрытой блестящей скатертью, чтобы выглядело как буфетная стойка, оказалось, что все похоже на настоящий взрослый праздничный стол.

Вечеринка прошла успешно, даже слишком успешно. Пришли все тридцать приглашенных, а некоторые из них привели с собой еще и знакомых, так что людей было столько, что яблоку негде было упасть; гости сидели на лестнице, а один даже на унитазе, с девушкой на коленях. Шум и жара были ужасными. Может быть, в конце концов мы и не были теми добропорядочными буржуа, какими себя считали, а может быть, людям действительно нравятся настоящие буржуа, а не те, которые пытаются изображать из себя таковых. Во всяком случае конечно, случилось самое ужасное — у нас кончилась выпивка. Я стояла у стола, когда какой-то шутник опустошил последнюю бутылку шампанского и заорал придушенным голосом: «Воды! Воды! Или мы никогда больше не увидим Англии!!» Я занервничала и произнесла с глупым видом: «Но больше ничего нет». В это время высокий молодой человек, стоявший у стены сказал: «Нет есть. Вы забыли о винной лавке». Он взял меня за локоть и повел вниз по лестнице. «Пошли, — твердо сказал он. — Нельзя портить хорошую вечеринку. Мы достанем еще, в пивной!»

И мы отправились в пивную, купили две бутылки джина и горку горьких лимонов. Он настоял на том, что за джин платит он, а я заплатила за лимоны. Он был сильно «под мухой», но общаться с ним было все равно приятно. Он объяснил, что до нашей вечеринки был еще на одной и что к нам его привела молодая супружеская пара Норманы. Они были друзьями Сьюзен. Он сказал, что его зовут Дирек Моллаби, но я не обратила на это особого внимания, так как была озабочена тем, чтобы донести бутылки до гостей. Когда мы поднялись по лестнице, раздались радостные возгласы. Но к этому моменту вечеринка прошла свой пик и гости начали расходиться. Наконец, никого не осталось, кроме небольшой группки близких друзей и тех, кому негде было пообедать. Затем и они потихоньку разошлись, в том числе и Норманы, которые были очень милы. Уходя они сказали Диреку Моллаби, что ключ от двери он найдет под ковриком. А Сьюзен предложила всем пойти в кабачок «Попотт», что через дорогу, местечко, которое мне не нравилось. В это время Дирек Моллаби подошел ко мне, отвел волосы, закрывавшие мое ухо, и хриплым шепотом пригласил побродить с ним. Я согласилась. Думаю, потому, что он был высоким, сильным и взял инициативу в свои руки, в то время как я находилась в нерешительности.

Мы выплыли на душную вечернюю улицу из квартиры, напоминавшую после вечеринки поле битвы. Сьюзен с друзьями ушла, а мы поймали такси на Кингз Роуд. Дирек провез меня через весь Лондон в ресторанчик под названием «Бамбу» недалеко от Тоттенхэм Корт Роуд, в котором подавали только спагетти. Нам подали спагетти по-Белонски и бутылку Божоле. Он выпил почти всю бутылку сам и рассказал мне, что он живет недалеко от Виндзора, что ему почти восемнадцать лет, что ему предстояло учиться в школе еще один семестр, что в команде по крикету у него был одиннадцатый номер, что его отпустили в Лондон на двадцать четыре часа для того, чтобы встретиться с адвокатами его тетки, которая умерла и оставила ему какие-то деньги. Его родители провели с ним весь день и отправились в Крикетный клуб, чтобы посмотреть на стадионе «Лордз» игру с участием команды «Кент». Потом они вернулись в Виндзор и оставили его с Норманами. Предполагалось, что он тоже пойдет на стадион, а потом домой спать. Но его пригласили на одну вечеринку, потом ко мне и вообще как насчет того, чтобы посетить «Клуб 400».

Конечно, я оживилась. «400» — лондонский ночной клуб для высшей знати, а я никогда не была нигде, кроме винных погребков в Челси. Я немного рассказала ему о себе с юмором, описала свою школу. С ним было очень легко. Когда принесли счет, он абсолютно точно знал, сколько дать на чай, и мне он казался очень взрослым, я не могла себе представить, что он все еще ходит в школу. Но английские частные школы для того и предназначены, чтобы люди в них очень быстро взрослели и учились вести себя. В такси он взял меня за руку, и мне это показалось нормальным. В клубе его, кажется, знали. Был приятный полумрак, он заказал нам джин с тоником. На столик, который очевидно был его постоянным столиком, поставили полбутылки джина. Оркестр Мориса Смарта играл очень приятную мелодию. Мы пошли танцевать и сразу попали в такт. Он чувствовал музыку так же как и я. Мне действительно все очень нравилось. Я заметила, как приятно вьются на висках его темные волосы, что у него красивые руки и что, улыбаясь, он смотрит прямо в глаза. Мы пробыли в клубе до четырех утра. Джин был весь выпит, и когда мы вышли на улицу, мне пришлось держаться за него. Он остановил такси. Когда он обнял меня в машине, мне это опять таки показалось вполне естественным. Когда он поцеловал меня, я ответила тем же. От груди я дважды отводила его руку, но потом сочла это ханжеством. Но когда рука его поползла вниз, этого я ему не разрешила. Так же как воспротивилась его попытке положить мою руку туда, куда ему хотелось, хотя все мое тело дрожало от желания подчиниться ему. Наконец, слава богу, мы подъехали к дому. Он вышел из машины и проводил меня до дверей. Мы договорились встретиться еще раз, а он обещал написать мне. Когда мы целовались на прощание, он опустил руки вниз и сильно сжал мои ягодицы. Я все еще чувствовала его руки, даже после того как такси скрылось из вида. Я взглянула на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Глаза мои сияли так, словно внутри их были зажжены огоньки, хотя, вероятно, главной причиной был джин. Я подумала: «О, боже! Я влюбилась!»

3. Весеннее пробуждение

Нужно очень много времени, чтобы все это описать, а в воспоминаниях все проносится мгновенно. Очнувшись, я увидела, что все еще сижу в кресле, а по УОКО продолжается «Музыкальный поцелуй». И кто-то, может быть, даже Дон Шерли импровизировал на тему песни «Как она хороша, не правда ли». Лед в бокале растаял. Я поднялась, подошла к холодильнику и положила в стакан еще несколько кусочков, затем вернулась, снова удобно устроилась в кресле и с удовольствием, не спеша, сделала глоток. Потом закурила и снова очутилась в этом бесконечном лете.

Дирек закончил школу. К этому времени мы успели написать друг другу по четыре письма. Его первое письмо начиналось словом «любимая» и заканчивалось словами «люблю и целую». Он главным образом писал сколько очков получил играя в крикет, я о танцах, на которые ходила, о фильмах и спектаклях, которые я видела. Он собирался провести лето дома, и с нетерпением ждал, когда родители подарят ему, как обещали, подержанный «эм-джи». Он спрашивал, поеду ли я покататься с ним на этой машине. Сьюзен очень удивилась, когда я сказала ей, что не собираюсь в Шотландию, а хочу остаться в нашей квартире, по крайней мере на какое-то время. Я ей ничего не рассказывала о Диреке, и, так как я всегда вставала раньше ее по утрам, она ничего не знала о письмах. Вообще-то такая скрытность не в моем характере, но я дорожила своим «романом», так, по крайней мере, я это называла. К тому же «роман» казался мне таким хрупким, что я не хотела говорить о нем, чтобы не сглазить и не разочароваться. Насколько я понимала, я могла стать всего лишь одной из девушек Дирека. Он был такой симпатичный и такой светский, для школьника, во всяком случае, что я даже могла себе представить очередь из девушек высшего лондонского общества, титулованных и одетых в шикарные платья из кисеи, дожидающихся его благосклонного внимания. Поэтому я сказала Сьюзен, что просто хочу поискать работу и приеду попозже. Когда Сьюзен уехала в Шотландию, пришло пятое письмо от Дирека. Он просил меня приехать 12-часовым поездом, идущим с Паддингтонского вокзала в воскресенье, в Виндзор. Он будет ждать меня на станции с машиной.

Так начались наши регулярные и такие приятные встречи. В первый раз он встретил меня на платформе. Мы были несколько смущены, но он так гордился своей машиной, что немедленно повел меня к ней. Машина была великолепна — черная с обивкой из красной кожи, красными дисками на колесах и всякими другими штучками, которыми украшают гоночные машины. Например, блестящим молдингом, опоясывающим капот, большой анодированной крышкой бензобака, и красивой эмблемой мотоклуба. Мы сели в машину, я повязала волосы цветным шелковым носовым платком, который дал мне Дирек, из выхлопной трубы вырвался замечательный сексуальный звук. Мы помчались мимо светофоров по Главной улице, потом повернули и поехали вверх вдоль реки. В этот день мы прокатились до самого Брейя, он хотел похвастаться передо мной своей машиной. Мы мчались по узким улочкам, при этом Дирек делал совершенно ненужные манипуляции с разного рода рычагами на самых неопасных поворотах. Когда сидишь так низко, так близко от земли, даже при скорости 50 миль в час, создается впечатление, что летишь со скоростью по крайней мере 100, поэтому для начала я ухватилась за поручень безопасности, расположенный на приборной доске и стала уповать на лучшее. Но Дирек был хорошим водителем, вскоре я уже полностью доверяла его умению и дрожь в коленках прошла. Он привез меня в ужасно симпатичное местечко, в отель «Парижский», мы заказали копченую лососину, которая стоила дороже жареного цыпленка, и мороженое. Потом он нанял лодку с мотором на лодочной станции находившейся неподалеку, и мы тихонько поплыли вверх по реке, проплыли под мостом Мейденхед, нашли маленькую заводь, прямо на этой стороне шлюза Кукхэм, Дирек ввел лодку в прибрежные заросли, где нас никто не мог видеть. Он взял с собой переносной проигрыватель. Я перебралась на его конец лодки и мы сидели, а потом лежали рядом друг с другом, слушая пластинки, наблюдая за птичками, которые прыгали с ветки на ветку у нас над головами. Было начало прекрасного тихого вечера, мы целовались, но не более, и я успокоилась, поняв, что Дирек вовсе не считает, что со мной «все можно». Позже налетели комары, и мы чуть не опрокинули лодку, пытаясь вывести ее из заводи. Потом быстро поплыли по течению. Нам встречались еще много лодок, в которых сидели люди — парочками и целыми семьями, но я нисколько не сомневалась, что мы казались самыми веселыми и красивыми. На машине мы добрались до Итона, поужинали яичницей и кофе в ресторанчике под названием «Дом под соломенной крышей» — Дирек знал это заведение — а после этого он предложил пойти в кино.

Кинотеатр «Роялти» находился на Фарквар Стрит, на маленькой улочке, ведущей от Замка к Эскот роуд. Кинотеатр был плохонький, там шли два вестерна, мультфильм и так называемые «Новости», в которых показывали, что делала Королева месяц тому назад. Я поняла, почему Дирек выбрал этот кинотеатр, когда он заплатил двенадцать шиллингов за ложу. Таких лож было две, по обе стороны зрительного зала, каждая была площадью в 6 квадратных футов, темная, с двумя стульями. Как только мы вошли, Дирек придвинул свой стул ко мне, и начал целовать и ощупывать меня. Сначала я подумала: «О, господи, неужели он их приводит сюда?» Но через некоторое время я немного оттаяла. Его руки продолжали скользить по моему телу, руки были нежными, и, видимо, умелыми. И вот они оказались там, я спрятала лицо ему в плечо, закусила губу, затрепетала и тогда все это кончилось: я почувствовала, как теплота охватывает меня, слезы покатились непроизвольно из глаз и намочили ворот его рубашки.

Он нежно поцеловал меня и прошептал, что любит и что я самая замечательная девушка в мире. Я выпрямилась, отодвинулась от него, вытерла слезы и постаралась сосредоточиться на том, что происходило на экране. Я подумала о том, что потеряла невинность, или что-то вроде этого, и что теперь он уже больше не будет уважать меня. Но наступил перерыв, он принес мне мороженое, положил руку на спинку моего стула и сказал шепотом, что это был самый замечательный день в его жизни, и что мы должны его повторить еще не раз. И тогда я сказала себе: «Не будь дурой. Это все проявление нежности. Все так делают». К тому же ощущение было удивительно приятным, а ребенка у меня от этого не будет. У ребят всегда есть желание кого-то ласкать, а если я буду сопротивляться, он найдет другую девушку, более уступчивую. Когда опять выключили свет, руки его снова стали ласкать меня и мне уже показалось совершенно естественным, что они коснулись моей груди, и что я почувствовала при этом возбуждение. Поэтому, когда он прошептал, что теперь я должна так же поласкать его, я позволила ему взять мою руку и положить ее туда, куда ему хотелось. Но я не знала, что делать дальше, мне было ужасно стыдно, я почувствовала себя неуклюжей и ему пришлось мне помочь… Скоро он тяжело задышал мне в шею и выдохнул: «О, детка!» Я почувствовала внезапное возбуждение, потому что заставила его испытать такое же приятное ощущение, какое испытала сама. Теперь, когда мы оба сделали это, будто исчез какой-то барьер, нас разделявший, у меня появилось прямо-таки материнское чувство к нему, я его поцеловала и с этого момента возникли совершенно другие отношения.

Он отвез меня на вокзал к последнему поезду в Лондон и мы договорились в следующее воскресенье встретиться в это же самое время. Он долго стоял на платформе и махал мне, пока я могла видеть его при свете желтых огней этой маленькой и такой милой теперь моему сердцу станции. Так начался наш настоящий роман. Все всегда было так же, как в тот первый день, разве что обедали мы в разных местах. Река, проигрыватель, маленькая ложа в кинотеатре, но теперь прибавилось особое возбуждение, возбуждение от физической близости, и всегда, в лодке ли, в машине или в кинотеатре, мы касались друг друга руками и по мере того, как лето двигалось к сентябрю, наши прикосновения становились все более продолжительными и искусными.

Когда я вспоминаю эти дни, мне всегда представляется одна и та же картина: солнечный день, ивы склоняются к воде, чистой, как небо. Лебеди скользят по водной глади в тени деревьев. Ласточки стремглав бросаются вниз и, коснувшись воды, вновь взмывают в небо. Темза медленно несет свои воды от Королевского острова, мимо шлюза Бовени и плотины Куку, где мы обычно купались, вниз через Брокасские луга к Виндзорскому мосту. Наверняка, бывали тогда и дожди, и около реки толпились веселые и шумные люди, наверняка не все шло гладко и во время наших уединенных лыжных прогулок, но если что и было, я ничего этого не помню. Недели плыли одна за другой, яркие, сверкающие, полные очарования.

И вот наступила последняя суббота сентября. И, хотя до сих пор мы старались даже не думать об этом, теперь предстояло открыть новую главу в наших отношениях: в понедельник возвращалась Сьюзен, мне представилась возможность получить работу, а Дирек возвращался в Оксфорд. Мы делали вид, что все останется по-прежнему. Я все объясню Сьюзен, будут выходные, я смогу ездить в Оксфорд или Дирек будет приезжать в Лондон. Мы в общем даже ничего не обсуждали, как бы подразумевалось само собой, что роман наш будет продолжаться. Дирек и раньше считал, что я должна встретиться с его родителями, но он никогда на этом не настаивал, и потом по субботам у нас было множество других, более приятных занятий. У меня, вероятно, возникал вопрос о том, почему у Дирека не находилось для меня времени в течение недели, но я утешала себя тем, что он много играл в крикет и теннис и у него была куча друзей, которые, впрочем, по его собственным словам, были ужасно скучными. Я не хотела вмешиваться в эту сторону его жизни, по крайней мере, до поры до времени.

Я была счастлива, что он целиком принадлежал мне один, наш день в неделю. Я не хотела делить его с другими, в присутствии которых испытывала бы чувство неловкости. Так что продолжалась полная неопределенность, и я не заглядывала в будущее дальше следующей субботы.

В этот день Дирек был особенно нежен и вечером повел меня в отель «Бридж», мы выпили по три джина с тоником, хотя обычно почти не пили. Потом он настоял, чтобы за ужином мы выпили еще и шампанского. И к тому времени, когда мы добрались до своего кинотеатрика, мы оба были здорово навеселе. Я радовалась, потому что в этом состоянии меньше думала о завтрашнем дне, который положит конец нашим милым встречам. Но когда мы очутились в своей ложе, Дирек вдруг помрачнел. Он не обнял меня, как обычно, а сел в стороне, закурил и стал смотреть фильм. Я придвинулась к нему и взяла его за руку, но он продолжал смотреть прямо перед собой. Я спросила, в чем дело. После паузы он упрямо произнес: «Я хочу спать с тобой. Я имею в виду по-настоящему, как положено».

Я была шокирована. Особенно меня поразил его грубый тон. Конечно, мы уже об этом заговаривали, но всегда сходились на том, что это будет «потом». Теперь я пыталась привести те же самые аргументы, но была очень расстроена и нервничала. И что это ему пришло в голову испортить наш последний вечер? Он настойчиво приводил свои аргументы. Я была, по его словам бессердечной девушкой, цепляющейся за свою невинность. Он считал, что это ханжество и это было вредно для его здоровья. В конце концов, мы были любовниками, так почему же не вести себя так, как ведут себя любовники? Я ответила, что боюсь забеременеть, он сказал, что этого легко избежать. Есть такая штучка, которую он может надеть. Но почему сейчас? — спросила я. Не может же это произойти здесь? Почему нет? Места много. И он настаивает на том, чтобы это случилось до того, как он отправится в Оксфорд. Это как бы сделает нас мужем и женой.

Обуреваемая страхом, я отметила тем не менее, его последний довод. Возможно, в этом что-то было. Пусть это станет чем-то вроде печати, скрепляющей нашу любовь. Но я боялась. Нерешительно я спросила, есть ли у него эта «штучка». Он ответил, что нет, но в городе есть аптека, работающая круглосуточно, он пойдет туда и купит. Он поцеловал меня, быстро поднялся и вышел из ложи.

Я сидела, тупо уставившись на экран. Теперь я уже не смогу отказать ему! Он вернется и все будет отвратительно; на грязном полу, в этой мерзкой маленькой ложе, в этом мерзком захудалом кинотеатре, мне будет больно, а потом он станет презирать меня за то, что я не устояла. У меня возникла мысль подняться, убежать на станцию и ближайшим поездом вернуться в Лондон. Но он разозлится. Это ранит его самолюбие. Я перестану для него быть «своим парнем», и дружба, приносившая радость нам обоим, рухнет. В конце концов, было ли это справедливо по отношению к нему так долго заставлять его терпеть? Может, и правда, это воздержание было вредно для его здоровья? Во всяком случае, рано или поздно должно было этим кончиться. Для таких вещей не выбирают самого подходящего момента. Притом, кажется, ни одна девушка не испытывала удовольствия, когда это происходило в первый раз. Может, даже лучше поскорее пройти через это? Все, что угодно, только бы не разозлить его! Что бы ни случилось, это лучше, чем конец нашей любви!

Открылась дверь и свет из вестибюля проник в ложу. Затем он оказался рядом со мной, запыхавшийся и взволнованный. «Купил, — сказал он шепотом. — Было ужасно неловко. За прилавком стояла девушка-продавщица. Я не знал, как это назвать. Наконец, я сказал: мне нужна такая штучка, чтоб не было детей. Понимаете? Она и бровью не повела. Спросила только какого качества, я сказал — лучшего, конечно. Я чуть было не подумал, что дальше она спросит какого размера». Он засмеялся и крепко прижал меня к себе. Я слабо хихикнула в ответ. Лучше уж быть «своим парнем» и не делать из всего этого драму. Это не соломенно. Иначе мы оба окажемся в неловком положении, особенно он.

Его прелюдия была столь небрежной, что я чуть не расплакалась. Он отодвинул стул в сторону, снял пальто и положил его на деревянный пол. Потом он велел мне лечь, опустился рядом на колени и сдернул с меня трусики. Он сказал, чтоб я уперлась ногами о стенку ложи, я так и сделала, но мне было так неудобно в этой неловкой позе, что я взмолилась: «Нет, Дирек! Пожалуйста! Не здесь!» Но он уже оказался надо мной, неуклюже обнимая меня, а я инстинктивно всячески старалась помочь ему, чтобы он испытал удовольствие и не сердился на меня.

А потом произошло нечто ужасное. Возник луч желтого света, и близкий голос откуда-то сверху негодующе произнес: «Чем это вы здесь занимаетесь в моем кинотеатре? Ну-ка, вставайте, мерзкие свиньи». Не знаю, как я не потеряла сознания! Дирек поднялся, лицо у него было белым, как мел, он торопливо застегивал брюки. Я с трудом поднялась на ноги, ударившись при этом о стену. Я стояла и ждала, когда меня убьют.

Темный силуэт в дверном проеме показал на мою сумку, лежавшую на полу, и белый комочек трусиков рядом. «Подбери все это!» Я быстро наклонилась, как будто меня ударили, сжала трусики в руке, пытаясь спрятать их. «А теперь убирайтесь!» Он стоял в дверях, загораживая нам дорогу, а мы как побитые собаки протискивались мимо.

Хозяин с шумом захлопнул дверь ложи и стоял перед нами, думая, как я полагаю, что мы бросимся бежать. Двое-трое зрителей с задних рядов зрительного зала вышли в фойе (голос хозяина должно быть слышал весь дом). Я задрожала при мысли, что все сидящие под нами могли все слышать, в том числе и инструкции Дирека о том, что я должна делать. Билетерша вышла из своего помещения, один-два прохожих, которые до этого внимательно изучали афишу, теперь столь же внимательно смотрели на нас.

Хозяин был полноватый, темноволосый мужчина в плотно облегающем костюме и с цветком в петлице. Покраснев от ярости, он смотрел на нас сверху вниз. «Мерзкие жалкие ублюдки». Он повернулся ко мне. «А я видел тебя здесь и раньше, ты самая обычная проститутка. Вот вызову-ка я сейчас полицию. Непристойное поведение. Нарушение спокойствия». Эти ужасные слова легко слетали у него с языка. Должно быть, он произносил их и раньше в этом своем грязном домике с его располагающей к уединению темнотой. «Ваши имена?» Он вытащил из кармана блокнот и помусолил огрызок карандаша. Он смотрел на Дирека. Дирек произнес, заикаясь: «Э-э, Джеймс Грант», — в фильме заглавную роль исполнял Кэри Грант. — «Э-э Акакиа роуд, 24, Нетлбед». Хозяин поднял глаза.

— В Нетлбед нет никаких роуд. Только Хенли Оксфорд роуд. — Дирек настаивал: «Нет, есть. На окраине, — и неуверенно добавил, — что-то вроде переулка». «А ты?» — Хозяин подозрительно посмотрел на меня. У меня пересохло в горле. Я сглотнула слюну: «Мисс Томсон, Одри Томсон. Дом 24». — Я поняла, что назвала тот же номер, что и Дирек, но ничего другого мне не пришло в голову. — «Томас роуд», — я чуть было не повторила «Томсон» Лондон.

— Район?

Я не знала, что он имеет в виду и беспомощно уставилась на него. — Почтовый район, — сказал он нетерпеливо. Я вспомнила Челси: — «Эс Даблез 6», — тихо произнесла я. Хозяин кинотеатра захлопнул свой блокнот: «Хорошо, убирайтесь отсюда, оба». Он указал на улицу. Боком мы прошли мимо него, он шел вслед за нами, продолжая кричать: — И чтоб ноги вашей не было в моем заведении! Если увижу хоть одного из вас, вызову полицию!»

На нас смотрели осуждающие глаза, в спину нам раздались смешки. Я взяла Дирека за руку (почему не он взял меня?) и мы вышли на улицу, где ужасно ярко светили фонари. Не раздумывая повернули направо и пошли вверх по косогору, чтобы как можно быстрее уйти с этого места. Не останавливаясь, дошли до боковой улицы, прошли по ней и медленно направились туда, где на вершине холма, у подножия которого стоял кинотеатр, была припаркована машина Дирека.

Дирек не произнес ни слова, пока мы не подошли совсем близко к машине. Тогда он вдруг деловым тоном произнес: «Нельзя, чтобы они узнали номер. Я пойду к машине, выведу ее со стоянки, подберу тебя напротив кондитерского магазина «Филерз» на Виндзор Хилл. Минут через десять». Затем он отдернул руку и пошел по улице. Я стояла и смотрела, как он шел, высокий и статный, с гордо поднятой головой. Потом повернулась и пошла назад, к тому месту, где параллельно Фарквар стрит какая-то небольшая улочка вела к Замку.

Обнаружив, что все еще сжимаю в кулаке свои трусики, положила их в сумку. Остановившись под уличным фонарем, я достала зеркало. Выглядела я ужасно. Лицо было белым, с зеленоватым оттенком, а глаза — как у затравленного зверька. На затылке волосы спутались, а губы вспухли от поцелуев Дирека. Меня передернуло «Мерзкая свинья!» Так оно и есть! Я была грязная, униженная, падшая. Что теперь с нами будет? Проверит ли хозяин кинотеатра наши адреса и сообщит ли в полицию? Конечно, кто-нибудь, кто видел нас сегодня или в одну из предыдущих суббот, нас опознает. Кто-нибудь запомнил номер машины Дирека, какой-нибудь маленький мальчишка, который запоминает номера машин для забавы. Всегда на месте преступления находится кто-нибудь не в меру любопытный. Преступление? Да, конечно, это одно из самых тяжких преступлений в пуританской Англии — обнаженное тело, непристойное поведение. Я представила себе, что мог увидеть хозяин кинотеатра, когда Дирек поднялся. Ух! Я содрогнулась от отвращения. Но сейчас Дирек ждет меня. Насколько было возможно, я привела в порядок лицо, взглянула на себя в зеркало в последний раз. Больше ничего сделать нельзя. Я поспешила обратно по улице и свернула на Виндзор Хилл. Я жалась к стене, мне казалось, что люди будут поворачиваться и показывать на меня пальцем. «Вот она!» «Это она!» «Омерзительная свинья!»

4. «Дорогая Вив»

Но на этом памятный летний вечер еще не кончился для меня. Напротив магазина «Фуллерз» рядом с машиной Дирека стоял полицейский, он о чем-то спорил с Диреком. Дирек повернулся и увидел меня: «Вот она, офицер. Я же сказал, что она вот-вот подойдет. Ей нужно было, э-э-э, попудрить нос. Правда, дорогая?»

Опять неприятности! Опять ложь! Не дыша, я произнесла «да» и села в машину рядом с Диреком. Полицейский хитро улыбнулся мне и сказал Диреку:

— Хорошо, сэр. Но в следующий раз знайте, что на этом месте на Виндзор Хилл стоянки нет. Даже для такой крайней необходимости, как эта.

Он подкрутил свои усы, Дирек включил зажигание, поблагодарил полицейского и подмигнул ему, давая понять, что он понял его грязную шутку. Мы наконец тронулись.

Дирек не произнес ни слова, пока мы не свернули у светофора направо. Я думала, что он подбросит меня до станции, но он продолжал ехать по Дотчет роуд. «Фью», — выдохнул он с облегчением. — Ну и вляпались же мы! Думал крышка. Хорошенькое было бы дело, если бы мои родители прочитали об этом в завтрашних газетах. В Оксфорде я бы имел бледный вид!»

— Это было ужасно.

Я произнесла это с таким чувством, что он посмотрел на меня, скосив глаза: «Ну ладно, нелегок путь к истинной любви и так далее». Он был снова легок и беспечен, уже полностью оправился. А когда приду в себя я? «Конечно, ужасно стыдно, — продолжал он, как ни в чем не бывало. — И как назло, как раз в тот момент, когда все было на мази. — Сказал он с еще большим энтузиазмом, стараясь и меня заразить своим настроением. — Вот что, до поезда еще час. Почему бы нам не погулять по берегу реки? Это известное в Виндзоре место, где гуляют все парочки. Совершенно уединенное. Жаль идти на попятный: и время, и прочее у нас есть и ведь теперь мы, главное, уже решились!»

Я подумала, что «прочее» означало «штучку», которую он купил в аптеке. Я была в ужасе и сказала торопливо:

— О, но я не могу, Дирек! Я просто не могу! Ты даже не можешь себе представить, как ужасно я себя чувствую из-за всего, что случилось!

Он быстро взглянул на меня:

— Что ты хочешь сказать этим «ужасно!» Ты чувствуешь себя нездоровой или это что-то другое?

— Нет, совсем не это. Просто все было так ужасно. Так стыдно.

— Ах, это, — в его голосе послышалось презрение. — Но мы же выкрутились, ведь так же? Ну, давай, будь умницей!

Опять! Но мне так хотелось, чтоб он меня успокоил, хотелось почувствовать его руки, обнимающие меня, быть уверенной, что он меня все еще любит, несмотря на то, что все так неудачно для него складывается. У меня начали дрожать ноги при мысли, что мне предстоит еще раз пройти через все это. Я сжала колени руками, чтобы унять дрожь, и тихим голосом произнесла:

— Ну, хорошо…

— Вот и молодчина!

Мы пересекли мост и Дирек съехал на обочину. Он помог мне выбраться из машины, и, обняв за плечи, повел через поле по узенькой тропинке, мимо плавучих домиков, пристроившихся под ивами.

— Жаль, что у нас нет такого домика, — сказал он. — А что если взломать дверь в каком-нибудь из них? Прекрасная двуспальная кровать. Может, и в баре найдется что выпить?

— О, нет, Дирек! Ради бога! И так уже достаточно неприятностей! — Я представила себе громкий голос: «Что здесь происходит? Вы владельцы этой лодки? Ну-ка, выходите, дайте взглянуть на вас!»

Дирек рассмеялся:

— Может, ты и права. Во всяком случае, трава тоже достаточно мягкая. Разве тебя это не возбуждает? Ты увидишь. Это замечательно. Мы будем настоящими любовниками.

— Да, конечно, Дирек. Но ты обещаешь не быть грубым, да? Боюсь, у меня ничего не получится в первый раз.

Дирек еще крепче обнял меня:

— Не волнуйся, я тебя всему научу!

Я почувствовала себя лучше, не такой слабой. Приятно было идти рядом с ним в лунном свете. Но впереди вырисовывалась небольшая рощица, и я в страхе смотрела на нее. Я знала, что это произойдет именно там. Я должна, должна сделать так, чтобы ему было легко и хорошо! Не нужно быть такой дурой! Я не должна реветь!

Тропинка вела через рощицу. Дирек оглянулся.

— Вон туда, — сказал он. Я пойду впереди. Опусти голову.

Мы пробирались, раздвигая ветки. Конечно, появилась небольшая полянка. Тут уже кто-то побывал. Валялись пачка от сигарет и бутылка из-под кока-колы. Листья и мох были примяты. У меня было такое ощущение, что это была постель в публичном доме, на которой побывали сотни, а может и тысячи любовников. Но обратного пути не было. По крайней мере, значит, эта поляна была подходящим местом, раз ею уже пользовалось так много других.

Дирек был полон решимости и нетерпения. Он расстелил свой пиджак, чтобы я села на него, и сразу же его руки стали лихорадочно ощупывать меня. Я пыталась расслабиться, но все мое тело было напряжено, руки и ноги были как деревянные. Мне хотелось, чтоб он что-то сказал, что-нибудь приятное и любовное, но он целеустремленно шел к цели и обращался со мной почти грубо, я была для него словно большая неуклюжая кукла. «Бумажная кукла» — так я сама себя определила. Опять «Кляксы». В ушах у меня звучал густой бас Хоппи Джоунза и нежное сопрано — контрапункт Билла Кенни, до такой степени нежное, что сердце разрывается на части. И все это на фоне пульсирующего ритма гитары Чарли Фуквуа. На глазах у меня выступили слезы. О, господи, что же это со мной происходит? Затем неожиданная острая боль, короткий крик, который я с трудом подавила, и он всей тяжестью опустился на меня: грудь вздымалась, а сердце тяжело билось мне в грудь. Я обняла его, и почувствовала, что его рубашка мокра.

В таком положении мы лежали несколько долгих минут. Я смотрела как сквозь ветви деревьев пробивается лунный свет и старалась остановить слезы. Итак, свершилось! Великий миг. Миг, которого мне не ощутить более никогда. Я стала женщиной, девушки больше нет! И не было никакого удовольствия, только боль, как мне и говорили. Но что-то все же осталось. Мужчина, которого я обнимаю. Я прижала его к себе еще сильнее. Теперь я принадлежала ему, только ему, а он — мне. Он будет заботиться обо мне. Мы ведь составляли одно целое. Теперь я никогда не буду одна. Нас стало двое.

Дирек поцеловал меня в мокрую щеку и поднялся на ноги. Он протянул мне руки, я одернула юбку, и он помог мне подняться, заглянул в лицо и в его полуулыбке проскользнуло смущение.

— Надеюсь, тебе было не очень больно?

— Нет. А тебе было хорошо?

— Да, вполне.

Он нагнулся и подобрал свой пиджак. Взглянул на часы: «Послушай. До поезда осталось только 15 минут. Нам нужно спешить!»

Мы выбрались на тропинку и пока шли к машине я вытащила расческу, причесалась, отряхнула юбку. Дирек молча шел рядом со мной. При свете луны лицо его выглядело замкнутым, и когда я взяла его под руку, я не почувствовала ответного пожатия. Мне хотелось, чтоб он был нежным, говорил о нашей следующей встрече, но вместо этого я вдруг почувствовала его холодность, он весь ушел в себя. Я еще не знала, какими бывают в эти мгновения лица мужчин. Я винила себя. Получилось, наверное, недостаточно хорошо. Я ревела. Я ему все испортила.

Мы подошли к машине и молча поехали к вокзалу. Я остановила его у входа. Освещенное желтым светом, лицо его было напряженным, глаза избегали встречаться со мной взглядом. Я сказала: «Не ходи к поезду, дорогой. Я найду дорогу. Как насчет следующей субботы? Я могла бы приехать в Оксфорд. Или лучше подождать, когда у тебя все прояснится?»

Словно оправдываясь, он сказал: «Дело в том. Вив, что в Оксфорде все будет по-другому. Нужно подумать. Я напишу тебе».

Я пыталась понять, что выражает его лицо. Это расставание было так не похоже на наши обычные расставания. Может быть он устал? Только богу было известно, как устала я! Я сказала: «Да, конечно. Но напиши побыстрее, дорогой. Мне интересно, как у тебя идут дела». Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Его губы никак не отреагировали на мой поцелуй. Он кивнул. «Пока, Вив», и, скривив губы в улыбке, повернулся и пошел к своей машине.

Только через две недели я получила от него письмо. Я уже дважды писала ему, но ответа не было. Я даже позвонила в отчаянии. Человек на другом конце провода пошел, вернулся назад и сообщил мне, что м-ра Моллаби нет дома.

Письмо начиналось так: «Дорогая Вив, это письмо будет трудно написать». Как только я это прочла, я пошла в спальню, заперла дверь, села на кровать и собрала все свое мужество. Дальше в письме говорилось, что прошедшее лето было прекрасным, и что он никогда меня не забудет. Но теперь в его жизни произошли перемены, ему придется много работать и для «девочек» нет времени, ни места, ни сил не останется. Он рассказал обо мне своим родителям, но они нашего «романа» не одобрили. Они сказали, что нечестно продолжать встречаться с девушкой, если ты не собираешься жениться на ней. «У них полно предрассудков. Боюсь, им не чужды и глупые мысли об «иностранках», хотя, бог видит, для меня ты ничем не отличаешься от любой английской девушки, и ты знаешь как меня умиляет твой акцент». Родители намерены женить его на дочери одного из наших соседей. «Я никогда тебе об этом не говорил, теперь я понимаю, что это было не очень честно с моей стороны, но так у ж случилось, что мы с ней фактически как бы обручены. Нам с тобой так чудесно было вместе, ты была такой умницей, что я не хотел все испортить». Дальше он выражал надежду, что когда-нибудь мы опять случайно встретимся, а пока он заказал в «Фортнуме» дюжину бутылок розового шампанского, «самого лучшего», чтобы их доставили мне, в память о нашей первой встрече. «И я очень надеюсь, что это письмо не сильно тебя расстроит, Вив, так как я действительно считаю тебя самой замечательной девушкой, слишком хорошей для такого человека как я. С любовью и счастливыми воспоминаниями, Дирек».

Итак, потребовалось всего десять минут, чтоб разбить мое сердце, и около полугода, чтоб вернуть его к жизни вновь. Слушать о чужих болях и страданиях совершенно неинтересно, так как они одинаковы у всех, так что я не буду вдаваться в подробности. Я даже ничего не рассказала Сьюзен. Теперь, оглядываясь на все случившееся, я видела, что с самого начала вела себя как проститутка, потому что позволяла обращаться с собой как с проституткой. В этом узком, закрытом английском мире я была канадка, иностранка, чужой человек — легкая добыча. То, что я не понимала, что со мной происходило, делало меня еще глупее. Словно вчера на свет родилась! Придется подумать, иначе будут обижать без конца! Но за этим фасадом мудрости и гордости открывалось слабое существо, которое выло и ежилось от страха. Некоторое время я плакала по ночам и молилась, опустившись на колени, богородице, к которой давно не обращалась, чтобы она вернула мне Дирека. Но, конечно, она не вернула его, а гордость не позволяла мне умолять его вернуться. Я написала ему коротенькую записку, сообщая, что письмо получила, а шампанское вернула в «Фортнум». Бесконечное лето кончилось. Остались лишь горькие воспоминания, «Кляксы», бередившие рану, и память о кошмаре в кинотеатре в Виндзоре, кошмаре, который я буду помнить всю жизнь.

Мне повезло. Я получила работу, которую мне очень хотелось получить. Меня приняли по рекомендации друзей моих друзей. Здесь было в порядке вещей устраивать на работу через друзей твоих друзей, в знаменитую в районе газету «Челси Кларион», которая начиналась с небольших рекламных объявлений, но со временем превратилась в информационный центр для всех, кто интересовался арендой и покупкой помещений и наймом обслуживающего персонала в юго-восточной части Лондона. К рекламным объявлениям добавились несколько страниц редакционных материалов, посвященных, главным образом, местным проблемам: критиковались, к примеру, уродливые фонари, установленные на улицах, или плохая работа автобуса на маршруте № 11, рассказывалось о краже молочных бутылок — словом, журнал писал обо всем, что касается местных домохозяек — целая полоса журнала отводилась местным сплетням. Ее читали «все» и при этом газете удавалось как-то избегать привлечения к суду за клевету. В передовицах резко критиковались политика верноподданных имперцев, это было вполне в духе той политической атмосферы, которая царила в округе, причем они всегда были выдержаны в определенном стиле, свойственном ведущему этого раздела, некоему Харлинту, который каждую неделю (журнал был еженедельным) мастерски выжимал все, что можно, из нашего допотопного полиграфического оборудования, базировавшегося в Пимликб. Это была совсем не плохая газета, сотрудники ее были энтузиастами, работали за гроши, а то и вообще бесплатно, если рекламных объявлений не было или плата за них запаздывала, как это обычно было в августе или в период отпусков. Я получала пять фунтов в неделю, мы не входили ни в какой профсоюз: были недостаточно солидными, плюс комиссионные от каждого рекламного объявления, раздобытого лично мною.

Итак, я запрятала глубоко внутрь осколки своего разбитого сердца и решила впредь обходиться без него. Я буду полагаться только на разум, силу воли и ноги, которые волка кормят, и покажу этим проклятым снобам — англичанам, что если уж ничего другого у меня здесь не получается, то по крайней мере деньги на жизнь я буду зарабатывать именно у них. Так я работала днем и плакала по ночам. Я стала в газете ломовой лошадкой, поскольку не могла сидеть сложа руки. Я готовила для сотрудников чай, организовывала похороны и составляла списки тех, кого нужно пригласить на похороны, писала едкие статейки для колонки «Слухи», отвечала за раздел «Конкурсы» и даже проверяла ответы на кроссворды прежде, чем они шли в печать. А в промежутках рыскала в округе, хитростью и лестью выбивая рекламные объявления из самых неуступчивых управляющих магазинами, отелями и ресторанами. Таким образом я увеличивала сумму своих комиссионных, составлявших 25 %, счет которым вела суровая старая шотландка — бухгалтер.

Вскоре я уже хорошо зарабатывала — от двенадцати до двадцати фунтов в неделю — и редактор подумал, что он сэкономит, если установит мне зарплату в 15 фунтов. Он посадил меня в уютную комнатку, рядом со своим кабинетом, и я стала помощником редактора, что, очевидно, подразумевало также и привилегию спать с ним. При первой же его попытке ущипнуть меня пониже спины я сказала ему, что обручена и что мой жених в Канаде. Произнеся это, я так зло посмотрела ему в глаза, что он все понял и оставил меня в покое. Во всем остальном он мне нравился, мы отлично ладили. Редактора звали Лен Холбрук, когда-то он был репортером в Бивербрук, крупном газетном концерне. Он заработал достаточно денег и решил открыть собственное дело. Он был из Уэльса, и как все уэльцы, был идеалистом. Он решил, что уж коли он не может изменить весь мир, он попробует изменить Челси. Он купил разорившуюся газету «Кларион» и начал борьбу. У него были кое-какие сведения об административном совете, еще что-то о местной организации лейбористской партии. Он обнаружил, что какой-то подрядчик получил контракт на строительство муниципального жилого дома и строил с нарушениями технологии — не добавлял в бетон нужное количество стали или что-то в этом роде. Общенациональные газеты вцепились в «Кларион» мертвой хваткой за эту историю: тут попахивало клеветой, но к счастью в этот момент, в опорах стали появляться трещины, их сфотографировали. Было проведено расследование, подрядчик потерял контракт и лицензию, а «Кларион» на первой странице стала печатать красной краской изображение св. Георгия и поверженного им Дракона. Были и другие компании, подобные этой, и со временем люди стали читать небольшую газету, она увеличилась в объеме и вскоре ее тираж достиг почти сорока тысяч, а общенациональные издания постоянно заимствовали в ней материалы и взамен время от времени делились с ней каким-нибудь материалом.

И вот я уже в новой должности, помощника редактора и я могла больше писать и меньше бегать, а проработав в этой должности год, я стала выступать с авторскими статьями, «Вивьен Мишель» стала общественной фигурой, а зарплата моя выросла до 20 гиней. Лену нравилось, как я работаю, и то, что я не боюсь людей. И он многому научил меня в профессиональном плане, например, тому, что вниманием читателя надо завладевать с первых же строк, что надо употреблять короткие предложения, избегая слишком правильного английского языка, и писать надо — это самое главное — о людях. Сам он этому научился, когда работал в «Экспрессе», а теперь вбивал все это в голову мне. Например, он терпеть не мог 11-й и 22-ой маршруты автобуса и постоянно на них нападал в газете. Один из своих очерков об этих автобусных линиях я начала следующим образом: «Кондукторы на автобусах 11-го маршрута жалуются, что им приходится работать по очень уплотненному графику в часы пик». Лен прошелся своим карандашом по тому, что я написала: «Люди, люди, помни о людях!». Вот как надо написать об этом: «У Фрэнка Дональдсона, осмотрительного молодого человека 27 лет есть жена, Грейси и двое детей, шестилетний Билл и пятилетняя Эмили. Он очень обижен: «Я не вижу своих детей по вечерам с самых летних каникул, — рассказал он мне. Мы сидели в небольшой уютной гостиной в доме № 36 по Болтон Лейн. — Когда я попадаю наконец домой, после работы, они уже спят. Видите ли, я работаю кондуктором на автобусе 11-го маршрута и мы постоянно задерживаемся на лишний час, с тех пор, как ввели новый график движения». Лен замолчал.

— Понимаешь, что я имею в виду? Есть люди, которые водят эти автобусы. Они интереснее, чем просто автобусы. И вот ты выходишь и находишь некоего Фрэнка Дональдсона, и твой рассказ становится очень естественным.

Дешевка, я понимаю, сентиментальный подход, но такова журналистика, а я работала в этой области и я делала так, как он меня учил. Заметка вызвала поток писем — от Дональдсонов, живущих в округе, их жен и коллег по работе. Кажется, редакторы любят читательские письма. Если в газету приходят письма от читателей, значит, газету читают, любят и она приносит пользу.

Я проработала в «Кларион» еще два года, пока мне не исполнился 21. К тому времени у меня уже были предложения из общенациональных газет, из «Экспресса» и «Мейл», и я решила, что настала пора из лондонской окраины переместиться в широкий мир. Я все еще жила вместе со Сьюзен. Она работала в Министерстве иностранных дел в каком-то отделе, который занимался «связями». Она о своей работе не распространялась. У нее был приятель из того же отдела, я знала, что очень скоро они обручатся и ей понадобится вся квартира. У меня не было никакой личной жизни — ничего не значащие дружеские отношения и полуухаживания, которых я сторонилась, и мне грозила опасность в случае успеха превратиться в энергичную девушку, делающую карьеру, которая выкуривает слишком много сигарет и пьет слишком много водки с тоником, а питается одними консервами. Моими богами, вернее, богинями (Кэтрин Уайтхорн и Пенелопп Джильятт были за пределами моей орбиты) были Друсилла Бейфус, Вероника Папворт, Джин Кэмпбелл, Ширли Лорд, Барбара Григ и Энн Шарпли — известнейшие женщины — журналистки — и все, чего я хотела — это быть такой же, как они, больше мне ничего в мире не было нужно.

И тогда, на рекламном пресс-шоу, проводившемся на фестивале Барокко в Мюнхене, я повстречалась с Куртом Райнером из Ассоциации западногерманских газет (АЗГ).

5. Птица с подбитым крылом

Дождь продолжал лить как из ведра, нисколько не затихая, 8-часовые «Последние известия» продолжали сообщать о разрушениях и несчастных случаях — столкновения сразу нескольких машин на дороге № 9, наводнение в районе железной дороги в Скинектади, приостановлено движение транспорта в Трое, ожидается, что дождь не прекратится несколько часов. Штормы, снегопады и ураганы полностью нарушали обычное течение жизни в Америке. Когда в Америке автомобиль по каким-то причинам не может быть приведен в движение, жизнь останавливается, знаменитые расписания и графики нарушаются, американцы впадают в панику, осаждают железнодорожные вокзалы и отделения телеграфа, рассылая телеграммы во все концы страны. Они ни на секунду не выключают радио в надежде услышать хотя бы намек на улучшение ситуации. Я хорошо представляла себе неразбериху и хаос на дорогах и в городах, и с еще большим удовольствием упивалась своим уединением.

Я почти допила все, что было в стакане, но чтоб стакан не был совсем пустым, бросила туда несколько кусочков льда, закурила еще одну сигарету и снова уселась в кресло. В это время ведущий радиопрограммы объявил получасовой концерт оркестра «Диксиленд».

Курту джаз не нравился. Он считал его дурным вкусом. Еще он меня заставил бросить курить, не разрешал употреблять спиртное и пользоваться губной помадой и жизнь стала серьезным делом, наполненным посещением картинных галерей, концертных и лекционных залов. При том, что я пребывала в состоянии, когда жизнь моя казалась мне бессмысленной и пустой, это было приятной переменой образа жизни. Более того, педантичность немецкого характера нашла отклик в довольно-таки основательной серьезности характера канадского.

АЗГ представляла собой независимое агентство новостей, которое финансировалось объединением газет западной Германии (нечто наподобие Рейтера). Курт Райнер был первым представителем ассоциации в Лондоне и, когда мы встретились, он искал себе помощника-англичанина, в обязанности которого входило бы прочитывать все ежедневные и еженедельные газеты, выискивая темы, представляющие интерес для немцев. Сам Курт выполнял всю работу, связанную с деятельностью высшего дипломатического корпуса и освещал всевозможные мероприятия. В этот вечер он пригласил меня пообедать в ресторан Шмидта на Чарлотт стрит, был очаровательно серьезен, говорил о важности своей работы и о том, какое значение она может иметь для англо-германских отношений. Это был хорошо сложенный, спортивного типа молодой человек, а его светлые волосы и честные голубые глаза делали его моложе, чем он был на самом деле: в действительности ему было тридцать лет. Он рассказал мне, что родом он из Аусбурга, неподалеку от Мюнхена, что он единственный ребенок у родителей — врачей, что оба его родителя были вызволены из концлагеря американцами. Их арестовали по доносу, что они слушают союзническое радио и препятствовали тому, чтобы их юный Курт вступил в ряды Гитлерюгенда. Образование он получил в Мюнхенской школе и в Университете, затем занялся журналистикой, был направлен в «Ди Вельт», ведущую газету Западной Германии, и именно оттуда был выбран для теперешней работы в Лондоне, так как он неплохо владеет английским. Он спросил меня, чем я занимаюсь, и на следующий день я отправилась в его двухкомнатную контору на Ченсери лейн и показала ему кое-что из своих статей. С типичной тщательностью он уже навел справки обо мне у моих друзей в Пресс-клубе, и через неделю я сидела в соседней с ним комнате с табличкой «Личный секретарь»; телетайпы Рейтера и объединенного пула телеграфных агентств по обмену информацией трещали у меня за спиной. Зарплата у меня была замечательная — тридцать фунтов в неделю — и вскоре я полюбила свою работу, особенно мне нравилось осуществлять телефонную связь с нашим Центром в Гамбурге, нравилось, что два раза в день мне надо было вовремя успеть передать сообщения для утренних и вечерних немецких газет. То, что я плохо знала немецкий, было незначительной помехой, так как не считая того, что составлял сам Курт, а он передавал это по телефону, весь мой материал шел по телексу на английском и переводился на другом конце, а операторы Телекса в Гамбурге знали английский в такой степени, что могли даже поболтать со мной, когда я была у аппарата. Это довольно механическая работа, но она требовала быстроты и точности исполнения и очень забавно было судить, удачный ли материал я отправляла, по тем вырезкам из немецких газет, которые приходили несколькими днями позже. Вскоре Курт доверял мне настолько, что оставлял на меня весь офис и возникали некоторые обстоятельства, с которыми мне надо было справляться самой. Это было волнующее ощущение осознавать, что двадцать редакторов в Германии зависят от меня, от того, насколько правильно и быстро я действовала. Все это казалось мне намного важнее и ответственнее, чем те банальности, о которых я писала в «Кларион», и я с удовольствием подчинялась указаниям и решениям Курта, которые всегда к тому же были срочными. Впрочем, это характерно для любого информационного агентства.

Пришло время, Сьюзен вышла замуж, и я переехала в меблированную квартиру на Блумзбергсквер, в том же доме, где жил Курт. Сначала я сомневалась, правильно ли это, но он был такой правильный и отношения наши были такими товарищескими, как он сам обычно говорил, что я поверила будто ничего неблагоразумного в этом нет. Конечно, это было легкомыслием с моей стороны. Не говоря уж о том, что Курт, видимо, превратно истолковал то, что я легко согласилась с его предложением снять квартиру в его же доме, теперь это стало как бы совершенно естественным, что мы вместе возвращались домой из нашей расположенной неподалеку конторы. Стали более частыми и совместные обеды, а со временем, чтобы сэкономить деньги, он стал приносить свой проигрыватель ко мне в гостиную, а я готовила что-нибудь на двоих. Конечно, я понимала, какая опасность мне грозит, и время от времени придумывала каких-нибудь друзей, с которыми якобы должна была провести вечер. Но это означало, что пообедав в одиночестве, я сидела сама по себе в каком-нибудь кинотеатре, испытывая все то отвращение, которое испытывает любая одинокая женщина, когда к ней начинают приставать мужчины. А Курт оставался все таким же корректным, а наши отношения — на таком невинном, я бы даже сказала, высокоинтеллектуальном уровне, что мои опасения и предчувствия стали казаться совершенно идиотскими, и постепенно я приняла этот товарищеский образ жизни, который представлялся вполне приличным для взрослых людей по современным меркам.

Я поверила в это еще больше, когда после почти трехмесячного нашего мирного сосуществования, Курт, по возвращении из поездки в Германию, сказал мне, что он обручился. Она, невеста, была подругой детства, звали ее Труди и из всего, что Курт сообщил мне, было ясно, что они великолепно подходят друг другу. Она была дочерью профессора философии из Гейдельберга, а безмятежные глаза, которые смотрели на меня с любительской фотографии, блестящие, заплетенные в косы волосы и аккуратное платье с облегающим лифом и пышной юбкой, были живой рекламой истинной немецкой женщины со святыми понятиями: «Дети, Церковь, Кухня».

Курт посвятил меня полностью в свои дела, связанные с помолвкой, он переводил мне письма Труди, обсуждал, сколько детей они будут иметь, спрашивал моего совета относительно убранства квартиры, которую они планировали купить в Гамбурге, когда у него закончится трехлетняя служба в Лондоне и он подсоберет достаточную сумму денег на свадьбу. Я стала чем-то вроде их общей тетушки и сочла бы свою роль смешной, если бы все это не казалось совершенно естественным, даже интересным — как если бы у меня было две куклы, с которыми я играю в «свадьбу». Курт распланировал даже сексуальную свою жизнь скрупулезно, в деталях, и то, что он упорно, по-началу вопреки моему желанию, посвящал меня и в это, сначала меня смущало, а потом показалось даже поучительным, так как он говорил обо всем очень научно. Во время медового месяца в Венеции (все немцы отправляются в Италию в свой медовый месяц), они, конечно, будут делать это каждую ночь, потому что, сказал Курт, было очень важно, чтобы этот «акт» был технически совершенен, а чтобы добиться совершенства, требуется практика. По той же причине они будут довольствоваться лишь легким ужином, так как заниматься этим с полным желудком нежелательно. Заканчивать и отходить ко сну они будут не позже одиннадцати, потому что очень важно иметь по крайней мере восьмичасовой сон, чтобы «перезарядить батареи». У Труди, по его словам, чувства еще не были разбужены, и она скорее была с точки зрения секса прохладной, в то время как у него темперамент был страстным. Поэтому придется готовить Труди, ведя все эти предварительные сексуальные игры, с тем, чтобы и ее страсть достигла его уровня. С его стороны потребуется определенная сдержанность, и в этом деле ему придется проявить твердость, так как он мне сообщил, для счастливого супружества совершенно необходимо, чтобы партнеры достигали кульминационного момента одновременно. Только таким образом волнующие вершины экстаза становятся в одинаковой степени достоянием обоих. Когда закончится медовый месяц, они будут спать вместе по средам и субботам. Если это делать чаще, его «батареи» ослабеют и это даже может сказаться на его работоспособности в конторе. Все это Курт сопровождал употреблением самых точных научных терминов и даже иллюстрировал диаграммами и схемами, которые чертил вилкой на скатерти.

Эти лекции, а это были именно лекции, убедили меня в том, что Курт был необыкновенно утонченный любовник, и я была вынуждена признать, что испытывала даже некоторую зависть по поводу этих отрегулированных и исключительно здоровых удовольствий, которые готовились для Труди. Нередко по ночам я мечтала о том, чтобы все это предназначалось мне, и чтобы появился некто, кто обращался бы со мной так же, как — опять же по словам Курта — «великий скрипач обращается со своим инструментом». И, полагаю, это было совершенно неизбежным, что в мечтах именно Курт являлся ко мне в роли великого скрипача — такой надежный, такой нежный, такой понимающий все физические потребности женщины.

Шли месяцы и постепенно тон и частота писем Труди стали меняться. Я была первой, кто заметил это, но ничего не сказала. Все чаще и чаще в письмах Труди жаловалась на то, что период ожидания очень долог, слова нежности стали более редкими и небрежными, а об удовольствии от проведенного на Тегернзее летнего Отпуска, где Труди познакомилась с «веселой компанией», после первого описания взахлеб более вовсе не упоминалось, что мне показалось также очень подозрительным. Однажды вечером, после того, как в течение трех недель от Труди не было ни строчки, ко мне домой пришел Курт. Он был бледен, в глазах стояли слезы. Я лежала на диване, читала. Он упал на колени рядом со мной и уронил голову мне на грудь. Все кончено, произнес он между рыданиями. Она встретила другого человека, конечно, на Тегернзее, какого-то врача из Мюнхена, вдовца. Он сделал ей предложение, и она согласилась. Любовь с первого взгляда. Курт должен понять, что такое в жизни девушки случается лишь раз в жизни. Он должен ее простить и забыть. Она его недостойна. (А! Опять эта жалкая фраза). Они должны остаться друзьями. Свадьба состоится через месяц. Курт должен пожелать ей счастья. Прощай, твоя презренная Труди.

Курт в отчаянии обнимал меня. — Теперь у меня есть только ты, — сказал он сквозь рыдания, — ты должна проявить доброту. Ты должна меня утешить».

Я как ребенка гладила его по волосам и думала, как мне освободиться от его объятий, но в то же время я была очень тронута отчаянием этого сильного мужчины и его зависимостью от меня. Я попыталась заставить свой голос звучать по-деловому.

— Ну, знаешь, если хочешь знать, это просто счастье, что так получилось. Ни одна девушка, если она такая непостоянная, не может стать хорошей женой. В Германии полно других, лучших девушек. Успокойся, Курт.

Я попыталась сесть: «Пойдем, пообедаем, потом в кино. Это тебя отвлечет. Слезами горю не поможешь. Успокойся!» Я с трудом высвободилась из его объятий, и мы оба встали.

Курт опустил голову: «Ах, ты добра ко мне, Вив. Ты настоящий друг в беде. И ты права. Я не должен быть тряпкой. Тебе за меня будет стыдно. А этого я не смогу перенести». Он улыбнулся мне вымученной улыбкой, пошел к двери и вышел из квартиры.

Только через две недели мы стали любовниками. В какой-то степени это было неизбежно. Я предчувствовала, что так будет и ничего не сделала, чтоб уйти от судьбы. Я не была в него влюблена, и в тоже время во многих отношениях мы стали так близки друг другу, что следующий шаг — постель — был неминуем. Подробности очень скучны. Дружеский поцелуй в щечку от случая к случаю, братский поцелуй, с каждым разом запечатлевался все ближе к моим губам и однажды стал поцелуем в губы. Затем наступила пауза, пока я не стала принимать такие поцелуи как само собой разумеющееся, потом настала очередь наступления на мою грудь, потом и на все остальное, все так приятно, так спокойно, без драм, а затем, однажды вечером в моей гостиной медленно, без спешки, снимание с меня одежд, «так как я должен видеть, как ты прекрасна», слабые вялые протесты с моей стороны, а затем те самые научные операции, которые были подготовлены для Труди. И как приятно это было, в полном уединении, в моей собственной квартире! Как безопасно, как неспешно, какими успокаивающими были все меры предосторожности! И каким сильным и нежным был Курт, и все, что сопряжено с его любовью, было божественно вежливо! Один — единственный цветок после каждого свидания, приведение комнаты в порядок после любовного экстаза, нарочитая корректность в конторе и в присутствии других людей, ни одного грубого или даже неприличного слова — это было похоже на серию утонченных операций, совершаемых хирургом, имеющим лучшие в мире манеры в обращении с больным. Конечно, все это носило довольно-таки бесстрастный характер. Но мне это нравилось. Это был секс в чистом виде, без страсти и без страха, это делало каждый обычный день приятным, а меня довольной и умиротворенной как изнеженную кошечку. Я должна была бы сообразить, или во всяком случае, догадаться, что женщина, если она не проститутка, не может удовлетворяться физической близостью совсем без каких-либо чувств, по крайней мере сколько-нибудь долго. Физическая близость — это лишь половина пути к любви. Надо признаться, ни мой разум, ни большая часть моих инстинктов не участвовали в наших отношениях. Они оставались пассивными, счастливо пассивными. Но все мои дни и ночи были так заполнены этим человеком, я так сильно зависела от него большую часть суток, что было бы почти бесчеловечным не начать испытывать к нему чего-то наподобие любви. Я продолжала твердить себе, что у него нет чувства юмора, что он бесстрастен, не любит шуток, что он как бревно, и, в конце концов, уж слишком немец, но все это не мешало мне прислушиваться к его шагам на лестнице, преклоняться перед теплом и властью его тела и быть всегда радостно готовой стряпать ему, что-нибудь зашивать и работать на него. Я сама себе признавалась, что становлюсь овощем, покорной женой-домохозяйкой, которая, как я себе воображала, идет на улице на расстоянии шести шагов позади мужа, словно носильщик-туземец. Но я также вынуждена признать, что счастлива, довольна и беззаботна, не хочу никакой другой жизни. Бывали моменты, когда мне хотелось разрушить все это спокойствие, заведенную размеренность каждого дня, хотелось кричать, и петь, и дурачиться, но я убеждала себя, что это было бы антисоциально, неженственно, создало бы хаос, и что это проявление психической неуравновешенности. Курт научил меня понимать такие вещи. Уравновешенность, равный темп жизни, порядок во всем, всегда спокойный голос, взвешенное мнение, любовь по средам и субботам (после легкого ужина!) — для него все это было необходимыми условиями счастья и тем, что помогало избавиться от «анархического синдрома», как он это называл, то есть от курения, употребления спиртного, наркотиков, от джаза, беспорядочных связей, гонок на автомобиле, диет, негров и их новых государств, гомосексуализма, отмены смертной казни и множества других отклонений — словом, от образа жизни, который ведут муравьи и пчелы. Ну что ж, я ничего не имела против. Всем своим воспитанием я была подготовлена к простой жизни и была счастлива вернуться к ней, вкусив разгульной, веселой жизни в пабах Челси и после занятий никому не нужной журналистики, не говоря уже о моей полной драматизма любовной истории с Диреком. И я, вероятно, спокойненько влюбилась бы в Курта.

Не, как и следовало ожидать, тут-то это и произошло.

Вскоре, после того, как мы стали регулярно спать вместе, Курт направил меня к надежному врачу — женщине, которая прочитала мне доступную лекцию о контрацептивах и снабдила необходимыми противозачаточными средствами. Но предупредила меня, что даже такие меры предосторожности не всегда срабатывают. Так оно и случилось. Поначалу, надеясь на лучшее, я ничего не сказала Курту, а потом, по нескольким причинам — потому что не желала далее хранить тайну в одиночку, потому что слабо надеялась, что он будет доволен и предложит выйти за него замуж, и потому что действительно боялась своего состояния — я ему все сказала. У меня не было ни малейшего представления о том, какой может быть его реакция, но я, конечно, ожидала нежности, сочувствия и, по крайней мере, хотя бы видимого проявления любви. Мы стояли в дверях моей спальни, готовые пожелать спокойной ночи друг другу. На мне не было никакой одежды, он был полностью одет. Когда я кончила говорить, он спокойно расцепил руки, которыми я обнимала его за шею, осмотрел мое тело с ног до головы, с чувством, которое я могу назвать лишь смесью злости и презрения, и потянулся к дверной ручке.

Потом он холодно посмотрел мне в глаза и сказал очень тихо: — Ну? — вышел из комнаты и спокойно закрыл за собой дверь.

Я села на край кровати и уставилась на стену. Что я сделала? Что я не так сказала? Что означает поведение Курта? Потом, несчастная, полная дурных предчувствий, легла в постель и ревела, пока не уснула.

Я была права, что плакала. На следующее утро я зашла за ним, чтобы, как обычно, вместе идти на работу, его уже не было дома. Когда я пришла в офис, дверь, соединяющая наши комнаты, была закрыта, а когда через четверть часа или около того он открыл дверь и сказал, что нам надо поговорить, лицо его было холодным как лед. Я вошла в его кабинет и села по другую от него сторону стола: служащая, которую, как оказалось, увольняют.

Рефрен его речи, произнесенной деловым бесстрастным голосом был таков: в товарищеском союзе, в каком мы с удовольствием оба пребывали, и союз действительно был для нас обоих приятен, очень важно, чтобы все шло гладко, согласно заведенному порядку. Мы были (да, «были») хорошими друзьями, и я не буду говорить, что у меня не было никаких мыслей о женитьбе, о чем-то более постоянном, чем товарищеское (опять это слово) взаимопонимание. Отношения между нами были действительно весьма приятными, но теперь, по вине одного из партнеров (исключительно по моей, надо полагать!) это произошло, и требуется найти радикальное решение проблемы, которая содержит элементы затруднительного положения и даже опасности на жизненном пути каждого из нас. О супружестве — увы, — хотя он «очень высокого мнения о моих качествах и, более того, о моей физической привлекательности» — не могло быть и речи. Кроме всяких прочих соображений, он унаследовал прочные взгляды относительно смешения крови (Хайль, Гитлер!) и если он женится, то только на женщине, в жилах которой течет германская кровь. Соответственно, и с искренним сожалением, он пришел к определенным решениям. Главным было то, что мне необходимо подвергнуться немедленной операции. Три месяца и так уже довольно опасное промедление. Это все будет несложно. Я полечу в Цюрих и остановлюсь в одной из гостиниц рядом с Главным вокзалом. Любой таксист довезет меня до этого места из аэропорта. Я должна буду спросить у консьержа, как зовут гостиничного доктора, — в Цюрихе замечательные врачи — и должна буду проконсультироваться у этого врача. Он все поймет. Все швейцарские врачи — это понимают. Он поставит диагноз, что у меня слишком высокое или, наоборот, слишком низкое давление, или что у меня нервы не в порядке и я не смогу вынести напряжения родов. Он переговорит с гинекологом — в Цюрихе превосходные гинекологи — я нанесу тому визит, он подтвердит то, что сказал доктор в гостинице, и подпишет нужные бумаги. Гинеколог зарезервирует место в клинике, и все будет сделано в течение одной недели. Будут соблюдены все меры предосторожности. Процедура эта совершенно легальна в Швейцарии, и мне даже не надо будет показывать паспорт. Я могу назваться любым именем — именем замужней женщины, конечно. Стоимость операции будет, однако, высокой. Может, сто фунтов, или даже сто пятьдесят. Но он и это предусмотрел. Он потянулся к ящику стола, достал конверт и бросил его на стол. Будет небезосновательно, если после двух лет отличной службы, я получу месячную зарплату вместо предупреждения о расторжении контракта. Это будет сто двадцать фунтов. И он позволил себе добавить пятьдесят фунтов из собственного кармана, чтобы я смогла оплатить авиабилет, туристским классом и чтоб еще кое-что осталось на непредвиденный случай. Вся сумма была в немецких марках, чтоб избежать проблем с обменом денег.

Курт улыбнулся, ожидая благодарности с моей стороны и восхищения его расторопностью и щедростью. Должно быть, он почувствовал неловкость, увидев выражение откровенного ужаса на моем лице, потому что поспешил продолжить. Кроме того, я не должна волноваться. Такие операции делают многие. Они, конечно, болезненны и не очень приятны. Он сам очень огорчен, что такие счастливые взаимоотношения из самых счастливых, какие ему когда-либо пришлось испытать, подходят к концу. «Но, увы, эти взаимоотношения должны кончиться. — И он добавил: — Он надеется, что я все понимаю».

Я кивнула и поднялась. Взяла со стола конверт, в последний раз посмотрела на золотистые волосы, на рот, которые любила, на сильные плечи, и, чувствуя, как подступают слезы, быстро вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

До встречи с Куртом я была птицей с одним подбитым крылом. Теперь у меня было перебито и другое.

6. Отправляйтесь-ка на запад, барышня

В конце августа, когда все это случилось, Цюрих был приветлив, настолько, насколько этот скучный город вообще может быть таковым. Чистая, ледникового происхождения вода озера сверкала, по ее глади скользили яркие парусные шлюпки и водные лыжники, общедоступные пляжи были переполнены загоревшими купальщиками, а угрюмые Вокзальная площадь и Вокзальная улица, которым город так гордится, были заполнены толпами гомонящих молодых туристов с рюкзаками, которые спешили в горы. Здоровая, хорошо организованная праздничная атмосфера действовала мне на нервы, которые, казалось, были обнажены, и наполняла, мое сердце страданиями и болью. Так вот оно, воплощенное представление Курта о жизни — о естественных радостях, примитивное существование примитивных животных. И мы с ним вели именно такую жизнь. На первый взгляд это было замечательно. Но светлые волосы, ясные глаза и загар — все это такой же камуфляж, как и косметика на женском лице. Тоже глянец, но несколько иного характера. Мысли, конечно, не новые, но теперь я была обманута дважды: отсутствием духовности Дирека, и примитивностью Курта, и я уже была готова отказать всем мужчинам в каком бы то ни было доверии. Я не то, чтобы надеялась, что Курт или Дирек женятся на мне, я надеялась, что они будут добры со мной, будут вести себя как подобает «джентльменам» — если уж нельзя обойтись без этого, будут нежны со мной, как я, по-моему была нежна с ними. Вот в этом-то конечно, и крылся корень зла. Я была слишком нежной, слишком услужливой, и хотела прежде всего доставить удовольствие им (получить удовольствие — дело второе), поэтому-то они и приняли меня за легкую добычу, за что-то, чем можно воспользоваться и бросить за ненадобностью. Ну что ж, теперь с этим покончено! Отныне я буду только брать, ничего не давая. Мир показал мне свои зубы. Я покажу ему свои, я вела себя, как новичок, не нюхавший пороха. Теперь я была стреляным воробьем. Я гордо подняла голову, как и подобает настоящей молодой канадке (ну, скажем, достаточно молодой настоящей канадке!) и, научившись отражать удары, решила, для разнообразия, раздавать их сама.

Аборт, будем называть вещи своими именами, послужил хорошей подготовкой к новой роли. Консьерж в гостинице посмотрел на меня все понимающими глазами — такие глаза у них у всех — и сказал, что гостиничный доктор в отпуске, но был другой не менее опытный. (Он знал? Догадался?) Доктор Зюскинд осмотрел меня и спросил, имею ли я достаточно денег. Когда я сказала, что деньги у меня есть, мне показалось, он был разочарован.

Гинеколог был еще более откровенен. И у него был сельский домик: гостиницы в Цюрихе такие дорогие. Не буду ли я возражать против короткого отдыха перед операцией? Я посмотрела на него твердым взглядом и сказала, что Британский консул, мои дядя, пригласил меня к себе, чтобы я могла восстановить силы после операции, и я была бы рада, если бы меня поместили в клинику без задержки. Именно он порекомендовал мне доктора Зюскинда. Уважаемый доктор Брауншвейг, конечно же, знает консула?

Мой фокус-покус был совсем не плох. И исполняла я его в своей новой манере — решительной, не терпящей возражений, да и гамбит был продуман заранее. Бифокальные очки отразили шок. Последовали сухие исчерпывающие объяснения и поспешный звонок в клинику. Да, конечно. Завтра, после обеда. Необходимо взять с собой лишь вещи, которые понадобятся ночью.

Как я и ожидала, операция была лишь морально неприятна, физически же совершенно безболезненна, и через три дня я снова была в гостинице. Решение было принято. Я вернулась самолетом в Англию, прожила несколько дней в новой гостинице «Ариэль», что рядом с лондонским аэропортом, избавилась от некоторых мелких вещей, оплатила счета, потом договорилась о встрече здесь же, в Хэммерсмите с агентом фирмы «Веспа» и отправилась на свидание с ним.

План у меня был следующий: уехать, по крайней мере на год, и посмотреть другую половину мира. Лондон я уже повидала. Жизнь здесь била меня слева и справа, и я едва держалась на ногах. Я решила, что просто-напросто это место было не для меня. Я не понимала слишком сложного мира Дирека и не умела любить той клинической, хладнокровной современной любовью, которую предложил мне Курт. Я сказала себе, что это все потому, что у меня слишком много «сердца». Ни одному из этих мужчин сердце мое не было нужно, им было нужно только мое тело. То, что я в конце концов пришла к этому старому, как мир объяснению, к которому испокон веков прибегают брошенные женщины, чтобы оправдать свое неумение удержать мужчину, было, как я позднее поняла, еще более важной причиной моей неудачи, гораздо более важной, чем вся эта болтовня о «сердце». Истина состояла в том, что я была слишком наивной и бесхитростной, чтобы выжить в джунглях большого города. Я была слишком легкой добычей для хищников. В общем и целом я была слишком уж «канадка», чтобы соперничать с Европой. Быть по сему! Раз я простушка, отправляюсь назад, в те места, где все такие. Но не для того, чтобы сидеть, хандрить и вести растительный образ жизни. Я отправлюсь туда, чтобы искать и рисковать. Всю осень я буду ездить по Америке, зарабатывая на жизнь официанткой, приходящей няней, регистратором, пока не доберусь до Флориды; там я найду работу в какой-нибудь газете и буду нежиться на солнышке до весны. Ну, а там посмотрим!

Как только решение было принято, я стала тщательно обдумывать детали своего плана, стараясь не вспоминать о своем несчастье, заглушить, сделать менее болезненным свое чувство вины и стыда, свое ощущение неудачницы. Я отправилась в Американскую Автомобильную Ассоциацию, расположенную в центре Лондона, в Пэлл-Мэлле, вступила в нее, получила документы, которые мне были нужны от них, и переговорила с ними о транспорте. Цены на подержанные автомобили в Америке были слишком высокие, так же как и текущие расходы, но тут мне пришла в голову идея взять мотороллер. Поначалу она казалась смешной: ехать по огромным трансконтинентальным шоссейным дорогам на таком крошечном средстве передвижения! Но мысль о том, что я все время буду на свежем воздухе, буду затрачивать всего один галлон топлива на сотню миль, что мне не будут нужны гаражи, что я буду путешествовать налегке, и — чего уж скрывать, что я произведу фурор, где бы ни появилась — все это заставило меня принять решение, а агент «Веспы» сделал все остальное.

Кое-что в машинах я знала — каждое северо-американское дитя воспитано на машинах. И я взвесила все положительные стороны небольшой модели мотороллера с двигателем в 125 см^3 и более мощного и скоростного с объемом мотора 150 см^3 мотороллера «гран спорт». Конечно, я была за более приемистую модель, которая к тому же могла развивать максимальную скорость до 60 миль в час. Расход топлива — один галлон на 80 миль, а у меньшей модели один галлон на 100 миль, но я сказала себе, что бензин в Америке дешевый и что мне нужна скорость, а то уйдут месяцы, пока я доберусь до юга. Агент был полон энтузиазма. Он обратил мое внимание на то, что в плохую погоду, или если я устану, я могу взять мотороллер в поезд и какое-то время попутешествовать с ним по железной дороге. Он может получить около тридцати фунтов скидки с налога на покупку, при стоимости в 190 фунтов, доставив мотороллер к пароходу, который через десять дней будет вместе с моим мотороллером в Канаде. Это даст мне дополнительные деньги, которые я смогу потратить на запчасти и роскошные аксессуары. Меня не нужно было особо уговаривать. Мы проехали пару раз по объездной дороге — агент при этом сидел сзади — мотороллер летел как птица и им было легко управлять — словно это был велосипед. И я решилась. Купила накладку на седло из леопардовой шкуры и запасное колесо, прекрасные гоночные диски на колеса, зеркало заднего вида, сетку для багажа, белые переметные сумки, которые очень хорошо сочетались с серебристой отделкой мотороллера, купила спортивное ветровое стекло из органического стекла «Перолекс», и белый защитный шлем, в котором чувствовала себя прямо как Пэт Мосс. Агент дал мне несколько хороших рекомендаций относительно одежды, я пошла в магазин и купила белый комбинезон с огромным количеством молний, большие мотоциклетные очки, окаймленные меховой бахромой, и довольно эффектную пару перчаток для мотоспорта из черной лайки на подкладке. После этого я села у себя в гостинице, раскрыла карты и составила маршрут, первого этапа, начиная от Квебека. Потом я зарезервировала себе билет на самый дешевый транс-канадский рейс до Монреаля, отправила телеграмму тете Флоранс, и прекрасным утром первого сентября отправилась в путь.

Было необычно и приятно вернуться в старые места после почти шестилетнего отсутствия. Моя тетя сказала, что с трудом узнала меня, а меня, конечно, удивил Квебек. Когда я уезжала оттуда, крепость казалась огромной и величественной. Теперь она выглядела как большое игрушечное сооружение из Диснейленда. Все, что раньше внушало благоговейный страх, теперь не вызывало никакого почтения и выглядело как декорация из папье-маше. И великие религиозные войны, жертвой которых, как я когда-то думала, была и я сама, и вражда между франкоязычными и всеми прочими канадцами — все это выглядело теперь как мелкая возня местного значения. С чувством определенной неловкости я поняла, что испытываю снисходительность к важному провинциальному городу, к безвкусно одетым крестьянам, которые живут в нем, и ко все проникающему, словно туман, снобизму и мещанству его жителей. Не удивительно, что будучи воспитанной в этой атмосфере, я оказалась плохо подготовленной к жизни в большом внешнем мире. Удивительно, что я все-таки выжила в нем.

Я старалась не показывать своих чувств тете, хотя подозреваю, что она тоже была удивлена и даже, возможно, шокирована, той метаморфозой, происшедшей со мной в результате «завершения» моего образования в Европе. Должно быть, ей хотелось понять смысл этой метаморфозы, потому что ей было важно знать насколько я испорчена той бешеной жизнью, которую я, должно быть, вела. Она бы упала в обморок, если б узнала правду, и я деликатно дала ей понять, что, хотя за мной и ухаживали, я сумела сохранить невинность в греховном котле жизни заокеанских городов. Нет, у меня не было даже и временных увлечений. Нет, слава Богу, никакой, даже и незнатный человек — я честно могла это сказать — не делал мне предложения, и никаких приятелей у меня там не осталось. Не думаю, что она мне поверила. Она высоко ценила мою внешность и провокационно говорила, что я стала красавицей, и у нее такое впечатление, что у меня все признаки «секс-привлекательности» — или во всяком случае какие-то признаки этой привлекательности, и ей казалось невероятным, что в 23 года у меня нет ни одного мужчины. Она пришла в ужас от моих планов и нарисовала мне ужасную картину опасностей, которые подстерегали меня в пути. Америка полна гангстеров. Меня собьют на шоссе и ограбят. В любом случае это не для женщины — путешествовать на мотороллере. Она надеялась, что я буду осторожной и поеду в дамском седле. Я объяснила, что у меня очень надежная машина. Возвращаясь из Монреаля, куда прибыл морем мой мотороллер, я по мере приближения к тетиному дому волновалась все больше. Увидев меня в полном дорожном облачении, тетя, однако, немного смягчилась, но все же с некоторым сомнением заметила, что я буду «производить фурор».

Пятнадцатого сентября я сняла со своего небольшого банковского счета тысячу долларов в дорожных чеках, по-научному упаковала переметные сумки, в которые положила, как я считала, лишь минимум необходимых вещей, поцеловала на прощание тетю Флоранс и поехала по Сент-Лоренсу на Трассу № 2.

Трасса № 2, соединяющая Квебек с Монреалем, могла бы быть одной из самых красивых дорог в мире, если бы вдоль нее не было огромного количества вилл и купальных домиков, построенных во время войны. Трасса шла вдоль великой реки, точно повторяя все ее изгибы, словно приклеившись к ее северному берегу. Я прекрасно знала ее с детства, меня всегда брали с собой сюда на пикники с купаньем. Но с тех пор был открыт морской путь через Сент-Лоренс, и теперь в порту был настоящий поток больших судов. С глухим стуком работали их двигатели и душу смущали зовущие звуки их гудков.

«Веспа» радостно рокотала, двигаясь со скоростью около сорока миль в час. Я решила ежедневно в среднем проезжать сто пятьдесят — двести миль, то есть находиться за рулем около шести часов, но я не намеревалась неотступно следовать этому графику. Я хотела все посмотреть. Если повстречается какая-нибудь интересная боковая дорога, я поеду по ней, и если увижу какое-нибудь красивое место, остановлюсь полюбоваться.

На дорогах Канады и северной части Штатов есть очень хорошая вещь — «площадки для пикников» — расчищенные от лесных насаждений места на берегу озера или реки, со множеством уединенных грубо сколоченных скамеек и столиков, спрятанных среди деревьев. Я собиралась пользоваться ими, чтобы перекусить, если не будет дождя, и не покупать дорогих продуктов в магазинах, а готовить в дорогу бутерброды с яичницей и ветчиной на тостах. Бутерброды, фрукты и кофе в термосе будут моей дневной пищей, а вечером я буду есть основательно. Я рассчитывала тратить ежедневно не более пятнадцати долларов. В большинстве мотелей комната на одного стоит восемь долларов в день плюс местный налог. Таким образом, если прибавить сюда кофе с булочкой на завтрак, выходило всего девять долларов. Бензин обойдется не дороже доллара в день. Оставалось пять долларов на обед и ужин, на то, чтобы выпить, если вдруг захочется и на не сколько сигарет. Я хотела попытаться не выходить за пределы этой суммы. В картах фирмы «Эссо» и в литературе, которой меня обеспечила Американская Автомобильная Ассоциация, на пути, который я наметила, отмечались бесконечные достопримечательности, которые стоило посмотреть. Сразу же после пересечения границы я буду ехать по стране индейцев, по стране Фенимора Купера, а потом, например, поеду по местам сражений времен Американской революции. В большинстве случаев, чтобы посмотреть историческое место, надо было заплатить около доллара. Но я думала, что все-таки уложусь в намеченную сумму, а если в какие-то дни это мне и не удастся, — сэкономлю на еде в другие дни.

«Веспа» оказалась значительно устойчивее, чем я ожидала, и очень легкой в управлении. После того, как я научилась справляться с крутыми поворотами, можно было сказать, что я действительно веду мотороллер, а не просто еду на нем. Он набирал скорость до пятидесяти миль в час за двадцать секунд — водители обычных американских с еда-нов только удивлялись, когда я возносилась вверх по склонам как птица, при этом выхлопная труба приятно урчала сзади. Конечно, мне приходилось мириться со свистом, которым обычно встречают симпатичных девушек и который сопровождал меня постоянно и с усмешками стариков, но, боюсь, мне очень даже нравилось, что я была чем-то вроде сенсации, как и предсказывала моя тетя, и я мило улыбалась направо и налево. Обочины большинства североамериканских дорог очень плохие, я боялась, что меня на моей крошечной машине будут теснить и я постоянно буду попадать в рытвины и канавы, но, видимо, я выглядела такой хрупкой на своем мотороллере, что другие водители обычно объезжали меня и весь правый крайний ряд оставался в моем распоряжении.

В первый день все шло так хорошо, что я сумела проехать Монреаль до наступления ночи и еще двадцать миль по трассе № 9, которая вела к границе штата Нью-Йорк, в котором я была на следующее утро. Я остановилась в мотеле, который назывался «Южная тропа», где со мной обращались, как если бы я была первой летчицей Амелией Эркхарт, или Эми Моллинсон — очень приятное ощущение, к которому я стала уже привыкать. После плотного ужина в кафетерии и после того, как я со смущением согласилась выпить вместе с хозяином мотеля, я отправилась спать, чувствуя себя взволнованной и счастливой. День был длинным и замечательным. «Веспа» была просто мечтой, все шло строго по моему плану. Первые двести миль я проехала за день. Чтобы проехать следующие двести пятьдесят понадобилось почти две недели. Ничего сверхъестественного в этом не было. Как только я пересекла американскую границу, я была очарована Адирондакскими горами, и почувствовала себя словно во время летних каникул. Не буду вдаваться в детали, так как это не отчет о путешествии с демонстрацией видовых фильмов, но не было ни одного старого форта, музея, водопада, пещеры или высокой горы, которые бы я не посетила — не говоря уже об аттракционах, связанных с жизнью индейцев, в каждом из которых я оставила свой доллар. Я совершала экскурсии по местным достопримечательностям отчасти потому, что мне это действительно было любопытно, но главным образом потому, что я хотела оттянуть день, когда придется покинуть эти озера, реки и леса и поспешить дальше на юг по суперпрекрасным автострадам, утыканным вдоль ларьками с хот-догами, к ленточному неоновому свету, ко всему этому Эльдорадо цивилизации.

Вторая неделя подходила к концу, когда я оказалась у озера Джордж в ужасном туристическом центре, где каким-то образом умудрились превратить все — историю, леса, всю природу — в кабак. Кроме довольно внушительного укрепленного форта и безобидных пароходов, курсировавших до Форта Тикондерог и обратно, все остальное было каким-то кошмаром с бетонными гномами, оленями Бэмби, и навесами в виде грибов-поганок. Ларьки торговали отвратительными гамбургерами «Биг Чиф» и конфетками «Миннехаха». Повсюду подстерегали аттракционы типа фотографирования в шкуре шимпанзе, деревни освещенной газовыми фонарями (настоящее газовое освещение 1890 г.), или «исторического городка США», — которыми только детей пугать и который мне вам описывать не нужно. Именно отсюда я умчалась прочь, от этого ужасного главного пути, в который превратилась трасса № 9. Я выбрала пыльную окружную дорогу, проходившую через лес, которая и привела меня к мотелю «Сонные сосны» и к креслу, в котором я теперь сижу и вспоминаю, как здесь оказалась.

7. «Приходи ко мне в гости…»

На улице по-прежнему барабанил дождь, его однообразный шум создавал фон журчания воды, выплескивающейся из водосточных труб с четырех углов здания. Мне захотелось спать. Ах, как крепко я буду спать на знаменитых перкалевых простынях, которые так рекламировал мотель, на роскошной кровати фирмы «Элиот-Фрей», в комнате, пол которой покрыт ковром, сделанным фирмой «Мэджи», с телевизором и кондиционером от «Филко», морозильником «Айсмэджик Акрилан» и мебелью «Симмонс Вивкат». («На нашей мебели с феноловым покрытием не остается никаких следов — ни от горящей сигареты, ни от алкогольных напитков!») Все эти рекламные приманки современных дорогих мотелей, включая сияющие никелем душевые «Акрилайт», унитазы «Олсонайт Рерлисент» и туалетную бумагу «Дилсик» (современных тонов и гармонирующих с современным декором) — все это сегодня будет принадлежать мне, только мне одной!

Несмотря на все это великолепие, а также прекрасное расположение мотеля, оказалось «Сонные сосны» все же не пользовались популярностью. Две недели тому назад, когда я случайно набрела на этот мотель, там было всего лишь два постояльца и ни один номер не был забронирован на оставшиеся две недели сезона.

Когда я в тот вечер вошла в мотель, за регистрационной стойкой сидела миссис Фэнси, седеющая женщина со злыми, недоверчивыми глазами и отвратительными тонкими губами, делающими ее рот похожим на узкую щель. Она внимательно посмотрела на одинокую девушку со странными переметными сумками, и когда я повела свой мотороллер к девятому домику, последовала за мной, чтобы проверить, не записала ли я в карточку фальшивого номерного знака. Ее муж, Джед, был более приветлив и вскоре я поняла почему: когда позже, в кафетерии, он ставил передо мной кофе, он как бы невзначай коснулся тыльной стороной ладони моей груди. Очевидно, он выполнял обязанности и прислуги и повара. Пока его светло-карие глаза медленно осматривали меня с ног до головы, он занудно жаловался на то, что у него еще полно работы, что нужно подготовить мотель к закрытию и что его при этом постоянно отрывают от работы, чтобы готовить яичницу для случайных посетителей. Они, кажется, были управляющими. Владелец жил в Трое. Некий господин Сангинетти, важная шишка. Владеет огромной собственностью там внизу, в Кохо роуд. Ему принадлежит все, что расположено на берегу реки, «Троянский конь», — придорожная закусочная на дороге, за пределами Олбэни. Может, ты знаешь это место? Я сказала, что не знаю, и господин Фэнси с хитрой усмешкой произнес: «Если захочешь повеселиться, отправляйся в «Троянский конь». Только одной туда лучше не ходить. Такая симпатичная девушка как ты, может оказаться в неприятном положении. После пятнадцатого, когда я уеду отсюда, можешь мне позвонить. Моя фамилия Фэнси. Номер найдешь в телефонной книге. С удовольствием свожу тебя туда, покажу, как надо веселиться». Я поблагодарила его, сказав, что я здесь всего лишь проездом по дороге на юг, и попросила сделать яичницу из двух яиц с беконом.

Но господин Фэнси не оставил меня в покое. Пока я ела, он сидел за моим маленьким столиком и рассказывал скучные истории из своей жизни. Между делом он задал несколько вопросов о моих планах — кто мои родители, как я чувствую себя одна так далеко от дома, есть ли у меня друзья в Штатах? — и тому подобное — безобидные вопросы, заданные, как мне казалось, из естественного любопытства. В конце концов ему было около сорока пяти, он годился мне в отцы. Было совершенно ясно, что это отвратительный тип, но таких как он было полно. К тому же миссис Фэнси не спускала с него глаз, сидя за столом в другом конце зала.

Наконец господин Фэнси оставил меня и пошел к жене, и пока я курила сигарету и допивала вторую чашку кофе («Бесплатно, мисс. «Сонные сосны» угощают»), я слышала, как они тихо говорили о чем-то. Судя по тому, что время от времени они начинали смеяться, разговор шел о чем-то для них приятном. Затем подошла госпожа Фэнси и закудахтала как наседка над цыпленком насчет моих рискованных планов («Подумать только! Что же вы, современные девушки, еще придумаете?!»), а потом села и, стараясь быть обаятельной насколько это было в ее силах, спросила, почему мне не остановиться здесь на несколько дней, отдохнуть и к тому же немного подзаработать. Оказалось, что от них день назад внезапно ушла администраторша, а им надо готовить мотель к закрытию сезона и у них совершенно нет времени работать еще и за администратора. Не соглашусь ли я поработать в этом качестве две недели — полный пансион и тридцать долларов в неделю?

Я подумала, что шестьдесят долларов мне не помешают, так же как бесплатная еда и жилье — ведь я перерасходовала по крайней мере пятьдесят долларов на свои туристские увеселения, и эта сумма как раз пополнит мои финансы. Мне не очень-то понравились супруги Фэнси, но я сказала себе, что они были не хуже других, которых мне доводилось встречать во время странствий. Кроме того, это была первая работа, которую мне предложили, и было любопытно, справлюсь ли я. А может быть, они дадут мне по окончании рекомендательное письмо, которое пригодится, если я захочу подработать в других мотелях по дороге на юг. Задав несколько вежливых вопросов, я сказала, что идея мне нравится. Казалось, супруги Фэнси были очень довольны и Миллисет, как она себя назвала, показала мне, как регистрировать, предупредила, чтобы я следила за теми, у кого с собой мало багажа и кто приезжал на многоместных автомобилях-фургонах и быстро провела меня по всему заведению.

Упоминание о машинах-фургонах раскрыло мне глаза на хитрость, которая наносит урон мотельному бизнесу. Оказывается, есть люди, особенно молодые пары, только что поженившиеся и обзаводящиеся хозяйством, которые останавливаются в отдаленных мотелях, имея при себе лишь один-единственный чемодан. На самом деле в этом чемодане ничего нет, кроме полного набора воровских инструментов и фальшивых номерных знаков. Они обычно паркуются под навесом рядом со своим коттеджем, запираются в коттедже и ждут, когда погаснет свет в офисе, а затем принимаются за работу: осторожно выкручивают шурупы, которыми крепится оборудование в ванной комнате, пробуют, насколько крепко приделан телевизор и тому подобное. Как только все служащие мотеля ложатся спать, они принимаются за работу по-настоящему: аккуратно складывают постельные принадлежности, полотенца, занавески, откручивают осветительные приборы, разбирают каркасы кроватей, откручивают сидения унитаза и даже снимают сами унитазы, если они знакомы со слесарно-водопроводным делом. Конечно, они работают в темноте, пользуясь крошечным фонариком. Когда все готово, скажем, часа в два ночи, они тихо выносят все через дверь коттеджа на стоянку и складывают в свой фургон. Напоследок они скатывают ковры и используют их как чехлы, чтобы замаскировать содержимое фургонов. После этого они меняют номерные знаки и тихо уезжают с полным набором всего необходимого для своей пустой спальни в квартире без мебели, находящейся за много миль от мотеля, где-нибудь в другом штате!

Еще два или три подобных улова — и они оборудуют гостиную и еще одну спальню, и им хватит этого на всю жизнь. Если у них есть сад или веранда, то потребуется несколько ночных набегов на дорогие, расположенные за пределами города бассейны, там они обзаведутся садовой мебелью, а может даже и газонокосилкой и дождевальной установкой.

Миссис Фэнси сказала, что у мотелей нет защиты против такого рода разбоя. Все, что может быть прикручено, прикручивается, и на всем, на чем можно, стоит название мотеля. Единственный момент, когда можно угадать мародеров — когда они регистрируются, и тогда либо не пускать их вообще, либо караулить всю ночь с дробовиком. У мотелей, расположенных в городе, другие проблемы — проститутки, убийцы, которые оставляют трупы в душевых, иногда вооруженные грабежи. Но волноваться особенно нечего. Если я почувствую что-то неладное, нужно просто позвать Джеда. Он знает, что делать в подобных ситуациях и у него есть оружие. «Успокоив» таким образом, меня оставили одну поразмышлять о превратностях мотельного бизнеса.

Конечно, все это совсем не сложно. В действительности делать было почти нечего, и я даже удивилась, зачем супругам Фэнси понадобилось брать меня на работу. Но они были ленивы, а деньги, которые они мне платили, были не их, и я догадывалась, что какую-то роль здесь сыграло и то, что Джед надеялся в моем лице получить безотказного партнера по постели. Но это тоже было не страшно. Мне просто приходилось увертываться от его рук, разок в день холодно осаживать его и, ложась спать, закрывать дверь на стул, чтоб он не мог воспользоваться запасным ключом, что он попытался сделать на следующую же ночь после моего прибытия.

В первую неделю у нас останавливались на ночь несколько человек, и я поняла, что от меня ждут помощи по хозяйству, но это тоже меня не смущало, к тому же постояльцев становилось все меньше и меньше, а после десятого октября их вообще не стало.

Видимо, пятнадцатое октября какая-то магическая дата в мире отдыхающих. В этот день все закрывается, за исключением заведений, расположенных вдоль главных автострад. Это как бы означало начало зимы. Приближался охотничий сезон, но у богатых охотников есть свои охотничьи клубы и домики в горах, а охотники победнее оставляют машины на стоянках в местах пикников и на заре отправляются в лес за оленями. Как бы то ни было, после пятнадцатого октября туристы исчезают, а с ними исчезает и возможность делать легкие деньги в Адирондакских горах. По мере того, как день закрытия приближался, было все больше и больше телефонных разговоров между супругами Фэнси и мистером Сангинетти. Одиннадцатого числа миссис Фэнси сказала мне между прочим, что они с Джедом уезжают в Трою тринадцатого, и спросила, не останусь ли я здесь в последнюю ночь одна, чтобы присмотреть за мотелем и передать ключи мистеру Сангинетти, который прибудет на следующий день, чтобы окончательно закрыть мотель.

То, что незнакомую девушку оставляли ответственной за такую ценную собственность, казалось довольно странным, но мне объяснили, что супруги Фэнси увезут всю выручку и журнал регистрации постояльцев, а также запас продуктов и спиртного с собой, и все, что мне останется сделать, это выключить везде свет и запершись на ключ, лечь спать. Мистер Сангинетти приедет с грузовиками и заберет оставшуюся движимость. После этого я буду свободна. И я согласилась, заверив их, что все будет в порядке. Миссис Фэнси расплылась в улыбке и похвалила меня, но когда я спросила, не даст ли она мне рекомендательное письмо, она завиляла и сказала, что это должен решить мистер Сангинетти, но она обязательно скажет ему, как хорошо я работала.

Итак, последний день прошел в сборах, они грузили вещи в машину-фургон, пока в кладовках и в кафетерии ничего не осталось, кроме небольшого количества бекона, яиц, кофе и хлеба для меня и водителей грузовиков.

Я надеялась, что в этот последний день супруги Фэнси будут любезны со мной. В конце концов, мы неплохо ладили, я не путалась у них под ногами, а, напротив, старалась помочь, как только могла. Но как ни странно, они повели себя совсем не так, как я ожидала. Миссис Фэнси отдавала мне приказания, словно я была прислугой, а Джед стал нахально и отвратительно приставать ко мне, говорил гнусные вещи, даже когда его жена могла это услышать и совершенно открыто пытался облапать меня всякий раз, когда я была в пределах досягаемости. Я не могла понять такой перемены. Получалось, что они взяли от меня все, что хотели, и теперь могли выказать мне свое презрение, и даже, как мне показалось, — почти отвращение. Я разозлилась и сказала миссис Фэнси, что передумала, уезжаю и хочу получить свои деньги. Но она только засмеялась: «О, нет! Деньги вам отдаст мистер Сангинетти. Они не могут рисковать. А вдруг, приехав, он пересчитает ножи и окажется, что их не хватает. После этого, чтобы не встречаться с ними за ужином, я сделала себе несколько бутербродов с джемом, заперлась в своем коттедже и стала молиться, чтобы скорее наступило утро, и чтобы их здесь уже не было. И вот, как я уже сказала, наконец настало 6 часов утра, и я увидела, как эти чудовища уезжают. Таким образом, это была моя последняя ночь в «Сонных соснах», и завтра я снова отправлюсь в путь. Это был лишь мимолетный эпизод в моей жизни, не такой уж неприятный, несмотря на этих Фэнси. Я научилась кое-чему, что может пригодиться. Я взглянула на часы. Было девять часов. УОКО из Олбани передавало сообщения об урагане. В горах дождь прекратился к полуночи. Если повезет и дождь не пойдет снова, утром я поеду по сухой дороге. Я зашла за стойку бара, включила электрическую плиту, достала три яйца и шесть кусочков бекона. Мне хотелось есть.

Вот тут-то и раздался громкий стук в дверь.

8. Разбойники из страшной сказки

У меня душа ушла в пятки. Кто бы это мог быть? Потом я вспомнила. Табло «Есть свободные места!» Я нажала на кнопку выключателя, когда ударила молния, а потом забыла выключить это проклятое табло. Что за идиотка! В дверь снова забарабанили. Ну что ж, придется выйти, извиниться и сказать, что мотель уже не работает. Нервничая я подошла к двери, отперла ее и держала приоткрыв, на цепочке.

Навеса над крыльцом не было. Неоновое табло «Есть свободные места» мерцало сквозь пелену дождя, красные блики плясали на блестящих черных плащах и капюшонах мужчин. Позади них стоял черный «Седан». Мужчина, стоявший ближе к двери, вежливо спросил: «Мисс Мишель?»

— Да, это я. Но боюсь, что табло горит по ошибке. Мотель закрыт.

— Конечно, конечно. Мы от мистера Сангинетти. Из его страховой компании. Приехали, чтобы произвести быструю инвентаризацию перед завтрашней консервацией мотеля. Можно ли нам войти, чтобы не мокнуть под дождем, мисс? Мы покажем свои удостоверения в доме. Ужасная ночь!

Я с сомнением посмотрела на одного и другого, но лиц под капюшонами плащей было не разобрать. Звучало все убедительно, но мне все это не понравилось, и я робко сказала: «Но супруги Фэнси, управляющие, они мне ничего не сказали о том, что вы приедете».

— Конечно, они должны были бы сделать это, мисс. Мне придется доложить об этом мистеру Санганетти. — Он повернулся к мужчине, стоящему позади него.

— Так ведь, мистер Джоунс?

Тот подавил смешок. Почему он хихикнул?

— Конечно, мистер Томсон. — И снова хихикнул.

— О'кей, мисс. Разрешите нам, пожалуйста, войти. Здесь на улице чертовски сыро.

— Я не уверена… Мне сказали никого не впускать. Но так как это от мистера Сангинетти…

Я нерешительно сняла цепочку и открыла дверь. Они ввалились в дверь, — при этом один из них грубо оттолкнул меня плечом, — и встали рядом, осматривая зал. Тот, которого назвали мистер Томсон, стал принюхиваться. С холодного серого лица на меня смотрели черные глаза:

— Вы курите?

— Да, иногда, а что?

— Я подумал, что вы здесь не одна. — Он взялся за ручку двери, скинув с нее мою руку, захлопнул дверь, запер ее и закрыл на цепочку. Оба сняли плащи, с которых стекала вода, и бросили их на пол. Увидев их лица, я поняла, что нахожусь в опасности.

«Мистер Томсон», очевидно главарь, был высок и худ, как скелет, кожа его была серого цвета, будто он, всю жизнь провел в помещении, никогда не выходя на улицу. Черные глаза медленно скользили по залу, не выражая никакого любопытства, а тонкие с лиловым оттенком губы были похожи на незашитую рану. Когда он говорил, его передние зубы поблескивали серым серебристым металлом. Наверное, на них были надеты дешевые стальные коронки. Я слышала, что так делают в России и Японии. Уши у него были плотно прижаты к костистой, квадратной голове, а жесткие седеющие черные волосы коротко подстрижены, так что через них просвечивался череп. На нем был черный строгий однобортный пиджак с подложенными плечами, узкие брюки, настолько узкие, что костлявые колени выпирали через ткань, и серая рубашка, застегнутая на все пуговицы, без галстука. На ногах — остроносые итальянские башмаки из серой замши. И башмаки, и вся одежда казались новыми. Он был похож на страшную ящерицу, и у меня от страха мурашки побежали по коже.

Если первый из мужчин был ужасен, то второй просто неприятен: маленький, круглолицый молодой человек с влажными, почти бесцветными голубыми глазами и мокрыми толстыми губами. Кожа у него была очень белой, и он, видимо, страдал отвратительной болезнью, при которой выпадают все волосы, — ни бровей, ни ресниц, ни единого волоса на голове, похожей на отполированный биллиардный шар. Если бы я не была так напугана, я бы испытала к нему жалость, тем более, что он был, очевидно, простужен, и, сняв плащ, тут же начал сморкаться. Под плащом на нем была надета черная кожаная ветронепроницаемая куртка, грязные брюки, и мексиканские ботинки из грубой кожи с ремешками, какие носят в Техасе. Он был похож на жестокого ребенка, способного отрывать крылышки у мух, и я отчаянно пожалела, что на мне было так мало одежды, мне казалось, что я почти раздета.

Он кончил сморкаться, и, кажется только теперь увидел меня. Осмотрел меня с ног до головы и удовлетворенно ухмыльнулся. Потом обошел вокруг меня. Вернулся на место и издал долгий, низкий свист.

— Глянь-ка, Страх, — он подмигнул напарнику, — какова красотка? Посмотри-ка на эти яблочки. И задница им под стать. А-а, девочка — пальчики оближешь.

— Не теперь. Позже. Давай займемся делом — осмотрим коттеджи. А леди пока организует нам что-нибудь поесть. Как тебе приготовить яйца?

Тот, кого он назвал Стрелком, по-прежнему ухмыляясь, сказал:

— Сделай яичницу, детка. Хорошую, не пережаренную. Как делает мамочка. А то нашлепаю тебя по попке. Прямо по твоей сладенькой попочке. Ах, ах! — пританцовывая и кривляясь, он двинулся ко мне — я отступила к двери. Я притворилась, что очень испугана, даже больше, чем была на самом деле, и когда он совсем приблизился, размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу. Прежде чем он оправился от неожиданности, я бросилась к столу, схватила стоявший рядом с ним металлический стул и выставила его перед собой ножками вперед.

Худой засмеялся коротким лающим смехом: «Заткнись, Стрелок. Я сказал — потом. Оставь эту дуреху. Впереди целая ночь. Делай то, что я велел».

Глаза на лунообразном бледном лице покраснели от возбуждения. Мужчина потер щеку. Мокрые губы медленно растянулись в улыбке. «Ну, бимбо, ты обеспечила себе чудесную ночку! Она будет долгой-долгой, без конца. Поняла?

Я взглянула на них поверх стула, который держала перед собой. Внутри у меня все дрожало от страха. Это были какие-то разбойники из страшной сказки. Тем не менее мне удалось сдержать дрожь в голосе:

— Кто вы? Что все это значит? Покажите мне ваши удостоверения! Как только мимо проедет машина, я разобью окно и позову на помощь. Я канадка. Если со мной что-нибудь случится, завтра у вас будет куча неприятностей!

Стрелок засмеялся:

— Завтра — это завтра. А тебе надо думать о сегодняшней ночи, детка. — Он повернулся к своему худому компаньону: — Может ты лучше вразумишь ее. Страх. Чтобы она стала покладистей.

Страх взглянул на меня. Выражение его лица было холодным.

— Лучше не обижайте Стрелка, леди. Этот парень ни перед чем не остановится. Он не любит, когда женщины его не слушаются. Может, это из-за его внешности. Он такой с тех пор, как отсидел срок в одиночной камере в Сэн Кью. Нервная болезнь. Как врачи это называют, Стрелок?

Стрелок с явной гордостью старательно произнес латинские слова:

— «Alopcia totalis». Это означает облысение, понимаешь? Полное. — Он показал рукой на свое тело. — Ни там, ни там, ни там. Ты когда-нибудь слышала о таком, красотка?

Страх продолжал:

— Поэтому Стрелок быстро звереет. Считает, что общество обошлось с ним несправедливо. Может и ты была бы такой же, если бы заболела этой болезнью. Поэтому он и стал, как это называют у нас в Трое, «исполнителем». Его нанимают, когда нужно кое-что проделать, как мне сейчас, например. Платит ему мистер Сангинетти, он же и решил, что нам лучше приехать сюда и присмотреть за хозяйством, пока не приедут грузовики. Мистеру Сангинетти не понравилось, что такая молодая женщина проведет ночь в одиночестве. Вот он и послал нас составить тебе компанию, бимбо. Ведь так же, Стрелок?

— Именно так. Конечно, — он захихикал, — просто составить тебе компанию, красотка. Отгонять волков. По этой вашей статистике, бывают случаи, когда очень требуется защита. Правильно?

Я опустила стул на крышку стола:

— Итак, как вас зовут? Где ваши удостоверения?

На полке под стойкой бара стояла одна-единственная банка растворимого кофе «Максуэлл-Хаус». Стрелок вдруг повернулся, правой рукой — я и глазом не успела моргнуть — выхватил пистолет и выстрелил. Банка с кофе отскочила в сторону и упала на пол. Пока она падала, Стрелок успел выстрелить еще раз. И из нее посыпался кофе. Потом наступила оглушительная тишина, которую нарушил лишь звук покатившейся по полу пустой банки. Стрелок повернулся ко мне. В руках у него ничего не было. Пистолет исчез. Глаза светились удовольствием от собственной меткости. Он тихо произнес:

— Ты все еще хочешь посмотреть наши удостоверения, детка?

Небольшое облачко голубого дыма достигло меня, и я почувствовала запах пороха. У меня дрожали колени. Я сказала, надеюсь, достаточно презрительно: «Сколько кофе зря пропало. Ну, и как же вас все-таки зовут?»

Худой сказал:

— Леди права. Тебе не следовало рассыпать кофе, Стрелок. Но видите ли, леди, именно поэтому его и зовут Стрелком, что он очень ловко обращается с оружием. Стрелок Морант. А мое имя Сол Хоровиц. Но все зовут меня Страхом. Понятия не имею, почему. Ты не знаешь, Стрелок?

Стрелок хихикнул:

— Может потому, что ты когда-нибудь кого-нибудь сильно напугал. Страх? А может и не одного, а целую компанию? По крайней мере, мне так рассказывали.

Страх никак это не прокомментировал. Он спокойно произнес:

— Ну, ладно. Пошли! Стрелок, осмотри коттеджи, как я велел. Леди, вы приготовите нам что-нибудь пожевать. Не лезьте, куда вас не просят, а помогайте, тогда вас не обидят. Поняли?

Стрелок грязно ощупал меня глазами и сказал:

— Это не так уж много, красотка, не так ли? — Он прошел к стеллажу с ключами, находившемуся за столом, взял все ключи и вышел через заднюю дверь. Я поставила стул и насколько смогла спокойно, но помня о своих тореадорских штанах, прошла по комнате и зашла за стойку.

Мужчина по имени Страх неторопливо направился к столику кафетерия, самому дальнему от меня. Он отодвинул стул, повертел его, поставил и сел на него верхом. Положив руки на спинку, а подбородок на согнутые руки, он стал смотреть на меня немигающим, ничего не выражающим взглядом, а потом тихо сказал, так тихо, что я едва услышала:

— Мне тоже яичницу, леди. И побольше жареного бекона. И гренок с маслом. А как насчет кофе?

— Посмотрю, осталось ли что-нибудь. — Я опустилась за стойкой на четвереньки. В банке было четыре сквозные дырки. Кофе оставалось всего ничего, в основном все было рассыпано по полу. Я отставила банку в сторону и собрала что смогла с пола в тарелку, нисколько не беспокоясь о том, что попадет пыль. Тот кофе, что оставался в банке, я решила приберечь для себя.

Я специально не поднималась с пола минут пять, стараясь все обдумать и составить план действий. Эти мужчины — гангстеры. Они работают на мистера Сангинетти. Очевидно, так оно и было: мое имя они могли узнать только от него или от супругов Фэнси. Все остальное, что они говорили, было ложью. Их направили сюда в этот страшный ливень с какой-то целью. Что это была за цель? Они знали, что я канадка, иностранка и могу обратиться в полицию на следующий же день, тогда у них будут неприятности. Стрелок сидел в Сан Квентине. А другой? Конечно! Вот почему он был серый, как мертвец! Наверное, он тоже только что вышел из тюрьмы. Во всяком случае от него так и разило тюрьмой. Таким образом, я действительно могу сделать им много неприятностей: например, сказать полиции, что я журналистка и собираюсь подробно описать, что случается с одинокими девушками в Штатах. Но поверят ли мне? Это табло «Есть свободные места!» Я была совершенно одна в мотеле и тем не менее оставила табло включенным. Не потому ли, что хотела завлечь кого-нибудь? Почему я так разоделась, если никого не ждала? Я старалась не думать об этом, но не могла. Что же нужно здесь этим мужчинам? Машина у них обычная. Если бы они хотели обчистить мотель, они бы приехали на грузовике. Может, их и вправду отправили сюда охранять это место, а обращаются они со мной так просто потому, что так принято у гангстеров? В таком случае грозит ли мне что-нибудь еще хуже? И насколько хуже? Что будет со мной сегодня ночью?

Я поднялась с пола и занялась приготовлением еды. Лучше делать так, как они велят. Не надо давать им повода для раздражения.

Скомканный фартук Джеда валялся в углу. Я подняла его и обвязала вокруг талии. Если бы хоть какое-нибудь оружие! В ящике для ножей был ломик для льда и длинный, очень острый нож для мяса. Я взяла ломик и засунула его за пояс, под фартуком. Нож я спрятала под посудное полотенце рядом с раковиной. Я оставила ящик для ножей открытым и поставила рядом с ним в линеечку стаканы и чашки, чтоб их можно было бросать. Слишком по-детски? Но это все, что у меня было.

Время от времени я бросала взгляд в другой конец комнаты. И каждый раз встречалась глазами с худым мужчиной, не спускавшим с меня глаз — с этим закоренелым преступником, прекрасно понимавшим, что у меня на уме, и представлявшим, как именно я собираюсь защищаться. Я чувствовала это, но продолжала готовиться к обороне. Как когда-то в школе в Англии, я думала о том, что, когда они причинят мне боль, и я знала, что они собираются это сделать, я должна буду тоже сделать им больно. Когда они схватят меня, будут насиловать, убивать, я не должна легко сдаваться.

Насиловать? Убивать? А что же могло случиться со мной на самом деле? Я не знала. Я знала только, что оказалась в отчаянном положении. Об этом говорили лица мужчин — одно безучастное, другое — похотливое. От них обоих я ждала неприятностей. Почему? Я не знала, но была абсолютно в этом уверена.

Я разбила и влила в миску восемь яиц и осторожно взбила их мешалкой. На сковороде растопила огромный кусок масла, начала поджаривать бекон. Потом вылила яйца в сковородку и начала помешивать их. Руки мои были заняты, а голова не переставала работать: как отсюда убежать? Все зависело от того, забудет или нет запереть заднюю дверь Стрелок, когда вернется после осмотра мотеля. Если забудет, я могла бы выбежать через нее. О том, чтобы воспользоваться «Веспой» не могло быть и речи. Я не пользовалась мотороллером целую неделю. Слишком много уйдет времени, чтобы завести мотор, тем более на холоде. Мне придется оставить все свои вещи, все свои так нужные мне деньги, и просто убежать, как зайцу, петляя и запутывая следы — обогнуть коттеджи и укрыться в зарослях деревьев. Я вспомнила, что вправо бежать не надо. Там за коттеджами озеро. Побегу влево. В той стороне не было ничего, кроме тянущихся на многие мили лесных зарослей. Я вымокну до нитки, едва успев отбежать от двери несколько ярдов, и буду дрожать от холода всю оставшуюся ночь. Ноги, обутые в эти дурацкие сандалии, будут изодраны в клочья. К тому же я могу и заблудиться. Но все это придется перетерпеть. Главное — убежать от этих злодеев. Все остальное не имело значения.

Яичница была готова, я выложила ее на плоское блюдо и разложила по краям бекон. На другое блюдо положила кучу гренок и кусок масла, завернутого в бумагу, и все это поставила на поднос. Залив кофе кипятком, я с удовольствием увидела, как на поверхности воды поднялась пыль. Мне хотелось, чтобы они подавились этим кофе. После этого я вышла с подносом из-за стойки, чувствуя себя значительно лучше в фартуке и отнесла его к столику, за которым сидел худой.

Ставя поднос на стол, я услышала, как открылась и со стуком закрылась — задняя дверь. Звука поворачивающегося ключа я не услышала. Быстро оглянувшись, убедилась, что в руках у Стрелка ничего не было. Сердце мое начало бешено колотиться. Стрелок подошел к столу. Я снимала тарелки с подноса. Он взглянул на еду, подошел ко мне сзади, схватил за талию и уткнулся лицом мне в шею: «Именно так готовила яичницу моя мама, детка. Как насчет ночки вместе? Если ты умеешь это так же, как умеешь готовить, ты девушка моей мечты. Ну что, бимбо, договорились?»

Я держала руку на кофейнике, а он собирался взять чашку с кипящим кофе через мое плечо. Страх разгадал мои намерения. Он резко сказал:

— Оставь ее в покое, Стрелок. Я сказал — потом!

Слова прозвучали как удары хлыста и Стрелок сразу же отпустил меня. Худой сказал:

— Тебе чуть глаза кипятком не выжгли. Ты следи за этой дамочкой. Хватит валять дурака, садись. Мы на работе.

На лице Стрелка одновременно появилось выражение и бравады и послушания.

— Имей сердце, приятель. Мне совсем немногого надо от этой куколки. И сейчас!

Но он вытащил стул из-за стола и сел, а я быстро отошла в сторону.

Большой радиоприемник и телевизор стояли на подставке рядом с задней дверью. Радио не переставало передавать какую-то тихую музыку, но до этого момента я совершенно не отдавала себе в этом отчета. Я подошла к приемнику и стала вертеть ручку, чтобы сделать звук погромче. Мужчины тихо говорили друг с другом, слышался только стук вилок и ножей. Теперь или никогда! Я определила на глаз расстояние до дверной ручки и бросилась влево.

9. И тогда я завизжала

Я услышала, как пуля ударилась о металлическую раму двери и, придерживая рукой ломик для колки льда, чтобы он не впился в меня, стремглав бросилась по мокрой траве. Смилостивившись, дождь прекратился, но мои идеально гладкие подошвы скользили по мокрой траве, и я поняла, что бегу недостаточно быстро. Я услышала, как сзади с грохотом распахнулась дверь и голос Стрелка прокричал: «Стой — или ты покойница!» Я начала петлять, затем раздались точно направленные в мою сторону выстрелы и пули, как пчелы жужжа надо мной, шлепались в траву. Еще десять ярдов — я добегу до угла крайнего коттеджа и окажусь в темноте. Я делала обманные движения, двигаясь зигзагами, по коже пробегал озноб. В окне последнего коттеджа звякнуло разбитое стекло, и я оказалась за углом. Нырнув в промокший насквозь лес, я услышала звук заводящегося мотора. Это еще зачем?

Бежать было ужасно трудно. Сосны, с которых капала вода, стояли плотными рядами, переплетаясь ветвями, царапавшими руки, которыми я закрывала лицо. Тьма была кромешной, и я ничего не видела уже в ярде перед собой. А когда вдруг увидела, чуть не заплакала, потому что поняла, для чего понадобилась машина — ее слепящие фары отсекли меня от кромки леса. Стараясь скрыться от всевидящих глаз, я услышала, как вновь заработал двигатель, машина развернулась и я опять попала в полосу света. Пространства для маневра не оставалось и я была вынуждена бежать наугад в том направлении, где между деревьями был хоть какой-то проход. Когда опять начнут стрелять? В лес я углубилась, едва ли больше чем ярдов на тридцать. Стрельба может начаться в любую секунду! Вздох смешанный с рыданием вырывался из моей груди. Одежда порвалась, а на ногах я ощущала множество ушибов и царапин. Я знала, что долго мне не продержаться. Нужно будет найти дерево потолще, попытаться хоть на мгновение оторваться от лучей фар, забраться под него и затаиться. Но почему они не стреляют? Я споткнулась. Меня повело вправо, на мгновение я оказалась в темноте, стоящей на коленях на насквозь промокших сосновых иглах, рядом было дерево, такое же, как и все остальные, ветви его касались земли. Я заползла под них, прижалась к стволу, и попробовала дышать размеренно. А затем я услышала, как один из них шел по моим следам. Он не старался идти тихо — это было и невозможно — он шел уверенно, останавливаясь время от времени, чтобы прислушаться. Скоро этот человек по наступившей тишине должен будет понять, что я затаилась где-то рядом. И если он что-нибудь понимает в следах, то без труда обнаружит место, где кончаются вмятины от моих ног — на земле и сломанные ветви на деревьях. Дальнейшее — лишь вопрос времени. Я проползла за ствол дерева, подальше от этого человека и стала наблюдать за фарами, которые ровным ярким светом освещали блестящие мокрые ветви над моей головой.

Шаги и хруст веточек приближались. Я уже слышала тяжелое дыхание. Очень близко голос Стрелка тихо произнес:

— Выходи, крошка. Или папа тебя очень сильно отшлепает. Игра в пятнашки окончена. Пора возвращаться домой к папе.

Маленький луч фонаря начал шарить под деревьями, аккуратно исследуя их одно за другим. Он знал, что я где-то рядом. Затем луч остановился и уперся в пространство под моим деревом. Стрелок произнес тихо с удовлетворением:

— Хай, детка! Папа нашел тебя!

Нашел ли? Я лежала тихо, едва дыша.

Раздался грохот выстрела, сопровождаемый пламенем, и в ствол дерева над моей головой впилась пуля.

— Это чтобы поторопить тебя, крошка. Следующим выстрелом я отшибу твои маленькие ножки.

Так вот что было видно из-под дерева! Устав от страха, я сказала:

— Хорошо, выхожу. Только не стреляй! — и на четвереньках я выползла из-под дерева, истерически думая о том, что это прекрасный способ передвижения на собственную казнь.

Стрелок стоял рядом. Его тускло освещенная голова вся была в черно-желтых пятнах от света и теней, падавших на нее сквозь лес, пронизанный лучами фар. Его наган был направлен мне прямо в живот. Затем он показал мне вперед:

— Ладно. Иди. И без глупостей, а то врежу по твоей смазливой мордашке.

Униженная, натыкаясь на деревья, я побрела к горящим впереди глазам автомашины. Бессилие и жалость к самой себе сжали мне горло. За какие грехи мне все это? Почему Бог выбрал меня в жертву этим двум головорезам? Теперь они действительно обозлятся. Они будут мучить меня, а потом почти наверняка убьют. Но полиция по пулям, извлеченным из моего тела, найдет их. Интересно, что же за преступление они совершили, если им безразлично, останутся ли улики против них после моего убийства? Каким бы ни было их преступление они должны быть абсолютно уверены в том, что никаких улик не останется. Потому что меня просто не будет! Они похоронят меня, скинут в озеро с камнем на шее!

Я вышла на опушку леса. Худой высунулся из машины и обратился к Стрелку: — Порядок. Посади ее назад. И не будь с ней грубым. Оставь это мне. — Он включил заднюю скорость.

Стрелок сел рядом со мной и свободной рукой стал похотливо меня ощупывать. Я только и смогла сказать: — Прекрати. — У меня больше не было воли сопротивляться.

Он тихо произнес:

— Тебе не повезло, крошка. Страх — подлый парень. Он сделает тебе очень больно. Сейчас ты скажешь мне «да» и пообещаешь, что сегодня ночью будешь вести себя со мной хорошо, а я может быть смогу его чуть-чуть урезонить. Ну, как, крошка?

Я собрала остатки сил:

— Лучше умру, чем разрешу тебе дотронуться до меня!

— Хорошо, сладенькая. Не хочешь по-хорошему, буду действовать сам. Считаю, что ты сама накликала на себя тяжелую ночь. Ты меня поняла?

Он ущипнул меня так сильно, что я вскрикнула. Стрелок довольно рассмеялся:

— Так-так. Пой, крошка! Тебе полезно попрактиковаться.

Он толкнул меня через открытую дверь черного хода в коридор, закрыл дверь и запер ее на ключ. Комната выглядела как и прежде — огни сияли, по радио передавали какую-то веселую танцевальную музыку, огни мерцали и переливались на полировке. Я вспомнила, как счастлива была в этой комнате всего несколько часов назад. О своих размышлениях в этом кресле — отчасти приятных, отчасти печальных, какими мелкими выглядели теперь мои детские печали. Как глупо было думать о разбитых сердцах и о ушедшей юности, когда из-за угла на меня выскочили из темноты эти головорезы. Кинотеатр в Виндзоре? Да это была просто небольшая интермедия, почти фарс. Цюрих? Там было как в раю. В том мире мало кто знает о настоящих джунглях и населяющих их чудовищах. Хотя они всегда рядом. Делаешь неверный шаг, разыгрываешь не ту карту — и попадаешь в них. А там уж ты пропал, потому что мира этого не знаешь и не владеешь ни оружием ни знаниями для борьбы с ними. И у тебя нет компаса, чтобы выбраться из него.

Человек, которого называли Страхом, неподвижно стоял в центре комнаты, в расслабленной позе, опустив руки вдоль тела и бесстрастно разглядывал меня. Затем поднял правую руку и согнул палец. Мои озябшие, покрытые синяками ноги стали непроизвольно переступать — двинулась в его сторону. Когда до него оставалось всего несколько шагов, я вышла наконец из транса и вдруг вспомнила о ломике. Я потянулась рукой к промокшему поясу брюк и нащупала конец ломика. Будет трудно вытащить его, взявшись за рукоятку. Я остановилась перед Страхом. Он продолжал смотреть мне в глаза, и вдруг его правая рука как атакующая змея вылетела вперед и ударила меня по правой, а затем по левой щеке. У меня из глаз потекли слезы, но я опять вспомнила о ломике и «нырнула», делая вид, что стараюсь увернуться от следующего удара. Одновременно, пользуясь моментом, я правой рукой нащупала ломик и, выпрямившись, бросилась на обидчика, стараясь нанести ему самый страшный, какой только могла, удар по голове. Удар достиг цели, но оказался скользящим, в то же время кто-то сзади схватил меня за руки и оттащил в сторону.

Из раны над виском на сером лице струилась кровь. Я смотрела и видела, как кровь стекала к подбородку. Но выражение лица не изменилось. По лицу не было видно, что ему больно. Только где-то в глубине черных глаз промелькнула красная искорка. Он сделал шаг в мою сторону. Рука у меня разжалась и ломик со стуком упал на пол. Это случилось непроизвольно — ребенок уронил оружие. Все! Сдаюсь! Мир!

А потом медленно, словно лаская, он начал бить меня, сначала ладонью, потом кулаком, выбирая места для удара с утонченной эротической жестокостью. Сначала я качнулась, затем согнулась пополам и отлетела в сторону. Потом начала визжать, серое лицо с подтеками крови и черными дырами вместо глаз смотрело на меня, а руки продолжали молотить и молотить.

В себя я пришла в душе своего коттеджа. Я лежала обнаженной на кафеле пола. Изорванные, грязные остатки моей красивой одежды валялись рядом. Стрелок стоял, прислонившись к стене, держа руку на кране с холодной водой и посасывая деревянную зубочистку. Вместо глаз у него были блестящие щелки. Он выключил воду и я кое-как встала на колени. Я знала, что сейчас меня начнет тошнить. Это меня не волновало. Я стала прирученным, скулящим зверьком, готовым умереть. Меня начало рвать.

Стрелок рассмеялся. Он нагнулся и похлопал меня по заднице: — Давай, крошка. После битья всех первым делом рвет. Потом почисть себя хорошенько, надень красивое новое платье и приходи к нам. А то яичница сгорела, пока ты бегала. И без фокусов! Хотя, я думаю, у тебя не хватит храбрости попытаться еще раз. Я позабочусь, чтобы черный ход был закрыт. Не волнуйся, крошка. Крови не будет. Могут быть только синяки. Страх прекрасно умеет обращаться с дамами, тебе повезло. Он хипповый парень. Если бы он действительно потерял рассудок, мы бы сейчас копали для тебя могилу. Молись, крошка. До скорого!

Я услышала, как дверь коттеджа с грохотом закрылась и вдруг почувствовала, что снова могу управлять своим телом.

У меня ушло полчаса, чтобы кое-как привести себя в порядок. Но мне все время хотелось броситься на кровать и реветь до тех пор, пока эти гады не придут ко мне со своими наганами, и не прикончат меня. Но воля к жизни вернулась ко мне, и я привычными движениями уложила волосы. Мое тело слабое, избитое, ноющее от боли, помня гораздо более сильную боль, начало подчиняться мне и потихонечку где-то в подсознании забрезжила мысль, что, вероятно, худшее уже позади. Если бы нет, то почему я все еще жива? По каким-то причинам этим людям нужно было, чтобы я была именно здесь, а не где-нибудь еще. Стрелок так хорошо владел своим оружием, что несомненно мог убить меня, когда я пыталась сбежать. Пули свистели совсем рядом. Но, похоже, он хотел лишь испугать меня и заставить остановиться.

Я надела белый комбинезон. Бог свидетель, он был достаточно безликим. Все свои деньги я положила в один из карманов. Просто так, на всякий случай. На какой всякий случай! Убежать больше не удастся. Ослабевшая, измученная и побитая, я потащилась через коридор.

Часы показывали одиннадцать. Дождь не возобновлялся. Чуть ущербная луна пробивалась через быстро летящие рваные облака, отчего лес время от времени освещался белым светом. На желтом фоне дверного проема вырисовывалась прислонившаяся к косяку фигура Стрелка, сосущего зубочистку. Когда я подошла, он посторонился, чтобы пропустить меня: «Моя крошка! Свеженькая, как огурчик. Немножко кое-где может быть болит. Придется спать на спине. Но это как раз то, что нам нужно, не так ли, дорогая?»

Поскольку я не ответила, он схватил меня за руку: «Но-но. Где твои манеры, красотка? Может быть, ты хочешь, чтобы тебя обработали с другой стороны?»

— Извините. Я ничего не имела в виду.

— Хорошо, хорошо. — Он освободил мне дорогу. — Теперь иди туда и займись кастрюлями и сковородками. И не зли меня и моего приятеля Страха. Посмотри, что ты сделала с его красивым целовальником!

Тощий сидел за столом на старом месте. Перед ним лежала аптечка первой помощи, взятая из стола портье. Правый висок у него был заклеен большим квадратным куском пластыря. Я взглянула на него с испугом и отошла к столу для приготовления пищи. К тощему подошел Стрелок, сел рядом и они начали о чем-то говорить тихими голосами, иногда посматривая в мою сторону.

Приготовление кофе и яичницы возбудило мой аппетит. Это было непостижимо. С того момента, когда эти двое вошли в дверь, я находилась в таком напряжении и так была напугана, что не могла проглотить даже чашку кофе. Конечно, после того как меня вырвало, желудок был пуст, но, каким-то любопытным и как я чувствовала позорным образом, побои которым я подверглась, неким необъяснимым образом принесли облегчение. Боль, которая была значительно более сильной, чем напряжение от ее ожидания, расслабила мои нервы и в теле появилась какая-то непонятная точка, излучающая тепло и спокойствие. Я, конечно же, все еще испытывала страх; но испытывала на фоне какой-то фатальной смиренности. При этом организм сигнализировал мне, что он голоден, он хотел вернуть себе утраченные силы и жить дальше.

Поэтому я приготовила яичницу, сварила кофе и поджарила тост с маслом и для себя. Отнеся еду им, я присела к столу в раздаточной, так, чтобы они меня не видели, съела все, что приготовила, и почти спокойно закурила сигарету. Делая это, я знала, что поступаю глупо. Это привлекло их внимание. Хуже того, это означало, что я пришла в себя и мною можно заняться снова. Но еда и бесхитростный процесс ее поглощения — посыпание яиц солью и перцем, добавление сахара в кофе — все было для меня сейчас почти упоительным, частью прежней жизни, которой я жила тысячу лет назад, до того, как появились эти люди. Каждый глоток, каждый кусочек бекона, жевание тоста с маслом. Все это целиком завладевало моими чувствами. Теперь я знала, что испытывает узник, когда удается тайно передать ему в тюрьму немного еды, что чувствует военнопленный, когда ему приходит посылка из дома, когда удается найти воду в пустыне или получить глоток горячего после того, как тебя тонущего вытащили из воды. Само то, что ты живешь, это такая ценность! Если мне удастся выбраться из нынешней передряги, я буду благодарна за каждый глоток воздуха, которым дышу, за каждый съеденный кусочек, за каждую ночь с прохладным поцелуем простыней, со спокойствием нормального спального ложа за закрытыми и запертыми дверями. Почему я никогда не осознавала этого раньше? Почему мои родители, моя утраченная религия не научили меня этому? Во всяком случае, теперь я это знала. Я сама дошла до этого. Любовь к жизни рождается от ощущения приближающейся смерти, от страха перед ней. Ничто не заставит человека быть благодарным за то, что он живет, пока над ним не распластаются черные крылья опасности.

Эти судорожные мысли родились от опьянения ужином, в одиночестве под прикрытием раздаточной стойки. На какое-то мгновение я вернулась в старую жизнь. И чтобы продлить это мгновение я прикурила еще одну сигарету.

Примерно через минуту невнятный звук голосов затих. На фоне тихо звучащих по радио «Сказок венского леса» я услышала звук двигаемого стула. В этот момент я запаниковала. Я загасила сигарету судорожно в остатках кофе, встала и начала быстро крутить краны и бренчать тарелками в металлической мойке. Я не смотрела, но знала, что Стрелок пересекает комнату. Он подошел к стойке и перегнулся через нее. Я взглянула на него, изображая удивление. Он все еще сосал зубочистку, перебрасывая ее из угла в угол своего толстогубого рта. В руках он держал коробку с салфетками, которую поставил на прилавок. Затем выдернул из нее несколько штук, высморкался в них, бросил на пол и произнес дружелюбным голосом:

— Ты меня наградила насморком, красотка. Эти гонки по лесу даром не прошли. Да еще и эта неприятность — алопеция. Ну, та самая болезнь, которая лишает волос. Волосы внутри носа тоже выпадают. А из-за этого знаешь что бывает? Когда простужаешься, из носа начинает лить. Ты меня простудила, красотка. А поэтому мне нужно не меньше коробки салфеток в день. Может, и больше. Ты когда-нибудь такое видела? Ты когда-нибудь думала о людях, у которых отсутствуют волосы в носу? А?! — Глаза без ресниц вдруг стали жесткими:

— Все вы, красотки одинаковы. Думаете только о себе. К черту парней, у которых неприятности! Вам подавай только весельчаков!

Под звуки радио я спокойно произнесла:

— Мне жаль, что у вас такие неприятности. Почему же вы не относитесь сочувственно к моим?

Я говорила быстро, энергично.

— Зачем вы оба пришли сюда и избили меня? Что я вам сделала? Почему вы не отпускаете меня? Если вы меня отпустите, я обещаю, что никому не скажу ни слова. У меня есть немного денег. Я бы могла отдать вам часть их. Скажем, двести долларов. Больше не могу. На остатки мне придется добираться до Флориды. Пожалуйста, ну, отпустите меня, пожалуйста.

Стрелок расхохотался. Он обернулся и прокричал тощему:

— Эй, Страх, принеси полотенце вытирать слезы. Эта дырка говорит, что даст нам двести долларов, если мы дадим ей смотаться!

Тощий слегка пожал плечами и ничего не ответил. Стрелок повернулся ко мне. Глаза у него были злыми и беспощадными. Он произнес:

— Информирую, красотка! Мы сейчас играем пьесу. Тебе в ней дана главная роль. Тебе должно льстить, что тобою, так сильно интересуются такие важные парни как Страх и я. И такой босс, как мистер Сангинетти. — Какая пьеса? Зачем я вам нужна? Стрелок произнес безразличным тоном: — Тебя обо всем проинформируют утром. А пока заткни свою глупую пасть. От твоей болтовни уши вянут. Я хочу подвигаться. Вот по радио играют какую-то симпатичную музычку. Как насчет того, чтобы потанцевать? Давай покрасуемся немного перед Страхом, а потом отправимся на «сеновал» и займемся своими телами. Двигайся, ципка! — Он вытянул руку, прищелкивая в такт музыке пальцами, и делая быстрые телодвижения.

— Извините. Я устала.

Стрелок зашел за стойку и сердито сказал:

— Ты слишком много болтаешь. Дешевая воровка. Я покажу тебе такое, от чего ты действительно устанешь!

Неожиданно в его руке появилась неприметного вида маленькая черная дубинка. С глухим стуком он опустил ее на стойку. От этого на поверхности стойки осталась глубокая вмятина. Крадучись, он стал огибать угол стойки, бормоча что-то себе под нос и не сводя с меня глаз. Я вдавилась спиной в самый дальний угол помещения. Это будет моим последним усилием, но я должна что-то сделать, прежде чем погибну. Я нащупала рукой открытый ящик с ножами и вилками и резким движением выдернула все, что смогла ухватить. Его прыжок оказался недостаточно быстрым и серебряные стрелы ножей и вилок полетели ему в голову. Он прикрыл лицо рукой и, ругаясь, отступил. Я метнула другие ножи и вилки, потом еще и еще, но они не принеся ему никакого вреда — просто шлепались рядом. Теперь тощий встал и быстро стал пересекать зал. Я схватила разделочный мясной нож и сделала выпад в сторону Стрелка. Но он заметил мое движение и нырнул под стол. Не торопясь, Страх снял пальто и обмотал им левую руку. Потом они оба подняли стулья и выставив их ножками вперед, словно быки, нацелившие свои рога на жертву, стали наступать на меня, с обеих сторон. Я сделала один неудачный выпад в сторону нападавших, а затем нож был выбит у меня из руки, и единственно, что я могла сделать, это забежать обратно за стойку.

Продолжая держать стул. Стрелок пошел за мной, но пока я стояла, глядя на него и держа по тарелке в каждой руке, тощий резко перегнулся через стойку и схватил меня за волосы. Я бросила тарелки, но они только ударились об пол. А потом мою голову пригнули к поверхности стойки и Стрелок оседлал меня.

— Порядок, Страх. Отпусти ее. Теперь дело за мной!

Я почувствовала, как его сильные руки обхватили меня, ломая кости. Его лицо приблизилось ко мне, он как-то по-звериному впился мне в рот, в то время как его руки уцепились за молнию комбинезона и расстегнули ее до самой груди.

И вдруг у парадного входа раздался резкий звонок. Все застыли.

10. Это еще что такое?

— Христос, это еще что такое? — Стрелок отпрянул от меня и опустил руку в карман кожаного пиджака.

Страх опомнился первым. Выражение его лица было холодным и злобным.

— Встань за дверью. Стрелок, и не стреляй, пока я не скажу. А ты, — он выплюнул эти слова в мою сторону, — сделай нормальное лицо. Мы будем стоять за тобой. И если тебе это не удастся, считай себя покойницей. Понятно? Тебя пристрелят. Теперь иди к двери и узнай, кто там. Расскажи им ту же историю, которую ты рассказывала нам. Ты меня поняла? И чтобы я не видел этого глупого выражения на твоем лице. Никто не сделает тебе ничего плохого, если будешь выполнять то, что я тебе велю. Застегни молнию, черт бы тебя побрал!

Я судорожно попыталась это сделать, но ее заело.

— Хорошо. Придержи ее руками и двигайся. Я буду стоять позади тебя. И не забудь: одно неправильное слово — и получишь пулю в спину. И тот, кто за дверью, тоже. Теперь дуй к двери!

Сердце у меня бешено колотилось. Всеми правдами и неправдами, что бы ни случилось, я собиралась спастись!

Теперь в дверь громко стучали. Я медленно подошла к ней, придерживая рукой комбинезон на груди. Я знала, что нужно сделать прежде всего!

Когда я подошла к двери. Стрелок нагнулся и открыл замок. Теперь все зависело от быстроты моих рук. Левой рукой я взялась за дверную ручку. Поворачивая ее, я отпустила комбинезон и освободившейся правой рукой молниеносно отдернула дверную цепочку. Кто-то тихо ругнулся за моей спиной и я почувствовала, как ствол нагана уперся мне в спину. Но я широко распахнула дверь, прижав ею Стрелка к стене. Я рискнула, полагая, что они не будут стрелять, пока не убедятся, что перед ними не полицейские и не дорожный патруль. Стрелять они действительно не стали. Теперь все зависело только от человека, стоявшего на пороге.

Взглянув на него, я внутренне застонала. Боже, это один из них! Он стоял совершенно спокойно, полностью владея собой и в нем чувствовалась такая же уверенность в себе, как и у остальных. Одет он был, как одеваются гангстеры в фильмах — темно-синий плащ, с поясом и мягкая черная шляпа, низко надвинутая на глаза. Он был хорош собой, но красота его была мрачной, даже жестокой. На левой щеке белел шрам. Я быстро подняла руку вверх, чтобы прикрыть обнаженную грудь. Он вдруг улыбнулся — и я почувствовала, что со мной все будет в порядке.

Сердце у меня екнуло, когда он заговорил. Он был англичанином. — Прошу прощения. Я проколол колесо, — (американец бы сказал, что у него спустило колесо), — а потом я увидел табло «СВОБОДНО». Могу ли я снять комнату на ночь? — Теперь он посмотрел на меня с любопытством, до него стало доходить, что что-то здесь не так.

То, что я собиралась сделать, было рискованно! Нас обоих могли запросто убить. Я сказала:

— Извините, но мотель закрыт. Вывеску «СВОБОДНО» включили по ошибке.

Говоря это, я согнула указательный палец руки, которую держала у груди, приглашая его войти. Он выглядел озадаченным. Я должна была дать ему намек:

— Прокол настолько серьезен, что вы не можете доехать до Лейк Джорджа?

— Никак не могу. Я уже целую милю проехал на ободе. Сорвало покрышку.

Я незаметно сделала движение, головой приглашая его войти:

— Ну, хорошо, владелец мотеля прислал сюда людей из страховой компании. Я должна спросить их. Подождите, пожалуйста. — И я снова поманила его пальцем. Затем повернулась и сделала два шага внутрь помещения, стараясь держаться поближе к двери, чтобы никто из находящихся внутри не смог ее захлопнуть. Но они стояли у стены, держа руки в карманах. Выражение их лиц несколько отличалось от прежнего. Человек в плаще понял мой намек и вошел внутрь. Когда он увидел этих двух, его лицо несколько посерьезнело, но он беспечно произнес:

— Полагаю, вы все слышали. У вас нет возражений, чтобы я провел здесь ночь?

Стрелок с пренебрежением произнес:

— Христос! Англичашка! Это что, ООН?

Тощий был краток:

— Никаких шансов, приятель. Вы слышали, что сказала леди. Мотель закрыт. Мы поможем вам заменить колесо, и вы сможете продолжить свой путь.

Англичанин беспечно ответил:

— Немного поздновато. Я еду на юг и сомневаюсь, что мне встретится еще какое-нибудь заведение по дороге до Гленз Фолз. Мне было бы предпочтительно остаться здесь. В конце концов вывеска «СВОБОДНО» включена.

— Вы слышали меня, мистер, — голос Страха стал жестким. Он повернулся к Стрелку. — Пошли. Поможем ему поменять колесо. — Оба сделали шаг в сторону двери. Но англичанин, благослови его господь, настаивал на своем.

— У меня есть друзья в Олбани, очень влиятельные друзья. Вы ведь не хотели бы лишиться лицензии на содержание мотеля? На вывеске написано «СВОБОДНО», дом освещен. Я устал и требую комнату. — Он повернулся ко мне. — Вам это не доставит никаких неудобств?

Я задохнулась.

— О, нет. Совсем никаких. Я вмиг приготовлю вам комнату. Уверена, что мистер Сангинетти не хотел бы, чтобы мы лишили его лицензии? — Я повернулась к гангстерам с широко открытыми глазами и невинным видом. Казалось, они вот-вот вытащат оружие. Но тощий отошел в сторону. Стрелок за ним и какое-то мгновение они о чем-то шептались. Я воспользовалась моментом и кивнула англичанину настойчиво и в то же время умоляюще. Он улыбнулся мне еще раз своей успокаивающей улыбкой.

Тощий повернулся.

— Хорошо, англичашка. Ты можешь получить комнату. Но не пытайся давить на нас этим трепом насчет Олбани. У мистера Санганетти тоже есть друзья в столице. Может быть, ты прав относительно этой вывески «СВОБОДНО». Но не дави на свою удачу. Мы здесь отвечаем за все и все делается так, как мы скажем. Договорились?

— Идет. И спасибо. Я возьму свою сумку из машины.

Он сделал движение, чтобы выйти. Я быстро произнесла: — Я помогу вам, — и поспешила вперед, судорожно пытаясь застегнуть молнию и испытывая неловкость за то, что предстала перед ним в таком виде. Слава богу, она внезапно поддалась, и я застегнула ее до самого горла.

Он нагнал меня. Стараясь говорить убедительно, едва шевеля губами и будучи уверенной, что один из гангстеров стоит в дверях, наблюдая за нами, я сказала:

— Спасибо вам. И слава богу, что вы приехали! Они хотели убить меня. Но, ради бога, будьте осторожны. Это гангстеры. Я не знаю, чего они хотят. Должно быть, у них на уме — что-нибудь плохое. Они стреляли в меня, когда я попыталась убежать!

Мы подошли к машине. Это был темно-серый двухместный «Сандерберд» с мягким бежевым верхом. Великолепная модель. Я ему это сказала. Он ответил, что машину взял напрокат и добавил:

— Обойдете ее с другой стороны. Изобразите, что вы ею восторгаетесь. — Он наклонился, открыл низкорасположенную дверцу и стал копаться внутри. При этом спросил:

— Вооружены оба?

— Да.

— По скольку пистолетов у каждого?

— Не знаю. Маленький очень здорово стреляет, с двадцати футов или около того. О другом не знаю.

Он достал маленький черный атташе-кейс, поставил его на землю и щелкнул замками. Достал что-то из-под сложенной в нем одежды и опустил во внутренний карман. Покопался в кармашке на крышке кейса, вынул какие-то плоские черные предметы, которые, вероятно, были обоймами и спрятал их. Затем прищелкнул чемоданчик, сказал: — Нужно иметь побольше снарядов, — и демонстративно захлопнул дверцу машины и выпрямился. Мы оба подошли к заднему крылу машины и наклонились, разглядывая спущенное колесо. — Как здесь насчет телефона?

— Перерезан.

— Поселите меня в номер рядом с вашим.

— Конечно.

— Хорошо. Пошли. И держитесь ближе ко мне, чтобы они ни говорили и ни делали.

— Да. И спасибо вам.

Он поднялся и улыбнулся.

— Пока рано. Сначала нужно выдаться отсюда.

Мы вернулись вместе. Стрелок, стоявший в дверях, захлопнул их за нами и запер. Как бы подумав, он протянул руку к выключателю и погасил табло «СВОБОДНО» и сказал:

— Вот твои ключи, англичашка, — и он бросил ключи на стол.

Я подняла их и посмотрела на номер комнаты. Сорок — последняя по коридору налево. Тогда я твердо произнесла: — Джентльмен остановится в номере 10, рядом со мной, и направилась к стойке, забыв, что все остальные ключи находились у Стрелка.

Тот последовал за мной, ухмыляясь: — Номер не пройдет, крошка. Мы ничего не знаем об этом парне. Поэтому Страх и я будем спать в номерах рядом с твоим, чтобы убедиться, что тебя никто не беспокоит. Остальные ключи уже собраны и готовы к отправке. Есть только номер 40 и больше ничего. — Он повернулся к англичанину: — Эй, англичашка, как тебя зовут?

— Бонд. Джеймс Бонд.

— Довольно дурацкое имя. Ты из Англии?

— Правильно. Где журнал регистрации? Я для вас напишу свое имя по буквам.

— Хм. Сильно умный? Каким бизнесом занимаешься?

— Полицейским.

У Стрелка отвисла челюсть. Он облизал губы, обернулся и обратился к Страху, который сидел на старом месте.

— Эй, Страх. Ты представляешь? Этот малый — лягавый, английская ищейка. Как тебе это нравится? Сыщик!

Страх кивнул.

— Я это нюхом почуял. Плевать. Мы не делаем ничего плохого.

— Ага, — с готовностью подтвердил Стрелок — тоже правильно. — Он повернулся к мистеру Бонду: — Не вздумай слушать чушь, которую несет эта маленькая воровка. Видишь ли, мы из страховой компании. Вроде экспертов-консультантов. Работаем на мистера Сангинетти. Он большой человек в Трое. Владелец этого заведения. Ну, а от администрации поступили жалобы на исчезновение части движимого имущества. И денег. Поэтому-то мы здесь — чтобы провести что-то вроде расследования. А когда мы задали вопрос этой маленькой бродяге, она трахнула моего друга ломиком по башке. Сами посмотрите. — И он махнул в сторону Страха. — Как вам это нравится? Когда вы приехали, мы собирались провести что-то вроде задержания. — Он повернулся. — Правильно, Страх?

— Как будто так и было.

Я сердито сказала:

— Это сплошная ложь, и вы это знаете.

Я подошла к двери черного хода и указала на пробитую раму и капельку свинца.

— Откуда здесь это пулевое отверстие?

Стрелок рассмеялся от всей души:

— Обыщи меня, сестренка. — Он повернулся к Страху. — Ты видел, чтобы здесь летали какие-нибудь пули?

— Нет, я не видел. — Голос Страха был раздраженным. Вялым жестом он указал на пол рядом со стойкой: — Но я видел массу посуды, которую эта леди швыряла в моего приятеля. — Он медленно перевел взгляд на меня. — Не так ли, леди? И там где-то валяется еще большой разделочный нож. Неплохая мысль, кстати, привлечь тебя завтра утром к ответственности за нападение.

— Как же вам не стыдно! — начала я горячиться. — Надо же, куда вас занесло! Вы прекрасно знаете, что я пыталась защищаться! А что касается этой истории насчет вещей и денег, я ее впервые слышу. И это вы тоже знаете.

Англичанин спокойно вмешался.

— Ну ладно, мне кажется, я появился как раз вовремя, чтобы восстановить мир. Где регистрационная книга, я хочу расписаться.

Стрелок кратко произнес:

— Книга у босса. Нет смысла расписываться в том, чего вы не делаете. Вы не будете платить. Заведение закрыто. Можете воспользоваться номером за счет хозяев.

— Хорошо, спасибо. Очень любезно с вашей стороны. — Джеймс Бонд повернулся ко мне. — А могу ли я рассчитывать на яичницу с беконом и кофе? Эти разговоры возбудили мой аппетит. Если все это есть, приготовить я могу все сам.

— О, нет, — я почти бегом бросилась за стойку. — Я с удовольствием приготовлю вам ужин.

— Большое спасибо. — Он повернулся спиной к Стрелку, не торопясь подошел к стойке и взгромоздился на вращающийся стул, положив свой кейс на стул рядом.

Краешком глаза я видела, как Стрелок развернулся на каблуках, быстро подошел к тощему, присел и начал что-то ему настойчиво внушать.

Джеймс Бонд посмотрел на них через плечо, затем слез со стула, снял плащ и шляпу, положил их поверх кейса и взобрался обратно на стул. Он безмолвно наблюдал за гангстерами в продолговатое зеркало, висевшее над стойкой, в то время, как я была занята приготовлением еды, изредка бросая на него быстрый взгляд.

Рост у него был около шести футов, строен и хорошо сложен. Глаза на худощавом, слегка тронутом загаром лице были очень светлого серо-голубого цвета, сейчас, когда он наблюдал за этими опасными людьми, они были холодны и насторожены. Прищуренный, бдительный взгляд придавал ему почти жестокий вид, который и испугал меня, когда я увидела его в первый раз. Теперь же, увидев, как он может улыбаться, я знала, что одно его лицо может вызвать во мне физическое влечение, чего никогда раньше со мной не; бывало. На нем была белая шелковая рубашка с тонким; черным вязаным галстуком, свисавшим свободно, без заколки. Однобортный костюм из темно-синего легкого материала, вероятно, — из альпаки. Сильные, весьма красивые кисти рук спокойно лежали на стойке. Из заднего кармана брюк он достал широкий плоский портсигар из темного серебристого металла и открыл его.

— Хотите? Это «Синиор Сервис». Думаю, теперь надо переходить на «Честерфилд». — От улыбки кончики его губ слегка опустились.

— Нет. Благодарю. Не сейчас. Когда все приготовлю.

— Между прочим, как вас зовут? Вы канадка, не так ли?

— Да, из Квебека. Но последних лет пять провела в Англии. Меня зовут Вивьен Мишель. Мои друзья называют меня Вив.

— Как же, бог ты мой, вам удалось попасть в такую переделку? Эти двое — жестокие убийцы, я не видел таких уже много лет. А Троя — очень плохой город. Это что-то вроде гангстерского пригорода Олбани. Тощий только что отсидел длительный срок. Если я ошибаюсь, я съем свою шляпу. Другой похож на психопата, самого гнусного типа. Как же все это произошло?

Я рассказала ему все, стараясь быть краткой, но не упустить ничего важного. При этом я продолжала готовить еду. Он спокойно слушал меня, никак не комментируя. По радио все еще передавали музыку, но гангстеры сидели тихо, наблюдая за нами, поэтому я говорила тихим голосом. Окончив рассказ, я спросила:

— А то, что вы полицейский, это правда?

— Не совсем. Но я работаю в этой сфере.

— Вы имеете в виду, что вы детектив?

— Что-то вроде этого.

— Я знала это.

Он рассмеялся:

— Откуда?

— О, я не знаю. Но выглядите, — как бы это сказать? — опасно. И тот пистолет, который вы вытащили из сумки, и патроны… Вы, — я не знала, удобно ли это спрашивать, но мне нужно было это знать. — Вы официальное лицо? Я имею в виду, вы работаете на правительство?

Он улыбнулся ободряюще:

— О, да. Об этом не беспокойтесь. И меня знают в Вашингтоне. Если мы благополучно выкрутимся, я позабочусь об этой парочке. — Его глаза снова стали холодными. — Я прослежу за тем, чтобы они ответили за то, что они с вами сделали.

— Вы мне верите?

— Конечно. Каждому слову. Но вот чего я не могу понять, так это их замыслов. Кажется, они считали, что им ничего не будет за то, что они собирались с вами сделать. И сейчас кажется, что они абсолютно не волнуются по поводу моего появления на сцене. Мне это не нравится. Они что-нибудь пили? Они курят?

— Нет. Ни то, ни другое.

— Это мне тоже не нравится. Этого не делают только профессионалы.

Я окончила приготовление ужина и поставила его перед ним на стойку. Он ел так, словно был действительно голоден. Я спросила, все ли в порядке. Он ответил, что все великолепно, и у меня внутри потеплело. Фантастическая удача, что этот человек, именно этот человек, мистическим образом появился ниоткуда! Совершенно неожиданно. Я поклялась себе, что сегодня на ночь помолюсь, впервые за многие годы. Я услужливо вертелась вокруг него, предлагая еще кофе, еще джема. Наконец он ласково рассмеялся:

— Вы портите меня. Спасибо, но хватит. Да, забыл. Вам пора дать сигарету. Вы заработали весь портсигар. — Он прикурил от Ронсоновской зажигалки, сделанной из того же металла что и портсигар. Я коснулась его рукой и почувствовала как бы электрический удар, пронизавший все мое тело. Вдруг я поняла, что дрожу. Я быстро собрала тарелки и начала их мыть. — Ничего я не заработала, — сказала я. — Так хорошо, что вы здесь. Это чудо. — Я поперхнулась и почувствовала, что у меня по щекам текут слезы. Тыльной стороной руки я провела по глазам. Он должно быть видел, но сделал вид, что не видит.

Бодрым голосом он произнес:

— Да, это была удача. Во всяком случае, я надеюсь, что это так. Но цыплят считать еще рано. Вот что. Мы должны пересидеть этих громил. Подождать, пока они двинутся — пойдут спать или еще что. Хотите узнать, как я здесь очутился? Через пару дней об этом напишут в газетах. Только обо мне там не будет ни слова. Поэтому вы должны обещать, что забудете о моей роли в этом деле. В действительности все это глупо, все эти инструкции. Но я обязан их выполнять. Хорошо? Это, может быть, отвлечет вас от неприятных мыслей, а они у вас наверняка сейчас неприятные.

Я благодарно произнесла:

— Да, пожалуйста, расскажите мне. А я обещаю. Вот вам крест.

11. Вместо вечерней сказки

Я взгромоздилась на сушильный стол около раковины, находившейся рядом с ним, чтобы он мог говорить тихо и чтобы быть поближе к нему. Отказалась от еще одной сигареты, а он закурил и в течение долгой минуты не отрывал взгляда от зеркала, наблюдая за гангстерами. Я тоже смотрела. А они смотрели на нас с безразличной враждебностью, которая медленно растекалась по комнате как отравляющий газ. Мне не очень нравилось их хладнокровие и то, что они наблюдали за нами. Они казались такими сильными, такими неуязвимыми — словно все преимущества были на их стороне и времени у них было — вечность. Но казалось, что и Джеймс Бонд не беспокоился. Он как бы просто оценивал их как шахматист оценивает позицию. Меня беспокоила его уверенность в своих силах и чувство превосходства, светившееся в его глазах. Он ведь не видел этих людей в деле, не знал, на что они способны и как в любой момент могут выхватить оружие и снести наши головы, как артист в цирке выстрелом сбивает кокосовые орехи, а затем бросить наши тела в озеро, привязав к ним камни, чтобы не всплыли. Но Джеймс Бонд начал говорить, и я забыла о своих кошмарах и просто слушала, наблюдая за его лицом.

— В Англии, — начал он, — когда мужчина или изредка женщина перебегает от русских с важной информацией, существует определенная процедура. Возьмем, к примеру, Берлин. Это наиболее распространенный путь для перебежчиков. Сначала их доставляют в разведку и относятся к ним на первых порах с очень большой подозрительностью. Это для того, чтобы проверить и убедиться в том, что они не двойные агенты, то есть люди, которые делают вид, что перебежали, а как только служба безопасности дает им добро, начинают шпионить против нас изнутри и передают добытую информацию обратно русским. Существуют также тройные агенты. Эти люди делают то же, что и двойные, но потом передумывают и под нашим контролем снабжают русских ложными сведениями. Понимаете? В действительности это очень сложная игра. Но в нее играют и политики, и дипломаты, здесь замешан и национализм, и комплекс силы, который используется в отношениях между странами. И никто из этой игры добровольно не выходит. — Это как охотничий инстинкт.

— Понимаю. Моим сверстникам это все кажется идиотизмом. Все равно как старая детская игра. Нам нужны новые Джеки Кеннеди. Всеми этими играми занимаются старики. Они должны передать власть молодым, у которых подсознание не отягощено манией войны. Как будто война является единственным решением всех вопросов. Это же все равно, что бить детей. Очень похоже! Каменный век какой-то.

Он улыбнулся:

— Сказать по правде, я с вами согласен, но широко не распространяйте ваши идеи, а то я останусь без работы. Во всяком случае, после того, как перебежчик проходит через сито в Берлине, его переправляют в Англию и там с ним заключают сделку. Он рассказывает все, что знает о стартовых площадках русских, а взамен ему выдают Британский паспорт и убежище, где русские никогда его не найдут. Конечно, этого они боятся больше всего — что русские начнут за ними охотиться и убьют. А если они работают нормально, им предоставляется выбор — Канада, Австралия, Новая Зеландия или Африка. Таким образом, после того, как они расскажут все, что знают, их переправляют в выданную ими страну. А там существует организация, ведающая приемом таких лиц. Конечно, все это происходит в глубокой тайне. Организация берет над ними шефство, постепенно подыскивает работу и вводит в общество, так, как если бы они были законными иммигрантами. Это почти всегда срабатывает нормально. Поначалу у них бывает тоска по дому, трудности с приспособлением к новому месту. Но кто-нибудь из организации всегда бывает поблизости, чтобы оказать помощь, когда они в ней нуждаются.

Джеймс Бонд закурил снова.

— Я не рассказываю вам чего-нибудь такого, о чем русские не знают. Единственным секретом в этом деле являются адреса этих людей. Есть один человек. Я его называю Борис. Он живет в Канаде, в Торонто. Это просто находка! Золото высшей пробы. Он был одним из ведущих конструкторов судов в Кронштадте, был руководителем по созданию определенного типа атомных подводных лодок. Он перешел в Финляндию, а оттуда — в Стокгольм. Мы переправили его в Англию. Русские не часто сообщают о своих перебежчиках. Просто обругают и оставляют в покое. Если перебежчик занимал высокое положение, могут забрать его семью и сослать в Сибирь, чтобы другим не повадно было. Но с Борисом все получилось по-другому. Они разослали общий приказ всем своим секретным службам уничтожить его. К счастью, организация под названием «СПЕКТР» каким-то образом узнала об этом.

Джеймс Бонд тяжелым взглядом посмотрел на парочку в другом конце зала. Они сидели не шелохнувшись, наблюдая и ожидая. Чего? Джеймс Бонд повернулся ко мне:

— Я вас не утомляю?

— О, нет. Конечно, нет. Это чрезвычайно интересно. А эти люди из «СПЕКТРА»… Я не могла читать о них где-то в газетах?

— Вероятно, да. Около года назад произошла история с кражей атомных бомб. Операция называлась «Шаровая молния». Помните? — Его взгляд блуждал где-то далеко. — Это было на Багамских островах.

— О, конечно, помню. Об этом писали во всех газетах. В это трудно было поверить. Как в детективном романе. Простите, а вы к этому тоже имели отношение?

Джеймс Бонд улыбнулся.

— В некотором роде. Но дело в том, что нам так и не удалось полностью обезвредить «СПЕКТР». Руководство его скрылось. Они представляли собой некую самостоятельную шпионскую сеть. Они замысловато называли себя Специальным исполнительным комитетом по контрразведке, терроризму, ответным действиям и принуждению. Как я уже сказал, прослышав, что русские хотят убить Бориса, они снова зашевелились и каким-то образом узнали о его местопребывании. Не спрашивайте меня как. Эти люди чертовски хорошо осведомлены. Итак, они сообщили руководителю КГБ в Париже, — местному представителю русской секретной службы, о том, что могут выполнить эту работу за сто тысяч фунтов стерлингов. Предположительно Москва дала согласие, потому что дальше из Оттавы знаменитая королевская конная полиция связалась с нами. У них есть специальное подразделение, с которым мы тесно сотрудничаем в подобных вопросах. Они сообщили, что в Торонто находится один бывший гестаповец, парень по имени Хорст Ульманн, и что он устанавливает контакты с местными бандами. Они спросили, знаем ли мы об этом. По их сведениям, он намеревался устранить какого-то иностранца и был готов заплатить за это пятьдесят тысяч долларов. Ладно. Складываем два и два — и вот у одного из самых умных парней в нашей конторе мелькнула догадка, что это русские стараются организовать покушение на Бориса. Потому — уголки губ Джеймса Бонда опустились — меня и послали разобраться в этом деле.

Он улыбнулся:

— Может быть, лучше включить телевизор?

— О, нет. Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, хорошо, знаете у них в Торонто была масса неприятностей. Это вообще сложный город. А тут еще разразилась всеобщая война между местными бандами. Так что — вы, вероятно, читали об этом в газетах — канадской полиции пришлось призвать на помощь двух самых опытных сыщиков из криминального отдела Скотланд Ярда. Одному из них удалось внедрить шустрого молодого канадца к «Механикам» — это название одной из самых жестоких банд в Торонто с филиалами вдоль всей границы от Чикаго до Детройта. Именно этот молодой человек и пронюхал про этого Ульманна и про то, что тот собирался сделать. Ну, мы с приятелями из канадской полиции занялись этим делом, и опуская подробности, выяснили, что действительно готовилось покушение на Бориса, и что «Механики» должны были провести акцию в прошлый четверг, то есть неделю тому назад. Ульманн ушел в подполье, и мы не могли найти его следов. Единственное, что мы смогли выяснить через нашего человека у «Механиков», — это что Ульманн согласился возглавить команду убийц, в которую входили три самых жестоких боевика этой банды. Они собирались совершить нападение на квартиру Бориса — просто ворваться через парадную дверь, разорвать его в клочья и смыться. Это должно было произойти ночью, незадолго до двенадцати. «Механики» должны были установить постоянный пост перед домом, чтобы проследить, когда Борис вернется с работы, и не дать ему больше никуда выйти.

Помимо охраны Бориса, моей главной задачей было добыть во что бы то ни стало этого Хорста Ульманна, потому что мы были уже почти уверены, что он человек из «СПЕКТРА», а мне надлежало следить за ними, где бы они ни появлялись. Конечно, мы не должны были подвергать Бориса опасности. Но, если бы мы спрятали его в безопасном месте, покушения не было бы, а следовательно не было бы и Ульманна. Поэтому я и был вынужден сделать довольно рискованное предложение — Джеймс Бонд мрачно улыбнулся. — Я бы сказал рискованное для меня. По фотографиям я обнаружил, что между Борисом и мной существовало поразительное сходство. Он был приблизительно моего возраста, роста, смуглый, всегда гладко выбритый. Целый день я наблюдал за ним из полицейской машины скрытого патрулирования, чтобы изучить его походку и манеру одеваться. В день, на который было назначено убийство, Бориса должны были спрятать, а мне предстояло занять его место и «вернуться» вместо него к нему домой.

Не удержавшись, я взволнованно сказала:

— О, вам не следовало так рисковать. А что если бы они изменили план. И решили убить вас на улице или использовать бомбу с часовым механизмом, или что-нибудь еще?

Он пожал плечами:

— Мы думали обо всем этом. Риск несомненно был. Но за то, что я рискую, мне платят. — Он улыбнулся. — Во всяком случае, как видите, я здесь. Но идти по улице было неприятно и я обрадовался, когда, войдя в дом коллеги-канадцы заняли квартиру напротив, я знал, что все будет в порядке и просто должен был играть роль подсадной утки, пока охотники стреляют по диким. Я мог бы даже не заходить в квартиру, а спрятаться где-нибудь внутри дома, пока все не закончится, но тут меня осенило, что утка должна быть настоящей. И я был совершенно прав, как оказалось. В одиннадцать часов зазвонил телефон. Мужской голос спросил: «Это мистер Борис»? Я ответил: «Да. Кто это?» — стараясь говорить с акцентом. Голос на другом конце провода назвался вымышленным именем, сказал: «Благодарю вас. Это из телефонной справочной службы. Мы просто проверяем номера абонентов в вашем районе. Спокойной ночи». Я пожелал ему того же и поблагодарил бога за то, что он надоумил меня быть в квартире и ответить на ложный звонок, сделанный с целью убедиться, что Борис действительно дома.

Последний час прошел в нервном напряжении. Ожидалась сильная перестрелка и, вероятно, куча покойников. Такая перспектива никому не нравится, даже если тебе кажется, что в тебя-то не попадут. У меня при себе была пара пистолетов очень крупного калибра. Без десяти двенадцать я занял позицию справа от двери у сплошной кирпичной стены и приготовился встретить Ульманна или одного из его бандюг, если они смогут прорваться в подъезд через полицейский заслон. По правде говоря, по мере того, как проходили минуты и я мысленно представлял себе как машина с убийцами подъезжает к дому, как из нее вываливаются люди и тихо взбегают по ступенькам, я пожалел, что не принял предложение полиции о том, чтобы это «бдение», как они его называли, со мной разделил один из их сотрудников. Это означало, что мне пришлось бы провести с ним один на один пять часов. Я всегда предпочитаю действовать в одиночку. К тому же я не представлял, о чем бы мы могли с ним говорить в течение всего этого времени. Так уж я создан. Итак, часы отстукивали минуты и секунды. Ровно без пяти двенадцать я услышал на лестнице шорох резиновых подошв и вдруг разверзся ад.

Джеймс Бонд остановился и провел рукой по лицу. Жест был таким, словно он либо хотел что-то восстановить в памяти, либо попытаться стереть из нее какие-то воспоминания. Потом он закурил еще одну сигарету и продолжил:

— Я услышал, как лейтенант, возглавлявший группу полицейских прокричал: «Полиция! Руки вверх!» А затем раздались одиночные выстрелы и очереди из молотилки, — он усмехнулся, — то есть, простите, из автомата, и кто-то вскрикнул. Потом лейтенант закричал: «Берите того!» И в следующий момент на двери, у которой я стоял, пулями был сбит замок. Внутрь ввалился какой-то человек. Он крепко прижимал к бедру дымящийся автомат и рыскал по комнате, ища Бориса. Я знал, что это был Ульманн — бывший гестаповец. При моей работе, собственно говоря, достаточно столкнуться с немцем или русским только один раз. Я взял его на мушку, выстрелил и выбил оружие у него из рук. Но он был проворен и прыгнул, укрывшись за открытой дверью. Дверь была сделана из тонкой древесины, и я не мог допустить, чтобы — в случае, если у него было другое оружие — он выстрелил первым. Поэтому я выпустил в дверь Z-образную очередь. Причем, стреляя, я стал опускаться на колени. И хорошо сделал, потому что когда я был уже почти на полу, он тоже выпустил короткую очередь, которая чуть не сделала пробор у меня в волосах. Но две из моих пуль попали ему, как выяснилось позже, в левое плечо и правое бедро. Он рухнул за дверью на пол и лежал тихо.

Бой с другими нападавшими затих где-то внизу, но на пороге комнаты на четвереньках появился раненый полицейский, который полз мне на помощь. Он произнес: «Приятель, помощь нужна?» Ульманн выстрелил через дверь на голос — и убил его. По этому выстрелу я определил высоту, на которой находилось оружие Ульманна, и выстрелил почти одновременно с ним. Затем отбежал на середину комнаты, чтобы, если понадобится, стрелять еще. Но больше не понадобилось. Он был еще жив, когда по лестнице поднялись уцелевшие полицейские, и мы снесли его вниз в машину скорой помощи. В госпитале его попробовали заставить заговорить. Но он ни слова не сказал и на следующее утро умер. Смесь гестапо и «СПЕКТРА» — это серьезное дело.

Джеймс Бонд вроде бы смотрел на меня, но его глаза меня не видели. Он сказал:

— Мы потеряли двоих и один был ранен. Они потеряли немца и одного из нападавших. А еще двое долго не протянут. Но поле битвы являло ужасное зрелище и, — его лицо внезапно осунулось и стало уставшим, — я достаточно нагляделся на подобные вещи. Когда операция была проанализирована, мне захотелось уехать. Мое руководство и канадская полиция поддержали меня: они хотели, чтобы я доложил обо всем в Вашингтоне нашим коллегам и заручился их помощью в ликвидации американского филиала банды «Механиков». Они получили тяжелый удар, и Специальный отдел канадской полиции считал, что было бы разумно преследовать и добить их, пока они не пришли в себя. Я сказал, что хотел бы спокойно поехать на машине, а не на самолете или поезде. Мне это было разрешено, поскольку это заняло бы не больше трех дней. Я взял на прокат этот автомобиль и сегодня утром на рассвете отправился в путь. Я ехал довольно быстро, когда попал в эту жуткую грозу, — отголосок вашей, думаю. Несмотря на грозу, я побрился до Лейк Джордж и намеревался заночевать там, но он выглядел так дьявольски неприветливо, что, увидев указатель на боковой дороге с рекламой этого мотеля я решил попытать счастья. — Он улыбнулся мне, и вид у него снова стал довольно бодрым. — Вероятно, мне что-то подсказало, что в конце дороги будете вы и что у вас неприятности. Во всяком случае, за милю отсюда я проколол колесо, и вот я здесь. — Он снова улыбнулся, протянул руку и накрыл ею мою, лежавшую на стойке. — Забавно как все случается!

— Вы, наверное, страшно устали, просидев столько за рулем?

— А у меня на этот случай кое-что имеется. Будьте добры, сварите мне еще чашечку кофе.

Пока я возилась с кофеваркой, он открыл свой кейс и достал маленькую бутылочку с белыми таблетками. Взял две и, пока я подавала ему кофе, проглотил их. — «Бензедрин» — это поможет мне не уснуть сегодня ночью. Высплюсь завтра. — Он перевел взгляд на зеркало. — Ну, вот и они. Привет. — Он ободряюще мне улыбнулся. — Теперь только не волнуйтесь. Поспите немного. Я буду рядом, чтобы ничего не случилось.

Музыка по радио стихла, и часы мелодично пробили полночь.

12. Заснешь — имеешь шанс умереть!

В то время, пока Стрелок шел к двери черного хода и вышел в ночь, тощий медленно подошел к нам и наклонился над краем стойки.

— Ладно, ребята. Кончайте трепаться. Уже полночь. Мы отключаем свет. Мой друг ищет в кладовке аварийные керосиновые лампы. Нет смысла расходовать электроэнергию. Приказ мистера Сангинетти.

Это было разумно и его голос звучал дружелюбно. Неужто они отказались от своих планов, какими бы они не были, из-за Бонда? Я сомневалась в этом. Мысли, от которых я отвлеклась, слушая рассказ Джеймса Бонда, нахлынули вновь. Я должна была провести ночь в комнате, по обе стороны от которой будут эти чудовища. Я должна сделать свою комнату неприступной. Но у них же отмычки! Бонд должен помочь мне!

Джеймс Бонд широко зевнул: «Вообще я с удовольствием немного поспал бы. Я сегодня проделал длинный путь, а завтра он будет еще длиннее. И вам после всех ваших волнений тоже бы неплохо вздремнуть».

— Так вы идете, мистер? — глаза тощего сузились.

— У вас довольно-таки ответственная работа.

— Какая еще работа?

— Ну, вы же советчики по вопросам страхования? Да еще такой дорогой собственности. Я думаю, она стоит не меньше полумиллиона долларов. Между прочим, вы сами-то акциями этой компании владеете?

— Нет, не владеем. Мистер Сангинетти никого не держит у себя на службе с помощью таких уловок как акции.

— Это делает честь сотрудникам. Должно быть это хорошие люди. Он должен им безоговорочно доверять. Случайно не скажете название компании, в которой он страхуется?

— «Метро Эксидентэнд Хоум». — Тощий все еще стоял, расслабленно опершись о стойку, но его серое лицо напряглось. — А в чем дело? Зачем вам это, мистер? Может быть, перестанете говорить загадками и скажете, что вам нужно?

Бонд беззаботно произнес:

— Мне тут мисс Мишель рассказывала, что дела в этом мотеле шли не так уж хорошо. Догадываюсь, что это заведение не входит в гостиничные корпорации, такие как «Кволити Кортс», «Холидей Иннз» или «Конгресс». Не входя в эти корпорации, очень трудно вести дела. И опять же то, что вас прислали сюда, приятели, пересчитать ложки, отключить электричество и тому подобное…» — Взгляд Джеймса Бонда был сочувственным. — Мне просто пришло в голову, что, должно быть, это заведение сейчас на мели. Если так, очень жаль — хорошее оборудование, прекрасное место.

Красная искорка, которую я уже однажды видела, вновь угрожающе засверкала в глазах тощего. Он тихо произнес:

— Может, перестанете молоть языком, мистер? Я больше не буду терпеть шуток какого-то англичашки. Вы меня поняли? Вы что хотите сказать, что этот мотель был построен незаконно? Может быть, вы думаете, что это мы его соорудили? А?

— Ну, не сердитесь, мистер Хоровиц. Зачем же лезть в бутылку? — Джеймс Бонд широко улыбнулся. — А блатные манеры я вам тоже могу продемонстрировать. — Внезапно улыбка сошла с его лица. — Я даже знаю, где вы им научились. Ну, а вы меня поняли?

Очевидно, он намекал на гангстерские и тюремные манеры. Тощий определенно так и понял. Он казался озадаченным, но подавил свой гнев и просто сказал:

— Хорошо, умник. Картина ясна. Вы сыщики — все одинаковы — ищите грязь там, где ее нет. Куда к черту задевался мой напарник? Пошли. Давай придавим подушку.

Когда мы выходили через черный ход, свет погас. Джеймс Бонд и я остановились, но тощий продолжал идти, будто видел в темноте. Из-за угла здания появился Стрелок с двумя керосиновыми лампами в руках и вручил их нам с Бондом. Его безволосое лицо, желтое в свете ламп, расползлось в ухмылке:

— Счастливых сновидений, ребята!

Джеймс Бонд проводил меня до комнаты, вошел и закрыл дверь.

— Будь я проклят, если знаю, что они затеяли. Но первое, что нужно сделать — это убедиться в том, чтобы двери и окна были закрыты должным образом. Он обошел комнату, проверяя шпингалеты на окнах, исследуя петли на дверях, оценивая размеры вентиляционных решеток. — Теперь дверь, — сказал он. — Вы говорите, что у них есть запасные ключи? Мы заклиним замок, а когда я уйду, придвиньте к двери письменный стол. Это будет дополнительной баррикадой. Он вошел в ванную комнату, нарвал полос туалетной бумаги, смочил их и скатал их в плотные комки. Несколько штук он затолкал под дверь, повернул ручки и потянул. Они держали, но если раскачать дверь, ее можно было открыть. Он вытащил эти комки и отдал мне. Затем протянул руку к поясу брюк и достал короткоствольный револьвер.

— Когда-нибудь стреляли из таких штуковин?

Я ответила, что когда-то в молодости стреляла из длинноствольного пистолета 22-го калибра по кроликам.

— Хорошо. Это «Смит-Вессон» в полицейском варианте. Удобное оружие. Запомните: целиться нужно чуть-чуть ниже. Руку держите прямо. Вот так. — Он показал, — и старайтесь на курок нажимать, а не дергать. Но в действительности это не имеет значения. Я услышу и прибегу. Теперь запомните. Вы в полной безопасности. Окна очень надежны. Рамы не сломав, не откроешь. — Он улыбнулся. — Проектировщики этого мотеля достойны доверия. Они знали все, что нужно знать о взломщиках. Эти бандюги не будут стрелять в вас через окна в темноте. Но, на всякий случай, пусть ваша кровать стоит там, где есть, а вы возьмите подушки, простыни и сделайте себе постель на полу в том дальнем углу. Револьвер положите под подушку. Подтащите письменный стол к двери и поставьте на его край телевизор. Если кто-нибудь попытается ломиться в дверь, он смахнет его. Это вас разбудит, и вы просто выстрелите через дверь в район ручки, туда, где будет стоять человек. Прислушайтесь, вскрикнет ли он. Вы все поняли?

Я ответила, что, насколько это было возможно, поняла. Мне хотелось бы, чтобы он остался в комнате со мной. Но у меня не хватило смелости попросить его об этом, а у него вероятно, были какие-то собственные планы.

Он подошел ко мне и нежно поцеловал меня в губы. Я была так удивлена, что замерла на месте. Он же беззаботно произнес:

— Извините, Вив, но вы очень красивы. А в этом комбинезоне вы выглядите самым симпатичным помощником механика гаража, которого мне когда-либо приходилось видеть. Теперь не волнуйтесь. Поспите немного. Я за вами пригляжу.

Я обвила руками его шею и тоже крепко поцеловала его в губы, сказав:

— Вы самый удивительный человек, какого я встречала в своей жизни. Спасибо вам за то, что вы здесь. И пожалуйста, Джеймс, — будьте осторожны! Вы их не видели так, как пришлось мне. Они действительно очень жестокие. Пожалуйста, останьтесь невредимым.

Он снова поцеловал меня, но в этот раз коротко и отстранил от себя. Затем сказал:

— Не волнуйтесь. Я видел и не таких. Теперь делайте, что я вам сказал и засыпайте. Спокойной ночи. Вив.

И ушел.

Какое-то мгновение я стояла, глядя на закрытую дверь, потом пошла почистила зубы и приготовилась ко сну. Посмотрела на себя в зеркало. Выглядела я ужасно — умытая, без грима с кругами под глазами. Ну и денек! Но главное не это! Я не должна его потерять! Я не должна позволить ему исчезнуть! Однако в глубине души я знала, что это все равно произойдет. Он должен жить один, так же, как и я. Ни одной женщине не удалось удержать его. И ни одной не удастся. Он был одиночкой, такие люди никого не допускают в свое сердце. Они не могут ни с кем связывать себя. Я вздохнула. Ну, и ладно. Ну, и пусть. Пусть уходит. Не заплачу! И потом не буду плакать, разве я не приняла решение впредь всегда действовать хладнокровно?

Глупая идиотка! Глупая, влюбленная гусыня! Нашла время думать о глупостях как кисейная барышня! Я сердито тряхнула головой и отправилась в спальню, чтобы заняться тем, что он мне велел.

Ветер все еще был силен, и за окном, выходящим во внутренний двор, стоял ужасный шум, издаваемый ветвями деревьев. Луна появлявшаяся в разрывах быстро бегущих облаков, освещала два высоких квадрата окон находившихся в разных концах комнаты и таинственно просвечивала через тонкие с красным узором занавески. Когда луна пряталась за облаками, пятна кроваво-красного света похожего на тот, которым пользуются в фотолабораториях, темнели и становились тусклыми, желтыми лужицами света от керосиновой лампы. Без яркого электрического света эта продолговатая комната напоминала какую-то жуткую декорацию. Углы скрывались в темноте, и казалось, что сама комната ждала кого-то, кто созвал бы всех скрывавшихся в темноте и сказал им, что делать.

Я попыталась успокоиться. Приложила ухо поочередно к стенам соседних номеров, но ничего не услышала. Прежде чем забаррикадировать дверь, я вышла из комнаты и осмотрелась по сторонам. Из-под дверей 8-го и 10-го номеров пробивался свет, так же как и из 40-го номера Джеймса Бонда в конце коридора слева. Все выглядело мирно и спокойно. Я вернулась в комнату и оглядела ее в последний раз. Я сделала все, что он велел, вспомнила, что собиралась помолиться, встала на колени на ковре и вознесла молитву. Я не только благодарила Бога, но и просила его о защите. Затем приняла две таблетки аспирина, прикрутила фитиль и, задув пламя, отправилась в угол комнаты, где на полу приготовила себе постель. Расстегнув молнию комбинезона и расшнуровав туфли, но не снимая их, я завернулась в простыни.

Я никогда прежде не принимала аспирина, равно как и других медикаментов. Тщательно изучив показания к применению, я включила его в аптечку первой помощи, которую мой практический ум подсказал мне взять с собой в дорогу. Поскольку силы мои были на пределе и я была полностью вымотана, аспирин оказался для меня таким же сильнодействующим средством, как и морфий. Я впала в приятное полусонное состояние, в котором не ощущала опасности. Кругом была темнота, а перед глазами стояло милое, влекущее к себе лицо. Теперь я знала, что существуют на свете такие мужчины. С глупой сентиментальностью я вспомнила о первом прикосновении его руки, о каждом поцелуе в отдельности. Потом я в полудреме вспомнила о револьвере, сунула руку под подушку, чтобы убедиться, что он на месте, и счастливо заснула.

И вдруг сразу проснулась. Какое-то мгновение я лежала, вспоминая где я. Ветер прекратился и стало очень тихо. Я осознала, что лежу на спине. Так вот что меня разбудило. Я бросила взгляд на красный квадрат окна в верхней части противоположной стены. Луна снова появилась из-за облаков. Какая мертвая тишина! После многочасовой грозы она казалась теплой и обволакивающей. Мне снова захотелось спать, я повернулась на бок, так, чтобы лицо было обращено в сторону комнаты, и закрыла глаза. Но когда я снова стала погружаться в сон, в моем мозгу засверкала какая-то беспокойная мысль. И прежде чем я успела снова закрыть глаза, они заметили в комнате нечто необычное. Я неохотно снова открыла их. Понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что же я увидела: тончайшие полоски света в щелях платяного шкафа, стоявшего у противоположной стены. Как глупо! Я не плотно прикрыла дверь и лампочка внутри шкафа, которая работала в автоматическом режиме, не отключилась. Нехотя я встала с постели. Какая мука! И вдруг, сделав пару шагов, я вспомнила: внутри шкафа не должно было быть света! Электричество ведь отключено!

Мгновение я стояла, приложив руки ко рту, а затем, когда я повернулась и нырнула за оружием, створки шкафа с грохотом распахнулись, оттуда вывалилась согнутая фигура Стрелка с фонарем в одной руке и чем-то свисавшим в другой и прыгнула на меня.

Мне казалось, что я пронзительно завизжала, а может быть, визг был лишь внутри меня. В следующее мгновение что-то взорвалось рядом с моей головой, и я почувствовала, что грохнулась на пол.

Затем наступила полная темнота.

Первое, что я почувствовала, придя в себя — ужасная жара. Меня волокли по земле. Потом я почувствовала залах дыма и увидела пламя. Я попыталась кричать, но поняла, что из моего горла вырывалось только звериное завывание. Я попыталась отбиваться ногами. Но чьи-то руки крепко держали меня за лодыжки. Внезапно я поняла, что меня тянут по мокрой траве. Сломанные ветром ветки, ударяя меня по голове, дополнительно к старой вызывали новые приливы головной боли. И рядом со мной оказался стоящий на коленях человек, который рукой крепко зажал мне рот. Прямо в ухо зашептал голос — это был голос Джеймса Бонда. — Ни звука! Лежите тихо! Все хорошо. Это я.

Я вытянула руку и нащупала его плечо. Оно было обнаженным. Я пожала его, и он убрал руку от моего рта.

— Ждите меня здесь, — прошептал он. — Не шевелитесь. Через секунду вернусь, — и бесшумно уполз.

Бесшумно. Никакой шум, производимый им, не имел никакого значения: позади меня стоял оглушительный рев и треск пламени. По деревьям метались оранжевые отблески. Я осторожно встала на колени и превозмогая боль, повернула голову. Справа от меня вдоль всего ряда жилых кабин стояла огненная стена. Боже, от чего же ты спас меня! Я ощупала свое тело и дотронулась до волос. Повреждений не было. Только на затылке была пульсирующая шишка. Я поняла, что могу стоять, поднялась на ноги и попыталась вспомнить, что же произошло после того, как меня ударили, не не смогла. Они должно быть подожгли мотель, а Джеймс каким-то образом вовремя оказался рядом со мной и вытащил меня на улицу.

Между деревьев раздался шорох, он снова был рядом со мной. На нем не было рубашки, но загорелую, потную, блестящую в отблесках пламени грудь перепоясывало что-то вроде сбруи, на которой под левой подмышкой висела кобура с тяжелым автоматическим пистолетом. Его глаза блестели от напряжения и возбуждения, а закопченное лицо и спутанные волосы делали его удивительно похожим на пирата.

Он мрачно улыбнулся и кивнул в сторону пламени.

— Вот в чем их игра. Сжечь мотель и получить страховку. Они сейчас рассыпают термитный порошок, чтобы огонь перекинулся на административный корпус. Плевать. Если я прихвачу их сейчас, то только спасу мистеру Сангинетти его собственность. А если мы выступим в качестве свидетелей, то страховки ему не видать как своих ушей. И его посадят. Поэтому давайте немного подождем и дадим ему возможность занести все убытки в свои книги.

Я вдруг вспомнила о своем драгоценном имуществе и робко спросила:

— А мы можем спасти револьвер?

— Все в порядке. У вас пропали только платья, если вы их оставили в ванной. Я забрал револьвер, когда вытаскивал Вас. И еще я выбросил наружу ваши сумки, все, что спас, я спрятал в лесу. Последними загорятся навесы для автомобилей, так как у них с обеих сторон кирпичные стенки. Они в каждый коттедж бросили по термитной бомбе. Это даже лучше, чем бензин. Они маленькие и не оставляют никаких следов для сыщиков из страховых компаний.

— Но вы же могли обгореть!

В темноте на мгновение сверкнули его зубы, обнажившиеся в улыбке.

— Поэтому я и снял пальто. Я должен выглядеть прилично в Вашингтоне.

Мне это не показалось смешным.

— А как насчет вашей рубашки?

Послышался грохот, и в воздух над рядом кабин взметнулся столб огненных искр. Джеймс Бонд произнес:

— А вот и моя рубашка. Сейчас на нее проваливается крыша. Он замолчал и провел рукой по грязному, потному лицу, отчего оно стало еще более грязным. — У меня было предчувствие, что нечто в этом роде должно случиться. Вероятно, мне нужно было лучше подготовиться. Например, заранее поменять колесо на машине. Если бы я это сделал, мы бы уже уехали. Мы бы смогли пробраться к ней за кабинами, доехать до Лейк Джорджа или Гленз Фолз и прислать сюда полицию. Но я подумал, поменяй я колесо — у наших «друзей» появился бы повод попросить меня уехать. Я бы мог отказаться, конечно. Или сказать, что без вас не уеду. Но тогда могла бы начаться стрельба. Мне удалось бы справиться с обоими, если бы я начал стрелять первым. А если бы они убрали меня со сцены, вы снова очутились бы там, откуда мы начали. Вы были главной фигурой в их плане.

— Я все время это чувствовала. Не знаю, почему. Потому, как они со мной обращались, я знала, что ничего не значу для них. Но зачем-то я была им нужна.

— Вы должны были быть причиной пожара. В качестве доказательства Сангинетти привел бы показания управляющих, ну, этой четы Фэнси — они конечно завязаны в этом деле по уши… — Я вспомнила, как изменилось их отношение ко мне в последний день, как пренебрежительно они обращались со мной, как с каким-то мусором, который скоро выбросят — о том, что они поручили вам отключить электричество, что само по себе выглядит абсолютно разумно, раз мотель закрывается, и в последнюю ночь пользоваться керосиновой лампой. Остатки лампы были бы найдены. Вы отправились спать с горящей лампой и каким-то образом опрокинули ее. Мотель вспыхивает — и все в порядке. В постройках использовано большое количество деревянных деталей, а ветер доделал бы остальное. Мое появление вызвало у них досаду, но не более. Мои останки также были бы найдены. Или во всяком случае, моя машина, наручные часы и металлические части моей сумки. Не знаю, что бы они сделали с моим оружием и тем, что лежало у вас под подушкой. Оно могло бы доставить им неприятности. Полиция проверила бы машину через канадцев, а номера на оружии через англичан. Это позволило бы установить мое имя. И почему мой второй револьвер находился под вашей подушкой? Это заставило бы полицию поразмышлять. Если бы мы были, ну, вроде как любовниками, то почему я спал в таком отдалении от вас? Может быть, мы таковыми не являлись и поэтому спали так далеко друг от друга, а я настоял на том, чтобы вы взяли один из моих револьверов, чтобы суметь защитить себя ночью? Не знаю, как они бы вышли из положения. Но думаю, когда я сказал им, что я полицейский, наши друзья подумали об оружии и о других уликах, которые не будут уничтожены огнем и поэтому решили переждать пару часов, а затем покопаться в золе, чтобы извлечь оттуда подобные вещи. Они бы, конечно провели свои раскопки очень осторожно, не оставив отпечатков своих ног на пепле. Они же профессионалы. — Уголки его губ опустились. — Да. По стандартам.

— Но почему они вас не убили?

— Они убили. По крайней мере они так думают. Когда я оставил вас и направился к себе в комнату, я подумал, если они намерены расправиться с вами, то первым делом они должны отделаться от меня. Поэтому я уложил на свою кровать куклу. Очень хорошо сделанную. У меня уже есть опыт по этой части. В кровати должно лежать нечто, напоминающее человеческое тело. Это можно сделать из подушек, полотенец и постельного белья. Нужно также иметь что-нибудь похожее на волосы. Это я соорудил из сосновых игл: темная горка на подушке, почти закрытая простыней. Очень искусное сооружение. Потом я повесил свою рубашку на спинку стула стоящего рядом с кроватью, это еще одна уловка: видя на стуле рядом с кроватью предмет одежды, преступник решает, что хозяин одежды — в постели. Я оставил прикрученную лампу рядом с постелью, чтобы им легче было продемонстрировать свое искусство стрельбы, если они им владели. Запихал самодельные клинья под дверь, а ручку двери, подпер спинкой стула, чтобы доказать, что не лишен естественного чувства осторожности. Затем я закинул сумку за плечо и затаился среди деревьев. — Джеймс Бонд кисло улыбнулся. — Они дали мне час времени. Подкрались так тихо, что я ничего не услышал. Затем раздался треск выламываемой двери и короткая серия хлопков — они пользуются глушителями. Потом внутренность кабины озарилась от взрыва. Я полагал, что все предусмотрел, но оказалось, что это было не совсем там. Мне потребовалось почти пять минут, чтобы добраться до вашей кабины, лавируя между деревьями. Я не волновался. Хоть я и знал, что они быстрее доберутся до вашей кабины, я был готов в любой момент выскочить на открытое пространство, услышав лишь выстрел из вашего револьвера. В какой-то момент, обходя вечером все номера, Стрелок, вероятно, пробил отверстие в стене, за шкафом в вашей комнате, оставив только обои, чтобы потом прорезать их острым ножом. Вероятно, он поставил отбитый кусок стены на место, а может быть и нет. Не знаю. Во всяком случае, ему этого делать было не нужно. У нас с вами не было случая зайти в номер 8 да и необходимости тоже. Первое, что я понял, это что ваша комната освещена горящим пламенем. Я помчался со всех ног, петляя под навесами для машин, так как услышал, что они возвращаются по коридору, открывая двери всех номеров, бросая туда бомбы и затем аккуратно закрывая двери, чтобы все выглядело «как положено».

Все это время Джеймс Бонд время от времени бросал взгляд на крышу административного корпуса, видневшуюся над горящими кабинами. И вдруг произнес как бы между прочим.

— Они подожгли его. Теперь я должен заняться ими. Как вы себя чувствуете, Вив? Смелость вас не покинула? Как голова?

Я нетерпеливо произнесла.

— Ох, со мною все в порядке. Но, Джеймс, нужно ли вам с ними связываться? Пусть уходят. Что они значат? А вы можете пострадать.

Он твердо произнес:

— Нет, дорогая. Они нас чуть не убили. В любой момент они могут вернуться и обнаружат, что ваш револьвер исчез. В этом случае мы лишимся преимущества внезапности. И я не могу позволить им так уйти. Они убийцы. Если уйдут, завтра убьют кого-нибудь еще. — Он весело улыбнулся. — Кроме того, они лишили меня рубашки.

— Хорошо, тогда вы должны позволить мне вам помочь. — Я дотронулась до него рукой. — Вы будете осторожным, хорошо? Я не смогу без вас. Я не хочу снова остаться одна.

Он не обратил внимания на мою руку и сказал почти холодно: — Не нажимайте на руку, в которой я держу оружие. Я должен это сделать. Это моя работа. Теперь, — он вручил мне «Смит Вессон», — вы тихо двигаетесь за деревьями к стоянке номер три. Она в темноте, и ветер отгоняет огонь в другую сторону. Вы можете подождать там, вас там не заметят. Если мне понадобится помощь, я буду знать, где вас найти. С места не двигайтесь. Если я позову, бегом ко мне. Если со мной что-нибудь случится, идите вдоль берега озера как можно дальше от этого места. После этого пожара завтра здесь будет куча полицейских. Тогда незаметно вернитесь и свяжитесь с кем-нибудь из них. Они вам поверят. Если начнут спорить, попросите их позвонить в ЦРУ в Вашингтон, — увидите, как они завертятся. Просто скажите им, кем я был. В моем снаряжении есть номер, нечто вроде опознавательного знака 007. Постарайтесь не забыть!

13. Перестрелка

«Я была… Кем же я была?»

Зачем он сказал это, подал Богу, судьбе — или кто там еще распоряжался нами сегодня ночью — эту мысль? Нужно всегда гнать от себя дурные мысли. Они живут, распространяются в нашем сознании, как звуковые волны. Если Бог или судьба настроены в данный момент на твою волну, они могут воспринять мысль о смерти, но истолковать ее превратно, как просьбу!

Поэтому я не буду думать ни о чем подобном, чтобы не усугублять темный настрой судьбы! Какая ерунда! Это Курт мне внушил подобные идеи. Он всегда был набит «космическими ценными реакциями», «криптограммами жизненных сил» и другой тевтонской мистикой, которую я однако впитывала будто он лично являлся — а он иногда на это намекал — «Главной Движущей силой» или по крайней мере, ее частью, которая контролировала все эти вещи. Конечно, Джеймс Бонд произнес это скорее как суеверное заклинание удачи, — так лыжники, с которыми я была знакома в Европе, желали друг другу перед спуском: «Чтоб ты сломал себе шею и ноги!» Таким пожеланием они хотели отвести дурной глаз и предотвратить несчастный случай. А Джеймс Бонд был британцем: он произнес эту на самом деле ничего не значащую фразу, чтобы приободрить меня. И все же лучше бы он ее не произносил. Перестрелки, гангстеры, покушения были частью его работы, его жизни. Но не моей, и я бы предпочла, чтобы он был более деликатным и человечным по отношению ко мне в этот момент. Где он сейчас? Крадется в тени, маскируясь в отблесках пожара, предельно настороженный, готовый к любым опасностям? И что делают наши враги? Ждут где-нибудь в засаде? Заговорит ли внезапно оружие? Последуют ли за этим крики и стоны?

Я добралась до стоянки номер 3 под навесом для автомобиля держась рукой за грубо оштукатуренную кирпичную стену. Ощупывая дорогу в темноте, осторожно сделала несколько последних шагов, выглянула из-за угла и посмотрела в сторону пляшущих теней пламени отбрасываемых другими коттеджами и административным корпусом. Никого не было видно, ничто не двигалось, кроме языков огня, которым налетающий порывами ветер, не давал загаснуть. Стали заниматься огнем стоящие позади коттеджей деревья — с их засыхающих ветвей в темноту сыпались искры. Если бы не гроза, то наверняка начался бы лесной пожар, и тогда, беспечная девчонка с разбитой лампой безусловно оставила бы свой след в истории Соединенных Штатов Америки! Разнес бы ветер этот пожар? На десять миль? На двадцать? Сколько бы деревьев, птиц, животных уничтожила бы якобы эта маленькая погибшая девчонка из Квебека?

Рухнула крыша еще одного из коттеджей. При ее падении снова взметнулся огромный столб оранжевых искр. Затем закачалась резная деревянная крыша административного корпуса. Она прогнулась и провалилась как плохо приготовленное суфле. В воздух весело взлетели снопы искр, быстро уносимых ветром в сторону, где они и гасли. Дополнительная вспышка огня высветила две стоявших рядом с дорогой автомашины, серый «Сандерберд» и блестящий черный «Седан». Но никаких признаков присутствия гангстеров не было, равно как и Джеймса Бонда. Внезапно я осознала, что не имею никакого представления о времени. Посмотрела на часы. Было два. Таким образом, с момента, когда это все началось, прошло только пять часов! А казалось — недели. Моя же прежняя жизнь казалась мне отдаленной от меня годами. Мне было трудно теперь вспомнить даже последний вечер, когда я сидела и думала об этой жизни. Все неожиданно стерлось в памяти. Все заполонил страх, боль, опасность. Это было похоже на кораблекрушение, авиационную или железнодорожную катастрофу, на землетрясение, ураган. Человек понимает это, лишь когда что-то подобное случается с ним, самим. Черные крылья беды вмиг закрывают небо, и нет ни прошлого ни будущего. Вы проживаете каждую минуту и секунду, так, как будто они последние. Не существует никакого другого времени и никакого другого места, кроме как сейчас и здесь.

Тут я увидела своих мучителей. Они шли по траве в мою сторону. У каждого в руках была большая коробка. Это были телевизоры. Должно быть, они спасли их от огня, чтобы продать и заработать немного наличности. Они шли рядом — тощий и толстый коротышка. Пламя от горящих коттеджей освещало их потные лица. Подойдя к обугленным аркам перехода, ведущего в здание офиса, они посмотрели вверх на все еще горящую крышу, чтобы убедиться, что она на них не рухнет и быстро пересекли переход. Где же Джеймс Бонд? Сейчас такой подходящий момент, чтобы прихватить их, пока у них заняты руки! Теперь, поворачивая направо к своей машине, они были всего в двадцати ярдах от меня, я вжалась в темноту навеса для машин. Но где же Джеймс? Может, мне следует побежать за ними и напасть на них самой? Не будь идиоткой! Если промахнешься, а ты определенно промахнешься, это будет твоим концом. А если они сейчас обернутся, увидят ли они меня? Виден ли мой белый комбинезон в темноте? Я вжалась еще глубже. Их фигуры виднелись в квадратном проеме выезда из-под навеса. Они шли по траве всего в нескольких ярдах от все еще вертикально стоявшей северной стены административного корпуса, до которой ветер пока еще не давал добраться огню. Вскоре они скроются за углом и последняя возможность будет упущена!

Но они вдруг остановились как вкопанные. Перед ними стоял Джеймс Бонд, твердо держа в руке револьвер нацеленный в пространство между двумя фигурами. Его голос прозвучал как удар кнута о землю:

— Вот так-то голубчики. Игры кончились. Повернуться. Первый, кто бросит телевизор, получит пулю!

Они медленно повернулись вокруг, встав лицом к моему убежищу. А потом Джеймс позвал меня:

— Выхода. Вив! Мне нужна помощь!

Я вытащила тяжелый револьвер из-за пояса и быстро побежала по траве. Когда до гангстеров оставалось около десяти ярдов Джеймс скомандовал:

— Стой там. Вив, я скажу, что тебе делать. — Я остановилась. На меня уставились два злых лица. Тощий приоткрыл рот от удивления и напряжения. Стрелок изрыгнул поток ругательств. Я навела свой револьвер на телевизор, которым он прикрывал живот. — Закрой рот или я пристрелю тебя.

Стрелок осклабился:

— Вот как? Ты очень испугаешься от звука выстрела.

Джеймс произнес:

— Ну, ты, заткнись, или, получишь дырку в своей поганой голове. Теперь слушай. Вив. Мы должны забрать оружие. Зайди сзади того, кого зовут Страх. Приставь свой револьвер к его спине и свободной рукой пошарь у него под мышками. Работа не очень приятная, но ничего не поделаешь. Если нащупаешь оружие, дай мне знать, а я скажу, тебе, что делать дальше. Будем делать все не спеша. Я прикрою другого. А если этот Страх пошевелится, стреляй.

Я сделала так, как мне велели. Зашла сзади тощего и прижала револьвер к его спине. Затем левой рукой ощупала его правую подмышку. От него исходил отвратительный, смердящий запах. Я внезапно почувствовала омерзение от того, что находилась так близко к нему, да еще так интимно ощупывала.

Конечно же, у меня дрогнула рука, и он не преминул этим воспользоваться. Он моментально, резким движением, бросил телевизор, изогнувшись, как змея, ладонью выбил револьвер у меня из рук и прижал меня к себе.

Грохнул выстрел из пистолета Джеймса Бонда, и я ощутила движение воздуха от пролетевшей пули. А потом я стала сопротивляться, как дьявол, отбиваться ногами и царапаться. Но это было все равно, что сражаться с каменной статуей. Он просто еще крепче прижал меня к себе, и я услышала, как он произнес: «Хорошо, англичашка. Что дальше? Хочешь, чтобы даму шлепнули?»

Я почувствовала, что хватка одной из его рук ослабела — он попытался достать оружие. Тогда я снова начала отбиваться. Джеймс Бонд резко произнес: «Вив, разведите ноги в стороны!»

Автоматически я сделала то, что мне велели. Вновь прозвучал выстрел из пистолета. Тощий выругался и отпустил меня. В тот же миг позади меня раздался страшный грохот, заставивший меня обернуться. В момент выстрела Стрелок с силой швырнул телевизор через голову в сторону Джеймса Бонда, телевизор попал ему в голову и сбил с ног.

Когда Стрелок заорал: «Эй, Страх, линяем!», я нырнула за револьвером и, распластавшись на траве выстрелила в него. Я, конечно, промахнулась, но Стрелок побежал, петляя словно футболист, по лужайке по направлению к коттеджам. Тощий безнадежно отставая, бежал за ним. Я снова выстрелила, но револьвер подпрыгнул вверх, а затем они оказались вне пределов досягаемости моего оружия и Стрелок скрылся в одном из номеров, расположенных по правой стороне.

Я поднялась на ноги и побежала к Джеймсу Бонду. Он стоял на коленях на траве, прижимая руку к голове. Когда я подбежала, он отвел руку в сторону, посмотрел на нее и выругался. Чуть пониже волос у него была большая рана. Ничего не сказав, я побежала к ближайшему окну административного корпуса и разбила его рукояткой револьвера. На меня пахнуло жаром, но огня не было. Прямо внизу, так, что я могла достать рукой, стоял стол, за которым еще недавно сидели гангстеры, а на нем, среди дымящихся обломков крыши — аптечка первой помощи. Джеймс Бонд что-то кричал, но я уже перемахнула через подоконник. Задержала дыхание, схватила коробку и вывалилась наружу. От дыма из глаз лились слезы.

Я тщательно, насколько это было возможно, обработала рану. Затем достала из аптечки антисептик и большой кусок лейкопластыря. Рана была не глубокой, но скоро на этом месте образуется здоровый синяк. Он сказал: «Извини, Вив. В этом раунде я сильно напортачил». Я тоже так думала и спросила: «Почему ты их просто не пристрелил? С этими телевизорами в руках с ними было легко справиться.»

Он ответил резким тоном:

— Никогда не мог убивать хладнокровно. Но по крайней мере в ногу, я должен был ему выстрелить. Должно быть, только оцарапал ее и он все еще может участвовать в игре.

Я ехидно заметила:

— Мне кажется, что тебе тоже чертовски повезло участвовать в этой игре. Почему Стрелок не убил тебя?

— Для меня это тоже загадка. Похоже, в коттедже номер 1 у них что-то вроде штаба. Вероятно, он оставил там оружие, пока они занимались делом. Может быть, он не хотел носить с собой патроны из-за того, что кругом огонь. Во всяком случае, война объявлена и нам предстоит довольно серьезная работа. Главное — не спускать глаз с их машины. Они будут очень стараться удрать. Но сначала они должны как-то убить нас. Они попали в очень неприятное положение и будут драться как черти.

Я закончила обработку раны. Джеймс Бонд наблюдал за первым коттеджем. Потом сказал:

— Лучше перейти в укрытие. У них внутри может быть что-нибудь тяжелое, и они, должно быть уже кончили перевязку ноги Страха. — Он поднялся на ноги, резко дернул меня за руку и крикнул: — Быстро! Одновременно я услышала звон разбиваемого где-то справа стекла и оглушающий грохот, как мне показалось, пулемета. Пули впились в боковую стену административного корпуса у самых наших ног.

Джеймс Бонд улыбнулся: — Извини еще раз. Вив! У меня сегодня не очень хорошие, манеры. Я исправлюсь. — Он улыбнулся. — Давай-ка подумаем минутку.

Это была долгая минутка. От пышущего жаром административного корпуса с меня катился пот. Огонь пока не повредил северную стену и тот участок стены недалеко от парадного входа, где мы прятались. Все остальное было морем огня. Но ветер пока отгонял огонь в южном направлении и мне казалось, что этот участок кирпичной кладки продержится еще долго. Большинство коттеджей уже догорало: на той стороне просеки пламя уменьшалось и искры уже так не летели. Я вдруг подумала, что пламя должно было быть видно на расстоянии многих миль. Может быть, даже в Лейк Джордже или Гленз Фолз, но никто почему-то не поспешил на помощь. Вероятно, дорожная патрульная служба и пожарные были по горло заняты в связи с теми разрушениями, которые произвела гроза. К тому же они наверняка считают, что огонь не распространится на их любимые леса по сильно промокшей земле.

Джеймс Бонд сказал:

— Вот что мы будем делать. Во-первых, я хочу, чтобы ты находилась где-нибудь, откуда ты мне сможешь помочь и где бы я о тебе не беспокоился. В противном случае, насколько я понимаю, этих людей, они сосредоточатся на тебе, полагая, что я сделаю все, даже дам им возможность уйти, только чтобы ты не пострадала.

— Это правда?

— Не говори глупостей. Ты под прикрытием развалин этого дома перейдешь дорогу, стараясь быть незамеченной, пойдешь вдоль нее, пока не окажешься прямо напротив их машины. Веди себя тихо. Даже если один из них или они оба подойдут к машине, не стреляй, пока я не скажу. Поняла?

— Но где же будешь ты?

— Если наша цель — машины, то мы занимаем так называемую внутреннюю линию обороны. Я буду находиться где-нибудь здесь и дам им возможность напасть на меня. Это ведь им нужно поскорее избавиться от нас и убраться отсюда. Пусть попробуют. Время работает против них. — Он посмотрел на часы. — Уже почти три. Сколько осталось до рассвета?

— Около двух часов. Здесь светает около пяти. Но их же двое, а ты один. Они возьмут тебя, как они это называют, в «клещи».

— Один из крабов потерял клешню. Во всяком случае мой план самое лучшее, что я могу предложить. Теперь иди через дорогу пока они чего-нибудь не придумали. Я отвлеку их.

Он подошел к углу здания, выглянул из-за него и быстро произвел два выстрела в сторону коттеджа, где они укрылись. В ответ послышался звон разбитого стекла, а потом угрожающе заработал автомат. Пули расплющивались о кирпичную стену и уносились через дорогу в лес. Джеймс Бонд отпрянул и ободрительно улыбнулся: «Давай!»

Я побежала направо через дорогу, стараясь, чтобы строение офиса находилось между мной и последним коттеджем а затем стала продираться сквозь деревья. Они снова цеплялись и рвали на мне одежду и царапали тело, но на этот раз на мне была подходящая обувь, а ткань комбинезона была прочной. Я углубилась довольно далеко в лес, а затем стала двигаться влево. Решив, что удалилась достаточно далеко — я стала медленно перемещаться к тому месту, которое было освещено пламенем. Я вышла точно туда, куда было нужно, прямо к первой линии деревьев на расстоянии двадцати ярдов от которых, на другой стороне дороги, стоял черный «Седан». Мне хорошо было видно освещенное пляшущим светом пожара поле боя.

Все это время луна то появлялась, то исчезала в быстро летящих облаках, то освещая все ярким светом, то оставляя лишь мерцающие отблески огня. Вот луна в очередной раз полностью вышла из-за облаков, и в ее свете я увидела такое, что чуть не вскрикнула. Тощий, извиваясь на животе как червяк, полз по направлению северной части офиса. Оружие в его руке ярко блестело в лунном свете.

Джеймс Бонд находился там, где я его оставила и чтобы он никуда не исчез, оттуда. Стрелок вел непрерывную с интервалами в несколько секунд стрельбу одиночными выстрелами по углу стены к которой пробирался тощий. Вероятно, Джеймс Бонд понимал смысл этой непрерывной стрельбы. Он наверняка знал, что она велась для того, чтобы прижать его к земле, потому что он начал двигаться влево по направлению к горящей половине здания. Вот он уже бежал, низко согнувшись, по порыжевшей траве через вздымающиеся клубы дыма и искр по направлению к обугленным, мерцающим руинам левого ряда коттеджей. Я успела заметить, как он нырнул под один из навесов для машин, где-то в районе пятнадцатой стоянки, и исчез. Я решила, что он попытается среди деревьев, растущих позади коттеджей добраться до Стрелка с тыла.

Я наблюдала за тощим. Он почти добрался до угла офиса. Вот он уже там. Одиночные выстрелы прекратились. Не целясь, держа оружие в левой руке Тощий высунул его за угол и вслепую выпустил всю обойму в сторону передней стены, где Джеймс и я стояли еще совсем недавно.

Поскольку ответного огня не последовало, он как змея вытянул голову за угол и сразу же отдернул ее. Затем встал на ноги и помахал рукой, показывая, что нас там не было.

Откуда-то из-за первого коттеджа вдруг раздались два выстрела, за которыми последовал леденящий кровь вопль, от которого у меня сердце замерло и появился Стрелок, двигавшийся спиной. Он стрелял правой рукой с бедра, левая висела вдоль тела. Он продолжал бежать задом, вскрикивая от боли, но продолжая стрелять короткими очередями из автомата. Что-то едва заметно зашевелилось под одним из навесов и оттуда раздался ответный выстрел из тяжелого автоматического оружия. Стрелок засек цель, выстрелил и пистолеты Джеймса Бонда замолчали. Затем заговорили вновь, уже из другого места, и один из выстрелов Бонда, должно быть попал в автомат, потому что Стрелок неожиданно уронил его и побежал к черному «Седану», откуда тощий, извиваясь, прикрывал его огнем из двух пистолетов. Пуля Джеймса Бонда, вероятно, заклинила механизм автомата, так как он продолжал самопроизвольно стрелять, крутясь на траве как огненное колесо фейерверка и разбрызгивая пули во все стороны. Затем тощий оказался на водительском месте, я услышала, как завелся двигатель, из глушителя вырвался дым. Он широко распахнул боковую дверь. Стрелок нырнул в нее и от резкого рывка машины дверь захлопнулась.

Я не стала ждать Джеймса, выбежала на дорогу и открыла стрельбу по заднему стеклу. Я слышала как некоторые из моих пуль ударялись о металл. Но вот раздался щелчок бойка: патроны кончились. Я стояла и ругалась: уходят! В этот момент раздались уверенные звуки выстрелов из пистолета Джеймса откуда-то с дальнего конца лужайки. Последовал ответ из переднего окна машины. Это продолжалось до того момента, когда показалось, что «Седан» сошел с ума. Он развернулся, описав большую дугу, и помчался через лужайку прямо на Джеймса. На мгновение фары автомобиля осветили его. На обнаженной груди блестел пот, а он продолжал стрелять, стоя в классической позе, словно ожидая нападения дикого зверя. Я испугалась, что его задавят, и помчалась к нему по траве. Но машина вильнула в сторону и ревя двигателями, на самой большой скорости рванула прямиком к озеру.

Я стояла и смотрела как зачарованная. Лужайка оканчивалась неподалеку отсюда невысоким утесом — всего около двадцати футов. Внизу находилось озерцо с рыбой, а на краю лужайки были расставлены грубо обработанные столы и лавки, на которых могли сидеть участники пикников. Машина продолжала лететь вперед, и, независимо от того, налетит ли она на лавки или нет, она неизбежно на такой скорости должна была свалиться в озеро! Но она промчалась мимо всех лавок и, в тот момент когда я, чтобы не закричать от ужаса, зажала рот руками, взлетела в воздух и шлепнулась на воду в горизонтальном положении, произведя гигантский всплеск и треск. Потом она очень медленно стала погружаться в воду, образовав водоворот из пузырьков воздуха и выхлопных газов. Скоро от нее уже ничего не осталось на поверхности кроме багажника, части крыши и заднего стекла, косо глядящего в небо.

Джеймс Бонд все еще стоял, уставившись в озеро, когда я подбежала к нему и обхватила его руками:

— С тобой все в порядке! Ты не ранен?

Ошеломленный происшедшим, он повернулся ко мне, обнял за талию, крепко прижал к себе и как-то неуверенно произнес:

— Да. Со мной все в порядке. — Он оглянулся на озеро. — Я должно быть, попал в водителя, в тощего, убил его, а его труп заблокировал акселератор.

Казалось он стал приходить в себя. Натянуто улыбнулся:

— Ну что ж, хорошо. Это определенно упростило ситуацию. Мы избавлены от многих хлопот. Они умерли и похоронены в момент смерти. Не могу сказать, что мне их жаль. Это была парочка настоящих головорезов. — Он отпустил меня и вложил пистолет в кобуру. От него пахло порохом и потом. Это было восхитительно. Я встала на цыпочки и поцеловала его.

Мы повернулись и медленно побрели по траве. Огонь теперь вспыхивал эпизодически и поле боя находилось почти в темноте. На моих часах было три тридцать. Вдруг я почувствовала себя полностью, абсолютно разбитой.

И как бы эхом моих мыслей прозвучали слова Джеймса:

— Действие бензедрина закончилось. Как насчет того, чтобы немного поспать? Три или четыре коттеджа остались в хорошем состоянии. Не возражаешь против номеров 2 и 3?

Я почувствовала, что краснею, но сказала с упрямством в голосе:

— Мне все равно, что ты думаешь, Джеймс, но я не оставлю тебя сегодня. Можешь выбирать любой — второй или третий. Я буду спать на полу.

Он рассмеялся и притянул меня к себе. — Если ты будешь спать на полу, я тоже. Но мне кажется, было бы большой глупостью не воспользоваться прекрасной двуспальной кроватью. Давай остановимся на номере 3. — Он взглянул на меня, изображая светскую галантность: — Или вы предпочитаете номер 2, мадам?

— О, нет. Третий номер — это рай!

14. Бимбо

В коттедже номер три, нечем было дышать. Пока Джеймс Бонд собирал наш «багаж» в лесу, я открыла форточки и отвернула угол простыни на двухспальной кровати. Казалось, я должна была бы чувствовать смущение, но я не чувствовала его. Мне просто нравилось готовить ему постель при лунном свете. Потом я попробовала включить душ и обнаружила, что каким-то чудесным образом, давление в трубах здесь сохранилось полностью, хотя дальше по линии многие ее участки должны были вовсе расплавиться. Я содрала всю одежду с себя, сложила ее в аккуратную кучку, зашла в душ и распечатала кусок мыла «Камея». «Порадуйте ваших гостей розовой «Камеей!» — с ароматом дорогой французской косметики и нежнейшим действием лучшего питательного крема!», вспомнила я рекламную надпись на упаковке. Затем стала очень осторожно, стараясь не надавливать на синяки, намыливать тело.

Из-за шума воды в душе я не слышала, как он вошел в ванную комнату. Но вдруг еще две руки стали мыть меня, ко мне прижалось голое тело и я ощутила запах пота и пороха. Я обернулась, улыбнулась в его мрачное лицо. Его руки обняли меня и наши губы встретились в поцелуе, который, казалось никогда не кончится. Струя воды под которой мы стояли, заставила нас закрыть глаза. Когда я уже почти не могла дышать, он вытащил меня из-под воды и мы снова поцеловались, легко. Когда его руки касались моего тела, я испытывала такое сильное желание отдаться ему, что у меня начинала кружиться голова.

— Пожалуйста, Джеймс! Пожалуйста, не надо! Или я упаду. И будь нежнее. Ты, мне делаешь больно!

В полумраке лунного света в ванной его глаза были как две узкие щели. Вдруг они расширились, и в них появились нежность и смешинки.

— Извини, Вив. Я не виноват. Это все мои руки. Они не хотят отпускать тебя, а им еще нужно вымытьменя. Я ведь грязный, придется тебе этим заняться. Меня они не послушаются.

Я рассмеялась и потянула его под душ.

— Хорошо. Но пощады не жди. Последним кого я мыла, был пони, мне было тогда двенадцать лет. К тому же я почти ничего не вижу.

Я взяла мыло. — Нагни голову. Постараюсь, чтобы мыло в глаза не попало.

— Если оно попадет в глаза, я… — он вынужден был замолчать, так как я принялась намыливать его лицо и волосы. Затем перешла на руки и грудь. Он стоял нагнувшись, держась обеими руками за водопроводную трубу.

Я остановилась. — Остальное — сам.

— Ничего подобного. И остальное вымоешь ты, и сделаешь это как положено. А что если начнется мировая война и тебе придется быть медсестрой? Тебе следует научиться мыть мужчину. Между прочим, что это за чертово мыло? От меня пахнет как от Клеопатры.

— Это очень хорошее мыло. В нем содержатся дорогие французские ароматические вещества. Так написано на упаковке. И пахнет от тебя изумительно. Это гораздо лучше, чем порох.

Он рассмеялся. — Ну ладно. Продолжай. Но поторопись!

Я нагнулась и продолжила и, конечно, через минуту мы снова были в объятиях друг друга под струей воды. Наши тела от мыла и воды были скользкими. Он выключил воду, поднял меня, вынес из-под душа и начал медленно вытирать банным полотенцем. Я стояла, опершись на его свободную руку и блаженствовала. Потом я взяла полотенце и вытерла Джеймса. А потом он поднял меня на руки, отнес в спальню и положил на кровать, а я через полуприкрытые ресницы наблюдала за тем, как он задергивал занавески и запирал дверь.

Потом лег рядом со мной.

Его руки и губы были неторопливыми и наэлектризованными, его тело было нежным и безжалостным. Позже он сказал мне, что, когда наступил момент, я закричала. Я этого не помнила. Помнила только то, что передо мной неожиданно разверзлась бездна сладостного восторга и поглотила меня. Я впилась ногтями в его бедра. Потом сквозь дрему я слышала, как он говорил мне что-то очень приятное, еще раз поцеловал меня, потом его тело опустилось рядом и затихло. А я лежала на спине, таращилась в красноватую темноту и прислушивалась к его дыханию.

Я никогда в жизни не занималась любовью вот так, когда участвуют не только тело, но и все чувства. С Диреком это было приятно. С Куртом удовлетворительно, но эмоций там не было вообще. Это же было нечто совершенно иное. Наконец-то я поняла, как много это может значить в жизни.

Думаю, что знаю, почему мне было так хорошо с этим человеком которого я встретила всего шесть часов назад. Кроме того, что он чрезвычайно привлекателен, властен, мужествен, он появился ниоткуда, как принц в сказке, и спас меня от дракона. Он мог бы просто заменить колесо на своей машине и уехать или, когда возникла опасность, он мог бы легко спастись сам. Но он сражался за мою жизнь, как за свою собственную. А потом, когда дракон был повержен, он взял меня как вознаграждение. Я знала, что через несколько часов он уедет, несмотря на все протесты любви, без извинений, и не ища предлога. Этим все и кончится.

Каждая женщина немножко любит насилие. Она любит, когда ее берут. Его восхитительная жестокость по отношению к моему покрытому синяками телу придала его любви особое очарование. Конечно же сыграло свою роль то, что наши нервы одновременно успокоились сразу, когда прошло напряжение и исчезла опасность. Благодарность, которую я, естественно, испытывала к своему избавителю помогла мне не чувствовать ни сожаления, ни стыда. Для меня этим все не кончится, будет масса последствий. Скажем, после него другие мужчины не будут удовлетворять. Но какие бы неприятности у меня ни случились, он никогда о них не узнает. Я не буду преследовать его и пытаться повторить то, что между нами было. Я буду далеко от него, отпущу его следовать своей дорогой, на которой будут другие женщины, бессчетное количество других женщин, которые, вероятно, доставят ему такое же физическое удовлетворение, какое он получил со мной. Меня это не волновало. По крайней мере, я убеждала себя, что меня это не волнует, потому что ни одна из них никогда не сможет владеть им так, как это удалось мне. И всю свою жизнь я буду благодарна ему. Я запомню его навсегда, как воплощение моего героя.

Как же я глупа. И что это я устраиваю драму из-за этого обнаженного мужского тела, лежащего рядом со мной? В конце концов» он просто профессиональный агент, который выполнил свою работу. Его научили пользоваться оружием убивать людей. Что в этом замечательного? Храбрый, сильный, безжалостный с женщинами — это его профессиональные качества, за них ему платили. Он был кем-то вроде шпиона, шпиона который сегодня меня любил. Даже не любил. Переспал со мной. Почему я должна делать из него своего героя, клясться, что никогда его не забуду? Неожиданно у меня появилось острое желание разбудить его и спросить: «Ты можешь быть хорошим? Добрым?»

Я повернулась на бок. Он спал и спокойно дышал, уткнувшись головой под левую подмышку. Правая рука была засунута под подушку. Снова ярко светила луна. Через занавески просачивался красный свет. Я низко склонилась над ним, вдыхая запах мужчины, сгорая от желания дотронуться до него, провести рукой по его загорелой спине до самого того места, где загар резко сменялся белой, кожей, не загоравшей под плавками.

Я долго смотрела на него, потом снова легла на место. Нет, все же он был именно таким, каким я его себе представляла. Да, он был создан для любви.

Красные занавески на другом конце комнаты легко колыхались. Полусонными глазами я старалась разглядеть почему. Ветер стих, и снаружи не было слышно ни звука. Я лениво перевела взгляд на другое окно. Здесь занавески были недвижимы. Должно быть с озера дул легкий ветерок. Да спи ты, ради бога, — сказала я себе.

И тут неожиданно занавески с шуршанием раздвинулись и огромное, блестящее, похожее на репу лицо, освещенное луной заглянуло в комнату.

Я никогда не думала, что волосы действительно могут вставать дыбом. Я думала, что это придумали писатели. Но теперь я сама слышала, как, поднимаясь, они терлись о подушку и ощутила прикосновение воздуха к коже головы. Я хотела закричать, но звук замер в горле. Я буквально окаменела. Я не могла пошевелить ни ногой ни рукой. Я думала, что эти выражение тоже взяты из художественной литературы. Но это было правдой. Я просто лежала и таращила глаза. Физически почти я ничего не ощущала. Я не могла шелохнуться — лежала как доска. Лицо за окном ухмылялось. Вероятно, от физического усилия зубы оскалились, как у зверя. Лунный свет отражался от зубов, глаз и от макушки лысого черепа — все это было похоже на детский рисунок. Лицо привидения медленно поворачивалось, рассматривая комнату. Оно увидело белую кровать, очертания двух голов на подушке. Голова прекратила вертеться и рядом с ней появилась рука, а в ней — блестящий металл. Рука неуклюже нанесла удар по окну и разбила стекло.

Звон стекла заставил меня очнуться от оцепенения. Я закричала и толкнула Джеймса в бок. Вероятно, его еще раньше разбудил звук разбиваемого стекла, а я своим толчком, даже, наверное, помешала ему прицелиться. Затем раздался грохот двух выстрелов и жесткий звук пули, расплющивающихся о стену над моей головой. Голова исчезла.

— С тобой все в порядке. Вив? — Голос был нетерпеливым, с нотками отчаяния.

Он убедился, что со мной ничего не случилось, не стал ждать ответа. Кровать сотряслась и неожиданно проем двери осветился лунным светом. Он бежал так тихо, что я не слышала его шагов по бетонному полу на стоянке машин, но могла явственно представить себе, как он распластывается по стене и петляет из стороны в сторону. Я просто лежала, оцепенев от ужаса — еще одно литературное выражение, но очень точное, — засыпанная острыми осколками стекла, и вспоминала ужасную блестящую похожую на репу голову, которая должно быть, принадлежала привидению.

Джеймс Бонд вернулся, но не произнес ни слова. Первое, что он сделал, дал мне стакан воды. Ничего особенного, — родители всегда поступают так, если их детям приснятся кошмары. Его приход вернул комнате ее привычное очертания. Пропало ощущение, что ты находишься в черно-красной пещере с вооруженными привидениями. Затем он взял банное полотенце, подставил стул к разбитому окну, взобрался на него и занавесил окно полотенцем.

Я наблюдала за тем, как то напрягаются, то опадают его мышцы и вдруг подумала, как странно выглядит человек без одежды, если он не занимается любовью, а просто движется по комнате, выполняя какую-нибудь домашнюю работу. Я подумала, что, вероятно, следует быть нудистом, чтобы относиться к этому спокойно, но только до сорока лет. Потом сказала: — Джеймс, никогда не полней.

Он закрепил полотенце, спрыгнул со стула и рассеянно произнес:

— Не буду. Ты права. Толстым быть нехорошо.

Потом он поставил стул к письменному столу, где он стоял прежде, и взял пистолет, лежавший на столе. Проверив его, подошел к своей сложенной небольшой кучкой одежде, достал новую обойму, заменил ее, подошел к кровати и положил пистолет под подушку.

Теперь я поняла, почему он лежал в такой позе — засунув правую руку под подушку. Я догадалась, что он всегда так спал. Ну и жизнь — как у пожарного, в постоянном ожидании, вызова. Опасность — его работа. Он подошел, сел на край кровати с моей стороны. В просачивающихся пятнах света лицо его выглядело расстроенным. Он попытался улыбнуться, но у него вышло лишь некое подобие улыбки.

— Извини, Вив, — сказал он. — Нас опять чуть не убили из-за меня. Я должно быть теряю бдительность. Если так пойдет дальше, у меня могут быть неприятности. Помнишь, когда машина ушла под воду, над водой осталась часть крыши и заднее стекло? Очевидно, там в углу сохранилось достаточное количество воздуха. Я был чертовым дураком, что не довел дело до конца. Стрелку понадобилось лишь разбить заднее стекло и доплыть до берега. Он был ранен несколько раз. Ему, должно быть, было очень тяжело двигаться. Но он добрался до нашего коттеджа: с нами должно было быть все кончено. Не заходи утром за коттедж. Он представляет собой очень неприятное зрелище. — Он посмотрел на меня, ища сочувствия. — Во всяком случае, прости меня, Вив. Я не должен был этого допускать.

Я выбралась из кровати, подошла к нему и обвила его шею руками. Его тело было неподатливым. Я притянула его к себе и поцеловала. — Не будь глупым, Джеймс! Если бы не я, ты бы не попал во всю эту заваруху. А если бы не ты, где бы я сейчас была? Вот уже несколько часов, как я была бы поджарена. Жаль только, что ты так мало спал. Ложись в постель, я тебя согрею.

Он притянул меня к себе, провел руками по моему телу и крепко прижал его к своему. Так мы стояли довольно долго, не шевелясь, и я почувствовала, как в его тело перетекало мое тепло. Затем он поднял меня и осторожно положил на кровать. Он взял меня неистово, почти грубо. И опять кто-то, кто вовсе не был мной, кричал, а потом мы лежали рядом прижавшись друг к другу. Его сердце бешено колотилось, а я вдруг обнаружила, что моя правая рука вцепилась в волосы на его груди.

Я разжала согнутые пальцы и дотронулась до его руки.

— Джеймс, что такое бимбо? — спросила я.

— Зачем тебе это?

— Я скажу, когда ты мне скажешь.

Он сонно рассмеялся. — На языке гангстеров так называют проституток.

— Я так и думала. Они все время меня так называли. Наверное это правда.

— У тебя нет для этого данных.

— Обещаешь, что не будешь думать обо мне как о бимбо?

— Обещаю. Ты просто цыпленок. И я чувствую себя с тобой теленком.

— Что это значит?

— Это значит, что я с ума схожу по этой девушке. Хватит вопросов. Спи. — Он нежно поцеловал меня и повернулся на бок.

Я обвилась, крепко прижалась к его спине и ягодицам. — Так очень приятно спать, Джеймс. Как ложки. Спокойной ночи, Джеймс.

— Спокойной ночи, дорогая Вив.

15. Сердечные шрамы

Это были последние слова, которые он произнес. Когда я проснулась на следующее утро, его уже не было. Только на постели, где он лежал, была вмятина и подушка сохраняла его запах. Чтобы в этом убедиться, я выпрыгнула из кровати и побежала посмотреть, на месте ли серая машина. Ее не было.

День был прекрасным. На земле лежала обильная роса и в траве угадывалась дорожка, протоптанная им, когда он шел к своей машине. Над просекой с криком пролетела птица и откуда-то из глубины деревьев раздался печальный плач голубя.

Руины мотеля были черными и ужасными. Из развалин административного корпуса поднимался призрачный вертикальный шлейф дыма. Я вернулась в коттедж, приняла душ и быстро начала паковать свои вещи в две переметные сумки. И здесь на туалетном столике я увидела письмо. Я села на кровать и прочла.

Оно было написано на фирменной бумаге мотеля, которая лежала в письменном столе. Почерк был разборчивым и ровным. Написано не шариковой, а перьевой ручкой.

«Дорогая Вив.

Тебе, видимо, придется давать показания полиции, поэтому перехожу к делу. Сейчас я еду в Гленз Фолз, где подготовлю полный отчет для полиции. До этого я сообщу дорожной полиции, чтобы они немедленно прибыли к тебе. Я также свяжусь с Вашингтоном и они почти наверняка обяжут власти Олбани взять расследование на себя. Я приму все меры, чтобы тебя не слишком беспокоили и чтобы, после того как ты дашь показания, тебе разрешили уехать. В Гленз Фолз будут осведомлены о моем маршруте и регистрационном номере машины. Они смогут найти меня, где бы я не находился, если тебе понадобится моя помощь или им дополнительная информация. Тебе не удастся найти ничего на завтрак, поэтому я попрошу полицейских привезти с собой термос с кофе и бутерброды, чтобы не дать тебе умереть с голоду. Я бы очень хотел остаться с тобой! Хотя бы для того, чтобы взглянуть на мистера Сангинетти! Но я сомневаюсь, что он появится сегодня утром. Полагаю, не получив сообщения о выполнении задания от своих головорезов, он умчал в Олбани и сел в первый самолет на юг, чтобы пробраться в Мексику. Я сообщу в Вашингтон об этой моей догадке, и, если они пошевелятся, то смогут прихватить его. За это он получит пожизненный срок, как говорится «отныне и впредь», или «Розарий» на языке, который мы с тобой начали изучать. А теперь слушай. Ты, и в какой-то мере я, спасли страховой компании, по крайней мере, полмиллиона долларов, за это полагается большое вознаграждение. Мне по службе не разрешено получать вознаграждения. К тому же, фактически ты приняла на себя всю основную тяжесть и являешься главной героиней. Не спорь со мной! Я совершенно серьезно собираюсь поставить этот вопрос и проследить, чтобы страховая компания тебя не обманула. И еще. Я совсем не удивлюсь, если одного или обоих этих бандитов разыскивает полиция и за их головы назначено вознаграждение. За этим я тоже прослежу. Что касается будущего. Будь осмотрительна и пусть тебя не преследуют кошмары. Такое случается не часто. Считай, что попала в серьезную автомобильную катастрофу, в которой тебе удачно повезло остаться живой. И будь всегда такой же чудесной, какая ты есть. Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь, где бы ты не находилась, можешь связаться со мной письмом или телеграммой. Только не по телефону.

Мой адрес: Министерство Обороны, Сториз Гейт, Лондон, Юго-Запад, для меня.

Всегда твой, Дж. Б.

P.S. Давление в шинах твоего мотороллера слишком высокое для дорог Юга. Не забудь немного спустить колеса.

P.P.S. Попробуй вместо «Камей» мыло «Альпийские цветы».

Я услышала рев приближающихся мотоциклов. Когда они остановились, раздался короткий вой сирен, оповещающий об их прибытии. Я засунула письмо за пазуху, застегнула молнию и вышла навстречу Закону.

Это были два сотрудника полиции штата, крепкие, молодые и очень симпатичные. Я почти позабыла о существовании подобных людей. Они откозыряли мне так, словно я была представительницей королевской семьи. «Мисс Вивьен Мишель?» Говорил лейтенант, который был старший по званию из них. Второй тихо сообщил по радио об их прибытии.

— Да.

— Я лейтенант Морроу. Мы знаем, что вчера ночью у вас были неприятности. — Он указал рукой в перчатке в сторону развалин. — И кажется, немалые.

— О, это пустяки, — произнесла я небрежно. — В озере машина с трупом. И еще один лежит позади коттеджа № 3.

— Да, мисс. — Мне показалось, что он не одобрял моего легкомыслия. Он обернулся к своему напарнику, — О'Доннел, взгляните, что там, ладно?

— О'кей, лейтенант. — О'Доннел трусцой побежал по траве.

— Итак, давайте где-нибудь присядем, мисс Мишель.

Лейтенант наклонился и из сумки, прикрепленной к седлу, достал аккуратный сверток.

— Привез завтрак. Боюсь, там только кофе и пончики. Подойдет? — Он протянул сверток.

Я одарила его улыбкой, мощностью в одну свечу.

— Ужасно любезно с вашей стороны. Я умираю с голода. У озера есть несколько скамеек. Мы можем найти такую, откуда не видно утонувшую машину. — Я пошла впереди по траве и мы сели. Лейтенант снял фуражку, достал блокнот и сделал вид, что читает свои записи, давая мне возможность поесть.

После этого он посмотрел на меня и впервые улыбнулся. — Не беспокойтесь, мисс. Я не собираюсь снимать с вас допрос. Для этого приедет капитан. Он, кстати, может появиться в любой момент. Когда я получил команду срочно двигаться сюда, я располагал только голыми фактами. Но меня очень волнует, что с того момента как я получил это задание, меня не оставляют в покое. По пути сюда на шоссе № 9 я слушал по радио полицейские переговоры. Этим делом, оказывается, заинтересовались не только в Олбани, но и высшее руководство в Вашингтоне дышит нам в спину. Никогда не слышал столько переговоров по радио. А теперь, мисс, не могли бы вы мне сказать, почему Вашингтон вмешался в дело и почему там узнали о нем раньше, чем в Гленз Фолз, хотя отсюда до Вашингтона не меньше двух часов езды на хорошей скорости.

Я не смогла удержаться от улыбки, таким он был простодушным. Я почти слышала, как он кричал О'Доннелу по дороге сюда: «Черт, в любую минуту вслед за нами сюда может пожаловать Джек Кеннеди!» Я улыбнулась:

— Ну ладно, я расскажу вам. Есть один человек, его зовут Джеймс Бонд. Он тоже причастен к этому делу. Это он спас меня и пристрелил этих двух гангстеров. Он что-то вроде агента английской секретной службы. Он ехал на машине из Торонто в Вашингтон с докладом по какому-то делу. У него спустило колесо, и он остановился в мотеле. Если бы не это, я сейчас была бы уже покойницей. Полагаю, что он весьма важная фигура. Он подозревает, что мистер Сангинетти попытается удрать в Мексику или куда-нибудь еще. Но это почти все, что я о нем знаю, кроме того, разве, что он показался мне чудесным человеком.

Лейтенант выслушал меня с пониманием:

— Наверное, так оно и есть, мисс, если он вытащил вас из этой передряги. Но он наверняка связан с ФБР, они редко вмешиваются в дела местного значения. Только, если попросят или если дело имеет общегосударственное значение.

Издалека раздался пронзительный вой сирен. Лейтенант Морроу встал и надел фуражку.

— Благодарю вас, мисс. Я просто хотел удовлетворить свое любопытство. Дальше этим делом будет заниматься сам капитан. Не волнуйтесь. Он приятный парень.

Подошел О'Доннел: «С вашего позволения, мисс». Лейтенант отошел с ним, слушая его доклад, а я прикончила кофе и медленно поплелась за ними, думая о сером «Сандерберде», который сейчас накручивал мили по дороге на Юг, и о загорелых руках на его рулевом колесе.

Кавалькада, поднимая пыль на дороге вьющейся среди сосен, выглядела внушительно. Она состояла из штабного автомобиля, «скорой помощи», еще двух полицейских машин и «техпомощи», которая двинулась по траве в мою сторону и спустилась к озеру. Казалось, все, знали свой маневр, и очень скоро вся территория покрылась движущимися фигурами в коричневато-зеленых и темно-синих мундирах.

Плотный человек, направившийся ко мне навстречу в сопровождении младшего офицера, который, как оказалось, был стенографистом, всем своим видом напоминал показательного кинематографического детектива. Он медленно двигался, был целеустремлен, и у него было доброе лицо. Он протянул руку.

— Мисс Мишель? Я капитан Стонор из Гленз Фолз. Давайте поговорим, где-нибудь в спокойной обстановке. Например, в одном из коттеджей. Или вы предпочитаете остаться на воздухе?

— Если вы не возражаете… Я по горло сыта этими коттеджами. Почему бы нам не посидеть там, за моим обеденным столом? Кстати, благодарю вас за заботу. Я умирала от голода.

— Благодарите не меня, мисс Мишель. — Глаза капитана холодно сверкнули. — Это ваш английский друг, капитан третьего ранга Бонд, помимо всего прочего предупредил нас и о том, что вы голодны.

Итак, значит он капитан третьего ранга. Это было единственное звание, которое мне отныне нравилось. И, конечно, этот капитан невольно злился на него: англичанин — и с такими полномочиями! Да еще вдобавок ко всему связанный с ФБР и ЦРУ! Ничто не могло бы больше вывести из себя кадрового американского полицейского. Я решила быть как можно более дипломатичной.

Мы присели и после обычных полицейских формальностей меня попросили рассказать всю историю.

На это ушло два часа. По ходу дела капитан Стонор задавал вопросы. Время от времени к нему подходили люди и отрывисто что-то шептали ему на ухо. В конце беседы силы мои совсем иссякли. Принесли кофе и сигареты для меня («На службе не курю, спасибо, мисс Мишель»). Затем мы все расслабились. Стенографисту разрешили уйти. Капитан Стонор послал за лейтенантом Морроу и пошел с ним к рации, чтобы передать предварительный доклад в штаб, а я наблюдала за обломками черного «Седана», которые подняли на верх утеса и тащили теперь по траве к дороге. К ним подъехала «скорая помощь» и я отвернулась, когда на траву из-под обломков осторожно вытащили мокрый тюк. Страх! Я снова вспомнила эти холодные, с красными искрами на дне глаза, почувствовала на себе его руки. Неужели это он?

Я услышала, как капитан сказал: «Все копии — в Олбани и Вашингтон. Понятно?» Затем отвернулся и сел напротив меня.

Он смотрел на меня добрыми глазами и говорил что-то незначительное. Я смотрела на него с пониманием и отвечала: «Нет, нет». Я его спросила, когда по его мнению, мне можно было бы уехать.

Капитан Стонор сразу не дал ответа. Вместо этого он медленно поднял руку к фуражке, снял ее и положил на стол. Жест перемирия — копия жеста лейтенанта, заставил меня внутренне улыбнуться. Затем он порылся в карманах, достал сигареты и зажигалку. Предложил мне и сам прикурил. Здесь он впервые улыбнулся мне совершенно неофициально: «У меня кончается дежурство, мисс Мишель». Он удобно откинулся на лавке, скрестил ноги, положил левую лодыжку на правое колено и обхватил ее рукой. Неожиданно он стал похож на доброго семьянина средних лет на отдыхе. Он сделал первую глубокую затяжку и смотрел как улетучивался дым. Потом произнес: «Вы можете уехать в любой момент, мисс Мишель. Ваш друг, капитан Бонд очень просил, чтобы вас беспокоили как можно меньше. И я рад услужить ему и вам. И, — он улыбнулся с неожиданным юмором, — мне бы не хотелось, чтобы подобная просьба поступила из Вашингтона. Вы вели себя очень храбро. Нечаянно вы оказались среди очень опасных преступников, и я бы хотел, чтобы мои дети вели себя, окажись они на вашем месте, точно так же. Этих двух бандюг разыскивали. Я включу ваше имя на получение вознаграждения по линии полиции, а так же и по линии страховой компании, которое конечно же будет щедрым. Мы выдвигаем против этих Фэнси предварительное обвинение в сговоре с целью обмана. А мистер Сангинетти уже находится в бегах, как и предполагал капитан Бонд. И сейчас полиция разыскивает его. Против мистера Сангинетти будет выдвинуто обвинение в преступлении, которое карается смертной казнью. Когда мы его поймаем, возможно, вы понадобитесь в качестве свидетеля. Штат оплатит вам проезд, где бы вы ни находились, проживание и обратную дорогу. Все это, — капитан Стонор стряхнул пепел с сигареты — обычный порядок, полиция за этим проследит. — Проницательные голубые глаза внимательно посмотрела на меня, а затем прищурилась: — Но я не совсем удовлетворен таким окончанием дела, — он улыбнулся. — Теперь, когда у меня, так сказать кончилось дежурство и мы с вами побеседуем с глазу на глаз…

Я попыталась изобразить интерес и беззаботность, но мне хотелось знать, что же последует.

— Оставил ли вам капитан Бонд какие-нибудь инструкции, письмо? Он сказал мне, что оставил вас спящей сегодня, рано утром. Что он уехал в районе шести часов и не хотел вас будить. Абсолютно правильно, конечно. Но, — капитан Стонор исследовал кончик сигареты. — Ваши показания и показания капитана Бонда свидетельствуют о том, что вы находились в одном номере. Вполне естественно в этих обстоятельствах! Вы, конечно же, не хотели остаться в одиночестве прошлой ночью. Но после такой захватывающей ночи прощание выглядит несколько неожиданным. Надеюсь, у вас с ним не было никаких неприятностей? Не хотел ли он, скажем, воспользоваться вашим положением, если вы понимаете, что я имею в виду? — Глаза его извинялись, но он внимательно смотрел на меня.

Я покраснела от злости и резко произнесла:

— Конечно нет, капитан. Да, он оставил мне письмо. Абсолютно открытое. Но я не упомянула о нем, так как оно не добавит ничего к тому, что вы уже знаете. — Я расстегнула молнию на груди и вытащила письмо, еще больше покраснев. Чертов мужик!

Он взял письмо, внимательно прочитал его и вернул: «Очень хорошее письмо. Очень, э, деловое. Я ничего не понял про мыло».

Я вкратце объяснила: «О, это шутка. Он считал, что мыло в мотеле слишком пахло духами».

— Понятно. Да, конечно. Ну, прекрасно, мисс Мишель. — Глаза снова стали добрыми. — Ну, а теперь, вы позволите мне сказать вам кое-что лично? Как если бы вы были моей дочерью? А вы ведь могли бы быть даже моей внучкой, если бы мои дети появились на свет чуть раньше. — Он хихикнул по-домашнему.

— Нет. Пожалуйста, говорите все, что хотите.

Капитан Стонор вытащил другую сигарету и закурил: «Мисс Мишель, все, что говорит капитан Бонд правильно. Вы действительно как бы попали в тяжелое дорожное происшествие, и вы не хотите, чтобы вас преследовали кошмары, но тут есть нечто большее. Вас нежданно-негаданно как гром с ясного неба, так сказать, насильно вовлекли в подпольную войну преступников, войну, которая никогда не прекращается. Вы знаете о ней лишь по книгам и фильмам. И, как это случается в кино, сыщик спасает девушку от разбойников. — Он перегнулся через стол и посмотрел мне прямо в глаза. — Не поймите меня неправильно, мисс Мишель и, если сочтете мои слова неуместными, просто забудьте о них. Было бы естественно, если бы спасший вас сыщик стал в ваших глазах героем, человеком, достойным поклонения, если бы даже вы захотели выйти за него замуж. — Капитан откинулся назад и улыбнулся, как бы извиняясь. — Встречи, произошедшие при таких обстоятельствах, оставляют шрамы на сердце. Они являются огромным потрясением для любого, черт бы его побрал, гражданина. Но больше всего они сказываются на таких молодых людях, как вы. Я полагаю, — его добрый взгляд стал немного жестче, — и у меня есть на то веские основания, что прошлой ночью вы вступили в интимные отношения с капитаном Бондом. Боюсь, что это одна из наших наименее приятных обязанностей — уметь распознавать и такие вещи. — Капитан Стонор поднял руку. — Я не буду больше проявлять любопытство, расспрашивая вас о таких личных делах. Они меня не касаются, но было бы очень жаль, хотя это и совершенно естественно, почти неизбежно, если бы вы потеряли душевный покой из-за этого блестящего молодого англичанина, который просто спас вам жизнь. — Приветливая отеческая улыбка была смешана с иронией. — В конечном счете все сказано и все произошло именно так, как случается в книгах и в кино, не правда ли? Почему бы этому не произойти в жизни?

Я заерзала от нетерпения, мне хотелось, чтобы эта лекция поскорее окончилась и я могла уйти.

— Я заканчиваю. Осталось совсем немного, мисс Мишель. Я знаю, что вы думаете обо мне как о нахале, но с тех пор как я, служа в полиции, перешагнул через средний возраст, меня стал интересовать, как я это называю послеродовой период, наступающий после таких происшествий. Особенно, когда выживший участник происшествия молод и на него произвело сильное впечатление, то, через что ему пришлось пройти. Если можно, мисс, хотелось бы поделиться с вами одной мыслью, и после этого я пожелаю вам всяческих удач и благополучного путешествия на этом вашем маленьком безумном мотороллере.

Глаза капитана Стонора продолжали смотреть в мои, но в них сбился фокус. Я знала, что услышу сейчас нечто, идущее от всего сердца. Это так редко случается при общении с детьми. Я забыла о том, что хотела поскорее уйти, и вся обратилась в слух.

— Подпольная война, о которой я говорил — преступная битва, которая идет не прекращаясь, неважно между конкретно кем — между полицейскими и грабителями, между шпионами и контрразведчиками… Это сражение между обученными армиями. Одна сражается на стороне закона или за то, что ее страна считает справедливым, другая является противницей закона и справедливости. — В этот момент капитан Стонор разговаривал сам с собой. Мне показалось, что он говорил нечто, чрезвычайно для него важное, о чем, вероятно, он говорил и в своих выступлениях или статьях в каком-нибудь полицейском журнале. — Но у представителей высших эшелонов всех этих сил, у самых искусных профессионалов, участвующих в этой войне есть одно смертельно опасное качество. Оно свойственно всем — и «нашим» и «не нашим». — В подтверждение этих слов сжатый кулак капитана медленно опустился на деревянную крышку стола. В его глазах светилась преданность своему делу и праведный гнев. — У руководителей и гангстеров, у ФБР, у оперативного состава, у шпионов высшего класса, у контрразведчиков — у всех у них холодные сердца. Они хладнокровные, безжалостные, жестокие убийцы, мисс Мишель. Да, даже у «друзей», так же как и у «врагов». Они вынуждены быть такими. Они не выживут, если такими не будут. Вы меня понимаете? — Глаза капитана снова были в фокусе и смотрели на меня с дружеским расположением. Я была взволнована, но мне стыдно в этом признаться, сердце мое оставалось глухо. — Потому мне хотелось бы, чтобы вы запомнили следующее, моя дорогая. Я переговорил с Вашингтоном и разузнал кое-что о господине Бонде. У него выдающийся послужной список. Но держитесь подальше от всех этих людей. Они не для вас. Неважно, как их зовут — Джеймс Бонд или Стрелок Моргант. Они оба и все им подобные живут в джунглях, где вы провели лишь несколько часов и откуда вам удалось вырваться. Поэтому пусть у вас не будет ни сладких воспоминаний об одном, ни кошмарных — о другом. Они оба отличаются от вам подобных. Это просто совсем другой тип людей. — Капитан Стонор улыбнулся. Это как ястребы и голуби, если вы извините меня за это банальное сравнение. Вы меня поняли? — Должно быть, по выражению моего лица нельзя было сказать, что я все это восприняла сердцем. Голос его стал резким:

— Ладно. Тогда пойдемте.

Капитан Стонор встал и я последовала за ним. Я не знала, что сказать. Я вспомнила свою первую реакцию, когда Джеймс Бонд появился в двери мотеля: О, боже, еще один из этих! Но я помнила и его улыбку, его поцелуи, его руки, обнимающие меня. Я смиренно шла рядом с этим большим уютным человеком, который с самыми добрыми намерениями поделился со мной этими мыслями. Но единственное, что мне хочется — плотно позавтракать и наконец выспаться где-нибудь за сотни миль от этого мотеля с романтическим названием «Сонные сосны».

Когда я уезжала, было уже двенадцать часов дня. Капитан Стонор сказал, что у меня будет масса хлопот с прессой, но он постарается не допустить ее ко мне как можно дольше. Я могла сообщить им о Джеймсе Бонде все, кроме того, чем мы занимались и где его можно найти. Он мог быть просто человеком, который вовремя появился, сделал свое дело и поехал дальше.

Я упаковала сумки, а молодой полицейский лейтенант Морроу прикрепил их к моему мотороллеру и выкатил «Веспу» на дорогу. Пока мы шли по лужайке, он сказал: «Следите за выбоинами, на дороге в Гленз Фолз, мисс. Иные из них такие глубокие, что подъезжая к ним, лучше сигналить: на дне могут уже находиться другие водители таких вот маленьких машин». Я засмеялась. Он был четок, весел и молод, но без лишних сантиментов и склонен к авантюрам, судя по всему. Вероятно, он был более подходящим для меня типом мужчины.

Я попрощалась с капитаном Стонором и поблагодарила его. Затем, видимо, не без оснований решив, что вид у меня глуповатый, надела защитный шлем, опустила похожие на блюдца очки, села на мотороллер и нажала на педаль стартера. Слава богу, маленький двигатель завелся сразу! Сейчас я им покажу! Я быстро выжала сцепление и резко рванула машину. Кругом из-под заднего колеса полетела рыхлая грязь и галька. А я умчалась как ракета и через десять секунд включив прямую передачу, ехала с ровной скоростью, сорок миль в час. Поверхность дороги, насколько видел глаз впереди выглядела нормально. Поэтому я позволила себе обернуться и нахально подняла руку в прощальном приветствии. Маленькая группа полицейских, стоящая перед дымящимся строением офиса, энергично ответила тем же. А потом я поехала по длинной, прямой дороже, окаймленной двумя рядами столетних сосен. Мне показалось, что соснам жаль отпускать меня, не оставив в памяти никакого следа.

Никакого? А что это там капитан детективов говорил насчет сердечных «шрамов»? Я ведь ему не поверила тогда. Мои «шрамы» залечил чужеземец, который спал с пистолетом под подушкой, секретный агент, который был известен только под своим кодовым номером.

Секретный агент? Да плевать мне на его профессию! Номер? Я его уже забыла! Я точно знала, кто он был и какой он был. И каждую мелочь, связанную с ним, я буду всю жизнь хранить в своем сердце.

Примечания

1

звание в ВМС Великобритании, примерно соответствующее капитану третьего ранга

2

pain (англ.)

3

крупнейшие скачки с препятствиями, проводятся ежегодно весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля

Content

Ян Флеминг

ГОЛДФИНГЕР

1. Размышления над двойным виски

2. Кусочек «красивой жизни»

3. Человек, страдающий агорафобией

4. За балконной дверью

5. Ночное дежурство

6. Лекция о золоте

7. Путевые размышления

8. Игра ва-банк

9. В особняке Голдфингера

10. На все руки

11. Долгая погоня за тенью

12. «Если вы тронете меня еще раз…»

13. Дела, творящиеся темными ночами

14. Комната испытаний

15. Последнее и главное

16. Тайное совещание

17. Преступление преступлений

18. Секретное приложение

19. Путешествие в Холокауст

20. Самый богатый человек в истории

21. Последний трюк

22. Процедура НЛТ

ОПЕРАЦИЯ «УДАР ГРОМА»

1. Отдыхайте, мистер Бонд!

2. Санаторий «Лесной»

3. Месть

4. «Спектр»

5. Фиалковый аромат

6. Пристегните ремни!

7. Закон джунглей

8. Братская могила

9. Яхта «летучая»

10. Домино

11. Человек из ЦРУ

12. Меня зовут Эглилио Ларго

13. Мартини

14. Моряк из мечты

15. Подводная разведка

16. В пещере у красноглазых

17. Женщина на обед

18. Стилетто

19. Ставка сделана

20. Жар и холод

21. Погоня

22. Подводная битва

23. «Отдыхайте, мистер Бонд!»

ШПИОН, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ МЕНЯ

1. Испуганная кошка

2. Милые сердцу воспоминания

3. Весеннее пробуждение

4. «Дорогая Вив»

5. Птица с подбитым крылом

6. Отправляйтесь-ка на запад, барышня

7. «Приходи ко мне в гости…»

8. Разбойники из страшной сказки

9. И тогда я завизжала

10. Это еще что такое?

11. Вместо вечерней сказки

12. Заснешь — имеешь шанс умереть!

13. Перестрелка

14. Бимбо

15. Сердечные шрамы

Примечания