Вячеслав Рыбаков

На мохнатой спине

© ООО «Издательство К. Тублина», 2016

* * *

Она пришла

Мне пятьдесят девять лет. Я ответственный работник Наркомата по иностранным делам. Меня ценят и уважают. Я спятил. Я влюбился в девушку своего сына.

Он впервые привёл её в дом не в самый удачный день.

Я устал за сентябрь, как белка в сломанном колесе, но это бы ладно; хуже то, что наши долгие отчаянные усилия, так похожие на попытку остановить танк руками, завершились тем, к чему все, кроме нас, и стремились. Танк попёр. Еле руки успели отдёрнуть.

Я люблю уставать.

Сызмальства помню: бездонная синева по осени горит, подожжённая ослепительно сухим и жёстким солнцем; солнце клонится к дальнему лесу, а ты, закинув за голову руки, блаженно валяешься на земле и смотришь в синеву, как равный. Ведь выкопана и разложена вся картошка, и сметённая в стожок ботва (в наших краях её почему-то называют тиной) ждёт огненного превращения в плодоносную золу.

Тело, жаждущее вкалывать, но с пользой, пронесло память об этом счастье сквозь кровь и голод, партконференции и диппредставительства и хочет, чтобы снова, чтобы так всегда. Просто и ясно, и полно смысла. Труд и его плоды.

А когда труды бесплодны, тоска раздирает так, что хоть душу вырви и кинь в помойку. От бессилия перестаёшь быть взрослым, хочется прижаться к маме и заплакать: я не виноват, я старался…

То, что в семье я ни о чём рассказать не мог, – это полбеды, это понятно: гостайна. Но даже угрюмой апатии нельзя было себе позволить. Надо улыбаться, держать радость, оберегать семейное тепло. Ведь стоит его раз упустить, и уже не восстановишь, как было. Свинцовая память о разъединении, пусть и недолгом, точно осколок вражьего снаряда навсегда застревает у сердца, откуда вынимать его не отважится ни один хирург. Потому что невозможно, сердце распорешь.

И я улыбался.

Смотрелись рядом Серёжка и Надя странновато.

Сын даже дома предпочитал ходить в форме. По-моему, ему элементарно нравилось тугое, мужское поскрипывание ремней. Гордился, простая душа. Он ещё в училище в форму врос, а уж с тех пор, как на его голубой петлице, рядом с крылышками, красной длинной брызгой уселась первая шпала, да после того, как Коба произнёс своё знаменитое «Люблю я лётчиков, и должен прямо сказать – за лётчиков мы горой», Серёжка разве что спать в форме не ложился. Может, и ложился бы, если бы не боялся помять.

Надежду я впервые увидел в новомодных брючках из грубой американской холстины, сидящих в облип, точно синяя чешуя; в таких, чтоб защемить ножками мужскую душу, и раздеваться не надо, и я, помню, подумал: стройненькая – и порадовался за сына. Но этим меня ещё не проняло. Хотя, может, я лишь по первости не ощутил перемены в себе; так, подцепив смертельный вирус, человек некоторое время живёт, как живой, смеётся, играет с детьми, читает умные книги и подписывает важные документы, планируя на завтра совещание и на послезавтра театр, и не ощущает ни жара, ни слабости, ни тревоги; но какая-нибудь Эбола у него в крови уже чавкает вовсю, и никакого послезавтра у него на самом деле нет, а завтра – такое, что и его лучше бы не было.

Ворот блузки у неё оброс воздушными фестончатыми финтифлюшками, и рядом с их колыханием даже комсомольский значок на дерзко высокой груди смотрелся какой-то изысканной, неведомой ювелирам брошью.

А выше финтифлюшек, слепящим ударом изнутри – нежная кожа хрупких незагорелых ключиц. Таких беззащитных, что, стоит глянуть хотя бы мельком, пересыхает в горле.

Лица у них тоже были что твои единство и борьба противоположностей.

Серёжку увидишь, и сразу ясно: вот человек, которому хоть сейчас можно доверить хочешь эскадрилью, хочешь авиаполк. Но ни в коем случае – никаких двусмысленных операций, никаких конфиденциальных переговоров с намёками, обиняками и недоговорками. Что ему там скажут – он просто не поймёт и, слушая розовые и округлые, как буржуйские ляжки, фразы, решит, будто у него теперь на одного верного друга стало больше; а сам ответит так, что лучше бы уж сразу отбомбился. Я-то знал: в свои двадцать пять он стал немножко умнее своей скуластой, вихрастой, честной, как булыжник, физиономии; но если бы не ремни да петлицы, его и теперь можно было принять за подпаска-переростка, что забрёл в город, заблудившись в поисках пропавшей бурёнки.

У Нади лицо было, что называется, интеллигентное. У нас же с некоторых пор как: нос картошкой, волос рус – простонародное лицо; нос с горбинкой, и вообще анфас с профилем подальше от нюшек, грушек и парашек, поближе к ядвигам, эсфирям и шаганэ – интеллигентное лицо. Поступь истории. Интеллигенты с носами картошкой либо давно сгнили в расстрельных ямах чрезвычаек, либо мыкали свои таланты по европейским задворкам и, ошеломлённые кособокостью большевистского интернационализма, кто сознанием, кто подсознанием мечтали о русском Гитлере.

Молодые влетели в дом, и стало тесно и весело. Они гомонили и сверкали сразу со всех сторон. Они искрились и бурлили, как шампанское. Когда я спросил, где они познакомились – вопрос вроде бы проще некуда, одной фразой можно ответить, – они лишь коротко переглянулись (её длинные волосы тяжело и пышно мотнулись от плеча к плечу, потом обратно) и, вмиг договорившись без слов, построились, изобразили руками, будто идут в штыковую, тыча воображаемыми трёхлинейками в воображаемого врага, и запели хором:

– Возьмём винтовки новые,

На штык флажки!

И с песнею в стрелковые

Пойдём кружки!

И сами же расхохотались, снова с наслаждением переглядываясь. И только потом Серёжка соблаговолил:

– В стрелковом клубе, прикинь!

Незамутнённая жизнь, только-только кинутая ввысь трамплином детства, вся в предвкушении неизбежного счастья, превращала их в праздничный фейерверк. В нашей буче – молодой, кипучей… Они и были этой бучей, вдруг ворвавшейся к нам, а мы с женой оказались в ней, как унесённые ветром. Жарким весёлым ветром. Взмело – лети.

Уже садясь за стол и приступая к многозначительному семейному чаепитию, Надежда всё же решила пояснить. Видимо, обеспокоилась, что мы, не ровён час, подумаем, будто она, как простая работница с обложки журнала «Работница», могла пойти учиться стрелять, чтобы всего лишь научиться стрелять. На случай, мол, войны. «И если двинет армии страна моя…» Нет, что вы, у меня же интеллигентное лицо. И вообще я вся такая.

– Мне зачётную статью надо писать на свободную тему, вот я и решила про стрелковые клубы. Социальный состав участников, динамика численности, рост боевой подготовки… Ну, а заодно…

– Она журналисткой будет, – уважительно поддакнул Серёжка и уселся, с видимым удовольствием скрипнув ремнями.

Для людей в летах, попавших в бучу, есть два выхода. Если уже махнул на себя рукой – отстраниться; мол, ну, молодёжь, вы тут развлекайтесь, а я пойду полежу, зубы на полку положу. Точнее, кости. Но если потянет подпитаться их электричеством, захмелеть на их пиру – приходится делать вид, что ты ещё как они. То есть как новенький. Не знаю, решала ли эту дилемму Маша – вряд ли, она была слишком занята: метала на стол свои знаменитые плюшки с корицей, только что дошедшие до кондиции в электрическом духовом шкафу. А мне, расставлявшему блюдца и чашки, оставалось лишь втянуть живот и тоже заискриться в меру возможностей.

– О! – с пониманием сказал я. – ТАСС уполномочен заявить!

Надя чуть порозовела. Видно было, что до самых ключиц. А может, и ниже, но тут уж блузка не давала убедиться, и только воображение, тоже раскрасневшись и заполыхав, подсказывало: до самого того, что под комсомольским значком… Стало ясно: Телеграфное агентство Советского Союза – её мечта, её зенит небесный.

– Может, и не сразу ТАСС… – скромно сказала она.

– В ТАСС только проверенных берут, – сообщил Серёжка с видом знатока. – Кто умеет и не соврать, а всё равно приободрить. Стакан наполовину полон – пожалуйте в ТАСС. Стакан наполовину пуст – пойди ещё поучись где-нибудь на ударных стройках… И это правильно, я считаю. Ненавижу нытиков.

Она посерьёзнела.

– Уж не знаю, кто как, а я буду писать только достоверные факты. Только правду. А уж бодрит она дураков или нет – не мои проблемы. Умным главное – правда.

Поддерживать семейный разговор за столом – это святое. Но я, вспоминая тот вечер, так и не мог никогда уяснить для себя: я начал распускать хвост оттого, что вирус уже выплеснул в кровь первые токсины, или всего-навсего честно старался беседовать с молодёжью об их умном и важном, да кстати поспешил воспользоваться довольно редким случаем ненавязчиво повоспитывать взрослого сына, коль воспитывать его обычными средствами давно поздно?

К тому же я зануда, я знаю.

– Тогда давайте потренируемся, – сказал я. – В двадцать, например, седьмом году боевиками Русского Общевоинского Союза совершено на территории СССР более девятисот террористических актов. Это факт, Надежда. Это – факт. Можешь где хочешь проверить.

– С ума сойти… – потрясённо сказал Серёжка. – Почти тыщу? Вот же гады… Я не знал… я тогда ещё маленький был… Слушай, пап, это правда?

Я молчал.

– Ну? – ещё не понимая, нетерпеливо спросила Надежда.

– Правда ли это? – спросил я.

Она опять покраснела, и это было так пригоже, так по-девичьи, что хвост у меня, скорее всего, начал распускаться сам собой. А я этого вовремя не осознал и не пресёк.

– Не понимаю… – сказала она после паузы.

Серёжка, слегка набычившись, смотрел на меня настороженно: не обижу ли я его ненаглядную. А закончившая с плюшками жена, подперев подбородок кулачком и демонстративно предоставляя молотить языком мне, уставилась на гору своих творений, что, медленно остывая, дышали на всю гостиную сладким духом уютного домашнего изобилия.

– Правда тут будет вот какая: сметённые со столбовой дороги истории озверевшие последыши белогвардейщины в своей бессильной злобе не останавливаются и перед самыми гнусными преступлениями, тщетно пытаясь замедлить уверенную поступь народов СССР в светлое будущее. Более девятисот борцов за народное счастье пали от подлых ударов в спину… Или как-то так.

Серёжка облегчённо перевёл дух.

– А, ты об этом, – сказал он. – Ну, это конечно…

Однако Надежда уже поняла, что я только, что называется, загрунтовал, и тренировка не закончена. Она молчала и смотрела выжидательно.

– Но ведь для кого-то может, как ни крути, быть и вот такая правда, – сказал я. – Русские герои, словно былинные богатыри, не складывают оружия в священной борьбе против захвативших Отчизну жидовских кровососов. Более девятисот большевистских преступников были казнены смельчаками, готовыми, не задумываясь, жертвовать своими жизнями ради освобождения Матушки России от коммунистического ига.

У Серёжки отвалилась челюсть. Маша приподняла подбородок с кулачка и нахмурилась. У Надежды красиво приоткрылись губы, и глаза стали… Не знаю, как сказать. Словно она вдруг обнаружила, что Земля круглая.

– Пап, ты чего… – сказал сын.

Я-то был уверен, что говорю это всё ради него. Я даже и смотрел-то тогда больше на него, чем на неё, и всё ещё полагал, будто я вышестоящий мудрец.

– Фактов пруд пруди, их подбирать легко, – сказал я. – Более важные, менее важные… Более эффектные, менее эффектные… Какие надо. Но иногда приходится выбирать между правдами. В жизни, наверное, это самый важный выбор.

– А вы как выбираете? – негромко спросила Надежда.

– Чай пейте, – сказала Маша. – Плюшки берите. Остывает.

Я поднял блюдо с её фирменным лакомством и подал сначала Надежде, потом сыну. Надежда аккуратно взяла одну, Серёжка по-хозяйски сгрёб сразу три. И одну положил своей девушке на её блюдце.

– Мой давний друг, – неторопливо начал я, – отличный фронтовой товарищ, в двадцать втором внезапно решил, что тут он не за то боролся, и поехал бороться за то и туда. В Палестину, укреплять общины поселенцев. Он мне потом писал очень искренне, что, когда ехал, думал так: вот, есть правда двух народов, у каждого своя, и надо искать взаимопонимание и компромисс. А через год написал, что понял: одна из этих правд – это правда его народа, а другая правда – правда народа чужого.

– Но это подло… – сказала Надежда.

– Не знаю, – ответил я. – По-моему, как раз честно. Предельно честно в таком положении. Куда подлее те, кто, про себя делая этот же выбор, вслух продолжают твердить, что они, мол, отстаивают общечеловеческие ценности и таки ищут взаимопонимание и компромиссы.

– Ну, ты вообще… – пробормотал Серёжка.

Судя по его брезгливо оттопыренной нижней губе, о подобных подонках и говорить-то не стоило.

– Возьмём для примера такой тезис: «Палестина есть исконно еврейские земли». Для тех, кто принадлежит соответствующей традиции, он является бесспорной истиной и не нуждается в доказательствах. Человек слышит и сразу согласен всем сердцем: ну разумеется, а как же? Для тех, кто принадлежит к иной традиции, он столь же бесспорно является ложным и злокозненным. И, что характерно, никакие рациональные доказательства, никакие экскурсы в историю и культуру таких людей не переубедят, а лишь разозлят. Нет никакой надежды оценить эту правду извне культуры, объективно, сверху. Решает единственно принадлежность к культурной традиции, потому что именно она и делает народ народом. Тем или другим.

– Ох, – не выдержала Маша.

Мне оставалось ей лишь подмигнуть. Но остановиться я уже не мог.

– Даже если наше утверждение предложить кому-то, кто до сих пор про Палестину и евреев вообще слыхом не слыхивал, он не останется непредвзятым. Он может из равнодушия или, например, из лени принять ложность этого тезиса, чтобы всё осталось, как было, и не пришлось ни о чём думать и ничего решать. И может, скажем, из сочувствия к евреям или желания вставить пистон гордому Альбиону, под чьим мандатом заваривается вся эта палестинская каша, принять его истинность. Но и то и другое всё равно не будет иметь никакого отношения к объективности.

Серёжка спросил:

– А что имеет к ней отношение?

– А зачем она? – вопросом на вопрос ответил я.

Сын буквально шарахнулся от меня.

– Да ты что?

– Тот, кому на всё плевать, – пояснил я, – и кто не собирается даже пальцем о палец ударить, может попробовать надуть щёки, выпятить живот и изобразить объективность. Но наша-то задача не этим ангелом во плоти полюбоваться, а придумать, как поменьше злить обычных людей, не ангелов, с обеих сторон. Чтобы количество ненависти и крови в мире не росло, а хотя бы чуток уменьшалось.

Маша, помрачнев, опустила глаза. На кровь мы с ней насмотрелись, и она понимала: я не с бухты-барахты витийствую. Молодёжи подавай справедливость любой ценой. Когда наглядишься на то, как и чем справедливость утверждается, начинаешь некоторые вещи чтить выше неё. Я, во всяком случае, начал.

– Па, что-то ты…

– Однако и это ещё не всё, – проговорил я. – Самый трудный выбор – это когда двумя правдами не два народа разведены, а разорван один.

– Я вот как раз это и хотела сказать, – проговорила Надежда, в первый раз посмотрев на меня с интересом. Или с уважением, что ли. – Вернее, об этом спросить. Вы же с этого начали. Значит, к этому и ведёте, да?

Тут уж пришла пора мне глянуть на неё с уважением. Умненькая какая…

– Именно, – непреклонно согласился я, потому что деваться было некуда. – Тут я бы выбирал так. Надо смотреть, во-первых, в какой правде сохраняется больше места главным, исстари идущим представлениям о том, что хорошо и что плохо, что благородно, а что подло. И во-вторых, где больше отвергается уже неработоспособное старое, но проявляется работоспособное новое. Вот та правда и будет правильная правда, ради которой действительно стоит геройствовать и жертвовать. Потому что, когда эти главные представления или разрушаются, осмеиваются, или, наоборот, упрямо консервируются и уже не налезают на изменившуюся жизнь, люди вообще лишаются представлений о Добре и Зле. И тогда у них не остаётся никаких ценностей, кроме собственного «я» и его ублажения, а стало быть – денег. Тут-то они и пополняют ряды марионеток буржуазии. А буржуазии только того и надо. Поэтому всё, что не продаётся и не покупается, она называет предрассудками. Людей, у которых есть идеалы помимо самоутверждения и обогащения, – отсталыми. И старается всех убедить, что все конфликты в мире из-за этой отсталости. А на деле-то конфликты из-за денег самые лицемерные, жестокие и подлые… Для нас, когда мы выбираем правильную правду, важней всего, что в условиях капиталистического окружения эффективная самостоятельная экономика, способная встать с этим окружением вровень, может быть выстроена только некапиталистическими средствами. Добуржуазная культура – единственная основа постбуржуазной культуры.

– Культура… – недоверчиво произнесла Надежда. Коротко покосилась на Серёжку и опять уставилась на меня. Будто сравнила нас и что-то прикинула. Как же это, мол, у такого сынишки такой папашка. – Добро и Зло… Слова-то какие старорежимные… – запнулась. – Вы что, из… старых спецов?

Я понял, почему она запнулась после «из». Наверное, хотела спросить: «из попов»? Но вовремя сдержалась. Сманеврировала.

Серёжка открыл было рот, торопясь ответить за меня, но я упредил:

– В какой-то степени.

Я понял: девочка не знает, куда попала. Сын ведь никогда не распускал язык. И не потому, что такой уж темнила, а просто ему казалось нечестным хвастаться отцом. Это я вполне мог понять. К себе надо привлекать внимание собой, а не своим стариком. Как же гадко это звучит: а ты знаешь, у меня папа… Знай, мол, наших. Вот, мол, какой я незаурядный малый – от такого папы родился.

А в доме Надежду, конечно, обманула скромность. Но нам некогда было заниматься благосостоянием, считать квадратные метры, менять мебеля, подбирать драпировки по цвету и запаху. Ей-ей, мне хватало того, что есть, и Маше тоже, и инвентарные номерочки на стульях нас не приводили в бешенство, как некоторых партийных скороспелок, что из грязи в князи. Наверное, именно поэтому наша давняя дружба с Кобой так и не треснула. Он тоже был скромняга и тоже не терпел номенклатурных нуворишей, способных без зазрения совести хоть бетон Днепрогэса разбодяжить, лишь бы украсить свой кабинет узорчатой тестикулой Фаберже; его бы воля, пересажал бы их всех, и вороватые пальцы знай себе хрустели бы на Лубянке. Только вот беда – узок бы остался круг революционеров… Наверх люди лезут либо чтобы иметь, либо чтобы владеть. Либо чтобы втягивать мир к себе в обиталище, либо чтобы накрывать мир собой, менять его под себя. Под свои представления о Добре и Зле. Иные наверх не лезут. Противно им, суматошно, лживо и грязно наверху… Их там подчас очень не хватает, этих иных, но ничего не поделаешь. Надо уметь ходить к ним за советом туда, где они есть.

Коба, конечно, хотел владеть и менять. Но тех, кто хочет иметь, – больше. Такова жизнь. Таков человек.

А чего хотел я?

Иметь мне было скучно и суетно. А владеть ощущалось как что-то нечистое, стыдное. Я, если уж пытаться найти слово, хотел просто быть, беспрепятственно быть. Таким, какой есть, и никак иначе. Изменяться, конечно, – но не потому, что надо просочиться, взгромоздиться, урвать, угодить или понравиться, а потому лишь, что узнал или понял нечто новое и настолько значительное, что прежним, как ни старайся, не остаться. Делать в мире что-то хорошее – но не так, чтобы мир хрустел, переламываясь, и стонал, прогибаясь, и при том плясал, потому что не плясать страшно, а чтобы сады цвели, где прежде не цвели, и чтобы в каждое сегодня кто-то из людей понимал хоть чуточку больше, чем понимал в каждое вчера. Мне повезло, что я был во всём этом совершенно искренен. Если бы Коба хоть на миг заподозрил, что я, очевидно не желая иметь, могу захотеть владеть, – что греха таить, не собрать бы мне костей. Кремль не богадельня.

А Надя, похоже, решила, что попала в норку заштатного инженера, пожизненного творца овощехранилищ. Физиономией-то я был похож на Серёжку – ну, вернее, он на меня, но это неважно; может, годы и многолетняя привычка изящно обманывать врагов и накинули на меня хотя бы лёгкий флёр интеллигентности, но вряд ли. Морщины морщинам рознь, и седина бывает не только благородной, но и просто мышиного цвета.

Наверное, потому девушка так и поразилась, заслышав от меня несоответственные речи. Вот чем я просунулся сквозь ороговевшую от трения об обыденность шкурку её души и воткнулся в живое, сам того не ведая. Совершенно неожиданно для себя.

– И какая же из правд про девятьсот терактов правильная? – помолчав, всё же рискнула спросить Надежда.

Решила дойти до точки. И меня довести.

– Конечно, наша, большевистская, – сказал я.

– Ну и на том спасибо, – с облегчением произнесла Маша. – А то развёл тут поповщину…

Да, мы с нею давно выяснили, что про высшие ценности русской культуры она и слышать не может. Мол, не было таких, и всё. Когда-то и я так считал. Одна только жадность, глупость, леность, жестокость и зависть к более умным и процветающим. В Институте красной профессуры она читала курс «История порабощения русским царизмом окружающих стран и народов». В этом году его переименовали в «Историю России». Вместе со всем институтом, кстати; тот стал Высшей школой марксизма-ленинизма. Но содержание, насколько я знал, не шибко изменилось.

– Понимаешь, Надежда… Конечно, беляки до сих пор то и дело крестятся и в церквях свечки ставят, это факт.

– Вы сами видели?

– Представь, доводилось… Так что вроде бы это они – защитники исконных ценностей. Но вот вопрос: как их отстаивать в посюстороннем мире, если государство не то что свои ценности, а даже себя защитить не способно? Ведь их государство было ни на что уже не способно. Умные люди были, честные люди были, а всё как-то вязло. Финансы французские, уголь английский, машины немецкие, даже нефть – наша, бакинская – и та у Ротшильда и Нобеля. И никого из них обидеть не моги. Не то останешься без угля, без машин… Приди белые к власти, пусть даже и без царя, – волей-неволей устроили бы из любимой Матушки России что-то вроде нынешнего гоминьдановского Китая: глухую периферию мировой капиталистической системы, бессильную распадающуюся компрадорскую полуколонию. Тогда крестись не крестись – кроме как про фунты да франки ни во дворцах, ни в хижинах, ни в церквах никто бы и думать не умел. А мы опираемся на всё лучшее, что история веками в нас воспитывала, – товарищество, бескорыстие, верность, пренебрежение мирскими благами – и применяем для создания самостоятельного государства с сильной наукой и промышленностью. А оно, в свою очередь, всё это наше вечное способно защитить. Получается, что будущее на нашей стороне, а мы на стороне будущего. Вот увидишь, раньше или позже мы и китайским товарищам поможем скинуть Чан Кайши, и тогда коммунистический Китай тоже расцветёт… Применяя, конечно, не нашу, а свою исконную культуру ради цементирования своего будущего.

– Аминь. Хватит уже тебе молодых томить, – сказала Маша и, поднявшись, взяла со стола остывший чайник. – Пойду греться поставлю.

Проходя мимо покрытой белой кружевной скатертью тумбы, на которой пылилась наша гордость, купленный в прошлом году «Рекорд», свободной рукой она повернула звучно хрупнувшую ручку выключателя.

– Развлекитесь пока, – сказала она. И, убедившись, что маленький экран замерцал голубыми полосами и, стало быть, прибор включился и приём есть, добавила: – Вернее, отвлекитесь. Как раз новости начались.

Лучше бы она этого не делала.

Суетливая мельтешня кадров и строк внутри кинескопа угомонилась и выпустила на экран осточертевшее лицо, благороднейшее из благороднейших. Картинная седина, умные глаза, классические британские усы, длинные впалые щёки – ну прямо исхудал-отощал от забот о благе Англии и всего цивилизованного сообщества…

– Чемберлен, – первым подал голос Серёжка.

И он, мол, не лыком шит, знает премьера Великобритании в лицо.

С Невилом Чемберленом я виделся очень мало и всегда мельком. Не мой уровень. В дипломатии ритуалы значимее, чем на похоронах, и потому иерархическое соответствие сторон есть почти фетиш. Обычные мои визави – замминистра Кадоган, в порядке исключения – сам министр Галифакс, у поляков – вице-министр иностранных дел Шем-бек… У немцев – статс-секретарь Вайцзеккер…

Век бы их не видать, хлыщей.

Впрочем, с немецким послом в Москве фон Шуленбургом мы друг другу странным образом симпатизировали. Хоть он и фон, а я всё детство в деревянном корыте крапиву сечкой рубил на прокорм домашней птице, да порой и себе… И ещё более странным образом друг другу сочувствовали. Мне иногда буквально до слёз его становилось жалко: такой приличный дядька, а служит бесноватому, да ещё уверен при том, что у него и выхода другого нет, ибо так он служит фатерланду. Дас дойче фольк избрал себе канцлера – и амба; утрись, Фридрих-Вернер Эрдманн граф фон дер Шуленбург, и служи.

А он, подозреваю, думал то же самое обо мне… Ну, только без графа, конечно.

Ладно. Что там в экране?

Известно что. Весь мир, наверное, смотрит эти кадры во всех новостных программах, и раз, и два, и три. И рукоплещет. Благородный седой джентльмен, явно исполненный всех и всяческих достоинств, истинный рыцарь, стоял у трапа самолёта, держа в пальцах прыгающий на ветру листок бумаги, которым Адольф, ну ясно же, не сегодня-завтра подотрётся, и ворочал во рту горячую картофелину английской речи. А за кадром вовсю старался синхронист:

– Когда я уезжал на эту встречу с господином Гитлером, сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в далёкой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно, представлялась мне ужасной, фантастичной и неправдоподобной… – Он, точно актёр заштатного клуба, не преминул сделать пошлую паузу, для вескости ещё раз встряхнул бумажным клочком и патетически воскликнул: – Я привёз мир нашему поколению!

Меня замутило.

В передаче этого не говорили, но я знал: старого больного придурка уже ждал король, чтобы отблагодарить и наградить за миротворчество. Приём был назначен заранее.

Дебилы. Подонки.

– Теперь Чехословакия освобождена от всех источников внутренних конфликтов, и развитию демократии там уже ничто не помешает!

Сколько пафоса, сколько апломба… Безгрешный носитель общечеловеческих ценностей, олимпиец и миротворец, рассудил всех по справедливости и ничуть не стеснялся это показать.

Кстати, об объективности. Вот так возвышенно, дети, выглядит объективность, и вот такова ей реальная цена.

А то, что в Мюнхен не позвали никого от нас, хотя с чехами у Союза были все договоры о взаимных гарантиях, – ладно не позвали меня, но ни Молотова, ни Литвинова, ни хотя бы Потёмкина, вообще никого, – означало, по сути, что четыре главные европейские державы заключили антисоветский союз. Пусть и косвенный. Лиха беда начало, дойдёт и до прямого.

После премьера ещё что-то лопотал комментатор, кажется, как раз о будущем королевском приёме, но мы уже не вслушивались. Отрешённо молчали некоторое время, потом Серёжка очнулся и неуверенно спросил:

– Пап, ну и что теперь? – Он запнулся, не решаясь произнести страшное слово, а потом всё-таки произнёс: – Война?

Я не сразу нашёлся, что ответить, и мы успели услышать от сменившего тему диктора несколько жизнерадостных фраз о запуске на Ставрополье новой машинно-тракторной станции, способной обслуживать сразу до десятка колхозов, а потом вдруг храбро откликнулась Надежда. С надкушенной плюшкой в руке она, аккуратно прожевав и проглотив, убеждённо сказала:

– Да перестань. Вот бояка, а ещё военный. Мой папа говорит, войн теперь уже никогда не будет. Современные простые европейцы так себя любят, что нипочём не позволят своим правительствам себя стравить и рискнуть их жизнями. Там же везде демократия. Чего народ хочет, то правительства и делают. А чего не хочет, того не делают, а то выборы проиграют.

Я чуть не расхохотался сквозь комок в горле. Серёжка вопросительно посмотрел на меня: мол, ты согласен?

Война уже шла. Со всех сторон. Теперь она пришла и в сердце Европы. Пусть эта перекройка границ состоялась без единого выстрела – что за разница? Если, насилуя женщину, ей не переломали рёбра, это не превращает изнасилование в долгожданную ночь любви.

– Твой отец воевал, Надя? – тихо спросил я.

– Нет, конечно. – Она повела плечиком. – Он же учёный.

И вот тут меня пробило.

Это было так по-детски… Так безответственно. Мне позарез хотелось стать таким же хотя бы на один вечер, хотя бы на часок. Чтобы ну немножечко отдохнуть. Бессильная ответственность меня душила. За твоей спиной – дом, жена и сын, и некому, кроме тебя, остановить прущий танк, а у тебя – ничего, голые руки. Девочка просто излучала эту желанную, долгожданную безответственность. Она меня всё-таки заразила. Всё-таки это был вирус.

Если бы люди не умели становиться безответственными хотя бы ненадолго, никто бы ни в кого не мог влюбиться.

Бомбы сыпались на востоке, на юге, на западе. Они уже висели над нашими головами. Сидевшую напротив безмятежную девочку невозможно было в этом убедить, объяснить ей хоть что-то. Её можно было только прикрыть собой.

Но, заслоняя женщину от бомбёжки, рискуешь оказаться на ней.

У меня внутри всё заходило ходуном, когда я душой услышал с потолка такой знакомый по Испании истошный вой пикирующего «юнкерса» – лаптёжника, а телом ощутил придавленное горячее, упругое, льнущее, распластанное… Безоглядно доверяющее себя тебе в отчаянной надежде спастись. И нежная кожа ключиц прямо перед глазами.

Это длилось какой-то миг, но мне хватило.

Факты для Надежды:

фоновая мозаика

…В сентябре 1931 года под предлогом «Маньчжурского инцидента» (локального теракта, осуществлённого, по некоторым данным, самими же японскими военными) Япония вторглась в пограничную с СССР китайскую провинцию Маньчжурия. В октябре Совет Лиги Наций вынес на голосование резолюцию, в которой предложил Японии в течение трёх недель вывести войска из Маньчжурии. Япония проголосовала против. Резолюция принята не была. К концу зимы была оккупирована вся Маньчжурия. В марте 1932 года созванное японцами Всеманьчжурское совещание провозгласило создание отдельного от Китая «независимого» государства Маньчжоу-Го (что в переводе и значит «Маньчжурское государство») под протекторатом Японии. Японию раскритиковали в Лиге Наций. В ответ она просто вышла из этой организации, а в июле 1937 года начала полномасштабную агрессию против Китая. 13 декабря японскими войсками был занят Нанкин – тогдашняя китайская столица. Правительство бежало. В ходе возникшей после взятия города резни погибло около 200 тысяч мирного населения. К середине 1938 года японцы фактически отрезали Китай от морей. Для связи с внешним миром у Китая остались лишь три пути: узкоколейка из Хайфона во Французском Индокитае; горно-лесная дорога в Британскую Бирму и Синьцзянская дорога до советской границы. К этому моменту потери Китая составляли, по самым приблизительным подсчётам (а иных нет), уже около 20 миллионов убитых.

В 1934 году влиятельный британский политик Ллойд-Джордж комментировал позицию Англии относительно действий Японской империи так: «Мы предоставим Японии свободу действий против СССР. Пусть она расширяет маньчжурскую границу хоть до Ледовитого океана и присоединит к себе дальневосточную часть Сибири».

21 августа 1937 года между СССР и Китаем был заключён договор о ненападении, что вызвало обострение в советско-японских отношениях.

В 1938 году японцы от лица Маньчжоу-Го предъявили СССР территориальные претензии, в частности, на несколько пограничных сопок, с которых просматривалась и, при желании, простреливалась значительная территория в глубине СССР, а также полностью перекрывалось стратегическое межозёрное дефиле. 29 июля усиленная рота японцев атаковала сопку Безымянная, где находился советский пограничный дозор. С этого начался так называемый инцидент у озера Хасан. Активные боевые действия с нарастающей интенсивностью и вовлечением всё больших сил и средств продолжались до 9 августа, когда японцы были выбиты с советской территории. 10 августа японский посол в СССР предложил начать мирные переговоры. СССР ответил согласием, однако в течение 10 августа японские войска предприняли ещё несколько безуспешных атак. 11 августа боевые действия были действительно прекращены.

…3 октября 1935 года итальянская армия вторглась в Эфиопию. Итальянцы массированно применяли против местных войск и мирного населения химическое оружие (фосген и иприт). 7 октября Лига Наций признала Италию агрессором. 11 ноября Совет Лиги Наций принял решение ввести против Италии экономические санкции: запретить поставки оружия, каучука, свинца, олова, хрома. Эмбарго не распространялось на нефть, уголь, сталь. От участия в санкциях отказались США, Германия, Австрия, Венгрия. СССР выступил с предложением установить эмбарго на поставки в Италию нефти и нефтепродуктов. Советское предложение поддержали 9 стран, но большинством голосов оно было отклонено. Когда поступило предложение закрыть Суэцкий канал для кораблей снабжения итальянских войск в Эфиопии, США и ряд других стран голосовали против. Великобритания оставила Суэцкий канал для итальянских военных грузов открытым.

В результате применения отравляющих газов в итало-эфиопской войне погибло свыше 270 тысяч жителей Эфиопии, ещё 484 тысячи – в ходе бомбардировок и артиллерийских обстрелов, вследствие казней и от голода.

4 июля 1936 года Лига Наций постановила отказаться от продолжения санкций в отношении Италии. 15 июля 1936 года санкции были отменены. 25 июля 1936 года оккупацию Эфиопии Италией признала Германия, 18 ноября 1936 года – Япония. В 1938 году суверенитет Италии над территорией Эфиопии признали Великобритания и Франция.

…В Испании после выборов 16 февраля 1936 года с небольшим перевесом победил так называемый Народный фронт. Были освобождены политические заключённые (свыше 15 тысяч). Началась радикальная аграрная реформа. Но уже 17 июля произошла попытка военного переворота, и началась Гражданская война. Вскоре войска путчистов возглавил генерал Франко.

25 июля 1936 года Франция объявила о «невмешательстве в испанские дела» и разорвала договор о поставках оружия в республику. 8 августа Франция объявила о полном эмбарго на ввоз оружия в Испанию, что на деле означало запрет на поставки оружия лишь законному правительству. 24 августа соглашение о «невмешательстве» подписали все европейские государства. В Испанию начала поступать советская военная помощь, появились советские военные специалисты. На стороне республики в так называемых интернациональных бригадах воевали коммунисты, анархисты и социалисты из самых разных стран, в том числе из Германии и, разумеется, из СССР. На стороне франкистов, именовавшихся также националистами, воевал немецкий авиационный легион «Кондор»: четыре эскадрильи бомбардировочной авиации, пять – истребительной плюс вспомогательные части (общей численностью до 150 боевых машин), а также итальянский пехотный Корпус добровольческих сил (до 50 тысяч личного состава). В рядах националистов воевали также добровольцы из Ирландии, Португалии и из круга российских белоэмигрантов.

Для немцев участие в испанской гражданской войне стало не только обкаткой новой авиационной техники и тренировкой личного состава, но и полигоном для отработки практического применения теорий. Например, ещё до окончания военных действий в германском научном журнале «Архив расовой и общественной биологии»» (Archiv fur Rassen– und GeseLLshafts-bioLogie) вышла статья «О пользе воздушных бомбардировок с точки зрения расовой селекции и гигиены», где говорилось: «Больше всего страдают от воздушных бомбардировок наиболее населённые районы городов. Так как эти районы и кварталы населены бедными людьми, не обеспеченными в жизни, то общество освобождается с помощью воздушных бомбардировок от этих людей… Кроме того, взрывы тяжёлых снарядов весом в тонну и больше, помимо смерти, которую они сеют, неизбежно вызывают многочисленные случаи сумасшествия. Люди, нервная система которых недостаточно сильна, не могут вынести такого удара. Таким образом, воздушные бомбардировки помогут обнаружить неврастеников и устранить их из социальной жизни. Как только эти виды болезней будут раскрыты, останется только подвергнуть стерилизации их носителей, и тем самым будет обеспечен отбор расы».

18 ноября франкистов признали законной властью Испании Италия и Германия. К концу 1937 года их примеру последовали более 20 государств (в их числе Польша, Венгрия, Бельгия, Ватикан).

В ноябре 1938 года силы, подчинённые Франко, начали решающую операцию войны. Республиканское правительство к этому времени осуществило масштабные закупки военной техники в СССР. В конце ноября техника была доставлена во французский порт Бордо. Однако французское правительство отказалось пропускать груз в Испанию.

26 и 27 февраля 1939 года правительство Франко признали Франция и Британия.

6 марта военная верхушка республиканцев объявила по радио о низложении правительства и переходе власти к Хунте национальной защиты. Спустя неделю, прошедшую в уличных боях, хунта установила свою власть на всей территории, ещё свободной от франкистов. Одновременно прекратилось и сопротивление франкистам. 1 апреля Франко взял под контроль всю Испанию.

Гражданская война обошлась Испании, по разным данным, от 450 тысяч до полутора миллионов погибших.

…В октябре 1936 года Берлин и Рим подписали секретный протокол о взаимодействии. Через месяц между Германией и Японией был заключён так называемый антикоминтерновский пакт, направленный, во-первых, непосредственно против СССР, а во-вторых, на противодействие СССР на международной арене. В ноябре к пакту присоединились Италия и Венгрия.

…25–26 марта 1935 года в Берлине во время секретных переговоров министра иностранных дел Великобритании Джона Саймона и Гитлера Саймон фактически санкционировал будущее силовое присоединение Австрии к Германии (аншлюс). Когда Риббентроп попросил Саймона изложить британские взгляды по австрийскому вопросу, тот ответил: «Правительство Его Величества не может относиться к Австрии так же, как, например, к Бельгии, то есть к стране, находящейся в самом близком соседстве с Великобританией». В ответ Гитлер поблагодарил правительство Англии за великодушие.

18 июня 1935 года между Англией и Германией была подписана морская конвенция. Совокупный тоннаж германского военного флота определялся теперь в 35 % от совокупного британского, а по подводным лодкам – в 45 %. Таким образом, Великобритания в одностороннем порядке, без предварительной консультации с Францией и не сообщив об этом Лиге Наций, отменила военно-морские ограничения, которые налагал на Германию заключённый по итогам Первой мировой войны Версальский договор.

В ноябре 1937 года будущий глава МИД Англии лорд Галифакс во время визита в Берлин на встрече с Гитлером поблагодарил его за «великое дело»: «уничтожив коммунизм в собственной стране, он закрыл ему путь в Западную Европу» и сделал Германию «оплотом Запада против большевизма».

Счастливая семья

Смотреть на девушку сына прямо и честно, как поначалу, я в тот вечер так уже и не смог; струсившие глаза отпрыгивали сами собой. А если всё же взглядывал мельком, когда она отворачивалась, – першило в горле, и будто раскалённым паром обдавало лицо и…

Да что тут, в самом-то деле, тужиться с описаниями. Покажите мне того, кто не знает, какие места окатывает горячим паром, когда находит эта окаянная блажь.

Не могу об этом говорить и не буду. Был бы молодой – может, нашлись бы какие-то простые и не пошлые слова. Молодым всё внове, поэтому они и слова умеют находить словно бы новые, первозданные, свежие, а оттого – непорочные. А я… Как ни попытаюсь передать то, что испытывал, – всё звучит с каким-то стыдным причмокиванием типа «Сусанна и старцы». Не буду, нет. Не буду.

Когда Маша вернулась с чайником, моя совесть, вмиг ставшая нечистой, сразу завопила мне, что жена всё почувствовала.

Заботливо подливая горячего в мой стакан, красующийся в латунном подстаканнике со звездой, она, словно бы ещё не в силах поверить, так удивлённо и так пытливо загляделась мне в лицо, что едва не дополнила струёй настоящего кипятка ту струю воображаемого пара, что палила меня изнутри. Как она меня так сразу раскусила?

Может, оттого, что слишком уж много мне приходилось притворяться на работе, в обществе благоухающих набриолиненных стервецов, что с умным видом и без малейших угрызений объявляют чёрное белым, а белое чёрным; в ответ до судорог в мышцах хочется по-пролетарски засветить чем попало в наглые рыла, а приходится жевать сопли с сахаром: рады отметить общность основных наших подходов… остающиеся разногласия не могут помешать нам координировать усилия в деле достижения… Зато дома я всё это сбрасываю и даже слова нечестного сказать не в состоянии, и на лице у меня всё написано. Дома я беззащитен. Без фрака, без шерсти, без кожи.

А может, от наэлектризованных бессовестным вожделением и желающих немедленно совокупиться просто пахнет как-то иначе? Ведь сплошь и рядом женщины по каким-то загадочным причинам остаются равнодушны к любящим, рассудительным, элегантным, заботливым и на костёр идут ради насквозь эгоистичных распутников с нестиранными трусами и вонью из подмышек. Летят, верно, на какой-то им одним ведомый запах, что главнее любой вони.

Коли так, наука раньше или позже докопается до этой химии. Наука, она такая. Любых чудес натворит на потребу толстосумам. И это будет конец любви, и конец свободе, и конец всему самому красивому в человеке, самому непродажному, самому живому. Быть может, последнему непродажному и живому. Прежде хотя бы время от времени, хотя бы изредка прекрасные и благородные женщины могли говорить совершенно искренне: с милым рай в шалаше. Но когда наука покопается в святом, любовь не метафорически, а воистину станет и покупной, и продажной. И не в смысле грубой проституции, и даже не как спокон веку, что греха таить, бывало: выйду за богатого, а любить буду милого. Нет. Тогда и милым сделается лишь богатый. Именно любить можно будет лишь тех, кто в состоянии заплатить аптекарю или парфюмеру за какую-нибудь дорогущую пилюлю или прыскалку, а остальным – просьба не беспокоиться. Какое там «ветру и орлу и сердцу девы нет закона»? Один будет закон – цена.

Природа с её всевластием случайностей – великий демократизатор, но покорение природы положит этой халяве конец. Кто богаче – тот желанней и любимей. Тот – красивей. И умней. И здоровей. И долговечней. А если эти свойства ещё и научатся передавать через гены по наследству, как имущество…

Можно только гадать, сколько такая услуга будет стоить. Кому достанется. Уж точно не рабочим и крестьянам.

За имение или мастерскую, за лишнюю полоску земли или новое жемчужное ожерелье люди и то режут, травят и топят друг друга. Даже подумать жутко, как безоглядно любой пойдёт по костям, чтобы обожали по первому щелчку, чтобы любая хворь обходила стороной, чтобы оставаться молодым двести лет. И чтобы передать всё это детям.

Безо всяких личных усилий передать, просто за очередную плату. Ведь дети-то, чтоб не мешать родителям зарабатывать, растут в какой-нибудь высокотехнологичной и, конечно, тоже дорогой пробирке. Как умники говорят: экстракорпорально.

Ничего сам, ничего внутри. Всё для тебя – извне, всё – другие, всё – за деньги. Рынок.

Капитализм изначально бесчеловечен, но капитализм, помноженный на науку, – это вообще конец человечества. Сколько бы он ни твердил давно утратившее реальный смысл слово «свобода». Если не положить ему предела, раньше или позже он всех людей поголовно перемелет и сделает чем-то вроде турникетов в парижском метрополитене: опустили в щель монетку – задёргался, открылся, всё умеет и на всё готов; не опустили – стоит мертвяк мертвяком, железяка железякой и не реагирует ни на молитвы, ни на стихи, ни на партийные лозунги.

Чем больше думаю, тем лучше понимаю: в Октябре мы успели буквально в последний момент.

Да и то ещё не факт, что успели.

А сколько времени и сил ушло, да и поныне уходит на то, чтобы уловить и приглушить в симфонии революции партию отвращения к России как таковой и необъяснимо неустанного желания, чтобы её не было. Не для освобождения пролетариата, не для коммунизма, а просто так. Только путается, мол, под ногами у той или иной высшей расы. И вообще – никудышная. Сколько времени ушло на то, чтобы понять: эта партия вовсе не выдумана недорезанными черносотенцами, а взаправду звучит, да порой – ещё как…

Серёжка ушёл проводить Надежду до трамвая, а мы с Машей привычно принялись в четыре руки за посуду: я мыл под краном, она вытирала или ставила в сушилку. Глупо признаваться, но я люблю мыть посуду. Люблю делать грязное чистым. Опять-таки: труд и его немедленные плоды. Да и то сказать – разве это труд? Когда из крана течёт, да ещё и не только холодная… То, как по воду надо было в любую погоду бегать с вёдрами за полверсты, осенью или весной чавкая по грязи, зимой оскальзываясь на смёрзшемся от пролитой воды снегу, не забудется до смерти.

Мы как раз закончили, когда Серёжка вернулся благодушный, гордый, посматривая на нас чуть вопросительно: ну, мол, как? Я показал ему большой палец. Он расцвёл.

А в полутора тысячах километров от нас, не прерываясь даже на ночь, валили через бывшую границу колонны техники и войск, и чёрные, как тени мертвецов, регулировщики, крутя жезлами в снопах света нескончаемо сменяющих друг друга фар, выхаркивали своё «Шнель! Шнель!».

Тлел ночник. Таинственно мерцали, как драгоценности в пещере Али-Бабы, никелированные шары на спинке нашей кровати. Маша ждала, почему-то натянув одеяло до подбородка, сегодня совсем спрятавшись от меня, и её голова смутным пятном угадывалась на подушке. Кажется, глаза были закрыты. Но она не спала, дыхание выдавало. Я стал раздеваться и вдруг подумал: а ведь даже у самой юной и самой красивой внутри всё то же: тёплое, влажное и скользкое. Ласково тесное и пленительно нежное.

Меня опять будто ошпарили.

…Я ещё немного полежал на ней, жадно и торопливо хлебая воздух. Только что был как поршень дизеля на форсаже – и вот обмяк и распластался, точно полупустой мешок с тряпьём. Бессильно поцеловал ей шею. За ухом. В глаза. Её опущенные веки оказались влажными.

Потом отполз в сторонку. Она тут же опять спряталась под одеялом, а я остался так. Запрокинул голову, глядя в тёмную высь потолка, раскинулся. Простыня жгла, точно дышащая розовым мерцанием зола. Хоть картошку пеки.

Щекой почувствовал её взгляд, но не повернул головы. Упорно, ни слова не говоря, продолжал смотреть вверх. Маша так же настойчиво и так же молча звала, звала ответить взглядом на её взгляд. Но я боялся.

– У тебя седина красивая, – сказала она на пробу.

– Темно же, – проговорил я. – Как ты видишь?

– Вижу.

Я не ответил.

– И вообще ты сегодня превзошёл себя.

Я не ответил.

– И за столом, и после, – сказала она.

Я не ответил.

– Два часа рядом с молоденькой посидел и сам помолодел, – на пробу пошутила она.

Я сказал:

– Да это я рядом с тобой сидел. А они напротив.

Она помолчала и, решив, наверное, больше не будить лиха, спросила уже обыденно, по-семейному; мы, мол, вместе, и у нас общие заботы:

– Как она тебе?

– Вроде ничего. Только наваженная очень.

– Наваженная?

Она не поняла. Не знала слова.

Это от бабушки во мне уцелело, и, размякнув, я по рассеянности иногда возвращался речью в детство, забывая о том, что меня могут не понять. «Наваженный» – значит «очень много о себе понимающий», «надутый от важности». Бабушка была кладезем непонятных, чарующих слов и фраз, которых теперь уж нет и никогда не будет. Я умру, и они умрут, такого даже сыну не передать. Останутся тюбинг, блюминг, мерчандайзинг… Газгольдер, бюстгальтер. Дискурс, дисфункция, лобби, либидо. Инжектор, проректор. Шимми, твист.

А она, натрудившись до упаду на огороде, говорила: что потопаэшь – то и полопаэшь. Отставляла пустой стакан и говорила: чай не пьэшь – осовешь, а как попьэшь – опузатешь. Медленно, тщательно пережёвывала кусочек хлеба и, когда он всё-таки иссякал, говорила: жуэшь, жуэшь, аж вспотешь. Метель у неё была: падера. Самодовольный пижон: клюй. Встрёпанный и растерянный: раскокляченный. Хлопотать и возиться: вошкаться. Раздеться:

разнагишаться или растелешиться, причём первое – о мужчинах, а второе – о женщинах, и почему так – неведомо. Эти слова сами по себе были как хлеб. Хлеб языка. Без них – одна химия, пальминат натрия. Мыло вместо хлеба.

– Ну, важная очень. Высокого о себе мнения.

– Мне показалось, ты к ней вполне проникся.

Я сглотнул, прежде чем ответить. Боялся неуместно пискнуть горлом.

– Ну, симпатичная, кто ж спорит.

– А ты не боишься при ней вести такие разговоры? Мы же её совсем не знаем.

– А что я такого сказал?

– Ну да, действительно. Теперь русский дух опять в почёте. Дожили.

– Машенька, а почему ты теперь от меня всё время под одеялом прячешься? Нынче вон вообще… до горлышка. И никогда уже, – я показал двумя пальцами, как ходят, – не погуляешь передо мной? Это ведь красиво…

Она помолчала. Потом суховато ответила:

– Фигура уже не та, чтобы увеселять повелителя половецкими плясками. Что ты глупости спрашиваешь? Будто сам не знаешь. Грудь обвисла, талия оплыла, целлюлит…

Я едва не рассмеялся. Вот сейчас, в эти самые часы, Гитлер без боя занимает Судеты со всеми их крепостями и заводами, и у нас, может, летят последние мирные ночи, когда ещё можно дать себе волю, – а её именно сегодня начал волновать целлюлит!

Потом я вспомнил, что волновало весь вечер меня, и пузырь смеха мне будто банником вогнали обратно в глотку.

Машенька.

Марыля. Маричка…

У меня замечательная жена. Я люблю её и любил все те почти уже бесчисленные годы, что мы вместе. А что мы иногда спорим о высоких материях и сойтись не можем, так это и увлекательно, и добавляет ценности каждому в глазах другого, делая потом, что греха таить, обладание слаще – не кукла, мол, безропотная плавится в твоих руках горячим стонущим воском, но самостоятельная высокодуховная личность.

Какой-нибудь живущий в мирное время идиот, наверное, счёл бы наше знакомство романтическим.

Её отец комиссарил у нас в полку.

Он был родом из тех странных межеумочных мест, что малороссы называют Западной Украиной, поляки же – Восточной Польшей, а чаще и проще, как и любое инонациональное приращение своего воскресшего государства, – кресами, то бишь пограничьем, оконечностями.

Местности и края такого рода столетиями болтаются от страны к стране, а то и просто в щелях между ними, не принося счастья ни себе, ни тем, от кого к кому кочуют. Серёжка, начитавшийся мечтательной зауми и настолько увлёкшийся, извиняюсь, космосом, что даже боевую авиацию бросил ради опасных и не очень-то, по-моему, своевременных стратосферных экспериментов («Стратосфера – это первый шаг к овладению безвоздушным пространством, папа! Как ты не понимаешь?»), сравнил бы, наверное, подобные окраины с астероидами. Неприкаянно и мёртво те мыкаются по неустойчивым, причудливо вихляющимся орбитам между большими живыми планетами, приближаясь то к одной из них, то к другой, то вновь улетая от всех в сумасшедшую ледяную даль; но не это трагедия. Трагедия происходит, если астероид во время сотого или тысячного из однообразных пролётов мимо оказывается всё же захвачен тяготением той или иной планеты и на неё упадёт.

Собственно, живут там люди как люди, я не раз убеждался. Работящие, крепкие, семейные, костьми готовые лечь за свой дом, как и любой нормальный хороший человек. Но если, позаимствовав у той или иной планеты кислорода и зелени, на астероиде успевает вырасти так называемая культурная элита, добра не жди.

Ни одна элита не может не гордиться собой – так она свои творческие способности неизбежно подпитывает, – но тамошней элите гордиться нечем. Нет у неё и не было никогда достижений: и письменность не она себе придумала, и главные книги не она себе написала, и уж подавно ни магнитного поля не открыла, ни Икс-лучей, ни стрептоцида, ни Антарктиды, ни даже завалящей Америки. В Америку она только бежать способна, но всем-то ведь не убежать. И потому вместо гордости получается один гонор. «Гонор», конечно, с латинской подачи по-польски «честь», но ведь не зря же в русском этакая честь именно в «гонор» превратилась, и ни во что иное; хорошо хоть не в гонорею. И вот по-человечески очень понятным образом тамошние властители дум приходят к незыблемому убеждению: потому у них достижений нет, что их всегда угнетали. Не давали проявить себя. Пользовались их великими талантами, крали их великие прозрения и, высосав, выбрасывали их самих обратно в межпланетный мрак. Причём ведь вот что любопытно: реальных достижений они добивались, если вообще добивались, именно лишь попав на ту или иную планету. Когда получали, наравне с остальными её обитателями, её воздух и свет, её простор, её огромные ресурсы, её питательную среду… Некоторые становились на ней совсем своими, а то и её гордостью. Но именно эту-то планету потом и начинали скопом ненавидеть. Она-то и становилась у них символом угнетения и интеллектуального ограбления. То та, то эта… В зависимости от зигзагов орбиты. Такая у гонора простенькая механика.

Только у очень крупных, самодостаточных людей, у которых много позади и много впереди, благодарность – естественное чувство, опора и мотор лучших проявлений души. А для тех, у кого один гонор, – это тяжкий груз, обуза, лишающая свободы. Если ты меня спас, а я тебе благодарен, получается, что я вроде как несамостоятелен, вроде как колонизирован. А вот если ты меня спас, а я тебе в лицо плюнул – стало быть, я настоящий, равный тебе полноценный Хомо Сапиенс. Свободный.

В двадцатом году я, молокосос, деревенский тюня-лапоток, всего этого, конечно, не понимал. Тем более что и сам Ильич клял на чём свет стоит национальную гордость великороссов. И когда наш обожаемый мною комиссар хлопал себя по кожаному боку, выхватывая маузер, и с лёгким акцентом кричал: «Кто скажет слово “русский” в положительном смысле, того расстреляю на месте! (и стрелял, бывало…) Русский – значит, царский!» – у меня лишь дрожь восторга пробегала по телу: вот ведь как энергично и бескомпромиссно созидается новый мир!

Себя я угнетателем и оплотом царизма ни в каком виде, разумеется, не считал. И не видел ни в слове «русский», ни в принадлежности к этому народу ничего зазорного.

Но у меня за плечами был опыт Плехановского семинара.

Один из лучших людей, что я в своей жизни знал, – это Георгий Валентинович. Светлая ему память, земля ему пухом. И помирать буду – то же скажу, никакой исторический опыт меня не свернёт. Были бы все интеллигенты такими, как он, я бы на них молился. Не соглашался бы, наверное, теперь во многом – а молился всё равно. Не за единомыслие, пёс с ним, в конце концов, а за человеческие качества. Замечательные люди встречаются куда реже единомышленников.

Кружок наш был самым первым и, пожалуй самым знаменитым в России; в отличие от множества возникавших то тут, то там эфемерных полуподпольных говорилен он дал самую богатую поросль. Совсем ещё мальчишкой, лапотком натуральным, я приходил на заседания, забивался в уголок и слушал мудрых и великолепных. Как они соревнуются в остроумии и способностях к предвидению, как несут по кочкам власти и предлагают от властей избавление, как фехтуют то отточенной логикой, то яркими образами, в которых и логика порой не важна – нестандартность важнее… Как они блистали! Как крыли прогнившую империю! И то в России не так, и это не этак… Я, помню, слушал и падавшую от изумления челюсть не успевал вправлять ладонью: в каком, оказывается, аду мы живём! Я-то, дурень, по простоте своей полагал, что тут подкрутить, там поджать, этим, обнаглевшим вконец, дать окорот, и всё станет по-людски. А оказывается – надо до основанья!

Но как умел слишком уж оторвавшихся от земли краснобаев Георгий Валентинович сбить с котурнов безупречно учтивой, но оглушительно точной иронией!

И, наоборот, если появлялся какой-нибудь обормот с очередным совсем уж пустобрехливым прожектом – скажем, надо всего-то лишь перевести русский язык на латиницу, и тогда постепенно сами собой и нравы исправятся, и права человека восторжествуют, и восьмичасовой рабочий день спланирует на ангельских крылышках из собственной его императорского величества канцелярии, и даже женщинам дозволено будет участвовать в выборах, потому как неизбежно случится воссоединение с мировой цивилизацией, а всё отсталое, косное, азиатское, вместе со всем нашим окаянным прошлым, отлетит, как прах, с наших зашагавших в будущее ног; вот тогда наш любимый шеф (Георгий Валентинович сам велел так, на европейский манер, называть себя), картинно взвесив на ладони кипу исписанных листов, говорил: «Прошу господ семинаристов быть сегодня предельно уважительными. Героем нынешнего обсуждения была проделана большая работа…» И мы начинали кто прыскать, кто хихикать, кто ржать – всё в зависимости от того, насколько умнее автора прожекта каждый полагал себя; ржали в голос, конечно, именно те, кто считал себя самыми умными. С той поры и на многие годы фраза «Проделана большая работа» стала среди нас кодовым обозначением огромного, тяжкого и заведомо бессмысленного труда.

Да, не только революции там учили. Как-то само собой получалось учиться человечности. Ни к кому нельзя было быть неуважительным, пусть хоть к нелепому самодовольному прожектёру – ибо уже благие побуждения как таковые похвальны и заслуживают терпеливого, мягкого и тактичного культивирования; вдруг что и вырастет съедобного?

И среди многого прочего именно там, в плехановском «Освобождении труда», я понял простую, но, к сожалению, далеко не всем открывающуюся истину: если о тебе думают несправедливо плохо, это ещё не повод считать того, кто так думает, тебе врагом. Или вообще плохим человеком. Куда чаще такое случается потому, что тебя всего лишь не поняли. Стало быть, надо не резкими словами и благородной яростью, не пощёчинами и не бесконечной дуэлью отвечать на нелестные, оскорбительные о тебе представления, а коррекцией своего поведения. Работой над собой.

То есть применительно к ранней революционной поре – жить и всё время показывать, доказывать: русский я, русский, но какой же я раб режима и поработитель?

Так и жил…

Поначалу я и не знал, что яркая и отчаянно храбрая девушка у нас в отряде – боец как боец, даже лучше многих – комиссарова дочь. Два месяца я смотрел на неё снизу вверх и был уверен, что она меня вовсе не замечает. Наверное, так оно и было какое-то время.

Но потом настала Каховка.

Не знаю, с чего они с отцом уже много позже взяли, что в песне «Каховка» слова «И девушка наша проходит в шинели, горящей Каховкой идёт» посвящены именно ей. Или, по крайней мере, ею навеяны. Вряд ли. Впрочем, я никогда не спорил – пусть будет семейное предание, с преданиями красивее жить. Осмысленнее, одухотворённее. Но если так, то… В песне ещё такие строчки есть: «Тогда нам обоим сквозь дым улыбались её голубые глаза». Кто у Светлова имелся в виду под одним из этих обоих – не ведаю, может, её отец, а может, поэт метафорически, скромно восседая на пегасе, подразумевал себя. Но другим из них точно полагалось бы считаться мне.

В те дни генерал Слащов – никакой ещё не демонический литературный Хлудов, а просто небездарный кокаинист-золотопогонник – при поддержке кавкорпуса Барбовича бодал наши свежезахваченные плацдармы на левом берегу Днепра.

Сплошной линии фронта ещё не сложилось, возникли ничейные зоны, гроздья пустых пузырей, которые каждый мечтал проткнуть первым, но боялся соваться наобум. И у белых, и у нас для серьёзной разведки боем не хватало сил. А для детальной разведки с воздуха не хватало аэропланов.

Отец, суровый большевик, никак не выделял дочку среди прочего воинства. Красноармеец Марыля – и точка. Не знаю, как уж они меж собой общались в частном порядке, но если все в траншею – так и она в траншею, если усиленная группа в дозор – так и дочка в дозор, наверное, в качестве усиления. Нет, я не иронизирую – доверял он ей абсолютно, и стрелок она была отменный. А тут прижало выяснить, где против нас, завершая торопливую перегруппировку, сосредоточиваются изрядно потрёпанные, чуть ли не до половины личного состава потерявшие части генерала Ангуладзе. Если правильно помню – тринадцатая дивизия.

Почему-то в помощь Маше он послал именно меня. Она, разумеется, за старшего…

Ну, к тому времени я не простым бойцом уже был. Уже удостоился от комиссара подарка – именного нагана с гравировкой «За мужество, проявленное в боях с врагами пролетариата»; этот наган, всегда смазанный и заряженный, и по сей день увесисто покоился в ящике моего стола. Однако мало ли было в то время таких вот бесшабашно храбрых по обе стороны фронта… Правда, партийный стаж у меня к тому времени созрел нешутейный, для рядового бойца странный и даже как-то непозволительный… Нет, не хочу гадать. Потом мы с ним никогда об этом не говорили. Послал и послал. Двоих.

Вспоминать те дни я могу до бесконечности, во всех подробностях, но не о них сейчас речь.

Мы проплутали между Магдалиновкой и Марьяновским хутором едва не до темноты. Без однозначных данных возвращаться было не с руки, не за тем шли. Решили назавтра двинуться на Черненьку и укрылись на ночь в брошенном, одиноко грустившем на окраине Магдалиновки доме с выбитыми окнами. Ночевать под открытым небом нам было не привыкать, но если есть возможность обойтись без этого, кто откажется? Размыкаться по разным комнатам не рискнули: она прилегла на хозяйской перине, а я на полу у комода, накрытого белой скатёркой. Жили тут люди, видно, достаточные и бросили своё обиталище совсем недавно. Мы это поняли, когда, стоило нам улечься в надежде выспаться, на нас тёмными сомкнутыми цепями, точно каппелевцы, двинулись по стенам сверху клопы.

До конца дней своих буду им благодарен. Не дали они нам, вымотанным до одури, провалиться в сон сразу; случись такое, мы проспали бы ввалившихся в тот же дом на каких-то полчаса позже нас пятерых беляков. Сонных бы они нас и повязали. А может, и порешили. Кой чёрт их к нам занёс – не знаю; были ли они тоже дозором, или дезертирами, или отбившимися от своей части и шедшими ей вдогон разгильдяями, выяснять оказалось некогда. Мы от них услышали одно лишь слово: удивлённое «Краснопузые». А они от нас вовсе ни единого; а потом были только матюги, хрип и стон.

Вынужденный встречный бой в ограниченном пространстве, да ещё в поздних сумерках, почти в темноте, – самый паскудный подарок, какой можно получить после изнурительного дня. У них численное превосходство, зато мы в доме уже освоились. Когда накатывает таврийская ночь, помнить, где стена, где дверь, где клеть, где выход в сени, а где висит в тяжёлом окладе икона, которую недолго сорвать, чтобы треснуть просунувшуюся голову по темечку, – дорогого стоит.

Это нас и спасло.

А их погубило.

Иногда всё же странно бывает убивать людей, которые не только говорят на одном с тобой языке, но даже матерятся, как ты. Казалось бы, уж который год мы пускали друг другу кровь на потребу и потеху, как я теперь твёрдо знаю, англосаксам и прочей лощёной сволочи, уж пора было бы привыкнуть; но когда вот так, нежданно-негаданно, только-только оставшись наедине с вожделенной женщиной посреди хмельной степной ночи…

Вся недолга заняла минут пять. По одному русскому в минуту. А мы с Машей по два раза успели спасти друг другу жизнь; вот такая вышла круговерть.

Под конец я, кряхтя от ярости и натуги, просто руками задушил предпоследнего, а последнему, раздробив лицо прикладом винтовки, вышибла мозги Маша, потому что некогда ей оказалось передёрнуть затвор; парнишка, уже раненный, уже распластанный на дощатом, гулком под сапогами полу, успел зацепить её сердце мушкой револьвера и только спустить курок не успел.

Потом я валялся навзничь, хрипло дыша, и грудь мне продавливала мёртвая рука такого же тюни-лапотка, как я, волею случая оказавшегося на той стороне; уже не часть человека, но всего лишь тяжёлая чужая вещь, мешавшая отдышаться, и я, едва очухавшись, её скинул. И, клянусь, помню как сейчас, в голове всплыло вдруг ни к селу ни к городу: проделана большая работа… А потом красноармеец Маша упала на колени рядом со мной, уткнулась лицом мне в грудь и заревела ревмя.

Рядом с нами остывали и деревенели тела тех, для кого слово «русский», наверное, и впрямь было синонимом «царский», а я гладил её стриженную наголо от вшей голову сведёнными судорогой пальцами, ещё помнящими хруст вражьего кадыка, и бормотал что-то нелепое. Не надо… Всё, всё… Машенька…

И скрюченные пальцы, обжёгшись о смерть, словно сами собой погнались за жизнью и расстегнули верхнюю пуговку на её гимнастёрке.

А она, будто того и ждала, сама рывком раздёрнула вторую и третью.

Так это и случилось у нас.

Она же девочкой оказалась!

Помню, это меня потрясло сильней всего. Мы были рядом, уже снова порознь, хотя и вплотную, но каждый опять отдельно, и я, сам чуть не плача от щемящего сострадания, бормотал: «Ты же погибнуть могла… Маленькая такая… Сто раз могла погибнуть…» А она неумело тыкалась мокрыми от слёз губами мне в плечи, в грудь и заклинала невнятно: «Но теперь я… Ты же меня… теперь даже если – то я всё равно уже… да? Да?»

Уже много позже, в тридцать шестом, в Париже, на какой-то бессмысленной и по политическим соображениям совершенно необходимой конференции с тамошними левыми я разговорился на кофе-брейке с одной крупной защитницей женских прав. Убейте, не помню, как звали. Мадлен… Жаклин… Она и на официальной части не скупилась на гневные обвинения: дескать, советский гнёт лишил женщин наших среднеазиатских республик законного права на борьбу за свои права, – и на перерыве её понесло на ту же тему – самую, видимо, для Европы актуальную на второй год бойни в Эфиопии, на четвёртый Гитлера у власти.

– В советской Средней Азии женщины пользуются равными правами с мужчинами, одеваются, как хотят, получают светское образование… – терпеливо втолковывал я. – Чего вам ещё надо?

– Чтобы они добились всего этого сами, а не получили как подачку из рук тирана, – ответила она, глядя на меня гордо и победительно: вот я какая смелая, режу правду-матку и не собираюсь смягчать выражений, а попробуй, мол, упрекни меня в том, что я хамлю, как дура, – сам же окажешься дураком.

– Но это – тысячи жертв. Вы что, не знаете, чем кончались такие попытки в Северной Африке или на подмандатных вам, европейцам, территориях Переднего Востока? Женщин убивали, насиловали, жгли живьём…

– Настоящая борьба всегда сопряжена с жертвами, – изящно держа маленькую чашечку кофе наманикюренными пальцами, небрежно сообщила она мне и, будто в доказательство своей решимости бороться, тряхнула ухоженной гривой; в воздухе закружились дорогие ароматы. Я едва не чихнул.

Казалось, они тут не соприкасаются со взаправдашним миром и живут во вселенной словесных самоутверждений. Неважно, что на деле происходит. Неважно, какие последствия будут иметь слова. Лишь бы сказать что-то такое, чего не говорили до тебя. Такое, что ещё пуще соответствовало бы выдуманным, выцеженным из сытого пальца представлениям, не имеющим ни единой связи с реальностью, кроме желания, чтобы тебя в этой реальности заметили.

– Хорошо. – Я примирительно улыбнулся. – Это ваша гражданская позиция. Ваше социальное желание. Я понял. Общественное. А не могли бы вы мне поведать какое-то ваше личное желание? Сокровенное?

У неё загорелись глаза. Я понял, что сейчас она опять устроит сама себе удалое шоу про всемогущую и бескомпромиссную себя. И разумеется, не ошибся. Так легко оказалось всё знать про неё наперёд. Она была проста, как погремушка.

– Я мечтаю о том, чтобы кто-нибудь у вас в Политбюро наконец набрался храбрости и убил Сталина.

Меня не то что разозлить, но даже обескуражить было невозможно. Не дома же. Я галантно улыбнулся. За эти годы я научился улыбаться так, как у них во время деловых встреч улыбались все: одними зубами. Глаза оставались ледяными. Так улыбаются волки, приступая к еде.

– Не могу отказать столь очаровательной женщине, – сказал я. – Я вернусь в Москву и исполню ваше желание. И после этого вам станет не о чем мечтать? Как же вы жить-то будете?

Вот тут она растерялась. Её взгляд отплыл в сторону. Красными коготками она повертела чашечку на блюдце. Ей, видимо, самой стало интересно: а о чём она мечтает? Она попыталась прислушаться к настоящей себе. И потом ещё несколько мгновений размышляла, стоит ли открывать душу взаправду, а не на выхвалку. Но стремление поговорить о себе, любимой, победило. Она беседовала со мной, как со случайным попутчиком, а в таких разговорах люди порой бывают куда откровеннее, чем с самыми близкими друзьями. Программные шлепки мне она уже отвесила, победительницей себя уже чувствовала, а пооткровенничать ещё хотелось. Она прекрасно понимала: даже если бы я попробовал кому-то передать её слова, русскому большевику ни один цивилизованный человек никогда и ни в чем не поверит.

– Очень хочется влюбиться, – продолжая смотреть в сторону, задумчиво сказала она.

Тут я, несмотря на всю свою закалку, почти удивился.

– У красивой дамы в Париже с этим проблемы? – Я поднял брови и развёл руками. – Никогда не поверю. Мадам, вы кокетка!

Она покачала головой.

– Секс стал доступнее презервативов, – проговорила она. – Но превратился во что-то вроде рутины правозащитного движения. Предпоследний пункт повестки дня. Встретились, поглядывая на часы, прямым действием реализовали своё право на личную свободу – и снова в бой.

– Ах, в бой… – понимающе сказал я.

И подумал: несчастные люди.

А потом подумал: не дай им боже нашего счастья.

Не поймут.

У слову сказать, Машиного отца успели арестовать при Ежове. Взяли прямо в его кабинете в Коминтерне. Но – повезло, это был уже излёт, конец июля. Я не успел даже начать суетиться, обиняками выясняя, в чём дело, – в заместители опальному, обессилевшему злому гному поставили Лаврентия, реальные полномочия фактически передав ему. И вскоре мы, опять счастливые, в который раз счастливые, встречали обалдевшего и разозлённого тестя дома. В отличие от, увы, многих мы отделались лишь, как говорится, лёгким испугом – хотя, к чести Лаврентия, напомню, вовсе не одни только мы. Правда, обратно на работу тестя так и не взяли. И теперь он, не желая и носу казать в город, покуда осеннее ненастье не выгонит, сидел на нашей даче в Опалихе, попивая то горилку, то «Выборову», что мне поочерёдно привозили по знакомству то из киевского, то из познанского торгпредств, и тихо клял предавший идеалы революции сталинский режим.

– Ну что? – спросил я. – Давай спать?

Маша в ответ всхрапнула.

Я погасил ночник.

Факты для Надежды:

прелюдия

1919

Перед советско-польской войной 1919–1921 годов лидер новосозданного польского государства Пилсудский определил задачи Польши так: «Замкнутая в пределах границ времён шестнадцатого века, отрезанная от Чёрного и Балтийского морей, лишённая земельных и ископаемых богатств Юга и Юго-Востока Россия перешла бы в состояние второсортной державы… Польша же, как самое большое и сильное из новых государств, могла бы легко обеспечить себе сферу влияния, которая простиралась бы от Финляндии до Кавказских гор».

1935

В книге близкого к правительственным кругам идеолога и публициста Владислава Студницкого «Польша в политической системе Европы» (WLadisLav Studnicki. System poli-tyczny Europy a Polska. Warszawa, 1935), незамедлительно переведённой и изданной в Германии (Polen im politischen System Europas, Berlin, 1936), говорилось: «С польско-русской границы легче атаковать важные центры России: Петербург, Киев, Москву, – нежели с японо-русской границы в Азии. Однако может ли Польша, не располагая союзником в Европе, рискнуть своим участием в русско-японской войне? Она может рискнуть при условии, если будет находиться в союзе со своим германским соседом____Где кончаются границы Польши? Польша там, где течёт арийская, не смешанная с монгольской, кровь, там, где католицизм был носителем цивилизации, там, где римское право сформировало хозяйственные отношения. Россия, страна славянская по своему языку, но азиатская по крови и по истории… должна быть урезана с запада, востока и юга».

Сигизмунд Войцеховский в своей книге «Мысли о национальной политике и национальном государстве» (Wojciechowski Z. Mysli o polityce i ustroju narodowym. Poznan, 1935) мыслил грядущее развитие Польши так: «От Литвы политическая дорога ведёт к Латвии и Эстонии, где польское влияние уже прочно закреплено. От Латвии и Эстонии мы подвигаемся к Финляндии и Скандинавским странам. Такой должна быть сфера политического влияния Польши: от северного побережья Скандинавского полуострова до Средиземного моря».

2 мая подписан франко-советский договор о взаимопомощи, а двумя неделями позже между СССР и Чехословакией заключён договор, согласно которому СССР был обязан оказать военную помощь Чехословакии в случае агрессии против неё, если сама Чехословакия об этом попросит и если аналогичную помощь ей окажет Франция.

Польское правительство было настолько встревожено сближением Запада и СССР, что министр иностранных дел Франции Лаваль счёл необходимым разъяснить смысл договора польскому министру иностранных дел Беку: «Иметь больше преимуществ в переговорах с Берлином и предвосхитить сближение немцев с Москвой».

С 25 июля по 20 августа в Москве проходил VII Конгресс Коминтерна. В его резолюции говорилось: «Авантюристические планы германских фашистов… рассчитаны на военный реванш против Франции, на раздел Чехословакии, на аннексию Австрии, на уничтожение самостоятельности прибалтийских стран, которые они стремятся превратить в плацдарм для нападения на Советский Союз, на отторжение от СССР Советской Украины». Как ни относись к коммунистам, их анализ подтвердился развитием событий с абсолютной точностью, а если что и не сбылось, то лишь благодаря целенаправленному противодействию со стороны СССР.

1936

В апрельском томе «Национал-социалистического ежемесячника» (Nat.-soz. Monatshefte) опубликована статья доктора юридических наук Бокгоффа «Является ли Советский Союз субъектом международного права?» (Ist die Sovjen-Union ein Volkerrechtssubjekt?). В статье делался вывод: «Относительно Советского Союза не может существовать понятия о неправомерной интервенции….Всякая война против Советского Союза, кто бы и почему бы её ни вёл, вполне законна». Объяснение: СССР является чисто географическим понятием, так как не представляет никакого определённого народа.

В июньско-июльской книжке немецкого журнала «Путь к свободе» (Der Weg zur Freiheit) вышла среди многих прочих аналогичных статья, в которой высказана примечательная мысль: «Если вселенная захочет признать ценность германской идеи вместо того, чтобы из-за бессмысленного страха перед воображаемой опасностью бросаться в объятия Советскому Союзу и заключать с ним военные союзы, тогда настанет для Европы новое и плодотворное будущее».

На сентябрьском съезде НСДАП в Нюрнберге Гитлер произнёс одну из своих наиболее знаменитых программных речей, где, в частности, заявил: когда Рейх получит Украину, Кавказ и Урал, то «всякая германская хозяйка почувствует, насколько её жизнь стала легче».

1937

Версальским договором 1919 года в границы новообразованного государства Чехословакия была включена Судетская область, где проживало, в частности, 3,5 миллиона немцев (при общей численности населения всей Чехословакии в 10 миллионов). В апреле 1937 года партия судетских немцев потребовала полной автономии Судетской области.

1938

12 марта.

Германия присоединила Австрию (аншлюс).

17 марта.

Польша предъявила ультиматум Литве с требованием установления дипломатических отношений. Поляки рассчитывали, что оно привело бы к автоматическому признанию за Польшей территории Виленского края, отторгнутого ею у Литвы в 1920 году. Ультиматум не исключал «использования силы», если бы Литва его отклонила. Литва приняла ультиматум и таким образом де-факто признала утрату Вильнюса и окружающих его территорий. Возвращены ей эти земли были лишь как Советской Республике Литве после победы СССР в Великой Отечественной войне.

В том же марте СССР предложил созвать конференцию с участием СССР, Англии, Франции, США и Чехословакии, чтобы «противопоставить большой союз нацистским планам закабаления мира». План был отвергнут великими державами. В неофициальной обстановке британский премьер Чемберлен объяснил отказ так: «Было бы несчастьем, если бы Чехословакия спаслась благодаря советской помощи».

16 апреля.

Англия и Италия подписали договор о дружбе и сотрудничестве, окончательно легализовавший признание Англией захвата итальянцами Эфиопии.

В том же апреле Москва подтвердила свои обязательства по советско-чехословацкому договору от 1935 года. При этом допускалась возможность оказания помощи Праге, «не дожидаясь Франции».

7 мая.

Английский и французский представители в Праге потребовали от Чехословакии, чтобы она пошла «как можно дальше» в удовлетворении требований судетских немцев и предупредили, что, если из-за её «неуступчивости» возникнет вооружённый конфликт, великие державы не будут считать себя обязанными оказывать ей военную помощь, несмотря на ранее заключённые договоры.

30 мая.

Гитлером утверждён план «Грюн», предполагавший захват и ликвидацию Чехословакии силами вермахта. Во вводной части документа постулировалось: «Главная угроза с Востока исходит от России и Чехословакии». Польша согласна была поддержать Германию при условии, что Германия, в свою очередь, поддержит территориальные претензии Польши к Литве (Виленский край) и к той же Чехословакии (Тешинская область). Позже стало известно, что обговаривалась даже возможность совместных военных действий. На этот случай планировался ввод польских войск не только в Тешин, но и в Словакию для образования общего фронта с «дружественной Венгрией».

1 сентября.

Франция официально запросила СССР, сможет ли он оказать помощь Чехословакии и какую именно.

2 сентября.

СССР в очередной раз подтвердил готовность выполнить свои договорные обязательства и передал руководству Англии и Франции план совместных дипломатических действий, нацеленных на предотвращение угрозы нападения Германии на Чехословакию. Ответа со стороны держав не последовало.

13 сентября.

Чемберлен в официальном послании королю Георгу VI обозначил в качестве одного из приоритетов английской внешней политики стремление превратить Германию и Англию в «два столпа мира в Европе и оплоты против коммунизма».

15 сентября.

Чемберлен лично вылетел в Германию для встречи с Гитлером, но на встрече с ним в Берхтесгадене не смог смягчить немецкую позицию. По возвращении в Лондон он пригласил на консультацию французского премьера и министра иностранных дел. Те прилетели немедленно. В итоге Чехословакией решено было пожертвовать, о чём её и уведомили.

19 сентября.

Чешский президент Бенеш обратился к правительству СССР с запросом относительно его позиции в случае военного конфликта между Чехословакией и Германией.

20 сентября.

Чешское правительство попросило Англию и Францию пересмотреть своё решение, а вопрос о спорных территориях вынести на арбитражное разбирательство, как и предусматривалось для подобных случаев германо-чехословацким договором от 1925 года.

В тот же день в Прагу поступило очередное подтверждение готовности Москвы прийти на помощь Чехословакии. СССР начал подготовку к оказанию такой помощи: в Киевский особый военный округ была направлена директива начать выдвижение армейских частей к границе, в боевую готовность были приведены войска вплоть до Урала.

Вечером того же дня английский посланник сообщил чешскому правительству, что «в случае, если оно будет дальше упорствовать, английское правительство перестанет интересоваться его судьбой».

21 сентября.

Посланники Англии и Франции уведомили чешского президента: если чехи объединятся с русскими, «война может принять характер крестового похода против большевиков. Тогда правительствам Англии и Франции будет очень трудно остаться в стороне». В переводе с дипломатического языка это, очевидно, значило следующее: если Германия нападёт на Чехословакию, а СССР окажет Чехословакии помощь, войска Англии и Франция выступят против Чехословакии и СССР в союзе с гитлеровцами. После этого Чехословакия сдалась и объявила о принятии требований держав.

22 сентября.

Чемберлен проинформировал Гитлера об англо-французских «миротворческих усилиях».

23 сентября.

В ответ Гитлер потребовал передачи Германии вдобавок к уже обговорённым ещё и некоторых чешских территорий, где немцы не составляли большинства.

Венгрия потребовала от Чехословакии передачи ей части страны с преобладающим венгерским населением, а на остальной её территории – предоставления венгерскому меньшинству тех же прав, что и немецкому.

27 сентября.

Чемберлен направил Бенешу послание, в котором настаивал на дальнейших уступках Гитлеру, в противном же случае «ничто не сможет остановить германские войска, готовые к вторжению».

29 сентября.

В Мюнхене состоялась конференция Англии, Франции, Германии и Италии, вошедшая в историю как «Мюнхенский сговор». Без консультаций с Чехословакией и без её участия было определено, что, как и в какие сроки она должна отдать Германии. За основу принятого документа был взят предложенный Муссолини проект, предварительно согласованный им с Гитлером. Великие державы гарантировали неприкосновенность Чехословакии в её новых границах на случай «неспровоцированной агрессии», но при обсуждении набросков будущего договора Чемберлен ещё 19 сентября на заседании английского кабинета министров заметил: «Решение вопроса о том, что представляет собой неспровоцированная агрессия, сохраняется за нами».

30 сентября.

Гитлером и Чемберленом подписана англо-германская декларация, в которой провозглашалось намерение обеих высоких договаривающихся сторон впредь решать все проблемы посредством консультаций и продолжать усилия по устранению разногласий. Она содержала формулировку относительно «желания двух народов никогда более не воевать друг с другом», что делало её практически равноценной пакту о ненападении.

В тот же день польское правительство передало Чехословакии ноту, в которой потребовало немедленной передачи Польше Тешинской и Фриштатской областей.

А поговорить?

Осень в тот год как началась в апреле, так и тянулась до самой зимы.

За плачущим окошком металось серое месиво. Бесплотные полотнища домов напротив висели в мути унылыми тенями, и в них, словно прорехи, маячили блёклые окна, освещённые изнутри.

По случаю выходного я работал дома, и, хотя уже шло к полудню, мне тоже приходилось жечь настольный свет.

В дверь кабинета постучали, а потом в открывшуюся щель просунулась Серёжкина голова.

– Ты как, не очень занят? – спросил сын.

Я с удовольствием откинулся в кресле и выгнул спину, заложив за голову руки со сцепленными пальцами.

– Рад буду прерваться, – сказал я. – Всю работу не переделаешь. Не так уж часто ты теперь удостаиваешь меня беседой.

Аккуратно притворив дверь за собою, сын двинулся ко мне. И пока он шёл, мои руки сами потянулись обратно к столу и перевернули все бумаги чистой стороной вверх.

А ведь на дому я работал только с несекретными документами, благо их можно было безбоязненно и беспрепятственно выносить из наркомата.

Сын, поймав моё движение, посмотрел на меня с лёгкой иронией, и только тогда я понял, что сделал.

– Товарищи, будьте бдительны, – сказал он голосом радиодиктора. – Даже ваш сын может оказаться агентом мирового империализма. Только мировой империализм не может оказаться агентом вашего сына.

Мы посмеялись, потом я спросил:

– Это что, новый анекдот?

– Какой уж там анекдот. Самая что ни есть правда жизни, – ответил он.

И уселся в другое кресло, стоявшее сбоку стола, у окошка.

Я смотрел сыну в глаза спокойно и выжидающе.

А разбуженный его появлением поганый безмозглый червяк в тёмном подполе моей души завертелся и заёрзал, задёргал вправо-влево острой головёнкой, желая немедленно знать: ну, как там у них с Надеждой? Уже? Или ещё? Вот эти молодые простецкие губы, и формой, и цветом так похожие на давние мои, уже встречались с её вишнёвыми губами, очерченными с изысканностью кленового листа? Уже целовали ей грудь?

О том, как развиваются их с Надей отношения, сын ничего не рассказывал; да и с какой стати он, взрослый, плечистый, летающий выше облаков, принялся бы рассказывать старому папке о своих похождениях или их отсутствии?

Встречал я замечательных комсомолок, что годами соблюдали твёрдость кремня, корунда: до победы мировой революции – ни-ни, даже думать не смей; а потом, выйдя замуж – как правило, счастливо, – в одночасье превращались в домовитых, любящих, преданных жён и прекрасных матерей. Однако попадались и иные, совершенно искренне полагавшие главной из свобод и кратчайшей дорогой к раскрепощению личности беззастенчивые прыжки по чужим кроватям; эти уже к тридцати годам превращались в жёваных старух, успев обогатить мир лишь ростом числа беспризорников да, может, ещё кипами стихов средней тяжести или страстных, но бессмысленных умствований типа «как жестока жизнь, как жалок человек». Впрочем, бывает, конечно, и наоборот, жизнь, она такая – любит нарушать правила. Но из-за этого правила не становятся исключениями. К тому же в лихие двадцатые воительниц за приволье половых отношений основательно проредил сифилис и прочие плоды свободы. Я не успел понять, к какому виду принадлежала Надежда; да это вообще трудно понять, потому что и сам-то человек себя до поры не понимает. Конечно, для сына я всей душой предпочёл бы корундовую в радости и горести, в постели, на кухне, на стройке и в окопе подругу. Но мой личный червяк из подпола… Ох, до чего ж ему, паскуднику, мечталось, чтобы каким-нибудь чудом Надежде взбрело в голову раскрепоститься как личности именно со мной!

– Ну ладно, – сказал я. – Предположим. Крошка сын к отцу пришёл. И спросила кроха?..

Я намеренно придал последней фразе несколько вопросительную интонацию. Мол, какие проблемы?

Молодой сталинский сокол – а кого ещё и называть так, если не Серёжку и не таких, как он? – от неловкости взъерошил волосы, но ответил почти без паузы:

– Коммунизм-то хорошо. А что там будет плохо?

– Ого! – сказал я.

Надо было собраться с мыслями, и я взял неприметный тайм-аут.

– Тогда для начала всё-таки анекдот. Почти по теме. Пап, откуда берутся дети? Ах вот ты о чём, сынок, сказал отец и глубоко задумался.

Вежливо, но мимолётно улыбнувшись, он наклонился вперёд, словно решил было пойти на таран своей лобастой головой, но в последний момент передумал. Я понял: у него что-то случилось важное, и так просто мне не отшутиться.

– Коммунизм мы лет через пять – семь построим, – убеждённо сказал он. – Сейчас такой темп взяли, что… Ну, если Гитлера бить придётся, то через десять. Это понятно. А дальше-то что?

– То есть как? – картинно опешил я. – Эк тебя, сынище…

– Ну что мы тогда делать будем?

– Серёга, ну нельзя так ставить вопрос. Ты дом себе новый ставишь, свой, по своей задумке, – так какой смысл спрашивать, что будешь делать потом, когда туда переселишься? Будешь жить! Дом – он не для конкретного занятия, а для жизни вообще!

– В том-то и дело! – горячо сказал он и опять взволнованно взъерошил себе волосы. – Жить. Дом не цель, а средство. И коммунизм тоже. Жить – это ведь не в четырёх стенах сидеть, любуясь мебелью. Жить – это и есть что-то делать! А что? Растапливать полярные льды? Так ещё неизвестно, будет ли от этого польза, учёные пока точно не сказали. На Луну летать? Я бы душу заложил, чтобы повести ракету, но ведь я же первый понимаю, что всем туда не полететь, да и не надо. Не всем же этого хочется. И даже если хочется – опять-таки: зачем? Зачем на Луну? Чтобы построить там базу и потом лететь на Марс? А тогда зачем на Марс? Понимаешь, пап, я подумал: коммунизм – это же всего лишь учёное слово, а на самом деле это когда каждому человеку интересно жить. А так бывает, только когда делаешь, что хочешь. Ведь коммунизм – это свобода, какой раньше никогда не было! Свобода делать, что хочешь! А люди хотят чёрт знает чего.

– А! – с некоторым опозданием уразумел я. – Вот что ты…

– Ну да! – горячо и нетерпеливо поддакнул он. – Если всякому дать свободу делать, чего вздумалось, многие так накуролесят, что небо с овчинку покажется. А если одним давать свободу, а другим не давать – то кто решит, кому дать, а кому нет? Какие желания правильные, наши, а какие – из-за пережитков старого строя? Партком? Или вообще – органы? Тогда какая, к фигам, свобода?

– Вообще-то считается, что при коммунизме будет чрезвычайно сильная педагогика, – осторожно сказал я. – С детства все будут очень хорошо понимать и помнить, что такое хорошо и что такое плохо.

– То есть сызмальства что-то вроде программки будут в мозги вбивать? – запальчиво спросил сын, и мне показалось, что это он говорит уже не совсем от души, но со слов, скорее всего, слишком уж образованной Надежды.

Ещё со времён дискуссий у Плеханова я знал и ненавидел этот приём, инстинктивно обожаемый умниками-пустословами и мигом лишающий любой спор малейшей возможности породить истину: назвать что-то по сути полезное словом формально подходящим, а на деле унижающим, извращающим суть; словом, за которым тянется крокодилий хвост гадостных ассоциаций, и тем подменить реальную тему обсуждения необходимостью поспешно и бестолково доказывать, например, что лекарство – отнюдь не всегда яд.

– А ты бы чего хотел? – Я с нарочитой суровостью сдвинул брови. – Вот сам подумай, сын. Почему люди так не любят несвободу? Не потому, что свободный всегда ест сытнее или у него всегда женщин больше. Частенько бывает наоборот. Несвобода – это когда тебе приходится под каким-то внешним давлением поступать против совести. Вот тебе стыдно что-то делать, тошно, тоска берёт, знаешь, что на всю жизнь потом останется в душе червоточина, – а тебе говорят: делай, иначе твою мать повесим. Твоего ребёнка удушим газом. Или просто тебе самому жрать станет нечего. И ты делаешь. Ненавидишь себя, проклинаешь всех вокруг, целый мир тебе становится омерзителен – но делаешь. Вот что такое несвобода. А свобода – это возможность поступать по совести. Чувствуешь, что поступаешь правильно, честно, благородно, как подобает, и тебе ничего за это не грозит, никто тебя не осудит, никто не помешает, никто не схватит за локти. Поэтому делаешь – и радость: хорошо поступил, да к тому же ещё и не пострадал. Вот свобода. Но совесть же не программка с бумажки, которую начальник торопливо на коленке нацарапал. Это результат культурного программирования. Тысячу лет народы на ощупь тыркались, выясняя, что можно, а что нельзя. Что к общей пользе, а что к общему вреду. Каждый немножко по-своему, потому что история у всех немножко разная. И результаты их мучений закрепились в культурах как голос совести. А вот если распадается культура и прекращается программирование – свобода превращается в кровавый бардак: кто сильней, тот и свободней. Если совести нет, поступать по совести в принципе нельзя, и тогда о свободе говорить бессмысленно. А если совесть есть, то разом появляется и свобода, и её пределы.

Сын помолчал, напряжённо хмурясь. Ветер на улице задул свирепее, и косой мелкий дождь, в котором становилось всё меньше снега, принялся в такт порывам то сильней, то слабей жужжать на слепнущем от воды стекле.

– Но человек же всё равно не машинка железная. И программа эта… она всё равно куда сложней. Не могут же все в равной степени…

– Да, конечно. Не могут. Считается, что тех людей, у кого засбоило, мало-помалу скорректируют товарищи… старшие коллеги… Да просто – жизнь. Осуждение тех, кто дорог или кто уважаем.

Он опять помолчал.

– То есть если человек сделал что-то не так – при коммунизме его никто не простит, а, наоборот, будут пальцами показывать: ты не прав!

– Ну что за мания у тебя – искать общее решение для проблем такого сложного уровня, как жизнь? Дитя ты ещё, Серёжка. Это же не элероны-лонжероны. Гошисман на себя – вверх, от себя – вниз… Однозначности тут нет и быть не может. Но в целом – как в реке. Завихрения есть, стремнины, заводи, перекаты, омуты иногда, но вся она целиком всё-таки течёт к морю, а не от него.

– Гошисман сейчас уже не говорят… – пробормотал он.

– Ну, в моё время именно так аэропланами управляли… Неважно. Ты понял, о чём я.

– Да понял, понял… Но тогда получается, пап, что коммунизм – это не экономика никакая, не строй, не формация… Это просто люди. Не организация, не уровень производства – просто сами люди? Неважно, сколько там киловатт-часов или кубометров древесины производится на душу населения, важно только, какова сама душа?

– Ну, – сказал я, поражённый этим неожиданным и, наверное, правильным выводом, который в таком вот обнажённом виде мне в голову никогда не приходил, – можно сказать и так. Хотя, должен тебе напомнить, сильно с голодухи совесть может затихнуть даже у самых совестливых. Это тоже надо иметь в виду.

– Но тут же дело в правильной мере! – снова разгорячился он, принявшись страстно, как всякий новообращённый, развивать только что открывшуюся истину. – Чтобы не много и не мало. Чтобы и не голод, и не ожирение. Слушай, но тогда, может, партии надо было сразу честно сказать: хотите ходить в полотняных штанах и брезентовых штиблетах, но жить в доброте и чистоте, отзывчивости и правде? Или хотите «роллс-ройсы», и «паккарды», и разные галстуки на каждый день, но зато рвать друг друга зубами и когтями ради этих дурацких галстуков?

Тут уж пришёл мой черёд помолчать и послушать, как лихорадочными волнами налетает на изрыдавшееся окно мелкая водяная дробь и пыль. Почему-то стало очень грустно.

Когда вечные вопросы довести до детской простоты и уже тогда взглянуть им в лицо – всегда делается очень грустно. И как-то даже безнадёжно.

– Ты, наверное, ответил бы, что предпочитаешь чистоту и правду, – тихо сказал я. – Я тоже… Ещё кто-то… Но уж слишком для многих выбор не показался бы таким простым, как для нас с тобой. И к тому же… Как всегда, найдётся множество очень эрудированных и умных, языки подвешены так, что мама не горюй, и они заголосят: да что ж вы народ-то обманываете! Видно, просто хотите держать добрых людей в чёрном теле и устроить себе роскошную жизнь за их счёт! На самом деле у нас будут и галстуки на каждый день, и хрустальные дворцы для доярок, и при этом все мы будем бескорыстны, добры и отзывчивы. И ведь многие сами будут верить в свои слова! Потому что им так хочется. Когда человеку чего-то сильно хочется, он всегда может доказать, что это и правильно, и достижимо… И чем больше человек знает, чем он умней – тем легче и убедительней он это докажет. Знаешь, когда-то один мой хороший товарищ замечательно сказал: мозг есть механизм для оправдания того, что нравится, и обвинения того, что не нравится. А ведь голодный народ добротой соблазнить трудно, а сытостью – легче лёгкого.

Серёжка надолго умолк. Но – сидел, не уходил. Похоже, он хотел теперь сам что-то рассказать, но не решался. В подвале души щекотно вскинулся червячок, заставив душу ёкнуть: может, про Надежду?

– Да что у тебя случилось-то, сын? – спросил я.

Он вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Да тут такое дело… – запнулся. – Помнишь Вадьку Некрылова?

Похотливый червь разочарованно обмяк и опять свернулся колечком.

– Имя помню, – сказал я. – От тебя слышал не раз… А лично… Вроде бы мы не встречались. Это товарищ твой, так ведь?

– Не просто товарищ, – мотнул головой Серёжка. – В училище все годы вместе, на соседних койках. В одной эскадрилье вместе… Лётчик прирождённый. И в стратонавтику я его уговорил, стало быть, и тут вместе. И вот поди ж ты. Занесло его пивка попить в компании с двумя штатскими. Они-то в цивильном, а он в форме. Пивка попили, водочкой полирнули… В общем, в драбадан. А тут патруль. А он ещё и драться с патрулём полез. Ну, штатским – ничего, а ему… сам понимаешь. А я-то его знаю! Никто его, как я, не знает! И вот я поручился за него. Пошёл на самый верх, добился приёма в парткоме… Я же комсорг группы, кому, как не мне… Поручился. Целую речь там закатил, минут на пятнадцать. И, понимаешь, уломал, поверили. Отделался Вадька выговором, но не уволили, не выгнали…

Он смятенно умолк. Я понимал. Рассказывать такое – не о коммунизме спорить. И стало предельно ясно, с какой радости его заинтересовали отвлечённые материи.

Нам всегда только кажется, будто мы отвлечённые материи обсуждаем. Даже когда мы этого не осознаём, мы всего лишь мусолим личные проблемы. Самые насущные, самые простые. Самые человеческие.

– И вот теперь я думаю… – мучительно выдавил он. – Может, я ему только хуже сделал?

– Почему?

– Ну ты же сам сказал. При коммунизме осуждение окружающих – единственный механизм исправления неправильного поведения…

Тогда я потянулся к нему и потрепал его по коленке. Эх ты, сталинский сокол… Так и хотелось взять его на руки и побаюкать, как встарь. У киски боли, у собачки боли, а у Серёженьки – заживи…

Дай подую – всё пройдёт.

– Этого никогда нельзя знать наперёд, – сказал я. – Может, ты его, наоборот, спас. Только будущее покажет.

– А пока не покажет – мне что же, каждый день на луну выть?

– Нет. Просто жить. Знаешь, у попов была красивая сказка…

– Вот только поповщины не надо!

– Да погоди ты. Шалаву одну хотели камнями побить насмерть, а этот их Христос сказал: вы сами-то, ребята, кто такие? Святых не наблюдаю! Так что разошлись, пока я добрый! А шалаве сказал: иди и впредь не балуй.

– Ну да, – поразмыслив, мрачно подхватил Серёжка. – И она так усовестилась, что записалась в народоволки. И под римского кесаря бомбу кинула.

Мы помолчали, ощущая, как распрямляются согнувшиеся было спины, а уныние, точно ненароком пролитая с небес ледяная густая вода, высыхает на нас обоих, испаряется стремглав под семейным солнышком, – и облегчённо захохотали. Всё. Жизнь взяла своё.

Сын, ещё посмеиваясь, встал, благодарно коснулся рукой моего плеча и, повернувшись, пошёл к двери. На пороге оглянулся.

– Да, я же совсем забыл сказать. Надя нас на будущей неделе зовёт на какое-то культурное мероприятие. В литературное кафе, что ли…

От горла до паха покатил медленный ледяной обвал.

– Нас? – с трудом сохраняя небрежный тон, спросил я. – Или всё ж таки тебя?

– Представь – нас всех. Маму, тебя, ну, меня. Она же, знаешь, светская такая, благовоспитанная… Типа «будем дружить домами». И вся в искусстве, в литературе, в поэзии… В Третьяковку вот водила меня…

– Ну и как? – не удержался я.

– Облачность ноль баллов, видимость хорошая, – ответил он. – Теперь вот какие-то её знакомые пронюхали про диспут о современной литературе, это жуть как престижно у них считается, чтобы туда попасть. А она сразу нас хомутает. Пойдёшь?

– А маме ты говорил?

– Нет ещё. Сейчас вот к слову пришлось.

Не было ничего проще, чем отказаться. Я уже собрался было так и поступить. Уже открыл рот. И тут-то и кинулся башкой в омут.

– Честно говоря, я бы сходил. Грех терять случай посмотреть на властителей дум в естественной обстановке.

– Тогда я так и передам.

– Передай. И маме скажи, не забудь.

Оставшись один, я снова перевернул бумаги, но на ум уже ничего не шло. Надо было успокоиться и хоть чаю выпить, что ли. Я с досадой, но не в силах сопротивляться порядку, опять опрокинул документы; так нервнобольные моют руки по сто раз на дню. Вышел на кухню. Маша сидела за просторным кухонным столом, присматривая, верно, за готовившимся дать пену бульоном, и работала – судя по всему, правила какие-то свои лекционные намётки. Похоже, наспех. Новые указания поступили, не иначе.

У неё привычки прятать лицевую часть документов не было. А у меня, грешен, привычка заглядывать в чужие бумаги, моментально фотографируя их взглядом, была. Столь же многолетняя, как и привычка свои бумаги не показывать никому. Это две стороны одной медали. Профессиональная болезнь. В глаза мне бросилась крупная, свежая правка красным карандашом: зачёркнуто было «Сохранение и укрепление выстроенной ими тюрьмы народов являлось для русских предметом национальной гордости» и поверх, с выгнутым залётом на чистое боковое поле страницы, размашисто вставлено: «Русский царизм старательно стравливал находившиеся под его гнётом народы и сеял между ними бессмысленную вражду, самим этим народам не нужную и не свойственную».

После того вечера Надежда не вставала между мною и Машей ни разу, ни вживе, ни холодным призраком, мешающим коснуться друг друга; и всё же что-то происходило с нами. Вирус. И не понять было, кто оказался ему подвержен сильней.

Первый жутковатый сигнал послала мне наша прогулка в Сокольниках.

В прошлый выходной, улучив сверкающий золотом и синевой погожий день, мы отправились в любимый парк. У нас получалось выбраться туда от силы два-три раза в году, и всякий выход долго вспоминался потом, как яркая перебивка безмятежностью нескончаемой череды серых хлопот. Как вспышка истинной жизни. С гордостью за дело рук человеческих мы доехали до парка на гулком, всё ещё непривычном метро и неторопливо пошли сквозь шелестящую тишину по любимым тропинкам. Загребали ногами листья, как прежде, я вёл её под руку, как прежде…

И были каждый сам по себе.

Не о чем оказалось говорить. Впервые. Я-то рассчитывал, что мирное блуждание среди выученных назубок, давно уже в лицо узнаваемых деревьев, кустов и уютных лавочек нас реанимирует, мол, деревья те же, скамейки те же, и мы станем те же; не тут-то было. Наоборот. Заповедник свободы и покоя стал будто картонным. В обрамлении неизменных красот мы окончательно ощутили, что изменились. Ошеломлённый, я пытался чуть ли не по-бабьи щебетать обо всём сразу, наугад нащупывая, на что жена срезонирует, пытаясь разговорить её и снова соединиться с ней, как всегда прежде: смертельно соскучившись друг по другу за целые недели рабочих авралов, когда мы разве что парой фраз успевали перекинуться утром или перед сном, мы под этими самыми кронами оставались наконец наедине, в сладостной неторопливости – и наговориться не могли, и смеялись, как дети. Но теперь я сам ощущал во всех своих разглагольствованиях о глупых или буйных сослуживцах, о задутой недавно домне, о том, помнит ли она, как забавно Серёжка учился плавать, о доверчивых синичках или смешных собачках какую-то нескончаемо дребезжащую фальшь. Мои слова на полпути валились наземь вокруг жены, точно мрущие на лету мухи.

В конце концов горло мне будто запечатали. Мы пошли молча, и, к собственному ужасу, я был рад, когда наши родные петли, вмиг сделавшиеся тягостной работой, оказались пройдены и можно стало спуститься в метро и поехать навстречу рутине.

Правда, ещё до полуночи всё вроде бы выяснилось. После близости, убедившись, наверное, что уж хочу-то я её, как всегда, она вдруг беспомощно и смущённо призналась: она тоже ехала в парк в предвкушении молодой беззаботной лёгкости, но у неё почти сразу разболелось от ходьбы колено, и все наши вожделенные километры она прошагала, превозмогая нараставшую боль; сказать же об этом мне так и не посмела, не желая испортить долгожданный день. У меня сердце чуть не лопнуло от нежности и сострадания. Мужчине, наверное, и близко не представить, что это для женщины: оказаться там же, где всегда было хорошо, делать то же, от чего всегда было хорошо, и обнаружить, что собственное тело сделалось этому «хорошо» внезапной и неодолимой преградой. Полночи я самозабвенно втирал ей в колено какую-то новомодную мазь со змеиным ядом, счастливый тем, что хоть что-то полезное могу для неё сделать, раз уж – то ли помертвев от тщетных усилий спасти мир, то ли из-за Надежды, то ли просто начав стареть – не могу её любить, как прежде.

И всё же… Всё же…

Она оторвалась от бумаг и подняла голову. Сдвинула на лоб очки.

– Ну как? – спросила она.

– Что? – спросил я.

– Работаешь?

– Ух, работаю.

– Напряжённо?

– Что ты имеешь в виду? Работаю напряжённо или в мире напряжённо?

– В мире.

– В высшей степени.

– Слушай… – нерешительно протянула она. – Я тебя никогда ни о чём не спрашиваю, у вас там всё секретно, я знаю. Но сейчас даже в очередях говорят, что с Польшей какие-то проблемы. Претензии немцев на Данциг…

– Никаких проблем, – сказал я, осторожно трогая гладкий бок чайника. Горячий. Потянулся и снял с полки свой стакан с краснозвёздным подстаканником. – Йэшче Польска нэ згинэла.

– Я серьёзно, – сказала Маша.

– И я серьёзно. Оттяпали под шумок у несчастных чехов Тешин… Дескать, если эсэсовцам можно, чем мы хуже?

– Ну, знаешь, тешинский повят – это действительно исконные польские земли.

– Маша, Берлин – исконно славянский город. Может, сделаем предъяву фюреру?

– Не смешно, – сухо сказала она. – Я хочу знать только одно: мы спасём Польшу?

– Кто бы нас спас, – ответил я.

Она негодующе помотала головой и надела очки снова. Будто отгородилась.

– Этот ваш вечный эгоизм… – сказала она.

Факты для Надежды:

1938. Октябрь

2-е.

Польские войска заняли Тешин (Юго-Восточная Силезия) – небольшой, но стратегически важный и промышленно развитый район Чехословакии.

3-е.

Германский посол в СССР фон Шуленбург в частном письме из Москвы написал в Берлин: «Правительство здесь крайне недовольно исходом кризиса. Лига Наций вновь оказалась мыльным пузырём. Взлелеянная Литвиновым „коллективная безопасность“ оказалась неэффективной. О Советском Союзе никто не позаботился, не говоря уже о том, чтобы пригласить его участвовать в переговорах. Система пактов Советского Союза в значительной степени ослаблена, если не разрушена вовсе. Это неприятные факты, вызывающие здесь раздражение. Но гнев направлен не столько против нас (ибо здесь понимают, что „мы“ взяли только то, что само шло в руки), сколько против англичан и французов, которых осыпают резкими упрёками». Именно в октябре 1938 года Шуленбург впервые начал задумываться о том, что возникшую после Мюнхена международную изоляцию СССР следует использовать для налаживания отношений между Москвой и Берлином.

9-е.

СССР запросил чехословацкое правительство, «насколько оно считает желательным для себя включение СССР в число гарантов новых границ Чехословакии».

14-е.

Чехословацкий представитель в Москве ответил, что новый министр иностранных дел Чехословакии Хвалковский не счёл этот вопрос уместным и воздержался от ответа, полагая, что гарантии безопасности чехословацкого государства в его новых границах относятся к компетенции великих держав, подписавших Мюнхенское соглашение.

16-е.

На прощальной встрече с покидающим свой пост послом Франции в СССР Кулондром нарком иностранных дел СССР Литвинов посетовал: Франция уклонялась от попыток советской стороны достичь соглашения о помощи Чехословакии даже тогда, когда эта страна столь сильно в такой помощи нуждалась. Кулондр спросил, что, по мнению советского руководства, можно было бы предпринять теперь. Литвинов ответил: «Утраченного не вернуть и не компенсировать. Мы считаем случившееся катастрофой для всего мира».

18-е.

Советник германского посольства в Варшаве фон Шелия, прощупывая в беседе с одним из высших чинов польского МИДа Кобылянским позицию Польши относительно СССР, получил ответ: «Польша при определённых условиях готова выступить на стороне Германии в походе на Советскую Украину». Советская разведка довела содержание этой беседы до кремлёвского руководства той же осенью.

21-е.

Гитлер в очередной директиве сформулировал ближайшие задачи вермахта. В директиве имелся специальный раздел «Решение вопроса об оставшейся части Чехии». В нём говорилось: «Должна быть обеспечена возможность в любое время разгромить оставшуюся часть Чехии, если она начнёт проводить политику, враждебную Германии».

24-е.

Министр иностранных дел Германии Риббентроп через польского посла в Берлине Липского предложил Польше скоординированную политику в отношении СССР на базе антикоминтерновского пакта. Взамен Польше предлагалось согласиться на передачу Германии Данцига, важнейшего балтийского порта, утраченного Германией после поражения в Первой мировой войне и объявленного вольным городом, но фактически находившегося под польским контролем (после окончания Второй мировой войны – польский порт Гданьск). Риббентроп намекнул на готовность обсудить и более масштабные планы, например передачу Польше всего черноморского побережья СССР, которое предполагалось отторгнуть в ходе совместных военных действий. Взамен Польше предлагалось передать Германии балтийское побережье, по Версальскому договору отобранное у Германии и переданное Польше, а потому являвшееся барьером между собственно Германией и Восточной Пруссией. Липский дал понять, что Польша весьма заинтересована в координации антисоветской политики, но воздержался от конкретных высказываний.

31-е.

Посол Германии в Великобритании Дирксен доложил в Берлин: «Чемберлен питает полное доверие к фюреру. Мюнхенский протокол создал основу для перестройки англо-германских отношений. Сближение между обеими странами на длительное время рассматривается Чемберленом и английским кабинетом как одна из главных целей английской внешней политики, поскольку такое решение самым эффективным образом может обеспечить мир во всём мире».

Властители дум

В последний момент Маша отказалась идти с нами. И голова у неё разболелась, и с годовым отчётом она не поспевает… Странно. Сама же поначалу ухватилась за идею побаловаться культурой.

Мне стало не по себе. Если бы она хотела, то и с отчётом бы извернулась, и от головы таблетку приняла бы; кто не хочет, тот ищет причины не делать, а кто хочет – ищет способы сделать. Не взбрело ли ей в голову оставить нас с Серёжкой в компании Надежды и её приятелей без себя с целью посмотреть, что выйдет? Или это нечистая моя совесть вздымает по горизонтам мрачные миражи? А может, Надя стала жене неприятна? Или она, глупышка, не хочет мелькать с молоденькой рядом, опасаясь, что по контрасту возраст заметней? Я не знал, что и сказать. Настаивать? Но если ей действительно некогда, невмоготу и не хочется? Легкомысленно сказать: ну и ладно, посиди дома? А если её именно эта лёгкость и обидит, и послужит доказательством, будто я рад-радёшенек отправиться без неё?

А больше всего меня пугало, что я, может, и впрямь рад.

Я затянул было унылую песню о том, что если она не пойдёт, то и я не пойду, нечего мне там делать одному среди Серёжкиных сверстников, но тут по простоте своей упёрся сын: пап, это и тебе будет любопытно, и ты, вообще говоря, уже обещан. Надежда всем давно раззвонила, что тебя очень интересно слушать, и настаивала, чтобы я тебя привёл… Вот ещё новости, в сладком ужасе подумал я, а Маша, заслышав такое, буквально взашей вытолкала меня из дома.

Хорошо, что я не из вождей, чьи лица примелькались в газетах и на экранах. Я всегда прятался в сторонке, и вот теперь это снова играло мне на руку. Я мог безбоязненно ездить хоть в трамвае, хоть в метро, хоть в кино ходить на общих основаниях; и вот теперь, шагая в писательский клуб, ещё и поёживался: я же не писатель, а вдруг там строго и меня не пустят? Даже вообразить нельзя, как повёл бы себя народ, повстречав в вагоне одиноко цепляющегося за вислую ремённую петлю Лаврентия, Лазаря или, скажем, завидев Кобу, смиренно просящего, несмотря на отсутствие у него писательского удостоверения, пустить его на нынешнюю вечеринку. Впрочем, просто не поверили бы своим глазам. Решили бы, что сходство. Милицию, наверное, вызвали бы на всякий случай: мол, антисоветская выходка – какой-то враг народа с неизвестной целью загримировался под всенародно и горячо любимого…

Мне же ничего подобного не грозило.

В дыму первого морозца светили окружённые мерцающими пузырями московские фонари. Сновали по Садово-Кудринской да по Малой Никитской приодевшиеся, забывшие хоть на субботний вечер про вражеское окружение и про линию партии возбуждённые и добрые в преддверии отдыха люди. Стоявшие у входа тесной группой молодые, беспримесно весёлые, издалека замахали руками Серёжке и, надеюсь, мне, и окружили нас, и с пол-оборота загалдели о чём-то своём, так что я сразу оказался от них наособицу: потрёпанный Гулливер среди могутных лилипутов, хоть и усохший ростом и весом до их размеров, но вовсе не ставший для них своим… Буржуазные церемонии тут были не в чести; Серёжка меня даже не представил никому, ни с кем не познакомил – мол, и так разберёмся, по ходу. Я прятал глаза; они не увидели Надежду сразу и хотели немедленно её нашарить, вырвать из гущи себе на потребу, и потому я не смел не то что озираться в поисках, но вообще уткнул взгляд в асфальт. И едва не споткнулся на ступеньках перед входом. Тогда её голос, тупо ударивший меня в сердце, вдруг запросто назвал меня по имени-отчеству, а её пальцы подхватили мой локоть.

– Не тушуйтесь. Мы совсем не марсиане.

– Да и я не инженер Лось, – нашёлся я, вовремя вспомнив Толстого с его слюнявой «Аэлитой».

– Я знаю, – сказала она. – Вы лучше. Надёжнее.

Я наконец взглянул. Её беретик съехал чуть набок. Из-под него фонтаном били пахнущие чистотой волосы. Её глаза смеялись, щёки раскраснелись, улыбающиеся губы были полуоткрыты. Я чуть не взвыл с тоски. Другой рукой она подхватила под руку Серёжку, и так, крепко спаянной троицей, мы вошли в клуб.

– Вообще-то говоря, – начал Серёжка, – субсветовые эффекты во время марсианской экспедиции можно было описывать только по крайней неграмотности…

Внутри в фойе стоял штатский патруль – как я понял, более играя, нежели кого-то от кого-то охраняя всерьёз. Ребята резвились, не ведая, куда девать избыток молодого юмора и задора. Старший караульный с каменным лицом вопросил: «Среди созвездий и млечных путей?» Парень в кожаном полупальто, бывший в нашей компании, надо полагать, вроде заводилы, сурово отчеканил: «Советская проза всех развитей!» И нас всех с хохотом пропустили.

В зале кафе, куда мы вошли, раздевшись в роскошном и даже несколько старорежимном гардеробе, оказалось полутемно. На сцене торчали микрофоны и громоздился музыкальный инвентарь, живо напоминая последние сцены «Весёлых ребят». Ну да, ага. Вот именно. Тюх, тюх, тюх, разгорелся наш утюх… Овальные, обильно сдобренные салфетками столы были обсижены мужчинами в костюмах с галстуками и женщинами в вечерних платьях и даже серьгах. Перед кем-то стояли тарелки, перед кем-то графинчики и рюмки, но, когда мы вошли, все в основном слушали. На сцене пока не пели, но говорили. Один говорил.

Обмениваясь вполголоса только самыми необходимыми репликами, мы не без труда нашли свободный стол и принялись гнездиться вокруг него. Надежда так и держала нас с Серёжкой по бокам вплотную к себе; её обнажённые плечи мерцали, будто яшмовые. Я, не давая сердцу ни малейшей воли и оттого начав вести себя, как на работе, на саммите каком-нибудь, с автоматической галантностью отодвинул для неё стул от стола, предлагая садиться. У неё с весёлым удивлением взлетели брови.

Даже брови были красивыми. Даже то, как они взлетели, привораживало.

– Вы будто в штате у барона Фредерикса всю жизнь прослужили, – шёпотом сказала она.

– Твоя эрудиция, Надя, внушает трепет, – чуть наклонившись к ней, прошептал я в ответ. – Не всякий нынче вспомнит последнего министра двора его императорского величества.

– Я девушка начитанная, – сказала она.

– Ей палец в рот не клади, – шепнул сбоку Серёжка.

Вот сказал так сказал. Я чуть не сгорел на месте. А он – ничего; уселся, скрипнув ремнями, и ногу на ногу положил. Надежда беззвучно засмеялась, а потом грозно ляскнула в его сторону зубами.

От соседнего столика на нас зашикали: мол, мешаете. Мы притихли. Остальные ребята и девчата из нашей компании уже обмерли, внимая. Надежда опустилась на предложенный мною стул и опять оказалась между мной и сыном; несколько секунд я непроизвольно пытался определить, к кому из нас ближе. Потом поймал себя на этом идиотизме, отвернулся и стал смотреть и слушать.

Оказалось, докладчик напоминал собравшимся коллизию, из-за которой разгорелся сыр-бор. Минут через пять я сориентировался. Сориентировался бы и быстрее, однако судьбе оказалось угодно, чтобы я безо всякого умысла усадил Надежду дальше от сцены, чем потом плюхнулся сам. Внимая оратору, видеть её я не мог. Зато она предпочла устроиться к сцене лицом, к столу боком, и, если я, дразня и мучая себя, опускал глаза, мне в поле зрения невозбранно и для самой Надежды неведомо вплывали её устремлённые ко мне, облитые длинным узким платьем юные бёдра и тонкие колени, которым ещё ох как нескоро понадобится мазь со змеиным ядом; а время от времени шею мне горячило её дыхание и долетал сладкий запах её «Красной Москвы». Тут становилось не до оратора.

Однако мало-помалу я понял: с неделю назад в «Красном литераторе» вышла передовица, поставившая буквально все перспективы пролетарской словесности в зависимость от отмены цензурного запрета на то, что называют непечатными выражениями. По-простому – на матюги. Новая жизнь требует новой литературы. Новой литературе нужны новые выразительные средства. Основополагающие принципы социалистического реализма обязывают писателя, если он действительно честный и преданный идеалам марксизма-ленинизма-сталинизма советский писатель, отображать жизнь не в эстетском застое, но в революционном развитии. Как следствие – повседневную речь народа он тоже должен отображать так, как она есть, без лакировки и ханжества.

– Современный читатель презирает святош и чистюль с их высосанными из пальца проблемами и велеречивостью феодальных времён, – пореволюционному жестикулируя кулаками, чеканил человек на сцене. – Он им не верит. Он не верит, что у таких персонажей есть чему поучиться. Это всё равно что заставлять ткачиху-многостаночницу, самоотверженную героиню труда, перенимать манеры лицемерных барышень-белоручек из института благородных девиц. Их время ушло, товарищи, и ушло навсегда. Речь современного человека труда конкретна, искренна, сочна и бьёт точно в цель. На такую речь мы и должны ориентировать читателя. Нет в наше время более важной проблемы у советской культуры, нет более масштабной задачи, чем добиться наконец полной отмены запретов на то, что старорежимные фарисеи продолжают на буржуазный манер называть обсценной лексикой!

Потом выяснилось, что та программная статья не только нарисовала желанную перспективу, но и призвала к конкретным действиям. А именно – под опубликованным воззванием с требованиями отменить «позорные мещанские запреты» и «дать наконец литературе говорить языком живой жизни» следовало подписываться. Когда на документе накопилось бы достаточное количество известных и даже громких имён, его предполагалось передать напрямую в Наркомпрос.

Скандал разгорелся четыре дня назад, когда активисты с воззванием наперевес пришли, вымогая подпись, к Ахматовой (это поэтесса такая), и она только что не спустила их с лестницы.

Принесли вино – хоть залейся и закуски – бутербродики с икрой, с красной и белой рыбкой. Я и не знал, что партия этак балует своих мастеров культуры. На кремлёвский буфет тянет. Сам пугаясь своей смелости, я, чтобы чокнуться, решительно повернулся к чутко тянувшейся в сторону говоруна Надежде, и её приоткрытый рот и блестящие глаза оказались от меня на расстоянии вытянутых губ. В сумерках зала зрачки были огромными, точно от белладонны или любви. Я отшатнулся, заслонившись бокалом, как щитом. Тукнул его краем в её бокал.

Потом, взяв себя в руки, потянулся мимо Надежды к Серёжке и чокнулся ещё и с ним.

– Будьте счастливы, ребята, – отечески произнёс я.

– Взаимно, батюшка, взаимно, – сказал сын, салютуя мне своим бокалом, а потом разом, видно, что с удовольствием, махнул до половины.

Надежда улыбнулась.

– Только все вместе, – уточнила она и пригубила.

Шут его знает, что она этим хотела сказать. Чтобы не выдумывать слишком уж лестных для себя, вконец нескромных толкований, я неторопливо, но не прерываясь, время от времени катая вино от щеки к щеке, глоточками вытянул весь бокал. Вкусно. Мягкое тепло закралось в солнечное сплетение, воровато тронуло сердце.

Человек на сцене продолжал неутомимо месить кулаками воздух. Точь-в-точь Троцкий на дивизионном митинге.

– Может, эта святая блудница хочет сказать, будто не знает таких слов? Никогда их не слышала и не говорила? Может, она всю жизнь пролежала на розовых лепестках? Да нет! Ходила она по Шпалерной, моталась она у Крестов! Может, пока она моталась у Крестов, ни одного крепкого словечка не произнесла? Не верю! Вот не верю, и ни один нормальный человек не поверит этой старой ханже. Просто она кривит душой! Хочет быть красивее, чем есть! Не любит правду, не признаётся! А может, и пуще того? Может, барынька намекает, что мы все по сравнению с ней быдло? Что ж! Умеющие кое-как рифмовать старорежимные распутницы нам не указ, и мы ей тоже намекнём! Все разом!

– Ну и хамло, – вполголоса сказал сидящий напротив меня рослый парень, произносивший у дверей отзыв на пароль. И окончательно мне понравился.

В конце концов распечатку воззвания пустили по столам, чтобы всяк мог незамедлительно поставить подпись. По заключительным фразам речи можно было понять, что воззвание в нынешней редакции дополнено осуждением «некоторых безнадёжно отставших от жизни двуличных стихоплёток и стихоплётов, ставящих палки в колёса стремительному паровозу новой литературы».

– А вы как к мату относитесь? – вдруг спросила персонально меня Надежда.

И я заметил, что на меня уставились за нашим столом все. Что ж она им наплела про меня, подумал я, мучительно стараясь сообразить, как ответить по-умному. Какой бы ты ни был дипломат – прежде всего надо хоть чуть-чуть представлять, что именно от тебя хотят услышать. Потом понять, что ты сам-то хочешь сказать. А потом сформировать и не то, и не другое, а сразу и то и другое. Этакого тянитол-кайчика.

Скажешь, что не люблю, – глядишь, тоже в ханжи попадёшь. А скажешь «люблю» – муть какая-то получится: что в нём любить-то? Мат не девчонка…

– Знаете, товарищи, – сказал я, – мне его жалко.

– Жалко? – удивлённо переспросила задорная конопатая девушка, сидевшая рядом с рослым.

Серёжка, рассеянно двигая взад-вперёд по белой скатерти свой полупустой бокал, молча усмехался: он верил, что я в грязь лицом не ударю. А Надежда смотрела мне в рот, будто ожидая услышать невесть какие откровения.

– Ну конечно. Это же слова-реакции, слова-физиологизмы. Вот если ударил себя молотком по пальцу или уронил топор на ногу, непременно надо сказать… – Я нарочито запнулся. Они замерли, предвкушая, как я бабахну. – Ну, например, «блин», – с улыбкой обманул я их ожидания. Они облегчённо и разочарованно перевели дух. – Тогда сразу становится не так больно. Если это говорить на каждом шагу, если читать в книжках и газетах, то что тогда останется для молотка по пальцу? Лекарство ведь чем реже принимаешь, тем лучше оно действует. А тут лечиться станет нечем! Хорошее снадобье испортят… Вы представьте, чем придётся снимать боль, скажем, монтёру, когда ему на ногу рухнут тяжёлые клещи? – Я выждал и голосом типа «дама с камелиями» с придыханием воскликнул: – Ах, боже мой!

Молодёжь захихикала от души.

Не знаю, моя ли в том была заслуга, или так оно случилось бы и без моего натужного юмора, но наша компания в полном составе пренебрегла воззванием и послала его подальше. В смысле – дальше.

– Кто же вы всё-таки по работе? – спросила Надежда, когда мы единодушно спровадили на соседний стол дурацкую и подлую бумажку. – Я никак не могу понять. И Серёжка темнит… Я уж и так и этак к нему подлещивалась – отделывается общими словами: чиновник, служака… А мне иногда кажется, вы тоже писатель.

– Ну что ты, Надежда, – сказал я. – Ты мне льстишь. Я всего лишь клерк в аппарате правительства. В Наркомате по иностранным делам… Ох! Вот опять перепутал. Никак не привыкну… По новой конституции надо говорить не «по иностранным делам», а «иностранных дел»… В общем, бумажки перекладываю.

Она смерила меня взглядом; сперва он был просто недоверчивым, а потом как-то вдруг пропитался укоризной.

– Тоже врёте, – сказала она.

Оттого, что мне не поверили, стало обидно.

А может, любопытно. Что же, и она видит меня насквозь, как Маша? Для меня это уже профнепригодность.

– Почему ты мне не веришь?

– Потому что врёте, вот и не верю. От чиновников пахнет пылью или сургучом, – брезгливо сказала она и, помедлив, задумчиво добавила: – А от вас пахнет мёдом.

Всё-таки я тогда угадал, подумал я. Они нас носом и выбирают, и отвергают.

– И что это значит?

– Сама ещё не знаю, – ответила она.

Мы засмотрелись друг другу в глаза. Я опомнился первым, отвернулся. Будто бы выпить. Долил себе из бутылки и, сделав пару глотков, попытался обратить всё в шутку.

– Гречишным или липовым?

Она не поддержала.

– Неважно. Мне важней понять: пчела я или кто.

– Глубоко, – сказал я.

Я не мог понять, кокетничает она или откровенничает, флиртует или раскрывает душу. Слишком уж мне хотелось, чтобы второе. И я прятался за первое.

Из-под потолка заиграли музыку, и Серёжка позвал Надежду танцевать. Она не ломалась, вскочила сразу и, пока он за руку тащил её в свободную часть зала, коротко обернулась на меня, будто прося то ли разрешения, то ли прощения. И тут же отвернулась.

Мой пожилой организм уже просился до ветру. Было ужасно неловко, сидя рядом с Надеждой, время от времени ощущать грешное напряжение в паху, но стократ стыднее оказалась резь в мочевом пузыре. Как только мои молодые замкнулись друг на друга, я поднялся, намекнув лёгкой, никому специально не адресованной усмешечкой, что, мол, не провожайте, дорогу найду, дело житейское, – и отправился, малость уже захмелев.

Пойди я чуть раньше или чуть позже…

В общем, я пошёл именно тогда, когда только и смог перехватить внезапно зацепивший меня взгляд вроде бы незнакомой женщины, как раз встававшей из-за самого неудобного, прямо у выхода из кафе, столика. Она собралась, по-видимому, уходить; если бы она не поднялась, то ни она меня не увидела бы за спинами сидящих, ни я её. Судя по тому, что при ней не было ни друга, ни подруги, я подумал, что она либо не дождалась того, кого ждала, либо, наоборот, кто-то оставил её одну. В её позе, в её движениях была некая безнадёжность; я был бы недостоин своей работы, если бы не умел вычитывать такое влёт. Я отпрянул взглядом, но боковым зрением успел уловить, что, увидев меня, она изумилась и замерла, как бы заколебавшись с уходом; её лицо продолжало маячить у меня перед глазами, пока я искал свой нужник и пока мыл руки потом. А когда я шёл обратно, непринуждённо не глядя в её сторону, то обнаружил, что она снова смиренно сидит на покинутом было месте.

Теперь её лицо казалось мне смутно знакомым.

Только этого мне не хватало.

Я попытался успокоить себя тем, что отнёс ложные узнавания на хмель. Вероятно, пытаясь утопить плотского беса, я нагрузился и сам. И похоже, с бесом как раз не очень-то преуспел, коль мне мерещится внимание незнакомок.

Лавируя между столами, я пошёл с нарочитой неспешностью, глубоко, ритмично дыша и нелепо надеясь до возвращения к своей компании протрезветь; и тогда вместо крошева отдельно долетающих слов вокруг меня, накатывая одна за одной, заколыхались волны чужих бесед.

– …До чего же спокойно, размеренно, глубокомысленно люди жили. Одному мерещился закат Европы, другому – конец истории… Даже не понимали, на краю какой пропасти стоят. А вот пройдёт годик-другой, и где-нибудь в сороковом или сорок первом им вгонят по самые гланды, какой тут конец истории…

– …Любопытный сборник, смешанная подборка рассказов датских писателей и наших. Не бог весть что, однако вот, кстати, о разнице культур. Мы даже вполне приличных людей описываем как моральных уродов. Мол, им всем надо бы стать гораздо лучше. А они вполне спокойно, задорно даже, описывают явных моральных уродов как вполне нормальных людей. Только, мол, им всем надо бы жить лучше. Лучше в смысле достатка, конечно…

– …Я тебе вот что скажу… Ик! Культурный москвич – это тот, кто, когда поест, сразу начинает пиздеть про ГУЛАГ…

– А его последняя статья в «Археологишес альманах»? Мы же двадцать лет с ним в переписке были! В молодости вместе стажировались у Эванса, Кносс копали. По вечерам бегали к грекам за вином, смеялись над дураками… Сейчас пишет, что крито-микенская культура является второстепенной южной ветвью древнегерманского цивилизационного очага. Огонь, колесо и письменность изобрёл молодой германский вождь Прометойс, за что и был местным населением обожествлён. Ахейцы были арийцы, а троянцы – евреи, и вообще слово «Эллада» происходит от названия германского племени алеманов. Дескать, созвучие говорит само за себя: алле – элла. Ведь был вдумчивый учёный, добросовестный до щепетильности, с прекрасным чувством юмора… Что с ними там делают?

– А ты сам никогда…

– Нет, ну есть же определённые рамки! Одно дело – придумать для Спарты побольше классовой борьбы. Тем более что вообще ещё не ясно, была она там или нет. Наверное, всё-таки была, есть некоторые косвенные признаки. И другое дело – придумать, что государство Спарта было создано германскими чемпионами панэллинских Олимпийских игр, которые раз за разом показывали выдающиеся результаты во всех видах спорта. Отсюда, понимаете ли, и название государства: спорт – Спарта…

Но тут разговоры задавил воем и хрустом динамиков сунувшийся подбородком в микрофон очередной человек на сцене. Уже не тот, что агитировал за матерщину, а типично эстрадный; если я не путаю, таких почему-то называют не по-людски диджеями. За его спиной выстроились готовые к бою лихие музыканты в невообразимых робах, вроде как металлурги у мартенов, в защитных очках на пол-лица, но в галстуках-бабочках.

Вой медлительно опал, и немного отстранившийся от микрофона ди-джей жизнерадостно выкрикнул:

– А теперь любимая нами всеми группа «Конница и модница» урежет классику!

Расфуфыренные металлурги с готовностью впаяли по своим струнным, духовым и ударным. По ударным – в особенности.

Я ломаю слоистые скалы

В час отлива на илистом дне,

И таскает осёл мой усталый

Их куски на мохнатой спине!

У-ля-ля-ля-ля!

Ех, ех, ех, ех!

Я уже видел, подходя к нашему столу, что Серёжка и Надежда всё танцуют, танцуют, обнявшись и почти прижавшись друг к другу, и мне бы следовало, конечно, по-отцовски радоваться за них, а вот не получалось. И потому меня всё раздражало. Даже эта пусть дурацкая, но вполне ведь невинная песня. Ну да, кафешантанная поп-культура даже изысканный стих, памятный мне ещё по молодым годам – только вот не вспомнить, кто его написал, – ухитрилась превратить в шлягер. Но что уж тут ужасного? Однако мизантропия хлынула так, точно её долго копили в водохранилище и вот пустили наконец крутить турбины души: чем тебе скалы-то помешали, бездельник? Миллионы лет формировались. Красивые, наверное, были. Неповторимые. А сколько в них живности всякой обитало! Но приходит утончённый эрудит, который сам про себя уверен, что и мухи не обидит, а жаждет одной лишь красоты, и между делом – тюк! Тюк! Дурацкое дело нехитрое, ломать не строить. А осёл, бедняга, отдувайся.

И конца-краю этому не видно. Слишком многим звуки тюканья кажутся самой изысканной музыкой и самой умной речью. А скалы-то, они хоть и скалы, стало быть, вроде и крепкие, но ведь – слоистые…

Умники ломают, сами не ведая зачем. Для самовыражения и самоуважения. Чтобы оставить след в мироздании. Для красного словца. Чтобы заметили другие такие же умники. Потому что мысль так пошла. От глубинной неуверенности в себе: ведь любого строителя может постигнуть неудача, но разрушителю хотя бы частичный успех гарантирован. Из благородного стремления к совершенству: в храм не ходят, лба не крестят, но безупречного совершенства хотят уже теперь. Впрочем, порой и не очень из благородного: чтобы совершенство поместилось во дворе между коттеджем и гаражом…

А ослы разгребай за ними.

Я ударил заржавленным ломом

По слоистому камню на дне…

Е, е, е-е-е! Цоб-цобэ!

Во-во, подумал я.

Загляните в любую песочницу. Уже в три года дети делятся на тех, кто, высунув от сосредоточенного напряжения язык, печёт куличи, и тех, кто с хохотом их топчет. Из первых вырастают творцы, созидатели, строители и другая рабочая скотина. А из вторых… Из вторых много кто вырастает. Тут, наверное, могло бы поправить дело то, о чём мы так славно пофилософствовали давеча с сыном: осуждение со стороны окружающих. Поэтому, взрослея, эти вторые стараются собраться замкнутой кастой, наперебой одобряют и хвалят друг друга, а всех, кто их осуждает, что было сил полагают злобными, агрессивными недоумками.

Погоня-а-ая чужого осла!

Ай-яй-яй-я-я!

Хоп, хоп, хоп, хоп!

Именно что чужого, подумал я.

Песня кончилась.

Танцующие замерли, явно в нетерпеливом ожидании, когда грянет снова и можно будет снова. Только вот Надежда как-то затрепыхалась у Серёжки в руках. И тут запели арфы и флейты, а потом сладкий, как патока, тенор полил в зал тягучую сахарозу:

За фабричной заставой,

Где закаты в дыму,

Жил парнишка кудрявый,

Лет семнадцать ему…

Ударник со всей дури влупил по барабанам так, будто конный взвод галопом проскакал по деревянному мосту; истошно взвыли усиленные электричеством гитары, и смиренное сладкоголосье смёл бандитский хриплый баритон:

Когда я был мальчишкой

Носил я брюки клёш,

Соломенную шляпу,

В кармане финский нож…

И вновь в потрясённые уши потекли едва слышные после акустического удара райские арфы и ангельские голоса.

Перед девушкой верной

Был он тих и несмел.

Ей любви своей первой

Объяснить не умел.

И она не успела

Даже слово сказать –

За рабочее дело

Он ушёл воевать…

Опять взревел тяжёлый металл.

Я мать свою зарезал,

Отца свово прибил,

Сестрёнку-гимназистку

В колодце утопил!

Как кастраты из папской капеллы, хрустально зазвенели бесплотные ангелы:

«…Умираю, но скоро

Наше солнце взойдёт»…

Шёл парнишке в ту пору

Восемнадцатый год…

И снова хрипло отыгрались потные волосатые бесы:

Сижу я за решёткой

И думаю о том,

Как дядю-часового

Пристукнуть кирпичом!

Коллаж был элементарен, на том и строился эффект – и всё же что-то угадывалось в нём не простое, но глубинное, даже общечеловеческое: вечная потуга опошлить идеал реальностью, желанное – сущим, мечту – явью. Если поверять одно другим, сравнивать их по убедительности, идеал всегда окажется в дураках. Беспроигрышная позиция, наверняка за умного сойдёшь, за честного, не желающего жить в розовых очках. Ломай себе слоистые скалы…

Если мы – ослы, то кто те?

И пока ум подыскивал слово, из памяти сами собой выплыли стройными рядами прущие в поисках свежей кровушки изголодавшиеся клопы.

Чем бы они питались, если бы в жилах мечтателей не текло что-то живое? Над чем бы иронизировали?

Сколько их было, этих умных и честных, доросших до незамысловатой истины «человек – простая животинка» и убеждённых, что тут-то и открылась им вершина мудрости земной? Доказывать эту истину можно сколько угодно, и за примерами не то что далеко ходить не надо, а просто хоть ушами ешь. Но дальше-то что?

А дальше – хаос, чаще всего кровавый, все против всех, нам разрешили быть скотами, нас оправдали за всё заранее. И, когда хаос осточертевает всем и каждому, и вопль стоит над потрясённой землёй, и становится невозможно жить, невозможно хоть кому-то верить, хоть кого-то любить, раз за разом выводят растерзанных людей из ада те, кто по наивности умеют напомнить: человек – прекрасен, честен, добр, звучит гордо, поступками так близок к ангелам…

Надо только чуть-чуть напрячься.

Но когда они пробивают очередную стену своими давно уж и так израненными, исколоченными лбами, в открывшуюся новую жилплощадь проворней всех ныряют всё те же апологеты честной и горькой правды и, шустро обживая открывшееся пространство, начинают старую песню: выше лба уши не растут, человека не переделаешь…

А зачем его переделывать? В нём всё и так предусмотрено.

Надо только найти и показать ему, чего ради стоит не быть скотиной, – и он сам примется переделывать себя ежедневно, да ещё и станет от этого счастлив.

Умные люди любят повторять, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Этой фразой удобно осаживать любого, кто хочет что-то поправить, улучшить, защитить. И совсем забыт простенький факт, что отсутствием благих намерений не вымостишь дорогу не то что к раю, но даже к урожаю…

Запыхавшиеся, возбуждённые, щёки пунцовые, рты до ушей, из кучи малы скачущих в странном нынешнем танце выпали Серёжка и Надежда и, держась за руки, вернулись к столу, где мрачно и гордо восседал я весь в мыслях о роде людском, наедине с объедками и недопитым.

Надя упала на стул рядом со мной, от неё веяло жаром. Молодым разгорячённым телом. Радостью невозбранно дурачиться что есть сил. Серёжка сказал:

– Ну, тогда оставляю тебя под надёжной защитой.

– Ага, – энергично кивнула она, ещё чуть задыхаясь; её грудь под тонкой тканью вздымалась часто и без утайки.

И что ей, в самом деле, таиться? Девушка просто дышит.

А он торопливо зашагал обратно, где смешавшиеся пары принялись строить какой-то сложный многослойный круг.

– Это что они там затевают? – спросил я.

– Сиртаки, – небрежно ответила она.

Я не понял, но не стал уточнять. Сиртаки так сиртаки…

– А ты что же отлыниваешь?

– Туфли новые сдуру надела, – огорчённо призналась она. – Теперь как русалочка – хожу по ножам. А вы почему ни разу не присоединились?

– Я не умею.

– Не верю. Серёжка наконец раскололся. Я уж и так и этак… Вы, оказывается, дипломат.

– Ну, вроде того. Средней руки.

– Так вас разве не учат специально танцам? У дипломатов же всякие там… рауты, торжественные приёмы… балы, наверное…

Я вспомнил самодовольное лошадиное рыло Риббентропа. Не позже чем в среду мне предстояло если и не беседовать с ним, то, не исключено, обмениваться протокольными рукопожатиями после деловой встречи с шефом восточноевропейской референтуры экономического отдела германского МИДа Карлом Шнурре. Позвольте на тур вальса, херр рейхсминистр? Натюрлихь, херр советише комиссар!

– Тех, кто должен тамошних дам окучивать, может, и учат. А я – так… Рабочий осёл.

– Почему осёл? – удивилась она.

Я сделал широкий жест в сторону сцены.

– И кричит, и трубит он – отрадно, что идёт налегке хоть назад.

Она засмеялась.

– А! – понимающе сказала она. – Из Блока!

– Точно! – Я хлопнул себя по лбу. – Блок. Я всё никак вспомнить не мог. Помню – смешная такая такелажная фамилия…

Она посмотрела на меня недоверчиво и пытливо, словно хотела удостовериться, что я не придуриваюсь. Потом сказала:

– Ну, тогда я буду та, что круженьем и пеньем зовёт.

Легко поднявшись, она выгнулась стрункой и красиво вскинула обнажённые руки – точно две скрестившиеся лебединые шеи вытянулись над нею. Крутнулась на месте, изящная и гибкая; размашисто полыхнуло платье, волосы вздулись широким чёрным пропеллером.

– Да перестань! – испугался я. – У тебя же туфли жмут!

– Чтобы порадовать усталого осла, чего не сделаешь, – ответила она, садясь. – На какие только жертвы не пойдёшь… Хотите кусочек сахару?

Я погрозил ей пальцем. Молча. Горло перехватило.

– А спою как-нибудь потом. Тут и без меня певунов хватает, вон, опять готовятся… Вы лучше скажите мне вот что. Раз вы дипломат. Что у нас в дипломатии творится? Мой папа говорит, мы опять пережимаем. У всей Европы с Гитлером вполне приличные отношения, и только мы задираемся. Плохой, плохой… Вконец затравили беднягу. В конце концов, это дело германского народа. Они там пусть и разбираются. Нельзя же так! У нас у самих-то что, проблем уже не осталось? Чем кумушек считать, трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться!

Я глубоко вздохнул и досчитал до десяти.

– Это есть наша самая большая военная тайна, – сказал я. – Плывут пароходы – привет Европе. Летят самолёты – привет Европе. А идут пионеры – салют Европе.

– Нет, ну правда, – клянчащим детским голосом сказала она. – Мне же интересно. Это какая-то тонкая стратегия?

– Ага, – сказал я. – Именно.

– Ну, как хотите, – обиделась она. – Я к вам всей душой, а вы…

– А я к тебе всей дипломатией.

– Тогда налейте мне ещё вина.

– Сын мне глаз не подобьёт за то, что я спаиваю его подругу?

– Это уж вы сами с ним разбирайтесь, – лукаво улыбнулась она.

Я долил ей вина. А потом налил себе. И в отличие от неё сразу выпил. Она опять лишь пригубила.

– Вы в основном в Москве? – спросила она. – Или больше в разъездах?

Я прикинул. Так на так, наверное…

– Больше в Москве, – сказал я.

– Это хорошо.

– Почему?

– Не было ещё такого, чтобы я хотела и не добилась. С некоторых пор меня заинтересовали секреты нашей дипломатии.

– Надежда, не забивай себе голову этой нудятиной. Мой тебе совет.

– Не отвертитесь, – сказала она. – Даже и не надейтесь.

– Ты лучше стратонавтикой интересуйся, – посоветовал я. – Такое красивое и мужественное занятие.

– А я интересуюсь, – серьёзно ответила она. – Уже четыре месяца. Мы с Серёжкой тринадцатого ноября даже цветы на могилу Ильи Усыски-на и других ребят с «Осоавиахима» носили к Кремлёвской стене. Илюша же и Серёжка дружили, вы знаете. А это был бы день его рождения… Они все герои. И погибшие, и живые. Я на коленях стоять готова перед ними, правда. Я даже знаю, что гондолы стратостатов – это прототипы будущих космических кабин. Серёжка только об этом и говорит.

– Ну и не лезь в политическую грязь, – сказал я и сразу ощутил, что это прозвучало грубо.

Но слово не воробей. Она отпила ещё глоток и ответила:

– Я всегда всё сама решаю.

Натанцевавшись, наши кто в одиночку, кто сразу парами, потянулись к столу. Вечер угасал. Вина больше не наливали, остатки горячего остыли. Похоже, пора было расходиться. Хоть бы Надежда ещё о чём-нибудь меня спросила… Но она уже не спрашивала. Как это ни пошло звучит, я, старый дурень, хотел бы, чтобы этот вечер никогда не кончался, – но чудес не бывает, и, чтобы не выглядеть и не ощущать себя жалким, надо упреждать их отсутствие.

– Пожалуй, пойду я, ребята, – сказал я.

– Да все сейчас пойдём, – тут же остановил меня Серёжка.

– Конечно, – поддержала его Надежда. – Пошли уже. Поздно, а в выходной всегда по хозяйству столько дел…

В общем, получилось так, что из кафе мы ушли вместе и в гардеробе одевались вместе, но, стоило выйти на морозец, я сказал:

– Вы как хотите, а я погуляю.

Серёжка нахмурился:

– Если я приду, а тебя ещё не будет, мама мне голову оторвёт.

Я усмехнулся и прощально помахал ему рукой.

– Мы вас ничем не обидели? – вдруг крикнула мне вслед Надежда.

Я оглянулся:

– И-а! И-а! И-а!

С губ моих один за другим вывалились в ночной воздух текучие клубки мерцающего пара. Ребята засмеялись, хотя, конечно, только Надежда могла понять, с чего это я вдруг перешёл на ослиный язык. Но засмеялись все. Наверное, это было и впрямь смешно: пожилой дядька подвыпил и слегка впал в детство; а настроение у всех было такое славное, такое лёгкое, что палец покажи – и уже весело.

Мне хотелось остаться одному. Если не вдвоём с ней, то одному.

В этот поздний час на улицах стало безлюдно. Раскатисто звеня, прокатил освещённый изнутри, как аквариум, трамвай с заиндевевшими по краям окнами; видно было, что полупустой. От морозных вдохов ноздри склеивались и будто тоже покрывались внутри инеем – это было приятно, напоминало детство. Нарочито медленно я шёл к набережной, чтобы полюбоваться с моста сияющим в ночи, как сказочный коммунизм, Кремлём. И тут сзади меня окликнули по имени.

Я резко обернулся.

Нет, это была не Надя. Уж конечно не Надя. С чего бы Наде гоняться за мной.

Это оказалась совсем другая женщина. В выношенной шубке, с головой, едва ли не по-старушечьи замотанной в пуховый платок, с затравленным взглядом, заранее умоляющим и заранее не верящим в то, что получится умолить.

Сначала я узнал в ней ту, что собиралась уходить из кафе и так внезапно передумала, увидев меня.

Потом узнал уже в той…

– Ты меня не узнаёшь? – спросила она.

Это была Аня. Анюта, Аннушка, первая моя, ещё гимназическая, любовь.

Впрочем, тогда она этого так и не узнала. А потом мы и не виделись. Вот до этого вечера. Я никак не умел в детстве об этом сказать. Да, собственно, и теперь не научился. А уж в детстве…

Мои добрые родители отдавали последние гроши, на грань нищеты себя поставили, только чтобы сын получил образование. Так я попал в гимназию. Ни они, ни я даже не подозревали, насколько белой вороной я там окажусь. Им не довелось убедиться, что они голодовали не зря и учение мне всё-таки пригодилось в жизни; пока я геройствовал на фронтах, их свалил сыпняк, и я даже не знаю, где их схоронили. Я учился, переходил из класса в класс, на это мне ума хватало с лихвой, но его никак не хватало, чтобы понять или хотя бы почувствовать, насколько я отдельно от остальных. Мне казалось, я почти вместе. Ребёнок не видит пропасть, ему, с его маленьким ростом, видны только канавки, ямки, рытвинки, которые, кажется, так легко перешагнуть. Вот ещё, мол, разок покидаемся снежками, вот ещё одну книжку прочитаю из тех, про которые они говорят, – и врасту.

Они все были сплошь: Руссо-Шамиссо, Рембо-Мирабо, Мюссе-гляссе, Сантана-Монтана… А я – я неплохо разбирался в навозе. Я знал ласковую поговорку «Сынок, съешь блинок» (чтобы прочувствовать её вполне, надо представлять, что блины у нас в доме бывали разве что на Масленую) или практичную «Сей в грязь – будешь князь» (в том смысле, что сажать надо рано, пока ещё земля по весне не просохла). Я смешил сверстников присказками «Моряк с печки бряк, растянулся, как червяк» или «Коза-дереза, прямо девка-егоза», совершенно не ощущая сексуального, а не ровён час, и скотоложеского подтекста, – ведь для меня коза была просто наша домашняя Лушка с мягкой шёрсткой, доверчивым носом и тёплым выменем, которую нипочём нельзя забыть покормить; а если вдруг наозорничает, вот тогда и пригодится эта присказка… Или, например, если кто-то из ребят вдруг ненароком пукал, я, по деревенской привычке, веселил их прибаутками «Пёрни раз – потешь нас!» или «Сери, Агаша, пока изба наша!». Мне даже в голову не приходило, что они смеются не вместе со мной, а надо мной.

Помню, как сейчас, хотя это было ещё в самом начале, скорее всего, в первый год учёбы. Мальчик из нашего класса, которого я полагал закадычным другом, вдруг не откликнулся на мой призыв поиграть вместе в лошадки, что ли, – уже не вспомнить во что, да и не это важно. Я был удивлён и обижен смертельно, мне плакалось. С приятелем классом постарше мой дружок солидно устроился на ступеньках чёрного хода в доходный дом, казавшийся мне тогда огромным и прекрасным, и потекла между ними степенная беседа. Кажется, они делились познаниями о том, как писают девочки, и попутно, кашляя до слёз, пробовали курить, что для тогдашнего меня выглядело запредельным вольнодумством и героическим разрушением всех основ, чуть ли не свержением самодержавия. В общем, они были уже почти взрослые. А я, отплакавшись, втянув и схарчив сопли, принялся ходить мимо них взад-вперёд, то хромая, то семеня по-стариковски, то потешно растопыривая ноги в коленках в разные стороны, и корчил рожи одну уморительнее другой: один проход – с вытаращенными глазами, другой – с оттопыренной челюстью, третий – с головой, вывернутой набок и высунутым, как у висельника, языком… Я надсаживался в попытках показать, что я тоже интересный, весёлый, умею и вот так, и вот этак, вполне могу их развлечь и повеселить и, что важней всего, не держу за измену ни обиды, ни зла. Ни на него, ни на того, с кем он мне изменил…

Долго юродствовал я перед ними, и наконец они, пожимая плечами и гадливо стараясь не смотреть в мою сторону, ушли от ненормального подальше.

А я так и не смог понять, почему мой зов не был понят и принят.

Я смотрел сверху вниз на осунувшееся, измождённое лицо Ани, на её неловкую скованность, какой и в помине не было в те давние годы, когда в любом разговоре со мной она чуть ли не поминутно всплёскивала руками: «Ты что, этого не читал? Ты что, этого не видел? Ты что, этого не знаешь?» А из-под постаревшего, костистого лица, из-под нездоровой пористой кожи мало-помалу начинало светиться иное, былое, самое красивое, какое только может быть, потому что именно тогдашняя красота калёным паттерном, неизгладимой печатью бьёт по всем будущим годам, сколько бы их ни было впереди, и остаётся единственной красотой на всю оставшуюся жизнь.

– Аня, – поражённо сказал я. – Откуда ты, Аннушка?

Она принуждённо улыбнулась.

– Из кафе. Я там ждала. Надеялась попросить председателя нашей группы журналистов о помо… об одной вещи. Он обещал прийти, я по телефону заранее договорилась. И не пришёл. Да я и знала, что не придёт. Я уж уходить собиралась и вдруг увидела тебя – такого… важного… Я подумала, это судьба.

– Какой же я важный, Аня? Я ничего не понимаю. Мы же не виделись… Чуть ли не сорок лет не виделись. Аня, как ты меня узнала?

– Ну, ты не так уж переменился. А потом, я случайно знаю, что ты теперь среди начальства. Высоко взлетел…

– Анечка, стоп. Здесь холодно и неудобно. Что нам тут стоять? Пошли к нам, ещё не очень поздно, а домой тебя на машине отвезут, я позвоню в гараж. Поболтаем… Ты как? Ты в Москве? Ты про наших про кого-нибудь знаешь? Всех же разбросало кого куда…

– Погоди, – сказала она, никак не отвечая ни голосом, ни взглядом на мой внезапный и совершенно неподдельный восторг. Её шелушащийся лоб собрался морщинками. – Погоди, не гони. Я специально пошла за тобой и ждала, когда ты один останешься, потому что вдруг подведу тебя и твою молодёжь под монастырь. Может, ты и общаться со мной теперь не захочешь. И уж всяко мне, наверное, нельзя к тебе домой, а тебе нельзя ко мне, я же теперь чеэсвээр.

Падение с высот бурлящего веселья и благородной грусти было столь внезапным, что я, даже приложившись всем телом, не сразу опомнился.

– Что?

– Член семьи врага народа, – пояснила она, и вдруг её голос напомнил мне тот, давнишний, когда она вот так же снисходительно и почти с презрением поясняла мне то, что вообще-то должны назубок знать все. – Веню вот уже полторы недели как взяли. Без объяснений, и ни от кого не могу добиться ни слова…

Я сглотнул.

Улицы совсем опустели. Ни людей, ни машин.

Опять истошно зазвенел, разухабисто выворачивая на набережную, сверкающий слепыми от инея окнами трамвай.

– Кто такой Веня?

– Мой муж. Вениамин Шпиц, журналист. Ты, наверное, не знаешь.

Как ни странно, но на сей раз я знал. Попадалось несколько статей, и я запомнил, потому что мне, как и с Блоком, показалась смешной фамилия.

– Так, – сказал я. – Ну, говори, говори.

– А что тут говорить? – Она кривовато усмехнулась. – Всё как у всех. Но когда я тебя увидела, я подумала… Может, ты… ну… можешь как-то помочь?

Запинаясь, она выдавила сокровенное и умолкла. Потом ей, наверное, показалось, что она перегнула палку и запросила слишком много сразу.

– Ну, хотя бы узнать, что с ним, из-за чего всё это…

– Хорошо, – не колеблясь, сказал я. – Я попытаюсь. Я, как ты понимаешь, не свят дух, но попытаюсь. Но… Аня. Мы так давно… Я не знаю… Как ты живёшь?

– Как всегда.

– Но ведь всё так изменилось.

– Я не заметила. Мы все в этой стране всегда как подопытные мышки. Один тест на сообразительность закончился, начался другой. Убрали лабиринт с ломтиком сала посредине, поставили кормушку с педалькой, педальку надо нажать лапкой два раза, и кормушка откроется. А мышки… Мышки остались те же самые.

– Ты биолог?

– Я чеэсвээр, – ожесточённо сказала она.

Я глубоко вздохнул.

– Ну, про сейчас я понял, но… До этих полутора недель ведь тоже было много всего?

Мало-помалу я отходил от шока внезапной встречи, внезапного обрушения из одной жизни в иную, и воспоминания неторопливой чередой начали проявляться в памяти, как на листах фотобумаги.

– Ну конечно, мы как выпускной отгуляли, так с тех пор и не виделись. Это же конец мая был, как раз после Цусимы. Всё в цвету… Ты в белом фартучке, с бантами… Помнишь, вы кричали: ура микадо! Царю конец!

– А ты не кричал, – сказала она.

– Ты помнишь? – Я готов был её расцеловать за это. – Помнишь? Знаешь, я хотел… Чтобы как все. Но у меня язык не повернулся.

– Зато теперь ты при делах, – сухо сказала она. – Под новым царём устроился.

Чёрная неподвижная Москва стыла и дыбилась вокруг нас, делая вид, что беззаботно засыпает, и серебрилась непорочным инеем, бодро дышала морозом, светила разноцветными окнами – а моя школьная Аня была чеэсвээр, и ненавидела меня за это, и просила у меня помощи.

– Хорошо, – сказал я. – Попробую. Как мне тебя найти?

– Ты обещал?

– Я обещал.

Она попятилась от меня – точно отшатнулась. И уже тогда сказала:

– Проще простого. Спроси адрес в НКВД.

И почти бегом бросилась прочь по будто вымершей улице, которая ещё десять минут назад казалась мне уютной и безмятежной, даже какой-то предпраздничной. И ведь правда, скоро Новый год. А что людей нет – так все уже дома, с семьями, чаи гоняют, читают детям книжки вслух, целуются, выпивают; суббота ж… Полы жёваной, плешивой шубки мотались из стороны в сторону, словно подгоняя шлепками её беспомощные, худые ноги, петляющие каблуками в воздухе.

Перед тем как завернуть за угол, она остановилась так резко, что поскользнулась и едва не упала. Кругом, сколько хватал глаз, так и не появилось ни души, и она могла себе позволить говорить с расстояния трёх десятков шагов, будто стояла рядом. Вполоборота глядя на меня, громко спросила:

– Ты ведь был в меня влюблён?

– Да! – крикнул я, нелепо надеясь, что хотя бы это повалит стенку, которую жизнь вбила между нами.

Она мгновение постояла, глядя на меня, как встарь, свысока. Потом вдруг чуть развела руками: дескать, ну, не обессудь, сам дурак.

Я вернулся домой позже Серёжки. Честно говоря, я уже боялся, что они легли спать, и потому на всякий случай не стал звонить, а беззвучно, аккуратно открыл дверь ключом. И успел услышать, как Маша на кухне пытает Серёжку:

– А как же ты папу одного отпустил?

Сын в ответ лишь бубнил неразборчиво – видимо, пока ехал домой, проголодался и сейчас добирал то, чего не хватило у писателей.

– А Надю ты до дому проводил? А папа от вас сразу ушёл и ты её провожал без него? Или вы вместе её проводили? А кто ещё был? А он сам ушёл, сам не захотел с вами дальше гулять?

– А вот и я, – громко сказал я, – ваш кормилец и повелитель. Сыт, пьян, и нос в табаке.

Допрос сразу прекратился. Они оба вышли ко мне к коридор; Серёжка ещё продолжал что-то торопливо дожёвывать. Не сговариваясь, сказали почти хором:

– А мы уж начали волноваться.

Назавтра мне повезло. На последних минутах обеденного перерыва я, возвращаясь из столовой, приметил на лестнице выше себя широкий, лоснящийся на спине пиджак Лаврентия и в три прыжка догнал нового главу спецслужб.

– Пламенный партийный, – сказал я.

Он прострелил меня зайчиком от пенсне и ответил в столь же лёгкой манере:

– Взаимно.

– Слушай, Лаврентий, хочешь делом доказать, что народ всегда прав?

Он молча усмехнулся, не давая поймать себя на слове, но явно приглашая продолжать. Я так и знал, что ему станет любопытно. Я выждал. Пусть и уклончиво, но ему всё же пришлось подать голос.

– Народ всегда прав, – согласился он.

– В народе говорят: блат главней наркома.

– Спорно, но и так бывает.

Разговор заструился. Что и требовалось.

Мимо своей мягкой, вкрадчивой подходкой, облизывая блестящие после обеда губы, совершенно беззвучно прошёл Анастас, на ходу, как всегда, подсчитывая на микрокалькуляторе какую-то очередную общенародную прибыль. А может, убыль. Не отрываясь от вычислений, он кивнул нам; мы тоже слегка боднули головами.

– Вот я к тебе, считай, по блату и обращаюсь. Чай, мы не посторонние. Недели полторы назад был арестован такой журналист: Вениамин Шпиц. Или даже ещё и не арестован, а так просто. Ты как нарком не мог бы прояснить, что он там начудил? Может, опять ваши перестарались? На молоке обжёгшись, на воду…

Память у него была, надо отдать ему должное, потрясающая.

– Шпиц, – сказал он, поморщившись. – Ага. Мыслитель-гуманист. Не имеет права на существование никакая система, если она ставит себя выше индивидуальности, – явно цитируя по памяти, презрительно прогнусавил он. – Пассажир для трамвая или трамвай для пассажира? Человек для государства или государство для человека? Сразу продолжение напрашивается, – заговорил он нормальным голосом и, значит, уже от себя. – Лес для зайца или заяц для леса? Червяк для земли или земля для червяка? Долой океан со всеми его обитателями, если он ставит себя выше одной, отдельно взятой селёдки… Гуманизм, однако!

– Ну, червяк – это ты уж слишком. Я бы так поставил вопрос: семья для человека или человек для семьи?

– Именно. Курица для яйца или яйцо для курицы… На кой хрен тебе этот краснобай сдался?

– Тайный любовник.

Лаврентий помолчал.

Он был, очевидно, недоволен, но причин с ходу послать меня на берег дальний у него не нашлось, а неформальный обмен услугами в товарищеском кругу дорогого стоит. Когда Лаврентий, лишь начиная предощущать будущее падение Ежова и перспективу прийти ему на смену, в мае частным порядком просил у меня консультаций относительно итальянских и японских тонкостей, я раскрывал все карты без утайки.

– Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Ты у себя будешь? Я отзвонюсь. Хотя не понимаю. Таких гуманистов у нас двенадцать на дюжину…

На этом он мог бы и закончить. Но всё же дал понять, что моя просьба ему неприятна. Правда, сделал это предельно тактично, даже с юмором, который у него прорезался иногда. Просто процитировал любимую нами обоими фильму, одну из лучших, что были сняты при старом режиме:

– Знай, Копчёный, на этот раз рассердил ты меня всерьёз!

Оставалось лишь дружелюбно посмеяться вместе.

Он действительно позвонил. И оказался непривычно многословен, точно, сам того не осознавая, пытался оправдаться.

– Ну, как мы с тобой и думали, ерунда. Ляпал, конечно, как и все они, но если всех, кто ляпает, сажать… Фишка в том, что не на всех пишут. На него вот написали. И ведь и я знаю, и ты знаешь, что девяносто процентов этой писанины – хлам. Кому-то жилплощадь соседа понравилась, кому-то жена сослуживца приглянулась… А не реагировать мы не можем. Сами всё время долбим: бдительность, бдительность… И если граждане увидят, что они проявляют бдительность, а власть не реагирует, то… Всё остановится.

– Мы у них заложники, они – у нас, – сказал я.

– Ну да. Круговорот дерьма в природе…

По телефону грузинский акцент почему-то ощущался сильнее. «Кругаварот дэрма…»

– В общем, я взял на карандаш, не дёргайся. Отделается минимумом.

– Спасибо, дорогой.

– Да ладно, – благодушно отмахнулся он и тут же намекнул мягко, но веско: – Сочтёмся.

– А на Ахматову донос уже написали? – не утерпел я.

Он помолчал мгновение, а когда снова заговорил, чувствовалось, что насторожился. Даже акцент почти пропал.

– Откуда знаешь?

– Нетрудно догадаться. Статейками в газетах и воззваниями такую махину не сковырнёшь, а свобода материться нужна новой культуре во что бы ни стало.

– Циник ты, – сказал Лаврентий, хохотнув, и повесил трубку.

Он сдержал слово. Шпиц получил каких-то два года, да и то его почти сразу расконвоировали, а задолго до истечения срока перевели на поселение. Там он встретил новую жену – дочку какого-то крупного настоящего контрреволюционера, эсера, что ли, и с нею они жили, как говорится, долго и счастливо, перебравшись снова в столицу ещё до конца войны. Были родившиеся в новом браке дети. Были премии и награды. Шпиц пережил всех, кто его сажал, и всех, кто за него хлопотал, и уже в конце восьмидесятых стал-таки знаменитым публицистом, на все лады обличая ужасы сталинского террора. Несколько статей написал, например, доказывая, что меня убили по тайному распоряжению вождя… «Новый мир» и «Знамя» с такими статьями в ту пору зачитывали до дыр.

А моя Анюта, выцветшая, как старуха, худая, как скелет, умерла в эвакуации в сорок третьем, в полном одиночестве. Умерла глупо, нелепо. Всего-то простудилась. Но никого не оказалось вовремя рядом – микстуру подать, стакан воды поднести. Умерла, зашлась кашлем в горячке моя гордая гимназистка с большим белым бантом на голове…

Я в ту пору был уже так далеко, что ничего этого не ведал и не мог помочь. В последний момент узнал случайно и всё, что успел, – это её встретить.

Факты для Надежды:

1938. Ноябрь

2-е.

Решением так называемого Венского арбитража Венгрии переданы наиболее плодородные южные районы Словакии, населённые главным образом венграми, и наиболее развитая экономически часть Подкарпатской Руси с городами Ужгород, Берегово, Мукачево.

4-е.

Составлена записка руководителя экономического отдела Министерства иностранных дел Германии Виля – первое известное документальное подтверждение начавшихся усилий группы немецких дипломатов убедить своё руководство наладить отношения с СССР. Эта радикальная перемена в политике имела целью избежать повторения войны на два фронта, к которой, как дипломаты опасались, может привести политика Гитлера, и использовать ресурсы СССР для оздоровления экономики Германии. Записка была составлена по инициативе находившегося в то время в Берлине посла Германии в СССР Шуленбурга. В ней констатировалось, что Советский Союз, после Мюнхена фактически оказавшийся в международной изоляции, стремится максимально усилить свой военный потенциал. Для этого ему нужны немецкие технологии. В то же время военная промышленность Германии всё сильнее ощущает сырьевой голод, а немецкое население нуждается в обеспечении продовольствием, в первую очередь – пшеницей. Шуленбург и значительная часть работавших в СССР немецких дипломатов считали внешнюю политику Союза исключительно оборонительной и не опасались его военного усиления. В записке Виля сообщалось, что «германское посольство в Москве неоднократно высказывалось в пользу возобновления контактов с СССР и считает настоящий момент благоприятным для этого». С соответствующими предложениями Виль вышел на Геринга, ответственного за германский экономический четырёхлетний план.

7-е.

В получившей широкую автономию Словакии (даже прежнее название «Чехословакия» было заменено новым «Чехо-Словакия») сформировано национальное правительство. Во главе в качестве премьера утверждён лидер Словацкой Народной партии Тисо, выступавший за максимально возможную независимость Словакии в рамках Чехословацкого государства.

17-е.

Польский посол в Берлине Липский в беседе с Риббентропом дал понять, что Польшу не может удовлетворить отдалённая перспектива получения советского Причерноморья в обмен на передачу Германии польского балтийского побережья уже теперь.

24-е.

В Париже состоялись консультации английского премьера Чемберлена и министра иностранных дел Галифакса с их французскими коллегами Даладье и Боннэ. На них констатировалось «очевидное намерение немцев нападением на Украину начать расчленение России».

30-е.

Советник Чемберлена Вильсон в беседе с советским послом в Великобритании Майским обмолвился: «Следующий большой удар Гитлера будет против Украины. Техника будет примерно та же, что в случае с Чехословакией. Сначала рост национализма, восстание украинского населения, а затем освобождение Украины Гитлером под флагом самоопределения».

Дружище

Хлёсткий порывистый ветер волнами гнал снежную пыль. Струи позёмки, ядовито шурша, безголовыми змеями вились по брусчатке. Ритмично хлопали полы шинели замершего подбородком вперёд, с уставленной в небо винтовкой ближнего караульного красноармейца, неподвижного, точно шахматная пешка или стойкий оловянный солдатик. Царь-пушку и горку ядер к ней окатывало белёсым дымом то слева, то справа; в щелях между ядрами и в зубастой пасти свирепого монстра, ощерившегося из лафета, уже набухли снежные опухоли.

От мороза и ветра у Кобы слезились глаза, и на кончике носа то и дело проступала капля. Он машинально смахивал её, но через несколько минут она набегала снова.

Вечерело. Белый бегущий снег становился серым, а низкое серое небо – сизым.

Коба положил руку на холодное колесо. На чёрном массивном чугунном его маленькая светлая ладонь выглядела особенно беззащитной; казалась, вот-вот примёрзнет.

– Как думаешь, – спросил он, – она правда никогда не стреляла?

Я ещё раз посмотрел на бесчисленные сложные рельефы, превращавшие убийственную махину в произведение искусства, и ответил:

– Есть такое мнение.

– Но в принципе могла она стрелять или нет?

– Из такой красоты стрелять – это кем же надо быть, Коба?

Он помолчал и уронил:

– Красота – это для мирных и сытых.

– Да перестань. Как раз на краю всё начинаешь видеть и чувствовать особенно остро. И в первую очередь – красоту.

Он отнял ладонь от ледяного чугуна и пренебрежительно отмахнулся.

– Ещё скажи, что красота спасёт мир.

– А что?

– Не что, а кто. Мы. Большевики.

Что тут ответишь? Ни возразить нельзя, ни согласиться. Даже если кого-то мы и впрямь спасём, то кто спасёт нас? Но лучше не задаваться такими вопросами; цепочка может оказаться длиннее, чем мы думаем, и, выбирая её звёнышко за звёнышком, не ровён час, в поповские выдумки упрёшься. Я выждал мгновение и вернул разговор назад.

– А почему ты спрашиваешь?

Он опять помолчал. Смахнул каплю. Бедный парень с винторезом, подумал я. Ему и пошевелиться-то нельзя, если вдруг сопля набежит. Особенно когда такие люди рядом. Небось стоит и в душе клянёт нас на чём свет стоит. Уйдём – просморкается…

А мы, как на грех, стоим да стоим.

– Ко мне тут с проектом нового ледокола приходили, – нехотя сказал Коба. – Ты же знаешь, как Севморпуть нуждается в ледоколах. И вот сочинили этакую громадину… Чуть не с километр длиной. И название у них уже готово: «Иосиф Сталин».

– Кто бы сомневался, – сказал я.

Он фыркнул в обледеневшие усы.

– Я сразу представил, как будет выглядеть, скажем, заголовок передовицы в «Известиях»: «Иосиф Сталин затёрт льдами».

– А сколько сразу народу сажать придётся, – подхватил я. – Почитай, всю редакцию.

– Юмор у тебя… – Он покачал головой. – В общем, мне эта идея сразу показалась пустышкой. А для очистки совести я проект Крылову послал.

– Великий корабел, – согласился я.

– Потом принял его, всё чин чинарём… И он разом эти бумаги, чертежи, расчёты, обоснования, всю эту кипу несчастную двумя руками кидает мне на стол и ядовито говорит: вот, дескать, был у нас Царь-колокол, который никогда не звонил, Царь-пушка, которая никогда не стреляла, а будет ещё Царь-ледокол, который никогда не поплывёт.

– Сильно, – сказал я, живо представив эту сцену. – Могучий старик.

– Старик-то могучий, я и сам знаю, но вот о чём думали проектировщики? Ты у нас психолог, скажи. На что они рассчитывали?

– На конфетку.

– Конфетку все хотят. Но надо же мозги включать иногда. Слушай, неужели меня так низко ценят? Неужели думают, что, если старому Кобе грубо и бессмысленно польстить, он сразу Сталинские премии метать начнёт?

– Проделана большая работа… – сказал я.

Он не принял шутки. Сокрушённо проговорил:

– Как этим людям доверять после такого?

– Не драматизируй. Коллектив хотел сделать тебе приятно.

– Мне не надо приятно! – вдруг рявкнул он. – Меня от такого приятно тошнит! Они что, хотят меня сделать дураком, который согнутую спину ценит больше дела? Мне надо, чтобы работало! Чтобы всё работало! Кто честно работает, у того ни один волос с головы не упадёт. А кто честно и хорошо работает, тот уж без конфетки не останется.

Я только покосился на него, но смолчал.

Иногда у меня едва с языка не срывалось: «Тебе не совестно?»

Глупее подобных вопросов ничего нельзя придумать. Это вроде как женщины спрашивают: «Ты меня ещё любишь?»

Если у человека есть совесть, ему всегда за что-то совестно. Не совестно только тем, у кого совести нет. Любой прохожий и меня мог бы так же спросить, и я, если бы захотел ответить искренне, сказал бы: «Ещё как».

Ну и что дальше?

Вот я спрошу его, и он, представим на минутку, ответит: «Совестно».

Может, миллионы убитых с четырнадцатого по двадцать первый сразу восстанут из могил, бодро отряхнутся и побегут к станкам, возьмутся за плуги и сеялки? Поведут брачные хороводы, рожать начнут? Или, может, те, кто выжил, но, начав привыкать к рекам крови ещё в бессмысленной империалистической бойне, привык к ним так, что иного спора, кроме перестрелки, и вообразить не может, сразу сделаются трепетными человеколюбцами? Может, в Заполярье зацветут олеандры и народ сам собой потянется к Таймыру, в Коми, на Ямал и Колыму, чтобы зашибить большую деньгу и, радикально решая пресловутый квартирный вопрос, прямо по месту работы выстроить просторные семейные коттеджи у тёплых вод лазурного Ледовитого океана, заодно давая стране позарез ей нужные никель, медь, хром, золото, лес? Может, вдруг сделаются неколебимыми патриотами те десятки, а то и сотни тысяч простых советских граждан, тайком сходящих с ума от ненависти к новым порядкам, а потому инфантильно путающих эсэсовцев с меценатами и загодя готовых встретить хлебом-солью хоть Гитлера, хоть кого в нелепой вере, что он зачем-то вернёт им Россию, которую они потеряли? Может, прибалты, нагулявшие под царями жирок и культурку, ни с того ни с сего вспомнят, как при немецких баронах их секли на мызах и не пускали внутрь городских стен, а вспомнив, в очередной раз повернутся, точно изба на курногах, к западу задом и к востоку передом? Может, финская граница, сама собой приподнявшись, вежливо отодвинется и заново ляжет на карельские мхи уже не в тридцати километрах от Ленинграда, а, скажем, в двухстах? Может, самураи, соблюдая все тонкости восточного этикета, покаянно попросят прощения за причинённое беспокойство, покинут Маньчжурию и перестанут испытывать на излом наши погранзаставы? Может, поляки вдруг проникнутся идеями славянского братства, Крупп объявит о плане конверсии и переключится на производство сковородок и детских колясок, а Гитлер уйдёт в монастырь?

Только для тех, у кого слово и есть их дело, театральщина ценна и значима. Коба сказал: «Совестно». Занавес. Элегантные, упитанные зрители расходятся, рассаживаются в свои авто, переговариваясь вполголоса: ах, сильно, ах, психологично, ах, не в бровь, а в глаз. Как дело измены, как совесть тирана осенняя ночка черна… И переходят к аперитивам.

Они-то сами хорошие, они замечательные, они никому и ничему не изменяли, никому не причиняли вреда, им в этой жизни ни за что не совестно.

Коба смахнул каплю с носа, пожевал, точно морж, усами, что стали от никотина жёлтыми, как его глаза, и неловко спросил:

– Споём или по рюмочке?

Ясно, что тянуть в два голоса на морозном ветру «Сулико» было немыслимо. Значит, поступило иносказательное, но однозначное предложение уйти в тепло Кремля и выпить.

Я с сожалением покачал головой и сказал:

– Прости, Коба, не сегодня. Устал очень. Ты же знаешь, я только утром из Женевы…

Он помедлил.

– Забыл. Твой отчёт завтра?

– Да.

– Ну, а между нами, кратенько… Как там?

– Если кратенько, то как всегда. Ты им: право, они: лево. Ты им: лево, они: право. Ты им: опасно, они: безопасно. Ты им: безопасно, они: опасно. Хоть головой об стенку бейся.

Он помолчал, хмурясь, а потом, растопырив коленки под шинелью, чуть присел, глумливо развёл руками и сказал:

– Простите, товарищ, но других партнёров у меня для вас нет!

– И у меня для вас, – примирительно ответил я.

Он вздохнул и попросил:

– Ну давай хоть кругом обойдём.

– Давай, – сказал я.

Мы неторопливо двинулись к Успенскому собору, и я будто собственным телом почувствовал, с каким облегчением наконец-то позволил себе расслабиться одеревеневший на ледяном ветру красноармеец. Вот сейчас для очистки совести оглянется украдкой, зажмёт пальцем одну ноздрю и ударит соплёй об землю. Потом сменит руку, зажмёт другую ноздрю… Только бы винтовку не выронил, бедняга.

Теперь ветер бодал нас сзади и ощутимо драил нам вьюгой спины.

– Ты ведь через Варшаву ехал?

– Да.

– Что паны?

– Много чего. Что тебя интересует?

– Ну, наверное, то же, что и тебя. Пойдут они вместе с Гитлером против нас? Или по-прежнему кобенятся и не могут даже тут определиться?

– С учётом того, что ещё пару месяцев назад они были с немцами вась-вась, а теперь – уже в раздумьях, я думаю, отработают назад. От душевного единения с Адиком они уже отсосали максимум возможного. И начинают это осознавать. Украину фюрер им не отдаст, самому нужна. А когда до фюрера дойдёт, что шляхтичи его кидают, он взбесится реально. Если тебя интересует мой прогноз…

– Не набивай себе цену, не кокетничай. Я ведь уже спросил. Чего ещё надо?

– Ладно, Коба, не кипятись. Думаю, сейчас паны постараются этак незаметно и невесомо, на пуантах, перебежать под крылышко демократий. С расчётом получить всё, что им обещает Гитлер, а то и побольше, но притом без усилий и риска. Гитлер нападает на нас через Прибалтику, вязнет тут, год-два мы воюем на обоюдное истощение, а потом, все в шоколаде, вступают англичане с французами. Добивают Гитлера в спину, и то, что он успел оттяпать у нас, достаётся им. Как освободителям одновременно и от нацистов, и от большевиков. И освободители потом отдают это панам за их красивые глаза и антисоветские вопли. Может, паны под конец и войсками поучаствуют, в обозе у демократов. Чтоб хоть разок крикнуть «Хэндэ хох!» и за этот героизм уж наверняка получить всё до Волги. Вот такие в Варшаве, я полагаю, девичьи грёзы.

Снегопад усиливался. Сумеречно-золотые купола собора, летящие сквозь полосатый ветер, вырастали над нами всё выше.

– Похоже на правду, – сказал Коба. Помолчал. – Ах, упустили мы шанс.

Обида на неудачу в польской войне сидела в нём куда глубже и ядовитей, чем он обычно показывал на людях. А сейчас от этих новостей его, похоже, опять торкнуло. Потому что он вдруг с болью проговорил:

– Ну кто ж мог знать, что поляки наши шифровки читают, как свою газету!

Это была правда. Группа Яна Ковалевского проявила себя тогда блистательно, а мы – как полные растяпы. Польский Генштаб получал директивы Троцкого раньше наших собственных командармов.

– Прошлого не воротишь, – сказал я. – Всякая революция чревата депрофессионализацией. Это один из её главных недостатков. Пока кадры нарастут, пока наладишь собственных спецов, да чтобы были на уровне требований времени – а оно, пока мы в революциях друг друга мутузим, на месте тоже ведь не стоит… Помнишь, как мы хихикали, повторяя одну из любимых обличительных присказок Георгий-Валентиныча: умные нам не надобны, надобны верные? Вот, мол, какой косный и бездарный царский режим! Умных отвергает, на бездарных только и полагается, лишь бы верны были… Но ведь именно всякая революция в стократной мере просто обречена на это!

– Георгий твой Валентиныч… – непонятно пробурчал Коба. Что-то, наверное, хотел сказать про Плеханова нелестное. Но, зная меня, не стал. Помедлил немного, потом повёл рукой в сторону собора: – Идеологи мои и это тоже всё взорвать хотели. Я не дал.

– А почему? – с неподдельным любопытством спросил я.

Он вдруг смущённо усмехнулся и ответил по-честному:

– А чёрт его знает. Наверное, на всякий случай.

Я ткнул пальцем в рябое от снежного лёта небо:

– Надеешься, там плюсик поставят?

Он вместо ответа безнадёжно втянул воздух носом. В носу мокро забулькало.

– Ну и что нам с панами делать?

– Пока ждать, я думаю. Ничего ещё не определилось. Понятно, что сами по себе они способны исключительно на гадости, а на что-то доброе их могут подвигнуть только Чемберлен с Даладье. С этими и надо работать. Хотя уже муторно.

– То есть Литвинову с его коллективной безопасностью по-прежнему карт-бланш.

– Угу. И любой ценой заткнуть Прибалтийский коридор.

– Как легко вы, чистоплюи-моралисты, словами бросаетесь, – с невесёлой иронией отметил он. – Любой ценой… А когда старый Коба сделает, тут-то вой и пойдёт: дорого!

Стало неловко. Я сказал:

– Прости.

Мы пошли вокруг собора. Некоторое время молчали, дыша снежной пылью, потом он пробормотал в сердцах:

– Вот же верно у русских говорят: клоп мал, да вонюч!

Я не ответил. Что тут было говорить. Конечно, паны Гитлеру не сказать чтобы шибкий союзник. Но – плацдарм! Обеспечение тыловых коммуникаций и логистики, вспомогательные войска и карательные команды…

Он покосился на меня.

– Как твоя?

Почему-то я сразу понял, о чём он. Мы давно уже понимали друг друга с полуслова. Иногда мне приходило в голову, что именно это и может оказаться для меня самым опасным.

– Ничего пока, – сказал я. – Только спрашивает, спасём ли мы Польшу.

Он сокрушённо покачал головой. Смахнул каплю. Потом сказал:

– А вот если бы Тухачонок не облажался тогда на Днепре, была бы она у тебя сейчас не гордая полячка, а добродушная хлебосольная украинка.

– Может быть. Хотя не всё так просто.

Да, может быть.

Да, не всё так просто.

Месяца не прошло после жуткой развязки нашей с панами войны, а в культурном народе уже шутили: «Редкая птица долетит теперь до середины Днепра, потому что там её подстрелит дефензива». Впрочем, на том берегу Гоголь тоже был родной, и язык остался тем же, и наперехват стремглав, как встречный пал, тамошние интеллигенты пустили ту же фразу, лишь заменивши дефензиву на гипеу.

Сколько их было, зеркальных шпилек…

Полякам подобный бадминтон пришёлся не по нутру.

На одном языке переругивались, на одних и тех же впечатлениях и воспоминаниях строили друг другу предельно стервозные, но неизбывно свойские язвы – это напоминало перебранку по нелепости повздоривших не вполне трезвых родственников, а не столь чаемую Варшавой осмысленную, фундаментальную враждебность. Когда люди, ядовито хихикая, ковыряют друг друга пальцем в бок, это не рвёт, а скорее укрепляет, продлевает связи между ними. Ну не могут они друг без друга, хоть тресни.

Поэтому сначала в Кракове, культурной столице, потом в Варшаве, под плотным казённым приглядом, а там и в Киеве, главном городе новообретённого креса, стали возникать кружки движения «Лагидна полонизация» – специально для новых подданных Речи Посполитой. Это называлось направлением в искусстве, точнее – постколониальным стилем (в том смысле, что порабощённое московитами население наконец-то обрело шанс, ополячившись, стать свободным), хотя даже мне, отнюдь не спецу в изяществах, было очевидно, что к искусству ожесточённая глупая байда не имела и не могла иметь никакого отношения. Наоборот, она лишний раз свидетельствовала: нацизм, какая бы нация за него от бессилия ни хваталась, ничего не способен создать сам, а может лишь воровать у истинных творцов и уродовать по своему обличью, превращая то ли в карикатуры на самоё себя, то ли в чучела чужого величия, только подчёркивающие разницу между настоящим и злющим. «Поляки мы. Не азиаты мы с раскосыми хохляцкими глазами….» Это для русскоговорящих. Для совсем уж упёртых украинцев игрались и более сложные игры. «Як умру, то на могыли мене не ховайте. Тяло разем з версетами в дупу запихайте…» Чуть ли не три века миллионы местных были у панов хлопами, и надо было срочно, в считанные годы, вернуть их в прежнее состояние. Исключительно чтобы наконец-то восторжествовала справедливость. Ясновельможная такая. Правильная.

В итоге новые подданные гордых поляков начали резать. Жечь. Подло, исподтишка, поначалу только взрослых мужчин, а по мере нарастания ожесточения – и с жёнами, потом с детьми. Сбивались в банды и топили целыми семьями местную высшую расу в колодцах, запекали в угольях, как голубей… Облажайся Тухачевский не на Днепре, а, скажем, на Буге или уж вовсе на Висле – наверное, те же самые люди жгли бы не поляков, а нас. Рязанских и омских мальчишек в красноармейской форме, носатых харьковских комиссаров… Хотя мы, конечно, по отношению к тому же Шевченке никогда ничего подобного себе не позволяли и не позволяем, но было бы желание резать, а повод найдётся. Надо же бороться за свободу, если больше ничего не умеешь. Одно слово – крес.

В ответ, вздымаясь свинцовой пургой и километровыми стенами колючей проволоки, естественно, пошли репрессии. Естественно, под них, за редчайшими исключениями, попадали не те. Тех-то ещё найти надо, поймать, добыть, обезвредить, а нормальный работящий обыватель, ёжащийся, вертящийся и изворачивающийся между молотом и наковальней, он – вот он, всегда под рукой.

И ныне население от Днепра до Карпат, за исключением разве что совсем уж отмороженных, тех, кто с истошными воплями «Слава Украини!» потрошыв полякив целыми деревнями и ховався потом в лесах, смотрело с надеждой лишь на Восток и вполголоса, украдкой, как пароль или молитву, передавало друг другу: «Сталин прийдэ – порядок наведэ…» И разумеется, у панов сразу оказались во всём повинны большевики – мол, без подстрекательства и снабжения из-за советской границы тупые аборигены никак не додумались бы их резать, любили бы, надо полагать, и рончки лобызали…

А я советовал ждать.

Не переборщить бы с выжиданием…

Коба утешительно тронул меня за плечо кончиками пальцев.

– Ничего, – сказал он мягко. – Это всё ничего. Перемелется – мука будет. Пока жива – всё хорошо.

Это была истинная правда, на все времена. И уж он-то после самоубийства своей Нади знал это наверняка. Он имел право сравнивать «пока жива» и «после». В ответ я лишь благодарно приобнял его. И сразу убрал руку. С дружеской фамильярностью тоже лучше было не переборщить.

– Моя-то вот… – глухо сказал он. Потом мотнул головой; это была почти судорога. – А знаешь… Я вот думаю… Ведь могла бы и меня.

– Не могла, – сразу сказал я.

Густели сумерки. Снег вылетал из ниоткуда, клубился мимо и улетал в никуда. Вдали, по ту сторону величаво текущей в тёмном воздухе хлопчатой реки, дрожали в кремлёвских корпусах освещённые окна.

Мы шли уже мимо Тайницкой башни, когда Коба всё же спросил:

– Ты думаешь?

– Не могла, – твёрдо повторил я. – Коба, культура не та. Она ж по душе-то русская была до мозга костей. А мы, если что не так, всегда виним прежде всего себя. Вечно на себя грехи берём. Я не доделал, я не сумел, я не дообъяснил, я не удержал, я не предотвратил… Не могла.

Он долго безмолвствовал, хлюпая носом. Наверное, ему хотелось спросить: «Так что ж, она на себя мои грехи взяла?» – но он не решался, потому что боялся услышать в ответ моё «Да» и понятия не имел, что тогда со мной делать. Конечно, ему хотелось курить, но на морозе и ветру раскуривать трубку было бы, пожалуй, безумием. Усы бы спалил, как минимум. А то и глазом искру поймал.

– Почему-то самые хорошие люди всегда погибают первыми, – сказал он глухо.

– Они же потому и хорошие, что действуют бескорыстно, а значит – непроизвольно. И собой прикрывают других тоже непроизвольно. Вот первыми и погибают…

Он повёл плечами, будто ёжась. Впрочем, может, ему и впрямь было всего лишь холодно.

– Только бы не война, – глухо сказал он. – Выбьют как раз тех, кого мы успели вырастить за эту четверть века. Самых преданных, самых верящих… Они всех остальных и прикроют собой. Шушеру всякую. Тех, кто придумывают Царь-ледоколы. На кого потом опереться, когда окажемся на пороге коммунизма? Глядишь, на пороге-то окажемся, а в дом не попадём.

– Коба, – тихо спросил я, – а ты ещё веришь в него? В коммунизм?

Он даже остановился.

Повернулся ко мне. Внимательно, с прищуром уставился жёлтыми и блестящими, точно восковыми, глазами.

– А ты?

Я глубоко вздохнул.

– Даже не знаю, как сказать…

– Уж договаривай, – неприязненно потребовал он.

– Вот, скажем, человек ночью в пустыне. Он замерзает. Он не знает, куда идти. Верит ли он в то, что утром взойдёт солнце, станет тепло и покажется дорога? Он просто ждёт. Просто ждёт, как спасения. Вот и я. Жду не дождусь.

Он отвернулся от меня и снова зашагал вдоль Кремлёвской стены.

– Ты его ждёшь, – медленно и веско сказал он, не оборачиваясь, – а я его строю.

Не догоняя, я пристроился на шаг за ним. Некоторое время мы шли молча. Он горбился всё сильней. Наконец не выдержал и остановился; снова повернувшись ко мне, уставился исподлобья странным, беспомощным и одновременно угрожающим взглядом.

– Думаешь, он сам собой решит разом все наши проблемы? Твои? Мои? И не надейся.

Факты для Надежды:

1938. Декабрь

1-е.

Польша вдобавок к Тешинской области прирезала себе принадлежавшую прежде Словакии Яворину на Ораве – небольшую территорию (226 кв. км) с населением немногим более 4200 человек.

6-е.

Подписана франко-германская декларация о мирных и добрососедских отношениях и о неизменности существующей между Германией и Францией границы – фактически пакт о ненападении. Во время подписания документа министр иностранных дел Германии Риббентроп заметил своему французскому коллеге Боннэ, что Германия рассматривает территорию Чехословакии как область своих стратегических интересов, и выразил надежду, что Англия и Франция отнесутся к этой позиции с «принципиальным уважением». В отчёте о переговорах Риббентроп записал: «Устраняются последние остатки опасности франко-русского сотрудничества». Боннэ, информируя об итогах встречи французских послов, отметил: «Германская политика отныне ориентируется на борьбу с большевизмом. Германия проявляет волю к экспансии на Восток».

9-е.

Советский поверенный в делах в Германии Астахов сообщил из Берлина, что первоочередной целью территориальных приобретений Германия полагает Прибалтику, на которую Рейх считает себя имеющим «давние исторические права».

13-е.

Германский министр пропаганды Геббельс в своём дневнике записал: «Финансовое положение Рейха катастрофическое. Мы должны искать новые пути».

19-е.

После долгих проволочек и пробуксовок с неожиданной лёгкостью завершились переговоры о продлении германо-советского экономического договора. При этом германская сторона уведомила советскую, что Германия готова предоставить Советскому Союзу кредит в обмен на расширение советского экспорта сырья.

22-е.

В торгпредство СССР в Берлине поступило с немецкой стороны предложение о предоставлении Советскому Союзу Германией кредита в 200 миллионов марок.

28-е.

В беседе с советником германского посольства в Варшаве фон Шелия польский представитель заявил: «Политическая перспектива для европейского Востока ясна. Через несколько лет Германия будет воевать с Советским Союзом, а Польша поддержит, добровольно или вынужденно, в этой войне Германию. Для Польши лучше до конфликта стать определённо на сторону Германии, так как территориальные интересы Польши на западе и политические интересы Польши на востоке, прежде всего на Украине, могут быть обеспечены лишь путём заранее достигнутого польско-германского соглашения».

В декабрьском докладе 2-го (разведывательного) отдела Главного штаба Войска Польского отмечалось: «Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке… Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно… Главная цель – ослабление и разгром России».

С Новым годом, Надежда! С новым счастьем!

Качусь

После обеда я присел поработать буквально на краешек стула, чтобы не увлечься и не потерять контроля за временем. И разумеется, всё равно засосало. Около пяти Маша, приоткрыв дверь кабинета, сказала:

– Тебя к телефону. По-моему, Серёжина Надежда.

Мне показалось, «Серёжина» прозвучало с намёком. Хотя, может, и впрямь лишь показалось; нечистая совесть горазда вздувать на ровном месте грозные, но пустые страшилки.

– Ох, мать честная, – пробормотал я, торопливо вставая; от мелкой, вороватой поспешности я сразу потерял левый шлёпанец и долго не мог его нащупать ногой под письменным столом, чтобы засунуть ступню внутрь. – Совсем забыл.

– Да не суетись ты так, – сказала Маша. – Смотреть противно. Никуда она не денется, подождёт.

Теперь мне почудилась в её голосе мстительность.

Телефон у нас висел на стенке в прихожей, вроде как на перекрёстке всех дорог, один на всех. Я, смиряя себя и стараясь двигаться степенно и солидно, вышел из кабинета, а Маша тем временем вернулась на кухню и даже дверь притворила за собой.

– Это Надя, – услышал я в трубке в ответ на своё «Алё?». Вот вроде и знал уже, кто звонит, а сердце всё равно вскинулось. – Извините, что трезвоню, но я подумала, вы можете заработаться и обо всём забыть. Вот и решила напомнить.

– Правильно решила, – ответил я. – Спасибо, Наденька. Сейчас выезжаю.

– А Мария Григорьевна не передумала?

– Да вроде нет. Сейчас ещё разок спрошу для верности.

– Спросите, пожалуйста. До свидания. Я тоже уже через несколько минут выхожу.

– Не прощаюсь, – сказал я и повесил чёрную трубку на рычаг.

Маша, засунув руки в карманы халата, стояла у кухонного окна, уставленного между рам банками с заготовками и снедью, и вроде бы глядела на дома напротив; там, чуть ли в каждом окошке, обещая незатейливое счастье, переливались ячеистые радуги новогодних гирлянд.

– Ты не передумала?

– Нет, конечно, – ответила она, не оборачиваясь. – Не поеду и тебе не советую. Что за дурацкая идея – болтаться между молодыми. Они из вежливости нас позвали, а ты и купился. Думаешь, им интересны твои разглагольствования?

– А вдруг?

– Ну чему ты можешь нынешних научить? Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»?

– Смело, товарищи, в ногу, – напомнил я.

– Да у них и ноги-то уже совсем другие.

– Те же ноги, те же. – Я добродушно засмеялся, а у самого от одного только слова «ноги» внутри опять будто жеребята забрыкались. – Разве что постройнее немножко. Да и это, в общем, не надолго.

Маша наконец обернулась, и я сразу понял, что ляпнул лишку. Я-то, наоборот, хотел её этак ненавязчиво утешить – мол, не переживай, любая молодость ненадолго, и наша, и не наша; но она поняла по-своему.

– Теперь ясно, на что тебя потянуло. И отчего ты так спешишь. Действительно, молодость проходит быстро.

– Ой, вот не надо, – проговорил я, и у меня словно тёркой по коже провели от того, как ненатурально это прозвучало. Пошло, даже комично, словно в третьесортном водевиле царских времён.

– Ну, как знаешь. – Она чуть пожала плечами. – Я предупредила.

Я ещё немножко поулыбался одеревеневшими губами, а потом тихо предложил:

– А то поехали вместе.

Словно умолял о спасении.

– Нет, – сказала она.

Я пошёл одеваться.

До парка Горького дорога стала куда короче и легче после того, как на прошлый Первомай открыли для движения очередную нашу гордость и красоту – летящий Крымский мост, весь из себя социалистический, как серп и молот, поистине один из символов новой Москвы; до сих пор он был праздничным загляденьем для сотен тысяч москвичей и, как говорится, гостей столицы. Можно было бы, конечно, и на трамвае поехать, но я решил пойти пешком: время позволяло, засидевшееся тело просило движения, а усталые от бумаг глаза – простора. К тому же, пока я топаю, Серёжка должен был обязательно успеть добраться до места встречи; не хватало ещё мне прийти раньше него и оказаться хоть ненадолго с Надеждой наедине. Нехорошо это было бы. Словами я не мог объяснить почему, но чувствовал: почему-то нехорошо. Почему-то нечестно.

Новогоднее шампанское веселье уже отстрелялось пробками и петардами, отшумело тостами и плясовым топотом, сотрясавшим абажуры и люстры у соседей внизу, отрыгалось похмельем у особо жаждущих, и теперь, в первое воскресенье января тридцать девятого года, толпы трезвого и потому неподдельно весёлого люда высыпали на улицы.

Русская красавица зима.

Московских окон негасимый свет.

Невесомо струились над улицами пухлые, крахмальные от инея провода. Праздничными колоколами звенели и гремели трамваи, жужжали троллейбусы, деловитые и кургузые, как шмели. Сквозь любой мороз грело душу немного комичное, но невыразимо тёплое шествие воздушных шариков над головами. Дети, дети, дети. Хохочущие, хнычущие, клянчащие, визжащие от смертельной обиды (не купили шарик) или восторга (купили шарик); советский ребёнок не избалован, ему немного надо для счастья. Впрочем, как и взрослому… Одни тузились, пока родители не глядят, другие, доверительно агукая, обсуждали что-то, только им ведомое, недоступное даже тем, кому перевалило за, скажем, семь. Мальчишки постарше в детских будёновках с красными звёздами на весь лоб ухитрялись прямо тут же со стуком сражаться на деревянных саблях; как раз когда я проходил мимо, один с претензией на геройский голос тоненько крикнул: «За Каховку!» – и я вздрогнул. Обнималась, смеялась, отплясывала посреди тротуаров молодёжь. Катили коляски молодые супруги; им с непроизвольной уважительностью давали дорогу, чтобы истинным творцам будущего не приходилось лавировать в гуще. Старики с мечтательными лицами, глядя куда-то вдаль, наверное в прошлое, вышагивали молча, с нежностью держа под руку своих старух: наговорились за десятилетия, но не налюбились.

А где-то в тысячах километров от этого немудрёного веселья озабоченные и по самые уши учёные питомцы Оксфордов, Сорбонн и Гейдельбергов, пронашивая безупречно пошитые фрачные пары, неутомимо пересаживались из «роллс-ройсов» в ампирные кресла и обратно и, объясняясь обиняками и намёками, ничего не называя прямо, прощупывали одни других, пытаясь сговориться, как бы им, рискуя поменьше, натравить на нас самого ополоумевшего из них. На Надежду и Машу. На Серёжку. На меня. На Кобу, в конце концов.

Чтобы не было ни этих шариков, ни этих будёновок. Ни этого смеха, ни этих колясок. Чтобы хоть на сей раз наверняка сжить со свету этих непонятных непотопляемых стариков с их верными двужильными старухами. Чтобы горел, как в Смутное время, Кремль. Чтобы дети, с визгом бегающие сейчас вокруг родителей в пятнашки и догонялки, лупцующие крашеными деревяшками кто Петлюру, кто Колчака, гордые кто новыми ботинками, кто новой шапочкой или хнычущие от трудно представимых взрослыми обид, снова, как уже было два десятка лет назад, превратились в чумазые жилистые тени в лохмотьях, клянчили хлеба у пролетающих мимо авто или сбивались в крысиные стаи, готовые с детской, значит, самой страшной, жестокостью зарезать хоть за пачку папирос, хоть за пластинку жвачки, хоть просто со скуки. Чтобы несчастные колхозники, и так-то, мягко говоря, небогатые, перешли на лебеду навсегда и, перед тем как вымереть и освободить для высшей расы жизненное пространство, лишились даже права говорить на родном языке, потому что даровая рабочая сила нужна не только страшным большевикам, но и высоконравственным повелителям денег, а они теперь все, как на грех, не говорят по-русски. Чтобы никто из уцелевших в бойне ни в праздник, ни в будни и носа не смел показать из дому без бумажки, называемой аусвайс.

Но даже не это главное; что нас, голодухой или паспортами испугаешь, что ли? Главное – что тем, кто выживет, надо будет усвоить крепко и навсегда: все мы, и с носами картошкой, и с носами с горбинкой, суть навоз их истории, мрачный и опасный уродливый курьёз где-то сбоку, из века в век мешающий жить тем, кто всегда прав, всегда красив, всегда всего достоин, нескончаемо и невозбранно справедлив и даже в любых зверствах своих всё равно безоговорочно благороднее нас. И чтобы мешать им поменьше, мы, пока вовсе не передохнем, должны рассыпаться, сникнуть, перестать жить вместе и действовать заодно, забыть, что и мы – не толпа, не скопище, а народ. Со своими бедами, своими жертвами, своими ошибками и своими триумфами, круговерть которых за тысячу лет выковала и выточила нас такими, какие мы есть, и иными быть не можем.

А пока они там, за кордоном, играли в гольф, в крикет и в натравливание на СССР, посреди их хвалёной избалованной Европы, поразительным образом ими не замечаемый, разрастался гигантский коричневый пузырь, то ли гнойник, то ли канцер, и его рукопожатый канцлер уже растапливал печи лагерных крематориев, запасал «циклон Б», шлифовал панцер-криг и, сладко вздрагивая, предвкушал глобальную расовую чистку.

И нам, не нюхавшим ни Оксфорда, ни Сорбонны, в подавляющей массе своей появившимся на свет в избах, где не было ни единой книжки, самим-то далеко не ангелам – а откуда тут взяться ангелам? – просто не оставалось иного выхода, кроме как перехитрить благоухающих парижскими парфюмами пауков, а выпестованного ими канцлера, лгуна из лгунов, подлеца из подлецов, обмануть, облапошить и, если придётся, раздавить. Не потому, что мы такие уж хорошие или умные. Нет. Уж кто-то, а я-то знал цену и себе, и Кобе, и Лаврентию, и всем.

А потому, что больше некому.

Народ ощутимо загомонил громче, а потом издалека послышалась, приближаясь, строевая. С Остоженки, азартно лупя сапогами в промороженный асфальт и нестройно, но от души горланя, вывернула не меньше чем рота курсантов и почесала по проспекту, охранительно предводительствуемая лейтенантом с флажком в руке; народ их приветствовал воздетыми кулаками типа «Рот фронт», криками «Ура!», а пацаны, кто оружно, кто безоружно, пристраивались, рьяно отмахивая локтями, маршировать следом. Выходной выходным, а солдатикам всё одно служба. А может, в баню.

Песня была и знакомая, и нет.

Паны да фашисты, француз-дегенерат,

Снова готовят нам олигархат!

Но от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней!

Сколько себя помню, в этой песне лишь последнее утверждение всегда остаётся неизменным. Персонажи первых строчек частенько менялись. И вот в очередной раз. Паны да фашисты – тут понятно, тут без разночтений. А француз-дегенерат… Вряд ли это обобщающий образ населения прекрасной Франции. Д’Артаньяна мы любим. Да был же, в конце концов, и Барту – правда, его-то как раз и убили, причём, как выяснилось позже, они же сами, под шумок, вроде бы стреляя в террориста. Скорее всего, имелся в виду их новопреставленный философ с жёваным лицом, вывернутыми мозгами и опять смешной фамилией, которую я, как и Блока, постоянно забывал: то ли Клоксман, то ли Глюксель… В последнем опусе, лебединой песне и, наверное, завете грядущим поколениям, он на пятистах страницах доказал, что тот, кто за свою жизнь не сменил раза три-четыре пол, не может считаться полноценным человеком и сколько-либо ответственно и разумно судить о чём-то важном; жёсткая и безальтернативная привязанность к маскулинности или феминности свидетельствует об интеллектуальной немощи и моральной ущербности, а отсутствие опыта, получаемого противоположным полом, делает таких людей крайне недалёкими. Поскольку же в Советской России подобные операции вообще не практикуются и, видимо, негласно запрещены кровавой тиранией, тут, следовательно, коротает век сборище заведомых недочеловеков; всю жизнь протомившись в гендерной темнице, они ничего не понимают в жизни и свободе. Любое их мнение по любому поводу не только не представляет ценности, но вообще должно восприниматься как болезненный истероидный симптом.

Нобелевскую премию получил.

Какая уж тут коллективная безопасность…

Не получится у Литвинова ничего. Не получится.

И что нам тогда?

Один на один против всех?

Я мучительно думал об этом, шагая над тёмным ледяным провалом по вздрагивающему от трамваев телу моста, от одной далёкой вереницы набережных огней до другой, столь же далёкой, но вскоре забыл.

Ведь в снежном сиянии фонарей, в курящемся морозном мареве, сторонясь беззаботной сутолоки дышащих паром людей, прямо под восклицательным знаком на темнеющей выше света кумачовой полосе, где угадывалась надпись «Высшая цель партии – благо народа!», меня уже ждала, притопывая и озираясь по сторонам, Надежда.

Я глубоко вздохнул, точно перед атакой, и только потом до меня дошло, что Серёжки не видно, и, стало быть, мы, по крайней мере до его прихода, обречены быть вдвоём.

Она увидела меня, обрадованно замахала рукой и почти побежала мне навстречу. Я заулыбался, а в голове, выметя все умные мысли и возвышенные переживания, почему-то запульсировало простое, как мычание: кубарем качуся под гору в сугроб… под гору в сугроб… качуся…

– А где же парень-то наш? – спросил я, когда мы сошлись. Она стояла передо мной, как лист перед травой, в короткой шубке, рейтузах в обтяжку и шапочке с помпоном набекрень, с алыми от зимы щеками, и глядела виновато.

– Ну ужас какой-то! – сказала она. – Я боялась, что и вы не придёте, тогда бы совсем тоска. Представляете, я уже на лестницу выходила, а он позвонил в последний момент и сказал, что не сможет. Там у них какая-то техника новая поступила, надо срочно принимать и разбираться… Что именно – он не сказал, конечно. Военный человек… Приказали – и всё разом меняется. Кошмар!

Я представил, как Серёжка приходит домой после аврала измотанный, дёрганый, и тут выясняется, что папа, он же верный мамин муж, всё ещё веселится в парке отдыха и развлечений тет-а-тет с его девушкой.

Сильно.

Надо было развернуться и пойти обратно. Надо было.

– Только не вздумайте уйти! – торопливо упредила она и обеими руками ухватила меня за локоть.

Ароматный пар её дыхания окатил мне лицо.

– Надежда, ты меня не разыгрываешь? – почти в отчаянии спросил я. – Серёжка правда не придёт?

– Ну, он так сказал… – беспомощно проговорила она.

И вкрадчиво, но ощутимо потянула меня в сторону ворот.

– Надя, я ведь на коньках не умею, – проговорил я, ещё упираясь. – Я-то, старый дурень, думал, посижу на лавке, полюбуюсь на вас…

– Ну, полюбуетесь на меня одну, – не задумываясь, парировала она. – Я постараюсь недолго, полчасика… Ну ведь всё равно пришли уже! И вы, и я!

Что правда, то правда.

Перед колоннадой ворот, на самом ходу, дородная от надетой под белый халат дохи улыбчивая женщина торговала с лотка мороженым – вся в светящемся студёном дыму, точно раздобревшая и подобревшая на русских хлебах Снежная Королева. Мороженое в мороз – это наш фирменный шик. И ведь ели вовсю. Очередь будто плыла в фосфоресцирующем тумане.

Миновали колоннаду, и на той стороне, подальше от уличного шума, сразу стала слышнее льющаяся из динамиков на столбах сладкоголосая песня:

Вьётся лёгкий вечерний снежок,

Голубые мерцают огни,

И звенит под ногами каток,

Словно в давние школьные дни…

– А вы правда совсем не умеете? – недоверчиво спросила Надежда.

Она так и тащила меня за локоть обеими руками. Будто муравей дохлого мотылька.

– Да вот так сложилось, – ответил я.

– Может, попробуете? Я буду вас держать! – храбро пообещала она.

Я засмеялся. Мне стало бесшабашно и легко. Всё равно уже всё случилось.

– Надя, ласточка, мне послезавтра опять за кордон ехать. Ты представляешь, что будет, если я себе что-нибудь сломаю? Или просто морду расквашу? Войду на конференцию, а глаз подбит, и лиловый нос набок. Что ж это будет за конференция?

– Ну и семейка у вас, – сказала она со вздохом. – Никто себе не принадлежит. Даже непонятно, как с вами дружить.

Я не сразу нашёлся, что ответить.

Так же вился вечерний снежок.

Я робел, заходя за тобой,

Мы бежали вдвоём на каток,

На сверкающий лёд голубой…

– Романтика, – сказал я.

– Знаете, я романтику как-то иначе себе представляла.

Я заинтересовался совершенно искренне.

– Как?

– Ну… Погода-природа, любовь-морковь… Звёзды, соловьи… А иногда для остроты – мы сидим себе под цветущим кустом, и тут фашистский шпион ползёт. Мы его в четыре руки вяжем и тащим в ближайший райотдел НКВД. Потом, натурально, опять под куст. Усталые, но довольные. Пока смерть не разлучит нас. А тут, получается, я – до гроба, а мужчина мой – до свистка.

– У нас советская романтика, Надя.

– А-а… – понимающе сказала она. Подумала и добавила: – Плохо моё дело.

На освещение парка отдыха партия электричества явно не жалела, а ближе к катку вообще заполыхало, как днём. Слышен стал множественный скрежет под коньками. Прилипшая к низкой ограде малышня заворожённо, с пальцами во рту, следила за счастливыми сверстниками. Чуть поодаль сознательные граждане дружелюбно, но бескомпромиссно спроваживали, видимо, слегка датого мужикашку с бутылкой пива в руке. Он поначалу в толк не мог взять, в чём проблема, и растерянно возмущался: «Да ребята, да вы чего! Да это ж пиво! Да я ж подогретое пью!» – «Да хоть кипячёное! Здесь ведь дети! Топай вон туда, олух! Где потемней! К речке!»

Мы подошли, и открылся сверкающий, как операционная, простор катка.

Много дальних и трудных дорог

Я прошёл за любовью своей.

Пусть огнями сверкает каток,

Пусть снежок завивает сильней!

Мы несёмся навстречу огню,

И коньки подпевают, звеня:

«Догоню, догоню!

Ты теперь не уйдёшь от меня!»

– Ох, не уйду, – обречённо вздохнула Надежда.

Над светозарным ледяным лугом вились разноцветные зимние бабочки. Большие и маленькие. Одни – лихо, другие – неуклюже, третьи – просто так. Падали, охали, тёрли ушибы, хохотали, выписывали кренделя, хватались за руки, съезжались и разъезжались, роняли друг друга и помогали друг другу подняться… Жизнь в миниатюре. Замечательная, разная. Трудная. Твёрдая, бьющая больно. Невозвратимая.

– Может, решитесь всё же? – уже безнадёжно спросила Надежда напоследок.

Я только покачал головой.

– Тогда я пошла переодеваться. Буду кататься поближе к вам и очень недолго. Пришла ведь уже, хочется!

– Я понимаю. Когда хочется – это… – Я вовремя прикусил язык.

Но девочка ничего не заметила и не поняла. Надеюсь. Она волновалась о своём.

– Если, пока меня нет, вы уйдёте, я… я…

– Что?

– Очень огорчусь.

Вокруг катка, на случай хоккейных дел, тянулись длинные скамьи без спинок. На них тоже было немало народу: родители гордо и встревоженно следили за осваивающими ледяную забаву чадами. Я пристроился среди них.

Башку Серёге оторву за такие фокусы. Ей позвонил, а домой…

А если бы позвонил? Что, я не пошёл бы?

Да. Не пошёл бы.

Сердце увидело её раньше, чем глаза, и горячо толкнулось в горло. Она выскользнула на лёд. Придерживаясь рукой за дощатое ограждение, щурясь, окинула взглядом ряды скамеек. Фонари били ей в глаза, и она не сразу разглядела меня в тёмной бездне за оградой. Потом, просияв, размашисто покатила в мою сторону.

Я забыл дышать.

Никакой купальник не сделал бы её столь нагой. Купальник откровенен, и груб, и не богат ничем, кроме мяса, заслоняющего человека. А она парила, словно фея. Словно душа. Плоти не было – лишь непорочный соблазн, невесомая идея девичьего тела, сотканная из сверкающего света. Вся тут, лепестком на ладони – и недоступная, как звезда.

Она улыбалась. Она смотрела мне прямо в лицо, будто говорила: вот я, нате. Так смотрела, что едва не врезалась в катившую поперечным курсом пару – коренастый лохматый парень и рослая девушка скользили вместе, точно спаянные друг с другом; со скрежетом плеснув из-под коньков ледяной крошкой, Надежда увернулась и успокоительно помахала мне рукой, увидев, что я вскочил от ужаса: не беспокойтесь, мол, всё под контролем. Потеряв скорость, она тогда уж и совсем замерла, поразмыслила мгновение, а потом мощно толкнулась, подняла ногу, так что юбчонка вообще потерялась, и, уцепив рукой за кончик поднятого на уровень груди конька, долгой дугой покатила мимо меня, показывая себя во всей красе.

Она озорничала?

Она надо мной издевалась?

Или она меня соблазняла?

Или она хотела покорять всех и каждого? Подвернулся отец друга – давай отца друга?

Сейчас мне было всё равно. Я так хотел её, что это ощущалось, как боль.

Стройная, нежная, голая и молодая. Откуда вдруг мне в мозг влетела и лопнула эта ручная бомба, какая вражья пятерня её кинула? Даже в глазах потемнело. Четыре раскалённых осколка-слова впились в сердце. Стройная, нежная, голая и молодая…

Неразрывность её играющего тела и моего приворожённого взгляда была столь заметна, что минут через десять ко мне поближе пересел замотанный в серый пуховый платок, в латаном пальтишке старик. Продолжая искоса поглядывать на лихо раскатывающую туда-сюда по льду мелюзгу, он проговорил:

– Ваша-то для вас как старается!

Я не подыскал слов для ответа. Он пожевал челюстями и проговорил:

– Видно, любит очень. Это нынче редко встретишь – чтобы к родителям такое отношение… Красивая девочка. Теперь бы мужа ей подыскать хорошего.

– Да нашли вроде, – отрывисто ответил я.

– Тогда счастья им… А я вот тоже внучку хочу в кружок записать, а не знаю как. Вроде все тренера умелые, а поди-ка скажи наперёд, кто лучше выучит. Ваша-то у кого была?

– Честное слово, не знаю, – сказал я. – Это она всё сама.

Он помолчал, а потом застенчиво спросил:

– А платили сколько?

– Правда не знаю, – с сожалением ответил я.

Он посидел ещё, а потом снова отодвинулся.

Наконец она натешилась и покатила вон с поля, а я, дождавшись, когда она скроется, вскочил и галопом поскакал в поисках сортира: не хватало ещё, чтобы приспичило, когда будем, гуляя, идти по городу назад.

И успел к точке встречи первым.

Издалека снова улыбаясь мне, она торопливо подошла; уже одетая, упакованная в зимнее, и всё равно: стройная, нежная, голая и молодая.

Я знаю, я видел.

– Ну как?

– Потрясающе.

– Вы не замёрзли?

– Нет.

– Не заскучали?

– Нет.

– Как я вам?

Стройная, нежная, голая и молодая…

– Сердце в клочья, – сказал я.

Она легко и радостно засмеялась.

– Пошли?

– Погоди, – сказал я. И тут до меня дошло, что, кажется, она вдруг сорвалась ко мне на «ты». Словно после близости. Не «пойдёмте», а просто «пошли». Горло забухло горячим густым клеем. Я глотнул. – У нас тут ещё одно дело.

Повернулся и пошёл к лавкам. Она постояла, не сразу поняв, а потом вприпрыжку бросилась за мной.

Дед так и сидел, сгорбившись и нахохлившись, точно замерзающий воробей. Сквозь обмотанный вокруг головы платок он услышал наши шаги, лишь когда мы подошли вплотную; тогда он резко обернулся и уставился на нас снизу вверх недоумевающим взглядом.

– Надя, расскажи дедушке, где, у кого и почём тебя всей этой науке учили, – сказал я.

Она ничуть не удивилась. Через мгновение как ни в чём не бывало она уже что-то такое втолковывала, сыпала какими-то фамилиями и названиями кружков… Дед слушал, ошалело кивал, даже торопился что-то записывать тупым огрызком карандаша на полях мятых «Известий». Когда Надя иссякла, он неловкими движениями застывших на морозе пальцев спрятал газету и карандаш обратно за пазуху, помотал головой, словно стараясь получше утрясти и уложить кучу полученных сведений, пошамкал и сказал:

– Ну спасибо, дочка. Славная ты. Дай тебе бог здоровья…

Перевёл на меня благодарный взгляд выцветших, утопающих в морщинах глаз. Потом опять глянул на неё и добавил:

– Папу береги. Он у тебя добрый. Таким трудно.

– Обещаю! – не моргнув глазом, ответила она. – Честное комсомольское!

Словно ещё наэлектризованные каждый своим, она – движением, я – желанием, мы гуськом выбрались из узостей между лавками.

Некоторое время, опасливо не касаясь друг друга, шли молча.

Было неловко; непонятно, о чём говорить. После того как она чуть ли не полчаса самозабвенно и бесстыдно предлагала мне себя и на все лады отдавалась моему взгляду, а я, старый похотливый козёл, брал, брал, невозможно было вести себя, как прежде. А как надо теперь, мы ещё не знали.

– Сбережёшь вас! – сказала она потом, и я поймал её «вы». Она опять к нему вернулась? Или её «пошли» вовсе не значило того, что мне померещилось? Или теперь она просто-напросто имела в виду нас с сыном? Я не знал. – Когда вас по месяцу не видно.

– Серёжку береги, – заставил себя сказать я. – Он за кордон не катается. И тоже добрый.

Она посмотрела на меня, на сей раз – совсем серьёзно. И ответила:

– Можете быть уверены.

И почти без паузы бабахнула:

– А вы Марью Григорьевну очень любите?

Когда жену вот так вдруг называют по имени-отчеству, даже не сразу сообразишь, о ком речь.

А когда сообразишь, попробуй ответь.

– Как себя, – сказал я.

Это была правда.

Любит ли человек своё сердце? Свои ноги? Он об этом никогда не думает, он просто без них жить не может. Иногда они подводят, иногда даже болят. Тогда ногу надо мазать мазью, например, со змеиным ядом, а для сердца – глотать какой-нибудь валидол или нитроглицерин. Но вряд ли сыщется болван, который своей волей предложит: что-то у меня нога разболелась, отрежьте. А оставшись с культяпкой, радостно завопит: свобода! И правильно, что не скажет и не завопит. Ведь всё наоборот: фантомные боли так и будут мучить до конца дней, а вдобавок и скакать весь остаток жизни придётся на костыле или протезе.

Она вдруг преданно и просто, совсем посемейному, взяла меня под руку обеими руками.

– А как вы познакомились?

Ох, спросила бы что полегче. Рассказывать ей про по одному русскому в минуту? Сейчас?

– Романтики там было больше, чем надо, Надя. А цветущие кусты – горели. А звёзд не было видно, потому что на всё небо – дым. А соловьёв распугали взрывы, и даже те, что не попадали с веток замертво, потеряли слух и голос. И даже морковь потоптала конница. Осталась одна любовь. Да и та вся в кровище, потому что война. И не за Родину, не с Главным Буржуином каким-нибудь, а нас с нами, за разные правды. Печёнка с лёгкими подралась, мозг с сердцем.

– Ужас какой, – тихо сказала она после паузы.

Потом мы долго шли, ощущая друг друга без слов.

Остановку трамвая миновали, будто её и не было.

– Я ещё одну вещь спрошу, можно?

– Спрашивай.

– Если не захотите – не отвечайте.

– Подумаю.

– Вы сначала поженились, а потом уже… ну… сблизились? Или сначала… – Она запнулась.

– ЗАГСов на фронте не было.

– Спасибо. Ясно.

Она не позволила себя проводить. Она всё понимала, коза-дереза. Девка-егоза.

– Нет-нет, я прекрасно одна доеду. Вас же, наверное, заждались.

И добавила:

– Если Серёжка уже разобрался со своей новой техникой и дома ужин трескает, скажите ему, что я на него хоть и немножко, но всё-таки обиделась. Я ведь от компании отбрыкалась, чтобы с ним вдвоём побыть и ещё вас с Марией Григорьевной порадовать – какие, мол, у нас голубки, как они воркуют. А так вам из вежливости пришлось на меня весь вечер убить попусту, чтобы не оставлять девчонку одну.

Я улыбнулся.

– А если ещё не трескает?

– Ну, тогда я не знаю… Тогда уж вы думайте сами.

Я-то знал, что значит новая техника. Там такой аврал нынче, что, может, и до утра придётся вошкаться.

– До свидания.

– До свидания, Надя.

– Я даже не буду спрашивать, когда вы возвращаетесь.

– Не спрашивай. С Новым годом.

Она сняла варежку с правой руки, сжала её в кулачок, словно держала бокал. Я протянул навстречу свой холодный кулак. Мы чокнулись костяшками пальцев.

– С Новым годом, добрый папа.

А дома всё было, как всегда.

Или все делали вид, что всё как всегда.

– Ну, ты загулял, – сказала Маша. – Одиннадцатый час уже. Голодный? Садись, я ужин дважды разогревала. И Серёжка тоже в нетях. Звонил недавно, что будет только к утру. Какие-то там клапана у него барахлят…

– А всё-таки напрасно ты не пошла. Народ на улицы высыпал, веселье такое…

– Зато я план-проспект на новый семестр закончила. На завтра никаких дел не осталось, можем в Сокольники поехать. Хочешь?

– Отличная мысль, – сказал я. – Конечно, хочу. С осени не были. Надо как следует надышаться перед душным поездом. Коленка как, не помешает?

– Вроде нет… Ты в Лондон сначала?

– Да. Думаю с Майским в деталях потолковать на месте. А потом… Потом по обстоятельствам. С немчурой интересные подвижки наметились…

Ни она, ни я даже не заикались о том, где я всё это время был и с кем. Гулял. Народ гуляет, и я с народом.

Но когда я, приняв душ перед сном, выходил из ванной, то невзначай застал её в прихожей за странным занятием: она нюхала воротник моего пальто. Увидев, как открывается дверь, она суетливо отшатнулась, точно я на мелком воровстве её поймал, и не очень ловко сделала вид, будто всего лишь поправляет висящую на вешалке одежду, расправляет складки.

Только ночью, лёжа без сна рядом с вроде бы спящей женой, я сообразил: она проверяла, не пахнет ли от меня чужими духами.

Стройная, нежная, голая и молодая…

Пропал.

Факты для Надежды:

1939. Январь

4-е.

В Москве Шуленбург встретился непосредственно с наркомом иностранных дел Литвиновым и после нескольких маловажных замечаний перевёл разговор на предложение кредита Советскому Союзу. Выяснилось, что Литвинов об этом предложении ничего не знает. Шуленбург заключил, что советские представители в Берлине, к которым в декабре поступило это предложение, не приняли его всерьёз и, следовательно, не питают никакого доверия к немецкой стороне.

5-е.

Польский министр иностранных дел Бек имел беседу с Гитлером, на которой тот предложил Польше более масштабное участие в будущем дележе Словакии, а также нерушимость германо-польских границ в обмен на передачу Германии Данцига и проведение экстерриториальных автострады и железной дороги по польской территории из собственно Германии в Восточную Пруссию. Гитлер дал понять, что хотел бы иметь Польшу союзницей в борьбе против России. Однозначного ответа Гитлер не получил.

6-е.

Там же, в Берлине, Бек имел беседу с Риббентропом, и констатировал «полное единство интересов двух стран в отношении Советского Союза», а затем выразил готовность присоединиться к антикоминтерновскому пакту, если Гитлер поддержит польские претензии на Украину и выход к Чёрному морю. Однако от конкретного разговора о Данцигском коридоре он снова уклонился.

11-е.

Полпред СССР в Германии Мерекалов известил германский МИД, что советская сторона готова вступить в переговоры о кредитах.

Гитлер ознакомился с содержанием записки Виля. Военно-промышленный сектор правительства во главе с Герингом высказался с полной определённостью: без советского сырья дальнейшее наращивание производства вооружений невозможно.

12-е.

Во время новогоднего, приуроченного к открытию новой рейхсканцелярии приёма дипломатического корпуса Гитлер вразрез с прежним поведением (до этого он вообще игнорировал присутствие советских представителей) демонстративно подошёл к советскому полпреду и, спросив о житье в Берлине, о семье, несколько минут беседовал с ним самым дружелюбным образом. Это произвело шок в дипломатических кругах, а затем – в западной прессе. Мерекалов телеграфировал в Наркоминдел, что Гитлер действительно из всех присутствовавших дипломатов оказал только ему особое внимание и, вероятно, этой демонстрацией хотел припугнуть и сделать более сговорчивой Польшу.

23-е.

Советский разведчик в Японии Зорге сообщил, что группа высокопоставленных военных, представлявших Квантунскую армию, при поддержке военного министра Итагаки настаивает на войне с Россией. Косвенным подтверждением достоверности этой информации служило то, что на советско-маньчжурской границе вновь участились пограничные стычки.

26-е.

Риббентроп имел в Варшаве очередную беседу с Беком. Тот снова высказал стремление Польши получить Украину и выход к Чёрному морю. Но никаких обязательств по отношению к Германии брать не захотел и на вторую, заранее назначенную на следующий день встречу вообще не пришёл. Жена Риббентропа позже вспоминала, что на обратном пути из Варшавы в Берлин её муж обмолвился: «Теперь, если мы не хотим оказаться в полном окружении, остаётся единственный выход: объединиться с Россией».

30-е.

Гитлер, произнося очередную речь в рейхстаге, впервые не сказал ни единого дурного слова о СССР.

Варево

– Так что чистый водевиль, – закончил я. – Было бы смешно, если бы не было так грустно. Ваня любит Мэри, Мэри, как и подобает продвинутой европейской гёрл, льнёт к Гретхен, а Гретхен строит глазки Ване. Мы рвёмся к союзу с демократиями, демократии спят и видят, как бы заключить союз с Гитлером, а Гитлер, похоже, начинает обхаживать нас.

– И вдобавок Ваню в койку к Гретхен со спины пихает… э-э… Харуми, – добавил Коба. – Из Маньчжурии. Да-а… Свальный грех. Варенья хочешь?

Не дожидаясь ответа, он с трудом, слегка даже покряхтев, поднялся из-за стола. Шаркая, подошёл к буфету, открыл скрипучую дверцу. Достал двухлитровую стеклянную банку с вареньем и две розетки. Пошаркал обратно к столу.

– Вкусное, кизиловое, – похвастался он. – К Октябрьской годовщине из Гори прислали. Попробуй. Очень полезно.

Да, подумал я. Дорого дали бы все газеты мира за фото русского диктатора за вечерним чаепитием.

Шлёпанцы, пузырящиеся на коленях синие треники. Футболка с изображением разрывающего цепи мускулистого пролетария и надписью «Сим победиши». А поверх футболки накинут знаменитый френч. Когда Коба стал открывать банку, френч поехал набок; Коба раздражённо дёрнул плечом, накидывая френч обратно, и едва не выронил крышку. Потом искоса поглядел на меня.

– Мешает, – застенчиво пояснил он. – А без него мёрзну.

– А котельную пошибче раскочегарить?

Он посмотрел на меня, как на идиота.

– Вся страна экономит, – сказал он. – А я тут жировать буду? Не буду и другим не советую.

– Некоторые жируют, – не удержался я.

Дрожащей ложечкой он заботливо положил мне варенья и двинул наполненную розетку ко мне. Пахнуло вкусным, терпким и живым. Только тогда он обронил:

– Всё в своё время.

За окном, отодвигая ночь куда-то на край Москвы, мерцала алыми кирпичами одна из башен Кремлёвской стены. На шпиле, властно прорывая темноту, растопырясь едва не на пол-окна, горела тревожным и торжествующим светом рубиновая звезда. Она казалась массивной и веской и стояла, будто вкопанная в чёрное небо; но, подумал я, даже настоящие звёзды, и впрямь, казалось бы, столетиями неподвижные, мчатся в пустоте с невообразимой скоростью, от чего-то удаляясь, к чему-то приближаясь…

– Ненавижу революции, – сказал Коба.

Я чуть со стула не свалился. Дожили, подумал я.

Почему-то вспомнилось, как нас в ночи вообще без единой звезды выгружали на Туруханской пересылке. Перед пешим этапом надо было построиться, что-то не клеилось, нас пересчитывали по головам и раз, и два, и никак не сходились численность бумажная и численность живая; нас держали на режущем ветру полчаса, час… Напротив мёрз и молча терпел, помаленьку зверея, взвод охраны, но они хоть были в шинелях, а мы – в трепещущих арестантских робах. И тогда мы обнялись. Сколько осталось сил, обхватили деревенеющими руками хлипкие плечи друг друга – Коба, Мироныч, Яша, Серго, Слава, Зиновьев с Каменевым, уже тогда, при всём внешнем несходстве, чем-то похожие на Траляля и Труляля из «Алисы», Бухарчик, Ягода, я, Федька Ильин-Раскольников, самый знаменитый невозвращенец прошлого, тридцать восьмого, года, и все прочие, несть им числа, Трилиссеры и Шпигельгласы. И, давясь плотным, как ледовитая вода, туруханским ветром, перхая, задыхаясь, затянули: «Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…»

Оскальзываясь сапогами по натоптанному снегу и путаясь в полах длинной шинели, одной рукой придерживая мотающуюся саблю, а другой – тряся жалким револьвером, вдоль строя бегал ротмистр и, срываясь на петуха, орал: «Прекратить!» Те из нас, кто шёл не по первой ходке, рассказывали, что он служит тут, сколько они себя помнят, оттого и получил, верно, странное прозвище: Вечный Руслан. У мёрзнувшего караульного взвода чесались винтовки, и парни только ждали приказа; хоть какое-то развлечение и хоть какой-то в их стоянии смысл… Но приказа Руслан так и не дал. Потом я понял: он ведь законность соблюдал, а не светлое будущее строил. Приди ему хоть на миг в голову, что мы – не преступные люди, а всего лишь помехи на пути прогресса, нас бы мигом положили там вместе со всеми нашими песенками.

Но тогда мы чувствовали себя несгибаемыми великанами, наперекор всей косной силе старого мира обнявшимися навсегда. И мечтали, мечтали, мечтали. Верили, верили, верили. Ведь было ясно, было очевидно любому мало-мальски образованному человеку, что стоит лишь пасть нелепому, отжившему, насквозь прогнившему, точно плесневелый гриб, режиму, всей этой жадной до власти своре трясущихся и мямлящих стариков в лентах и орденах, как жизнь сразу наладится: все обратные связи и социальные лифты заработают, материальные блага хлынут, как из рога изобилия, потому что раскрепостятся производительные силы, и люди, унылые подневольные рабы самодержавия, при новом строе буквально бросятся работать. И рухнет вековечная стенка между нами и Европой, мы сразу станем там своими, долгожданными. Ведь это они придумали социализм, а мы его сделаем… Ледяной наждак ветра продирал до кишок, губы трескались в кровь, на вдохах смерзались связки в глотках, но мы, ни в единую ноту не попадая, упрямо тянули: «Не дам и самой ломаной гитары…»

– С каких это пор ты их возненавидел? – негромко спросил я.

Он некоторое время помешивал ложечкой чай.

– Так, знаешь, мало-помалу. Вот и ты недавно говорил об умных и верных… Да и вообще. Ненавижу. Моя бы воля – не допустил бы ни единой. Время фанатиков и жуликов, подхалимов и авантюристов… – Кончиком ложечки он взял варенье, положил в рот, покатал там, разминая языком, и проглотил. На миг его рябое лицо стало блаженным, почти детским. – А если уж предыдущий режим довёл народ до исступления и революция рванула, надо поскорей её свернуть, заткнуть, превратить в праздники и годовщины, оставить от неё только имена героев и память славных побед… И снова строить нормальную жизнь для нормальных людей. Для честных работяг, а не речистых пройдох. Для умельцев, а не для убийц.

– Коба, дорогой, но ведь социальные взрывы иногда и происходят из-за того, что окостеневшие режимы становятся раздольем для пройдох и болтунов, а честным работягам ходу нет. Всякий род деятельности, всякое мировоззрение даже – революция, патриотизм, наука, кинематограф, что угодно – становятся всего лишь кормушкой для отдельного междусобойчика. Никого со стороны к своей кормушке не подпустят нипочём. Самим же всегда не хватает! Это и при социализме может случиться, ведь люди хотят есть послаще при любом строе. Просто кормушка устроена чуть иначе.

Он шумно отхлебнул чаю.

– Вечно ты какую-нибудь гадость скажешь…

– Я просто размышляю. Кто-то из великих сформулировал: зло – это добро, перешедшее рамки применимости.

– Знать бы заранее, где эти рамки, – сварливо отозвался он, – не жизнь была бы, а хванчкара.

Порывшись во внутреннем кармане френча, он достал какую-то бумажку, сложенную вчетверо, и кинул мне через стол.

– Сегодняшняя, – скупо пояснил он. И, не утерпев, ввернул: – Вас, дипломатов, этаким не обременяют.

Я развернул, ничего хорошего не ожидая. И точно.

Это оказался бланк расшифровки строго секретной депеши с заголовком «Москва ЦК ВКП(б) тов. Сталину, тов. Берии», входящий номер 742. И ниже – будничный бюрократический текст, отпечатанный на видавшей виды машинке со сбитой лентой и подскакивающими буквами: «Ввиду засорённости края правотроцкистскими и кулацко-белогвардейскими элементами просим ЦК разрешить дополнительные лимиты по первой категории на 1 тыс. человек, по второй категории на 5 тыс. человек. Секретарь крайкома Карнаухов».

Я аккуратно сложил бумажку и щёлкнул её по столу обратно Кобе.

– Тысячу на расстрел, пять – в трудовой спецконтингент, – сказал Коба, глядя на меня даже с некоторым любопытством.

Я молчал. Досчитал до десяти. Потом до двадцати. Попробовал варенья: вкусно. Прихлебнул чаю: уже не жгло.

– У Лаврентия на объектах вечно рабочих рук не хватает, – проворчал Коба. – Смертность в среднем по лагерям мы всё-таки понизили, но объём работ-то растёт… А ты мне про рамки.

– А по первой категории зачем столько? – всё же не выдержал я. – Хороший способ строить нормальную жизнь для работящих ребят, а, Коба?

Он со свистом вдохнул и выдохнул воздух носом.

– Маркс чего-то недодумал, – признался он. – У Ильича на это, наверное, просто времени не хватило, помер, а может, и мозгов. Лейба, сучонок, ему все извилины заплёл своими трудармиями и вообще идеей, что взявшие власть большевики должны относиться к России, как колонизаторы к покорённой стране дикарей. А это же вопрос вопросов. Ради чего человек работает? При капитализме – ради денег. Бедный – чтобы с голоду не сдохнуть, а кто посостоятельней – чтобы всех обскакать, стать вовсе богатым, сидеть на золотом толчке и об окружающих ноги вытирать. Стимул – самоутверждение, индивидуализм. Это отвратительно, но это понятно. А у нас? Понятия не имею. Нигде не написано. Мы как кур в ощип попали. И получается, что, пока мы этого не поняли, остаётся только один стимул. Вернее, два. Они накрепко связаны один с другим. Воодушевление и страх. На одних лучше действует воодушевление, но это самые замечательные люди, а таких всегда меньшинство. Молодёжь мы так воспитываем. И может, ей страх уже будет не нужен. Потому я и долдоню вам каждый день: мир дайте, мир! Дайте время, чтобы они в возраст вошли, своих детей завели и воспитали уже сами, взяли дела в свои руки… Если их вот сейчас выкосят, останутся только те, кто, коли не дают надежды разбогатеть, работать может только со страху. А сколько можно такое длить? – Он с отвращением отмахнул шифровку ладонью по столу, и та спорхнула на пол. – Вот о чём надо думать… Вот бы чем заняться: открыть, ради чего человек при социализме работает. Но ведь не дают спокойно разобраться, тормошат по пустякам. То война, то блокада, то санкции какие-нибудь…

Он поднялся. Наискось пошёл по комнате и, на миг заслонив головой пристальный красный глаз звезды на башне, взял с подоконника трубку. Принялся раскуривать. Френч опять съехал, и Коба опять дёрнул плечом.

– Одно могу тебе обещать, – проговорил он почти мстительно. – При следующей ротации этот Карнаухов у меня загремит. Нельзя при власти оставлять людей, которые шлют вот такие шифровки. Они вообще людей сгноят, всех без разбору. Без категорий. Не напасёшься на них.

– Коба, погоди. Ведь тем, кто будет вязать его и его аппарат, волей-неволей придётся стать ещё хуже!

Он вздрогнул и посмотрел на меня исподлобья так, что я понял: если я и не перешёл черту, то уж всяко топчу её.

Потому что поставил под сомнение его судорожную, последнюю надежду очередной ротацией наконец-то очистить мир и оставить в нём лишь тех, кто пригоден к коммунизму.

Он понял, что я это понял. Надо отдать ему должное: людей он понимал. Несколько мгновений, не мигая, он смотрел мне в глаза и явно пытался определить: испугался я или всего лишь огорчился от того, что допустил бестактность? Даже думать не хочу, чем кончилось бы дело, если бы он решил, что я испугался.

Дымя трубкой, он неторопливо вернулся к столу, уселся и вдруг предупредительно спросил:

– Дым не мешает?

– Когда мне твой дым мешал?

– Мало ли… Годы идут, бронхи портятся… – И тут же, словно не отвлекался на попытку разглядеть, не стал ли я врагом, вернулся к тому, что его так заботило: – Понимаешь, я тревожусь очень. Если нынешних молодых положат, другого шанса уже не будет. Кризисы перепроизводства возможны не только в материальной сфере. Перепроизводство смыслов куда страшней. Капитализм захватывает область идеалов. Даже мечты становятся товаром. Я же вижу, скоро из всех дыр полезут говоруны, и каждый будет предлагать свой вариант светлого будущего. А волноваться будут лишь о том, как бы выкачать из простаков побольше денег для благоустройства собственного настоящего. На каждого рядового окажется по пять комбригов и пятнадцать политруков, и всё пойдёт вразнос.

Покачал головой. Пыхнул трубкой.

– Капитализм – мерзейшая вещь… Он делает ставку на эгоизм и корысть. На всё самое подлое, даже извращённое, называет это правами человека и потому побеждает. А стоит лишь попробовать опереться на лучшее – на сострадание, честь, любовь, бескорыстие, преданность, – получается гнёт. Неужели человек и впрямь дрянь? Придумай мне, чем с капитализмом можно бороться, кроме расстрелов, – страстно попросил он вдруг. Его жуткие глаза сделались умоляющими, и это было, пожалуй, жутче жуткого. – Придумай, пожалуйста.

– Знаешь, – сказал я, – может, сама природа человека упрётся. Ты вот боишься, что идеалы превратятся в товар. А я боюсь, и это не предел. Наука способна на штучки и пострашней. Она вообще самоё жизнь сделает товаром. Физиология была во все века главным коммунистом. Родился умным – так умён за просто так. Родился красивым – так красив даром. Король болеет, а у смерда щёки кровь с молоком. Скоро всё может стать иначе. Известно ведь, что капитализм устойчив, только когда круг платных услуг постоянно расширяется. Чтобы покупали всё больше, больше и больше. Но ведь жрать сытней, чем брюхо позволяет, человек не может. Количество одёжек тоже особо не нарастишь. На одну задницу десяток унитазов – и всё, опять предел. Ни в какой особняк сто сортиров не воткнёшь. Или, скажем, купил пять машин, меняешь их каждый год… И тут рубеж есть. Когда всё это увеличивать окажется уже нельзя, примутся за самого человека.

– Как так?

– Да ничего особо нового. Это ведь не вдруг началось. Раньше каждый человеческий организм был натуральное хозяйство, что-то вроде феодального замка на самообеспечении. Но потом – прогресс, товарное производство. На что знаний хватало, на то и замахивались. Скажем, за кордоном чуть ли не каждый год начинают продавать новые средства от похмелья. Якобы всё круче и круче. Значит, вместо того, чтобы вечером выпить вдосталь, человек в инстинктивном расчёте на утреннюю химию гарантированно насосётся сверх меры, а утром, чтоб не мучаться, непременно тяпнет ещё и похмелину какого-то. То есть дважды заплатит зря. Не перебрал бы вечером, не понадобилось бы зелье утром. Организму двойной вред, а экономике – двойная польза. Или медицину взять. Врачи ведь сейчас не болезни лечат, а симптомы. Нет чтобы вдумчиво выяснить, где у данного пациента корень бед – его сразу пилюлей хрясь! Зачем им, чтобы человек стал здоровым? Он ведь тогда, может, несколько лет к врачу не придёт. Что врач – сумасшедший? Поэтому мы сначала один симптом снимем, от такого лечения заболит что-то ещё, мы и этот симптом снимем, а когда организм разрегулируется вконец, мы его тогда со всех концов лечить начнём, втридорога… Люди хиреют, фарминдустрия процветает. Но с основными функциями люди до сих пор справляются сами. Сами дышат, сами едят, сами спят, сами размножаются, сами умирают, в конце концов. Однако, как писали классики, прогресс остановить нельзя. Молекулярная биология, генетика… Учёные, святые люди, думают, они в гены влезут, чтобы победить самые страшные болезни. Может, и победят, но таких болезней одна на тысячу человек, а подсадят на чудеса всех поголовно. Общественный строй всё повернёт по-своему. Чтобы нарастить мышцы – укольчик, но плати. Чтобы поумнеть – другой укольчик, но опять плати. Хочешь, чтобы тебя полюбили страстно и преданно, – нет проблем, только плати. Хочешь быть молодым до ста лет? Пожалуйста, но столько плати, что мама не горюй. В итоге капитализм вырастит человека, который ничего не может сам и во всех своих проявлениях зависит от рынка. Помереть сам не может, эвтаназия нужна – плати. Зачать не может, потому что надо не абы кого, а с заранее подобранными гениальными генами – то есть опять за бешеные деньги. Родить не может, надо зародыш в искусственную среду пристроить – снова лезь в кошелёк. Иммунитета своего нет, помирает от малейшего чиха, если таблеток вовремя не наглотается, – плати. С женщиной переспать сам не может, потому что какая же уважающая себя женщина согласится спать с задохликом, который, жмот этакий, в постель заманил, а на таблетку поскупился? Буржуазные дамы – существа без предрассудков, мигом сравнят тех, кто с таблеткой и кто без, и поплетутся, как миленькие, к тому, кто шибче и дольше. Им же там невдомёк, что таблетки могут кончиться. А пресса ещё и благом всё это выставит. Как, мол, теперь у нас всё прогрессивно и эффективно, не то что у варваров или нищих. Рожаешь сам? Неудачник! Дышишь сам, обед перевариваешь сам, помираешь сам? Жизнь не удалась. Купи-купи-купи! И в конце концов человек окажется абсолютно нежизнеспособен. А тогда любой сбой экономики – и нет человека. Без таблетки ни жену порадовать, ни на горшок сходить. Электричество на часок в аптеке погасло – и всё, катастрофа, сверхчеловеки мрут.

– Тебе бы книжки страшные писать, – проговорил Коба, но чувствовалось, что его проняло.

Всё это время он слушал, не прерывая, и лишь время от времени тихонько сипела трубка.

– А потом ещё вот что прикинь. Ведь ум, здоровье, любовь, дети – это не новая мебель и не престижное авто. Без новой мебели ещё можно, а без основных функций – нет. Когда всё, из чего сама жизнь состоит, выставят недостаточным, унизительным, требующим усиления… а потом, чего доброго, оно и впрямь срабатывать перестанет, потому что стимуляция подавит естество, тогда самое элементарное и важное станет исключительно покупным. Люди примутся рвать друг другу глотки из-за денег так, как никогда прежде. И мир вообще сделается непригоден для жизни. Такая перспектива может всерьёз напугать и заставить образумиться. Заставит искать выход, а он неизбежно окажется не капиталистическим, не рыночным. А может, и до этого… Раньше или позже все, кому станет не хватать денег на то, чтобы просто жить, остервенеют. И тогда, думаю, даже европейцы опять схватятся за давно позабытые красные флаги.

Коба слушал, и лицо его всё больше мрачнело.

– Укольчики-то, наверное, в цену аэроплана окажутся, – сказал он.

– Ну уж недёшево, – согласился я. – Это ж целые новые технологии.

– Плохо, – сказал он. – Куда ни кинь, всё клин. Если при капитализме богатые – с уколами и таблетками, а бедные – без, выродимся в два вида, элои и морлоки, в стиле мистера Уэльса. Да ещё хуже. Элои без сети снабжения и услуг дня не протянут, а морлоки ничего не соображают, отстояли день у прилавка или станка – и по пиву… И тогда чуть что – конец человечеству. А при коммунизме как такое организовать, чтобы вся эта генетика всем поровну и бесплатно? Ну, как мы в школах прививки первоклашкам делаем? Чтобы экономика могла такое вытянуть, чуть не всю страну в лагеря загнать придётся. В Москве – коммунизм, а от МКАДа до Чукотки – один сплошной СоюзЛаг. Это уже не коммунизм получится, а говно.

– Есть у меня мыслишка… – ответил я. – Давно поделиться хочу… Надо всё производство средств потребления снова в частные руки отдать. И уж подавно всякие там закусочные, кондитерские, парикмахерские и прочие фабрики игрушек и грампластинок. И доход казне изымать от них только через налоги. Там будут работать те, кто хочет богатеть. А в ключевые отрасли пойдут те, кто работает на будущее от души. Погоди, дослушай. Мы с нашей дешевизной рабочей силы и умением из двух палок и тележного колеса «роллс-ройс» за ночь сварганить завалим ширпотребом и страну, и весь мир. Через несколько лет наш госсектор, наша оборонка, наши инфраструктурные проекты и наша фундаментальная наука будут буквально купаться в деньгах. Понимаю, есть опасность: когда перед глазами постоянно маячит частный предприниматель, управленцев будет будоражить страсть к наживе, она ж, сволочь, заразная. Стало быть, нужна очень жёсткая идеология. В нэп у нас её ещё не было, по сути. Были партийные энтузиасты, но сложившейся идеологии не было, и кадрового аппарата, проверенного, набравшего опыт, работящего, дисциплинированного, тоже ещё не было. Теперь всё это уже есть. И предпринимателей в партию брать, но зато, если, скажем, налог не платит или о рабочих не заботится, не по судам его годами таскать, а в двадцать четыре часа брать на воспитание по партийной линии. Аппарат уже есть, вера в коммунизм ещё есть. Сейчас или никогда, Коба!

Я и подумать не мог, что в наспех наболтанном, поневоле детсадовском виде набросал тогда схему будущих реформ Дэн Сяо-пина – тех, что спустя полвека спасли Китай и за считанные десятилетия сделали его мировым лидером.

Но у Китая рядом был Советский Союз, потом его правопреемница Россия, а они, даже проеденные почти насквозь, одним фактом своего существования из последних сил ухитрялись делать большие войны немыслимыми. И значит, дали китайским товарищам эти десятилетия.

У нас в тридцать девятом не было рядом никого. Разве что маршал Чойбалсан со своими табунами… Но по большому счёту – никогошеньки.

Коба, как обычно, всё понял по-своему. Когда я, иссякнув, наконец умолк, он несколько раз глубоко затянулся трубочным дымом, пыхнул раз, пыхнул два, а потом сказал:

– Надо же… Мне до сих пор и в голову не приходило. Генетика… Паскудная наука какая, оказывается. Надо будет с ней разобраться, когда руки дойдут.

Я залпом допил остывший чай и отодвинул стакан.

– Ладно, Коба, – сказал я. – Спасибо за угощение. Пора мне домой, там уж меня заждались. Я ведь с вокзала сразу к тебе…

– Послушай, у меня там баночка есть пустая, как раз на двести граммов. Хочешь, вареньем поделюсь? Вкусно же. Своих порадуешь.

– Спасибо, не стоит.

Он пыхнул трубкой и вдруг добродушно улыбнулся в жёлтые усы.

– Обиделся, – мягко сказал он. – Думаешь, старый Коба выжил из ума и не слышит дельных советов, – опять пыхнул и уставился мимо меня куда-то вдаль. – Эх, дружище! Если бы не война на носу!

Когда мы с Машей оказались наконец в спальне вдвоём, она одним движением скинула халат и осталась в короткой полупрозрачной рубашке; до сих пор я такие только в западных журналах видел, на модных картинках.

– Смотри, какую я, пока ты по Европам катался, ночнушку-соблазнюшку купила по случаю, – сказала она и покрутилась передо мной; разрезанный по бокам подол рубашки, как стрекозиные крылья, замерцал вокруг её обнажившихся ног и живота и, померкнув, снова всё накрыл, когда она замерла.

– Нравится?

Какая она стройная для своих лет, с удовольствием и гордостью подумал я и сказал:

– Какая ты у меня стройная.

– Да уж какая есть, – ответила она.

– Ну, иди ко мне.

– Соскучился?

– Да. А ты?

Она чуть помедлила, потом призналась:

– Очень.

И сделала шажок к постели. Остановилась и спросила:

– А ты меня ещё любишь?

– Да, – сказал я и с облегчением почувствовал, что не соврал.

Она сделала ещё шажок.

– А её?

– Кого? – спросил я и сам едва не сморщился от лицемерной кислятины в своём голосе.

Маша помолчала, явно колеблясь, а потом всё-таки не решилась.

– Мировую революцию, – сказала она.

Я с облегчением засмеялся.

– Обожаю! Только, знаешь… Без взаимности. Иди ко мне.

И она пошла. И мы были вместе, и я был этому рад; и она дышала так прерывисто, словно, как встарь, становилась счастливой. Но в какой-то миг мне подумалось, что она лишь по старой домашней привычке любит меня, и ничего в том уже нет, кроме уюта, который хочется во что бы то ни стало длить и никому не отдавать, – ни надежды спастись, ни порыва спасти, всего лишь желание иметь; от этой мысли я едва не опал, не кончив, и пришлось грубо, бестолково заторопиться. И когда мы раскатились, меня душило разочарование; я и близко не успел натешиться своим ласковым владычеством и не выбил из её упругой податливости ни единого вскрика.

Некоторое время мы молчали, унимая дыхание, а потом она сказала сухо:

– Похоже, по мировой революции ты всё-таки соскучился больше.

– О чём ты? – спросил я.

Мне казалось, я знаю о чём. Оказалось – не вполне. А может, она и сама не поняла ещё, к кому ревнует больше.

– Я так ждала тебя, а ты – первым делом в Кремль… К этому…

– Маша…

Я попробовал её обнять, но она предупредила грудным, напряжённым голосом:

– Не трогай меня.

Невозможно было поверить, что всего лишь полгода назад в близости у неё делалось лицо двадцатилетней, а я любил её так, как даже двадцатилетнюю не любил, потому что гордился собой и тем, что могу хотя бы на несколько минут вернуть ей молодость…

Я провалился в сон, как в прорубь.

А проснулся будто от тихого выстрела. Открыл глаза.

Была глубокая ночь. Была ватная тишина, которую нарушал один-единственный звук. Маша стояла у окна, закусив губу, и в щель между занавесками, таясь, будто с той стороны её выцеливал врангелевский снайпер, выглядывала на улицу. Снаружи, далеко-далеко внизу, урчал, приближаясь, мотор неторопливой ночной машины, и по потолку, как стрелка на отсчитывающем жизнь циферблате, проворачивалась длинная узкая полоса света. Звук проехал под нами и стал, удаляясь, меркнуть. Полоса на потолке сжалась в спицу, остановилась и медленно погасла.

У Маши беззвучно шевельнулись пересохшие губы. Потом она прошептала:

– Не к нам.

В первый момент, спросонок, у меня волосы встали дыбом. Но для Кобы этим завершить разговор было бы мелко.

– Спи, – сказал я. – Если у нас с тобой и закончится, то не так.

– А как? – сверкнув на меня из темноты глазами, жадно спросила она.

– Пока не знаю, – сказал я. – Но не так. Спи.

Когда она легла, я снова попытался её обнять, но она отодвинулась.

Факты для Надежды:

1939. Февраль

6-е.

Германское посольство в Москве предприняло очередной зондаж на самом высоком уровне. В своём донесении в Берлин Шуленбург писал об «очень влиятельной советской личности». По всей видимости, речь шла о недавно назначенном наркомом внешней торговли Анастасе Микояне.

10-е.

Шуленбург имел личную беседу с Микояном. Посол передал наркому проект соглашения о кредитах, но Микоян выразил готовность лишь продолжать поставки сырья в прежних объёмах. Никакой заинтересованности в обсуждении нового германского предложения он не проявил. Шуленбург отнёс это равнодушие на счёт неизменного недоверия Кремля к германской стороне.

Советский полпред в Париже Суриц сообщил, что французский министр иностранных дел Боннэ в узком кругу заявил: «Без жертв на востоке не обойтись, и следует дать выход германскому стремлению к сырьевым источникам».

12-е.

Во время встречи с Гитлером Тука, один из прогермански настроенных лидеров автономной Словакии, прямо заявил: «Мой фюрер, я вручаю судьбу моего народа в ваши руки! Мой народ ожидает от вас полного освобождения».

19-е.

Нарком иностранных дел Литвинов в своём аналитическом докладе предположил, что Польша, очевидно, не возражала бы против вторжения Гитлера в СССР через Прибалтику и Финляндию, с тем чтобы сама Польша выступила против Украины, синхронизируя вдобавок все эти действия с действиями Японии против советского Дальнего Востока.

23-е.

Шуленбург вторично беседовал с Микояном, но это вновь не изменило советской позиции.

24-е.

Манчьжоу-Го и Венгрия присоединились к антикомин-терновскому пакту.

Попробуй отдохни

Жизнь всем недодаёт.

И не о том даже речь, что она сначала даёт, не предлагая, а просто кидает тебе россыпью и то и это: справляйся, мол, и если справишься – рули; а потом, именно когда ты плохо-бедно научился справляться и рулить, принимается всё отбирать назад. Я о другом. Всяк смолоду уверен, что дослужится у жизни до генерала, а если чуточку повезёт, то и до маршала. Но погибает в неравном бою с жизнью хорошо если старшим лейтенантом.

Жизнь – капкан. Его стальные челюсти лязгают, стоит тебе появиться на свет. Некоторое время ты вообще не можешь понять, что произошло, потом начинаешь приспосабливаться. Но рычишь ли ты, вздыбив шерсть, на каждого, кто приближается, или с надеждой ждёшь, не подойдёт ли кто и не вызволит ли из зазубренных тисков, или яростно пытаешься отгрызть пойманную жизнью лапу и хоть так освободиться, или только и занят тем, что уныло слизываешь кровь с развороченного мяса, тщетно пытаясь унять боль, – длину цепи капкана ничем не изменишь, и кончается всё одинаково.

Чего бы я только не отдал, чтобы вновь почувствовать себя молодым! Чтобы впереди – будоражащая неизвестность, которая слаще любых побед. Зовущая бездна, где таится и ждёт всё. Где ничто ещё не выбрано и поэтому ничто не потеряно. Ничто ещё не выиграно и потому ничто не проиграно.

Наверное, не было старика, который не хотел бы того же. Но бессмысленно предлагать махнуть старческое благосостояние на юное состояние. Не возьмут. Неравноценный обмен.

Ни за что уже не хочется браться, ни к чему не лежит душа, потому что во всём, что было дано тебе, пик уже пройден. И в окрылённости, и в любви, и в успехе, и в изнеможении, и в упорстве. Дни опадают один за другим, не суля ничего, что способно восхитить.

В молодости всё кругом исполнено смысла и обещания. Вот скамейка в сквере – может, когда-нибудь именно на ней я впервые поцелую девушку. Вот трамвай – может, завтра я махну на все дела рукой и уеду на нём до другого кольца, в неведомую красоту, и буду идти там, свободный, никому ничего не должный, и что-то или кого-то встречу, и тут такое начнётся! Вот звёзды – они будут светить мне вечно, и я буду жить вечно… Но невесть когда, не уследить, всё вдруг выворачивается. Обещания становятся разочарованиями, грёзы – отработанным шлаком. Вот скамейка в сквере, на ней я в прошлом году отсиживался, когда у меня впервые прихватило на улице сердце…

Казалось, совсем ещё недавно – готовился к жизни, предвкушал её, раскинутую ко всем горизонтам сразу, жаркую и необъятную, точно степной летний ветер. Потом наторилась главная колея, жизнь превратилась из почки в желтеющий лист; из точки, в которой, как утверждают физики, заключена бесконечность, – в бильярдный шар, катящийся по прямой в свою неизбежную лузу. Но ещё остаются иллюзии. Несбывшееся позовёт, позовёт за собою меня… Катишься, выбиваясь из сил, и ждёшь – вот-вот что-то случится… не награда, конечно – наград вообще не бывает, но – ударит в бок какой-то иной, неведомый шар, направление изменится, и всё вдруг станет, как сначала. А потом понимаешь: ничего уже не случится и нечего ждать. Несбывшееся – это всего лишь внезапная боль в суставе, которой прежде не было, или грудная жаба, или апоплексия. Или арест – может, у себя, может, за кордоном. А то и пуля из-за угла. А то и война. В гробу я видел такое несбывшееся и его зов.

А ведь ничего ещё толком и не было! Только-только чиркнул по краешку!

Стыдно быть влюблённым стариком. Смысл и суть любви – отслаивать от себя в будущее новое поколение, дарить бытие тем, кто тебя заменит; а тут всего лишь отчаянная жажда затосковавшей плоти проюркнуть, как воришка, в поколение своих детей. Зацепиться за жизнь. Ухватить её, улетающую с усталым карканьем, хоть за пёрышко хвоста. Мучительная и заведомо безнадёжная попытка удержаться на скользком склоне, что день ото дня дыбится всё круче.

Редкий выходной, когда я дома и свободен, и, будто назло, все разбрелись. У жены как раз на сегодня назначили какие-то курсы повышения; прежде чем учить других, научитесь-ка сами. Серёжка с Надей уехали на оздоровительную базу авиаторов где-то под Рузой – поймать последние снежные деньки, побегать на лыжах… Только тесть сидел у себя, как сыч, – то ли читал что-то, то ли неотрывно в телевизор пялился, потягивая крепкое. И я тоже сидел, как сыч. Пялился в окно и думал о том, о чём век бы не думать.

Я Надю больше не видел после катка. И не то чтобы мы сознательно избегали друг друга; при той жизни, какой в те годы приходилось жить, эти буржуйские сопли были избыточными, как шёлковые бантики на солдатском сапоге.

Некогда, и всё.

Она мне лишь снилась.

Да и то совсем нелепо. То я её, малышку, в коляске катал среди каких-то прекрасных неземных садов. То в праздничной летней толпе покупал ей мороженое. То, провожая в школу, поправлял на её голове белый Анин бант, огромной бабочкой перепорхнувший сквозь несколько десятилетий, чтобы ущипнуть мне сердце, а потом отечески шлёпал по попке, имевшей не более женственности, чем кочка или пенёк, и отправлял учиться: «Мы не рабы! Мама мыла раму». И если она и целовала меня, то разве лишь вскользь, совсем ещё не понимая, что такое поцелуй, а просто в благодарность за белый кругляш пломбира – чмокала детскими губами, маленькими и мягкими, как у белки, берущей с ладони орех. Неусыпная совесть даже во сне не позволяла мне узнать, как она, молодая женщина, могла бы порадовать меня, мужчину. Даже в грёзе мне её не давали. Кто-то словно издевался. Это было так обидно, что, просыпаясь, я лишь с горечью шутил про себя: это, наверное, я хочу внучку. Хоть бы уж скорей они с Серёжкой поженились и родили кого. Но и с этим были проблемы. Виделись сын и Надя от силы два-три раз в месяц, и никак им было, наверное, ничего не решить и ни о чём не договориться; Серёжка, военный человек, имел свободного времени немногим больше, чем я, а сейчас у них там, всем угрозам назло, какой-то новый стратостат готовили, и дома парень почти не бывал. Иногда мне приходило в голову, что при такой жизни девушка может моего Серёжку и вовсе отставить; у неё-то на её журфаке выбор был небось, как у Клеопатры. Тогда у меня не осталось бы ни малейшей надежды хотя бы изредка встречаться с Надеждой.

А может, и лучше бы?

Не знаю.

Во всяком случае, то, что они выкроили время поехать в Рузу, обрадовало меня донельзя.

За окном догорал морозный мартовский вечер – прозрачный, звонкий и напоённый светом, как сосулька. Когда-то такие вечера сами по себе были словно обещание. Я сидел в кресле перед окном, на коленях у меня лежала корешком вверх раскрытая книга, и это длилось, верно, уже не меньше часа.

Там, где в розовой дымке тонуло слепящее пятно солнца, за лесами, за долами, Гитлер доедал Чехию. А цивилизованный мир стыдливо отводил глаза, и на очередные ноты нашего Литвинова, справедливые, точные, возмущённые, почти пророческие, внимания обращал не более, чем на жужжание надоевшей мухи. Тут люди едят, а она, понимаешь, опять за своё… Не твоя тарелка! Кыш!

И даже мне уже было плевать. Устал.

А может, и вовсе надорвался.

Они там в Рузе… С компанией, конечно, но ведь всегда можно найти номер на двоих… Они там… Что?

Уже?

Ещё?

В дверь моего кабинета стукнул кулак.

– Ау? – сказал я, поворачиваясь вместе с креслом.

Дверь приоткрылась, и, не пересекая порога, внутрь просунулся тесть.

Он обрюзг и исхудал, втянувшиеся щёки и костлявые скулы были покрыты пегой седой щетиной. Иногда меня ужас брал: и это наш комиссар, жестокий и прекрасный созидатель счастливого завтра? Где твоя кожанка, папа Гриша? Где твой пыльный шлем?

– Думаешь? – спросил он.

– Есть немного, – ответил я.

– Это правильно, – сказал он. – Есть о чём подумать.

– Заходи.

Он помялся.

– Давай лучше ко мне, – сказал он.

Я помедлил, потом поднялся. Я сразу понял, что это значит.

И не ошибся. В его комнате на столике, слегка кренясь (видно, что-то попало под донце сбоку), торчала початая бутылка «Выборовы»; а чтобы водке не скучалось в одиночестве, на тарелке ёжился, загибаясь краями, как китайские крыши, тонко нарезанный и уже изрядно заскорузлый сыр. Тесть нечасто снисходил до закуски.

– Садись, – сказал тесть. – Выпьешь?

Я сел и сказал:

– Куда ж деваться.

– Не хочешь – не дам. Самому больше достанется.

– Пригублю, а там видно будет, – дипломатично ответил я.

Если бы вся дипломатия сводилась к таким проблемам!

Он вынул из серванта вторую рюмку, вернулся к столику и стремительно, почти не потеряв кавалерийской сноровки, расплескал водку на двоих.

Хряпнули, конечно, и крякнули хором. По пищеводу прокатило, в желудке зажглось. Закусили, аккуратно взяв с блюдца по мышиной дольке.

– Не так часто бывает, что мы с тобой вдвоём остаёмся, – сказал тесть, прожевав. Кашлянул. – А поговорить пора.

– Что стряслось, папа Гриша?

Он помедлил, языком очищая зубы после закуси. Сначала верхние, потом, видно было во блуждающему вздутию на щеке, – боковые.

– Я тебя понимаю, – сказал он. – Ты мужик, и я мужик. Молодой был – ни одной юбки не пропускал. На перине так на перине, в тачанке так в тачанке… И если б Марылька мне не дочь, слова бы тебе не сказал. Мужик на то и создан, чтобы девки не скучали. Дают – бери. Тем более годы твои такие, что… Седина в бороду – бес в ребро. Как не потешиться напоследок?

– Ты о чём, папа Гриша? – безмятежно спросил я.

– Если б я знал! – в сердцах сказал он.

– Так тогда какого…

– Мне одно ведомо. Тебя в семье почти что и не застанешь никогда. А Марылька хоть баба и работящая, но всё ж таки ночует в доме. И вот я вижу в последние месяцы, что она не в себе. То гимнастикой какой-то мается… Встанет ни свет ни заря – и ну задом крутить да ногами лёжа дрыгать. Тебе-то невдомёк, при тебе она ничего такого себе не позволяет, но когда ты в отъезде… Страшно смотреть, как женщина себя изводит. То не жрёт ничего, то какие-то травки заваривает… И каждые два-три дня перед трельяжем крутится. И ещё в ванной – нагишом, наверное. Я так понимаю, проверяет, не помолодела ли… А потом плачет в подушку.

У меня сжалось горло. Вот оно как…

Девочке-то моей тоже, выходит, несладко.

Тесть умолк, пытливо сверля меня взглядом. Будто хотел досверлить до мозга.

И взять пробы мыслей.

– Так разве ж это плохо? – спросил я.

– Было бы не плохо, если б она просто дурочку валяла с этими всеми упражнениями да отварами. У каждого – своя блажь перед старостью. Но коли плачет… Значит, она себя сравнивать с кем-то начала. Я так понимаю, ты где-то завёл молоденькую. А Марылька ж гордая. В глаза тебе слова сказать не может, но пытается остаться… снова стать… И сама видит, что чудес не бывает.

– Выдумала она себе всё, – сказал я, сам не понимая, сколько в моих словах правды, а сколько – кривды.

Факт, что я никого не завёл. Ниже пояса не завёл, да. Но…

Иной каждую неделю на сторону бегает, а думает об этом и мучается меньше, чем думаю и мучаюсь на ровном месте я. Может, для того и бегают? Чтобы не думать? Если и впрямь изменить – измена не так заметна? Вроде как в сортир сходил, облегчился – и опять гоп-ля-ля, свеж и бодр. Сыт и спокоен. А вот если постеснялся сбегать до ветру вовремя – нет потом муки горше…

– Ну, не знаю, – протянул тесть с сомнением. – Я же вижу, что у вас в последнее время нелады. И стонать вы у меня за стенкой уж которую неделю перестали… И вообще – смотрите дружка на дружку, как чужие. Слова говорите те же, а голоса мёртвые.

Где-то я слышал, что даже устойчивые супружеские пары подстерегают две отсроченные, но всерьёз чреватые разрывом опасности, и обе коренятся в завышенных самооценках. Женщина думает, что с того момента, как она своего избранника собой осчастливила, он непременно начнёт меняться к лучшему. А мужчина думает, что с того момента, как он свою избранницу собой осчастливил, она непременно перестанет стареть.

А что у нас с Машей?

Со стороны, может, виднее…

– Сейчас я тебе одну вещь скажу, – хмелея, решился я. – Только ты ещё налей сначала.

Он не заставил себя упрашивать.

Внутри опять полыхнуло, подбросили черти уголька под сковородку. Кровь побежала бодрей. Стало мерещиться, что жизнь прекрасна. Но я давно уже уяснил: можно вернуться на то самое место, где был когда-то счастлив, и даже сесть так же, как тогда, и выпить хоть литр. Ну, где тут моё несбывшееся, ау? Но в прежнего себя и после литра не вернёшься.

– Я ж сколько раз пытался по-хорошему, – признался я. – Понимаешь… Ну не отвечает! Чем я ласковей – тем ей смешней. Иронизирует только. Хоть бы сказала, что ей против шерсти-то, – тогда бы, может, слово за слово и размотали. Но не могу добиться. Это уж, знаешь, папа Гриша, не тебе, а мне впору думать про измены. Стенкой какой-то закрылась, и всё.

Он помолчал, крутя рюмку в руках. Потом взял было двумя пальцами дольку сыра, подержал и опять отложил.

– Стареет девка и переживает, что стареет… Может, ей кажется, что ты к ней теперь только из жалости?

– Да ведь в человеке столько намешано, что и не разберёшь. Может, и за жалость иногда сердце зацепит, как рыбу за губу, – а когда дёрнешь, сердце-то всё целиком ловится. Мне её и впрямь жалко бывает – хоть сам плачь. Так мне её всю жизнь жалко было, ещё с тех времён, когда она, девчонка, в шинели и сапогах степную грязь месила…

– Вот этого не надо, – отрезал он. – Жалость – плохое чувство, гадкое. Ваш же Достоевский, помнится, писал, что жалость унижает.

– Не читал, но если так, то это он, наверное, в казино продулся в пух и прах и весь свет возненавидел, вот и ляпнул. Есть простая русская песня, папа Гриша: жалею – значит, люблю. В ней знания человека в сто раз больше, чем во всём Достоевском. Слушай, жалость и сострадание – синонимы? А жалость и сочувствие? А какая может быть любовь без сострадания и сочувствия? Только та, о какой ты сначала говорил: на перине так на перине, в тачанке так в тачанке…

Его взгляд мечтательно помутнел. Потом, встряхнувшись, он разлил ещё по одной. Махнули и эту. Голова поплыла.

– Эх, да я понимаю тебя, – слегка осипнув, начал тесть по кругу. – Последние годочки идут… Даже завидую, честное слово. Будет-то ещё хуже, будет совсем кирдык.

Он сказал это так, будто ждал и дождаться не мог, когда моим способностям настанет кирдык.

– Нет, ты не увиливай. – Во хмелю я тоже умел быть настырным. – Скажи сам – если бы тебя кто-то вот сейчас пусть хоть из жалости полюбил? Ты бы в ответ расстрелял, что ли, перед строем? За унижение?

– Расстрелял не расстрелял, но задницу веником надрал бы.

– Экий ты европеец, однако. Садо-мазо…

– Мы всегда были форпостом европейской цивилизации на востоке, – вдруг сообщил он.

Тоже, видно, захмелел. Но я не дал себя сбить.

– Нет, ты скажи. Вот сейчас пришла бы к тебе молодая, красивая и прошептала застенчиво: я всё понимаю и влюбиться в вас на всю жизнь, конечно, не могу, но вы замечательный человек, герой Гражданской, и лагеря избежали лишь каким-то чудом, и дочку хорошую воспитали, и вообще вы столько вынесли, столько пережили, столько дел переделали… И вот я пришла, и делайте со мной, что вам заблагорассудится, а я только счастлива буду, что бескорыстно подарила радость хорошему человеку на склоне его лет…

У комиссара отвисла блестящая от слюны губа.

А я осёкся, потому что понял: я не про него говорю, а про себя. Не ему мечту подсовываю для примера, а про свою рассказываю.

А он точно так же малость раньше открылся – форпост он, и точка…

Всё-таки о чём бы мы ни говорили: о философии, о психологии, о политике, о полётах в стратосферу, о повышении трудовых показателей, – мы только о собственной душе говорим. Пытаемся про неё миру рассказать под любым предлогом, любым соусом и даже сами этого не сознаём. И никак иначе. Сквозь любую тему душа просвечивает. Из одной по пояс высовывается, точно через окошко вовсе сбежать решила, из другой – только глазком высверкивает, как мышка из норки… Но из любой.

Некоторое время мы сидели молча и думали каждый о своём. Потом он глубоко вздохнул, точно просыпаясь от сладких грёз. Да так оно, похоже, и было.

– Не устоял бы, – честно сказал он. И печально усмехнулся: – Только мне б, наверное, даже тут ничего не обломилось. Поздно. Знаешь, как говорят: раньше ссал – боялся забор смыть, а нынче ссу – боюсь носки закапать… Так ты что – не устоял?

– Да ко мне и не приходил никто, папа Гриша… – ответил я.

– Сколько ж ты меня этим Гришей срамить будешь, – вдруг возмутился он. – Гжегош я, Гжегош! Вспомни наконец! До Лубянки ещё мог кой-как на Гришу откликаться, но уж теперь – не-ет… Дудки! Ты мне скажи вот, скажи, казённый человек, до постов дослужившийся. За что мы кровь проливали? За новый мир или за то, чтобы вашу русскую империю подлатать?

– Опять ты за своё…

– А за чьё же мне? За твоё, что ли? О бабах уж поговорили.

Я понял: ненароком припомнив, что ему ничего не светит даже в той райской ситуации, которую я нам придумал, он вынь да положь должен был чем-то утвердиться.

Тем более что, верно, решил, будто я это не придумал, а случай из жизни рассказал.

Да притом у меня ещё не кирдык.

– Чтобы новый мир построить, одних митингов и расстрелов мало, – терпеливо сказал я, с лязгом передёрнув в душе стрелки разговора. – Вот в чём беда, папа Гжегош. Нужна индустрия. Нужна оборонка. Нужна наука и ресурсы к ней. Организация нужна, как часы. Урожаи чтобы росли и поезда чтоб ходили. Стало быть, нужно государство, причём настолько сильное, чтобы старый мир в него и сунуться не смел. Но когда такое государство возникает, ему становится до лампочки новый мир. Его и старый вполне устраивает. И вот по этому лезвию надо ухитриться проскочить. Трудно. Страшно. То в одну сторону заносит, то в другую. То к мечте, которая бессильна, то к силе, которая ни на что доброе не годна. Но иного пути нет вообще.

– Как сложно у тебя всё, – брезгливо сказал он.

Снаружи совсем уж стемнело, и в окнах напротив то тут, то там принялись зажигаться беззвучные, манящие чужим уютом огни. Но мы не включали свет. Бутылка и рюмки мерцали, и потерять их было нельзя. А то, что нам мерещилось, не помог бы высветить никакой абажур.

Папа Гжегош вдруг тихонько засипел:

– Вихри враждебные веют над нами…

Наверное, с четверть века мы с ним этого не пели хором. Но я, почти не колеблясь, подхватил:

– Тёмные силы нас злобно гнетут…

Он размашисто кивнул, почти боднул головой в знак одобрения: ага, мы опять вместе, я в тебя верил. И разлил. В бутылке осталось чуть на донышке. Подняли рюмки.

Но мы поднимем

Гордо и смело

Знамя борьбы

За рабочее дело…

Я хотел за рабочее дело тюкнуть краем своей рюмки в край его, но он отдёрнул руку так резко, что из рюмки плеснуло.

– За покойников не чокаются.

– Живее всех живых, папа Гжегош. Не сомневайся. Живее всех живых.

Он выпил махом и со стуком поставил пустую рюмку на теряющийся в темноте столик.

– А я теперь, знаешь, рад, что паны накостыляли вашему Тухачевскому, – сказал он перехваченным голосом. Откашлялся. – Раньше переживал, мучился… А теперь думаю – правильно. Всё ж таки Польша уцелела.

Я глубоко вздохнул и досчитал до десяти. Потом напомнил:

– Панская.

– Панская, конечно, – согласился он. – Но, главное, всё-таки польская.

– Кто скажет слово «русский» в положительном смысле, того шлёпну, – напомнил я. – «Русский» – значит «царский»! А «польский» – значит «панский»? Не надо ли шлёпнуть того, кто скажет слово «польский» в положительном смысле?

Мне казалось – аргумент неопровержимый. Но это только в моей системе координат. У него была иная. Он и ухом не повёл.

– Даже сравнивать нельзя, – отрезал он.

Я уже не мог сдаться.

– Почему, собственно?

– Потому что национальная диктатура уж всяко лучше интернациональной тирании.

– Да чем же лучше?

– А тем, что у неё есть Родина, Ойчызна, а у интернациональной тирании – одни только красивые дурацкие сказки.

Я покачал головой.

– Чтобы ты оказался прав, осталось доказать две пустяковины.

– Ну?

– Первая – это что коммунизм всего лишь красивая сказка, вокруг которой сплотилось много очень глупых людей.

– А вторая?

– А вторая – что Ойчызна это НЕ красивая сказка, вокруг которой сплотилось много очень глупых людей.

Он засопел, начиная, похоже, гневаться.

– Тебе не понять, – пробурчал он. – Поляки – народ, и им этого доказывать не надо. А русские – кто? Нет таких. Пустое слово. Чудь, жмудь, меря, мордва, якуты всякие, литовцы, татары, монголы… аланы… Все есть. А русских нет. Они фантазия вроде коммунизма. Да, собственно, это оно и есть. Склеить какую-то русскость – это ваш давний коммунизм, который князья-кровососы придумали где-то после Куликова поля. И как со всяким коммунизмом – жидко обдристались.

– Пошёл ты на хер, папа Гжегош, – ответил я и встал.

На том можно было и закончить наш учёный спор, но совесть и застарелое уважение всё же заставили меня пояснить:

– Ты как дура училка из анекдота, которая говорила Вовочке: нет такого слова. Он ей совершенно справедливо ответил: как же так, жопа есть, а слова нет. Только ты ещё нелепее, потому что уверяешь, будто, наоборот, слово есть, а жопы нет. А вот ведь посреди огромной столицы, в хорошей квартире сидишь. На чём сидишь-то, форпост Европы?

Он, недобро щурясь исподлобья, посмотрел на меня снизу вверх. Вот так он смотрел когда-то на стоявших перед ним с выбитыми зубами и связанными за спиной руками золотопогонников.

– Да стоит только на тебя глянуть, чтобы понять – это истинная правда, то, что я говорю. Русские – это подданные московского царя, и только. Московиты. Вот ты нашёл себе нового царя, лижешь ему задницу и уверен, что в мире снова правильный порядок. Виват, Россия! Слушай, зятёк, а не тебе ли я обязан тремя неделями на нарах и нынешним бездельем?

– Проспись, комиссар, – сказал я, повернулся и, стараясь не пошатываться, пошёл вон.

Маша воротилась из своего института лишь в десятом часу.

– Представляешь, – со смехом принялась рассказывать она, переодеваясь передо мной в домашнее безо всякого стеснения, но равнодушно, как перед мебелью. – Ивана Грозного теперь велено полагать прогрессивным! Как в народе говорят: куды мы котимся? Скоро, наверное, вообще большевики станут плохие, а цари – хорошие!

От неё веяло льдистой уличной свежестью. Она была оживлённая, бодрая, раскрасневшаяся – то ли с мартовского вечернего морозца, то ли ещё с чего. Как я ни силился, мне, честно говоря, даже вообразить не удавалось, какие такие курсы усовершенствования могут быть в выходной день чуть ли не до ночи. И впрямь впору было уже мне придумывать адюльтеры. Но не получалось. То есть придумать-то я мог, а вот отнестись как к реальности – нет. Всё равно что придумывать себе хвост или жабры. Головой, нарочно – получается, на то и голова. Но примерить на жизнь – никак. Не налезало.

Я подошёл к ней и положил руки на её гладкие, сдобные, лишь тонкими бретельками комбинации перехлёстнутые плечи.

– Маша, – сказал я как можно мягче и задушевнее, – мы не ссорились, поэтому даже помириться не можем. Но что-то у нас не так, тебе не кажется? Мы ведь даже целоваться перестали.

В ответ она лишь расхохоталась мне в лицо. Помахала ладонью у носа, картинно разгоняя дурной дух.

– О-о! – сказала она. – Я понимаю. Конечно, чем больше водки в крови, тем сильнее потребность в любви. Но только опомнись, муженёк, открой глаза пошире. Это всего лишь я, твоя верная старая Машка, а вовсе не мировая революция! Не смей дышать на меня перегаром.

Факты для Надежды:

1939. Март

2-е.

Полпред СССР в Великобритании Майский сообщил о беседе с Чемберленом: «Отвечая на мои вопросы о ближайших международных перспективах, Чемберлен стал развивать известные Вам „оптимистические тезисы“ о том, что общая ситуация улучшается и что ни германский, ни итальянский народы войны не хотят».

3-е.

Словацкие представители, проведшие накануне переговоры с Герингом и Геббельсом, на заседании словацкого правительства сообщили, что Германия окажет словакам поддержку лишь в том случае, если они решатся на полное отделение от Чехии.

7-е.

В столицу Словакии из Германии прибыли эмиссары. Их официальной задачей было способствовать урегулированию ситуации в качестве посредников. Они посоветовали словацкому правительству не колебаться и не мешкать с провозглашением самостоятельного государства.

Советский полпред в Эстонии Никитин срочной шифрограммой сообщил в Москву, что Эстония заключила с Германией тайный договор о пропуске германских войск через свою территорию в направлении СССР и уже приступила к усилению системы железных дорог в восточном направлении.

10-е.

В Москве открылся XVIII съезд партии большевиков. В отчётном докладе Сталин, характеризуя международную обстановку и приоритеты внешней политики СССР, подчеркнул намерение «проводить и впредь политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами» и «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками».

14-е.

Провозглашена независимость Словакии.

15-е.

Чемберлен, выступая перед британским парламентом, заявил, что словацкая декларация о независимости «покончила изнутри с тем государством, незыблемость границ которого мы гарантировали. Правительство Его Величества далее не может считать себя связанным этим обещанием».

Моторизованные подразделения немецких войск, не встречая сопротивления, вступили в Прагу.

Состоялась беседа между советским полпредом во Франции Сурицем и министром иностранных дел Франции Боннэ. Речь шла о желательности улучшения двусторонних отношений. Никаких решений, однако, принято не было.

16-е.

Территория Чехии включена в Германский рейх как протекторат Богемии и Моравии со столицей в Праге.

Литвинов, беседуя с польским послом в Москве Гжибовским, отметил: «Отпадение Словакии мы рассматриваем как полное уничтожение её независимости и превращение её в марионеточное государство наподобие Маньчжоу-Го».

17-е.

Чемберлен произнёс неожиданно резкую речь, осуждавшую действия Гитлера. К этому времени общественное мнение уже начало требовать активного противодействия немецкой агрессии.

18-е.

Франция направила немецкому правительству ноту с протестом против аннексии Чехии, но германский МИД отказался её принять, заявив, что французское правительство не может вмешиваться в дела, которые уже «должным образом улажены между Берлином и Прагой».

19-е.

Советское правительство предложило срочно созвать конференцию шести держав – Англии, Франции, СССР, Польши, Румынии и Турции – для координации действий по отпору немецкой агрессии. Британское правительство отклонило советскую инициативу как «преждевременную».

Советский поверенный в делах Астахов сообщил из Берлина в Москву, что лёгкости захвата Чехии не понимал даже немецкий генерал Кейтель: «Мы входили в город и видели всех солдат запертыми в казармы и разоружёнными. Начальники стояли у входа, передавали нам ключи, козыряли, говоря „zum BefehL“ [что-то вроде „слушаюсь!“, „жду распоряжений!“]. Для нас, военных, это зрелище было непостижимо».

21-е.

Англия предложила Франции, СССР и Польше принять совместную декларацию, согласно которой эти государства взяли бы на себя обязанность проводить консультации в случае агрессии против любой из этих стран. Предложение было принято Францией и СССР, но Польша отказалась участвовать в таком демарше, заявив, что он может спровоцировать враждебные действия Германии против Польши.

Риббентроп пригласил к себе польского посла в Берлине Липского и уже в ультимативной форме повторил требования Германии в отношении Данцига и коридора в Восточную Пруссию, вновь подкрепив их предложениями о германо-польском антирусском сотрудничестве и о компенсациях Польше в советском Причерноморье.

22-е.

Подписан германо-литовский договор о передаче Литвой Германии Мемельского края (стратегического порта Клайпеды и его окрестностей).

Произошла (возможно, была нарочито организована) утечка в западную прессу информации, суть которой сводилась к тому, что «все проекты противодействия Германии встречают главное затруднение со стороны Польши».

23-е.

Подписан словацко-германский договор «Об охране Словакии».

Польский министр иностранных дел Бек обратился к британскому правительству с просьбой заменить отклонённую польской стороной декларацию четырёх держав двусторонним англо-польским заявлением. Английское правительство согласилось.

26-е.

Польша отказалась принять ультимативное германское предложение о территориальном урегулировании.

Гитлер в беседе с генералом Браухичем сказал: «А знаете, каким будет мой следующий шаг? Вам лучше сесть, прежде чем я скажу. Это будет официальный визит в Москву».

31-е.

Английское правительство официально предоставило Польше гарантии вступления Великобритании в войну, если Польша подвергнется «прямой или косвенной агрессии». Заместитель министра иностранных дел Великобритании Кадоган позже назвал эти гарантии «ужасной игрой», так как ни Англия, ни Франция, присоединившаяся к гарантиям чуть позже, реально воевать не хотели и не собирались.

Совет мудрецов

В те дни Политбюро заседало чуть ли не дважды в неделю.

Треть века спустя Анчаров – помните такого? – в песне «Ты припомни, Россия» поэтически выразится: «Каждый год словно храм, уцелевший в огне». Но в тридцать девятом счёт шёл даже не на годы. Каждый новый месяц без войны был окрыляющим триумфом; снова листок с единичкой выпархивает из отрывного календаря, а пушки молчат. Счастье.

Мы сидели по обе стороны длинного стола, запелёнутого казённым зелёным сукном, а Коба медленно ходил взад-вперёд, помахивая то дымящей, то, чаще, прогоревшей и ждущей новой порции табака трубкой. Безошибочно он себя поставил: вроде бы мы развалились на мягких стульях, как баре, а он в мёртвой тишине выписывает сложные петли, мягко ступая по время от времени попискивающему под его сапогами паркету. Но как-то получалось, что мы сидим, будто ученики, а он хоть и стоймя стоит перед нами, но будто учитель, и единственно, чего ему не хватает, – это линейки, чтобы бить по пальцам двоечников. Хорошо ещё, не приходилось, чтобы взять слово, поднимать руку.

Нездорово пухлый, щекастый, в меньшевистских очочках Литвинов закончил свой безрадостный отчёт. Поди объясни народу, только что избавленному от карточной системы, что это народный комиссар от нездорового сердца такой; любой простой работяга непременно скажет в ответ: «У всех у них там сердце нездоровое. Не жрал бы в три горла – здоровей бы был». Сама по себе сытая внешность не криминал, конечно; мало ли среди нас тучных. Жданов, к примеру. Но тут уже всякое лыко могло оказаться в строку. И поэтому у Литвинова предательски подрагивал голос, хотя на речах и докладах нарком за многие годы собаку съел. Теперь он чувствовал, что земля под ним горит и рушится. Тупость демократов сгубила его карьеру. Никаких явных признаков близкого падения не просматривалось; напротив, Коба вёл себя с несчастным подчёркнуто уважительно, корректно до ужаса. Но именно – до ужаса: мы давно уже усвоили, чем пахнет подобная корректность. Особенно когда, словно отвлёкшись на раскуривание трубки, как бы по рассеянности, учитель вдруг называет плавающего у доски нерадивца не обычным Максим Максимович, как в газетах, а по-настоящему: Меер-Генох Моисеевич. Тут занервничаешь. Можно ни единым волоском не быть антисемитом, можно быть хоть обожателем евреев, но и тогда ясно как день: Меер-Геноху, если его даже Галифакс не считает за равного, с Риббентропом искать взаимопонимания вообще дико. Особенно после «хрустальной ночи».

Неспроста же все германские зондажи последних недель шли через Анастаса или Славу, минуя официальную верхушку Наркоминдела.

– Так, – сказал Коба, стоя вплотную к нам. – Благодарю Максима Максимовича за этот исчерпывающий, скрупулёзный и в высшей степени информативный доклад. – Он дружелюбно улыбнулся Литвинову. – Виден огромный опыт, видно искреннее старание. Спасибо. – Он пыхнул трубкой. Помолчал, сделал поворот на месте и медленно, чуть вразвалку, двинулся от стола к окошку. – Какие будут мнения, товарищи?

Идёт направо – песнь заводит…

– Клим? – не оборачиваясь, хлёстко спросил он.

Клим шумно втянул воздух носом и выпрямил спину.

– Какие тут могут быть мнения, товарищ Сталин? – проговорил он. – Армия в полной боевой. Готова выполнить любой приказ.

– Например? – с хищной мягкостью уточнил Коба.

– Ну… – Клим растерялся на миг, но тут же ему показалось, что он понял, где ловушка, и сразу постарался вырулить от неё подальше. – Товарищ Сталин, подменять собой политическое руководство никогда не пытался и в мыслях такого не держу.

– Понятно, – сказал Коба после долгой паузы, за время которой он словно бы успел мысленно прощупать этот незамысловатый ответ со всех сторон. – Анастас?

Тот, словно то ли сдаваясь, то ли отгораживаясь, поднял на уровень груди обе настежь открытые ладони с растопыренными пальцами.

– Насколько я понимаю, к торговле данный вопрос не относится.

– Политика – та же торговля, – резко сказал Коба. – Ты мне, я тебе… И проценты.

Анастас опустил руки, вовремя сообразив, что избрал не вполне правильную тактику.

– Что касается торговли, могу сказать, что в последние недели с германской стороны идут такие авансы, будто они нам золотые горы предложить готовы. Но кто же верит нацистам?

– Вот так же, – задумчиво сказал Слава, – и Чемберлен, наверное, когда ему Галифакс рассказывает о наших предложениях, сидит и думает: ну кто же верит большевикам?

– А Чемберлену-то кто поверит? – резонно ответил, останавливаясь у окна, вопросом на вопрос Коба.

И то правда. После всего, что британцы наворотили за последний год… Предали и продали всех, кто им доверялся. Но всё равно – белые и пушистые, символ демократии, средоточие миролюбия и прогресса. Опостылели, честно говоря. Хоть стелись перед ними, хоть пляши краковяк – только задницу почешут и опять расползутся по своим Гемпширам, Стаффордширам и прочим ширам. Хоббиты хреновы.

И при этом разумной альтернативы всё едино – нет. Вот же ситуация патовая: и вброд нельзя, и вплавь невозможно.

– Вячеслав Михайлович? – подчёркнуто с отчеством обратился к Славе Коба.

– Ну не хотят они нас, – ответил тот угрюмо. – Насильно мил не будешь. Даже девку, которая не хочет, и то уломать можно. А вот премьера или президента великой державы – нипочём.

– А мы им не себя предлагаем, – возразил Коба, пыхнул трубкой и, повернувшись на каблуках, опять пошёл к нам. Налево – сказку говорит… – Мы им их же собственную безопасность предлагаем.

– Видать, у них о собственной безопасности иные представления, – пробормотал Слава.

– Мне ли не знать, – уронил Коба. – Но предлагать надо уметь, – и он перевёл взгляд на Анастаса. Тот сразу подобрался. – Потому я и говорю: торговля. Когда-нибудь мы научимся рекламировать свои товары? Хотя бы политические?

Слава упрямо набычился.

– Мне вот Шуленбург уже который раз рекламирует их товары, – сказал он. – Прямо вот так они теперь и формулируют: в лавке Рейха для советских потребителей найдутся любые товары: от войны до сотрудничества. А у меня от подобных речей уши вянут.

Коба пыхнул трубкой.

– Мы – большевики, – сказал он веско, – и нам эта терминология, разумеется, чужда и отвратительна. Но при переговорах с капиталистическими партнёрами мы обязаны для пользы дела говорить с ними на доступном им языке.

Бедный Литвинов так и стоял молча, между столом и дверью, и хоть и не тянулся по стойке «смирно» – это было бы уж слишком, однако не решался даже вытереть пот с искрящегося, нездорово жёлтого лба. И слушал беседу так, словно всё это его уже не трогало и он не имел к процессу выработки решений ни малейшего касательства.

Коба вопросительно посмотрел на меня.

– Уважаемый Максим Максимович убедительно показал, что шансы на достижение взаимопонимания с великими державами по-прежнему ничтожны, – сказал я.

Любой человек со стороны решил бы, что, копируя уважительную манеру Кобы, я всего лишь к нему подлаживаюсь. На самом деле – наоборот. Что было позволено ему, остальным не рекомендовалось, ибо его подчёркнутая уважительность являлась знаком предупреждения, а уважительность со стороны любого иного смахивала на знак солидарности с предупреждаемым. Никто не знал, чем на такой демарш Коба ответит. С ним вообще никогда нельзя было знать заранее, где граница допустимого. Если человек её пересекал – это было чревато многими неприятностями. Но если он слишком старательно и долго держался от неё подальше, то мог влипнуть куда серьёзней и заработать обвинения в безынициативности, перестраховке и вообще злостном уклонении от ответственности. А тут уже и до оргвыводов рукой подать. Боязливцев Коба не любил не меньше, чем корыстолюбцев, и со всех мало-мальски значимых постов их просто сметал. Я всегда предпочитал получать по шапке лучше за что-то, чем ни за что. И до сих пор, в общем, срабатывало.

– Но разумной альтернативы попыткам найти такое взаимопонимание я не вижу, – продолжил я. – В конце концов, Гитлер уже прёт напролом. У него, похоже, все тормоза сорвало от безнаказанности. И это работает нам на руку. Это всё-таки может постепенно заставить демократии отказаться от пассивности.

– Надежды юношей питают… – саркастически сказал Коба.

Сделал поворот на месте, пошёл обратно. Помолчал. Тревожно поскрипывал пол.

– Никитушка?

Хрущёв вошёл в состав Полибюро буквально на днях, в конце марта. Когда Коба неожиданно назвал его по имени, да ещё так ласково, он буквально подскочил.

– За Украину я ручаюсь, товарищ Сталин, – не задумываясь, как автоответчик, отрапортовал он.

При чём тут была Украина и в каком, собственно, смысле он за неё ручался – никто не понял, но в Кремль Никита пересел именно из Харькова, с поста первого секретаря компартии братской республики, и, в общем, ясно было, что ни о чём, помимо своей былой епархии, он толково сказать пока не мог.

– Ну и на том спасибо, – мягко одобрил Коба и пыхнул трубкой. И только тут словно бы вспомнил про Литвинова и как бы спохватился. – Да вы присядьте пока, Максим Максимович. Что ж вы всё стоите да стоите? В ногах правды нет.

Литвинов слабо улыбнулся, силясь выказать благодарность, добрёл нетвёрдо до ближайшего свободного стула и почти рухнул на него. Дрожащей рукой вытянул, путаясь в пиджаке, из кармана брюк носовой платок размером с детскую простынку и принялся, шумно отдуваясь, вытирать лицо и шею.

– Итак, что мы имеем? – поучительно спросил Коба, сделал очередной поворот на месте и пошёл к окну.

Странно, подумал я. Всех спросил, только Лаврентия не спросил. Это что-то новенькое. Лаврентий, судя по всему, тоже не понял этой внезапной тонкости и теперь, растерянно помаргивая – он-то, судя по всему, был готов что-то сказать, – покосился на Кобу, а потом уткнулся взглядом в партийное сукно.

– Мы имеем очевидное намерение нацистской Германии без войны превратить СССР в свой сырьевой придаток, добиться с опорой на наши ресурсы подавляющего военного превосходства и получить, таким образом, на континенте полную свободу рук. Вероятно, попутно ставится цель изобразить нас своим союзником и углубить наш раскол с демократиями. Мы имеем не менее очевидное стремление демократий, сделав Гитлера своим сторожевым псом в Европе, натравить его на СССР. Вероятно, ценой очередного сговора наподобие Мюнхенского, теперь за счёт Польши. Как докладывает разведка, нападение Германии на Польшу – дело почти решённое. После победы Гитлер выходит на границу СССР практически на всём её стратегическом протяжении. С учётом уже очевидной ориентации на Рейх малых прибалтийских стран возможный фронт грозит протянуться от Нарвы до Днепра. Активность Гитлера в Финляндии и готовность финнов к ещё более тесному сотрудничеству с ним показывают, что на стороне Рейха могут выступить и финны, значит, мы получим дополнительный фронт от Сестрорецка до Мурманска. Город на Неве, колыбель трёх революций и, что немаловажно, важнейший промышленный и научный центр страны, всеми нами любимый Ленинград, находится от эстонской границы на расстоянии менее полутора сотен километров, а от финской – менее тридцати. Если Гитлер начнёт давно им анонсированную войну за жизненное пространство на Востоке и при этом не будет находиться в конфликте с демократиями, он как минимум получит надёжный тыл на Западе, а как максимум – военное сотрудничество с ним. Тогда демократии, если Гитлер продвинется достаточно далеко, под любым предлогом вцепятся в нас тоже, чтобы и Гитлеру много не отдать, и свой кусок урвать. Например, со стороны Кавказа, опираясь на свои подмандатные территории на Ближнем Востоке. Значит, в компании ещё и с Турцией. Их ближайшей целью будет отрезать нас от бакинской нефти, а затем развить наступление в Поволжье, отсекая Центральную Россию от Урала и Сибири. То есть мы вполне можем столкнуться с объединённым вторжением всех великих европейских держав, при том имея на востоке, на маньчжурской границе, вторжение японское.

Он умолк. Сделал поворот на месте и пошёл от окна к столу. Мы сидели, боясь шевельнуться. Надо отдать Кобе должное: сжато формулировать в нескольких фразах самые сложные вещи он умел, как мало кто. Можно, конечно, тут было начать рассусоливать: вероятность более пятидесяти процентов, вероятность менее пятидесяти процентов… с одной стороны, с другой стороны… Но у нас и с одной стороны, и с другой были не элементы антиномий, а вражеские бомбовозы и танки.

Он шёл. Тишину нарушали лишь помаленьку успокаивающееся хриплое дыхание Литвинова в одном углу да тиканье больших напольных часов в другом. Да ещё время от времени тоненько, словно в живое тыкали скальпелем, ойкал паркет.

Подойдя к торцу стола вплотную, Коба остановился. Оглядел нас добрым взглядом и мягко спросил:

– Ну что? Просрали страну, товарищи?

Ясное дело, никто и не подумал отвечать.

Да он, ясное дело, и не ждал ответа.

– Максим Максимович, – сказал Коба.

Литвинов, заглотив побольше воздуха так, что его вдох прозвучал, будто всхлип, вскочил.

– Слушаю вас, товарищ Сталин.

– Да вы сидите, сидите. Отдыхайте. Вам беречь надо нервы, они вам ещё понадобятся.

Это прозвучало так, что человек с нервами послабее мог бы, пожалуй, и напустить в штаны. Мы обмерли. Но Коба сделал едва заметную паузу и уточнил с улыбкой:

– Для изнурительных бесед с нашими демократическими партнёрами. Товарищи понимают – подобные собеседники не сахар и не мёд.

Мы все перевели дух. Литвинов постоял мгновение, размышляя, насколько серьёзно это разрешение, а потом всё же уселся. Возможно, ноги не держали.

Коба, постояв возле стола, повернулся к нам спиной и снова закружил по своей золотой цепи.

– До Первомая ещё почти две недели, – сказал он. – Вот эти две недели, Максим Максимович, Политбюро даёт вам для последней попытки добиться от Чемберлена и Даладье хоть какой-то ясности. Возможно, Гитлер своей нарастающей наглостью и впрямь хоть немного вгонит им ума. Если эта попытка окажется, как и все предыдущие, безрезультатной, нам придётся очень серьёзно пересмотреть всю нашу внешнюю политику и проанализировать возникшие угрозы заново, с чистого листа. Политбюро не исключает, что мы вынуждены будем согласиться на кредит, который немцы так стараются нам предоставить, и послушать наконец, чего они хотят взамен. Ввиду угрозы войны одновременно чуть ли не со всеми промышленно развитыми странами нам надо мобилизовать ресурсы. Пригодятся и те несчастные миллионы марок, которые Шуленбург столь настойчиво предлагает нашему уважаемому Анастасу Ивановичу.

Поражало то, что, перечислив подробности надвигающегося кошмара, он, не проявляя ни малейших сомнений и колебаний, говорил о нашей борьбе с целым миром как о деле заранее решённом и вполне выполнимом. Как о единственно возможном варианте действий. Он готов был воевать за Союз и против всей Европы, и против всей Азии разом. Хотя, разумеется, совсем этого не хотел. Да и кто захочет?

Странно, но после его слов мы несколько успокоились и даже почувствовали себя увереннее. Казалось бы, выть надо от ужаса и бессилия – ну не получается ничего, ну никак, хоть башку расшиби. Но его твёрдость поразительным образом заражала всех, объясняй её как хочешь – тупостью, бессердечием, отсутствием воображения, маниакальным состоянием (умники готовы любой героизм объяснять психическими отклонениями, а нормальные – только они сами). Конечно, заражала в разной степени. Люди вообще разные. Но плечи расправлялись, факт.

На этом повестка дня оказалась практически исчерпана, решение – принято, и, хотя оно было, пожалуй, единственно верным, все понимали, что на самом деле это не решение, а лишь попытка его оттянуть. В то, что за пару недель Литвинову удастся сдвинуть дело с мёртвой точки, уже не верил никто. И теперь эта директива была ему дана только, что называется, для очистки совести.

Но ведь может же случиться чудо…

Скажем, Гитлер и впрямь отчебучит что-то такое, чем даже миротворца Чемберлена проймёт.

А может, теперешней аннексии Чехии и её превращения в немецкий протекторат демократам и хватит, чтобы очнуться. Просто до них доходит, как до жирафов.

Хоть молись за это. Честное слово, хоть молись.

Наверное, вот в таком же настроении Коба и не дал взорвать Успенский собор…

В части «Разное» у нас был вопрос, несопоставимо менее важный, но тем не менее болезненный, связанный с форменным скандалом. И, в общем, тоже тупиковый, из разряда тех, про что говорят: куда ни кинь – везде клин.

Всенародный наш любимец, родоначальник советской эстрады, во время гастрольного тура по Европе, разрешённого ему на уровне ни много ни мало, а Совнаркома в вечных наших потугах хотя бы культурные связи поддерживать с буржуями, отмочил. Отчебучил. Оставив всю свою джаз-банду «Машинка и пастух» во Франции – хоть на это ума и совести хватило! – на каких-то ещё не вполне понятных перекладных перебрался в Испанию и дал несколько концертов. И не где-нибудь, а в Тэруеле, где буквально ещё руины дымились и не все трупы были опознаны и похоронены после многомесячной Теруэльской бойни. Три года война шла – золотому горлышку Страны Советов и в голову не приходило поехать выступить перед республиканцами, хотя, возникни такая мысль, его бы, я думаю, под руки в Мадрид отнесли. А тут недели не прошло, как пала республика… Уж не знаю, и никто, пожалуй, не знает, что там испанцы поняли из его песен, но все главные западные газеты радостно расцвели фотографиями, на которых кумир советской молодёжи то ручкался с Франко, то, приложив ладонь к груди и разинув поющий рот, напрягался на фоне больничных коек, забитых увечными и забинтованными слушателями, а в щелях между койками щетиной торчали художественно расставленные костыли. «Я не интересовался политической принадлежностью раненых, – сказал певец в интервью. – Насколько я знаю, в госпиталях находятся в совершенно равных условиях приверженцы обеих враждовавших сторон. А генералу Франко я отдал дань как человеку, который положил конец бессмысленному и явно затянувшемся братоубийству».

Ясно было, что такой демарш нельзя оставить без внятного ответа. Но столь же ясно было, что не только там, в Европе, но даже и здесь, когда и если исполнитель вернётся в СССР, приводить его в чувство обычными нашими способами не годилось. Некрасиво. Ничего этим уже не поправишь, а только кинешь лишний повод позлословить насчёт зверств большевиков и их нетерпимости к бескорыстному состраданию. И к великому искусству в придачу. Если бы можно было, послав на нары, сделать бывшее не бывшим – решение нашлось бы мигом; думаю, и на Политбюро выносить вопрос бы не потребовалось. Но, по счастью, возможности лагерей не беспредельны. Более того, получалось так, что нам теперь певуна охранять надо, беречь пуще глазу за его подлянку, потому что отныне, даже если бы ему случайный кирпич на голову с дуба рухнул или, что вероятнее, его подрезал бы в порядке моральной компенсации брат, сын или жених кого-то из замученных франкистами, в злодействе немедля обвинили бы, разумеется, жестокие мобильные группы НКВД. А уж по возвращении артиста в Союз опасность самосуда повысилась бы многократно; за три года в Испании погибло немало наших, и кто-то из их родственников или близких вполне способен был дать выход чувствам, показав нашему всесоюзному Гопу-со-смыком, что шпалеры существуют не только в одесских песнях. Стало быть, и тут нам пришлось бы приставлять к паршивцу негласную охрану, точно к лицу государственной важности. В общем, идиотская ситуация. Дикая. И что за шлея человеку под хвост попала? Взалкал, понимаешь, свободы…

Как я и ожидал, никто ничего толкового предложить не смог. Я и сам не смог. Версии колебались в заранее предвидимых пределах: от отравить или устроить автокатастрофу до не заметить, потому что ну и шут с ним. Разве что Никиту молодое рвение неофита, едва попавшего в высшую лигу, подвигло на особо радикальное предложение: выяснить, кто из родственников знаменитого одессита ещё проживает в Советской Украине, и разобраться непосредственно с ними. Коба хмурился.

Трудность была в том, что, с одной стороны, и впрямь же aquila non captat muscas – орлы не охотятся на мух. Но ведь именно это как нельзя лучше устраивает Повелителя мух! Не могли мы дать ему такую фору. Но как до него добраться?

Когда мы иссякли в бесплодье, как сказал бы принц Датский, умственного тупика, Коба лишь укоризненно покачал головой и принял это фиаско как должное. Будто ничего иного и не ожидал.

– Что ж, товарищи, – подытожил он, – я вижу, это слишком мелкий и незначительный вопрос, чтобы решать его на уровне Политбюро. Поэтому предлагаю следующий проект постановления.

Все напряглись. И тут стало понятно, почему ни разу он не спросил сегодня мнения Лаврентия. Главе спецслужб заранее была отведена иная роль.

– Уважаемому Лаврентию Павловичу решить вопрос в рабочем порядке и об исполнении доложить через неделю.

У Лаврентия, сидевшего напротив меня, мелко задрожали пальцы смирно сложенных на сукне рук.

– Все свободны, товарищи.

Расходились молча. И в коридоре, длинном, устланном тягучим красным ковром, тоже по большей части угрюмо молчали. Только разгорячившийся Никита всё никак не мог угомониться; очень ему, видать, хотелось скорых достижений. Буквально вцепившись в локоть Анастаса, он втолковывал: «Да, в конце концов, какой он Утёсов? Отец Иосиф Вайсбейн, мать Малка Граник. Найду! Если живы – найду. И детей у них ещё много было, я помню… Поискать – выявим, дело нескольких часов. Сейчас запросим одесский горотдел НКВД…» Анастас брезгливо морщился, но терпел. Деликатный человек.

Послеполуденное апрельское солнце сквозь широкие окна выжаривало коридор, и по ту сторону стёкол юная, как Надежда, листва готовилась, ликуя, задымить светло-зелёным дымом. А мы шли по ковровой чересполосице пылающих алым огнём пятен света и багровых теней и думали о насущном.

Лаврентий, очевидно придавленный неожиданным и в высшей степени щекотливым заданием, куда-то сразу испарился. Я решил было, что он без промедления отправился к себе в наркомат думу думать, и вдруг каким-то поразительным вывертом он снова возник из-за угла и перехватил меня на лестничной площадке.

– За тобой должок, – сказал он.

– Какой должок?

– Шпица своего помнишь?

– А… Да. Что спасибо, то спасибо.

– Спасибо в стакане не булькает, – сказал он. «Нэ булкаэт…»

– Признаю.

Он облизнул губы. Видно было – и нервничал, и стеснялся просить помощи, и выхода иного не видел.

– Как думаешь – чего он на самом деле хочет?

– В смысле?

– В смысле с эстрадным звездилой этим.

– Знаешь, у меня у самого мозги враскоряку, – честно ответил я. – Очень уж расклад нетривиальный. Тут и ответ должен быть совершенно нетривиальным. На идиотизм нельзя отвечать всерьёз, не то сам идиотом окажешься.

– Это всё теория, – сказал он. – Это всё я и сам понимаю.

– Давай прикинем, – сказал я.

Шагнул к лестничному окну и присел на подоконник. Тогда Лаврентий тоже уселся, только у него ноги были покороче и ему с лестничной площадки пришлось подняться ступенькой повыше, а потому от подоконника ему достался лишь кончик. Расселись, как школьники на переменке; жаль, ногами поболтать не могли – подоконник узкий, задницы взрослые, и приходилось опираться на пол хоть носками туфель.

– Ну? – нетерпеливо подстегнул он.

– У нас все достижения принято сравнивать с тринадцатым годом. Вот и давай сравним с царями. С самыми гуманными. А потом облегчим вдвое.

– Трепло ты всё-таки, – не удержался Лаврентий.

Я только улыбнулся – и не дал себя сбить.

– Вот что бы, скажем, в аналогичной ситуации сделали в самые вегетарианские времена старого режима? Скажем, в оттепель, при Освободителе, когда Грозного из Красной Усыпальницы вынесли.

– Пару пуль бы вогнали в затылок, – саркастически ответил Лаврентий. – Так что, мне дозволительно ограничиться одной?

– Бедная у тебя фантазия, – сказал я, а сам напряжённо искал ответ, который меня бы самого устроил.

Лаврентий предупреждающе сверкнул на меня стёклышками очков. Мол, знай край.

– Погоди, не кипятись, – упредил я его. – Дело не в пулях. Цари ведь о чём более всего пеклись и радели? На словах, во всяком случае. О нравственности. О падении нравов сокрушались. Вот отсюда и надо зайти.

– Ну и что конкретно ты имеешь в виду?

– Он не враг, – сказал я. – С бомбой не бегал, станков не портил, военную тайну врагу не раскрывал. Он элементарно выпендрёжник. Его поступок всего лишь аморален. Стало быть, и бить надо по моральному облику. Никакой политики, никакого государственного негодования. Только обнажение непорядочности. В старые времена шпагу над головой ломали…

Лаврентий задумчиво покусал губу. Что-то ему в моих словах, видимо, показалось дельным. Его лицо помягчело.

– А это мысль, – сказал он.

– И я её буду думать, – с улыбкой добавил я.

Он тоже улыбнулся и без тени панибратства, с неподдельной признательностью мягко хлопнул меня по плечу.

– Спасибо, однако, – сказал он. – Выручил. Считай, квиты.

Я так и не узнал, мой ли совет пошёл у него в дело после творческого осмысления и организационной проработки, или просто так совпало. Но буквально через несколько дней скандальный спектакль продолжился вторым отделением, не менее хлёстким, чем первое. Сын Иосифа и Малки не успел покинуть страну гостеприимных фашистов, как горничная отеля обвинила его в попытке изнасилования. Изнасилования зверского, с кровоподтёками на груди, с подбитым глазом и разорванной губой, не говоря уж о разорванном платье. А поскольку она по странному совпадению оказалась младшей сестрой одного из франкистских полевых командиров, пусть не высшего комсостава, но зверюг среднего звена, вполне себе прославленных усмирительными подвигами, замять дело даже не пытались, и Гоп-со-смыком ахнуть не успел, как перекочевал из отеля в тюрьму того же полуразрушенного, всё ещё голодающего, балансирующего на грани эпидемий Теруэля, где не то что по камерам, а даже по улицам неисчислимыми стаями бегали разожравшиеся на трупах крысы.

Как обычно, я одевался ехать в наркомат под включённый на «Евро-ньюз» телевизор, тут-то меня и огорошили. А потому первое, что я сделал, явившись в наркомат, – это по вертушке набрал Лаврентия.

– Твоя работа? – спросил я без обиняков.

– Что? – невиннейшим голосом ответил он вопросом на вопрос.

– Новостей не смотришь? Срам-то какой с нашим певуном!

– А… – сказал он. – Нет, слышал, конечно. Но разве мне такое под силу? У меня ж бедная фантазия, – с добродушной мстительностью напомнил он мне мою фразу. – Это уж просто небо шельму метит.

– И твои не имеют к этому никакого отношения? – усомнился я.

– Хочешь верь, хочешь проверь, – ответил Лаврентий, и по его тону даже через телефон чувствовалось, как он доволен и как сияет его физиономия.

– Так что теперь?

– Ну, а что теперь? Подождём немного и будем из гуманных соображений требовать по официальным каналам его экстрадиции. Чтобы отбыл наказание на Родине. Знаешь, что такое тюрьма в разорённой войной голодающей стране? Когда в одной камере на соседних нарах сторонники обеих воюющих сторон плюс аполитичные бандиты, которым плевать и на социализм, и на фашизм, но спуску они не дают никому… Откуда у парня испанская грусть? А вот оттуда. После этой экзотики ему наша Колыма Куршевелем покажется.

Я только головой покачал. Хотел откланяться, но тут Лаврентий не удержался.

– Думаю, эта методика войдёт в анналы, – сказал он. – Помяни моё слово, её повторят не раз и не два. И, боюсь, скорее даже не мы, а те, кому приходится потоньше нас работать. Всякие там поборники прав человека и приоритета законности.

Как в воду глядел.

А на отчёте, что Лаврентию пришлось держать, он лишь сообщил скромно, что вопрос отпал сам собой, и Коба шаловливо погрозил ему пальцем.

Факты для Надежды:

1939. Апрель

1-е.

Режим Франко утвердился по всей Испании. Сопротивление приверженцев республики окончательно подавлено.

3-е.

По распоряжению Гитлера немецкий Генштаб приступил к разработке плана «Вайс» – плана разгрома Польши. Предельным сроком нападения было установлено 1 сентября. Советская разведка уведомила об этом Кремль через десять дней.

7-е.

Риббентроп официально дал задание чиновникам своего МИДа прозондировать в советском представительстве готовность СССР к переговорам относительно улучшения отношений и развития экономического сотрудничества.

14-е.

Со ссылкой на высказанное Сталиным на съезде партии намерение поддерживать страны, независимость которых может оказаться под угрозой, со стороны Англии и днём позже – Франции в Кремль поступили предложения присоединиться к англо-французским гарантиям Польше. В гарантиях никак не упоминались страны Балтии и Финляндия, остававшиеся, следовательно, удобным плацдармом для немецкого нападения на СССР в обход Польши. Присоединившись к гарантиям, СССР позиционировал бы себя явным противником Германии, но при том в случае нападения немцев через Прибалтику оказался бы в войне с Германией один на один.

17-е.

СССР в ответ предложил заключить между Англией, Францией и СССР договор о взаимной военной помощи, по которому три державы обязывались оказать немедленную военную поддержку любому из подвергшихся нападению государств Восточной Европы. В предложенном проекте указывалось: «Англия, Франция и СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Чёрным морями и граничащими с СССР, в случае агрессии против этих государств». Галифакс ответил в том смысле, что «Британия будет настаивать на своём первоначальном предложении о советской односторонней гарантии для Польши и Румынии». Майский указал британскому министру на то, что «предложенная формула лишена характера взаимности: мы обязаны помогать англо-французам, если они окажутся вовлечены в войну из-за Польши или Румынии, но они не обязаны в аналогичной ситуации помогать нам».

18-е.

Польша довела до сведения Германии, что та «может быть уверена – Польша никогда не позволит вступить на свою территорию ни одному солдату Советской России».

19-е.

После бесед с Галифаксом полпред СССР в Великобритании Майский выехал в Москву для участия в обсуждении перспектив тройственного пакта. Позже Майский вспоминал: «Я рассказывал правду, и в итоге картина получалась малоутешительная. Тем не менее правительство всё-таки решило переговоры продолжить и приложить все возможные для того усилия, чтобы убедить англичан и французов».

26-е.

Лондон неофициально уведомил Берлин, что советское предложение о трёхстороннем пакте взаимопомощи принято не будет.

Завершая заседание кабинета, на котором обсуждались связанные с советским предложением вопросы, Галифакс подытожил: «Мы должны действовать так, чтобы в случае войны не остаться без русской помощи, мы не должны ставить под угрозу наш союз с Польшей и подвергать опасности мир».

29-е.

Сразу по возвращении в Лондон Майский вновь посетил Галифакса, где «долго доказывал важность скорейшего заключения тройственного пакта о взаимопомощи и настойчиво заверял в самом искреннем желании советского правительства сотрудничать с Англией и Францией в деле борьбы с агрессией». Считается, что полпредам в Лондоне и Париже был советским правительством установлен предельный срок для того, чтобы добиться от держав внятной положительной реакции, – 1 мая.

Глава Департамента северных стран британского МИДа Коллир, комментируя высказывание Галифакса на заседании кабинета 26 апреля, отметил: «Кабинет занял такую позицию, желая обеспечить себе русскую помощь и одновременно сохранить за собой свободу действий, чтобы, когда мы сочтём нужным, помочь Германии за счёт русских продвинуться на восток».

30-е.

Германия неофициально уведомила Францию, что либо Лондон и Париж убедят Польшу пойти на компромисс по Данцигской проблеме, либо Берлин будет вынужден наладить отношения с Москвой.

Мы хоть попытались

Через несколько дней после майских праздников фон Шуленбург попросил меня о приватной встрече. Попросил так настойчиво, как никогда прежде: в ближайшие, дескать, дни ему придётся на некоторое время отбыть в Берлин, и весьма желательно до отъезда прояснить кое-какие неопределённости. Объяснение выглядело ни к чему не обязывающим, вопиюще неконкретным, и вообще непонятно было, почему он решил переговорить именно со мной, а не с кем-то из прямо ответственных за германское направление советских дипломатов.

Вот и этот Первомай укатился в прошлое. Москва, отполыхав бродячими кострами развевающихся кумачей, отшагав по Красной площади в обличье изобильных урожаев, непобедимых танков и ударников с физкультурницами, в очередной раз сказала своё веское «Ура!» и вновь прикипела к рабочим местам. Погода в ту весну радовала так, будто обещала и впрямь мир, труд и май, вечный май. Но от души порадоваться безмятежному теплу и весеннему сиянию могли, пожалуй, лишь старики да школьники после уроков. Бодрая музыка уличных репродукторов, создававших по центральным районам города сплошную сеть покрытия, все эти «Кудрявая, что ж ты не рада» и «Нам нет преград», целыми днями звучала по большей части именно для них, для старых и малых. Но уж когда истекал рабочий день и усталый народ опрометью бросался в театры, библиотеки, продуктовые магазины и убогие жилища – тут ему никуда было не деться от того, что много позже начнут высокомерно называть сталинской пропагандой.

Пройдут десятилетия, споются и забудутся «Ландыши», «Хороши вечера на Оби», «А у нас во дворе», «Бирюсинка», «Мой адрес Советский Союз», «Арлекино», «Зайка моя», «Я убью тебя, лодочник» и множество иных пролетающих мошками хитов; но даже в двадцать первом веке, который тогда, в конце тридцатых, виделся нам одухотворённым и трудолюбивым царством давно победившего коммунизма и давно обнявшей всех доброты, – даже и тогда, если вдруг возникала необходимость навалиться всем миром на какое-то трудное дело или отпраздновать какую-то общую победу, из тьмы времён будто сами собой выныривали те самые мелодии, что нескончаемо омывали Москву в ту давнюю-стародавнюю пору. И я прекрасно понимал почему. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять. Они создавались в полушаге от громыхания залитых кровью жерновов, но с ощущением, какое только и способно делать что человека, что страну молодыми: ощущением манящего простора впереди. Никогда такого уже не повторялось. И наверное, не повторится.

Мы договорились с послом Германского рейха встретиться по возможности запросто, чтоб заранее никому со стороны и в голову не могло прийти, куда нас занесёт. Во-первых, потому, что в случайно выбранной затрапезной забегаловке уж точно не случилось бы никаких подслушивающих устройств. Все столичные шалманы на прослушку не поставишь. Во-вторых, топтунам, буде таковые увяжутся либо за мной, либо за ним, либо за нами обоими, вне зависимости от того, у какой именно из двух высоких договаривающихся сторон они будут на службе, сложнее окажется остаться незамеченными. Намереваясь висеть на хвосте у двух элегантных джентльменов, собравшихся на совместный ланч, они загодя должны будут мимикрировать с учётом того, что им придётся перекусить по соседству. И, стоит нам забрести в простонародную щель, они, если рискнут увязаться за нами, сразу станут заметны.

Хотя, надо признать, сами мы с Шуленбургом выглядели в блинной «Маросейка», как папуасы на льдине.

Фон-барон небось в таких уголках столицы не бывал ни разу, и, когда оглядел сумеречное помещение, похоже, решил, что я, стараясь исполнить его просьбу насчёт непритязательной обстановки, всё ж таки перестарался.

Но зато здесь гарантированно не было хвостов.

Правда, не исключался особо бдительный умник, который побежал бы за ближайшим постовым: у нас тут шпионы в блинной питаются. Но я считал подобную вероятность чисто абстрактной.

Присесть было негде. Только высокие столики с круглыми, в пятнах чего-то засохшего, мраморными столешницами и облепленные чёрными зёрнами мух извилистые липкие ленты, свисавшие с потолка. Видимо, с целью возбуждения аппетита.

Для блезиру мы взяли бочкового кофе с плавающими в нём тёмными плёнками и по коржику. На нас оглядывались поверх пенных пивных кружек. Иногда добродушно и понимающе ухмылялись: во, мол, как у интеллигентов трубы с утра горят, аж до ресторана не добежать. Немногочисленные в этот час, сплошь пожилые затрапезные посетители с любопытством косили: будем мы что-то доливать в стаканы или обойдёмся как-то иначе? Мы обошлись иначе. Прямой, как палка, надраенный, как представительский лимузин, благоухающий фон Шуленбург подсунул край коржика под усы и осторожно, кончиками зубов, попробовал надкусить один раз, потом другой; на его длинном костистом лице отразилось опасливое недоумение типа «эту страну не победить». Он отложил коржик и стал, чуть нагнувшись, присматриваться к содержимому стакана. Тот уже минут пять как стоял на тяжёлом мраморе неподвижно, но тёмные колышущиеся плёнки продолжали жить в нём своей жизнью, то подплывая к гранёным стенкам, то пропадая в мутно-бежевой глубине, и вроде даже слегка помахивали плавниками-крыльями, точно древние скаты в глубинах насыщенного первоэлементами мезозойского моря.

Я хрустел коржиком, прихлёбывал кофеёк и выжидательно посматривал на Шуленбурга поверх своего стакана; в конце концов, он просил о встрече, а не я. Ну, и давал ему возможность маленько освоиться. В общем, не форсировал.

Посол тронул кончиками пальцев стакан, отдёрнул руку, словно один из путешествующих внутри скатов ударил током с той стороны стекла, и наконец решился.

– То, что я хочу сказать, является абсолютно неофициальной, исключительно моей точкой зрения на происходящие события, – сказал он церемонно. – И я решил переговорить именно с вами, учитывая, во-первых, наши давние доверительные отношения, во-вторых, то, что формально вы не являетесь дипломатом высшего уровня и, следовательно, меньше связаны в суждениях и высказываниях, и в-третьих, то, что, насколько нам теперь известно, ваше реальное влияние порой оказывается несопоставимо выше того, что предполагал бы ваш официальный пост.

– Звучит многообещающе, – сказал я. – Хотя с третьим пунктом я бы не согласился.

– Я удивился бы, если бы вы согласились, – чуть улыбнулся он, и его усы встопорщились ровно в той степени, в какой улыбка раздвинула губы. Не человек, а штангенциркуль. – Только дураки склонны изображать себя более влиятельными и высокопоставленными, чем они есть. Умные предпочитают поступать наоборот.

– Спасибо за лестные слова. – Я поблагодарил его коротким наклоном головы. – Вы знаете, граф, с каким уважением я к вам отношусь. И я заверяю вас, что всё, сказанное вами, если оно предназначено только для меня, дальше меня не уйдёт, а если оно предназначено для неофициальной передачи на самый верх, я сделаю всё возможное, чтобы такая передача состоялась как можно скорее.

– Я знал, что вы меня правильно поймёте, – ответил Шуленбург, не просто губами и усами улыбнувшись, но явно чуть потеплев взглядом. Шуленбург с потеплевшим взглядом представлял собой довольно странное зрелище. Как если бы рыцарский доспех из старого замка, звякнув, коротко выдал коленце «Барыни-сударыни». – Сразу скажу, что я рассчитываю, скорее, на последнее. Впрочем, в конечном счёте выбирать между первым и вторым я предоставляю вам.

Он непроизвольно оглянулся по сторонам. Поймал ироничные взгляды нескольких расслабленных, сильно в летах, советских граждан и, успокоенный, отвернулся.

– В сущности, – с обезоруживающей откровенностью и даже как-то застенчиво сообщил он, – я сейчас собираюсь совершить государственную измену.

– Граф, – поспешно сказал я, – не надо громких слов. Если у вас есть хотя бы малейшие колебания по поводу целесообразности продолжения нашей беседы…

– Нет, – отрезал он. – Нет у меня таких колебаний. Видите ли… – Он глубоко вздохнул. – В течение нескольких последних месяцев я и горстка моих единомышленников здесь, в посольстве, и в центральном аппарате нашего МИДа прикладывали титанические и, смею сказать, довольно рискованные усилия, целью которых являлось улучшение отношений между Германским рейхом и Советским Союзом. Мы абсолютно убеждены в правильности такой политики потому, что, во-первых, нам нужны ваши сырьевые ресурсы, а вам – наши технологии. Нам есть что дать вам, а вам есть что дать нам. Мы реально можем сделать друг друга сильнее. Но во-вторых, и это важнее всего, именно так мы можем обеспечить мир. На авантюры чаще всего идут от отчаяния, от безвыходности. Создав долгосрочный блок, достаточно самостоятельный и независимый от остального мира и в ресурсном, и в технологическом отношении, мы могли бы сделать войну совершенно необязательной.

У меня просто-таки в зобу дыхание спёрло. Я отставил полупустой стакан и слушал, боясь пропустить хоть слово.

Посол помолчал, дав мне несколько мгновений, чтобы усвоить и осмыслить услышанное. Зачем-то подул на лежащий на его блюдце нетронутый коржик – с того волной слетели крошки и маленькой позёмкой пронеслись по мрамору столика; потом продолжил:

– Нынешний расклад сил на мировой арене делает создание такого блока ещё более актуальным. Я был бы даже рад, если бы вам удалось заключить некий пакт с англичанами и французами на случай войны с нами. А с нами – некий пакт на случай мира, следовательно, куда более важный. В отличие от пакта на случай войны мирный пакт начал бы работать сразу после подписания. В то же время антигерманский пакт между вами и демократиями мог бы предостеречь наше… – Он запнулся, подбирая слово. – Наше не всегда уравновешенное руководство от опрометчивых действий. Мир сразу сделался бы более выгодным, а война – более рискованной. Вы понимаете эту комбинацию?

– Ещё бы, – сказал я, стараясь пока лишь слушать и ни в коем случае не вдумываться, насколько всё это реально, насколько соответствует действительности.

Начнёшь анализировать – не ровён час, что-то пропустишь. Важно было запомнить всё: слова, интонацию, паузы и недоговорённости, даже движения глаз. Сердце у меня билось так, будто я через две ступеньки шпарил вверх по лестнице небоскрёба.

– Английские гарантии безопасности Польше ситуацию, по большому счёту, даже улучшают. Смотрите. Польша опирается на Англию. Англия, Франция и Россия опираются друг на друга и на свой антивоенный договор – прошу заметить, не антигерманский в узком национально-политическом смысле, но именно антивоенный, поскольку он обязывает к действиям только в случае нападения Германии на какую-либо из трёх перечисленных стран, а в силу гарантий Англии Польше – то и в случае нападения на Польшу. При этом, с другой стороны, Германия и Россия опираются на Россию и Германию, гарантированно получая одна от другой всё, что им нужно для укрепления собственной обороноспособности. Поэтому все успокаиваются. Никто не чувствует себя припёртым к стенке. Ни над кем не нависает никакой дамоклов меч. Ни у кого не возникает обманчивых соблазнов. Все осознают, что ни единый конфликт не может быть локализован и любая военная авантюра немедленно приведёт к новой общеевропейской катастрофе. В этих условиях наши разногласия с Польшей по поводу Данцига и восточнопрусского коридора могут быть решены на переговорах неторопливо, хладнокровно и взаимоприемлемо. Более того – только в такой обстановке они и могут быть решены!

Как ни старался я быть сейчас не более чем звукозаписывающим устройством, оставив все мысли и эмоции на потом, тут не удержался. Боюсь, даже в моём взгляде могло мелькнуть недоверие. Неужели посол не знал, что война с Польшей для Гитлера уже решённое дело и даже сроки назначены? Или он полагал, что это всего лишь обычные, на любой случай жизни генерируемые генштабами планы, и такие, и этакие, что сами по себе они ничего не значат и могут быть в любой момент отправлены в мусор, если обстановка изменится?

А вдруг Берлин разыгрывал своего фон-барона втёмную?

Стало тоскливо.

Неужели все хорошие, искренне заботящиеся о мире и благе люди всегда обречены на то, чтобы окаянное, неизбывно подлое и непременно тупое начальство разыгрывало их втёмную?

Но тогда, возможно, и я…

Нет. Не похоже, чтобы Коба… Не потому, что он такой уж честный и благородный. Ха-ха. Но просто не для чего. Во всяком случае, пока. Не вижу, кому и какую дезу он мог бы попытаться втюхать моим чистоплюйством.

Однако то, что всех нас разыгрывает втёмную история, – факт.

Чем жарче мы что-то и кого-то любим, чем отчаяннее пытаемся откуда-то выпутаться, чему-то научить, кого-то спасти, кому-то дать шанс – тем с большим аппетитом история кормится нами.

Но даже это, даже это…

Даже самое выстраданное, самое безысходное понимание того, что чем яростнее ты бьёшься, тем всего-то более качественным антрацитом оказываешься в топке, не даёт оправдаться перед собой, если сложишь руки. Не даёт больничного листа с освобождением от человеческой жизни и разрешением подменить её безвольным переплясом щепки в порожистом потоке, пусть и способной язвить и потешаться.

– Я внимательно слушаю вас, граф, – вернувшись к реальности, сказал я.

– Мне показалось, вы о чём-то глубоко задумались, – ответил Шуленбург, молчавший, наверное, уже целую минуту.

– Это правда, – признался я, невольно улыбнувшись. – Но сейчас я снова весь внимание.

Он глубоко вздохнул.

– В течение нескольких месяцев, по крайней мере начиная с ноября, я и мои единомышленники в Берлине всячески пытались довести эти, и ещё множество подобных доводов до нашего руководства. И по официальным инстанциям МИДа, и любыми иными способами. В последние недели наши усилия, похоже, увенчались успехом, и высшее руководство Рейха, я сужу по многим признакам, начало склоняться именно к этой политике.

– Я могу вас только поблагодарить и поздравить, – осторожно сказал я.

Он угрюмо наклонил лысую длинную голову так, что едва не воткнул хрящеватый нос и усы в стынущий кофе.

– Я не знаю, стоит ли меня поздравлять, – сказал он глухо. – Может быть, лучше проклясть и не верить ни единому слову. Ни моему, ни вообще кого-либо из немцев, что будут сулить вам мир и дружбу. Дело в том, что я не могу поручиться, принята ли эта политика руководством Рейха искренне, как долгосрочная и обязывающая, или в Берлине решили воспользоваться нашими планами, чтобы использовать ресурсы СССР для решения конкретной задачи – разгрома Польши, а затем вести дела, не придавая договорённостям, за которые я так боролся, ни малейшего значения. Понимаете, – с болью сказал он, – я этого не знаю! Вот сейчас я говорю с вами, и мне неведомо, спаситель я или подлый обманщик.

Эта вспышка отчаянной откровенности потрясла меня. Рыцарский доспех уже не плясал, а плакал.

– И вот что я хочу вам сказать, – проговорил он, справившись с волнением. – Вот о чём я хочу попросить. Вот для чего я всё это, собственно, затеял.

Опять помолчал.

– Ситуация меняется едва ли не каждый день. Намерения могут меняться вместе с ней. То, что вчера было планом дезинформационного прикрытия, в изменившихся условиях может стать планом реального конструктивного взаимодействия. И наоборот. Поэтому… Поэтому… – Он глубоко вздохнул, будто собрался нырнуть с высоты. – То, что я предлагаю… о чём прошу… очень рискованно. Я понимаю. Как отнестись к моим словам, решать вам и только вам. Но когда в Кремль начнут поступать те или иные наши официальные предложения, через меня или по каким-то иным каналам, более выгодные, менее выгодные, постарайтесь отнестись к ним с пониманием. Я не могу исключить, что в данный момент они будут обманом, но они могут перестать быть обманом и стать основой для союза. Даже если некий уровень отношений достигнут лишь с целью усыпить бдительность партнёра и затем от них отказаться, то в случае, если отношения устраивают и приносят пользу, от них можно захотеть не отказываться. А я и мои единомышленники со своей стороны будем делать всё возможное, чтобы так и случилось.

Он запнулся на мгновение и добавил:

– Вот что я хотел вам сказать.

И вдруг решительно взял свой стакан кофе и выпил большими глотками. Плёнки к этому времени успели осесть на дно, но Шуленбург испил чашу до дна, точно теперь, после всего, что он мне наговорил, не боялся уже ничего. Даже русского кофе.

Хорошенькое дело, подумал я.

По сути, он сказал вот что: мы вас в ближайшее время начнём разводить по-крупному, а вы сделайте вид, что повелись. А если в итоге взаимного разводилова возникнет нечто, устраивающее нас обоих, то к этому разводилову мы обоюдно возьмём да и отнесёмся так, будто и сначала то была самая что ни на есть искренняя политика, и продолжим её уже всерьёз.

Ничего себе.

А если что не так, возьмём да и опять перерешим – и то, что сделалось было искренней политикой, опять превратится в разводилово?

Неужто фон-барон такого не предвидит?

Но, с другой стороны, надо ему по гроб жизни быть благодарным уже за то хотя бы, что он честно предупредил: Берлин вот-вот начнёт разводилово.

А уж совсем другое дело, что за предупреждением следует довольно-таки ненадёжное, хиленькое обещание: лично я, посол граф фон Шуленбург, хотел бы, чтобы разводилово задним числом превратились в искреннюю политику. Гарантировать я этого не могу, но буду стараться, чтобы так и случилось. И вы, мол, в Кремле постарайтесь.

Не перестараться бы, однако…

– Спасибо, граф, – медленно сказал я. – Спасибо. Я крайне вам признателен. Прежде всего – за ваши миротворческие усилия и, разумеется, за откровенность. Я самым тщательным образом проанализирую эту информацию и уже потом решу, как дальше с ней поступить.

– Разумеется, – чуть осипшим после гастрономического подвига голосом сказал Шуленбург.

Видно, кофейные скаты всё ещё всплёскивали плавниками у него в горле.

– Со своей стороны, – осторожно, взвешивая каждое слово, продолжил я, – хочу уже теперь, вне зависимости от того, как руководство моей страны отнесётся к тому, что вы рассказали, заверить вас и ваше руководство: СССР всегда был и навсегда останется приверженцем политики мира. Хотя бы потому, что перед нами стоят слишком крупные внутренние задачи. Это же элементарно. Да, мы с вами за последние годы немало крови попортили друг другу. Советское правительство не могло игнорировать то, что основой идеологии и политики Германского рейха являются, во-первых, яростный и бескомпромиссный антикоммунизм, а во-вторых, многократно заявленное намерение военной силой расширить жизненное пространство Германии за счёт европейской части СССР, прямо истребляя наше население. Но, как вы совершенно справедливо отметили, граф, политика может меняться, подчиняясь велениям времени. Знаете, ведь государства – те же люди. Если они хотят ссоры – они говорят лишь о том, что их разъединяет и раздражает. Если они ссоры не хотят – стараются обходить острые углы и предпочитают говорить о том, что может служить их если и не объединению, то хотя бы более спокойному и взвешенному восприятию друг друга. У нас говорят: худой мир лучше доброй ссоры. Думаю, не ошибусь, заверив вас, что моё руководство приветствовало бы любое улучшение отношений между Советским Союзом и Германским рейхом, если такое улучшение не потребует отказа от наших принципиальных ценностей.

Шуленбург точным движением извлёк из кармана брюк носовой платок и аристократично промокнул губы.

– Отрадно слышать, – проговорил он. Сказав главное, он, судя по всему, начал мало-помалу отмякать. Даже бисеринки пота на лысине, такой гладкой и ухоженной, что она, казалось, отбрасывала блики, быстро просыхали. Лысину ему даже не пришлось промакивать. Пряча платок обратно в карман, он глубоко вздохнул. Тоже знак сходящего напряжения. – Знаете, я человек старой школы… ещё бисмарковской… У таких крупных и сильных стран, как Германия и Россия, не может не быть разногласий и противоречий. Это понятно. Уж слишком близко мы друг к другу расположены. Но именно эта близость должна бы вынуждать нас к большей взаимной… не побоюсь этого слова… кротости. А по отношению к окружающему миру мы, никоим образом не ущемляя друг друга, могли бы, и должны были бы, проводить более слаженную и скоординированную политику. Вы согласны?

– Звучит, как ангельское пение, – улыбнулся я.

– Но это же вполне реально, – начал горячиться он. – Это же вполне прагматично! Атлантический мир одинаково чужд и вам, и нам. У нас всегда было много общего. Особенно теперь, когда наши политические и идеологические системы ещё более близки, чем при царе и кайзере!

Я досчитал до десяти, потом сказал:

– Тут я не могу с вами согласиться в той степени, в какой мне бы этого хотелось.

Он, чувствуя, что обязательную и главную часть встречи завершил, причём завершил не безуспешно, склонен был, видимо, поговорить и на более общие темы. Они, видимо, его тоже волновали.

– Это ваше право, конечно, – примирительно сказал он. Ни ему, ни мне не хотелось из-за абстрактной дискуссии подвергать опасности тот уровень взаимного делового доверия, какого мы за годы совместной работы достигли. Но, видно, фон-барона взяло за живое. – Политические режимы, установившиеся в наших странах в результате свалившихся на нас бед, представляют немалые неудобства для порядочных людей. Но для наших стран в целом они являются гарантией спасения. Если только порядочные люди не оставят их на произвол судьбы. Потому что… – Он опять глубоко вздохнул, неподдельно волнуясь. – Потому что страшно даже представить, что может случиться с нашими странами и с миром в целом, если ваши и наши органы власти покинут все порядочные люди и в них останутся одни непорядочные.

Я поймал себя на том, что тоже вздохнул. Видно, и меня взяло за живое. Получалось, что мне о самом важном не с кем поговорить, кроме как с вражеским интеллигентом, – а ведь не с кем. Я сказал:

– Тут я не могу с вами не согласиться.

Он с сочувственным пониманием покивал.

– Но только по последнему пункту, – сказал я. – В целом же…

– Что в целом?

– Я бы хотел, граф, чтобы между нами не оставалось никаких недомолвок. Это было бы не достойно ни вас, ни меня. Поэтому представьте себе двух подростков. Один мечтает быть грозой двора, мечтает быть в состоянии, если ему заблагорассудится, отнять у одного велосипед, у другого совок и ведёрко и царить посреди всей детворы: этому дам, у этого отберу, этому нос расквашу, этот мне принесёт денег на конфеты. Другой мечтает, когда вырастет, стать великим альпинистом и взойти на Эверест. Чтобы их мечты сбылись, оба по утрам истязают себя зарядкой, обливаются ледяной водой, ворочают гири и едят поменьше жирного. Для внешнего наблюдателя их поведение выглядит одинаково. Если судить только по поведению, игнорируя цели, которые оба ставят, можно решить, будто они близнецы-братья.

Шуленбург долго молчал, глядя на меня то ли с восхищением, то ли с состраданием.

– Эверест – это, разумеется, ваш коммунизм, а грозой двора, разумеется, хочет стать Германия, – уточнил он потом.

– Разумеется, – ответил я.

– Но ведь с тем же успехом я могу сказать, что именно вы с вашей идеей мировой революции мечтаете стать грозой двора, а как раз Германия всего лишь пытается взойти на Эверест национального возрождения. Распределение ролей тут зависит единственно от того, к какому народу ты принадлежишь и какую страну любишь.

– Рад был бы согласиться с вашей диалектикой уже хотя бы из скромности и из уважения к вам, граф, – возразил я. – Но не проходит. Прошлое не может быть Эверестом, им может быть исключительно будущее. Только в далёком прошлом полноценным человеком считали лишь людей своего племени. Только в будущем – надеюсь, не очень далёком – любого первого встречного будут априори считать полноценным человеком. Вы строите мир племенного господства, и стало быть, ваш Эверест направлен вниз, это не гора, а яма. Не вершина, а могила. Имеет смысл надсаживаться, чтобы попробовать пешком дойти до неба. Пусть не дойдёшь, но всяко поднимешься выше туч. А вот рвать жилы, чтобы выкопать себе… Простите.

– Вы не приемлете национал-социализма, и по вполне понятным причинам, – задумчиво сказал Шуленбург. – Это исторический конкурент коммунизма, полный его антипод. Однако, насколько я знаю, большевики с большим уважением относятся к французской революции. Так вспомните: французы восхищаются ею и полагают себя её детьми до сих пор. Они прощают якобинцам и голод, и террор, и бойню в Вандее. Почему? Потому что революция была национальной, и именно революционеры называли себя патриотами и защитниками Отечества. Французы прощают Наполеону полтора десятка лет сплошной войны и три миллиона французских трупов, сгнивших по всей Европе. Почему? Потому что он назывался императором французов, а не… Если бы в ту пору в Париже выходила бонапартистская газета «Правда», она гордо именовала бы его, наверное, вождём мировой буржуазии. И тем, разумеется, выкопала бы ему яму, а вовсе не вознесла на Эверест. Ваш Маркс фатально ошибся. Именно у пролетариев есть Отечество, и именно благодаря этому есть кому каждое Отечество благоустраивать и защищать. Отечества нет только у крупного капитала. И пролетариат никогда не сможет переиграть капитал на этом поле. Лозунг «Кто-нибудь всех стран, соединяйтесь» успешнее всего реализуется именно буржуазией. Уже потому хотя бы, что пролетарий в лучшем случае едет по миру на «копейке» или «народном автомобиле», а буржуа летит на личном бизнес-джете.

– Да, – сказал я, – тут Маркс ошибся. Чтобы это понять, нам понадобилось несколько лет кровавых ошибок. Но в конце концов мы решили строить социализм в одной, отдельно взятой стране. Внутри наших границ нет буржуазии. Это во-первых. А во-вторых… Понимаете, каждый национальный характер имеет свои достоинства и свои недостатки. Их воспитала в нём история, их не отменишь ни уговорами, ни пулями. Но со своими недостатками каждый народ ежедневно сталкивается внутри себя сам и потому изживает сам. А вот достоинства каждого идут в общую копилку и расширяют пространство маневра всей страны. И ровно в той степени, в какой каждый народ пополняет эту копилку, он начинает ощущать себя ответственным за общее Отечество. Знаете, как у нас говорят: что отдал – то твоё. Крепче всего человек любит не тех, кто дарит ему, а тех, кому дарит он. Так он почему-то устроен. Когда этому главному свойству человека перестанут мешать – это, наверное, и будет коммунизм. Только многонациональная страна с давней традицией совместного бытия может попробовать построить такое. За каких-то двадцать лет мы в этом направлении уже очень много сделали. Если бы не бесконечные и, скажу вам откровенно, поперёк горла вставшие ноты, ультиматумы, блокады, санкции, провокации, теракты и инциденты, сделали бы и ещё больше. Но мы всё равно сделаем. А вот уже потом наш пример мало-помалу окажет воздействие и на другие народы, за пределами наших нынешних границ. Мирно. Пример же нацизма, уж простите, может породить лишь другой нацизм. А нацизмы всегда будут враждебны один другому. Я высшая раса! Нет, я высшая раса! Со всеми вытекающими последствиями. Вы ведь лучше меня знаете, как после столкновения немцев с французским национализмом проснулся и расцвёл национализм немецкий – и через каких-то полвека после Бонапарта именно Германия жестоко разгромила именно Францию. И между прочим, как раз с этого началось то, что мы с вами расхлёбываем по сей день.

Шуленбург опустил взгляд и некоторое время задумчиво рассматривал свой нетронутый коржик. Потом покачал головой.

– Я мог бы, наверное, возразить в том смысле, что никто не знает будущего и важно лишь то, что есть сейчас, – устало проговорил он. – Только на основе существующего в данный момент, на основе уже сделанного и достигнутого имеет смысл выносить оценки. Но я и сам понимаю, насколько это уязвимая позиция. Я был бы рад… возможно, даже счастлив поговорить с вами на эту тему в спокойной обстановке, у камина, в креслах, с бокалом доброго рейнвейна в руке… Не думая о войне. Но сейчас у меня отчего-то нет сил длить этот спор. Просто нет сил. Я знаю одно. Одно, – повторил он и запнулся. Оторвал наконец взгляд от несчастного коржика и вскинул на меня запавшие, больные глаза. – Если англосаксы раздавят нас поодиночке, они потом уж точно убедят весь мир навсегда, будто мы с вами – из одного адского инкубатора. И уж они-то любого первого встречного наверняка будут полагать априорно полноценным – но только потому, что к этому времени сделают любого неполноценным. Чтоб не был озабочен никакими Эверестами, ни национальными, ни интернациональными, но мечтал лишь первым ворваться в торговый центр в день распродажи. Подумайте об этом, когда будете решать, с кем вам более по дороге хотя бы до первого перекрёстка.

– Хорошо, граф, – медленно сказал я после паузы. – Подумаю. И ещё раз спасибо вам. Надеюсь, раньше или позже нам представится случай посидеть у камина в Германии. Или, скажем, у речки на зорьке в России. Там вам понравится ещё больше, чем в этой блинной. Русские комары – такие интернационалисты!

Он озадаченно сдвинул брови, а потом понял, что это шутка, и мы оба улыбнулись. Уж конечно, комару что ариец, что недочеловек… Он ведь даже коммуниста от нациста отличить не в состоянии.

– Вот там и доспорим, – добавил я.

– Это было бы прекрасно. Пойдёмте?

– Пойдёмте.

Мы вышли из блинной под слепящее майское солнце, на размякший тротуар. Лысина посла засверкала. Мягкая и глуховатая тишина блинной, рокочущая приглушёнными беседами у столиков, позвякивающая и почавкивающая, сменилась звонким простором весеннего ветра и задора репродукторов:

По улицам шагает

Весёлое звено.

Никто кругом не знает,

Куда идёт оно!

Друзья шагают в ногу,

Никто не отстаёт,

И песни всю дорогу…

– Можете не провожать меня к посольству, – сказал Шуленбург. – Я бы хотел пройтись один и подумать. Да и с точки зрения… – Он выразительно повёл взглядом по сторонам.

– Мне тоже есть о чём подумать, – ответил я, кивнув.

Несколько мгновений мы неловко потоптались один напротив другого; потом как-то одновременно потянули друг другу руки, и, с облегчением обнаружив ответный порыв, обменялись крепким, долгим рукопожатием.

Таким друзьям на свете

Не страшно ничего!

Один за всех в ответе,

И все – за одного.

И если кто споткнётся,

В дороге упадёт,

Он встанет, улыбнётся,

И по-прежнему споёт…

– Берегите себя, – сказал я.

Он ответил:

– Того и вам желаю.

И мы разошлись.

Нам больше не привелось увидеться ни в Германии, ни в России; мы увиделись совсем в другом месте.

А в сорок четвёртом – вряд ли я скажу то, чего кто-то не знает, но не напомнить не имею права – Шуленбург принял участие в заговоре против Гитлера и был в ноябре казнён.

Факты для Надежды:

1939. Май

2-е.

Советская разведка получила информацию, согласно которой Гитлер планирует вести войну в три этапа: за блицкригом против Польши должен последовать разгром Франции и Запада в целом, а затем, после овладения их промышленностью и ресурсами, – решение главной и конечной задачи: завоевание жизненного пространства для немцев за счёт СССР.

3-е.

Видимо, ввиду истечения срока, отведённого на то, чтобы добиться прогресса в переговорах о коллективном противодействии гитлеровской агрессии и ввиду явного провала проводимой Литвиновым политики «коллективной безопасности» тот был смещён с поста народного комиссара иностранных дел. Этот пост занял Молотов.

4-е.

Представители Англии и Франции пришли к договорённости, что «судьба Польши будет определяться общими результатами войны, а последние, в свою очередь, будут зависеть от способности западных держав одержать победу над Германией в конечном счёте, а не от того, смогут ли они ослабить давление Германии на Польшу в самом начале».

8-е.

Английская сторона ответила на советское предложение от 17 апреля. Этот ответ представлял собой косметическую переделку старого британского плана, уже отвергнутого Наркоминделом. По мнению советской стороны, этот план мог «автоматически вовлечь Советский Союз в войну» и представлял собой «прямое приглашение Германии вторгнуться через Прибалтику в Россию».

11-е.

Отряд японской кавалерии, помимо штатного вооружения располагавший несколькими пулемётами, вторгся из Маньчжоу-Го на территорию союзной СССР Монгольской Народной Республики и атаковал монгольскую пограничную заставу. Так начались бои на реке Халхин-Гол – масштабный советско-японский конфликт, продлившийся несколько месяцев и грозивший вовлечением СССР в большую войну на Востоке. Никакой осуждающей реакции на японское нападение со стороны держав не последовало.

9-10-е.

На переговорах с польскими представителями в Варшаве заместителю наркома иностранных дел СССР Потёмкину было заявлено, что польское правительство не станет заключать с СССР никакого договора о помощи на случай германского нападения.

14-е.

Молотов уведомил британского посла в Москве о том, что английские предложения отклонены, и предложил провести полномасштабные переговоры с целью заключения между СССР, Англией и Францией юридически обязывающего пакта взаимопомощи против германской агрессии с гарантиями неприкосновенности всех малых государств Восточной Европы, включая также страны Прибалтики и Финляндию.

17-е.

Шуленбург, находившийся снова в Берлине, передал в советское полпредство обращённую к советскому правительству просьбу об организации в возможно более короткий срок его встречи с новым наркомом иностранных дел.

20-е.

Чемберлен заявил, что он «скорее подаст в отставку, чем заключит союз с Советами».

Состоялись беседы Шуленбурга с Молотовым и Потёмкиным. В ответ на многократные уверения немецкой стороны в желании улучшить отношения и заключить взаимовыгодные торговые договоры, причём «переговоры по экономическим вопросам легко будет при желании перевести и в политическую плоскость», Молотов, обходясь с послом «крайне любезно», в деловом отношении проявил крайний скептицизм. Зондаж ни к чему не привёл.

22-е.

Над Халхин-Голом при некотором затишье действий пехотных частей развернулась воздушная война. Первые столкновения завершились в пользу Японии. За два дня боёв советская сторона потеряла 15 истребителей.

27-е.

Английский посол Сидс и французский поверенный в делах Пайяр вручили Молотову новые предложения по пакту, где впервые была заявлена готовность держав на обсуждение трёхстороннего договора о взаимной помощи в случае агрессии против Англии, Франции или СССР.

28-е.

Японские войска, закончив сосредоточение и обладая численным превосходством, предприняли масштабное наступление с целью окружения советско-монгольской группы прикрытия границы.

29-е.

Ввиду наметившегося прогресса на переговорах СССР с Англией и Францией Риббентроп решил активизировать усилия. Было принято решение о том, что статс-секретарь Вайцзеккер на следующий день попытается переговорить с советским поверенным.

30-е.

По приглашению Вайцзеккера немецкий МИД посетил советский поверенный Астахов. Согласно его рапорту в Москву, Вайцзеккер быстро завёл разговор о том, что «в немецкой лавке есть большой выбор товаров для советских потребителей». В этом разговоре немецкая сторона впервые дала понять советской, что согласна на любую сделку.

31-е.

Молотов произнёс перед депутатами Верховного Совета СССР свою первую речь после назначения наркомом иностранных дел. Бывший посол США в Москве Дэвис усмотрел в речи Молотова своего рода «ультиматум» Западу – советское правительство по-прежнему выступает за союз с западными державами, но нельзя тянуть с заключением этого союза до бесконечности. Шуленбург, а также посол Италии в СССР Россо сделали из сказанного вывод, «что Советский Союз, невзирая на сильное недоверие, и впредь готов заключить договор с Англией и Францией, но при условии, что все его требования будут приняты».

Беглецы

«Дорогие мама и папа! Дорогой дед! Уж простите, что уехал, не попрощавшись. Я написал письмо заранее и брошу его в почтовый ящик на первой же станции, где остановится наш эшелон. Честно скажу, я боялся, вы начнёте меня уговаривать и отговаривать. Может, вам бы это даже удалось ненадолго, хотя вряд ли. Но всё равно пришлось бы спорить, горячиться, расстраиваться и друг друга расстраивать. Зачем портить нервы родным людям? Вы мне, я вам. Ничего в этом нет хорошего, одно только продление мучений. Лучше уж так вот сразу. Я уже еду, а вы, раз читаете это письмо, уже всё знаете. Я не мог иначе. Я и Наденьке ничего не сказал. Хотел, но тоже не решился, как ни смешно в таком признаваться мужчине и бойцу, краслёту. Я ей тоже письмо написал и тоже опущу на первой остановке. Но перед ней я виноват, честно скажу, гораздо больше. Когда вы ей это моё письмо перескажете, она, конечно, поймёт, почему я так сказал, а вам знать не обязательно. Но только вот потому что я виноват перед ней гораздо больше, у меня и слов для неё находится сейчас гораздо меньше. Даже на бумаге. Поэтому, если она у вас появится или вам позвонит, вы ей это моё письмо дайте. И скажите ей, что я её очень, очень люблю, и всё, что я говорил, – правда, но сейчас я должен поступить вот так. Я ведь даже подготовку к стратосферному полёту бросил. А уж как мечтал. И осталось-то до подъёма всего ничего. Но сейчас есть вещи поважнее. Стратосфера никуда не денется. И потом там же Вадька Некрылов остался. Как я сейчас рад, что тогда поручился за него! Он стратонавт получше меня. Мы с ним всё подробно обсудили, и он решил остаться, а я решил ехать. Я его не осуждаю. Это выбор каждого. Он исследователь, как говорили в старину, от бога. А я всего лишь классный военный лётчик. Помнишь, пап, как в прошлом году на разборе полётов мне сам Вася Сталин руку жал? Там сейчас очень нужны классные лётчики. Самураев пора уже проучить раз и навсегда. Пока они вконец не обнаглели и уже прямо на нас не полезли».

Пристроившись в кресле возле окна, я, насколько умел – с выражением, читал вслух это пришедшее поутру письмо, а Маша и папа Гжегош сидели напротив на диване и слушали, боясь пропустить хоть слово. У Маши влажно блестели уголки глаз, но она держалась, только каменела лицом. Дед гордо и сурово хмурился. Листок письма дрожал у меня в пальцах. Зимой или в летних сумерках я уже не смог бы читать без очков или без лампы. Но сейчас за настежь открытым окном, расслабленно поигрывая тюлевой занавеской, жарился и дышал нам в дом яркий июньский полдень, и я видел каждую буковку и закорючку.

«Командиры нам говорят, что этот конфликт долго не продлится, и я им верю. Несопоставимы силы. Сейчас всё ж таки не пятый год, Халхин-Гол не Порт-Артур, а товарищ Сталин – не Николашка. Урок агрессорам дать надо. Это я уже не с чужих слов говорю, не политинформацию, как попка, повторяю, а сам так считаю и в этом глубоко убеждён. Лучше теперь, чем когда они сначала по нашим мирным людям, скажем, во Владике отработают. Они же всегда нападают исподтишка. И, пока могут, убивают тех, кто не вооружён и ничего плохого не ждёт. Я их ненавижу. Писать буду часто-часто. И Наденьке тоже. Вот мы с ней три дня не виделись, а я уже скучаю. Но почему-то в письме к ней так просто написать об этом не могу. Вы ей скажите это или покажите моё письмо. Впрочем, я уже попросил. Не знаю, что ещё написать, а прощаться и запечатывать концерт не хочется. Мне перед вами очень совестно. Но я вас не обманывал, а только сказал чуть позже, чем мог. Мы победим. До свидания. Ваш Серёжка».

Я умолк и опустил трясущийся вместе с рукой листок. Маша отняла руку от груди и стала зачем-то разглаживать складки халата. Дед хлопнул себя ладонями по ногам и сказал:

– Хонор и вольношчь. Наш чловьек, – и добавил по-русски: – Но дурак.

– Папа! – не выдержала Маша. – Ну как ты можешь! Хоть сейчас бы попридержал…

– Дур-рак, – веско повторил тесть.

– Почему? – хладнокровно спросил я.

– Потому что вот-вот Польшу надо будет спасать от немчуры, а он с глузду съехал. Помчался за тридевять земель своей жизнью рисковать. Из-за каких-то дикарей!

– Монгольская Республика, в отличие от Польши, – наш союзник, – напомнил я. – И ведь японцы сбили наш самолёт.

Это случилось три недели назад. Банда хунхузов, просочившаяся из Маньчжоу-Го, разграбила и вырезала несколько уединённых хуторов близ урочища Делюн-Болдок в Даурии, а потом ушла обратно за кордон, скоротав путь через монгольские пустоши. Отследить их путь и навести на них кавалерию был немедленно отряжён из Краснокаменска лёгкий аэроплан. И его ни с того ни с сего сбили японцы, заявив потом, будто он вторгся в «воздушное пространство независимого и суверенного государства Маньчжоу-Го», что, не говоря уж о брехне про независимость, было заведомой ложью даже технически: биплан упал в Монголии чуть ли не в пятнадцати километрах от передовых японских постов. Стало быть, это, наоборот, японский «ки» пересёк границу да к тому же открыл огонь над чужой страной; позже осмотр остатков нашего самолёта показал, что стреляли в него из задней полусферы, в спину. Мало того – самураи ещё и усиленным мобильным взводом этак запросто через кордон махнули, чтобы захватить пилота, если тот вдруг остался жив, а если и нет, то уж, во всяком случае, уцелевшие документы и карты. Монголы самураев сперва перехватили, те завязли в стычке, потом подоспели наши и взяли японский клинышек в клещи. И пошло-поехало…

– Подумаешь – союзник, – пренебрежительно шевельнул пальцами тесть. – Не будешь же ты утверждать, что тамошние пустыни и степи для СССР так же важны, как Киев, Львов или Краков. Да там тыщу километров туда, тыщу сюда – никто и не заметит. А здесь – мост в Европу, источник всей вашей культуры.

Я досчитал до десяти.

– У меня предложение, – сказал я, персонально обращаясь к Маше. – Мы сделать всё равно уже ничего не можем. Поэтому стиснем зубы и перенесём молча. Давай жить как ни в чём не бывало.

– Послушай, – сказала Маша. – Только честно. Ты действительно не знал?

– Честно, – ответил я. – Действительно.

– Не ты его подговорил?

– Да опомнись!

– С тебя сталось бы. Самому геройствовать уже не с руки, и возраст не тот, и Кремль не отпустит – так вот сына послал.

– Маша, он сам.

– Это так на тебя похоже…

– Ты мне льстишь. Но в общем, наверное, не должно быть слишком уж удивительно, что мой сын на меня слегка похож.

– Совсем не льщу. Я имела в виду малодушие. Сначала наворотить и только потом рассказать.

– Чего ж я такого наворотил?

– Тебе лучше знать.

Я опять досчитал до десяти и сказал:

– Поехали в Сокольники, Маш? Посмотри, какое утро выдалось. Полечим нервы.

– Я с вами, – сказал тесть, не дожидаясь согласия дочери; а она ведь вполне могла не согласиться.

Но теперь Маше оставалось только кивнуть. И она кивнула.

– Надо подумать, что надеть, – сказала она, пытаясь взять себя в руки и снова зажить нормальной жизнью. Глянула на меня. – Тебя не слишком травмирует, если я буду в брюках?

– С чего меня это должно травмировать? Я только боюсь, зажаришься. Вон какой день заводится. Моя бы воля, я бы сам юбку надел.

– Скажите, какой шотландец выискался.

Она встала. Тесть дождался, когда она выйдет в спальню и притворит за собой дверь, в раздумье пожевал губами, а потом заговорщически посмотрел на меня и сказал вполголоса:

– Пойду фляжку возьму. Только ей не говори. Что за воскресная прогулка всухомятку?

Он поднялся, упираясь ладонями в колени и слегка покряхтев – скорее, я думаю, для порядка, для образа, чем от реальной боли в суставах; впрочем, может, у него и похрустывало. Да что говорить, у меня и то уже временами похрустывало. Он вышел в прихожую, переходя к себе, и тут рубанул по нервам телефон. Тесть оказался к нему ближе всех – только руку протяни.

– Алло? – донеслось из прихожей.

Я сидел неподвижно и смотрел на дверь, закрывшуюся за Машей. Потом понял, что всё ещё стискиваю уголок письма в дрожащих пальцах, и аккуратно положил исписанный убористым почерком листок на край своего письменного стола.

Наверное, Серёжка уже подъезжал к Уралу.

А мы-то думали, у них очередной аврал, с полигона не отпускают…

– Да, получили, – раздался в открытую дверь голос невидимого за стеной тестя. – Ну… Длинное. Конечно. Наоборот, он сам просил при удобном случае тебе показать. Прямо так? Ну хорошо… Они оба тут, да. Мы коллективное чтение как раз закончили… Конечно. Хорошо, через час.

Слышно было, как клацнула повешенная на рычаг трубка, и через мгновение озадаченный тесть показался в дверном проёме.

– Прогулка отменяется, – сказал он.

– Что такое?

– Маша! – крикнул он, не отвечая мне. И когда дверь открылась и жена, недовольная тем, что ей помешали доодеться, в лёгких брюках и лифчике появилась на пороге, повторил: – Прогулка отменяется.

– Почему? – растерянно спросила она.

– Потому что к нам едет ревизор.

– Какой ревизор?

– Надя.

У меня в груди горячо лопнуло, и тёмной взрывной волной на миг залепило изнутри глаза.

– Ей тоже письмо пришло от нашего обалдуя, – пояснил тесть. – Коротенькое, как она говорит, и ничего не понять. Говорит, она вообще, как он пропал, сутки места себе не находила, а теперь – сюрприз. Хочет с нами обсудить. Ну, а Серёжка ведь сам велел наше письмо ей показать, вот и покажем, всё заодно.

– И что? Когда?

– Она уже едет.

– К нам? – едва не ахнула Маша.

– К нам.

Она коротко посмотрела на меня и тут же отвела взгляд.

– Ну хорошо… Тогда… Тогда я пошла обратно переодеваться. И папа, прошу тебя, побрейся. – На миг она задумчиво вытянула губы в трубочку. – У нас есть что-то к чаю? Или ей кофе? – опять посмотрела на меня. – Что она больше любит?

– Я-то почём знаю?

– Ну, мало ли.

– Понятия не имею.

– Я думала, может, тебе по спецканалам докладывают.

Она попятилась и отгородилась вновь закрывшейся дверью. Тесть в растерянности потоптался, а потом в сердцах сказал:

– Ну житья не дают бабы! Только отдохнуть культурно собрались – и нате. Бриться теперь…

Все разбрелись по делам. Только у меня не было дел, не оказалось на сей раз. Лениво колыхался тюль. В листве за окном самозабвенно и счастливо кишели, вопя наперебой, воробьи.

Сейчас она приедет. Будет в нашем доме, в этих привычных стенах. Такая непривычная.

Мы будем разговаривать про то, как мой сын её любит.

И как он сбежал бить японцев, не сказав ей ни слова.

Она будет ходить туда-сюда, словно своя.

Она сядет на стул, на котором сидим изо дня в день я, или Маша, или папа Гжегош. А потом снова сядет кто-то из нас. А он ещё будет помнить её лёгкую округлую плоть, маняще близкую к той нежной потайной сердцевине, что предназначена давать радость мужчинам и жизнь детям. В сущности, и тем и другим – жизнь, потому что жизнь без радости вряд ли можно назвать настоящей жизнью.

Если на этот стул после неё сяду я, мы почти соприкоснёмся.

Дверь, за которой переодевалась Маша, рывком распахнулась, и жена вылетела в широком цветастом сарафане, который очень ей шёл и, не побоюсь этого бабьего слова, молодил её, обнажая красивые плечи и скрадывая выдающую возраст излишнюю полноту ног. Размашисто, решительно она поспешила мимо меня в сторону кухни. Бросила на бегу:

– Хоть бы чайник поставил.

– У меня же хозяйка есть, – ответил я.

– Рабовладелец…

Новый трезвон взвыл как раз, когда Маша проносилась мимо.

– Передумала, что ли… – вопросительно пробормотала она, хватая трубку. – Ну, слушаю?

Пауза.

Потом растерянно:

– Да, здесь…

С трубкой в руке она показалась в дверном проёме.

– Тебя, – озадаченно сказала она вполголоса. – По-моему, Вячеслав Михайлович…

Я поднялся.

Да, это был Слава.

– Ты мне нужен немедленно в наркомате, – сказал он. – Я уже машину за тобой послал. Прости, но сразу две срочные вводные, и надо обсудить.

Свет за окном сразу померк, и захотелось передушить всех весёлых воробьёв. Какое право у них веселиться, когда у меня – такое?

Я перевёл дух и сказал:

– Еду.

Положил трубку. Верная Маша стояла рядом в ожидании.

– Ну что? – встревоженно спросила она.

Я развёл руками.

– Ты будешь смеяться, – сказал я, – но Молотов велел немедленно приехать.

Маша ошеломлённо помолчала, потом покачала головой.

– Выходной же, – растерянно сказала она.

– Выходной, – согласился я.

– Вот если бы не я взяла трубку, – сказала она, – то решила бы, что ты это сам придумал, чтобы сбежать.

– Не понял даже, о чём ты, – сказал я. – Зачем мне сбегать?

– А то ты не знаешь.

– Понятия не имею.

– Не надоело притворяться?

– Маша…

– Ладно, хватит. Но что я ей скажу?

– А знаешь, может, так даже лучше. А, Маш? Побеседуете по-бабьи, по-родственному…

– Только бы дед чего-нибудь не ляпнул, – озабоченно ответила она.

– А ты не пускай его, – предложил я. – Какого рожна ему между девушками соваться? Вдвоём посудачите, привыкай.

– Думаешь, у Серёжки с ней всё ж таки сладится?

– Надежда умирает последней, – сказал я и улыбнулся.

Она испытующе посмотрела на меня и чмокнула в щёку.

Сумасшедший день.

Смены декораций следовали одна за другой, точно в нелепом и, что греха таить, жестоком водевиле. Душе за ними было не угнаться. Письмо сына, потом сразу звонок Нади, и вот уже жаркая Москва, обезлюдевшая в этот погожий воскресный день, улетает назад за открытым окошком ЗИСа. Врывавшийся в кабину ветер трепал мои поредевшие, поседевшие волосы, ставил их торчком и дыбом, а я пытался причесать хотя бы мысли. Те знай только прыгали в разные стороны, точно перепуганные лягушки.

Чего хотела Надя?

Что там учинит с нею Маша?

Что стряслось со страной? С чего такая срочность у Славы?

Когда у Серёжки первый боевой вылет?

И всё же – что стряслось со страной?

Что там они наговорят друг другу на кухне, пока рядом никого нет? Кому перемоют кости? Что Маша ей про меня может брякнуть?

А что может брякнуть Маше про меня Надя?

Почему Слава не позвал своего зама? Ведь умница, учёный, дипломат опытнейший… Почему меня?

Впрочем, ответ на последний вопрос оказался самым простым и был получен раньше всех иных ответов.

В кабинете окно тоже было настежь, и, когда я открыл дверь, бумаги на широченном, будто для пинг-понга, письменном столе заволновались и заёрзали от сквозняка. Слава – коренастый, плотный, надёжный – стоял, расставив ноги, сложив руки за спиной, и глядел то ли на расколотую на солнцепёк и сумерки теснину московского центра, то ли в жаркое блеклое небо над нею. На двойное глухое «пх» открывшейся и закрывшейся дерматиновой двери он обернулся и поспешил мне навстречу; мы встретились посреди кабинета и пожали друг другу руки.

– Присаживайся. – Он показал на одно из чёрных кожаных кресел близ окна. – Прости, что побеспокоил в выходной. Потёмкин в отъезде, – пояснил он, – а поговорить надо. Впрочем, будь он тут, я бы всё равно ещё и тебя выкликнул. У тебя иногда бывают… – Он неопределённо пошевелил пальцами сбоку головы. – Нетривиальные такие… В общем, две головы хорошо, а три лучше.

– Как у Змея Горыныча, – выжидательно пошутил я.

– Ну, приблизительно… – согласился он и, не возвращаясь к столу, сел в другое кресло напротив меня.

Явно давал понять, что разговор не официальный. Чисто товарищеское обсуждение без стенограмм и протоколов.

У окошка было хорошо. Прозрачные пузыри воздуха мягко лопались в пустом проёме, окатывая нас наружным тёплым духом и клейким девичьим запахом молодых тополей. А издалека, от репродуктора на углу Лубянки, едва слышно и потому невыразимо уютно доносилось радостное: «Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране!»

– Понимаешь, – начал Слава, – опять как всегда. Не было ни гроша, да вдруг алтын. Даже два. И не исключено, что оба фальшивые.

– Буриданов осёл давно сдох, но на смену ему пришёл Буриданов Кремль, – сказал я.

Сказал и опять вспомнил: «И таскает осёл мой усталый…»

Слава всплеснул руками.

– Типун тебе!

Оказалось, практически одновременно поступили две важные информации.

Немцы то ли разочаровались, то ли решили продемонстрировать, будто разочаровались, и пошли если не на попятный, то на паузу, предоставляя инициативу нам. Поверенному дали понять, что немецкое руководство проявило максимум доброй воли и не встретило никакой положительной реакции с советской стороны. Теперь оно не может, не теряя лица, безответно идти дальше в демонстрации своих благих намерений. Ему нужна встречная одобрительная реакция, встречные конкретные предложения. Хотя, по сути-то говоря, ничего такого уж положительного и конкретного сами они так и не предложили. Но факт: они вынуждали нас на ответ.

Занимать выжидательно-нейтральную позицию становилось всё труднее. Можно было досидеться до того, что Рейх договорится с англичанами. Англичане нацистов обхаживали будьте-нате, и для нас давно не было секретом, что английские политические предложения для немцев зачастую звучат куда соблазнительнее, чем любые посулы, какие могли бы сделать мы. Единственно, чего не могли предложить англичане, – стратегического сырья. Во всяком случае, в тех масштабах, в каких мы обеспечили бы играючи. Но и это бы, наверное, фюрера не обескуражило, однако гордые британцы допустили серьёзный просчёт – предложили ему роль, которую он, вне всяких сомнений, счёл унизительной до издевательства. Если не произносишь каждые пять минут, как гитлеровцы, слово «недочеловек», это ещё не значит, что всех считаешь вполне человеками. Только англосаксы, давно привыкшие полагать окружающих людьми второго сорта, могли предложить вождю германского народа договор, по одному из пунктов которого Гитлер лишался бы легитимной возможности вести военные действия в Европе, не испросив на них согласия Британии. Когда разведка положила текст этого проекта нам на стол, я понял: у британцев просто крыша поехала. Их так душило желание поскорей сделать Гитлера своим полицейским для усмирения непокорных на континенте – прежде всего нас, разумеется, – что оксфордские и кембриджские мозги вынесло напрочь. Но штука в том, что фюрер-то мог и согласиться для виду, и жди потом, когда он британцев кинет; а до того момента мы имели бы против себя единый фронт из демократов и нацистов.

С другой стороны, от англо-французов наконец-то поступило некое подобие согласия заключить некую антивоенную конвенцию, чего мы добивались уже несколько месяцев. Но опять-таки одни слова. Бумажка была новой, и пункты переставлены по-новому, и даже некоторые слова изменены – но, стоило вчитаться, из-под слов выглядывало всё то же неизбывное стремление втюхать текст, который нас бы обязывал ко всему, а их – ни к чему. Те же яйца, только сбоку. Осточертело уже. И тем не менее, стиснув зубы, этот их чисто формальный жест следовало одобрить как невесть какой неслыханный прогресс; следовало радоваться, долго хлопать в ладоши, и расшаркиваться с благодарностями, и заверять о готовности идти навстречу.

То есть немцы торопили, а демократии, наоборот, тянули резину.

Сразу понятно, над кем каплет, а над кем – нет. Кто хочет что-то сделать, а кто, наоборот, не хочет.

Беда в том, что тот, кто хотел сделать, хотел сделать то, чего нам ни в коем случае нельзя было допустить. А тех, кто не хотел, нам, наоборот, кровь из носу надо было подвигнуть хоть к какому-то делу.

И к тому же следовало постоянно держать в уме, что, даже если вдруг, паче чаяния, с теми или с другими удастся договориться о чём-то, сами они нипочём не станут соблюдать договорённостей, если только реальная ситуациях их не принудит. Зато от нас такого соблюдения будут требовать с ясными глазами, чистой совестью и праведным пылом.

Тоска.

И в придачу на восточном фланге явно разгоралась, война. Пока ещё – инцидент. Хорошее слово, дипломатичное. Люди гибнут изо дня в день, самолёты горят, танки прут лоб в лоб на другие танки… Ну нет войны, хоть тресни. Инцидент.

Сначала мы говорили со Славой так, вообще, сидя у окошка. Потом перешли к столу, начали вчитываться в доклады, отчёты, сводки и черновики соглашений, пробуя на вкус каждое слово, пытаясь уловить оттенки – а это, на самом деле, что такое? А вот это что может значить? А тут что они, сволочи, имели в виду? Велели принести чаю с бутербродами, перекусили. Двинулись от последних по времени документов вглубь. Слава принялся выгребать из ящиков стола и лязгающих сейфов папки, развязывать тесёмки на них; росли бумажные вороха. Сравнивали формулировки, спорили даже: этот термин значит вот что – нет, он значит совсем не это, а то… Можно его истолковать так, чтобы демократы, при том что вроде бы обязаны, могли пальцем о палец не ударить? Нельзя? Есть прогресс по сравнению с апрельским вариантом? Нет? Или всё-таки есть? Уломали мы их? Или это только косметика, чистая игра в слова?

Известно, что безрезультатная работа – самая долгая. Мы и не заметили, как воскресный день погас, а в окно, высосав из кабинета дневную духоту, повеял прохладой вечер. Буквы на документах превратились в маленьких тараканов и начали разбегаться подальше от насмерть усталых глаз.

– Ну ладно, – сказал наконец Слава. Голос у него слегка осип. Он стал неторопливо, тщательно раскладывать накопившиеся груды обратно по папочкам и завязывать тесёмочки. Порядок у него, надо отдать ему должное, был отменный. – Хотя бы сопоставили всё. Проанализировали в подробностях. Уже легче.

Слабое утешение, подумал я, но не стал говорить этого вслух и правильно сделал, потому что Слава сам, завязав тесёмки на очередной папке, вздохнул и сказал:

– Слабое утешение.

Я заколебался. Я до сих пор так никому и не пересказывал нашу с Шуленбургом беседу. Слишком уж она выходила за рамки допустимого в дипломатии. Мне могли не поверить. Меня могли обвинить в сговоре с врагом. И ещё много чего могли, причём, что самое обидное, делу от этого не было бы никакой пользы. Соглашаясь тогда на встречу с немецким послом, я и не подозревал, что она примет такой характер. Я не жалел о ней, я был рад, что она случилась, но это была чисто человеческая радость; а вот использовать его информацию было даже непонятно как. Кроме того, я ждал. Или, по крайней мере, придумал себе такую отговорку. Разводилово, обещанное Шуленбургом, пока ещё толком и не начиналось. И, стало быть, у меня не было повода обдумывать, что с ним, с разводиловом, делать.

Но время шло.

– Похоже, придётся немцам подмигнуть, – сказал я.

– Похоже, – вздохнув, согласился Слава.

– И по возможности так, чтобы в Лондоне как можно быстрее об этом пронюхали.

– В ответ на их косвенное давление попробовать косвенно надавить на них? Провокация на провокацию?

– А что делать? Пусть им тоже покажется, что время дорого.

Он молча спрятал последнюю папку в сейф, тщательно закрыл и запер тяжёлую дверцу. Вернулся к столу.

– Вопрос, как именно подмигнуть? – спросил он в пространство. – Очень аккуратно надо, правдоподобно… Перестараешься – поймут, что блеф.

– Хочешь, я попробую прикинуть?

– А возьмёшься?

– А доверишь?

– Да.

– Хорошо. Я подумаю завтра на свежую голову, покручу. Доложу вечером.

– Смотри… – Он тяжело вздохнул. – За язык никто не тянул, но… Инициатива, как всегда, наказуема.

– Мне ли не знать.

Мы помолчали. Не было радости от принятого решения. Наоборот. Пора было разъезжаться, но нестерпимо зудело в груди: чего-то мы недоделали, надо что-то ещё… Мало, мало. Не спасительно. Из-за горизонта неудержимо выпирало чёрное. Слава сморщил нос и сказал:

– Аж с души воротит.

Домой я попал лишь в десятом часу. Тесть был у себя и, наверное, уже спал; я не стал к нему заглядывать. Маша сидела перед телевизором, смотрела какой-то бесконечный сериал. Когда я вошёл, она даже не встала. Лишь проговорила, не оборачиваясь:

– Отличный выходной.

– Да уж, – отдуваясь, сказал я.

– Ужинать будешь?

– И ужинать, и обедать.

Только тогда она встала. Проходя мимо меня, вдруг провела ладонью по моей щеке и чуть улыбнулась. Она так давно не делала ничего подобного, что я вздрогнул.

– Даже не спросишь, как мы тут посидели с нашей молодой?

У меня что-то провернулось в голове, как в заржавленной мясорубке.

– Ты знаешь, – смущённо сказал я, – я про это вообще забыл.

– Ну, ты даёшь! – Она покачала головой и пошла на кухню. Уже оттуда раздался её голос: – Хорошо посидели. Всплакнули. Она мне своё письмо прочитала, я ей – наше… Ну, он свинья, ей вообще буквально несколько строк послал. Мол, не волнуйся, я полетаю немножко и тут же назад. Про любовь с ней поговорили. Я ей малость глаза открыла на это дело.

– Представляю, – сказал я и запрыгал на одной ноге, стаскивая брюки.

– Славная девочка, – сказала Маша, когда я, уже в домашнем, добрался наконец до кухни; навстречу мне наперегонки летели съестные ароматы, один вкусней другого. На плите многообещающе потрескивала накрытая крышкой сковорода. – Красивая, добрая… – При этих словах она вскинула на меня внимательный взгляд и тут же опустила. – Очень расстраивалась, что тебя не застала.

– Глупости какие, – сказал я.

– Нет, правда.

– Вот, Маша, как тебе показалось: она Серёжку действительно любит?

– Почему ты спрашиваешь? – Она снова посмотрела на меня рентгеновскими глазами. – Есть сомнения?

– Нет… – промямлил я. – Просто… Чтобы терпеть таких занятых людей…

– О, вот об этом я ей как раз много порассказала. – Маша отвернулась и, приподняв крышку, стала перемешивать ложкой дымящее месиво овощей в сковороде. – Поделилась секретными способами не спятить и не остервенеть.

– А она?

– Надеюсь, усвоила. Готово. Бери тарелку, ешь. Выпить хочешь?

– Нет. Жрать хочу.

Я взял ложку и стал есть, приговаривая про себя: вот мой дом. Вот мой дом. Вот мой дом…

Телефон зазвонил в начале первого ночи.

Чертыхаясь, я выпростался из-под одеяла. Хорошо ещё, что я так и не успел заснуть – нескончаемое дневное бульканье скользких, обманных слов пузырило голову и в постели. Душа чесалась, будто её накусали комары.

Да что ж им там в Кремле не спится-то, ярился я, вслепую вписываясь в дверной проём. На ощупь прикрыл поплотней дверь и только тогда зажёг в прихожей свет. Страшно было вспышкой разбудить Машу. У неё был нелёгкий денёк.

– Алё?

Молчание.

– Алё, я слушаю.

– Это я, – просунулся из потрескивающей тишины несмелый голос Нади.

Опять в груди разорвалась граната. Да сколько же можно?

– Добрый вечер, Наденька.

– Я вас не разбудила?

– Нет.

Некоторое время она молчала, и у меня успело успокоиться дыхание.

– Вы от меня убежали?

– Надя, я не нарочно. Как назло, вызвали на работу. Срочно.

– Я очень огорчилась. И даже немножко обиделась. Я на вас обиделась, представляете? Как будто мы уже близкие люди. Я больше всего мечтала именно с вами повидаться.

Нет. Не успокоилось оно. Даже и не думало.

– Почему?

– Хотела посоветоваться. Понимаете… Я Марии Григорьевне не сказала, но… Серёжка мне предложение сделал. Уже официально.

– И ты?

– Я согласилась. И мои родители хотят уже всех вас видеть, и мы договорились, что устроим общий вечер, теперь у нас. А он взял и, ни слова не говоря, уехал. И вот я хотела вас спросить. Именно вас, вы мужчина, и он ваш сын. Как вы думаете… У него… ко мне… серьёзно?

– Да, – сказал я. – Могу ручаться. Он много не говорит об этом, не девчонка же. Но по человеку видно, когда он счастлив, а когда тяготится. Он даже когда просто называет твоё имя, то светиться начинает.

– Хорошо… – ответила она, но в её голосе не было радости. Только констатация: хорошо. – Тогда я… – Она запнулась. Потом вдруг вздохнула и спросила: – А вы не хотите спросить, серьёзно ли это у меня?

Я помолчал.

– Не имею права.

– Имеете.

– Надя, нет.

– Вы же его отец. Вас же должно волновать, будет у него надёжная верная заботливая жена или вертихвостка.

– Меня это волнует. Но я знаю, как мало значат слова. А уж когда их приходится говорить из-под палки, только потому, что задан вопрос и надо отвечать… Жизнь рассудит. Ты мне кажешься очень хорошим человеком. Для начала этого достаточно.

– Правда? Хорошим? Я вам нравлюсь? Правда?

Я досчитал до десяти.

– Ты мне кажешься очень хорошим человеком.

– И вы не против, чтобы я стала его женой?

Жила рядом с вами? Уходила с ним спать каждый вечер? Рожала вам внуков?

Меня будто принялись медленно душить. Как в авантюрных романах. Замкнули на шее ледяной железный обруч гарроты и – один оборот, другой… Неторопливо. Со вкусом. Чтобы прочувствовал. Пока не хрустнут позвонки.

– Совет да любовь, – хрипло сказал я.

Она помедлила и низким, рвущимся голосом ответила:

– Я сейчас зареву.

Факты для Надежды:

1939. Июнь

2-е.

Сидсу и Пайяру вручён ответ советского правительства на западные предложения от 27 мая. СССР предлагал: Франция, Англия и СССР обязуются оказывать друг другу немедленную всестороннюю помощь, если любое из трёх этих государств будет втянуто в военные действия в результате агрессии против него либо против Бельгии, Греции, Турции, Румынии, Польши, Латвии, Эстонии и Финляндии.

Начался так называемый пятый немецкий зондаж. Сотрудник немецкого посольства и близкий сподвижник Шуленбурга Хильгер, в конце мая получивший из Берлина поручение «организовать беседу с Микояном» и «постараться рассеять сомнения» советского руководства «в серьёзности наших намерений», приступил к его исполнению. Микоян указал на то, что нерешительный и резко меняющийся стиль ведения переговоров германской стороной «поставил его в очень неловкое положение» перед правительством, вследствие чего он «потерял желание разговаривать по этому вопросу».

6-е.

Французский Совет министров рассмотрел советский проект договора от 2 июня и единогласно решил, что крайне важно достичь взаимоприемлемого соглашения с СССР.

Польша заявила, что «быть четвёртым не хочет», то есть не примкнёт к договору о коллективной безопасности между СССР, Англией и Францией и не возьмёт на себя никаких обязательств. Отказ был мотивирован опасением спровоцировать агрессию со стороны Германии.

7-е.

Представители Эстонии и Латвии, несколько дней назад высказавшиеся против гарантий их независимости со стороны Англии, Франции и СССР, подписали в Берлине пакты о ненападении с Германией. Документы содержали обязательства обеих прибалтийских стран по согласованию их внешней политики с интересами Рейха.

Послу Японии в Берлине Осиме направлена инструкция добиваться с Германией договорённости, согласно которой Япония обяжется вступить в любую войну, начатую Германией, если среди противников Германии будет Россия, при условии, что аналогичные обязательства в отношении Японии возьмёт на себя Германия.

8-е.

Чемберлен, беседуя с сотрудником немецкого МИДа фон Зольцем, заявил, что «с того самого дня, как он пришёл к власти, он отстаивал идею о том, что европейские проблемы могут быть решены лишь на линии Берлин – Лондон».

12-е.

Москва уведомила Лондон, что, поскольку прибалтийские страны представляют собой исключительно удобный коридор для нападения Германии на СССР, без гарантий странам Прибалтики СССР не пойдёт на подписание договора.

15-е.

Английский посол Сидс и недавно приехавший в СССР специальный представитель Великобритании Стрэнг, а также новый посол Франции Наджиар передали советским представителям очередное предложение о договоре. Как писал в своём рапорте в Лондон Стрэнг, их «приятно удивили сердечные манеры Молотова». Советское правительство, видимо, всерьёз надеялось, что в буксующем уже несколько месяцев процессе поиска соглашения с державами после приезда Стрэнга вот-вот произойдёт перелом.

16-е.

Советская сторона вновь предложила Англии и Франции дать совместные гарантии безопасности и неприкосновенности границ странам Прибалтики либо заключить тройственное соглашение вообще без гарантий каким-либо третьим странам.

17-е.

Состоялась вторая беседа Хильгера с Микояном (а 25 июня – третья), но все они, с точки зрения германской стороны, не принесли желаемых подвижек.

В Берлине состоялась беседа Шуленбурга с советским поверенным Астаховым. Астахов сказал, что «в Москве царит глубокое недоверие к Германии», но что «стабильные отношения между двумя странами были бы желательны». Шуленбург заверил, что Германия уже сделала всё возможное для улучшения отношений и не может себе позволить в одностороннем порядке идти дальше, поскольку опасается не встретить понимания у советской стороны. Документы показывают, что Шуленбург и его единомышленники всерьёз стремились к улучшению отношений Германии с Советским Союзом, причём даже не намерены были противодействовать заключению договоров между СССР, Францией и Англией. Именно такая конфигурация, с их точки зрения, наиболее надёжно удерживала бы Гитлера от военных авантюр и сделала бы большую войну невозможной.

20-е.

Вновь активизировалась советско-японская борьба в небе над Халхин-Голом. В течение 20–26 июня японцы потеряли более 50 самолётов.

21-е.

Послы держав передали Молотову очередной проект договора.

22-е.

Молотов от имени советского правительства отклонил его как неприемлемое «повторение старых предложений Англии и Франции».

24-е.

Советский разведчик в Японии Зорге сообщил в Москву, что в случае вооружённого конфликта между Германией и СССР Япония автоматически включится в войну против Советского Союза.

27-е.

Японская авиация нанесла внезапный удар по советским аэродромам, советская сторона потеряла 19 машин (японцы – 5).

28-е.

Шуленбург вновь беседовал с Молотовым, несколько раз заверил его в том, что у Германии нет «злых побуждений», и дал понять, что сближение между СССР и Германией одобряет сам Гитлер. Молотов ответил, что непоследовательность позиции Германии заставляет думать, будто Германия под предлогом хозяйственных переговоров ведёт с СССР политическую игру.

Не ржавеет

Когда я вошёл, она безразлично скользнула по мне взглядом и не узнала. Я не вписывался в её мир, не сочетался с ним; мне было здесь не место.

Приторно и липко пахло лекарствами. В сумеречном углу, едва не прячась за фикус и заслонившись потёртым ридикюлем, застенчиво кашляла маленькая, одетая чуть ли не по-зимнему бабушка. У окна, где посветлей, молодая близорукая мама, одной рукой придерживая за ладошку скучающую дочку лет четырёх, другой поднесла к носу рецепт, вчитываясь.

Смутно ощутив неладное, она глянула внимательней. Не приближаясь, я улыбнулся ей и приветственно помахал. Её взгляд шарахнулся от моего, точно напоролся на что-то колкое. Она торопливо вернулась к делу: отпустила уже оставившему на прилавке деньги старику с клюкой пузырёк слабительного, украшенный фонтанчиком притиснутого резинкой к горлышку рецептурного листка, что-то заботливо старику пояснила вполголоса и лишь тогда, повернувшись в глубину аптеки, громко позвала:

– Ильнара! Ильнарочка! Подмени на пять минут!

Старик, озадаченно косясь в мою сторону, пошаркал мимо меня к выходу. Из тихих недр аптеки степенно появилась яркая татарка средних лет, быстро и цепко прострелила полутёмное помещение взглядом похожих на маслины глаз, оценила меня и чуть поджала губы. Наклонилась к Ане и что-то прошептала на ухо. Аня досадливо помотала головой. Звякнула колокольчиком дверь, закрываясь за стариком. Выйдя из-за стойки, Аня подошла ко мне.

– Надо поговорить, – сказал я.

– Идём.

В её голосе не было ни приветливости, ни тепла.

Коротким, освещённым единственной лампой в железной сетке коридором, загромождённым пустыми коробками, мы вышли во внутренний двор – скорее, пятачок, покрытый крошащимся асфальтом. У слепой стены напротив тяжело кисли два помойных бака; из них, точно комковатое адское тесто, пёр душный хлам. Прямо у выхода тихо мучился, размахивая ветвями на ветру, выросший из трещины в асфальте куст сирени, отцветший и потому словно обожжённый. Под ним тянула исчирканную узкую спину скамья. У ножки её, полная окурков, доживала свой век мятая ржавая кастрюля с отломанной ручкой. По-хозяйски роились матёрые мухи.

– Садись, – сказала Аня и сама резко опустилась на скамейку.

Достала из кармана белого халата пачку папирос, выщелкнула одну. Подождала, видимо, уверенная, что я должен дать ей огня. Я сел рядом и развёл руками.

– Не курю, – сказал я, – и нет ни спичек, ни зажигалки.

Её лицо презрительно дрогнуло: мол, даже спичек у тебя нет. Она достала спички, размашисто и умело, в горсть, чиркнула и закурила. Выдохнула облако дыма. Его тут же сорвало ветром.

– Что? – спросила она.

– Пришёл сказать, что я всё сделал. Насколько сумел. Вчера мне сообщили, что твоего Шпица перевели на поселение. Это значит, его можно навестить.

Я вынул листок бумаги, где аккуратно и разборчиво, во всех подробностях загодя расписал, когда и как двигаться, какие документы иметь и какие вещи можно захватить. Протянул ей.

– Вот.

Она взяла. То и дело затягиваясь папиросой, наскоро просмотрела – не вчитываясь, а просто оценивая для начала. Попробовала неловко, одной рукой, сложить листок пополам. Получилось неровно. Она зажала дымящую папиросу губами и уже обеими руками перегнула мою памятку, сложила, потом перегнула ещё раз, ещё раз сложила, тщательно прогладила пальцами сгиб и сунула в папиросный карман.

– Спасибо, – сказала она, глядя мимо меня.

Я смотрел ей в щёку. Землистая кожа, обтянутые скулы, пучки морщинок вокруг глаз… Сейчас, при свете дня, всё это было куда заметнее, чем полгода назад в интимном сумраке писательского кафе или на зимней ночной улице. Волосы поредели и выцвели. Шея как у ощипанной куры. Рано она это, рано…

– Ждёшь благодарности? – спросила она.

– Вроде бы уже дождался. – Я попытался пошутить. – Ты ведь сказала волшебное слово.

– Говорят, функционеры твоего уровня за спасибо палец о палец не ударят.

– Как интересно, – ответил я. – А что надо?

Она несколько раз молча затянулась. Искорки пепла кровавой россыпью повалились вниз и разлетелись по асфальту.

– Денег у меня нет. Ценности, какие и были в семье, давно ушли на еду. Всё, что я могу в качестве благодарности, – это тебе отдаться, но не буду.

– Аня, – против воли я засмеялся, – откуда у тебя такие познания по части общения с номенклатурой?

– Не вчера родилась.

– Тогда вот что. Расскажи мне в качестве благодарности, видишься ли ты с кем-то из наших. Как они? Кого куда разбросало?

– Ах, вот чего ты хочешь… – уже с откровенной враждебностью произнесла она.

Догоревшая папироса начала гаснуть. Аня достала другую и, плотно прижав к первой, прикурила. Метко послала скособоченный окурок в кастрюлю.

– Это тоже криминал? – мягко спросил я.

– Тыдумаешь, я не понимаю, зачем ты здесь? – спросила она в ответ. – Тщеславие, одно тщеславие. Вас сажают, а я вот хожу и могу спасти, а могу и не спасти. Калиф Гарун. Наверное, ты об этом с детства мечтал. Мой муж – умнейший и добрейший человек. Лучший человек, какого я знала. Чем он-то вам не угодил? А сидит. А я вот, мол, одно словечко скажу, и те, перед кем вся страна на коленях, сделают по-моему. Осчастливил и надулся, как насосавшийся крови клоп. Теперь хочешь, чтобы я и про других тебе что-нибудь рассказала такое, чтобы ты мог раздуться ещё толще. – Затянулась. – Вы там у себя творите с нами, что хотите. И ещё благодарности ждёте за это. А послушать, как самые прекрасные ребята бьются кто где, кто кочегаром, кто дворником, – это лучше всякой благодарности. Хотя вот им бы, добрым, умным и честным, как раз и править страной. Они бы ни капли крови не пролили. Со всем миром были бы в дружбе. Ни единой слезинки бы из-за них… Ну куда там. А ты хочешь слушать и думать про себя: вот я, бездарь и недоучка, жалкий заморыш, теперь вершитель ваших судеб!

Она умолкла, буквально задохнувшись от ярости. Всосалась в папиросу, и та с готовностью швырнула ей на колени и в ветер очередной фонтан искр.

– Зачем же ты меня о помощи просила, если я такой мерзкий? – тихо спросил я.

Она помолчала. Выдохнула дым. Покачала головой. Её лицо сморщилось от неприязни к самой себе.

– От безвыходности, – отрывисто сказала она.

– Вот видишь, – проговорил я. – От безвыходности люди иногда делают то, чего вовсе не хотят. И то, что в других наверняка осудили бы. Почему ты думаешь, что у меня не бывает безвыходности? Почему ты думаешь, что не бывает безвыходности у тех, кто, как ты говоришь, делает с вами, что хочет?

Она хлёстко глянула на меня даже не с негодованием – с гадливым недоумением. Словно я сморозил такую несусветную глупость, какой даже названия не подобрать. Снова отвернулась и непримиримо отрезала:

– У вас власть. Вы за всё отвечаете. Вы же сами всё это устроили!

– Нет, – мягко проговорил я. – Это устроили те, кто кричал: ура микадо!

Если б не они, хотел сказать я, бандиты остались бы бандитами и мыкались бы по тюрьмам, получая своё, мечтатели остались бы мечтателями и писали бы замечательные книги, лечили бы и спасали людей, и ни тем ни другим не пришлось бы бок о бок разгребать руины, наполовину мародёрствуя, наполовину мечтая. А революция оказалась бы именно революцией: насильственным изменением строя в стране, а не насильственным изменением страны.

Но пока я мучительно старался выразить всё это покороче и потактичней, чтобы, не ровён час, не обидеть, она решила, что уже поняла.

На несколько мгновений её будто парализовало. Она так и замерла щекой ко мне, сутулясь, почти горбясь, с тлеющей папиросой в прокуренных пальцах. Потом размашисто кинула окурок в кастрюлю. Промахнулась; окурок, разматывая струйку дыма, покатился по битому асфальту. Встала. И, сощурившись, изо всех сил ударила меня по щеке.

У меня глупо, как у игрушечного болвана, мотнулась голова. Это было очень неожиданно и больно. До слёз больно.

Она всматривалась в моё лицо с такой жадностью, что даже пригнулась, как охотница. И конечно, заметила, что у меня выступили слёзы.

– Плачешь? – спросила она. – Это хорошо. Может, поймёшь, как мы плачем.

– Аня, – сказал я, улыбнувшись ещё подрагивавшими от боли губами, – ты же сейчас, почитай, меня расстреляла.

– И что? Теперь ждать ареста? За осуществление действий террористического характера в отношении представителя советской власти, да? Или кто ты там?

– В меру отпущенных тебе возможностей, конечно, – добавил я. – Но вполне без суда и следствия. Согласно пролетарской справедливости. Руководствуясь исключительно классовым чутьём. А ведь ты только что заверяла: если бы правили такие, как ты, ни у кого бы ни единой слезинки не пролилось. Значит, у вас в расчёт тоже идут слезинки лишь строго определённого круга лиц?

Её разгоревшееся лицо разочарованно обмякло.

– Фигляр, – сказала она. – Шут гороховый. До тебя вообще не достучаться. У тебя просто нет сердца. Ни достоинства, ни жалости… Труп с полномочиями.

Резко повернувшись, она шагнула обратно к двери; каблук подвернулся на выбоине в асфальте. Едва не рухнув, она с яростным негодованием всплеснула ловящими равновесие руками. Я почувствовал, как её пронзило: было бы совершенно некстати сейчас повалиться, совершенно не в образе. Нет, не упала. Выровнялась. Ушла.

Хлопнула вбитая в косяк пружиной тяжёлая дверь.

Я остался сидеть.

Во всяком случае, бумагу с инструкцией она получила. Всё остальное было неважно. Не очень важно.

Менее важно.

Она потом никогда не рассказывала мне о своей поездке к мужу, а я, разумеется, не спрашивал. Но много позже, окольно, я узнал, что она сорвалась туда, ни дня не медля. С собранной на последние деньги передачей – скромная снедь из той, что не грозит испортиться по дороге, тёплые вещи, любимые книги Шпица и вроде бы какие-то его черновики – поволоклась через полстраны, махнув рукой на угрозу увольнения за самовольную отлучку до наступления очередного отпуска.

Она добралась примерно через неделю после того, как в хибару Шпица перебралась к нему жить его тамошняя, тоже из ссыльных – впоследствии действительно ставшая, как я уже говорил, его новой женой. С присущей эсеровским дамам страстной экзальтацией она вообще не пустила Аню на порог; объяснила ей положение, обругала последними словами и захлопнула перед носом дверь, оставив её стоять в ошеломлении на крыльце с вещевым мешком в руках и тщетно отмахиваться от визжащих в восторге туч гнуса: нежданная добыча оказалась беззащитна. Ане некуда было деться. Катер обратно уходил лишь наутро. Но тогда она ещё не заплакала. Она просто не могла поверить, что всё это происходит на самом деле. Где-то на краю посёлка лениво перебрехивались собаки; из-за перелеска, от пристани, поверх пилящего воя насекомых брезжила бравурная музыка. Потом Шпиц всё же вышел. Пряча глаза, забрал вещмешок. Потоптался. «Страшное время, Анька, – сказал он, – страшное. Советская власть нас всех убила». И ушёл в дом. И она услышала, как со скрипом задвинулся с той стороны деревянный, грубо струганный засов-вертушка. Наверное, они там побоялись, что она станет к ним ломиться.

Факты для Надежды:

1939. Июль

1-е.

На переговорах с СССР Англия и Франция согласились дать гарантии странам Прибалтики, предложили перенести перечень гарантируемых стран в отдельный протокол и дали свою формулировку «косвенной агрессии».

3-е.

Советский Союз отказался дать гарантии Нидерландам, Люксембургу и Швейцарии и выдвинул свою формулировку «косвенной агрессии». У каждой из сторон по этому вопросу была своя правда. СССР настаивал на том, что своеобразной агрессией может быть захват Германией третьих стран фактически без их сопротивления и даже без возражений их правительств. Именно это после отпадения Словакии произошло с Чехией. СССР опасался, что ровно то же самое может случиться в Прибалтике. Англия же и Франция опасались, что советское определение «косвенной агрессии» может быть использовано СССР как оправдание нападения на страны Балтии по любому надуманному поводу.

Находившиеся на восточном берегу Халхин-Гола советские войска ввиду численного превосходства противника отступили к реке.

4-е.

Английский министр иностранных дел Галифакс заявил: «Наша главная цель в переговорах с СССР заключается в том, чтобы предотвратить установление Россией каких-либо связей с Германией».

5-е.

Прорвавшиеся на западный берег Халхин-Гола японские войска, опасаясь окружения со стороны атакующих советско-монгольских войск, начали отступление.

8-е.

Англия и Франция отметили, что договор в целом согласован. Началась дискуссия по определению «косвенной агрессии».

Японские войска вновь начали активные боевые действия и крупными силами атаковали советские плацдармы на восточном берегу Халхин-Гола.

10-е.

Английский кабинет принял решение попытаться достичь договорённости с СССР, «обеспечив свободу рук, чтобы можно было заявить России, что мы не обязаны вступать в войну, так как мы не согласны с её интерпретацией фактов».

14-е.

В Берлине начался фестиваль германского искусства. Гитлер использовал состоявшийся по этому поводу приём, чтобы лично, с подчёркнутой любезностью приветствовать советского поверенного в делах в Германии. В своём отчёте Астахов отметил, помимо этого, установившееся в последние недели небывало корректное, демонстративно уважительное отношение к СССР в немецкой прессе.

17-20-е.

В Англии состоялись переговоры министра внешней торговли Британии Хадсона и советника Чемберлена Вильсона с высокопоставленным чиновником германского ведомства по осуществлению четырёхлетнего плана Вольтатом. План Вильсона предусматривал заключение германо-британского пакта о ненападении, который освобождал бы Британию от обязательств по гарантиям, данным ею Польше и Румынии, и разграничивал бы сферы интересов и влияния Англии и Германии в Европе. Когда Вольтат поинтересовался, насколько эти идеи разделяет Чемберлен, Вильсон предложил пройти в соседний кабинет и получить подтверждение у самого премьера. Вольтат уклонился от прямой беседы под предлогом того, что не имеет полномочий для переговоров на столь высоком уровне. Планом предполагалось, что в обмен на британские уступки и признание Восточной Европы зоной германских интересов сама Германия обязывалась «не предпринимать акций в Европе, которые привели бы к войне, исключая такие меры, которые получат полное согласие Англии».

18-е.

Статс-секретарь германского МИДа Вайцзеккер записал в дневнике: «Игра последних дней – отношение к России и Японии. Россия сегодня ещё очень слаба, но высоко котируется на международной бирже. Мы делаем авансы. Четырнадцать дней назад я сам, согласно личному указанию фюрера, сказал русскому поверенному в делах, что они, если пожелают, могут стать нашими друзьями или врагами. Однако русские всё ещё питают сильное недоверие».

22-е.

Японский министр иностранных дел Арита и британский посол в Японии Крейги подписали в Токио соглашение, согласно которому Великобритания признала «свободу рук» Японии в Китае, а Япония в ответ пообещала не ущемлять в Китае британских интересов. Английское правительство заявило, что признаёт существующее в Китае положение и наличие там у Японии «особых нужд» по обеспечению и снабжению её вооружённых сил. Соглашение легитимизировало захваты Японии на материке и фактически её агрессию против Монголии и СССР. С советской точки зрения, это был «дальневосточный Мюнхен».

23-е.

Японцы после массированной артиллерийской подготовки начали крупное наступление на прибрежный плацдарм советско-монгольских войск.

Беседуя с послами Англии и Франции, Молотов отметил, что «три правительства уже достигли достаточного согласия по основным вопросам, чтобы перейти к изучению конкретных военных проблем». Он сказал: «Определение косвенной агрессии найдётся. Важнее определить форму и масштабы военного соглашения».

24-е.

Глава восточноевропейской референтуры отдела экономической политики германского МИДа Шнурре в беседе с советским поверенным Астаховым дал понять: если советская сторона не доверяет серьёзности германских намерений, то пусть она скажет, какие доказательства ей нужны. Противоречий между СССР и Германией нет. Однако «ни на эти, ни на последующие намёки советское правительство не реагировало».

25-е.

Лондон и Париж сообщили Москве о согласии начать предложенные ею военные переговоры.

Японские войска, понеся в ходе наступления серьёзные потери, вынуждены были отойти на исходные позиции.

Шнурре пригласил Астахова и Бабакина, советского торгпреда в Берлине, на неофициальный ужин в ресторан «Эвест».

26-е.

Состоялась их встреча. Шнурре заверил советских представителей, что «Германия готова предложить СССР на выбор всё, что угодно, – от политического сближения и дружбы вплоть до открытой вражды. Момент для этого исключительно благоприятный, и упущенная ситуация может не повториться». В своём отчёте по итогам встречи Астахов писал Молотову: «Я не сомневаюсь, что, если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заверений по интересующим нас вопросам. Какова была бы цена этим заверениям и на сколь долгий срок сохранили бы они свою силу – это, разумеется, вопрос другой».

29-е.

Молотов телеграфировал Астахову: «Всякое улучшение политических отношений между двумя странами мы, конечно, приветствовали бы».

31-е.

В английском парламенте от имени правительства было публично заявлено, что соглашение об определении «косвенной агрессии» не может быть достигнуто, так как СССР «предлагает формулу, посягающую на независимость стран Прибалтики».

Породнимся?

Мы с Машей шли чуть позади сына, точно принца эскортировали на коронацию – а на самом деле готовы были каждый со своей стороны поддержать его, если что. Серёжка, припадая на недолеченную ногу и неумело опираясь на трость, сосредоточенно, как гусак, вышагивал впереди; его хоть и выписали, но для полного восстановления, сказал врач, понадобится ещё месяца три, а лёгкая хромота (это уже лишь мне на ушко) грозила остаться на всю жизнь. Восемь сбитых на счету, а на девятом споткнулся: уже раненный, уже теряя устойчивость, всё же достал японца на вираже, так что тот тоже задымил, но осталось неясно, рухнул он в конце концов или, как и Серёжка, дотянул. Наш герой, разумеется, и сегодня предпочёл быть в форме, и тут даже Маша, всегда мечтавшая хоть по праздникам видеть сына при костюме и галстуке, не могла ничего возразить: на груди ребёнка маленькой кремлёвской звездой горел позавчера вручённый орден.

На лестнице стоял душноватый тёплый запах недавней влажной уборки. В доме для крупных научных работников оказался лифт не хуже нашего – просторный, в широкой зарешеченной шахте, и сквозь серую ячеистую вязь охранительной сетки виднелись свисающие дохлыми питонами тёмные шланги; к двери лифта вели две цементные ступеньки. Серёжка, хромая, преодолел их первым, свободной рукой надавил никелированную ручку и распахнул лязгнувшую дверцу. Шагнул навстречу своему отражению в зеркале на противоположной стене кабины. Громко ёкнул продавившийся пол. Мы вошли. Сын хозяйски захлопнул дверцу, нажал кнопку «3»; он нас, понимаете ли, транспортировал, а не мы его. Лифт передёрнулся и, железно бабахая нутром, натужно потянул нас вверх.

Серёжка явно волновался. И Маша волновалась. А я… Я улыбался.

Вчера уже глубоко вечером, под конец рабочего дня, ко мне без звонка, без предупреждения, этак запросто, по-соседски, зашёл Лаврентий. Сам по себе такой приход был явлением исключительным, но совсем уж ни в какие ворота не лезло, что Лаврентий, демократично присев на краешек моего стола, начал разговор вроде бы ни о чём. Ну, то есть поздравил с выздоровлением сына-героя, с заслуженной правительственной наградой, но трудно было поверить, что он заглянул на огонёк лишь ради этого. Мы все пахали, как заведённые, и завод всё не кончался и закончиться вообще не мог, ведь кто только с южных гор до северных морей нас не заводил. Времени на простое человеческое, на вольную волюшку не хватало свирепо, а тут он минут пять спрашивал о семье и восхищался, как у меня всё славненько, и о своём житье-бытье чуток рассказал, и я вдруг сообразил, что он не знает, как перейти к делу, из-за которого пришёл, и не знает оттого, что ему неловко. Чтобы Лаврентию было неловко – это край света. Мне стало интересно и чуть тревожно. Но поскольку я понятия не имел, о чём речь, то и помочь ему никак не мог. Оставалось выжидать. Он зигзагом перешёл с Серёжкиного подвига и ранения на воздушные бои над Халхин-Голом в целом, о роли авиации в современной войне, о тактике и стратегии истребительных частей, потом о преимуществах японских «ки» над нашими «ишачками». За окном медленно остывало, густело и сахарилось сладкое варенье летнего вечера; я зажёг в кабинете свет. Лаврентий прервался и, неслыханное дело, спросил: «Я тебе не мешаю? Не задерживаю?» Что-то большое сдохло в лесу, подумал я, отвечая, разумеется, как он и ожидал: что ты, старина, конечно нет, я тебе всегда рад, только, дескать, в самолётах я мало что смыслю, разве лишь то, что сын рассказывает. Да дело не в самолётах, нетерпеливо ответил Лаврентий. То есть и в самолётах тоже, потому что создание новой техники затягивается, а время не ждёт. Но при всём значении авиации новая техника ею ведь не исчерпывается, так? Тут возразить было трудно.

Я уже давно вылез из-за стола, а он давно с него слез; мы, как старые бездельники, примостились друг против друга в уголках куцего диванчика, что стоял у меня в углу рядом с книжным стеллажом; когда мне нужно было порыскать в книгах или справочниках, я предпочитал, по милой сердцу детской привычке, листать книжки не в официальной позиции за письменным столом, а в уютном книгочейном удобстве, вытянув ноги. Как на сеновале. Именно там я прятался от посторонних глаз наедине с какой-нибудь новой бумажной подружкой, чтобы хоть час-полтора меня не доставали с бесконечными делами: воду наносить, грядки прополоть, за Лушкой прибрать…

Вот взять учёных, продолжал Лаврентий. Сколько у них времени впустую до сих пор тратится на быт. Быт у нас в стране, прямо скажем, ещё не очень отлажен, но даже будь он, как в раю, там всё равно возникли бы иные, уже райские, проблемы: что велеть приготовить на обед, что на ужин, какой мебельный гарнитур поставить в гостиной, а какой – в спальне, и всякая подобная хрень. Вместо того чтобы над чертежами или расчётами корпеть, у кульманов и вычислителей отдавать все силы ума повышению обороноспособности первого в мире государства рабочих и крестьян, золотые мозги республики ходят с жёнами в распределители, торгсины и даже обычные продуктовые да кондитерские, а то присматривают, какой костюм себе, супруге или детям купить, примеряют их… Это же какая прорва времени валит в никуда! А потом ещё и хвастаются друг перед другом; у меня вот какая мебель и вот какая шуба, а у меня вот какой телевизор… Вместо того, чтобы хвастаться тем, кто сколько вчера навычислял, напереводил, наоткрывал и наконструировал.

Учёные и прочие инженеры народ ведь тщеславный, честолюбивый. В этом ничего худого нет, даже наоборот. Надо, однако, чтобы всё их самоутверждение, вся их полезная для дела конкуренция сосредоточены были в сфере научных и технических достижений, а не разбазаривались на бытовую суету, на попытки утирать носы друг дружке добытым невесть где и как редкостным барахлом или успехами у баб. Формулами пусть носы дружка дружке утирают, двигателями, заработавшими с невиданной отдачей, сверхмощной взрывчаткой, оптикой с немыслимым доселе разрешением, приручёнными радиоволнами. И ничем кроме. Время сейчас не то, чтобы жёнами, шубами и мебелями мериться.

А уж на их внутренние интриги сколько времени и сил у них у самих же выгорает – это отдельная песня. Научные склоки тянутся годами, и вреда от них общему делу больше, чем от немецких и японских шпионов, вместе взятых. А вот если поставить всех в равные условия, да чтобы ни один не был полноправным начальником и ни один – старшим помощником младшего чертёжника, вот тогда научно-технический прогресс так рванёт, что пальчики оближешь.

Преамбула заняла уже более четверти часа. Я начал догадываться, куда он гнёт, и не очень удивился, когда он вкрадчиво подытожил: «А у меня в шарашках всё это, в общем, так и есть».

Я смолчал. Спору нет, его закрытые КБ в последнее время начали и впрямь давать неплохой выход. Я бы даже сказал: обнадёживающий. Кстати, и в области авиастроения. Но мне претило. Я подумал-подумал и единственно, что нашёл сказать, это: «Знаешь, частенько успех у баб даёт такие творческие прорывы, что никакое освобождение от тягот быта не сравнится».

Он с готовностью улыбнулся и уронил: «Со знанием дела говоришь». Я насторожился. Он это почувствовал и замахал на меня руками: нет, нет, я пошутил, мы знаем, ты жене верен! мы только не знаем, почему ты ей верен, но это же совершенно не наше дело!

Ого, подумал я. К чему это? Намекает, что у них там уже телескоп поставлен, чтобы рассмотреть, когда же я наконец Надю пригублю-приголублю? Зачем? Или это у него проходная реплика, а на воре – то есть на мне – уже и шапка полыхнуть готова? Я счёл за благо поддержать его тон и рискнул запросто показать ему кулак.

Он добродушно засмеялся.

А потом продолжил: и вот у меня в связи с этим к тебе дело. Не в службу, а в дружбу. Сына твоего выписали на днях, и раньше или позже он тебя с родителями невесты, конечно, познакомит. Я в твою порядочность и в твоё чутьё верю, как редко кому верю. Ты будешь объективен, и ты будешь честен. Это все знают. Папашка её считается довольно крупным исследователем и организатором науки. А область его научных интересов такая, знаешь, неброская, но, похоже, перспективная. Хотя и не первоочередная. С другой стороны, он этакий, знаешь, вольнодумец. И не скрывает этого, а даже бравирует, и я боюсь, на неокрепшие мозги молодых сотрудников может повлиять, сам того не желая, не лучшим образом. Павлову мы, конечно, многое позволяли, и некоторым другим, и впредь намерены действовать так же, но здесь, судя по всему, не тот случай. Похоже, всё ж таки не гений. Вот присмотрелся бы ты к нему. Не лучше ли будет и ему, и стране, если мы его освободим от лишних бытовых хлопот и научных дрязг. Понимаешь?

Я досчитал до десяти.

Потом, изо всех сил сохраняя не то что спокойствие, а полную дружескую непринуждённость, спросил: а на него что, уже накатал кто-то? Лаврентий с досадой поморщился: да это неважно, не в этом дело. Он катает, на него катают… Надо в принципе понять, не будет ли, с одной стороны, ему самому лучше работаться в спокойной обстановке. А с другой – накатать-то могут в любой момент. Причём, не ровён час, отыщется настолько резвый мастер пера, что по его бумажке придётся уже не в первоклассное КБ человека водворять, а гнать на лесоповал. А он же без пяти минут тебе родственник. Пожалей старика.

За эти последние минуты дружеского разговора майка на мне стала – хоть выжми. Вряд ли Лаврентий уже знал, что именно на завтра у нас намечен вечер полного и окончательного междусемейного знакомства. Хотя чем чёрт не шутит… Но вряд ли. Скорей всего – просто так совпало. Серёжку выписали из госпиталя, вот он и явился, вот и совпало.

Присмотрюсь, пообещал я.

Он тут же поднялся. Я твой должник, сказал он. Я хмыкнул: безопаснее быть твоим должником, чем иметь в должниках тебя. Он сделал вид оскорблённой невинности: да перестань, это обидная шутка. Ладно, Лаврентий, сказал я, не журись. Спокойной ночи. И тебе. Ты имей в виду, моя просьба тебя ни к чему не обязывает. Это именно просьба. Если будет что сказать, ты скажешь, я знаю. А на нет и суда нет. Ну и, как говорится, счастья молодым. И старым, добавил я. Да, засмеялся он, старым тоже не помешает. И ушёл.

А я ещё минут десять сидел в кабинете, успокаиваясь и приводя мысли в порядок.

Нас, конечно, ждали. Может, даже видели в окошко, как мы подъезжаем. Дверь открыли по первому же звонку. Надя, рдея, как маков цвет, чмокнула Серёжку в щёку, сердечно поприветствовала Машу (та ответила тем же – ну прямо лучшие подруги) и, стараясь не глядеть в глаза, по-мужски протянула мне ладошку для рукопожатия. Я аккуратно тронул её прохладные нервные пальцы. Состоялась церемония взаимного официального представления. Знакомила нас опять-таки Надя. Мельком оценив обстановку квартиры, я невольно вспомнил Лаврентия; тут, похоже, и впрямь о комфорте и роскоши заботились не в меру. Хрусталь, ковры, красное дерево, на стенах картины в массивных витиеватых рамах и какие-то африканские маски… В этой атмосфере я ощутил себя, наверное, где-то на Западе, потому что при знакомстве ни с того ни с сего, с благоприобретённым в загранкомандировках непринуждённым автоматизмом поцеловал руку Анастасии Ильинишне, маме Нади. Рука оказалась суховатая, чуть сморщенная возрастом, но ухоженная и буржуазно пахла питательными кремами.

А её отца я сразу узнал.

А он меня – нет.

Ну ещё бы. Он тогда по сторонам не смотрел, только на шефа и, по большей части, на себя. Любоваться собой он умел, и было чем. В своё время он слыл одним из самых блестящих членов Плехановского кружка, мыслил тонко и точно, говорил красиво, доказательно и умно. Порой даже слишком умно. Помню, как я любовался им из своего угла, как восхищался и, что греха таить, завидовал и пытался заучивать те выражения и термины, что легко и беспрестанно, целыми пригоршнями, как зёрна с ладони сеятеля, слетали с его языка. Когда он вставал, все переставали шушукаться и даже дышать начинали мельче, чтобы не пропустить ни единой фразы; выше был разве лишь сам Георгий Валентинович. Помню, в какое тягостное недоумение я впал, когда мой кумир оказался в числе защитников трактата, о котором я, кажется, упоминал уже: насчёт спасительности для российской экономики, политики и культуры немедленного перевода письма на латиницу. Должен признаться, таких защитников оказалось немного, и даже сам шеф в этом смысле оказался куда скептичней; но тем с большим пылом и изяществом нынешний отец Нади, элегантный, уверенный, страстный, отстаивал, даже вопреки мнению самого Плеханова, свои взгляды. И как отстаивал!

Дискретный прогресс идентичности… Адаптационная трансформация архетипов…

Я в те времена и слов-то таких не слыхивал.

Лишь много позже я начал понимать, что это не более чем шаманство. Авла-савла-лакавла… Но уже и тогда я, не в состоянии уснуть после заседаний, ворочаясь и сгорая от мыслей на своём тюфяке, нескончаемо пытался перевести всё, что он говорил, на простой человеческий язык и получал обескураживающие результаты; и, долго в них сомневаясь – а стало быть, сомневаясь и в себе, – я помаленьку умнел. Что такое дискретный прогресс? Это значит: у меня в имении прогресс, а вы там в деревне и так перебьётесь. А что такое дискретный прогресс идентичности? Это значит: я мыслю по-европейски и, значит, уже умный, а вы ещё мыслите масштабами своего болота и, стало быть, дураки, поэтому то, что говорю я, – важно и правильно, а то, что говорите вы, – лягушачье кваканье.

Вот так переложишь по-простому, и сразу становится ясно, что ничего нового не произнесено. Всё старо, как мир.

Стол был точно с картинки из Книги о вкусной и здоровой пище; даже шампанское «Дюрсо» многообещающе кренилось в ведёрке со льдом. С обычной для такого момента лёгкой натянутостью начали общаться и питаться, выпили. Попробуйте это… Не передадите ли мне вон то… Нет-нет, мне только до половины… Странно, думал я, Надя моложе Серёжки, но её отец явно старше меня. Он был старше уже тогда и, разумеется, так и остался старше. А впрочем, ничего странного – у всех своя жизнь; что я знаю о том, как его кидало в те жуткие годы, когда кидало всех, кого по вшивым фронтам, кого по леденеющим голодным тылам. Хорошо, что жив. И вон оно как: видный деятель науки. Да, собственно, кто бы сомневался. Ясно было ещё тогда.

Понемногу разгорался костерок общей беседы, и каждому перепадала от него толика тепла.

Маша была в ударе, шутила, подтрунивала, восхищалась, с готовностью ахала, хотя по временам мне чудилось, что её весёлое возбуждение имеет некий привкус истеричности. Смеялась она громче и как-то дольше обычного. И стреляла взглядом по сторонам, особенно на Надю: видите? я вся смеюсь, мне весело! Но когда я в пылу перекрёстного разговора от неё отворачивался, она, уверенная, что я не вижу, коротким взмахом пытливого взгляда словно снимала с меня на пролёте мгновенную пробу, желая то ли что-то заметить, то ли в чём-то удостовериться.

Анастасия Ильинишна оказалась на хозяйстве; домработницы у них то ли не было, то ли её отпустили на этот вечер, чтобы не замутняла интим. Надя попробовала было взять на себя таскание блюд, обновление салфеток и прочую столовую лабуду, но мама ей не позволила и, чуть вперевалку кружа между кухней и столовой, ласково любовалась, как пригоже и ладно её дочь и Серёжка смотрятся рядом. От молодых будто тёплое излучение катилось, то ли инфракрасное, то ли пожёстче; солнечный ветер, давление которого я ощущал всей кожей.

Иногда, случайно, мы сталкивались с Надей взглядами, и тотчас они чуть ли не с деревянным стуком отскакивали друг от друга. Наверное, мы были похожи на неопытных заговорщиков, только я понятия не имел, о чём мы договорились и когда. Даже глядя в другую сторону, я ощущал их с Серёжкой, и, когда они дотрагивались один до другого, меня било током.

Первая бутылка перетекла в нас, и тут, как обычно бывает, оказалось, что своей очереди в холодильнике дожидается вторая. Мало-помалу Маша и Анастасия Ильинишна замкнулись друг на друга: а как вы печёте? А чем вы приправляете? Я, знаете ли, вот чем… А если в фольге… Это было выше моего понимания и, в отличие от дискретных прогрессов, даже не переводилось на обычный язык, ибо не было дымовой завесой, нарочито мудрёной маскировкой банальности или пустоты; нет, за каждым их словом была сугубая реальность. Базилик так базилик, тмин так тмин, в красном вине так в красном вине; иначе ведь и не скажешь.

Хозяин за столом царил, и царил по праву. Все тосты были его. Он лучился доброжелательностью, он был снисходителен и добр, как Дед Мороз, и столь же исполнен даров. Всех нас он со своих высот называл замечательными, прекрасными, умнейшими из умнейших и достойнейшими из достойнейших. Не знаю, что ему рассказывала о нас Надя; похоже, он, как и она сама в памятный первый вечер, держал меня за кого-то уровня инженера средней руки. Ну, может, если она о дипломатии всё же обмолвилась – старшего письмоводителя в канцелярии наркомата. Я ему был не конкурент, и потому он души во мне не чаял.

Слегка захмелели наконец.

Я пропустил момент, когда разговор перестал быть ни о чём. Что-то, кажется, Маша спросила Анастасию Ильинишну насчёт телевизора, вернее, кинокартины, недавно прошедшей по телевизору. У наших будущих родственников на специальной тумбе со стеклянной передней дверцей высился аппарат не чета нашему – и по цвету корпуса, и по весу будто бы из золота отлитое громадное кубическое «Знамя» с экраном чуть ли не в полтора раза больше, чем у нашего кроткого, как воробей, «Рекорда»; выпуск этой машины начался буквально весной, и они её уже поймали.

– Мы не смотрим, – опередив жену, снисходительно ответил Маше Надин отец. – Купили, конечно, долго выбирали, но… Не по нраву нам нынешняя промывка мозгов.

– Это как? – спросил Серёжка.

Будущий тесть посмотрел на него с удивлением и досадой. Будто, сказав нечто совершенно простое, всем известное и очевидное, например «горшок» или «книга», и вполне готовый развивать мысль дальше, он на ровном месте столкнулся с нелепым непониманием; собеседник бестактно прервал его вопросом: «Что такое горшок?»

– Ну, как вам… – явно несколько смешавшись, проговорил учёный. – Вот, скажем, часто говорят об экономических трудностях. В таком, знаете ли, бравурном ключе: мол, преодолеем, превозможем… И в то же время – того ещё у нас нету, этого нету… Никто не скажет честно, что мы сами во всех трудностях и нехватках виноваты. Советовали же в начале двадцатых умные люди сдать всё в концессии англичанам, французам, американцам, японцам. Сейчас жили бы припеваючи, как сыр в масле катались. И кстати, не возникло бы никакой угрозы войны, о чём сейчас опять-таки столь много и столь пафосно говорят. Если бы все ресурсы и производственные мощности Союза принадлежали передовым государствам, они бы свою собственность и защищали, потому что кто же расстанется со своей собственностью? Понимаете?

– С трудом, – хладнокровно ответил Серёжка после лёгкой заминки, и я впервые подумал, что, хоть я с ним своим секретом и не делился, он, плоть от плоти моей, наверное, сам тоже придумал и научился про себя считать до десяти.

– Ну, молодой человек, вам просто не хватает кругозора. А может, информированности. Свою историю надо знать! – С доброй улыбкой отец Нади поднял назидательный палец.

Этот человек явно был заточен исключительно на общение с собственными подобиями или теми, кто смотрел ему в рот. С теми, кто либо вообще молчит, либо говорит с ним на одном языке. Если ему попадались иные, он этого даже не понимал.

Один язык – это очень важно, конечно. Скажем, для нас демократия – это всенародное одобрение, а для европейцев – беспрепятственная скупка. Для нас тирания – это когда коммунистов сажают, а для них – когда куш уплыл. Но надо же хотя бы вовремя соображать, кто перед тобой…

– А теперь смотрите, что получается. Сначала противопоставили себя всему свету. Вызвали его, так сказать, на бой кровавый, святой и правый. Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем. А когда свет наконец обратил на наш писк своё внимание, мы тут же заверещали: мы за мир! А зачем было играть в нелепую самостоятельность толстозадой ленивой России? Мы за мир, видите ли! И разумеется, нам не верят. И правильно делают. Три года назад в Испанию вот полезли, а кто нас звал?

– Её правительство, – сказала Надя.

Я чувствовал, что ей, славной моей, нет, славной нашей девочке, что было сил хочется поддержать и защитить Серёжку, но она не знает как. А тут всё-таки был факт, и она сразу вставила словечко, не утерпела.

– Наденька, я тебя умоляю. Мы это правительство им поставили с условием, что оно нас позовёт, оно нас и позвало. Ладно, морок кончился. В Испании наконец-то мир. Нет, нам опять неймётся: понесла нас нелёгкая за тридевять земель в Монголию воевать. В Монголию, ты только подумай! Где мы, а где Монголия? Не навоевались ещё, что ли? Опять в войнушку кому-то поиграть захотелось? Сколько крови в Гражданскую было пролито – нет, не идёт урок впрок. Я вам открою секрет Полишинеля – у нас нет иного врага, кроме собственного правительства. Если японцы Монголию хотят – отдать им, и дело с концом, только пусть приплатят. Сколько можно было бы выручить дополнительных средств для финансирования социальных программ, для повышения окладов учёных, например. В конце концов, на улучшение бытовых условий в лагерях…

Я улыбнулся.

– Разворуют, – сказал я. – Вы даже не представляете, наверное, насколько именно там, где вроде бы самый жёсткий порядок, вольготно воровать.

Он влёт, по одной этой реплике, принял меня за собрата и мигом отмяк. С его лица сошло праведное возмущение и вновь сменилось снисходительным добродушием.

– Ну, как раз это я вполне могу понять, – лукаво пророкотал он. – Однако, честное слово, не вижу в том ничего дурного. Всё равно деньги пойдут на повышение благосостояния граждан, а это ведь главное. Не тех граждан, так этих… Не зря же солнце нашей поэзии, наше всё, ещё когда припечатал: ворюга мне милей, чем кровопийца! У самих народ с голой задницей ходит, а они монголам школы строят. А потом вынуждены сами же защищать эти школы от бомбёжек. Двойной убыток.

– Папа, – не выдержала Надя. У неё даже голос дрожал. – Папа, Серёжа ранен был в небе над этой самой Монголией.

Учёный посмотрел на Серёжку как впервые. Его апломб на миг словно бы стушевался – но только на миг.

– С твоих слов, Наденька, мне помнилось, что наш герой посвятил себя исследованию стратосферы, – проговорил он.

– Так и было, – невозмутимо ответил сын. – Но когда самураи вторглись, я попросил послать меня туда.

Будущий тесть поджал губы.

– Что ж, – задумчиво сказал он. – Человек, который по собственному хотению едет на другой край света, чтобы убивать живущих там людей, должен быть готов к тому, что в ответ его хотя бы ранят.

Бедная Надя уже не знала, что делать. Она не могла разорваться. Не могла ни Серёжку бросить, ни на отца напасть. И тогда она сделала, наверное, лучшее, что может в такой ситуации женщина: невидимо для окружающих взяла под столом Серёжкину ладонь с двух сторон обеими своими, погладила, а потом плотно прижала к себе чуть повыше колена. Меня опять прожгло вольтажом; не своей, так Серёжкиной рукой я почувствовал преданную девичью плоть под паутинкой летнего платья. Вот что важно, говорила она руке; всё остальное пустяки, а я тут, я твоя, дай срок – я заслоню тебя и утешу, и это будет самым главным в жизни.

И тогда ребёнок показал, что не лыком шит.

– Я думал, – спокойно сказал Серёжка, – крупные учёные ещё помнят, что в Монголии живут монголы, в Китае – китайцы, а японцы – в Японии. Монголов я и пальцем не трогал.

Анастасия Ильинишна от такой дерзости беззвучно ахнула.

Но будущий тесть оказался непробиваем. А может, включил дурака.

– Ах, молодой человек, – сказал он, – вам просто не хватает образования. Раскопки близ Чжоукоудяня показывают, что распространение синантропа…

Минуты три он просвещал нас относительно последних достижений антропологии. Не знаю, смог бы он объяснить простыми словами, при чём тут разнообразие гипотез насчёт этногенеза племён, заселивших Японию в незапамятные времена; в контексте разговора это была чистая авла-савла-лакавла.

Потом он неожиданно стал сбавлять обороты; мне показалось, перемена настала после того, как давно умолкнувшая Анастасия Ильинишна толкнула его под столом ногой.

– А вообще, – сказал он, откидываясь на спинку стула и как бы показывая этим, что инцидент исчерпан, – всё это пустяки. Мгновение истории. Не лучшее её мгновение, что и говорить, но одно из последних мгновений перед рассветом. Пройдёт лет двадцать – тридцать… По историческим масштабам – безделица. И воевать станет незачем. Ведь люди воюют за ресурсы. Только дети тузятся из-за фантасмагорий типа «моя мама лучше – нет, моя мама лучше». Взрослые люди гибнут, как говорится, за металл. Но и металл уже становится не так важен, как прежде. Главный ресурс – энергия. Когда энергии станет вдосталь, людям просто не из-за чего станет устраивать друг другу кровопускания. А это время не за горами. Вы, возможно, слышали о внутриатомной энергии? Рано сейчас говорить в деталях, но помечтать-то не вредно? Году этак в семидесятом, семьдесят пятом…

И вот мы опять благоговейно слушали, не перебивая. С этого момента, думал я, пожалуйста, поподробнее. Мне нужно было составить впечатление. Но он не шёл дальше неопределённых сладких видений: из каждой розетки, дескать, польётся неисчерпаемый поток счастья. Столько всего сможет невозбранно крутиться и вертеться, что и сам человек от полного довольства преобразится неузнаваемо. Ах, если бы учёные головы могли уже теперь снабдить надёжными источниками внутриатомной энергии японцев и немцев, те тут же перестали бы щериться на остальной мир, сделались бы сытыми и добрыми, и угроза войны рассосалась сама собой. Изобилие ресурсов – залог миролюбия. Увы, всё это благолепие ещё не близко. Наука только-только подступается, а от теорий до практики – годы и десятилетия упорного труда… Так что истинной задачей нашего правительства, если бы оно и впрямь думало о людях и о мире во всём мире, было бы любой ценой затушёвывать, нивелировать конфликты, сидя тише воды и ниже травы, жертвенно уступать передовым государствам и в Европе, и в Азии и тянуть время до того момента, когда мирный атом насытит людские амбиции и сделает жирный вечный мир неизбежным и необратимым. Вот тогда и нам с главных мировых столов начнут перепадать куски попитательней. Когда я понял, что к конкретике он сам не перейдёт, я решил его малость потормошить; не зря же я чуть ли не ночь напролёт готовился к встрече.

– А я слышал, после открытия Флёровым и Петржаком спонтанного деления урана в вашей науке многое изменилось, – сказал я. – Всё оказалось и ближе, и страшнее. И вроде сверхбомба какая-то уже чуть ли не на подходе. Это слухи?

Он буквально онемел, отшатнувшись. Его припечатало к спинке стула так, будто домашний хомячок, вместо того чтобы в очередной раз уютно хрюкнуть, неожиданно произнёс: «Гражданин, пройдёмте». Я тогда даже не подозревал, на какую больную мозоль наступил ему, упомянув деятельность Ленинградского физтеха. Но сразу понял: стоит от благостного словоблудия перейти к тому, что касается его лично, олимпийское добродушие с него сдувает, как пух с одуванчика.

Придя в себя, он ядовито засмеялся.

– Гоша Флёров! – сказал он с издёвкой. – Как же, как же! Да он квартального отчёта толком написать не может! Сумбур в голове! Пятилетнего плана собственной работы не в состоянии сформулировать, органически не в силах указать, какое открытие будет делать через три года, какое – через четыре. А ведь социализм – это не буржуазная стихия, это плановое хозяйство! Вы знаете, уважаемый, я по долгу службы присматриваюсь иногда к тому, что творит со своими птенцами Абрам Фёдорович Иоффе, и надивиться не могу. Им там буквально, извиняюсь, закон не писан. Вы знаете, какой у Флёрова показатель цитируемости? Не знаете? И никто не знает. Потому что никакой. Знаете, сколько у него работ за истекший год зарегистрировано в системах индексации? Одна! В скобках прописью – одна! Да и та весьма сомнительного свойства, и к тому же в соавторстве. Действительно – с Костей Петржаком. Между прочим, поляком по национальности, что само по себе настораживает. Вы знаете, какой у него пэ эр эн дэ?

– Кто? – оторопело переспросил я.

Он отрывисто засмеялся.

– Вот! Вы, милостивый государь, даже слов таких не знаете! А берётесь меня учить физике!

И хотя вроде бы я ничему не брался его учить, а просто задал невиннейший вопрос, отчего-то оказавшийся для него неудобным, следующие минут пять он уязвлённо и запальчиво разъяснял мне тонкости тех методик, при помощи которых в учёном сообществе, во исполнение указа Кобы о повышении материального благосостояния работников умственного труда, обязаны оценивать трудовое рвение друг друга. Я знал, что у всех бездушных, но пыхтящих от натуги железяк и впрямь обязательно вычисляют ка пэ дэ – коэффициент полезного действия. Там-то понятно: надо всего лишь рассчитать отношение полезной работы к затраченной энергии, и дело в шляпе. Но в своём Наркоминделе я и не подозревал, какую бездну показателей ныне требуется, то и дело забрасывая свои прямые обязанности, самим же учёным перелопачивать и перемолачивать, чтобы нелицеприятно, без предвзятости и пристрастий, по однозначным формальным критериям отделить в своей среде зёрна от плевел, агнцев от козлищ и талантов от бездарей. В итоге этих вычислений и появлялся на свет показатель результативности научной деятельности – тот самый пэ эр эн дэ, в соответствии с которым надлежало определять надбавку к окладу за подотчётный месяц: два рубля, три или целых пять.

Ещё некоторое время профессор втолковывал нам, сколько хитроумия порой приходится проявлять капитанам науки, чтобы успех и сопутствующее ему материальное благосостояние с неизбежностью настигали именно и только достойных. Однако мало-помалу его пыл угас, а потом он и вовсе оставил эту тему.

После лекции разговор перестал клеиться. Да и шампанское кончилось, а третьей бутылки предусмотрено не оказалось. Впрочем, это и к счастью; завтра на работу, и мы, ещё посмеиваясь, ещё обмениваясь какими-то невинными, ничем не чреватыми репликами, вскоре как-то разом ощутили, что церемония иссякла. Серёжка так и просидел остаток вечера с рукой на Надиной ноге и, пользуясь тем, что под скатертью не видно, бережно поднимался всё выше и выше и добрался в конце концов до самой стратосферы. Каким-то чудом я и сына, и Надю всё время чувствовал. Может, потому что сам хотел. Да руки коротки. Надя обмирала при всяком его поползновении, но не возражала ни сном ни духом; однако по тому целомудренному столбняку, что нападал на неё, стоило Серёжке погладить повыше хоть мизинчиком, я подумал, что у них, похоже, ничего ещё не было, похоже, они действительно ждали свадьбы. И стало быть, эта красивая, стройная, умная, славная молодая женщина всё ещё, конечно, была девчонкой, школьницей, её тело ждало и дождаться не могло великого метаморфоза, чтобы выпустить из куколки бабочку; эта мысль петляла и кувыркалась в моей голове, при всяком кувырке залепляя мне горло чем-то горячим. Так, наверное, залепляют горло перегрузки, и у пилотов, рассказывал Серёжка, на короткие секунды горки или свечи иногда жмёт сердце и темнеет в глазах. Темнело и у меня.

А вот это, похоже, в свою очередь всё время чувствовала Маша.

В общем-то вечер удался. Из четырёх с лишним часов пира напряг подпортил каких-то минут двадцать и благодаря самообладанию и доброй воле пировавших ничуть не погубил дела. В целом всё оказалось лучезарно: роскошный стол, радушие и приветливость наперегонки, вкрадчивые, но непреклонные ласки молодых, не оставлявшие сомнений в том, что светлое будущее не за горами, умные мужские разговоры и домовитые женские; Маша и Анастасия Ильинишна, наспех записав друг другу несколько кулинарных рецептов, договорились делиться опытом и впредь. Переполненные общением, уставшие и говорить, и слушать, на обратном пути мы, в общем, помалкивали.

Возле дома, отделённая от упиравшегося в наш подъезд тротуара вереницей пышных кустов шиповника, радовала глаз непритязательным уютом детская площадка с песочницей, покосившейся двухместной каруселькой, дощатой горкой и крашенными под мухоморы грибочками. Обычно там под беззаботным присмотром занятых вязаньем бабушек и молодых мам с книжками в руках лопотали и возились неутомимые карапузы, но сейчас по позднему часу обитель наслаждений пустовала. Когда мы шли мимо, Маша нарушила молчание.

– Симпатичные люди, да? – с сомнением произнесла она. – Только какие-то… – помолчала и решительно подытожила: – Меньшевики.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Что у вас, у партийных женщин, за манера такая. Чуть что, сразу ярлыки.

– Надя – наша, – твёрдо возразил Серёжка. Потом честно добавил на полтона ниже: – Почти.

Маша впилась мне в щёку взглядом и спросила:

– А ты как думаешь?

– Наша, – сказал я.

Она коротко, отрывисто хохотнула – словно закаркала.

Уже перед сном она, сидя на кровати в одной рубашке, выставив круглое белое колено и одну ногу поджав под себя, другую свесив на пол, некоторое время мерила меня взглядом, а потом задумчиво сказала:

– Знаешь… У меня такое чувство, что эта девочка к тебе неровно дышит.

– Да ты с ума сошла! – возмутился я.

Пожалуй, чуть более поспешно, чем надо бы.

– И ты к ней.

– Маша…

– Я видела, как вы друг на друга смотрели.

– Я на неё вообще не смотрел.

– Вот именно.

– Ну, знаешь…

– И она на тебя. Я уже давно…

– Маша… – Я попытался обнять её, но она вывернулась.

– Нет, это не выход.

– Что не выход? Откуда не выход?

Она отвернулась. Сгорбилась, глядя в угол. Глухо сказала:

– Ты будешь меня, а думать, что её. Не хочу. Не могу.

Наутро после собиравшейся всякий понедельник коллегии, куда Лаврентий непременно являлся со сводкой сведений, поступивших по каналам политической разведки за прошлую неделю (учитывая его адскую занятость, для подготовки отчёта ему отводились выходные), я решил не откладывать дела в долгий ящик и подошёл к нему. Дипломаты неторопливо выходили один за другим; кто-то, с наготове торчащей из рта папиросой, нервно щёлкал зажигалкой на ходу, кто-то вполголоса, почти на ухо собеседнику, мрачно комментировал услышанное, а Лаврентий, ещё сидя, аккуратно постукивал бумагами о столешницу, выравнивая края. Я навис над ним и сказал:

– Есть разговор.

Он вскинул на меня глаза над очками.

– Понял. Сейчас.

Разложил пригодившиеся ему во время доклада бумаги по прозрачным корочкам, потом убрал корочки в кожаную, с клапанами, папку. Щёлкнул застёжкой. Тем временем зал опустел, остались только мы. Теперь уже я удобно присел на краешек стола.

– Я, как верный друг и надёжный партийный товарищ, поспешил исполнить твою просьбу.

– Ты о папаше?

– Угу.

Глядя с любопытством, он откинулся на спинку кресла, чтобы удобней было смотреть вверх.

– Ценю, старина. Говори, не томи.

– Он, наверное, неплохой организатор и преподаватель, но в смысле реального дела, боюсь, от него даже в шарашке толку не будет.

У Лаврентия разочарованно вытянулось лицо.

– Даже так?

– Люди подобного склада очень полезны для создания научной среды, духа постоянной дискуссии, интеллектуального фехтования днём и ночью. Это без них никак. А вот лично двигать мысль вперёд, мне кажется, ему не по зубам. Ну, и вольнодумство его такое, знаешь, нелепое. Пародия. Никого он с пути истинного уже не собьёт. Накушались.

Лаврентий некоторое время молчал, задумчиво потирая вытянутым указательным пальцем губы от носа к подбородку и обратно. Будто делил собравшийся в гузку рот пополам. Вдруг шумно распахнулась дверь. Какой-то референт, думая, вероятно, что после заседания в зале никого не осталось, хотел войти; при виде нас у него панически дёрнулось лицо, и он провалился обратно к коридор. Тяжёлая, обитая дерматином дверь неслышно затворилась.

– Сейчас я одну вещь спрошу, – подал голос Лаврентий, – только ты не обижайся. Это чисто формально, по долгу. Не могу не спросить. В тебе не родственные чувства говорят? Не выгораживаешь?

– Каков вопрос, таков ответ, – сказал я. – Как на духу, Лаврентий: нет.

– Ну понятно.

Он вздохнул.

– С одной стороны, хорошо, – сказал он. – Я и за него рад, и за тебя. Будьте здоровы, живите богато – а мы уезжаем до дому, до хаты. Но с другой… Ты меня в тяжёлое положение поставил. Понимаешь, он очень сильно под Иоффе копает. Есть у меня подозрение, что хочет Ленинградский физтех под себя подгрести.

У меня вырвалось:

– Так вот в чём дело!

– А что? – цепко спросил он. – Был разговор?

– Не то что непосредственно про Физтех… Но вот Флёрова он с пол-оборота честить начал.

– Флёров? Кто такой?

– Да не это важно…

– Для меня-то важней всего вот что. Если кто-то под кого-то прикапывается, надо принимать меры либо к тому под кого, либо к тому кто. Невозможно не реагировать и оставить в покое обоих. Поэтому если твоего не трогать, то… А Абрама беспокоить очень не хочется. Матёрый человечище.

– Замни для ясности.

– Тебе хорошо говорить… – уныло произнёс он. – А мне потом, если всплывёт, самому так по шее накостыляют…

– Эх, Лаврентий, – сказал я. – Нам ли быть в печали!

Он покачал головой и поднялся. Взял свою папку, хотел идти, но я остановил его, тронув за локоть.

– А знаешь, как они у себя там в науке письками меряются?

– Что? – ошеломлённо спросил он.

– Не знаешь?

Я кратенько пересказал ему вчерашнюю лекцию будущего тестя про пэ эр эн дэ и прочие академические деликатесы. И про то, что за публикацию за кордоном они себе циферку вдвое больше начисляют, чем за публикацию на Родине. И, стало быть, ещё рублём это стимулируют. И про то, что во исполнение указа Кобы (а Наркомфин при всём том ни рубля лишнего не выделил) научников их непосредственное начальство обязывает писать заявления с просьбами о переводе на полставки, чтобы они хотя бы прежние деньги получали, а согласно отчётности получки сразу увеличиваются вдвое; и скоро, глядишь, Коба с чистым сердцем объявит народу, что вот, зарплаты счастливым работникам науки доведены, как и было обещано, до средних по региону.

– То есть чистое вредительство, Лаврентий. И всё это под носом у партии!

Я не стал говорить, что ещё вчера, слушая будущего тестя, припомнил удивившую меня несколько месяцев назад фразу Кобы – дескать, смертность по лагерям удалось понизить. Наверное, как зарплаты повысили, так и смертность понизили… Но походя тему лагерей с Лаврентием лучше было не трогать. Шут его знает; может, наверху этой пищевой цепочки был он сам.

Я и договорить не успел, а у него негодующе и хищно зашевелились волосатенькие пальцы; похоже, руки наркома зачесались в предвкушении принятия немедленных мер. Но это длилось лишь несколько мгновений. Даже очень могущественный человек всегда должен сознавать – и, если не зарвался, то сознаёт – пределы своего могущества. Он может стараться их обойти, поднырнуть под них, он может прикладывать осторожные системные усилия для того, чтобы их раздвинуть, но очертя голову бодать эти пределы не станет. Глупо и опасно.

– Думаю, партия в курсе и рулит, как и во всём, – смиренно сказал он. – Но, так или иначе, это не моя сфера ответственности. Это тебе в Наркомпрос. Или, ещё лучше, в отдел ЦК по образованию и науке. Мне это не нравится, я бы повёл дело иначе, но соваться в это не буду. И тебе не советую.

– Ладно, – разочарованно сказал я. И добавил на всякий случай: – ЦК виднее, конечно.

Надо отдать Лаврентию должное. Когда его поставили курировать атомный проект, он действительно повёл дело иначе. И плевать ему было, что у Курчатова или, скажем, у того же Флёрова индекс Хирша жидковат, а у сопляка Сахарова и вообще равен нулю.

Как говорится, результат не заставил себя ждать.

Факты для Надежды:

1939. Август

1-е.

Правительства Англии и Франции сформировали военные делегации для переговоров в Москве. Предложение СССР о личном участии министра иностранных дел Британии Галифакса Чемберлен отклонил с ремаркой: визит в Москву министра «был бы унизительным». Выданное главе английской делегации предписание гласило: «Британское правительство не желает принимать на себя какие-либо конкретные обязательства, которые могли бы связать нас при тех или иных обстоятельствах. Поэтому следует стремиться свести военное соглашение к самым общим формулировкам». Министр иностранных дел Галифакс устно инструктировал главу военной миссии адмирала Дракса: «Тянуть с переговорами как можно дольше».

2-е.

Опубликовано Сообщение ТАСС с опровержением голословного заявления британской стороны, будто СССР использует переговоры с Англией и Францией для дипломатической подготовки захвата Прибалтики. Подобные обвинения советская сторона оценила как «попытку срыва переговоров якобы по вине СССР».

Советского поверенного Астахова пригласил на беседу Риббентроп. В беседе он убеждал Астахова, что у Германии и России «между Чёрным и Балтийским морями нет проблем, которые невозможно было бы решить к обоюдному удовлетворению».

3-е.

Астахова вновь вызвали в германский МИД. Советник МИДа Шнурре сообщил, что германское правительство хотело бы как можно скорее узнать мнение Москвы относительно желательности улучшения отношений и круга вопросов, которые следовало бы, добиваясь такого улучшения, решить в первую очередь. В этой беседе впервые были произнесены слова «секретный протокол». Шнурре предложил включить в «дополнительный секретный протокол к запланированному экономическому соглашению пункт о политических намерениях».

Состоялась беседа Шуленбурга с Молотовым. Шуленбург заявил, что уполномочен своим правительством заявить об отсутствии между СССР и Германией противоречий и на Востоке, и на Западе, и намекнул, что Германия в случае улучшения отношений с СССР готова воздействовать на Японию в целях скорейшего прекращения ею военных действий против Монголии и СССР. В своём отчёте в Берлин Шуленбург написал, что советское правительство, несомненно, заинтересовано в улучшении отношений с Германией, но «в настоящее время полно решимости договориться с Англией и Францией».

5-е.

Англо-французская военная миссия отплыла в СССР на товаро-пассажирском пароходе «Сити оф Эксетер».

7-е.

Советское руководство получило донесение разведки: «Развёртывание немецких войск против Польши и концентрация необходимых средств будут закончены между 15-м и 20-м августа. Начиная с 25 августа следует считаться с вероятностью начала военной акции против Польши».

10-е.

Состоялась очередная беседа Астахова и Шнурре. Астахов отклонил немецкое предложение о дополнительном секретном протоколе, но подчеркнул, что советское правительство хочет улучшения отношений с Германией. Шнурре намекнул, что Германия уже избрала военное решение польского вопроса и что СССР мог бы принять участие в разделе Польши, если согласится соблюдать в будущем конфликте нейтралитет.

11-е.

Фюрер пригласил для беседы верховного комиссара Лиги Наций в Данциге Буркхардта и попросил его о «доброй услуге» – помочь разъяснить Западу суть происходящего. Гитлер заявил: «Всё, что я предпринимаю, направлено против России. Если Запад столь глуп и слеп, что не понимает этого, я буду вынужден сговориться с русскими, чтобы разбить Запад, и затем, после его поражения, собрав все силы, повернуться против Советского Союза».

Военные миссии западных союзников прибыли в Ленинград. Путь занял у них почти неделю. Нелишне вспомнить, что к Гитлеру Чемберлен лично летал на самолёте.

12-е.

В Москве начались переговоры военных миссий СССР, Англии и Франции. Адмирал Дракс потом писал: «Первые же двадцать четыре часа пребывания в Москве свидетельствовали, что Советы стремятся к соглашению с нами».

Астахов сообщил из Берлина: «Конфликт с Польшей назревает в усиливающемся темпе».

14-е.

Советская делегация в качестве «кардинального вопроса советского участия в переговорах» поставила вопрос о проходе частей Красной армии через польскую и румынскую территории. Действительно, невозможность для СССР вступить в войну с Германией в силу отсутствия соприкосновения Красной армии с вермахтом всегда могла бы быть истолкована как его нежелание вступить в такую войну, то есть – невыполнение договорных обязательств со всеми вытекающими юридическими последствиями.

15-е.

Ворошилов в ожидании ответа западных правительств на «кардинальный вопрос» попросил начальника Генштаба Красной армии Шапошникова изложить советские оперативные планы. По итогам этого этапа переговоров глава французской делегации Думенк телеграфировал в Париж: русскими был изложен план «весьма эффективной помощи, которую они полны решимости оказать нам». Посол Наджи-ар сообщал в Париж: «…То, что предлагают русские, соответствует интересам нашей безопасности и безопасности самой Польши… Но советская делегация предупреждает, что Польша своей негативной позицией делает невозможным создание фронта сопротивления с участием русских сил».

Вечером Шуленбург зачитал Молотову послание Риббентропа, в котором предлагалось навсегда покончить с периодом вражды и как можно скорее урегулировать все спорные вопросы. Риббентроп заявлял о своей готовности «нанести краткий визит в Москву, чтобы от имени фюрера изложить его точку зрения господину Сталину». Молотов поинтересовался, была бы заинтересована Германия в заключении пакта о ненападении и видит ли она реальные возможности воздействовать на Японию с целью прекращения ею пограничной войны, а также заявил о желательности заключения экономического соглашения и совместного заявления о гарантиях нейтралитета прибалтийских государств. Согласно отчёту Шуленбурга, на этой встрече советское правительство, убедившись в том, что правительство Германии действительно готово поменять своё отношение к Советскому Союзу, «впервые высказало свои пожелания».

16-е.

Английское Министерство авиации неофициально уведомило Берлин, что возможно такое развитие событий, когда Англия объявит Германии войну, но если Германия разобьёт Польшу быстро, реально военные действия вестись не будут, причём английские ВВС не станут ни в коем случае подвергать бомбардировкам германские города.

17-е.

В 10 часов утра сотрудник германского посольства Хильгер позвонил Молотову и сказал, что хочет как можно скорее в дополнение ко вчерашнему посланию Риббентропа «сообщить только что полученную из Берлина инструкцию». В это время в наркомате как раз собирались на шестое заседание члены военных делегаций. Молотов успел доложить о разговоре с Хильгером Сталину. Тот приказал Молотову в конце дня вновь принять и выслушать немецкого посла, а Ворошилову – поставить дальнейшее ведение переговоров военных миссий в зависимость от получения ответа на вопрос о пропуске советских войск через территорию Польши. Переговоры были прерваны, и следующее заседание назначено на 21 августа. Предполагалось, что за это время будет получен ответ польской стороны. Кроме того, в ходе переговоров выяснилось, что у западных делегаций вообще нет подтверждённых полномочий на заключение военных соглашений. Договорились, что подтверждения должны поступить также к 21 августа.

Вечером Молотов в очередной раз принял Шуленбурга. В зачитанном им послании Риббентропа говорилось, что Германия готова пойти навстречу всем четырём высказанным пожеланиям СССР.

Британский посол в Польше Кеннан получил указание поддержать усилия французского посла Ноэля, направленные на то, чтобы убедить польское правительство разрешить Красной армии действовать против германской армии, если та вторгнется в Польшу, на польской территории.

19-е.

Шуленбург передал Молотову послание Риббентропа с черновым проектом пакта о ненападении. Риббентроп обещал «при устных переговорах уточнить детали» и «подписать специальный протокол» для «урегулирования сфер интересов в районе Балтийского моря». Так впервые в советско-германских переговорах был применён термин «сфера интересов», фигурировавший в недавних англогерманских переговорах Вильсона и Вольтата и перенесённый германской стороной на переговоры с Москвой. Молотов отказался дать согласие на немедленный приезд Риббентропа. Шуленбург тогда подчеркнул, что «Гитлер придаёт приезду громадное значение….Время не терпит».

Во второй половине дня Молотов передал Шуленбургу советский проект пакта.

Англо-французские представители тщетно пытались убедить начальника польского Генштаба в необходимости согласиться на принятие советской помощи.

Польский министр иностранных дел Бек отверг возможность появления советских войск на польской территории, пусть и для защиты Польши. Маршал Польши Рыдз-Смиглы сказал даже: «С немцами мы рискуем потерять свободу, а с русскими – нашу душу».

20-е.

На Халхин-Голе началось массированное наступление советско-монгольских войск на японские позиции. Наступление оказалось для японцев неожиданностью и упредило их наступательные действия, планировавшиеся на 24 августа.

Гитлер направил Сталину личное послание, убеждая принять Риббентропа 22-го или 23 августа.

Французский посол Наджиар послал в Париж телеграмму с предупреждением: «Если французское правительство не считает возможным разговаривать в Варшаве как гарант с достаточной авторитетностью, чтобы заставить поляков изменить их позицию, то я не вижу другого выхода, кроме решения не принимать буквально возражений Бека, который, может быть, желает только одного – иметь возможность игнорировать всё это дело».

21-е.

Дракс, открывая очередное заседание военных миссий, заявил, что оно представляется ему преждевременным, поскольку на несколько дней опережает события. Так и не добившись ясности в вопросе пропуска советских войск, Ворошилов сделал письменное заявление о перерыве в переговорах. Был объявлен перерыв до 16 часов. Затем Сталин распорядился принять Шуленбурга в 15 часов.

Шуленбург передал Сталину личное послание Гитлера, где говорилось: «Заключение пакта о ненападении означает для меня закрепление германской политики на долгий срок. Германия возвращается к политической линии, которая в течение столетий была полезна нашим государствам». В послании сообщалось, что напряжение между Германией и Польшей «сделалось нестерпимым», и предлагалось принять Риббентропа «не позднее среды 23 августа»».

В 15.30 Шуленбург покинул наркомат, а в 16.00 началось последнее заседание военных миссий. В конце его Ворошилов выразил сомнение в серьёзности стремления Англии и Франции достичь эффективного соглашения, возложил на англо-французскую сторону ответственность за возникший тупик и объявил о полном приостановлении переговоров.

Сталин сформулировал ответ на послание Гитлера и распорядился вновь пригласить германского посла. Ответ был лаконичен. Сталин поблагодарил рейхсканцлера за письмо, констатировал, что «согласие германского правительства на заключение пакта создаёт базу для ликвидации политической напряжённости», и одобрил приезд Риббентропа 23 августа.

Германское правительство предложило Англии 23 августа принять рейхсмаршала Геринга для переговоров об урегулировании всех спорных вопросов по разделу сфер влияния в Европе. И СССР, и Англия, не подозревая о параллельности немецких предложений, ответили согласием почти одновременно.

22-е.

Получив согласие Сталина на приезд Риббентропа, Гитлер отменил визит Геринга в Лондон.

Ворошилов по просьбе Думенка встретился с ним, но даже теперь французский представитель не смог предъявить ни письменного подтверждения своих полномочий на заключение военного соглашения, ни согласия Польши на сотрудничество. Ворошилов сказал: «В прошлом году, когда Чехословакия гибла, мы ждали сигнала от Франции, наши войска были готовы, но так и не дождались… Если бы английская и французская миссии прибыли с конкретными и ясными предложениями, я убеждён, что за какие-нибудь пять-шесть дней можно было бы подписать военную конвенцию». Несколькими днями позже, провожая покидавших СССР членов военных миссий, он высказался ещё эмоциональнее: «Выходит, нам следовало бы завоевать Польшу, чтобы предложить ей нашу помощь, или на коленях попросить у поляков соизволения предложить им помощь? Наше положение было невыносимым».

23-е.

Для преодоления упорного сопротивления японцев советское командование ввело в бой последние резервы.

Польша под возросшим давлением держав уполномочила главу французской военной миссии в Москве сделать от её лица заявление. которое на самом деле мало что значило и ни к чему не обязывало: «Мы убедились, что в случае совместной акции против германской агрессии не исключено (или возможно) сотрудничество между Польшей и СССР на подлежащих более детальному определению условиях».

Англичане предложили Германии созвать «конференцию четырёх на высшем уровне», то есть в формате Мюнхена. На ней без СССР и даже без Польши предлагалось уладить все спорные вопросы. В личном послании Чемберлена говорилось, что в случае войны Англия поддержит Польшу, но что Англия готова к соглашению с Германией. Премьер просил фюрера «не совершать непоправимого». В Англии всё ещё ожидали Геринга.

В ночь с 23 на 24 августа в Москве был подписан пакт о ненападении между Германией и СССР, известный как «пакт Молотова – Риббентропа». На встрече с советским правительством Риббентроп даже за несколько дней до уже назначенного нападения на Польшу пытался дезинформировать собеседников: «Я сказал русским господам, что Германия сделает всё для того, чтобы мирным путём урегулировать ситуацию с Польшей».

24-е.

Текст польского заявления о гипотетической допустимости советской помощи, способы и размеры которой ещё только предстояло обсуждать, поступил во французское посольство в Москве.

Подошедшие из Маньчжоу-Го к монгольской границе резервы Квантунской армии вступили в бой с прикрывавшими границу частями Красной армии с целью прорыва к своей группировке, оказавшейся под угрозой полного окружения. Прорваться они не смогли и через двое суток непрерывных боёв отошли на территорию Маньчжоу-Го.

25-е.

Англия подписала с Польшей договор о взаимопомощи.

Германия уведомила Англию, что «после решения польской проблемы» она предложит всеобъемлющее соглашение сотрудничества и мира.

26-е.

К исходу дня бронетанковые и механизированные части Южной и Северной групп советско-монгольских войск соединились и завершили полное окружение 6-й японской армии. После этого началось её дробление и уничтожение по частям.

Чемберлен на заседании британского кабинета заверил: «Если Великобритания оставит господина Гитлера в покое в его сфере, то он оставит в покое нас». Под «сферой Гитлера» понималась Восточная Европа. Британский посол в Германии Гендерсон заявил на том же заседании: «Реальная ценность наших гарантий Польше в том, чтобы дать Польше возможность прийти к урегулированию с Германией».

31-е.

Совместными действиями Красной армии и монгольских войск территория Монгольской Народной Республики полностью очищена от японцев.

Огонь

А вот эта «чёрная маруся» оказалась наша.

Когда ночью под окнами проезжает машина, её медленно всплывающий из тишины приглушённый рык не нарушает сна, потому что, не обрываясь затишьем, говорит: я – мимо, и честно тонет вдали. Если не спишь, тоже не тревожит. Проехала – и уехала, а ты остаёшься в уюте, в сонном безмолвии по эту сторону родных каменных стен, таких прочных.

Мало ли кто ездит в поздний час по одной из магистральных улиц столицы. Такси увозит с догоревшего веселья засидевшихся гостей, хохочущих, безалаберных и беззаботных. Влюблённый не успел оторваться от возлюбленной, пока открыто было метро, и теперь добирается на попутке. Вдохновенному поэту приспичило на Ленинские горы встречать рассвет. И вообще – люди ездят, жизнь идёт своим чередом, и как же от этого хорошо на душе.

Но вот когда ночная машина останавливается у твоего подъезда…

Точно свернувшийся клубком волк, учуявший сквозь дрёму появление на меченной им территории другого самца, точно пещерный человек, сквозь собственный раскатистый храп заслышавший непонятный шорох на самом пороге своего каменного обиталища, ты от внезапной тишины просыпаешься сразу.

И твоя жена тоже.

С полминуты мы лежали, не подавая виду, что проснулись, боясь даже дышать, и глядели в потолок. Там, лучась сквозь неплотно задёрнутые шторы, осветительной бомбой залегла меловая полоса. Когда гулко ударила внизу дверь парадного, мы переглянулись.

С лестницы донёсся глухой железный вой карабкающегося вверх лифта.

– Оденусь на всякий случай, – стараясь говорить очень спокойно, предупредил я и откинул одеяло.

– Ты думаешь…

– Ничего я не думаю, Маш. Говорю же – на всякий случай. Что мне, трудно потом штаны опять снять?

Я успел надеть и домашние брюки, и футболку и торопливо приглаживал ладонью встрёпанные со сна волосы, когда в дверь позвонили.

Звонок был не расстрельный. Не длинный и не короткий, бытовой, будто соседка пришла за солью или, скажем, попроситься телевизор посмотреть. Только почему в четвёртом часу? Хотя вдруг ей не спится… Я зажёг свет в прихожей и открыл.

Не соседка.

– Чем могу? – спросил я, сглотнув.

Классика. Трое в штатском.

Без нахрапа, точно неторопливые бульдозеры, что само по себе было бы обнадёживающим знаком, если б я вообще хоть что-то понимал, они вошли один за другим, ни слова не говоря; и только когда выстроились вдоль низкого стеллажа, где мирно дремала наша обувь, один из них, с бритой головой, коренастый и очень, очень крепкий, проговорил:

– Добрый вечер. Могу я видеть капитана…

– Что? – обомлел я.

Он назвал Серёжку.

Им был нужен не я. И не Маша. И не папа Гжегош. Им нужен был сын.

– Да, он дома. Он на долечивании после…

– Мы знаем, – прервал бритоголовый. – Разбудите.

– А в чём дело?

– Есть вопросы.

Я в каком-то ступоре засосал собственную нижнюю губу и не двинулся с места. Смотрел в глаза бритоголовому и не мог пошевелиться.

– Раньше начнём, – сказал тот, – раньше кончим.

Я пошёл в Серёжкину комнату. Гости смиренно остались в прихожей, даже не пробуя сунуться дальше. Никто из приехавших пожелать мне доброго вечера не изъявил намерения проконтролировать ни наш возможный с сыном разговор, ни то, что за одежду будет он надевать и что попытается рассовать по карманам; всё это тоже можно было понять как добрый знак. И обыска вроде не предвиделось.

Я тронул посапывавшего Серёжку за голое плечо. Вот это нервы. Молодость. Не то что машина под окнами его не разбудила, но даже незнакомые голоса в прихожей. Однако при том надо отдать ему должное: от моего легчайшего прикосновения он проснулся мгновенно, по-военному.

– Что?

– Подъём, боевая тревога, – негромко сказал я и не добавил более ни слова.

Встанет, выйдет, поймёт сам.

Через каких-то три минуты сын, с орденом на груди и клюкой в руке, в безупречно сидящей, разглаженной ладонью и заправленной в рюмочку гимнастёрке, поскрипывая ремнями, вышел в прихожую. Троица впилась в него одинаковыми глазами.

– Вам придётся проехать с нами, – сказал бритоголовый.

На лице сына не дрогнул ни единый мускул.

– От винта, – ответил он.

Бритоголовый перевёл взгляд на меня.

– Извините за беспокойство, – сказал он. – Можете продолжать сон.

Я едва сдержал уже готовый вырваться визгливый хохот. Ненавижу истерики, но тут… Едва сдержал.

Когда они вышли, и дверь закрылась, и металлический вой лифта, прерываемый клацаньем на этажах, потянулся, удаляясь, вниз, я на несколько мгновений прислонился к стене спиной. Ноги не держали. Открылась дверь в комнату тестя. Он был уже полностью одет и в руке держал узелок.

– Опоздал, – сказал я. – Долго штаны натягиваешь. Это не к тебе, папа Гжегош. В одну реку не ходят дважды.

– Ещё как ходят, – ответил он, озираясь и пытаясь понять кого.

– За Серёжкой, – сказал я.

От изумления у него на миг округлились глаза, а потом на лице проступило мрачное торжество: мол, я так и знал.

Слышно было, как внизу отъезжает машина. Вот развернулась, вырулила на проезжую часть, переключила скорость… Тон мотора изменился, «маруся» пошла резвей. Дальше, дальше… Всё. Потонула.

Снова тишь да гладь.

– Ну что? – спросил тесть. – Уже и новых героев в ту же молотилку?

– Слушай, форпост Европы, – сказал я. – Только не сейчас.

Не смертельно, лихорадочно думал я. Не смертельно. Ни его, ни меня пальцем не тронули… Назвали на «вы»… Не сорвали награды и знаки различия… Не отобрали трость – а ведь, сталось бы, её вполне можно причислить к холодному оружию, если моча в голову ударит или если получена соответствующая инструкция. Демонстративно вежливы были, просто демонстративно. Извинились – это вообще ни в какие ворота. Не смертельно. Совершенно другой код. Непонятно – да. Но явно не смертельно.

– Что теперь? – спросил тесть.

– А ты разве не слышал? – ответил я. – Можешь продолжать сон.

Он дёрнул губами и, резко повернувшись, ушёл к себе. Плотно закрыл дверь.

Всё равно я услышал, как звякнул стакан.

В спальне горел ночник. Маша сидела на кровати, обхватив колени руками и глядя в стену.

– Ты им отдал его без единого слова, – сказала она, глянув на меня коротко и непримиримо.

– С этими говорить не о чем, – ответил я.

– Ты им его отдал! – крикнула она.

– Ты бы хотела, чтоб я начал отстреливаться? Вот тогда бы нам всем конец.

– А так – всего лишь ему, да?

– Нет, – сказал я. – Не глупи. Это не то, что тебе показалось.

– А что? На приём в Кремль так не увозят.

– Да.

– Так что тогда?

– Ещё не знаю.

Было без четверти четыре. Звонить куда-то – бессмысленно. Коба, возможно, и не спит ещё, но наверняка не будет обрадован, если ему жахнуть сейчас по мозгам нашими проблемами. Лаврентию звонить раньше девяти утра тоже не стоило. Озвереет попусту, безо всякой пользы для дела. Минут пять я катал варианты и так и этак; очень трудно было сосредоточиться под осуждающим и нетерпеливым взглядом Маши. Ничего не вытанцовывалось; по всему получалось, надо ждать. Пусть каких-то несколько часов, и пусть даже они могли оказаться для сына нелёгкими.

– Хочешь брому? – спросил я.

– Ты за кого меня принимаешь? – спросила она. Действительно, она не проронила ни звука, ни слезинки. – За кисейную барышню? Не дождёшься. Я колючую проволоку под пулемётным огнём резала. И не вздумай меня утешать руками. Я ничего не забыла.

– Чего ты не забыла? – устало спросил я.

– Ничего не забыла.

– Чего ничего?

Она не ответила.

Больше мы не разговаривали. Время от времени я взглядывал на часы, словно мог взглядом подщёлкнуть, подхлестнуть, как плёткой коня, минутную стрелку, но на самом деле не мог. Сохранять неподвижность было труднее всего. Тело требовало действий – стрелять, бежать, ползти, карабкаться, закладывать адские машины. Душить. Но было бы бездарно и недостойно бегать из угла в угол. Маша тоже осталась сидеть – в полупрозрачной соблазнюшке, такой беспомощно-трогательной сейчас, точно любимый зайка на подушке больного ребёнка; со спутанными волосами на плечах, грудью в голубых прожилках, сухими глазами и ускользающим от меня взглядом.

Светало. Снаружи зазвучало утро; подали голоса просыпающиеся птицы, невозбранно прокатил по пустой улице первый троллейбус, что-то уронил дворник. Ещё час, думал я. Ещё какой-то час. С кого начать? Кому звонить первому, чтобы не напортачить и не сделать хуже? Наверное, сначала окольно… Климу? Он же оборонный нарком, его подпись ещё не просохла на приказе о Серёжкином награждении… Васе Сталину? Занавески на окнах медленно пропитывались розовым соком и начали светиться, как лепестки цветов на просвет. И в этот момент в замке лестничной двери заскрежетал ключ.

Меня будто вытряхнули из кресла. Я влетел в прихожую как раз, когда открылась дверь, и успел увидеть, как Серёжка – невредимый, без единого синяка, без единой царапины, в нетронутой, по-прежнему безупречно сидящей форме – втискивается с лестничной площадки. Он двигался медленно и неуверенно, точно забыл, как работают и за что отвечают руки-ноги, и вспоминает на ходу. Притворил дверь. Почувствовал, что закрыл неплотно, и навалился обеими ладонями, едва не выронив трость. Замок щёлкнул. Сын отвернулся от двери и только тогда увидел меня. Механически улыбнулся; глаза остались мёртвыми.

– Всё нормально, пап, – сказал он. – Перепугал я вас? Всё нормально. Мама как? Сердце не прихватило? Ты ей валидолу дал?

Его взгляд съехал с меня вбок; я обернулся. Маша, белая, как скатерть, уже стояла в дверях, прислонясь плечом к косяку. Серёжка шагнул к ней, обнял свободной рукой и чмокнул в щёку.

– Порядок, мам, – сказал он. – Погода лётная.

Он пристроил трость у двери, неловко переобулся в домашнее и, хромая, двинулся к двери деда. Постучал. Услышал изнутри «Заходи!» и зашёл. Остановился на пороге.

– Дед, – сказал он, – у тебя всегда ведь водка есть. Поделись.

Из прихожей в открытую до половины дверь было видно, как папа Гжегош, и впрямь, похоже, пытавшийся снова спать, вскочил с постели в одних трусах. Метнулся на высохших, но по-прежнему волосатых кавалерийских ногах к потайному припасу и без единого слова рассекретил бутылку и стакан. Трясущейся рукой, расплёскивая, налил до краёв. Протянул Серёжке; стакан скакал в его пальцах. Серёжка взял и, как воду, выпил до дна. Окаменевшая у косяка Маша вдруг суматошно встрепенулась, точно вспугнутая курица, и, смешно шлёпая босыми ногами, побежала на кухню. Серёжка ткнул пустым стаканом в сторону деда.

– Ещё? – со знанием дела спросил тот.

Сын немного подышал обожжённым горлом и сипло сказал:

– Да.

Маша, торопливо семеня, уже бежала назад с неровно нарезанными ломтиками ветчины и сыра на блюдце.

– Закуси, Серёженька, – пролепетала она, умоляюще тыча блюдцем в сына. – Закуси.

– Спасибо, мам. Сейчас.

Он принял у деда стакан и, не задумываясь, понёс ко рту. Маша ждала рядом с закуской в одной руке, а палец другой по-детски сунула в рот; я подумал, что она впопыхах порезалась. И тут водка дошла.

– Я дрянь! – страдающе сказал сын. – Я дрянь, понимаете? Мразь, слизь! Из-за таких, как я, слюнтяев нам коммунизм и не построить.

Никто не нашёлся, что ответить.

Он подождал мгновение, а потом выхлебал второй стакан так же, как и первый: механически, одинаковыми ритмичными глотками. Наконец-то нашарил, не глядя, ломоть сыру и положил в рот. Начал жевать. Потом перестал. Его повело. У него ослабели ноги, и он с пустым стаканом в руке, с раздутой левой щекой опустился на дедов стул.

– Ведь я же поручился за него, – сквозь непрожёванную закусь невнятно пожаловался он. – Поручился. Я в него верил. Я ему как себе верил!

Помолчал. Потом у него заслезились глаза.

– А теперь меня про него допрашивают… Лучше бы меня арестовали, – беспомощно сказал он. – Заслужил. – Он громко икнул. – Но теперь – вот!

Его пальцы сжались так, что я испугался, как бы он не раздавил стекло. Пустым кулаком он что было сил ударил себя по колену.

– Вот так надо! – выкрикнул он с яростью и болью. Ударил сызнова. – Вот так! Чуть-чуть оступился, слегка напортачил – всё! Нет тебе веры! Как кремень надо! Как кремень!!! Слабаков в расход! Никому!!! Нельзя!!! Помогать!!!

Изо рта его фонтанами летели крошки и слюна.

– Проглоти, Серёженька, – беспомощно сказала Маша. – Проглоти… И вот ещё возьми кусочек… Ты же любишь ветчинку. Вот ветчинка, видишь? Скушай…

Я позвонил в половине одиннадцатого. Не мог больше ждать. Будь что будет.

– Доброе утро. Не разбудил?

– Что это тебе не спится? – недовольно спросил Коба.

У меня вырвалось:

– Вашими заботами.

– Что такое? – Насторожившись, он мигом подобрался; тон стал цепким и хищным.

– Коба, мне срочно нужно уехать. Срочно.

– Ты спятил! – Всю расслабленность и незлобивую сварливость, столь свойственную людям, когда их беспокоят поутру, с него смело. – Что ты несёшь? Риббентроп прилетает.

– Я успею, – сказал я. – Я вернусь. Тут вот какое дело…

Он выслушал, не перебивая. Помолчал. Слышно было, как он дышит. Потом с утрированным акцентом, сурово и предостерегающе дурачась, он отрывисто бросил:

– Адын сутка.

«Эмка», завывая мотором, прыгала на ухабах просёлка и порой била в зад так, что клацали зубы.

– Язык берегите, язык, – с шутливой заботливостью посоветовал прыгавший на сиденье рядом со мной начальник полигона.

– И то берегу, – ответил я, стараясь не разжимать зубов.

Слева до самого берега тянулись пойменные луга, уютно горя яркой зеленью, по которой так и тянуло порскнуть босиком, а за светлым зеркалом реки синей заманчивой полосой стоял, обещая грибов, лес. Справа впереди уже проросли из ровного поля косо торчащие в небо фермы обвалившегося корпуса, и по мере того, как мы скакали, они раздвигались вширь и вздымались к безмятежному небосводу всё выше, точно никак не желающий угомониться обугленный труп тянул скрюченные пальцы, мечтая напоследок выдрать из живой синевы слепящие стога облаков и неутомимые серпики птиц.

– Любит вас товарищ Сталин, – сказал начальник полигона. Это должно было прозвучать добродушно, но сквозь добродушие прозвучали нотки неосознаваемой, непроизвольной зависти. – Ох, любит!

– Товарищ Сталин не меня любит, – честно ответил я. – Он со мной спорить любит. Это разные вещи.

– Нам тут кремлёвские тонкости до лампочки, – сказал начальник полигона. – Это всё ваши дела. Я знаю одно: чтобы вот так вдруг оказывать, как в приказе сказано, всяческое содействие…

– Всё очень просто, – сказал я. – Мне скрывать нечего, и темнить я тоже не собираюсь. Мой сын служил с Некрыловым. Когда тот совершил проступок, ручался за него. И теперь сам не свой, себя винит. Думает, всему виной некрыловская халатность. Да и у самого неприятности не исключены, допрашивали уже. Мол, почему вы за него поручились, как давно вы его знаете, что он вам за поручительство сулил…

– Вот оно что, – помедлив с открытым ртом и в наказание громко хрустнув зубами после очередного прыжка норовистой «эмки», пробормотал начальник полигона. – То-то я отметил себе: фамилия у вас знакомая. Думал – однофамильцы.

– Сынище мной никогда не козыряет, – сказал я. – Да и я им. Хотя мне им, во всяком случае, уже пора. Девять сбитых над Халхин-Голом.

Начальник полигона показал мне большой палец. Общупал языком травмированные зубы, проверяя, все ли целы, а потом сказал:

– Яблочко от яблоньки.

– Наверное.

– Тогда понимаю. Однако вряд ли смогу помочь. Мы до очага возгорания-то только пару часов назад докопались. Кто, что, отчего… разбираться придётся не день и не два. Да и то… Если мы хоть когда-нибудь сможем точно определить причину, это будет чудо. Горело как в аду.

– И тем не менее.

– Я вам выдам все готовые на данный момент документы. Ну, и по площадке пройдём, проверим, что новенького. Я ведь вас встречал и тоже тут больше часу не был.

Машина остановилась у большой, кипящей цветами клумбы, по ту сторону которой красовался уютный административный корпусок. Чьё-то бывшее имение, не иначе – светло-жёлтые стены, белые колонны, треугольный фронтон и бельведер, приспособленный, похоже, под командно-диспетчерскую вышку… Мы наконец покинули кабину – вот оно, счастье. Задницы отбило так, как никакой галоп не отбивал. Разминая ноги, мы обошли вокруг клумбы, здание управления сдвинулось в сторону, и за ним вдали открылось пожарище. Ветер душил запахом гари. Точно целый мир сгорел.

– Обидно, – проронил начальник полигона. – Я сам чуть в петлю не полез. И, между нами говоря, ещё неизвестно, не засунут ли меня туда доблестные органы. Полгода готовились, новое оборудование гоняли на всех режимах, газгольдеры, насосы… Ткань перебрали, прощупали вручную чуть ли не каждый сантиметр – не пересохла ли. Предполётные испытания уже прокатали на всех режимах, со всеми нештатными чэ пэ, до каких додумались. Ребята сколько раз тренировались на перепады давления, на дефицит кислорода… Это ж крайняя тренировка была. На среду предварительно уже наметили действительный подъём. Может, я ещё застрелюсь. Серьёзно. Вот дождусь хотя бы первых результатов расследования и застрелюсь. Я ж всю душу вложил.

Я помолчал, а потом сказал:

– Если те, кто душу вкладывает, перестреляются, кто работать-то станет?

Он невесело засмеялся. Покачал головой, потом сказал:

– И то верно. Вот же… Я слышал, у буржуев такая профессия есть – психотерапевт. Вам бы, я гляжу, туда!

– Мне и тут есть чем заняться. Не хватало ещё буржуям муки их совести поганой облегчать. Пусть их покрючит.

Возгорание произошло непосредственно в испытательной камере, и по понятным причинам уже через несколько минут полыхало так, что сделать, в сущности, ничего было нельзя. Погибло в бешеном химическом пламени и взрывах газгольдеров пять человек, в том числе оба отрабатывавших экстремальные перепады давления стратонавта.

И вся вина Некрылова, вся, заключалась только в том, что он, согласно графику дежурств и вдобавок старший по званию, именно в день несчастья отвечал за противопожарную безопасность. Реально ли он недосмотрел чего, или случилась роковая случайность из тех, что предусмотреть нельзя, – закоротило, искрануло, клапан потёк, вентиль дефектный, прокладка потеряла эластичность… да шут её знает, эту новую технику, где, когда и в чём бес попутает. Неизвестно. И даже если через месяц кропотливой работы, или через два, доведётся выяснить, что вот именно из этой муфты в мир изошла трагедия, или вот от этой копеечной резинки размером с обручальное кольцо, или вот от этой медной волосинки, то и тогда, скорее всего, нельзя будет наверняка сказать, мог ли ответственный за безопасность, осуществляя штатную проверку и текущий осмотр, заметить неполадку и предотвратить сбой, или дефект был настолько незаметен, настолько внезапен, что даже самый добросовестный и дотошный человек не в силах был отвести огненную погибель.

Конечно, на то и назначаются ответственные, чтобы приглядывать за всем и, случись что, отвечать. Тут спору нет. Если назначать ответственных и не спрашивать в первую очередь с них, такие назначения превратятся в фарс, а то и в синекуру, а всерьёз никто ни за чем приглядывать не станет. Иван кивает на Петра, нам ли не знать. Но по факту Некрылов за всё уже ответил. Чёрные рассыпающиеся кости обоих стратонавтов лежали под обломками вперемешку, и даже понять, какие из них чьи, было невозможно.

Пять часов я просматривал то копии старых рекламаций, то протоколы былых проверок, то наспех, курица лапой, набросанные текущие отчёты, что успевали подойти от бьющихся среди обгорелых руин спасателей и дознавателей. Доводил их до бешенства, приставая с расспросами, когда они хоть на полчаса отползали с погорелья, чтобы отдышаться, выпить воды и распрямить спину кто на мягком диване в вестибюле, кто просто на траве, – потные, пропахшие горькой гарью, с воспалёнными красными глазами, полными отчаяния, насмотревшимися на такое, что и на войне не всяк день увидишь… И понял – нет. Никогда. Никогда люди не смогут узнать доподлинно, есть ли виноватые, и никогда я не смогу успокоить Серёжку, сказав ему: никто не сумел бы предотвратить беду, твой замечательный друг ни при чём, оно само. И никто никогда не сможет утверждать обратного: всё было бы, мол, в шоколаде, если бы не халатность презренного разгильдяя, недостойного своего воинского звания и вообще звания советского человека.

Ни обвинения, ни оправдания. Никогда.

На прощание мы обменялись с начальником полигона крепким рукопожатием. Солнце уже касалось горизонта. Как в детстве, оно садилось за лес. Картошка выкопана, ботва сметена в стожок – и сожжена. Сожжена. Вот такая теперь наша ботва.

– У вас сажа на щеке, – сказал я.

Он попытался стереть пятно ладонью, но жирная копоть лишь размазалась пуще. Поняв по моему взгляду, что чёрного кобеля добела не отмоешь, он криво усмехнулся и сказал:

– Ладно. Всё равно сейчас обратно лезть.

– Спасибо вам.

– Да не за что. Привет Москве.

Он помолчал и фатовато спросил:

– Так не стреляться, говорите?

– Я бы подождал, – приняв его ёрнический тон, ответил я.

Пожалуй, он единственно сейчас подходил, а то пришлось бы впадать в пафос, ненавистный всем дельным людям.

Начальник полигона глубоко вздохнул. Посмотрел назад, на пожарище. Я готов был к тому, что он – возможно, насилуя сам себя – всё же не утерпит и попросит: мол, замолвите там словечко, если меня на цугундер поволокут, вы же видели тут всё… И я готов был бы это сделать перед кем угодно – хоть перед Лаврентием, хоть перед Кобой. Потому что действительно видел.

Но он ни о чём не попросил. Запрокинул голову так, что едва не потерял фуражку; в последний момент поймав её на затылке, с минуту смотрел в предвечернее небо. В прозрачную зовущую глубину, которой было ещё так невообразимо много над летающими высоко-высоко стрижами. Потом сказал с болью:

– Прощай.

– Стратосфера никуда не денется, – поняв, сказал я.

– А мы?

Я в ответ только сжал его локоть.

– Думали до войны успеть, – негромко признался он. Помолчал. – А теперь не знаю…

Долго мы смотрели в небо оба. Каждый видел своё.

– Обратно я уж вас провожать не буду, – сказал он потом. – Ни минуты свободной… Шофёр вас домчит.

Я представил себе, как меня будут мчать обратно по тем же ухабам, и напоследок ещё раз встряхнул его руку.

Домой я вернулся около десяти вечера во вторник. Успел.

Серёжка к этому времени уже проспался и протрезвел, но ему всё ещё было нехорошо. После алкогольного удара всегда тоска, а тут ещё и впрямь тоска. Когда я вошёл к нему, он лежал в майке и трусах на кровати, закинув за голову руки, и смотрел в потолок. На звук открываемой двери он лишь слегка повернул голову.

– Привет, пап, – негромко сказал он.

– Привет, сын. Живой?

– Пациент скорее жив, чем мёртв. Мама за тебя тут волновалась.

– Успел, как видишь.

– Ну и что там?

– Там… Вот что там.

Я присел на край его постели.

– Никто и никогда не сможет теперь сказать точно и определённо, виноват Вадим или нет. Запомни. Ты за него поручился, но ты никогда не будешь знать, прав ты был или нет. И теперь тебе с этим жить.

Он не ответил, но у него задрожали губы.

– Но ты ведь сталинский сокол, а не фашистский ас. А знаешь, чем отличается сталинский сокол от фашистского бубнового аса? Не мастерством, нет. Мастерами и они быть умеют. Ещё какими. И не любовью к семье. Семью они ещё как могут любить, порой крепче нашего. Но фашистскому асу, чтобы спасти незнакомого человека, надо знать, что тому уже череп циркулем измерили, и просчитали челюстной угол, и что они там ещё делают – всё сделали и сказали: ариец. Тогда ас скажет: йа, йа, ви есть под моя защита. А сталинский сокол, если видит человека в беде, защищает его, не спрашивая. Ничего о нём не зная. Достаточно того, что тот в беде. Большевик, меньшевик, красный, белый, ариец, не ариец, виноват он в своей жизни в чём-то или не виноват… Человек. Человек, о котором могут подумать хуже, чем он, возможно, был, – это тоже человек в беде. Перестань гадать, виноват Некрылов или нет. Бери его под своё крыло, сокол. Навсегда.

Он глубоко вздохнул, и я понял, что, пока я говорил, он не дышал.

Некоторое время мы молчали, а потом он тихо сказал:

– Пап, я на несколько дней на дачу уеду. Побуду там.

– Один?

– Один. Отпустишь?

– Конечно. Только обещай, что ты там не начудишь и мы можем за тебя не волноваться.

– Обещаю.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Спасибо, пап.

И настала ночь. И настало утро.

Вот о чём я не хочу вспоминать, о чём категорически не собираюсь рассказывать, так это о переговорах. Формально – потому что и ни к чему, об этом уже столько понаписано, что чёрт ногу сломит, читать не перечитать. А по сути – потому, что даже теперь мне об этом вспоминать просто тошно. Просто тошно. Сколько можно было биться головой в стену? То есть сколько надо, столько и можно, и мы бились бы и дальше хоть месяц, хоть год, но не то что года, а и месяца у нас впереди не было, потому что просвещённые европейцы с промеренными черепами уже прогревали моторы.

Риббентроп со свитой ещё утром приземлились в Москве и ждали, раздражаясь от часа к часу всё пуще, но смиренно терпя, а мы по-прежнему глубокомысленно витийствовали с Драксом и Думенком. Это было как издевательство. Хотя почему, собственно, «как»? Когда английский адмирал на пятый, что ли, день таких долгожданных, так мучительно доставшихся переговоров вдруг сообщил, что у него нет полномочий на заключение вообще каких-либо договорённостей, но если мы все теперь переедем обратно в Лондон, то он их вскоре легко получит, оставалось только смеяться.

И нынче, после перерыва, демократы вновь так и не смогли похвастаться ни документальными подтверждениями своих прерогатив, ни хотя бы черновыми планами реального военного взаимодействия, ни тем, что уж на худой-то конец уговорили гордых шляхтичей позволить нашей славной троице их спасти.

Оставались даже не недели – считанные дни до первых бомб, до первых оторванных детских рук и ног, до первых женщин, раздавленных стенами своих же любовно обставленных гнёздышек, до Гляйвица, до Вестерплятте, а эти… И главное, были уверены, что все козыри у них на руках, и чем дольше мы будем просиживать штаны, тем для мира лучше. Хотелось отбросить политесы за их уже явной ненадобностью и попросту спросить, глядя в глаза: вы хоть понимаете, что творите? Но даже это, я прекрасно понимал, их бы не пробило. Только пожмут плечами своих блестящих, вычурных мундиров, смотревшихся рядом с простецкой формой Клима, как ёлочные игрушки рядом с рабочим мастерком, да брови поднимут: йес, уи, мы ищем взаимоприемлемые развязки весьма сложных и щекотливых международных… И потом – ещё полчаса говорильни. А рожи самодовольные, упоённые своей неуязвимостью и заведомым, априорным превосходством: я конечно, всех умней, всех умней, всех умней. Дом я строю из камней…

В середине дня Коба собрал нас на короткое совещание. Пора было что-то решать.

– Клим?

– Глухо, Коба, – с необычной для себя резкостью ответил Клим. Его буквально трясло от бешенства. – Глухо. Это кастраты. Они не то что воевать – они на Гитлера голос повысить и то не посмеют. Языками почесать приплыли.

– Вячеслав Михайлович?

Слава некоторое время только сопел. Видимо, подбирал формулировки помягче. Потом заговорил.

– Англичане и французы, в сущности, заталкивают нас в союзники к Гитлеру, – сказал он. – И я не исключаю, что не без дальнего прицела. Когда перед ними окажется союз двух враждебных им государств, они с чистой совестью начнут с нас. Например, с бомбардировок Баку и Грозного, чтобы лишить нас нефти с перспективой оккупировать Кавказ. И скажут: это мы с Гитлером так боремся, чтоб его танки встали и самолёты попадали.

– О военном союзе с Германским рейхом речи не идёт, – сдержанно напомнил Коба. – Только ненападение и наш нейтралитет. Всё.

– С них станется любой наш договор задним числом назвать военным и потом действовать соответственно.

– Ну, это всё эмоции. Домыслы. – Коба помолчал. Он даже не курил сегодня, и это как нельзя лучше показывало, что и он, в общении с демократами непосредственно не участвовавший, тоже кипит. – Как ты оцениваешь перспективы продолжения переговоров?

– Никак. У них установка на пустое затягивание, это уже очевидно. Как ни трудно в это поверить, какой бы дикой с нашей точки зрения такая установка ни казалась – она есть. Уже ручаюсь. А поляки… – Он умолк.

Похоже, просто не находил слов. Посопел, потом развёл руками.

– Анастас?

Тот тоже ответил не сразу, то ли собираясь с мыслями, то ли пытаясь сформулировать их как можно более обтекаемо.

– В смысле развития нашей промышленности, повышения обороноспособности, ускорения технологической модернизации… – начал он, как по писаному, но потом запнулся. Укусил себя за верхнюю губу. И наконец решился: – Немецкие предложения представляются достаточно приемлемыми.

Коба посмотрел на меня.

Я молчал.

И он молчал. А раз он молчал, то и все молчали.

Он смотрел, не мигая.

Я досчитал до десяти.

– Есть лишь один способ сделать возникновение нашего военного союза с Францией и Англией против Германии неизбежным, – сказал я. – Автоматическим.

И замолк. Мне казалось, я уже сказал достаточно. Любой сообразит, о чём речь, а мне не хотелось говорить дальше. Язык присыхал к нёбу. Или к глотке. Кто его разберёт, куда он присыхает.

– Какой же? – с подчёркнутой заинтересованностью спросил Коба, словно бы совсем не догадываясь, о чём я.

Придуривался, конечно. Я был уверен: уж он-то понял меня с полуслова.

Я долго не отвечал. А потом вдруг увидел себя со стороны. Как троечник на экзамене, подумал я. Каждое слово – клещами…

– Использовать факт того, что Англия посулила гарантии Польше, – сказал я.

Было так тихо, что казалось, если ещё чуток напрячь слух, можно услышать, как бьёт в Лондоне Биг-Бен, отрубая последние часы буколической жизни старой доброй Англии. Великой колониальной империи, владычицы морей.

Если хочешь что-то продлить в неизменности навсегда – потеряешь непременно и страшно. И уж воистину навсегда.

– Поконкретнее, пожалуйста, – сказал Коба.

Я понял: он от меня не отстанет. Он хотел, чтобы я назвал всё своими именами. Наверное, думал, что этим, как настоящий друг, помогает мне преодолеть то, что он считал пусть простительной, но всё же слабостью. Простить-то, мол, можно, семья – это святое, но изживать – пора.

Ну что ж… Намёками, экивоками дозволительно начинать, но если ими и ограничиться, не решаясь продолжить, если прятаться за недомолвки и многозначительное «ну вы же сами понимаете» – это действительно уже малодушие.

– Если мы заключаем пакт с немцами, Гитлер с высокой степенью вероятности нападает на Польшу, – ни на кого не глядя, бесстрастно начал я. – Если не нападает, то и прекрасно. Мы получаем немецкие технологии и кредиты, немцы – наше сырьё. Но если нападает, Англия и Франция из страха окончательно потерять лицо и расстаться со статусами великих держав объявят войну Германии. Как они станут воевать – это уж другой вопрос, это не наше дело, но, во всяком случае, станут. Если Англия и Франция находятся в состоянии войны с Германией, а Германия нападает на СССР, тогда Англия, Франция и СССР автоматически оказываются по одну сторону фронта. Союз, какого мы добивались в течение двух лет, возникает сам собой. И даже если наши хитроумные западные партнёры попытаются от реального взаимодействия увильнуть, всё равно мы вступим в войну как минимум не имея их на стороне Гитлера. Что, если вспомнить их маневры последних лет, уже немало. А как максимум – имея союзниками. Против их воли, разумеется, но в состоянии войны отвертеться они не смогут.

Некоторое время Коба бессмысленно шарил по карманам в поисках трубки. Потом нащупал, даже покрутил в пальцах, но вынимать не стал и осведомился:

– Есть другие мнения, товарищи?

– А как же Польша? – неловко спросил Анастас.

Коба резко обернулся к нему. Его усы неприязненно шевелились.

– Вот я прям щас зарыдаю, – сказал он. Помолчал. – Ответь, дорогой. Руководитель Советского Союза при конфликте интересов двух стран, одной из которых является Советский Союз, чьи интересы должен предпочесть? Той страны, за которую он отвечает, или той, которая только и знала, что вредила стране, за которую он отвечает?

Анастас с мгновенно запылавшим лицом опустил голову и уткнулся взглядом в сукно стола.

И тут я вдруг словно услышал голос Маши: вы спасёте Польшу?

– Надо ещё отметить, – в полной тишине сказал я, – что это единственный шанс без войны спасти от немцев хотя бы ту часть Польши, которая не против того, чтобы её спасли. Ту, где Варшава вынуждена то и дело предпринимать карательные акции. Там нас многие ждут. В конце концов, даже по плану Керзона эти территории должны были отойти нам.

– Гарное предложение, – вдруг подал голос Никита. И добавил мечтательно: – Подрастим Украину. Наконец поживут как рядяньски громадяне, а не холопы… Глядишь, по схронам ховаться перестанут. Республиканскую столицу в Киев перенесём… А может, и союзную, товарищ Сталин? А? Всё ж таки мать городов русских.

– Думаю, – с отеческой симпатией глядя на Никиту, мягко сказал Коба, – у нас будет довольно много более срочных дел.

Он помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли выжидая, не предложит ли кто чуда.

– Что ж… – Для очистки совести он ещё раз обвёл нас взглядом. – Есть ещё какие-то мнения? Предложения? Замечания? Возражения? Не стесняйтесь, товарищи. Надо принимать решение.

Ответом ему была тишина.

– Тогда, – сказал Коба, – так и поступим.

Буднично сказал, запросто. Словно выбрал удочку, с какой пойдёт на зорьке по плотву.

Если англичане и французы двигались, как варёные, и вообще напоминали лениво болтающиеся в остывшем бульоне клёцки, то Риббентроп со своей бандой влетел, как гоночный «феррари» в коровник.

Он сверкал запонками и зубами, чеканил шаг и речь, льстил, расточал, обещал и заверял. Про таких моя бабушка говаривала: «В заднице живые сороки скачут». У Риббентропа счёт шёл на часы. Вернуться в Берлин с пустыми руками он не мог. Ни по личным соображениям – фюрер бы с него три шкуры снял, ни ввиду ближайшего будущего, уже бесповоротно подставленного «юнкерсам» и «хейнкелям». А мы…

Дипломатия дипломатией, но когда мы оказались с полномочными эмиссарами Рейха под одним потолком, внутри одних стен, мне стало чудиться, будто мы в чумном бараке. Хотелось дышать пореже и помельче, а лучше бы вообще не впускать воздух в лёгкие. Не ровён час, подхватишь.

И похоже, такое чувство было не у меня одного, потому что даже стальной Коба под конец сорвался. Подписи уже были поставлены, когда на суетливом импровизированном банкете он, поднимая бокал, вроде бы с обычной своей неторопливостью и невозмутимостью сказал: «Я знаю, как немецкий народ любит своего фюрера, и поэтому хочу выпить за его здоровье». Ах, красава, с невольным восхищением подумал я. Сумел найти формулировку и не вызывающе хамскую, и вполне однозначную. Если перевести с дипломатического на человеческий, она значила вот что: лично я с вашим фюрером в одном поле и гадить не сел бы, но поскольку вы его демократически выбрали и по сию пору обожаете, то получите и распишитесь. И Риббентроп это понял. И ничего не мог поделать: с протокольной точки зрения фраза была безупречно корректной, да ещё с уважительным упоминанием того самого дас дойче фольк, именем которого и сам фюрер оправдывал всё. Рейхсминистр, конечно, не подал виду, он дежурно цвёл победным цветом, вылаивал комплименты, совал свою пятерню туда-сюда для страстных рукопожатий, но я был уверен: он запомнит. И припомнит. Если мы дадим ему такой шанс.

А вот с Шуленбургом я взглядами так и не смог встретиться. Фон-барон присутствовал и исполнял всё, что его обязывал исполнять ранг посла, но от него совсем не веяло радостью или хотя бы удовлетворением, столь, казалось бы, естественным в момент успешного завершения долгого и трудного дела. Он был как механический. Говорил – точно заводной будильник трезвонил. Завод кончался – умолкал. И явственно избегал меня. Даже он не верил своему министру. Что уж было говорить о нас.

Когда всё завершилось, мы не смогли разойтись.

Невмоготу было остаться в одиночестве, наедине с мыслями, с совестью глаза в глаза. Не сговариваясь, потянулись снова к Кобе в кабинет. Он не возражал. Хотелось прополоскать руки и души с хлоркой.

Ну, руки – это уж кто как сумеет, а вот для душ у мужчин существует лишь одна достойная хлорка. Не валерьянку же глотать.

Выпили киндзмараули. Выпили хванчкары. Не брало. Коба пошептался о чём-то с Анастасом, и вскоре принесли несколько бутылок армянского коньяка. Разлили; наскоро подышав изысканным ароматом, заглотили. Непроницаемые тяжкие гардины на окнах мало-помалу стали наливаться тревожным оранжевым светом, словно по ту сторону разгорался не новый августовский день, а пожар.

Мы почти не разговаривали. Наговорились досыта, и, собственно, всё уже было сказано. Говорить стало не о чем, оставалось лишь переварить произошедшее и, надрываясь, тянуть лямку дальше. Тактичный и преданный ритуалам Анастас попробовал предложить тост за мир во всём мире, но Коба, благодарно положив ладонь на его руку, отрицательно покачал головой. Не то. Какой уж тут мир; чай, не дети. Рюмки оказались маловаты, и мы стали разливать коньяк по винным бокалам. Что стесняться, все свои. По первости незаметно, исподволь находя лазейки и щёлочки в наросшей за годы и годы броне, коньяк всё же начал просачиваться к сердцам; Коба пригорюнился и подпёр щёку ладонью, смешно скособочив усы и щёку. Было тихо и глухо, а снаружи, из-за Кремлёвской стены, с пробуждающейся площади начали время от времени безмятежно и бодро поквакивать клаксоны ранних машин. Утро красило нежным светом – там. А мы – тут. Жуть как хотелось туда. И вдруг Коба облизнул пересохшие слипшиеся губы и, не снимая подбородка с руки, трясущимся голосом затянул:

– Первый тайм мы уже отыграли…

Это было так жутко, что у меня волосы встали дыбом.

Все оторопели. Коба сидел напротив меня, и я видел: у него мокрые глаза. В первые секунды никто не нашёлся, а может – не решился подхватить, и некоторое время он так и дребезжал в полном одиночестве, точно вытягивал со скрипучего барабана сквозь душные сумерки огромного кабинета светлую хлипкую проволоку канатоходца, вот-вот готовую лопнуть:

– И одно лишь сумели понять…

Клим приосанился и храбро вступил надтреснутым баском, точно подросток, у которого ломается голос:

– Ничто на земле не проходит бесследно, и юность ушедшая всё же бессмертна…

Пятерня его сама собой шевельнулась у бедра в смутном поиске шашки, которой, как думалось когда-то, вполне хватит, чтобы установить лучезарную справедливость навсегда.

Рядом со мной Лаврентий мелко встряхнулся, словно вдруг озябнув, и с продирающей до костей тоской тоненько, застенчиво признался нараспев:

– Как молоды мы были, как искрэннэ любили, как вэрили в сэба…

Я рывком обернулся к нему. Он смотрел в никуда, и мне казалось, в его остановившихся глазах, точно в запущенной рапидом кинохронике несбывшегося, лихорадочно скачут величавые дворцы культуры, светлые корпуса пионерских лагерей, утопающие в кипарисах, просторные НИИ – всё, что он, доведись ему стать, как смолоду мечталось, архитектором, строил бы, строил и строил.

Чуть громче, чем было бы уместно, молодым бычком заголосил со своего края Никита:

– Мы друзей за ошибки прощали – лишь измены простить не могли…

Это было уже слишком.

И опять же, видимо, не один я это почувствовал, потому что Анастас вполголоса принялся с невинным видом подстилать кавказский ритм:

– Там-тибитам-тибитам-тибитам…

– Ча-ча-ча, – прикончил я.

Стало тихо. Коба посмотрел на меня, потом на Анастаса, потом снова на меня своими всегда будто неживыми, будто выточенными из янтаря жёлтыми глазами, что сейчас были полны слёз, беспомощно встопорщил усы и сказал:

– Уроды вы. Ничего святого у вас не осталось.

Факты для Надежды:

1939. Сентябрь

1-е.

Гитлеровская Германия напала на Польшу.

2-е.

Советник Чемберлена Вильсон по личному поручению премьера известил германское посольство в Лондоне: всё ещё можно поправить, если военные действия будут прекращены. «Британское правительство готово в этом случае всё забыть и начать переговоры».

3-е.

Англия, Франция, Австралия и Новая Зеландия объявили Германии войну.

Риббентроп попросил Советский Союз совершить немедленную военную акцию против Польши и оккупировать «территории, ранее согласованные как советские сферы интересов».

4-е.

Два батальона японской пехоты попытались занять находящуюся на монгольской территории высоту Эрис-Улын-Обо, но были отброшены за линию границы, потеряв убитыми около 350 военнослужащих.

5-е.

В Берлин поступило послание Шуленбурга. В нём сообщалось: «Молотов решительно возражает против поспешной оккупации советской сферы».

7-е.

Основной состав польского правительства и Верховный главнокомандующий польской армии Рыдз-Смиглы эвакуировались из Варшавы в Брест.

8-е.

Японские войска вновь попытались проникнуть на территорию Монгольской Народной Республики, однако были в очередной раз отбиты с большими потерями.

Польский посол в Москве Гжибовский обратился к Молотову с просьбой о поставках в Польшу сырья для военной промышленности. Молотов отказал, сославшись на то, что Польша в глазах советского правительства ассоциировала себя с Великобританией и Германией, а СССР желает остаться вне конфликта.

10-е.

Состоялась беседа Шуленбурга с Молотовым. По её итогам Шуленбург передал в Берлин, что СССР не готов к крупномасштабной военной операции и по этой причине «просит по возможности ещё о двух-трёх неделях для своей военной подготовки». Посол сообщил: Советский Союз настаивает, что его акция будет объяснена стремлением оказать «помощь украинцам и белорусам, которым угрожает Германия». Берлин предложил объяснить ожидаемое советское вмешательство как совместные действия обеих сторон с целью «установления нового порядка в Европе».

15-е.

Шуленбург получил из Берлина новые инструкции, согласно которым ему поручалось незамедлительно предупредить советскую сторону о том, что «в случае отсутствия российского вмешательства политический вакуум на землях, лежащих на восток от немецкой сферы влияния, может и не образоваться….Тут могут быть сформированы новые государства». Немцы намекали в первую очередь на возможность создания ими на соответствующей части бывшей Польши марионеточной Карпатской Украины, чего советское правительство весьма опасалось как фактора дестабилизации Украины Советской. В этом же послании предлагалось настаивать на том, чтобы в советских публичных заявлениях ввод Красной армии в Польшу мотивировался бы стремлением «внесения нового порядка и установления естественных границ».

Между СССР и Монголией, с одной стороны, и Японией – с другой подписано перемирие.

16-е.

Шуленбург сообщил Риббентропу об отказе Молотова от заявления о вводе советских войск в Польшу в редакции, предложенной немецкой стороной.

Боевые действия на границе Монголии и Маньчжоу-Го прекращены. Считается общепризнанным, что опыт поражения в Монголии удержал Японию от вступления в войну против СССР после нападения на него Германии.

Весь день в частях Красной армии проходили митинги, посвящённые будущему освободительному походу в Западную Украину и Западную Белоруссию.

17-е.

Во втором часу ночи Шуленбурга вызвали к Сталину и предложили ознакомиться с нотой, которую советское руководство намеревалось передать польскому правительству, а также уведомили, что ввод частей Красной армии в Польшу начнётся в шесть часов утра.

В три часа дня нота была зачитана польскому послу Гжибовскому. В ней говорилось: «…Польское государство и правительство фактически прекратили своё существование. Тем самым прекратили действие договоры, которые были заключены между Польшей и СССР…» Затем ему было объявлено о решении Кремля «взять под защиту» единокровное украинское и белорусское население.

Польский главнокомандующий Рыдз-Смиглы отдал приказ: «Советский Союз вторгся на нашу землю. Приказываю общее отступление в Венгрию и в Румынию самыми короткими путями. С большевиками не сражаться, разве что в случае атаки с их стороны или попыток разоружить отряд».

18-е.

Рыдз-Смиглы эвакуировался на территорию Румынии.

Факты для Надежды:

вместо эпилога

Наденька, девочка наша! Я уверен, что до настоящего эпилога – если вообще имеет смысл говорить о каком-то эпилоге, в чём я сомневаюсь – ещё очень и очень далеко. Но это тебе именно ВМЕСТО эпилога. Будьте счастливы, родные!

«В основной массе французы чувствовали облегчение оттого, что победа Германии [над Францией] так быстро положила конец войне и избавила Францию от тяжёлых потерь и жертв, подобных понесённым ею во время Первой мировой войны. Характерно, что возникшее в те времена оскорбительное слово „бош“ теперь больше не употреблялось, а скорее во многих случаях заменялось обращением „мсье немецкий солдат“. …Имелся, конечно, и план предусмотреть… создание [отдельной от Франции] „Великой Бургундии“ с городами Нанси и Бельфор и передачу Германии [французского] горнорудного бассейна в районе Брие. Всё это были плохие предзнаменования для свободной объединённой Европы, которую Гитлер предполагал создать и за которую он, по его словам, боролся….Так было в самом зародыше подорвано согласие с французами, для которого, как впоследствии утверждали сами французы, при умеренной политике имелись широкие возможности». Курт фон Типпельскирх. История Второй мировой войны. М., 1994. Т. 1. С. 93 (первое издание: Tippelskirch K., Geschichte des Zweiten Weltkrieges. Bonn, 1954).

«Наша зависимость от Германии была бы значительно меньшей, чем та зависимость от СССР, в которую мы попали после войны. Мы могли бы найти место на стороне Рейха почти такое же, как Италия, и наверняка лучшее, нежели Венгрия или Румыния. В итоге мы были бы в Москве, где Адольф Гитлер вместе с Рыдз-Смиглы принимали бы парад победоносных польско-германских войск….Кажется немыслимым, что мы могли стать союзниками Третьего рейха. Следует, однако, помнить, что в то время эта мысль не казалась никому из европейских политиков такой уж ужасной. С Гитлером в политических салонах в то время разговаривали все лидеры, даже те, у кого были убеждения левого толка….Русская армия, вступившая на польские земли… – это была не армия, а какой-то сброд… Парадоксально, но в ходе войны польская кавалерия сражалась с немцами отлично. Она оказалась наилучшим средством противотанковой обороны… В 1939 г., так же как в 1920 г., судьба Европы и мира зависела от поляков. То, что наше сопротивление было таким ожесточённым и таким решительным и победа над Польшей не стала для Германии „лёгкой прогулкой“, сказалось на дальнейшей судьбе войны. Своей самоотверженностью мы дали союзникам ценное время….Мы спасли англичан и французов, так как Гитлер уже не мог – как он это планировал – напасть на Запад в 1939 г. Если бы такое произошло, уже в 1940 г. он направил бы свои войска на Советский Союз, что, в свою очередь, означало бы уничтожение этого государства. Таким образом, поляки во второй раз спасли шкуру Сталина. Первый раз – не вступая в союз с Германией, второй раз – предоставив ему бесценный год на формирование вооружённых сил. Однако истории и политике незнакомо чувство благодарности. Впрочем, Сталин считал его собачьим чувством, поэтому никогда не был полякам за это благодарен». Проф. Павел Вечоркевич. Речь Посполита, 2005, 28 сентября (Prof. Pawel Wieczorkiewicz. Rzeczpospolita, 2005, wrzesien, 28).

Бедная дурочка

Много, много лет спустя я посетил тот августовский вечер, когда Рыдз-Смиглы произнёс свой патриотический афоризм. Мне было любопытно: действительно ли он сморозил эту напыщенную глупость или её придумали потом для национальной красоты историки, биографы, пропагандисты либо кто-то ещё из этой неисчислимой обозной рати? Нет, всё так и было. Голенастый воин, в голове которого, как в пустой скорлупе сгнившего ореха, вместо мозгов только хонор и вольношчь перекатывались со стуком, полагал себя за спинами французов и англичан, как за каменной стеной, и думал, будто может жить, точно на театре, а не в страшной настоящей жизни. И плевать ему было, что право на проход понадобилось бы нам лишь после нападения немцев на Польшу, иначе он был бы и не нужен, и юридически невозможен – а договор трёх держав наверняка удержал бы Гитлера от наскока. Что благородному герою до таких мелочей? Рыцарь без страха и упрёка дождался момента, подбоченился, как на парадных портретах времён Яна Собеского, и произнёс историческую фразу: «С немцами мы рискуем потерять свободу, а с русскими – нашу душу». Аплодисменты, занавес. Переходим к аперитивам.

И поэтому, прочитав статью Вечоркевича, я, если бы мог, только плечами пожал. И вот это – их душа? Всего-то? Стоило её, такую, тащить сквозь десятилетия?

Хотя, конечно, на то она и душа. Не ты ведь её тащишь, а она тебя. Если ты можешь её бросить, она не душа уже. И всё же, всё же… Каков хонор, какова вольношчь! «Почти как Италия»… Предел мечтаний. Хоть чучелом, хоть тушкой – лишь бы на победоносный парад в покорённой Москве.

Впрочем, я читал это уже без сердца, всего лишь чуть брезгливо. Давняя чужая спесь, если выражаться языком сверстников моего правнука, внука Серёжки и Наденьки, была мне «фиолетово» и «параллельно». Или типа того.

А в тот последний вечер к нам робко позвонили.

Я поднял голову. Даже представить было трудно, кто мог так звонить. Тронули звонок и отдёрнулись, точно обожглись.

– Работай! – крикнула Маша из прихожей. – Я посмотрю, кого принесло.

Я снова уткнулся в бумаги, но через несколько мгновений почуял неладное.

И точно.

В дверях кабинета, выпрямившись напряжённо и неестественно, словно от боли, с каменным лицом стояла Маша.

– Это тебя, – чужим ровным голосом сказала она.

Я с досадой перевернул бумаги и поднялся.

Я и подумать не мог, что это пришла судьба; что, как я ни юлил, она настигла меня в собственном доме.

В прихожей, на коврике у лестничной двери, не решаясь, видимо, сделать дальше хоть шажок, неловко озиралась Надя. Она была одета, как в турпоход выходного дня: синие американские брюки в облип, курточка, в расстёгнутом вороте которой виднелся свитер, в руке – сумочка, за плечами – довольно объёмистый, непонятно зачем нужный рюкзак. Её лицо было пунцовым. Увидев меня, она несмело улыбнулась и даже чуть развела руками: мол, вот я, а вы, наверное, решили, будто это что-то важное?

– Здравствуйте, – сказала она.

– Здравствуй, Надя, – ответил я, силясь понять, не стал ли я пунцовым ей в тон.

Судя по тому, как мне сделалось жарко, – стал. Сзади на нас смотрела Маша.

– Заходи, Наденька, – с механическим радушием сказала она. – Хочешь чаю? Мы как раз собирались пить.

Это была, конечно, ложь.

– Спасибо, Мария Григорьевна, – торопливо ответила Надя. – Не надо. Я на минутку. Простите, если помешала… Я только хотела показать вашему мужу одну вещь.

– Интересно, – сказала Маша, – что ж ты такое ему можешь показать, чего он ещё не видел?

Это казалось совершенно невозможным, но Надя покраснела ещё пуще. Стала буряк буряком. Она шевельнула губами – видимо, хотела что-то ответить, но так и не придумала что. Глаза у неё стали жалобные и беспомощные. Как у дитяти. Отшлёпали ни за что.

– Ладно, – сказала Маша, уже не скрывая враждебности. Прошла в комнату сына и, прежде чем плотно закрыть за собой дверь, проговорила: – Всё. Меня нет. Делайте, что хотите.

Мы перевели дух, а потом Надя спросила:

– Мария Григорьевна недовольна?

– Ей немножко нездоровится, Надя. Ничего. Проходи.

– Я… Я правда на минутку.

– Всё равно у порога стоять ни к чему.

Мы вошли в гостиную; в ту самую, куда Серёжка привёл её в первый вечер пить чай и мне ударила в голову блажь прикрывать её от бомб. Прикрыл? Нет? Прикрыл, но ненадолго? Я не знал.

Она, не снимая ни куртки, ни рюкзака, неловко села на краешек дивана.

– Я не помешала? – настойчиво спросила она.

– Хватит, Надя. Давай к делу.

Тогда она щёлкнула замочком сумки и вынула сложенный пополам лист бумаги. Развернула и подала мне. В её вытянутой тонкой руке лист трясся так, будто по нему барабанил дождь.

– Мама время от времени прокладывает полки на кухне чистыми листами. Или вот мне поручает. Чтобы на самих полках не оставалось следов от посуды. А для экономии мы используем папины черновики… С обратной-то стороны они чистые. И вот… Он, наверное, случайно не уничтожил.

На листе хорошей машинописной бумаги, посреди страницы, было от руки написано каллиграфическим почерком: «Кроме того, А. Ф. Иоффе окружил себя теми молодыми выскочками и барчуками от науки, что не могут похвастаться ни высокими индексами цитируемости, ни надлежащими показателями результативности, но единственно лишь либо местечковым, либо рабоче-крестьянским происхождением. Он стравливает их друг с другом, объясняя это тем, что обеспечивает здоровое творческое социалистическое соревнование. На деле же это ведёт к развитию сионистских настроений среди одних и настроений великорусского шовинизма среди других».

Всю фразу охватывала аккуратно нарисованная фигурная скобка со стрелкой, указующей вправо, видимо, на отсутствующую страницу с основным текстом. Судя по всему, это была вставка, дополнение, сочинённое при редактировании черновика.

Чувствовалось: автор работал академично, невозмутимо, вдумчиво. Будто научный труд писал.

– Это донос? – просто спросила Надя.

Я досчитал до десяти и спокойно, ей в тон, ответил:

– Это донос.

– Я так сразу и поняла. Но всё же спросила папу. Знаете… Вот не могла поверить и спросила прямо, и он мне ответил тоже прямо. Он даже не смутился. Знаете, что он мне ответил?

– Нет, – сказал я сквозь ком в горле. – Не знаю.

– Он сказал, что, раз уж нам выпало жить в преступном государстве, мы-то ведь это государство не создавали, мы не имеем к нему отношения и потому имеем полное право использовать наиболее эффективные его механизмы себе на пользу. Не наша вина в том, что здесь именно такие механизмы. И нам совершенно не зазорно ими пользоваться.

– Очень умно, – проговорил я.

Она смотрела на меня, будто ждала: сейчас я щёлкну пальцами или вырву волосок из брови – и в её жизнь вернутся детская ясность и чистота, что так долго оставались нерушимы и внезапно предали.

– Вы же наверняка где-то бываете там, наверху, – сказала она. – И при этом вы лучше всех, кого я знаю. Серёжка… Он защитник. Он самый смелый, самый славный и самый смешной. Но вы выше и добрее всех, это точно. Я хочу узнать у вас. Я не могу понять. У нас правда преступное государство?

Я помедлил. Она смотрела мне в глаза и ждала.

– Понимаешь, Надя… Из любой, какую ни возьми, государственной машины торчит много-много рычажков. Чтобы каждый человек мог чуть-чуть да управлять. Одни рычажки можно нажать только полной подлостью. Другие – только полной порядочностью. А третьи, их больше всего, отзываются лишь на сочетания подлости и порядочности. В разных пропорциях. Полной гарантии того, что машина тебя послушается, не даёт ни один рычаг. Поэтому какой из них жать, когда тебе чего-то хочется, – это твой личный выбор. Только твой.

Надя по-прежнему смотрела мне в лицо. Её глаза завораживали. Она ждала чуда. А может, просто любви. Но это и есть самое большое чудо, наверное. Мне хотелось заплакать.

– Я ушла из дома и мечтаю жить у вас, – сказала она. – Пустите?

Я едва не ахнул в голос, по-бабьи.

– Надя…

– Я так намучилась за эти месяцы, – призналась она. – Просто ужас. С Серёженькой мне легко, весело, я будто дышу, и всё. Мы как два сапога пара. Как два конца одного шнурка. До него я даже не знала, что так бывает. Я всё время хочу его видеть, с ним балагурить, смеяться, бегать куда-нибудь. Даже когда мы спорим и не соглашаемся, это радостно. Дескать, ну да, я думаю иначе, но если он в это верит, это ведь тоже моё. И жизнь будто становится вдвое шире. А… а на вас я гляжу, как на какой-то Эверест.

Где-то я недавно уже слышал про Эверест. Или сам говорил… Нет, не вспомнить сейчас. Не до того.

– Я готова хоть жизнью рискнуть, чтобы на этот Эверест забраться. Мне всё время хочется для вас совершить какой-нибудь подвиг. Но сейчас не война, не голод… Я не могу вытащить вас из-под обстрела, не могу отдать вам последний кусок хлеба. Я не могу придумать другого подвига, кроме как стать вам… кем вы захотите. Я уже ничего не понимаю. Скажите вы мне. Скажите хоть вы. Кого я больше люблю: вас или Серёжку?

Стройная, нежная, голая и молодая…

– Коне… – начал я, и у меня перехватило голос. Я кашлянул, потом сглотнул. – Конечно, Серёжку, – сказал я и улыбнулся. – Поверь, тут двух мнений быть не может.

Она сразу встала. Нервно затянула зачем-то молнию куртки до самой шеи.

– Его сейчас нет дома? – спросила она.

– Он в Опалихе, на даче, – сказал я. – Долечивается после ранения и переживает. Поправляет нервы осенними яблоками. Сейчас уже ничего. С ним такая история приключилась…

– Я знаю, – сказала она. – Это-то я знаю.

– Откуда?

– Вся сеть гудит, – ответила она и пошла к двери.

Я суетливо вскочил проводить. У лестничной двери она вдруг вновь повернулась ко мне, а я не успел вовремя остановиться, и мы оказались совсем близко; она едва не касалась меня грудью. Вот сейчас можно было бы взять её за плечи – по-отечески, на прощание. Руки уже шевельнулись, примериваясь.

Я спрятал их за спину и накрепко сцепил пальцы.

– Надо его спасать, – сказала она и улыбнулась дрожащими губами. – Я как подумаю, что он грустный, так хоть на стенку лезь. Буду вам, значит, вроде дочки. Растолкуйте, как найти.

Я растолковал.

Когда снаружи уплывающей белугой завыл лифт, я прижался к закрывшейся лестничной двери лбом и некоторое время стоял так, думая только: всё. Всё. Всё. Потом оказалось, я шепчу это вслух.

– Всё, всё, – передразнила Маша, выходя. – Мастера трагедий. Девчонка влюблена в тебя по уши. А ты в неё. Какого лешего ты её отпустил?

Я медленно повернулся и подошёл к ней.

– Ведь ты же разлюбил меня. Я знаю.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да.

Я положил руки ей на плечи. Ей это оказалось всё равно. Она смотрела мне в глаза выжидательно и, казалось, без враждебности.

– Быть таким благородным просто подло. Она бы тебе хоть сейчас дала.

– Ты с ума сошла.

– Я бы не помешала, клянусь. Я же рядом с ней – толстая некрасивая старуха. Скажи, почему ты её отпустил?

Казалось, этот бессмысленный допрос доставлял ей наслаждение. Точно следователю-садисту. Я даже не мог понять, кого она этим больше мучила, кого ей больше хотелось унизить и растоптать – меня или себя.

– Потому что мы вместе много-много лет, – ответил я. – Потому что мы семья. Потому что сердце не терпит оставить тебя одну. Наедине со всем этим… – Не снимая рук, я лишь поводил глазами по сторонам, обозначая окружающий мир. А потом всё же сказал словами: – С этим кошмаром. Потому что мы спасали друг друга сто раз. Потому что мы прошли через сто адов, и остались людьми, и вырастили замечательного сына. Потому что наш сын её любит. Потому что у меня к тебе нежность, как к собственному ребёнку. Разве этого мало?

– Мало! – отчаянно крикнула она. – Мало! Это всё слова! Они ничего не значат, когда одна любовь уходит и приходит другая!

Наверное, она действительно так думала.

Я понял, что ничего не смогу объяснить. И если буду её и дальше слушать, то через полчаса и сам себе не сумею растолковать, какого рожна, в самом деле, отказался от манящего простора впереди.

Оставалось смеяться.

– Ну, – улыбнулся я, – я же русский, а мы, как известно, прирождённые рабы. Не понимаем, зачем свобода…

Я ещё не договорил, а уже успел увидеть, что шутка не удалась. Наоборот. Её глаза наконец-то полыхнули сухим гневом, а побелевшие губы затряслись. То, что русские – рабы, было для неё столь непреложной истиной, что она вовсе не почувствовала шутки. И поняла меня так: я бы давно от тебя ушёл, если б у меня хватило духу. Хотя я сказал совсем не это, а то, что сказал: мне не нужна свобода, состоящая в предательстве. Это ведь и будет лишь предательство, а не свобода.

Мои руки на её плечах так мало для неё значили, что она их даже не стряхнула.

– Лучше бы ты мне изменил, – ответила она негромко, с ледяной яростью. – По крайней мере, мне было бы за что тебя ненавидеть.

Мне стало так жутко, что пересохло в горле.

Самая страшная, самая неутолимая ненависть – это ненависть ни за что, ненависть за всё. Ненависть оттого, что думаешь, будто к тебе снисходят. Оттого, что не можешь ответить смирением на смирение, великодушием на великодушие, преданностью на преданность и породнённостью на породнённость; а тот, кто всё это каким-то непонятным образом с лёгкостью может, маячит рядом и вовсе не манит как пример, а жжёт, точно непрестанный укор, неутомимое напоминание, нескончаемая издёвка судьбы: не можешь! не можешь! я могу, а ты не можешь!

От такой ненависти нет лечения и нет спасения.

Наверное, если бы я и впрямь распластал на нашем диване эту красивую, нежную, голую и молодую и жена слышала бы из-за стенки её самозабвенные вскрики боли и счастья и мой самодовольный клёкот насыщающегося самца, она не так ненавидела бы меня, как сейчас. Тогда мы, наверное, могли бы ещё помириться. Дело, мол, житейское. Теперь – никогда.

Я сам снял руки с её плеч и сказал:

– Маша, я очень устал и пошёл спать.

Удивительно, что, поворочавшись с полчаса, я действительно сумел забыться.

Я проснулся, словно опять услышал остановившуюся под окнами ночную машину.

Нет.

Потолок не разрезала световая полоса.

Беззвучно спал лифт.

Маша сидела на краю кровати и неподвижными глазами смотрела мне в лицо, обеими руками держа наган. Тот самый. Тот, которым наградил меня когда-то тесть за мужество, проявленное в боях с врагами пролетариата. Чёрный глазок, не дрожа, смотрел мне в грудь. Через открытую дверь спальни то ли из телевизора, то ли из чёрной тарелки репродуктора с кухни доносился монотонный голос Славы:

– …От советского правительства нельзя требовать безразличного отношения к судьбе единокровных украинцев и белорусов, проживающих в Польше и раньше находившихся на положении бесправных наций, а теперь и вовсе брошенных на волю случая. Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу. Ввиду всего этого правительство СССР заявляет, что сегодня отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Советское правительство заявляет также, что одновременно оно намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью…

Слава читал заявление, текст которого мы согласовали позавчера на Политбюро.

– Я знала, – шёпотом сказала Маша. – Я всегда знала. Вы только и ждали момента, чтобы опять поработить Польшу. Вы всегда её ненавидели. А ты… ты… был большевик, а стал… держиморда. Мы же все под «Варшавянку» от казаков на баррикадах отстреливались! Колонизатор.

Она умолкла. Она ждала, конечно, что я попытаюсь ответить. Объяснить, оправдаться, соврать. На кого-то свалить. Я молчал.

Я вдруг понял, что мне надоело.

– Все эти годы, – сказала она уже громче, в полный голос, – вы только и мечтали погубить маленькую прекрасную страну, которая сделала вам столько добра. А теперь улучили день, когда она оказалась совсем беззащитна, совсем одна-одинёшенька, и на пару с этим упырём накинулись с двух сторон. Мрази. Подонки. Как ты мог? Предатель.

Я молчал.

– Предатель!!! – крикнула она что было сил.

И всё равно ещё не могла решиться.

Я молчал.

– Это ты придумал? Ну скажи! Ты? Ни у кого, кроме тебя, ума бы не хватило на такую подлость! Они ещё, видите ли, и спасают!! Подумать только! Знаю я, как вы спасаете!! Кто вас звал нас спасать?!

«Вас» и «нас», отметил я и чуть не спросил: а как спасаете вы? Но слова завязли. Это было бы невыносимо, омерзительно пафосно. Претенциозно до рвоты, до желчной горечи в рту. Однако что-то, наверно, мелькнуло у меня во взгляде – может быть, даже более хлёсткое, чего я и в слова облечь не успел, потому что она, уловив и поняв этот промельк, цепко сощурилась, по-прежнему глядя мне в глаза, стиснула зубы так, что вздулись скулы, и наконец выстрелила.

Боли не было, только сильный толчок. Да не такой уж и сильный; так нередко толкают в метро на выходе или посадке. Я скосил глаза вниз, чтобы посмотреть, много ли крови; оказалось – совсем мало, и я ещё успел порадоваться, что уж от кровопотери-то, по крайней мере, не отчалю. Но тут сообразил, что вижу себя всего, с лицом. С всклокоченной со сна шевелюрой цвета мышиной шерсти, с приоткрытым неподвижным ртом и стеклянными глазами, нелепо и, пожалуй, даже потешно вылупленными в потолок. И порохом совсем не пахло. Наоборот, ни с того ни с сего налетели и волнами закружились, как в хороводе, самые сладкие, самые добрые ароматы, какие только помнила душа, – точно прямо тут принялось расцветать росистое утро сплошного, колечком свившегося лета, когда навстречу солнцу, на радость людям и пчёлам наперегонки распахиваются и яблони, и сливы, и вишни, и шиповник, и сирень, и мята, и цветущая картошка. Тогда я понял.

Откуда-то из-под потолка, а может, уже и сквозь него, я смотрел на бедную дурочку, которая из пустого гонора искалечила жизнь себе, а не ровён час, и нашему сыну. Как она оторопело смотрит на мой труп. Как роняет из ослабевших пальцев наган, которым так кстати снабдил меня четверть века назад её отец, и тот беззвучно и медлительно, точно бумажный, порхает на пол. Как начинает кусать кулак и, похоже, кричать.

И странно, мне уже не было до неё никакого дела.

Нажав на спусковой крючок, она убила не меня, а моё сострадание. Мою отчаянную благодарность за каждый её заботливый стежок на саване жизни, за каждый ломтик рая, который мы делили на двоих совсем не в раю. Моё чувство вины перед ней за то, что я не всемогущ, что мир мне не покорен, а от изменений в себе, вот таких, например, как от этой пули, я и себя-то спасти не могу, не то что её. Моё желание быть вечно вместе, несмотря ни на кого и ни на что; мою, наверное, самонадеянную, но искреннюю, как у ребёнка, надежду всегда прикрывать её хоть сверху, от железных творений человеческих умов и рук, хоть снизу, от холода ждущей нас всех земли. Теперь я был совершенно свободен и мог делать всё, что хочу.

Ноябрь 2015 – январь 2016

Content

Вячеслав Рыбаков
На мохнатой спине

Она пришла

Счастливая семья

А поговорить?

Властители дум

Дружище

Качусь

Варево

Попробуй отдохни

Совет мудрецов

Мы хоть попытались

Беглецы

Не ржавеет

Породнимся?

Огонь

Бедная дурочка