Андрей Колганов

Жернова истории 4

(самиздат, название рабочее)

Глава 1

Резервы, резервы…

– Здравствуйте, Иван Иванович! – начинаю разговор с обычного приветствия.

– И вам не хворать, Виктор Валентинович, – отвечает он, вставая при моем появлении, но не делая, однако, попыток выйти из-за стола и пожать мне руку.

– Смотрю, вы не очень-то мне рады? – спрашиваю с усмешкой. Да и без вопросов видно: насторожен Мирошников, будто опасается чего.

– Так у вас уже репутация сложилась, – заявляет зампред Комитета резервов, не скрывая своих опасений. – Стоит вам в каком ведомстве появиться, как там вскоре начинаются всякие… интересные дела.

– И у вас начнутся! – тут же «успокоил» я его. – Но шутки в сторону. У нашей экономики впереди – очень серьезные проблемы, которые затронут и ваш Комитет тоже.

– А то я не знаю! – отреагировал Мирошников таким тоном, что ещё немного, и к нему можно было бы применить эпитет «огрызнулся». – При нашем товарном голоде выцарапать что-нибудь в резервы даже совместным нажимом ЦК, СНК и РКИ не всегда удается.

– К сожалению, дело гораздо серьезней, – глядя на мою помрачневшую физиономию, Иван Иванович тоже посуровел лицом. – Сельскохозяйственная статистика неумолимо свидетельствует: у нас из пяти лет два неурожайных, и только один – урожайный. После трех не слишком удачных лет, следующий, 1930-й, может дать весьма крупные сборы зерновых. А вот за ним, скорее всего, опять погода принесет нам неприятности.

– Так мы погодой не управляем, – хмыкнул мой собеседник.

– В том-то и дело. Вы засуху 1921 года ещё не успели забыть? – мне показалось, что при этих словах Мирошников дернул рукой, как будто собираясь перекреститься. – К такому обороту событий надо быть готовым. Если в 1930 году действительно будет богатый урожай, нужно – кровь из носу! – как можно больше закачать в резервы. Случись серьезный недород, ведь с вас же спросят – где резервы?

– Спросят… – выдохнул Иван Иванович. – Да вот, попробуй, возьми зерно на хранение. Всем нужно! Растащат по зёрнышку.

Ну да, ну да, – киваю в ответ. – Кто-то растащит, а голову, случись что, с вас снимать будут.

– Вот только не надо меня пугать! – заместитель председателя Комитета резервов при СТО не выглядел испуганным, однако следующая фраза показала, что опасения в его душу я все-таки смог заронить. – Всё равно Наркомторг и Центросоюз упрутся, и будут тянуть одеяло на себя. Каменева с наркомата сняли, а что толку? На них даже весь ЦКК с Куйбышевым во главе всерьез надавить не может!

– Оттого и пришёл к вам. Не с пустыми руками, а с предложением, – раскрываю папочку, которую держал в руках, и кладу ему на стол два листка бумаги. – Тут обоснование необходимости наращивания резервов, ускорения строительства хранилищ, и установления обязательных нормативов формирования зерновых резервов. Выходите на Рыкова и готовьте постановление СТО. Решение такого уровня обойти будет сложно. Особенно, если будет соответствующая резолюция Политбюро.

Мирошников промолчал, но листочки взял, пробежал глазами…

Похоже, идея утвердить Положение о Государственных резервах, в котором устанавливался обязательный минимум запасов зерна, из расчета, чтобы этот запас мог обеспечить одну посевную кампанию семенами, фуражом и продовольствием, возражений не вызвала. Проект Положения так же обязывал все ведомства обеспечить передачу Комитету резервов необходимый по нормативам объем материальных ресурсов. Подняв глаза от документа, он спросил только:

– И в чём тут ваш интерес? – вот же, без этого вопроса ни один разговор с чиновниками из других ведомств теперь не обходится! Всё подвохи ищут и подводные камни.

– Если будет сильная засуха, придётся переходить на карточное снабжение, – объясняю ему. – И я не хочу, чтобы на наших заводах начались волнения рабочих, если они свою норму по карточкам получать не будут. А тут без поддержки госрезервами не обойтись.

Покинув Комитет по снабжению, возвращаюсь к себе – назавтра у меня очень серьезный доклад. Как раз в Совете труда и обороны: предстоит расширенное совещание Военно-промышленного комитета при СТО, где будет рассматриваться программа развития военной промышленности. Фактически же речь идет о том, какая доктрина развития РККА и РККФ будет принята на ближайшие годы.

Народу собралось много: представители РВС СССР и Наркомвоенмора, Центрального военно-промышленного управления Совнаркома СССР, Главвоенпрома ВСНХ, специалисты Орудийно-арсенального треста, треста Авиапром и других, работавших на военные поставки. Мне, как заместителю председателя ВСНХ и члену коллегии ЦВПУ, отводилась на совещании не последняя роль.

Из огромного числа вопросов, рассмотренных на заседании Военно-промышленного комитета, подавляющее большинство упиралось в четыре проблемы: кадры, кадры, и ещё раз кадры; современное высокоточное оборудование; металл вообще, цветные металлы и качественная сталь в особенности; двигатели…

Металл… Сталь была нужна на производство орудий и винтовок, танков и боевых судов. Запросы военных резались безжалостно, хотя чуть ли не со слезами на глазах: руководители СТО и Совнаркома, как и представители Вооруженных сил, очень желали иметь больше танков, кораблей, самолётов – но сажать на голодный паёк важнейшие стройки, тракторную, автомобильную промышленность, железные дороги, выпуск станков и строительно-дорожной техники им тоже не хотелось.

Пользуясь поддержкой представителей ОГПУ и РУ РККА, выдвигаю тезис: непосредственная военная опасность нам сейчас не грозит. Поэтому нужно использовать имеющееся время на техническое переоснащение военной промышленности, подготовку квалифицированных кадров для неё, разработку перспективных моделей военной техники, и создание условий для значительного повышения качества боевой подготовки Красной Армии и Флота.

В общих чертах такую постановку вопроса поддержали многие военачальники. Но дьявол, как известно, кроется в деталях. А вот в деталях каждый военачальник хотел всё-таки урвать как можно больше для «своего» рода войск.

К счастью, сторонникам развертывания строительства линкоров и тяжелых крейсеров дали дружный отпор. Основной аргумент против их строительства заключался в вопросе: «и где же вы собрались на них воевать?». Конечно, финансовые соображения, а также банальная нехватка металла тоже сыграли свою роль.

Несколько более бурным вышло обсуждение вопроса о танкостроении. Первая механизированная бригада РККА породила у многих военных желание настругать подобных соединений ещё, и размером побольше. Особенно горячо отстаивал эту позицию командующий войсками Ленинградского военного округа Михаил Тухачевский. Как и в известной мне истории, будущий маршал (впрочем, станет ли он маршалом теперь? – наверняка ведь и не скажешь…), кроме того, старался зажечь слушателей идеей массового оснащения войск танкетками.

Впрочем, и оппонентов у него хватало – часть военачальников смотрела на крупные механизированные соединения скептически, другие выражали сомнения в боевой ценности танкеток.

В прениях по этому вопросу принял участие и я:

– За крупными механизированными соединениями, несомненно, будущее, – так началось мое выступление. Но затем я встал на сторону скептиков:

– Однако прежде чем ратовать за развертывание дополнительных механизированных бригад или даже дивизий, а для этого – за массовый выпуск танков, надо разобраться: а что же мы будем выпускать? Танк Т-18, как с этим согласны все выступавшие, устарел. Новый танк сопровождения Т-19 находится ещё в стадии проектирования, и будет ли проект готов хотя бы через год – никто гарантировать не может. Проектирование маневренного танка Т-12 закончено, и даже началось изготовление опытного образца, но уже идут разговоры, что в нынешнем виде он не годится. Приемлемого проекта танкетки у нас нет, и когда он будет – неизвестно. Кроме того, я категорически против массового выпуска боевой машины такого класса – легко уязвимой, слабо вооруженной, пригодной к применению лишь при отсутствии серьёзного противодействия противника… – в этот момент раздосадованный критикой Тухачевский, разрумянившись от волнения, выкрикнул с места:

– Танкетки нужны именно для массового применения, как механизированный аналог конницы!

– Не понимаю, зачем РККА нужна боевая машина, которую можно с успехом употребить только в колониальных войнах, – пожимаю плечами в ответ. – Но не буду дальше спорить. Этот вопрос пусть товарищи из Наркомвоенмора утрясают между собой. Мне остается лишь пожелать успеха в работе закупочной комиссии, посланной за рубеж для приобретения перспективных образцов танковой и автомобильной техники. Единственное, на чём хотелось бы жестко настоять – на требовании приобретать только такие образцы, которые допускают дальнейшую модернизацию: установку более сильного вооружения, более толстой брони, и, соответственно, более мощного двигателя. Следовательно, ходовая часть таких танков должна изначально быть рассчитанной на повышенную нагрузку или допускать возможность усиления…

После сравнительно коротких дебатов ни к каким окончательным решениям по производству танков совещание не пришло. Постановили отложить вопрос до окончания работ закупочной комиссии, и тогда рассмотреть его вновь, с учётом результатов закупок и состояния проектных работ отечественных конструкторских бюро и группы Эдварда Гроте.

По окончании первого дня работы выхожу под темнеющее октябрьское небо и с наслаждением вдыхаю прохладный осенний воздух. Из Спасских ворот поворачиваю направо, к Охотному ряду. Там уже начинаются работы, предусмотренные недавно принятым планом реконструкции Москвы, вокруг некоторых зданий, подлежащих сносу, возводятся заборы, а площадка под строительство гостиницы «Москва» уже расчищена и начато рытье котлована. Вроде бы, в моей истории строительство началось немного позже, но вот насколько – не помню.

В любом случае до прекращения трамвайного движения по Тверской еще весьма далеко, так что можно дождаться на остановке своего трамвая и отправиться домой. Устал, и идти пешком совершенно не хочется – но надо! Нельзя расслабляться. Так что перехожу Охотный ряд и бодрым шагом иду вверх, по направлению к Советской площади.

Завтра предстоит продолжение заседаний Военно-промышленной комиссии и в повестке дня стоит очень скандальный вопрос – авиастроение. Там уже сталкиваются сформировавшиеся группы интересов. Тянут на себя одеяло мощные КБ Туполева и Поликарпова, а конструкторские силы помоложе изо всех сил пытаются нарушить монополию этих двух гигантов, однако их амбиции не всегда подкреплены соответствующими способностями. Плюс все авиаконструкторы скопом будут бодаться с двигателистами, а представители ВВС РККА станут трясти и тех, и других. И все вместе будут требовать от промышленности алюминий…

Но вот уже и Большой Гнездниковский переулок. Мысли о работе разом вылетают у меня из головы, и я чуть ли не вприпрыжку взлетаю по лестнице, не дожидаясь лифта – и куда только делась моя усталость? Так хочется поскорее увидеть жену и детей!

Лида сама открывает мне дверь и принимает пальто, в то время как Мария Кондратьевна хлопочет на кухне. Видимо, на моем лице нарисовалась столь широкая улыбка, что жена не преминула поинтересоваться:

– Витя, у тебя что, радостные вести? Прямо весь цветешь!

– Точно! – говорю. – Самые что ни на есть радостные. Наконец, тебя увидел! – и с этими словами, никого и ничего не стесняясь, лезу к ней с объятиями и поцелуями.

Оторвавшись через минуту-другую от моих губ, Лида шепчет на ухо:

– У тебя сегодня такой настрой, будто ты собираешься немедленно обзавестись третьим ребёнком.

– А что, разве плохая идея?

Лида качнула головой:

– Доктора говорят: маловероятно. Большая удача, что сумела двоих родить, – но тут серьезное выражение на лице покидает её. – Но мы очень постараемся! – лукаво блестит она глазами.

Из кухни доносится голос Марии Кондратьевны:

– Эй, молодые! Хватит любезничать – руки мойте и садитесь за ужин!

«Молодые»! Скажет тоже! Я ведь на два года её старше. Мысленно усмехаюсь и протискиваюсь вслед за женой на кухню, к ванне (рукомойника у нас нет, а ванная объединена с кухней). Правила гигиены надо соблюдать.

Когда на столе в гостиной были расставлены тарелки и столовые приборы, говорю нашей домоправительнице:

– Прибрать со стола и посуду помыть мы и сами можем. Что вам тут допоздна засиживаться?

– И правда, – откликается Мария Кондратьевна. – Котяшу тоже надо покормить. Заждался уже, небось, разбойник!

Поужинав, прибрав со стола, помыв и расставив по местам посуду, могу, наконец, попасть в детскую, в которую мы превратили бывший кабинет Михаила Евграфовича, выселив его самого вместе с бумагами и письменным столом в гостиную. Детям скоро пора укладываться, но пока Лёнька с Надюшкой ещё бодрствуют.

Мы с Лёнькой усаживаемся на коврике, и из-под кровати извлекается коробка с неким подобием деревянного конструктора, изготовлению которого я посвятил последние два месяца. Купил деревянные брусочки, распилил, получив четыре типа, отличающихся длиной, при помощи лобзика и ножа сделал пазы… Всё этот делалось на глазах у сынули, который наблюдал за процессом с большим интересом, и даже пытался разобраться в том, что я делаю. Самым частым вопросом был: «А что это?».

Вот теперь будем уже не спрашивать, а работать руками. Конструктор я слепил по собственному разумению, не слишком хорошо помня реальные образцы, но кое-какие сооружения с его помощью воздвигнуть можно. И Лёнька воздвигает, путаясь в деталях, выбирая брусочки не той длины, поворачивая их не той стороной, с трудом прилаживая паз к пазу. Дав ему немного помучиться самостоятельно, мягко подсказываю, и чрез некоторое время на коврике воздвигается простейший сруб.

– Вот так примерно в деревнях возводят избы, – поясняю сыну. – Только настоящий дом делают из больших бревен, а щели между ними конопатят мхом…

За нами неотрывно наблюдает сидящая на руках у матери Надюшка, то и дело порываясь засунуть палец в рот, а Лида терпеливо извлекает его оттуда. Вопреки обыкновению, дочка даже не пытается протестовать, прикованная взором к священнодействию с деревянным конструктором.

Как бы ни было приятно возиться с детишками в кругу семьи, пора и честь знать. Детям время баиньки. Сложная, однако, задача – уложить их спать. Это вам не Высшим Советом Народного Хозяйства руководить! Если бы не Лида, не знаю, как и справился бы. Колыбельных, скажем, я ведь совсем не знаю…

* * *

На следующее утро вновь отправляюсь в Кремль, на заседание Военно-промышленной комиссии СТО. Сегодня день начинается с доклада председателя правления Авиатреста. От стола президиума совещания слышен голос Алексея Ивановича Рыкова:

– Слово предоставляется товарищу Михайлову. Прошу вас, Иван Константинович. Регламент – тридцать минут.

Сижу и слушаю доклад вполуха – содержание его мне хорошо известно. Оживляюсь, когда начинаются прения. Начальник ВВС РККА Баранов, – сухощавый шатен со слегка вытянутым лицом и прямым пробором, – вполне ожидаемо начинает пенять на затяжку с выполнением работ по опытному строительству самолетов. Да и срывы графика поставок серийных машин его тоже не радуют.

Неожиданно для меня выступают в унисон два непримиримых антагониста – Тухачевский и Ворошилов. Оба требуют от руководства Авиатреста увеличить программу выпуска самолётов. Баранов морщится и скептически покачивает головой – Петру Ионовичу неплохо известно реальное положение дел в авиационной отрасли. Он машет рукой и бросает с места:

– Куда там! Справились бы с исполнением уже утвержденных контрактов – и то хлеб!

Михайлов, естественно, защищается:

– Товарищи! Неужели так трудно понять, что мощности авиационных заводов уже полностью расписаны? Все заводы, работающие на государственный заказ для Военно-воздушных сил, загружены до предела.

Климент Ефремович, однако, не унимается:

– Так используйте заводы, которые сейчас работают по гражданским заказам!

Тут уж не выдерживает и взвивается Главный инспектор Гражданского воздушного флота Зарзар. Он вскакивает с места, одергивая свой белый гэвээфовский китель, а его прямой острый нос, кажется, еще более заострился:

– Для наших контрактов и так остаются крохи! Приходится даже рассматривать вопрос о переделке всякого военного старья для гражданских целей. Это же не дело! – Валентин Ананьевич смотрит в сторону президиума совещания, как будто ища у него продержки. Но в президиуме молчат. Зато высказывается председатель правления Авиатреста. Он не кипятится, говорит обстоятельно:

– У меня портфель заказов забит под завязку. Все заводы работают с полной нагрузкой. Те, что строятся, тоже имеют расписанную вперед программу. Мы ведь не только ВВС и ГВФ снабжаем. У нас и с другими организациями договора. Самолёты нужны и Наркомпочтелю, и Управлению Севморпути, и АО Союззолото…

– Хорошо, – прерывает его Баранов, крутанув шеей, и в его петлицах сверкают красной эмалью четыре ромба, – тогда ответьте вот на какой вопрос: где у вас узкие места? Что вас держит?

– Что держит? – не без некоторого сарказма в голосе переспрашивает Иван Константинович. – Да всё! Алюминия не хватает, двигателей не хватает, сухой кондиционной древесины не хватает, авиаприборов не хватает, радиотелеграфных станций не хватает…

– Вы на объективные трудности не кивайте! – сердится Климент Ефремович. – И не вводите Совет Труда и Обороны в заблуждение! Как же, все мощности у вас загружены. А вот тут у меня из справки следует, что Рыбинский завод дает двигателей значительно меньше проектной мощности!

– Проблема Рыбинского завода вовсе не в недогрузке мощностей, а в том, что до последнего времени огромная доля выпуска шла в брак! – парировал председатель правления Авиатреста. – Вот только в августе приблизились к сдаче двигателей М-17 по графику, но и то ещё до нормативных цифр недотягиваем.

– Так что же вы до сих пор брак гоните! – продолжает возмущаться заместитель наркома по военным и морским делам.

– Так где я вам на новом заводе хороших кадровых рабочих возьму? – Михайлов тоже говорит на повышенных тонах. – Деревенской молодёжи полно, пока её выучишь… – он раздосадовано машет рукой. – Вот и гнали брак. Со школой ФЗУ за спиной добро, если половина на завод поступала.

– А сейчас как? – встреваю с вопросом.

– Сейчас всех худо-бедно обучили. Иначе на график и не выйти было. А вот на инженеров голод прямо…

– Ну да, ну да, – язвительно воскликнул кто-то из группы специалистов Орудийно-арсенального треста. – Лучшего инженера к себе с нашего «Большевика» сманили, а ещё жалуетесь!

…Спорили долго и упорно. Как я и предполагал, драка шла и вокруг двигателей, и вокруг опытного производства, и вокруг фондов на алюминий. Военные доказывали, что надо заменять на гражданских конструкциях алюминий деревом и сталью, а для военных машин и каждый грамм веса, и запас прочности являются вопросом жизни и смерти…

Проще сказать, из-за чего не цапались. Однако я буквально с пеной у рта дрался за то, чтобы не увлекаться наращиванием количества самолетов, а большую часть дополнительных ассигнований и лимитов капиталовложений пустить на расширение и дооснащение опытного производства и конструкторских бюро. Пора, пора, ориентироваться целиком на собственные конструкции самолётов и начинать осваивать конструирование двигателей своими силами. Хотя мы пока ещё не можем обойтись без копирования всяких там БМВ, Райт-Циклонов и Испано-Сюиза, но, если не будем браться за самостоятельные опыты в области двигателестроения, то и не обойдемся никогда. Впрочем, союзники в этом деле у меня нашлись. Так что – отчасти удалось…

После обеда не менее жаркий спор вспыхнул вокруг автомобилизации армии. Здесь дебаты крутились вокруг нескольких вопросов: сколько от общей программы производства могут урвать себе военные; как быть с производством большегрузных машин и автомобилей повышенной проходимости; будет ли у нас автомобильный дизель; хватит ли нам резины для покрышек…

Услышав из уст Григория Котовского запросы РВС СССР по закупке автомобилей для армии, не выдержал сам председатель СТО Рыков:

– Григорий Иванович! Эдак вы у меня все автомобили до единого выцыганите, а Наркомзем, Центросоюз, НКПС, Наркомлеспром и Наркомпочтель скопом на меня навалятся и живьем съедят! Не разевайте рот шире утвержденного бюджета военного ведомства. Эх, Сокольникова на вас нет!

Его поддержал председатель Совнаркома:

– Товарищ Котовский, наверное, запамятовал, что сейчас не времена «военного коммунизма», и мы не можем вот так просто взять и приказать Автотресту весь свой выпуск автомобилей отдать вам за красивые глаза.

К сожалению, в области автомобилестроения у нас практически не было своей инженерно-конструкторской школы, сравнимой хотя бы с авиастроительной, и потому пока приходилось ориентироваться целиком на зарубежные образцы. Однако и с их освоением дело обстояло хуже, чем в Авиапроме. Если простые грузовики, вроде АМО-Ф-15 на базе Фиата, или НАЗ-АА на базе Форда-АА, производство которого предстояло наладить в будущем году на ещё не вступившем в строй Нижегородском автомобильном заводе, ещё с грехом пополам удаётся поставить на поток, то запустить в большую серию большегрузные или полноприводные машины гораздо сложнее.

Ярославский завод, производивший трехтонки на базе грузовика «Уайт», и осваивавший выпуск пятитонки, зависел от поставок двигателей, а так же коробок передач от московского завода АМО. Для пятитонки двигатель «Геркулес» вообще приходилось покупать в США, что сильно сдерживало масштабы производства. Годовое производство едва дотягивало до полутора сотен.

В общем, в решениях совещания было записано: расширить производство синтетического каучука; включить в план капитального строительства завод по производству большегрузных автомобилей; выделить средства на проектирование автомобиля повышенной проходимости на базе уже освоенных моделей. Против последнего тезиса я возражал, настаивая либо на освоении в производстве какого-либо зарубежного образца, либо на проектировании оригинальной машины, но, несмотря на поддержку некоторых участников совещания, остался в меньшинстве.

При принятии этого решения присутствовавшие на совещании инженеры треста Автопром тут же подняли крик, что они готовы дать Красной Армии полноприводные автомобили, но только если будут обеспечены поставки из-за рубежа шариковых карданных шарниров типа «Вейсс» или «Рцеппа», либо закуплено необходимое оборудование для налаживания производства в СССР шарниров равных угловых скоростей. Только что назначенный главным конструктором НАЗа Андрей Александрович Липгарт, косясь на сидевшего в противоположном конце зала заседаний Трилиссера, заметил:

– Конечно, спецпоставки по линии ОГПУ нам очень помогают, но не всегда соответствуют конкретным потребностям.

Трилиссер тут же парировал:

– Мы ориентируемся исключительно на заявки ВСНХ СССР! Кроме того, по условиям спецзакупок не всегда удается приобрести в точности то, что от нас требуют. Сами должны понимать, в каких условиях мы работаем, товарищи!

В общем, с совещания я вернулся домой с запозданием, да ещё и выжатый, как лимон. Сил хватило только на то, чтобы улыбнуться Лиде, слопать ужин, поцеловать на ночь Надюшку с Лёнькой, да завалиться спать.

* * *

На третий день совещание продолжилось, но уже в узком составе – только члены Военно-промышленного комитета СТО СССР. Перед самым началом заседания ко мне подошёл Михаил Абрамович и тихонько шепнул:

– По линии Амторга сообщили о значительном падении котировок на фондовой бирже в Нью-Йорке.

– У меня есть уверенность, что на этот раз фондовый рынок не восстановится. Скорее всего, сегодня котировки обвалятся ещё сильнее. Так что надо немедленно предупредить наших людей в Европе – скоро эта волна докатится и до них, – шепчу в ответ.

На заседании я, как представитель ВСНХ СССР, решил в лоб поставить вопрос о ситуации с закупками современного оборудования и технологий.

– Запад упорно отказывается продавать нам наиболее сложные и современные виды машин, оборудования, и инструментов, не желает допускать нас к передовым технологиям, – начинаю свое выступление с констатации фактов. – Нам удается приобретать кое-что по линии закордонных операций ОГПУ, но это, к сожалению, не решает проблему радикально. Между тем, судьба нашей революции, жизнь и смерть Советского государства зависят от того, сумеем ли мы победить в экономическом соревновании с империалистами. А без передовой техники добиться этого невозможно. Ситуация с кредитованием закупок тоже не радужная – кредиты от западных стран удается получать с очень большим трудом.

– Что вы нам прописные истины излагаете! – недовольно буркнул нарком путей сообщения Рудзутак. Ему вчера не удалось настоять на значительном увеличении ассигнований на реконструкцию железнодорожных путей, хотя он и клялся и божился, что без этого обеспечить воинские перевозки невозможно. Вот и сидел насупленный.

Не обращая внимания на его реплику, продолжаю:

– Поэтому нужны крайне серьезные политические шаги, которые позволили бы ослабить финансовую и техническую блокаду Советской республики. Тем более что на Западе со дня на день разразится экономический кризис, который значительно осложнит нам выход на мировой рынок и получение экспортных доходов.

– Конкретно, что вы предлагаете? – на этот раз нетерпение проявил Сталин.

– Выход ВКП(б) из Коминтерна, – как в холодную воду с разбегу с головой.

Сначала зал замер на несколько секунд в молчании, потом поднялся невообразимый шум, сквозь который прорывались отдельные, едва различимые возгласы.

– А как же пролетарская солидарность? – надрывно крикнул кто-то у меня за спиной.

Чуть помедлив и дождавшись момента, когда шум хоть немного утихнет, спокойно отвечаю вопросом на вопрос:

– Что же нам мешает проявить пролетарскую солидарность, и не состоя формально в Коминтерне? Именно так и надо это подать братским партиям: мы от солидарности не отказываемся. Напротив, хотим создать для вас более благоприятные условия деятельности, не давая правящим классам повода обвинять коммунистов в том, что они действуют по указке Москвы.

Алексей Иванович Рыков вскочил со стула и резко махнул рукой, призывая к молчанию:

– Товарищ Осецкий! Товарищи! Полагаю, Военно-промышленный комитет – это не та инстанция, где следует обсуждать подобные вопросы. И вы, как член ЦК, – Рыков развернулся ко мне лицом, – должны бы это понимать. Поэтому давайте, Виктор Валентинович, вернемся к решению проблем непосредственно военной промышленности…

Совещание в Военно-промышленном комитете СТО СССР имело довольно драматическое продолжение на заседании Политбюро, о котором мне поведал Дзержинский. Было видно, что мой непосредственный начальник не то, чтобы растерян, а, скорее, погружен в глубокую задумчивость. Это, однако, не помешало ему ясно и чётко представить в лицах те дебаты, которые развернулись на заседании.

– Если вы решите, то без Троцкого там не нашлось возмутителей спокойствия, то сильно ошибётесь. И как вы думаете, кто вступил в такой роли?

Я пожал плечами:

– Даже и не представляю себе… Разве что Бухарин?

– Отчасти, – чуть заметно кивнул Феликс Эдмундович. – Но разжёг страсти, как ни странно, Сталин.

Действительно, довольно неожиданное известие. Видя мое недоумение, Дзержинский усмехнулся:

– Я сам не ожидал. И сказать по правде, даже не сразу понял, что это именно он. Настолько уж отличалась его манера от манеры Троцкого. Тот прямо красовался своей оригинальностью. А Иосиф Виссарионович вел себя совершенно иначе: никакими неожиданными идеями или парадоксами не щеголял, а лишь исподволь подбрасывал вопросы или бросал замечания, которые подчас и к повестке дня вроде прямого отношения не имели. Но они действовали как спичка, поднесённая к стогу сена. И начал он с вас, Виктор Валентинович, – Феликс Эдмундович вонзил в меня свой пристальный взгляд.

– С меня? – сразу же подумалось о той идее, которую я озвучил на заседании Военно-промышленного комитета.

– Да. Пока мы еще рассаживались, он спросил, не скрывая недовольства: что это ваш подчиненный начинает обсуждать принципиальные политические вопросы за спиной ЦК и Политбюро? – Дзержинский продолжал сверлить меня взглядом.

Такое начало не предвещало ничего хорошего, и я спрашиваю, с затаенной тревогой:

– И что же вы ответили?

Дзержинский вновь усмехнулся, но на этот раз как-то кривовато:

– Я спросил: а разве Устав это воспрещает? Как мне помнится, не только не воспрещает, но прямо указывает, что это право каждого члена партии. Сталин же заметил: Устав Уставом, но выход из Коминтерна – это вопрос такого рода, который носит крайне щекотливый характер. И тут произошло то, на что, вероятно, Иосиф Виссарионович и рассчитывал, как я позднее понял, – наш разговор услышал Бухарин и вмешался.

– Рассердился? – предположить нетрудно.

– Ещё как! – мой собеседник стал очень серьёзным. – Метал громы и молнии! Узнав, кто и когда заговорил о выходе из Коминтерна, прямо на крик сорвался: как вообще этот бывший меньшевик мог позволить себе открыто предлагать отказ от солидарности с братскими коммунистическими партиями! Тут попахивает классовым предательством, и вообще – куда смотрит ЦКК? Тут встрепенулся Куйбышев: причём тут ЦКК? Следом зашумели и другие члены Политбюро.

– И чем же дело кончилось? – неспокойно как-то на душе.

– Сначала дружно насели на меня: с чего это вдруг ваш заместитель вылез с такой идеей? Я объяснил: Осецкий полагает, что для развития революционного движения сейчас главное – успехи социалистического строительства в СССР. А для этого необходимо ослабить техническую блокаду Советской республики со стороны важнейших империалистических держав. Выход ВКП(б) из Коминтерна представляется ему средством решения этой задачи. Кроме того, это позволит отвести от компартий обвинения в том, что они действуют по указке из Москвы, – пристальный, чуть ироничный взгляд Дзержинского заставлял меня внутренне поёживаться.

– И что же было дальше?

– А дальше поднялся сильный шум, – чуть качнул головой мой начальник, – но Иосиф Виссарионович тут же призвал всех к порядку. У нас в повестке дня как раз стоял вопрос о работе Амторга в связи с крахом Нью-Йоркской биржи, поэтому на заседании были и Микоян (впрочем, ему и положено – мимоходом подумал я, – он, как-никак, кандидат в члены Политбюро) и Чичерин. Успокоив страсти, Сталин тут же спросил Анастаса Ивановича: поможет ли нам в торговых делах выход из Коминтерна?

Я слушал Дзержинского, не перебивая, а тот продолжал излагать:

– Микоян ответил, что позиция официальных властей США вряд ли изменится, во всяком случае, до очередных выборов. Но она и так нам враждебна, и все свои операции Амторг организует фактически вопреки этой позиции. Поэтому нам важнее мнение конкретных американских промышленников и финансистов. Если нам удастся поколебать господствующее убеждение, что Коминтерн – это всего лишь орудие подрывной деятельности в руках Москвы, работать, пожалуй, станет несколько легче. Но товары, внесенные в стоп-лист, нам всё равно не решатся продавать. Правда, нам иногда удавалось покупать их через Мексику или Канаду. Чем чёрт не шутит, может быть, и подобные сделки можно будет проворачивать почаще.

– Анастас Иванович обычно очень осторожен в формулировках, – подаю реплику к этому рассказу.

– Да-да, – кивает Феликс Эдмундович. – Вот Чичерин высказался более решительно. Выход из Коминтерна, – говорит, – может открыть заманчивые возможности расколоть единый фронт империалистических держав против СССР. Появятся новые возможности для дипломатической работы – например, путем вступления СССР в Лигу Наций. Ему тут же возразил Куйбышев: это же контора специально для сговора империалистических хищников! А Георгий Васильевич отвечает: совершенно верно! Вот нам и надо попытаться внести разлад в эту свору, так сказать, изнутри. Кроме того, несмотря на насквозь оппортунистическую позицию социал-демократии, она обладает в рабочем движении значительным влиянием, с которым нельзя не считаться. И если мы продемонстрирует формальную дистанцию коммунистических партий от Москвы, им будет легче проводить линию единого фронта с социал-демократическими рабочими.

– Так чем дело-то закончилось? – нетерпеливо перебиваю я его.

Дзержинский сделался очень серьезным:

– Сталин поставил на голосование предложение внести вопрос о выходе ВКП(б) из Коминтерна в повестку дня очередного заседания Политбюро.

– Даже так? – не скрываю своего удивления. – И прошло?

– Голоса разделились. Но предложение приняли, при двух против и одном воздержавшемся. Против – Бухарин и Косиор, воздержался Андреев.

Тут уж я не сдержался, и покачал головой. Надо же! Сталин, выходит, голосовал «за». Не ожидал, что в нём так рано начнет прорезаться расчетливый прагматик. Впрочём, он и раньше в тех вопросах, в которых хорошо разбирался, проявлял здоровый прагматизм. А вот в большой политике (в том числе – и в экономической) подчас пытался решать дела кавалерийским наскоком. Похоже, работа в Совнаркоме постепенно перенастраивает его на более трезвый лад.

Интересно, раз поставили в повестку дня, значит, полного отторжения идея не вызывает? Дзержинский же, получается, тоже «за» голосовал. Не за идею, правда, а пока только за её обсуждение. И каковы же шансы, что… Ладно, не буду загадывать.

Глава 2

Потеря

Разумеется, тот факт, что подброшенная мною идея заинтересовала членов Политбюро, внушал определенные надежды. Которым, увы, не суждено было оправдаться. Вскоре после того, как отпраздновали двенадцатую годовщину Октябрьской революции, Феликс Эдмундович счёл необходимом сообщить мне, глядя с ироничным прищуром:

– Ваше желание выйти из Коминтерна, Виктор Валентинович, похоже, не осуществится. После обсуждения на Политбюро мы довольно единодушно сочли, что выгоды от подобного решения вряд ли перевесят возможный политический ущерб. Так что даже на голосование вопрос не ставили, – после небольшой паузы Дзержинский едва заметно дернул щекой и добавил:

– Впрочем, без последствий эта затея не осталась. Для меня, во всяком случае, – видя мой вопросительный взгляд (неужели ему за несвоевременную инициативу подчиненного втык сделали?), председатель ВСНХ мягко улыбнулся. Усаживаясь за стол, он пояснил:

– По инициативе Сталина мне поручено организовать тщательную проверку расходования фондов Коминтерна и работу корреспондентского отдела, – на этом Феликс Эдмундович оборвал свой рассказ о делах Политбюро и без всякого перехода спросил:

– Готова ли сводка исполнения синдикатами генеральных соглашений с территориальными органами потребкооперации и всесоюзными кооперативными центрами за третий квартал?

Интерес моего начальника именно к этому предмету был вполне понятен – и в кооперативной, и в государственной торговле с наполнением прилавков товарами дело обстояло довольно напряженно. Маневрирование ценами помогало избежать повсеместного распространения очередей, но ситуация, когда цены растут, а проблемы «товарного голода» в прошлое никак уходить не желают, вызывала повсеместное недовольство. Да и с продовольствием было не лучше. Напрягая все силы для проведения индустриализации, страна балансировала на грани перехода к карточному снабжению. И всё же некоторый прогресс по сравнению с известной мне историей был: в ней население уже с 1928 года стало знакомиться с карточками на хлеб, которые в марте 1929 года были введены повсеместно. А к концу года произошёл переход к карточному распределению основных продуктов питания по не слишком-то щедрым нормам.

Казалось бы, изменения в экономике произошли не столь уж радикальные: немного больше, по сравнению с моим прошлым, было производства зерна и технических культур, сократились поставки зерна на экспорт за счёт увеличения поставок по другим статьям, побольше выделялось капитальных вложений на развитие легкой и пищевой промышленности, сохранялось довольно заметное частное производство потребительских товаров, несколько меньшими темпами росло городское население… Но этого пока хватало, что бы рынок, хотя и трещавший по швам из-за перенапряжения хозяйственной системы ради индустриализации, все-таки не разваливался.

А чрезмерному перенапряжению советского хозяйства отчасти препятствовала та конструкция плановой системы, которая сложилась в годы НЭПа. Эта система планового управления, в общем, устраивала и меня (ещё бы – сам к её созданию руку приложил), и моего непосредственного начальника. Ядром этой системы были две организации – Госплан, который сейчас из рук Кржижановского перешла в руки Рудзутака, и контора со скучным бюрократическим названием: Главное управление государственных закупок СНК СССР. Последняя была создана в конце 1927 года, и возглавил её заместитель председателя Совнаркома Серго Орджоникидзе. Без особого преувеличения можно сказать, что в Главном управлении госзакупок была сосредоточена едва ли не половина той власти, которой обладал Совнарком.

Через это управление финансировались заказы для военного ведомства и ОГПУ, для Наркомпроса, Наркомздрава, Академии наук, ряда других ведомств, и для функционирования государственного аппарата. Но самой существенной частью были закупки для обеспечения строек общесоюзного значения и для государственных научно-технических программ.

Аналогичные управления госзакупок были созданы Совнаркомами союзных и автономных республик, и исполкомами Советов краев и областей.

Исполнение контрактов с управлениями госзакупок жестко контролировалось и, по существу, было аналогом обязательных плановых заданий. А всё остальное производство регулировалось контрактами между государственными, кооперативными и частными предприятиями, трестами, акционерными обществами, синдикатами и т.д. Но это вовсе не значит, что в данной сфере не было никакого планового руководства, и господствовала чистая рыночная стихия. В рамках утвержденных правительством долгосрочных государственных программ предлагались различные льготы и преференции. Те, кто хотел участвовать в исполнении таких программ, и получить положенные за это льготы, заключали соглашение с головным ведомством, ответственным за реализацию той или иной программы. В этом соглашении обговаривались как обязательства предприятий по исполнению заданий программы, так и предоставляемые за это пироги и пышки.

Система была достаточно гибкой. При известной мне по прошлой жизни системе всеобъемлющего государственного планирования планы всё равно не выполнялись в точности, а жесткость системы мешала оперативной реакции на возникающие проблемы и проявлению инициативы. Теперь же примерный характер контрольных цифр пятилетки, обязательность только государственных контрактов, и исполнение государственных долгосрочных программ на основе экономической заинтересованности позволяли соединить преимущества плановой концентрации хозяйственных ресурсов и предпринимательской инициативы хозяйственников.

Довольной гибкой была и система регулирования заготовок продовольствия и сельскохозяйственного сырья. Договора контрактации посевов, как с единоличниками, так и с государственными и кооперативными сельскохозяйственными предприятиями, теперь заключались на пять лет, с тем, чтобы недороды одних лет возмещались урожаем более благоприятных. В случае снижения поставок данного года на 30% ниже контрактных, государство вправе было ввести особый режим, возлагающий на поставщика принудительную обязанность возместить недобор, сохраняя право оставить себе лишь запасы по установленной государством минимальной потребительской, семенной и фуражной норме.

Для планирования работы территориальных органов закупочных организаций и перераспределения планов закупок между ними вводилась оценка предстоящей урожайности различных культур на данной территории. Но, в отличие от известной мне истории, так называемая биологическая урожайность была основой не для установления обязательных поставок, требуемых с села, а для маневра ценами, кредитами и товарными фондами со стороны заготовительных организаций. Кроме того биологическая урожайность использовалась как основа расчёта продовольственных и сырьевых ресурсов для планирования производства на следующий год.

И вот под эту систему планирования намечался подкоп. Немалое число ретивых начальников разных уровней страстно желало «володеть и править» производством таким образом, чтобы всё делалось и свершалось по их приказу. Под крики о развитии и укреплении планового хозяйства они пытались протащить идею, что воля пролетарского государства должна диктовать каждому предприятию, что, в каком объеме и для кого производить – вплоть до последнего гвоздя. Под этот аккомпанемент предлагалась и реформа управления промышленностью: хозрасчетные тресты и синдикаты ликвидировать, на их место поставить государственные производственные объединения, а главные управления ВСНХ из органов экономического регулирования и технического руководства работой отраслей превратить в органы прямого оперативного управления производством.

Пока Дзержинский оставался во главе ВСНХ СССР, эти замыслы не имели шансов на реализацию. Однако я чувствовал возрастание давления со стороны многочисленных представителей партийно-хозяйственного руководства, стремившихся насадить простые, доступные их разумению, а потому и желанные командные методы руководства в экономике. К тому же эти методы вели к укреплению позиций вышестоящей бюрократии, отдавая в её руки полное распоряжение движением хозяйственных ресурсов.

Размышляя об этой угрозе, и обдумывая возможные меры противодействия, я почти не обращал внимания на пролетающие за окном поезда пейзажи – тем более что сыпавшийся с неба мокрый снег не слишком-то способствовал хорошей видимости. Поезд Москва-Ярославль, в купейном вагоне которого я лежал, забравшись на верхнюю полку, ритмично громыхал на стыках, паровоз время от времени издавал гудок, – в общем, всё, как обычно в путешествии по железной дороге. Ярославль не был конечной точкой моего маршрута – там предстояла пересадка на местный поезд до Рыбинска.

В Рыбинск меня погнал телефонный звонок председателя правления Авиатреста Михайлова:

– Виктор Валентинович! – голос его был донельзя встревоженным, что ощущалось даже при крайне паршивом качестве передачи звука по нашей телефонной связи. – На Рыбинском заводе неладно. На Лилию Пальмен донос поступил, местное ГПУ начало следствие и отстранило её от работы. Так они нам весь график выпуска моторов поломают! Прошу вас, разберитесь. Вы человек разумный, знаете, как нам хороших специалистов не хватает… – Михайлов замолчал, но в трубке было слышно его учащенное, хрипловатое дыхание.

– Разберусь! – практически не раздумывая, отвечаю ему. Конечно, бегать в качестве пожарной команды по каждому такому случаю – вроде бы и не мое дело. Но если у нас поднимется мутная волна обвинений во вредительстве и посадок спецов, как уже было в покинутом мною прошлом – хорошего мало. Вроде бы удалось не допустить такой волны по результатам Шахтинского дела, а тут опять… Нет, такое надо давить в зародыше! И вот поэтому я еду в Рыбинск.

В райотделе ГПУ меня встретили неласково. Будь я шишкой поменьше – и вовсе дали бы от ворот поворот. Но поняв, что перед ними – член ЦК, да ещё способный в любой момент позвонить Дзержинскому, малость смягчились. Но только малость. Начальник отдела, приняв меня в своем кабинете, сразу же взял жёсткий тон:

– Вы ответственный работник, должны понимать, что негоже вмешиваться в ход следствия.

– Я, кажется, не давал повода к таким заявлениям! – немного повышенный тон здесь не помешает. – Меня всего лишь интересует существо претензий, предъявляемых вами к ценному работнику.

– Ваш «ценный работник», – иронически выделив эти слова, гэпэушник криво усмехнулся, – занимался саботажем, путем мелочных придирок всячески сдерживая выпуск необходимых стране авиадвигателей. Кроме того, налицо растрата валютных средств – по её настоянию закупались импортные комплектующие взамен отечественных.

– Вы или ваши сотрудники – технические специалисты в области двигателестроения? – вопрос, разумеется, риторический, и потому, не дожидаясь ответа, продолжаю нажимать: – Тогда как же вы можете судить, что является мелочными придирками, а что – борьбой за необходимую технологическую дисциплину, качество и надежность моторов для нашего воздушного флота? И почему же вы не запросили техническую экспертизу у специалистов Авиатреста?

Начальник отдела отвечает с нескрываемым раздражением:

– А то я не понимаю, что они начнут защищать честь мундира и всячески выгораживать своего работника!

– Ладно, – цежу в ответ, понимая, что конструктивного разговора с этим чином не получается, а потому и не скрывая угрожающих ноток в голосе, – я сам разберусь, что творится на заводе N26, и кто тут на самом деле занимается саботажем.

Следующий день целиком был посвящен знакомству с делами на заводе. Картина вырисовывалась примерно такая, как и предполагалось: требовательность Лили-Марии Пальмен не нравилась некоторым халтурщикам и борцам за высокие показатели любой ценой. Директор при этом занимал какую-то половинчатую позицию. С одной стороны, он нахваливал свою подчиненную:

– Она у нас тут порядок наладила – залюбуешься! В цехах чистота, рабочие в аккуратных спецовках, а на сборке – чуть не в белых халатах, прямо как врачи в больнице. Контроль такой завела, что никакой брак мимо не проскочит. Сдача моторов военной приемке растет из недели в неделю, и отбракованных уже почти нет.

С другой стороны, он не преминул пожаловаться:

– Если бы не её дотошность, мы могли бы процентов на десять-пятнадцать больше моторов выдавать. Да и времени много угрохали на реорганизацию работы по её требованиям.

На следующий день пригласил в кабинет заместителя директора, временно предоставленный в моё полное распоряжение, саму Лили Яльмаровну. С утра не поленился пройтись по местному рыночку, где мне повезло – отыскался частник, занимающийся оранжерейным выращиванием цветов. Так что когда дама-инженер вошла в кабинет, её встретил букет из пяти неплохих, правда, на мой взгляд, довольно мелких, чайных роз.

– Здравствуйте, баронесса! Примите эти скромные цветы в знак признания ваших достоинств, – и я наклонился к её ручке, почти прикасаясь губами к запястью.

Лили-Мария оказалась невысокой, довольно миловидной, несмотря на свое наполовину финское происхождение, коротко стриженой блондинкой. Она неплохо держала себя в руках, но всё же не могла целиком скрыть некоторой растерянности. Странно, если бы было иначе: когда на тебя косятся, как на классово-чуждый элемент, да ещё и доносы с обвинением в саботаже пишут, в обращении «баронесса» со стороны члена ЦК ВКП(б), и в целовании ручек легко заподозрить изощренную провокацию или издевательство. Всё же она быстро опомнилась и подчеркнуто сухо поздоровалась:

– Здравствуйте, Виктор Валентинович.

– Садитесь, прошу вас, – пододвигаю стул, и затем сам устраиваюсь рядом с ней у письменного стола, а не за столом, как все начальники. – С ситуацией я разобрался, ГПУ вас больше беспокоить не будет, обещаю. Но положение дел на заводе далеко не радужное, и его надо исправлять. Поэтому с сегодняшнего дня вы назначаетесь главным инженером завода N26 Авиатреста. С Михайловым по телефону вопрос уже согласован и сегодня же он издаст соответствующий приказ по тресту.

Эта новость подействовала на Лили Пальмен еще сильнее, чем обращение «баронесса». Пока она собиралась с мыслями и пыталась восстановить явно нарушенное душевное равновесие, я продолжал вываливать на неё свои поручения:

– Вам предстоит не только дожать технологическую дисциплину то необходимого уровня. Садитесь верхом на своих технологов, пусть они отработают техпроцесс так, чтобы значительно снизить себестоимость двигателя. Это же не дело, когда М-17 обходится нам чуть не вдвое дороже, чем импортный, – к этому моменту баронесса достаточно пришла в себя, чтобы возразить:

– У нас нет ни одного технолога с достаточным опытом!

– Садитесь верхом на тех, кто есть, дерите их, как сидоровых коз, но натаскайте так, чтобы они могли справиться с задачей! – парирую её аргумент. – Далее: с качеством радиаторов, вы, похоже, разобрались. Теперь не затягивайте освоение гофрированных рубашек цилиндров. Что касается карбюраторов, которые пытается выпускать московский завод N24, то их качество, действительно, ни к черту не годится. Но это и понятно – завод дохленький, оборудование – с бору по сосенке, кадров хороших нет. Поэтому выход один: собрать свою команду из хороших техников и станочников, во главе с грамотным инженером, и послать к ним, чтобы довести карбюраторы до ума.

– У нас и своих-то кадров не хватает… – начала было Лили-Мария, но я довольно невежливо обрываю её:

– Знаю! Но у вас хотя бы свой техникум уже второй год работает.

– Что техникум… – печально произносит дама. – Я раньше в Питерском технологическом преподавала, вот он кадры давал совсем другие…

– Вот, кстати, – снова прерываю её, не давая завершить ностальгические воспоминания, – готовьте предложения по организации на базе вашего техникума Рыбинского авиационного института с основной специализацией по двигателестроению. И учтите: задание освоить высотную модификацию М-17 со степенью сжатия 7,3 с вас никто не снимет. Так что поторопитесь! И пора уже повернуться лицом к проектированию отечественных двигателей. Опыт у вас есть, вы даже конкурс на малый двигатель в 1926 году выиграли, так что дерзайте. А для начала ваш завод избран базовым для проектирования и производства двигателя Микулина М-34. Для этой цели в ближайшие же дни заводскому КБ, который отныне будет у вас в подчинении, выделяются средства и станки для организации нормального опытного участка, – и я вопросительно посмотрел на неё. Всё-таки крепкая оказалась дамочка. Уважаю. Другой бы на её месте уже бы панику развел от такого обилия поручений, отпихиваясь от них руками и ногами. А она – хоть бы хны. Губы сжала, молчит, и лишь изредка кивает.

Вот такой интересный получился у нас разговор. А чтобы закрыть вопрос с ГПУ, дозвонился в Москву, до начальника Секретно-Политического отдела Дерибаса:

– Терентий Дмитриевич, – говорю, – тут в Рыбинске, в местном ГПУ, всё саботажников ловят. Но вместо борьбы с настоящим саботажем и вредительством отрывают от дела опытных, проверенных в деле специалистов, и в результате срывают выпуск авиационных моторов. Вы уж разберитесь с этим головотяпством!

Вернувшись в Москву из Рыбинска, попадаю в самый разгар газетной кампании против «левой оппозиции»: так и не объединившиеся между собой группы троцкистов, зиновьевцев, и организация Смирнова-Сапронова попали под огонь политических обвинений. Их попытка распространить накануне 7 ноября 1929 года листовки, в некоторых их которых содержался призыв к организации демонстрации под оппозиционными лозунгами, расценивалась печатью как антисоветская вылазка. Соответственно, ставился вопрос о том, что принадлежность к оппозиции не только несовместима с пребыванием в рядах ВКП(б), но уже ведет к нарушению советских законов.

Зиновьев, а вслед за ним и Троцкий, тут же дали задний ход, уверяя, что распространявшиеся от имени оппозиционеров листовки – это провокация, а сами они ни о каком противопоставлении двух демонстраций и не помышляли, и призывать к такому не собирались. На что в опубликованном в конце ноября 1929 года Обращении Политбюро ЦК ВКП(б) к членам партии было заявлено, что вожди оппозиции, даже если они лично и не призывали к такого рода действиям, несут политическую ответственность за тех оппозиционеров, которых они систематически настраивали против партийного большинства, против недвусмысленно выраженной воли партии. Дело кончилось опубликованием в печати писем Зиновьева и Троцкого, в которых те отмежёвывались от нарушений партийной дисциплины, заявляли о полном признании всех решений партии, обещали неукоснительно исполнять эти решения, и призывали к тому же самому своих сторонников.

Нового вала организационных выводов пока не последовало, но нескольких активных оппозиционеров, уличенных в организации печатания и распространения листовок и платформы оппозиции, всё же исключили из партии.

После собрания парторганизации ВСНХ СССР, на котором была принята резолюция с осуждением очередной оппозиционной вылазки, ко мне подошёл Феликс Эдмундович:

– Загляните, пожалуйста, ко мне в кабинет, – попросил он.

Когда я закрыл за собой дверь, Дзержинский огорошил меня вопросом:

– Виктор Валентинович, предлагая выход из Коминтерна, вы, вероятно, и обоснование этого шага подготовили? Хотелось бы ознакомиться, если позволите.

– Я таких документов не храню, – тут же отвечаю своему начальнику. – Но, если желаете, тезисы могу набросать, и через час они у вас будут.

– Через час? – Феликс Эдмундович бросает взгляд на часы. – Хорошо, но только никак не позже.

Я уже и забыл думать об этом эпизоде, когда, перед самыми новогодними праздниками, во время очередного визита в аналитический отдел ОГПУ (а заодно и с женой в рабочее время повидаться…), меня поймал в коридоре Трилиссер.

– Ну и заварилась же каша с вашей подачи, – тихо, почти шёпотом сказал он.

– О чём это вы, Михаил Абрамович? – не сразу понял я.

– О проверке аппарата Коминтерна, – грустно улыбнулся зампред ОГПУ. – Феликс Эдмундович был очень расстроен. Мы там такого накопали, что Политбюро за голову схватилось, и не знает, что делать. Разбазаривание фондов, присвоение ценностей, расконспирация секретных решений, утеря секретных документов… А! – он раздраженно махнул рукой, что было совершенно несвойственно всегда меланхолично-спокойному Трилиссеру. – Я уж совсем и не рад был, что мне пришлось докладывать результаты. Они там прямо при мне начали ругаться. Томский заявил, что надо снять с нашей шеи этих дармоедов. Бухарин в ответ закричал, что не стоит из-за отдельных паршивых овец хаять всё стадо. Андреев спросил, – а куда смотрело ОГПУ? Я объяснил, что ИНО ОГПУ с партиями Коминтерна непосредственно не соприкасается, и тут же сослался на инструкцию ИНО, запрещающую использовать членов компартий при организации нелегальных резидентур, и разрешавшую вербовку членов компартий в качестве агентов лишь в порядке исключения. Добавил, что в 1925-26 годах ОГПУ проводило проверку постановки шифропереписки в Коминтерне и провело полную замену всей системы шифров, и на сём от меня отстали. В общем, задали вы нам хлопот, – закончил он.

Интересно, зачем Михаил Абрамович всё это выложил? Пожаловаться? Ой, не похоже! Меня проинформировать? Но для чего? Только для намёка, что он в курсе насчёт моей роли во всём этом деле? Или хочет предупредить, что посеянный мною ветер может поднять такую бурю, от которой мне не поздоровится?

Ненамного яснее ситуация стала после публикации редакционной статьи в «Правде», где Зиновьев обвинялся в том, что хотел превратить Коминтерн в свою вотчину, насаждая там своих сторонников, покровительствуя в компартиях карьеристам, демонстрировавшим ему личную преданность, и не брезгуя использовать разного рода авантюристов и проходимцев. «В результате действий Зиновьева и зиновьевцев, – возмущался автор статьи, – в Коминтерне сложилась ненормальная атмосфера, была поставлена под угрозу развала работа его аппарата, произошло нетерпимое засорение кадров неблагонадежными элементами. Несмотря на устранение Зиновьева из Исполкома Коминтерна, последствия его деятельности до сих пор наносят немалый урон».

Что-то стало проясняться, когда в печати за подписями Лозовского, Куусинена, Тореза, Варского и других деятелей Коминтерна стали появляться статьи, в которых, пусть и в весьма завуалированной форме, я стал узнавать некоторые кусочки из своих тезисов, переданных Дзержинскому. Я-то писал там без всякой дипломатии и даже грубо:

«Детский период становления компартий, когда они нуждались в нашей опёке и поддержке, прошёл. Либо они уже доказали себя в качестве реальной политической силы в своих странах, либо они не стоят растраты сил и средств. Реальные интересы ВКП(б) и Советской Республики состоят не в том, чтобы полностью тащить груз нынешнего Коминтерна на своей шее.

Нам не нужна централизованная бюрократическая организация, где компартии выступают в роли марионеток, служащих, в лучшем случае, в качестве нашего подсобного пропагандистского аппарата за рубежом, а нередко способных лишь на подхалимаж в обмен на подачки. Нам нужно:

А) Обеспечить экономическую и научно-техническую независимость СССР, что гарантирует и наличие достаточной военной мощи.

Б) Расколоть общий фронт империалистических держав против Советской республики, ибо в случае выступления империалистов единым фронтом шансов у нас нет.

Для этого вовсе не требуется предательство коммунистического движения в обмен на благожелательность империалистов. Требуется лишь привести наши организационные и политические установки в соответствие с реальностями. А реальность же такова.

В настоящий момент отсутствуют перспективы возникновения, во всяком случае, в ближайшее время революционной ситуации на Западе. Разворачивающийся глубокий экономический кризис не послужит непосредственной причиной такой ситуации, ибо для неё должны сложиться ещё и соответствующие политические предпосылки в виде неспособности правящего класса сохранять свое господство. А капиталисты уже накопили немалый опыт сочетания методов прямого подавления и террора с тактикой лавирования и компромиссов. И без глубочайшего политического кризиса, основанного на обострении межимпериалистического соперничества в условиях экономического краха – скорее всего, в форме новой мировой войны, – революционная ситуация не возникнет.

Поэтому ближайшей задачей компартий является, с одной стороны, борьба за социально-экономические и демократические реформы в интересах трудящихся, при постоянном разъяснении, что коренное улучшение их положения возможно только в результате революции. С другой стороны, их пропаганда должна рисовать образ СССР как миролюбивого государства, демонстрирующего возможности социализма, и тем подающего пример всем остальным. Подобный подход позволяет расширить применение тактики единого фронта и заключение союзов с социалистами и социал-демократами при сохранении собственных революционных программных установок.

Такая борьба не требует нашего прямого покровительства и не требует жесткой централизованной организации. Это позволяет отказаться от членства в Коминтерне и провести реорганизацию Коминтерна, превратив его из централизованной международной партии в информационно-координирующий орган межпартийного сотрудничества. Возможен так же демонстративный перенос аппарата обновленного Коминтерна из Москвы в какую-либо из стран, где имеются широкие легальные возможности для деятельности коммунистов (например, в Чехословакию или во Францию).

Такой подход нисколько не препятствует нам использовать различные формы поддержки компартий и основанного на этом влияния для проведения политической линии в своих интересах – но теперь не прямо и открыто, а завуалировано. В открытой форме следует выражать лишь идейную солидарность.

Всё это позволит смягчить – хотя, разумеется, не устранить вовсе, – экономическую и научно-техническую блокаду СССР, привлечь к нам симпатии социалистически и полу-социалистически настроенных рабочих и инженеров, и широко использовать их для улучшения постановки работы нашей промышленности. В условиях обострения межимпериалистического соперничества СССР может выступить не в облике разжигателя пожара мировой революции, а как равноправный политический игрок: один из гарантов интересов второстепенных держав, которым угрожает столкновение империалистических хищников, и, чем чёрт не шутит, временный союзник в одном из империалистических блоков. Тем самым расширяется возможность игры на противоречивых интересах империалистических держав, в том числе и на площадке Лиги Наций, и разрушается их единый фронт против СССР».

Дальше в моих тезисах содержалось несколько советов по пропагандистскому обеспечению предлагавшихся решений – для СССР, для партий Коминтерна, и для внешнего пользования. И теперь у меня появилась робкая надежда, что этот ход всё же сработает. Оставалось пока неясным – что же вызвало перемену настроений в партийных верхах?

За всеми этими политическими заботами – да и многочисленные прямые служебные обязанности с меня никто не снимал – я подчас был вынужден жертвовать временем, которое хотелось бы посвятить собственной семье. Но вот на новогодний праздник я постарался оправдаться в том недоборе тепла и внимания, который тяжким грузом висел на моей совести. Хотя ассортимент игрушек в кооперативной и государственной торговле был неплох, а частники так вообще поражали разнообразием (и ещё больше – ценами), мы с Лидой часть ёлочных украшений решили сделать своими силами вместе с Лёнькой и Надюшкой.

Ножницы, клей, бумага, картон, акварельные краски, фольга, нитки – вот и весь немудрёный набор, который потребовался для работы. Основная работа по изготовлению игрушек досталась жене, а я в основном следил за техникой безопасности. Стоило Лиде чуть отвлечься, как ножницы или иголка тут же оказывались в руках у детей, однако я был постоянно начеку и вовремя пресекал это безобразие. К счастью, никто себе ничего не проколол, не расцарапал и не порезал. Но вот отмывать детей от клея и красок пришлось не раз. Годовалая Надюшка, конечно, была не столь активна, как её старший братец, который, как я ни бдел, ухитрился начать раскрашивать сестрёнке лицо, чем вызвал её басовитый рёв. Кое-как совместными усилиями наведя порядок и успокоив дочку, мы с женой завершали первый этап эпопеи с ёлочными украшениями.

Вторым этапом предстояло нарядить ёлку. Саму лесную красавицу притащила с базара Мария Кондратьевна, не забыв прикупить заодно и крестовину для крепления. Но для надежности я сделал ещё и две страховочных растяжки из шпагата, прикрепив их к гвоздикам, вбитым в плинтус. Теперь, если кто-то из детей и ухитрится опрокинуть ёлку, то упасть она сможет только в сторону стены. Ни стеклянных украшений, ни свечей мы предусмотрительно решили на ёлке не размещать.

Весь день 31 декабря 1929 года был посвящён новогодним хлопотам. Но вот, наконец, все игрушки развешаны, на верхушку водружена звезда, стремянка убрана на место, стол накрыт… Из шкафа-холодильника под окном извлечена бутылка шампанского, хлопнула, взлетая к потолку, пробка – и веселье началось. Хлопушки с конфетти, бенгальские огни, бумажные карнавальные маски, раздача немудреных подарков – шоколадных конфет, мандаринов – все послужило созданию праздничной атмосферы. В общем, Новый Год удался.

А дальше снова потянулась круговерть будней. Впрочем, буднями дело не обходилось. В середине января в «Правде» было опубликована небольшая заметка под заглавием «В Политбюро ЦК ВКП(б)». В ней сухо констатировалось, что в повестку дня ближайшего Пленума ЦК вносится вопрос о рассмотрении на XVI съезде партии, а затем на Конгрессе Коминтерна вопроса о реорганизации Коммунистического Интернационала. Неужели?.. Но следующие строки вызвали пробежавший по спине холодок: «Политбюро ЦК ВКП(б) заявляет, что распространяемые некоторыми членами партии слухи о якобы готовящемся выходе ВКП(б) из Коминтерна являются безответственной политической болтовней, граничащей с провокацией, и не имеют ничего общего с позицией руководящих органов партии».

Да-а… Как минимум, придется пока захлопнуть рот на эту тему. А ведь даже полное молчание не гарантирует от жёстких оргвыводов. И надо же мне было так по-мальчишески нарываться? Есть у меня такое дурное свойство характера – стоит взлелеять какой-нибудь замысел, так буду его тупо продвигать, невзирая ни на что. Добро бы моя упёртость касалась только планов на ближайшее воскресенье – тут всё может обойтись лишь небольшими трениями с женой, улаживаемыми без особых проблем. Но ведь и по самым серьезным вопросам иной раз действую подобным же образом, хотя давно уж пора научиться вовремя отставлять в сторону прожекты, грозящие столкнуться с непреодолимыми препятствиями.

Политика – политикой, но и семье я старался уделять возможно больше внимания, и не только по праздникам. Особенно, когда Лёнька ухитрился подхватить ангину. Как на грех, это произошло аккурат в тот момент, когда должен был начаться Пленум ЦК ВКП(б), не принять участие в котором было совершенно невозможно. В результате на заседаниях в Кремле я сидел как на иголках, ожидая того момента, когда можно будет рвануться домой. Хорошо, что Мессинг просто отпустил Лиду с работы, проигнорировав все возражения своего прямого начальника. Впрочем, Михаил Абрамович не стал становиться в позу, и махнул рукой на это нарушение субординации и служебной дисциплины.

Происходящее на Пленуме, несмотря на то, что мысли мои рвались к Лёньке, вовсе не проходило мимо моего внимания. Ситуация была донельзя серьезной. Дружное осуждение «девой оппозиции» в лице зиновьевцев, троцкистов, членов группы Смирнова-Сапронова было вполне предсказуемым, как и погромные нотки, звучавшие в речах некоторых выступающих. Настораживало иное: ритуальное клеймление левых загибщиков нередко сопровождалось изложением идей, происхождение которых из платформ оппозиционных групп достаточно легко угадывалось. Раздавались голоса, требовавшие расширения фронта капитального строительства, форсирования коллективизации села, запрета частной торговли хлебом и вообще наступления на частный капитал, подчинения всей работы госпредприятий обязательным плановым заданиям, спускаемым «сверху».

Это, разумеется, насторожило не только меня, но и тех, кого можно было отнести к «правым», не оставившим выдвигавшиеся предложения без внимания, сделав целый ряд критических выпадов в их сторону. Однако острая полемика по этим вопросам не развернулась: повестка дня не предусматривала принятия резолюций по тем вопросам, по которым наметилось расхождение. Тем не менее, всем было ясно, что внутри ЦК назревает конфликтная ситуация, ибо разноголосица мнений была налицо.

Немало понервничать меня заставило обсуждение проблем реорганизации Коминтерна. Только на Пленуме я, как и подавляющее большинство членов ЦК, ознакомился с предложениями Политбюро по этому вопросу. Феликс Эдмундович, свято блюдя партийную дисциплину, не стал заранее рассказывать мне о принятых решениях. Оказалось, что содержательно партийная верхушка взяла на вооружение почти все мои тезисы, за исключением одного…

Главный докладчик по этому вопросу, Николай Иванович Бухарин, основной упор сделал на рост самостоятельности, организованности и боевитости компартий, на успешный процесс их большевизации.

– В силу этого, – резюмировал докладчик, – больше нет нужды в жестком централизованном руководстве и мелочной опеке компартий со стороны центральных органов Коминтерна. Международная солидарность коммунистов теперь может осуществляться на более гибкой основе, предоставляя компартиям больше самостоятельности в учёте национальных особенностей своих стран.

Бухарин заявил так же о необходимости сокращения аппарата Коминтерна, уменьшении затрат на его содержание, и о переносе аппарата из Москвы. В качестве места для новой резиденции предлагалась Прага.

– С чешскими товарищами вопрос предварительно проработан, и они заверили нас, что серьезных препятствий для деятельности аппарата Коминтерна в Чехословакии не предвидится, – доложил Николай Иванович.

Помимо этого, предлагалось ввести должность председателя Исполкома Коминтерна. Бухарин особо отметил:

– Мы считаем, что ВКП(б) не следует предлагать кандидата на этот пост из своих рядов. Такое решение, как и перенос аппарата в Прагу, лишат наших противников повода кричать о «руке Москвы».

Но вот дальше Николай Иванович с пафосом повторил и развернул крайне неприятный для меня пассаж, опубликованный в «Правде» от имени Политбюро:

– Отдельные наши товарищи, – и его голос приобрел угрожающие оттенки, – справедливо критикуя некоторые не слишком удачные стороны работы Коммунистического Интернационала, проявили поразительную политическую близорукость, договорившись до того, что всерьез стали обсуждать: а не выйти ли ВКП(б) из Коминтерна? (Шум в зале).

Поскольку мое выступление на совещании Военно-промышленного комитента СТО слышали многие, то, несомненно, большая часть членов ЦК, если не все поголовно, уже знали, кто такие эти «отдельные товарищи». Бухарин же, проехавшись еще немного по поводу безответственной болтовни и верности партии принципам пролетарской солидарности, завершил свое выступление, так и не назвав мою фамилию.

Некоторые другие делегаты (Лозовский, Куйбышев, Ломинадзе), так же не преминули помянуть политическую близорукость и безответственную болтовню – и опять-таки без упоминания каких-либо имен и фамилий. Зная нашу политическую кухню, легко было понять, что такое безымянное шельмование означает: либо мне делается серьезное предупреждение, чтобы не лез публично со своими завиральными идеями, либо Политбюро не хочет разбираться со мной открыто, а устроит выволочку с оргвыводами в рабочем порядке.

По окончании Пленума, закрывшегося в субботу, весь следующий день я провёл дома, в основном у кроватки больного Лёньки. Да, без антибиотиков одолеть ангину тяжеловато. Однако температура у сынишки всё же начала спадать. В понедельник, как только освободился на работе, тоже рванул домой. Сидел рядом с сыном, и, плюнув на ещё не возникшие авторские права Носова, развлекал Лёньку историями про Незнайку и его друзей.

А когда дети уже спали, да и взрослые готовились отойти ко сну, в прихожей задребезжал звонок телефона. Кидаюсь туда, чтобы поскорее снять трубку и не дать разбудить сынишку. В трубке раздался голос, который я не сразу узнал. Лишь потом понял, что звонит Станислав Мессинг. Голос был совсем чужой, какой-то помертвевший:

– Час назад от сердечного приступа скончался Феликс Эдмундович.

Глава 3

Отступать некуда

Я стою у телефона, продолжая сжимать в руках трубку, хотя в ней давно уже прозвучал сигнал отбоя. Затем механическим движением возвращаю её на место. Знал же, что нитроглицерин – это только отсрочка, но так хотелось верить, что его изношенное сердце протянет ещё немного. На негнущихся ногах делаю шаг к комнате. В этот момент в прихожую заглянула Лида. Вид у меня, наверное, был тот ещё, потому что она сразу встревожено спросила:

– Что случилось?

– Дзержинский… Умер… Сердце… – выдавливаю из себя слова.

Жена бросается навстречу, пряча голову у меня на груди, а я обнимаю её за плечи. Какое-то время стоим молча, пока из комнат не появился Михаил Евграфович, краем уха уловивший какой-то разговор в прихожей, после которого дочка с зятем так и не вернулись оттуда. Кратко объясняю ему, в чем дело. Он тоже некоторое время стоит молча, потом произносит:

– Хорошего человека потеряли… Что же теперь с тобой будет, Виктор?

– А что со мной? – известие о смерти Феликса Эдмундовича совершенно не располагало меня к размышлениям о собственной судьбе.

– Красин умер, Дзержинский умер… – задумчиво протянул мой тесть. – А больше ни с кем из высшего руководства тебе таких доверительных отношений и не удастся наладить, пожалуй. Но вот зубы на тебя точат многие.

– С чего бы? Я вроде никому дорогу не переходил, гадостей не делал, политическими обвинениями не швырялся.

И в самом-то деле: может быть, далеко не всем по нраву те позиции, которые я отстаиваю, и путь наверх мне, конечно, закрыт, но врагов я, вроде бы, приобрести не успел?

– Эх, Виктор, – вздохнул Михаил Евграфович, – ты же не первый год уже трешься в нашей бюрократической машине, а юношеский идеализм у тебя всё никак не выветрится. Неудобный ты. Все твои начинания… как бы это лучше сказать… они нацелены на то, чтобы наших чиновников не только всерьез работать заставить, но ещё и думать при этом над каждым шагом. А кому из них такое может быть по нраву? У Дзержинского под началом ты и то многим рисковал. А уж без него… – он махнул рукой. – Из нынешних верхов может, кто и станет тебе благоволить. Только сдается мне, они из таких будут, что при случае себя не защитят, не то, что тебя, – и тесть с печальным видом покачал головой.

Мои мозги постепенно обрели способность соображать и обдумывать сказанное. Да, отец Лиды прав. Пожалуй, можно по многим вопросам найти общий язык с «правыми», но они даже своих позиций удержать не смогут – дело явно к тому идёт. И надеяться, кроме как на самого себя, не на кого. Впрочем, если уйти в тень, не отсвечивать, то есть шансы сохранить своё кресло. Вот только зачем мне кресло, если ценой за него станет невозможность действовать? Я не такой самоотверженный человек, как Феликс Эдмундович, чтобы буквально сгореть на своем посту, но и сидеть, сложа руки, мне совесть не позволит. На память пришли любимые многими авторами книг про попаданцев слова, обычно приписываемые Марку Аврелию: «Делай, что должно; случится то, чему суждено». Приверженностью к фатализму никогда не страдал, и голову мне подставлять, прямо скажу, боязно. Но и увиливать от ответственности, которую сам на себя взвалил, не буду.

Следующие дни отпечатались в памяти смутно. Колонный зал Дома Союзов, почетный караул у гроба, где и мне довелось отстоять один час. Поток людей, идущих отдать последний долг. Слёзы на глазах у многих и многих. Некрологи в газетах. Похороны у Кремлевской стены. Члены Политбюро, несущие гроб. Воинский салют…

Преемником Дзержинского на посту председателя ОГПУ вполне предсказуемо стал Рудольф Вячеславович. Хотя Менжинский и был серьезно болен, он, возглавляя Секретно-политическое управление, держал в руках все ключевые структуры: СПО, ИНО и КРО. Поэтому его назначение представлялось логичным и неизбежным. Положение Трилиссера укрепилось – из просто заместителя председателя ОГПУ он превратился в первого заместителя.

Мне же всё чаще приходилось разрываться между хозяйственной работой в ВСНХ, обработкой данных экономической разведки в аналитическом отделе у Мессинга, и координацией работы по формированию заданий для тайных операций по закупке перспективного оборудования через подставные фирмы, а для этого – консультировать биржевые сделки и скупку долгов (коллекторские операции). Согласовать состав приобретаемого оборудования с потребностями строящихся и реконструирующихся предприятий было очень непросто – далеко не всегда имелась возможность приобретать именно то, что требовалось, да и сами требования частенько менялись на ходу, в связи с пересмотром как перечня вводимых объектов, так и проектов строящихся предприятий. В результате часть с таким трудом добываемых станков и машин надолго мертвым грузом оседала на складах, за что, разумеется, никого по головке не гладили.

В результате того, что под давлением и с мест, и со стороны хозяйственных ведомств, и высшего руководства запланированный на пятилетку объем капитального строительства всё время превышался, стали трещать заложенные в план экономические пропорции. А это была как раз зона моей ответственности по линии ВСНХ. Назначенного после смерти Дзержинского председателем ВСНХ Серго Орджоникидзе эти проблемы беспокоили не меньше, чем меня, – тут, пожалуй, у нас наметилось полное взаимопонимание, – но вот прямо выступить против сложившейся практики ни в ЦК, ни в Совнаркоме он не собирался.

– Пойми, Виктор Валентинович, – втолковывает он мне, когда перед ним в очередной раз ложатся на стол расчеты, показывающие угрожающее развитие ситуации, – наша задача ведь не в том, чтобы придерживать поступательное движение вперед, а в том, чтобы найти способы обеспечить необходимые экономические условия для роста нашей промышленности, невзирая ни на какие трудности.

– А на здравый смысл и экономическую необходимость тоже прикажете не взирать? Или мы уже не материалисты, и у нас воля идёт впереди всех и всяческих материальных факторов? – горячусь в ответ.

– Воля пролетарских масс – тоже материальный фактор! – с не меньшей горячностью бросает Серго, но, увидев жесткий прищур моих глаз, немного сбавляет тон. – Ты, конечно, прав в том отношении, что ситуацию надо как-то поправлять. Но не за счет снижения темпов и сокращения капитального строительства! Надо налечь на режим экономии, снижение себестоимости, на мероприятия по повышению производительности труда, найти дополнительные источники финансирования…

– Вы же сами знаете, что именно незапланированный рост капитальных вложений подрывает и усилия по снижению себестоимости, и возможности повышения производительности труда, – позиция Орджоникидзе начинает меня бесить. – Начинается затяжка со снабжением стройматериалами, нехватка рабочих, стройки затягиваются. Затем идет некомплектная поставка оборудования, необходимость нанимать необученную рабочую силу, предприятия не могут выйти на проектную мощность, а некоторые – так и вообще выпускать продукцию. В результате фонд зарплаты серьезно перерасходован, а брак, простои и прогулы растут. Какая уж тут борьба за снижение себестоимости и рост производительности труда!

– Что ты мне тут жалобы разводишь! Не хуже тебя всё это знаю! – Серго вспыхивает, как порох. – А всё равно отступать нам нельзя и некуда. Только вперед! Так что забери все эти бумажки и иди! Жду от тебя конкретных деловых предложений, а не плача насчёт непреодолимых трудностей, – заканчивает он на немного более спокойной ноте.

Вот так с ним и беседуем. Уже не первый раз…

В марте, буквально накануне съезда, были подведены итоги двух лет пятилетки. Не вдаваясь в дебри экономического анализа, скажу только, что темпы роста промышленности превысили контрольные цифры по оптимальному варианту. Однако при этом производство предметов потребления отставало от плановых наметок, а расход капитальных вложений – превышал их. Не удалось достичь контрольных цифр по росту производительности труда и снижению себестоимости даже по минимальному варианту.

На открывшемся 14 марта XVI съезде ВКП(б) развернулась предвиденная мною нешуточная борьба. Нет, кроме дежурных филиппик в адрес троцкистов и левых уклонистов больше никаких политических выпадов на съезде поначалу не было слышно. Но уже в отчетном докладе ЦК, с которым выступил И.В.Сталин, было ясно и недвусмысленно заявлено о необходимости увеличить темпы социалистического строительства.

Впрочем, от аналогичного призыва в знакомой мне истории, который так же прозвучал в 1930 году и тоже на XVI съезде, эта речь Сталина всё же отличалась. История, сворачивая на проторенный путь, всё же не попадала в ту же самую колею. Сегодня председатель Совнаркома, говоря о необходимости расширения фронта капитальных работ, не просто призывал без оглядки пересмотреть показатели пятилетки в сторону повышения. Было видно, но что он все-таки отдает себе отчет, что простым росчерком пера и волевым нажимом проблема не решается.

– Некоторые товарищи, опьяненные успехами первых лет пятилетки, уже начинают поговаривать, что теперь нам всё нипочем, и любые высоты по плечу, стоит только партии бросить клич, – своим обычным спокойным голосом обращался Иосиф Виссарионович к залу. – Таким товарищам полезно было бы напомнить слова Ленина о комчванстве, о том, что попытки решать все вопросы одним только коммунистическим декретированием ни к чему хорошему не приведут. Бюрократические утопии нам нужны! – веско заявил он, сделав коротенькую паузу.

– Одного лишь желания как можно быстрее продвинуться вперед недостаточно. Это желание должно быть подкреплено, во-первых, точным экономическим расчетом, и, во-вторых, настойчивыми организационными усилиями, позволяющими мобилизовать волю рабочего класса, инженеров, техников, руководителей на достижение поставленных целей. Увеличить темпы – непростая задача, товарищи, – Сталин избрал доверительный тон для обращения к делегатам. – Дополнительные капитальные вложения по щучьему велению не получить. Для этого необходимо пополнить наш бюджет. Однако те предприятия, которые мы начали строить в соответствии с пятилетним планом, только-только начинают вступать в строй, и доход в казну начнут давать не сразу. Как же быть? – председатель Совнаркома снова сделал маленькую паузу, акцентирующую его последние слова.

– Колоний, которые можно ограбить, как это делают империалистические державы, у нас нет, доброго заокеанского дядюшки, который спешит нам на помощь с многомиллионными кредитами – тоже. Выход один – мобилизовать наши внутренние резервы!

После этого заявления Сталин стал перечислять вполне резонные меры по снижению себестоимости продукции, обеспечению режима экономии, по рационализации производства, борьбе с браком, налаживанию трудовой дисциплины, по повышению квалификации работников, чтобы успешно освоить новую технику и добиться на этой основе роста производительности труда. Не забыл помянуть и про развертывание социалистического соревнования, и про всемерное развитие инициативы снизу.

– Но всех этих мер может быть недостаточно, товарищи, – сурово заметил Иосиф Виссарионович. – Пока они дадут необходимые результаты, пройдет некоторое время, а увеличить капитальные вложения нужно уже сейчас. Поэтому Центральный Комитет предлагает обсудить возможность, ради ускоренного решения задач социалистического строительства, временно пойти на такие крайние меры, как повышение некоторых розничных цен, увеличение налога с оборота для предприятий лёгкой и пищевой промышленности, увеличение налогообложения частного капитала и зажиточной части крестьянства. Кроме этого, предполагается провести широкое распространение, разумеется, на началах полной добровольности, второго, значительно расширенного выпуска займа индустриализации.

– Некоторые наши товарищи опасаются: а не приведет ли такой усиленный нажим в сторону индустриализации к тому, что наше хозяйство вдруг захромает на свою вторую, крестьянскую, ногу? Сможет ли село дать необходимое количество сырья для быстро растущей промышленности, и хлеба – для растущего пролетарского населения городов? Должен сказать вам, что эти опасения небеспочвенны, – веско бросил Сталин. – Да, на село уже пошла современная техника. Да, коллективный сектор в деревне растет день ото дня. Но пока эти усилия ещё не дали большой отдачи, а чтобы оснастить село новой техникой в необходимом количестве, нужно двинуть вперед строительство новых фабрик и заводов. Через два-три года, я уверен, мы уже не узнаем наше село. Но как же быть сейчас? Думаю, надо попросить село о своего рода хлебном займе. Временно, на следующие три года, ввести порядок, при котором сельхозналог вносится натурой по определенным нормам, а сдатчикам налога выдаются облигации сельскохозяйственного займа, которые будут затем погашаться товарами, пользующимися наибольшим спросом.

Та-а-к, а вот последнее – это что-то новенькое. Хотя вру, подобная идея фигурировала в одной из моих записок, которые я составлял, дай бог памяти, ещё в 1925 году. Но хитер товарищ Сталин, ой хитер! Не стал выдавать свою позицию за волю ЦК, а бросил косточку делегатам, с недвусмысленным посылом: хотите дополнительные капиталовложения в свои области, районы, города – голосуйте за предложенную политику. А заодно поставил в неудобное положение «правых»: теперь им нельзя просто кричать об авантюризме и необдуманных скачках, а придется разбираться во всей той системе мер, которая была изложена Иосифом Виссарионовичем. Да и обвинения в том, что он заимствовал свою программу у троцкистов и зиновьевцев – не пройдут. Бросать такие обвинения – значит, идти на открытый политический разрыв, а на это «правые» ни за что не решатся. И уж точно не на съезде.

И все же полемика вокруг отчетного доклада, хотя и велась в острожных выражениях, показала, что в ЦК есть разные подходы, как к трактовке, так и к методам разрешения хозяйственных проблем.

Николай Иванович Бухарин, отдав должное успехам пятилетки, и особо подчеркнув, что эти успехи достигнуты на фоне глубокого экономического кризиса, разворачивающегося на Западе, поддержал стремление партии, выражающей волю трудящихся СССР, ускорить движение страны к социализму. Но тут же в его выступлении прорезались нотки скептицизма:

– Товарищ Сталин в отчетном докладе ЦК совершенно верно предостерегал нас от заблуждения, будто совершить рывок вперед мы можем одним только собственным хотением. Надо очень серьезно отнестись к необходимости трезвого расчета тех экономических резервов, которые мы можем реально мобилизовать и бросить в бой за социализм. Не стоит закрывать глаза, товарищи, на тот прискорбный факт, что контрольные цифры пятилетки в области снижения себестоимости продукции и роста производительности труда нами не достигнуты даже по минимальному варианту, – эти слова Бухарин произнес с очевидным нажимом. – А ведь о режиме экономии, о рационализации, о производственной дисциплине и борьбе с прогулами мы постоянно твердим с самых разных трибун. Да и не только твердим – практических шагов тоже сделано немало. И если эти шаги пока не дают нам желанных результатов, то на чем основано убеждение, что эти результаты упадут нам в руки через год или два? Поэтому без конкретных предложений, которые могли бы дать такую уверенность, не стоит тешить себя иллюзиями, что мы сможем профинансировать дополнительные капиталовложения без срыва бюджета и дестабилизации рубля.

Последнюю фразу зал встретил настороженной тишиной, сменившейся понемногу нарастающим шумом. Между тем Николай Иванович, невзирая на этот шум, продолжал:

– Какие же конкретные предложения у нас есть? Увеличение розничных цен, повышение налога с оборота, более жесткое налогообложение зажиточного крестьянства и возврат к натуральному налогу первых лет НЭПа. Слов нет, такие меры могут пополнить нашу казну, и дать деньги на новые капитальные вложения. Но надо тщательно взвесить, не будут ли выгоды от этих мер превзойдены ущербом. Ведь, по существу, для продвижения вперед в деле социалистического строительства нам предлагается залезть в карман рабочему и крестьянину, и об этом следует сказать прямо, не увиливая и не замазывая словесной шелухой этот факт, – тут шум в зале заметно усилился.

– Да, такие меры при определенных обстоятельствах возможны и даже необходимы, – выступающий слегка форсировал голос. – Но такова ли сейчас обстановка, чтобы решаться на такие шаги, которые вряд ли встретят горячее одобрение со стороны трудящихся? Нужно ли нам сегодня требовать от них подобных жертв? На этот вопрос следует дать честный ответ. Я полагаю, что ситуация таких крайностей не требует. И сколь бы ни было желательно увеличить темпы нашего хозяйственного роста, надо знать меру, и не пытаться их подхлестывать за счёт тружеников города и села. Темпы у нас и так достаточно высоки, чтобы прибегать к столь рискованным шагам ради их подъема ещё выше, – здесь Бухарин замолчал на некоторое время, и отпил воды из стакана, стоявшего на трибуне рядом с графином.

– Хотелось бы предостеречь и от другого рода иллюзий, связанных с хлебозаготовками. Изменения в порядке налогообложения и введение натурального налога предлагается ввести на три года. Почему на три? За это время рассчитывают настолько усилить коллективный сектор в земледелии, чтобы он стал основной нашей хозяйственной опорой на селе. Да, рост крестьянских коллективов налицо. Но они пока дают столь малую часть товарного зерна, что по части хлебозаготовок мы должны рассчитывать, прежде всего, на поставки со стороны единоличных крестьянских хозяйств. Именно от состояния крестьянского рынка хлебов будет зависеть и снабжение промышленности, и пропитание городского населения. И потому рост производства в крестьянских хозяйствах должен быть нашей первоочередной заботой. А что же мы предлагаем крестьянину? Повышение розничных цен и натуральный налог. Если уж мы решаемся на такие жесткие меры, то их надо сопровождать увеличением экономической поддержки крестьянства по линии кредита, по линии семенных ссуд, по линии проката инвентаря, по линии агрономической и ветеринарной помощи, чтобы не скатиться на дорожку, ведущую к разрыву экономической смычки между городом и деревней!

В зале снова вспыхнул, прокатился по рядам и взлетел к потолку всё нарастающий шум.

Выступления Сталина и Бухарина задали тон съездовской дискуссии. В чью сторону склонится большинство, было ясно уже с самого начала. Но и позиция «правых», взывавших к осторожности, получила немало сторонников. В результате работы согласительной комиссии в окончательный вариант резолюции съезда «Об итогах первых лет пятилетки и о дальнейших задачах социалистического строительства» вошли все предложения, высказанные в докладе Сталина, но обставленные массой оговорок. Тезис о необходимости увеличения капитальных вложений сопровождался оговоркой о необходимости сохранения сбалансированного бюджета и стабильности рубля. Слова о повышении розничных цен соседствовали с формулировкой «в той мере, в какой это не повлечет снижения жизненного уровня основной массы рабочих и крестьян». Предложения о росте обложения зажиточных крестьян и введении натурального налога дополнялись перечнем мер по поддержке крестьянских хозяйств. Увеличение налогов и повышение арендной платы для частного капитала, согласно окончательной формулировке, «не должно носить экономически запретительного характера».

Попали в решения съезда и кое-какие предложения из выступлений других делегатов, в том числе и из моего. В тексте резолюции появились требования последовательно проводить работу по стандартизации производства и организации системы контроля качества продукции, обеспечить расширение материальной базы научных исследований и опытно-конструкторских работ, поддержать массовое развертывание рационализаторства и изобретательства, соединить развертывание социалистического соревнования с экономической заинтересованностью трудящихся, в связи с чем поддержать широкое распространение движения хозрасчетных бригад.

Делегаты на съезде, как и в известной мне истории, были настроены против любого раскола, от кого бы он ни исходил. Таково же было настроение и всех, без исключения, верхов партии. Вылезать в такой обстановке на трибуну с резким противопоставлением своей позиции точке зрения большинства ЦК было бессмысленно. Ведь даже «правые», которым явно не по душе был намечающийся поворот в экономической политике, старались выступать так, чтобы ни в коем случае не создать впечатления, будто они выдвигают какую-то особую платформу. Поэтому я предпочёл в своем выступлении сосредоточиться на тех практических вопросах, решение которых могло бы хоть как-то смягчить последствия намечавшегося не слишком расчетливого рывка вперед. Хотя некоторые предостережения и оговорки в моих словах всё же прозвучали.

Ничего нового мною сказано не было, и никакого пороха я не выдумал. Повторил в концентрированном виде всё то, что уже много раз предлагал и в устной, и в письменной форме, в выступлениях на совещаниях, в записках, в статьях, в речах на Пленумах ЦК… Я осознавал, что по существу играю этим против «правых», ибо не присоединяюсь к их критическим выпадам, а, напротив, даю в руки большинству аргументы: посмотрите, вот те самые практические шаги, осуществление которых поможет достичь намеченных рубежей. Потому и в резолюцию кое-что из моих идей попало – в пику «правым».

В докладе ЦКК, с которым выступил Куйбышев, всё было достаточно предсказуемо: довольно вялое (если сравнить с тем, что засело у меня в памяти) осуждение левых оппозиционеров, да долго вынашиваемое предложение провести в текущем году чистку партии. Не обошёл Валериан Владимирович и проблему борьбы с бюрократизмом, фактически повторив тезис из резолюции XVI партконференции:

– Должен заметить, товарищи, что вся наша работа по изживанию бюрократизма должна опираться на активность и самодеятельность рабочего класса. Ведь всякая иная «борьба с бюрократизмом», которая подменяет контроль самих рабочих и крестьян деятельностью того или иного чиновничьего аппарата, хотя бы самого честного и наилучшим образом поставленного, не может дать никаких серьезных результатов в деле действительного улучшения и коренной перестройки государственного аппарата, его приближения к нуждам трудящихся.

Хорошие слова. Правда, на XV съезде об этом высказывались гораздо резче. Да и не в словах дело, а в практической работе. Но вот с этим, судя по вступлению члена ЦКК ВКП(б), председателя ЦКК КП(б)У Затонского положение было отнюдь не внушающим оптимизма:

– Настало время, когда борьба с бюрократизмом нашего аппарата (что является отражением классовой борьбы, происходящей в стране) должна быть переведена на новые рельсы. Вернее, они не новые – это и в программе нашей партии сказано, и в постановлениях ряда партийных съездов, вплоть до ХV, подчеркнуто о необходимости все шире применять опыт привлечения к непосредственному выполнению функций государственного управления рабочих и крестьян, остающихся на производстве, – заявил он. Мне сразу же подумалось: до чего же ты наивен, братец, коли осмеливаешься ссылаться на такой еретический, и прямо крамольный документ, как вторая программа партии! Конечно, в ней многое устарело и не оправдалось жизнью, но партийное руководство никогда не скажет об этом прямо, предпочитая негласный заговор молчания вокруг собственной партийной программы.

Между тем Владимир Петрович продолжал:

– Однако до сих пор это дело еле-еле шевелится, только-только начинается… Целый ряд ростков рабочей инициативы возникает везде стихийно, и мы еле-еле успеваем за ними поспевать. И надо отметить, что если местные РКИ еле-еле успевают, то профсоюзы безнадежно отстают, по крайней мере, отставали до сих пор. А ведомства, госаппарат не только отстают, но даже, когда с ними говоришь, отмахиваются «принципиально»: ну чего там возиться с этими проблематичными формами прямого, непосредственного народовластия!

При всей моей симпатии к Затонскому его позиция меня не вдохновляла. Рассуждать по принципу – «если в программе записано, то надо ломить в эту сторону, и никаких гвоздей» – было неконструктивно. Такому органу, как ЦКК-РКИ, пристало не жаловаться на слабое внимание профсоюзов и государственных ведомств к поднятой проблеме, а изучить вопрос практически: что именно сделано, какие позитивные или негативные результаты получены, и почему, а главное – что надо исправить, чтобы добиться наилучших результатов. Иначе дело так и повиснет на уровне призывов, и отдельных, уходящих в песок, экспериментов с «выдвиженчеством», «рабочим шефством» над госорганами и т.д. Но прения по докладу ЦКК именно в такое конструктивное русло так и не свернули.

Обсуждение вопроса о реорганизации Коминтерна и переносе его руководящих органов в Прагу не вызвало особых дебатов. Делегаты дружно проголосовали «за» – хотя вопросы мировой революции всех живо интересовали, но не относились к сфере насущных забот большинства собравшихся в зале Большого театра. Без неожиданностей прошло и избрание руководящих органов партии. Мне снова довелось попасть в число членов ЦК. Но это не особо радовало – в голове то и дело проносилась мысль: а не будет ли больно падать с этой высоты?

По окончании съезда долго не удавалось отделаться от мысли, что в нынешнем течении политических событий выпал какой-важный элемент, хорошо знакомый по некогда изученной истории. Не отодвинут по срокам, – с чем уже приходилось сталкиваться (равно как и со смещением на более ранние даты), – а именно выпал. Вопрос несколько дней занозой сидел в памяти, вызывая раздражение, но потом меня осенило. Не было пышных празднеств 50-летия Иосифа Виссарионовича, сопровождавшихся многодневными славословиями в печати, где спешили отметиться и политики, и военачальники, и деятели культуры.

Нет, в декабре прошлого года что-то такое состоялось. И официальные поздравления председателю Совнаркома в «Правде» опубликовали: от ЦК ВКП(б) и от ЦИК СССР. И несколько статеек в печати промелькнуло. Но того бурного потока восхвалений, каким ознаменовался юбилей в покинутом мною прошлом, здесь не случилось. Достаточно понятно, почему. Тогда хвалам внимал всесильный генсек ЦК ВКП(б), разгромивший к концу 1929 года всех своих соперников в борьбе за власть – и левую оппозицию, и правый уклон. Теперь же председатель Совнаркома не располагал всей полнотой партийной власти, имея пока в руководящих органах весьма влиятельных оппонентов. Кроме того, постоянная необходимость привлекать на свою сторону крупные политические фигуры для получения устойчивого большинства, позволяла этим фигурам укреплять свою собственные позиции и наращивать политический авторитет. С ними приходилось очень и очень считаться. Потому и устраивать триумфальные торжества было, как минимум, рановато.

Глава 4

Пятилетка: расчеты и просчеты

В марте состоялось очередное заседание Военно-промышленного комитета при СТО СССР, где, среди прочего, решался вопрос о развертывании серийного производства нового поколения танков. К началу года стало уже окончательно ясно, что ни проектировавшийся под индексом Т-19 легкий танк сопровождения пехоты, ни «маневренный танк» Т-12, и его усовершенствованный вариант Т-24, требованиям РККА не удовлетворяют, да ещё и слишком сложны в производстве. Сомнения в качествах проектируемых машин возникли ещё раньше, и потому весной 1929 года за рубеж была отправлена комиссия Халепского (начальника Управления механизации и моторизации РККА) для закупок иностранных образцов танковой техники. И произошло это примерно на год раньше, чем помнилось по данным из моей прежней жизни.

После долгих дебатов председательствующий на заседании Михаил Васильевич Фрунзе, наконец, произнес:

– Слово предоставляется заместителю председателя ВСНХ СССР товарищу Осецкому.

Трибуна в зале заседаний имелась, но ей все выступавшие предпочитали не пользоваться, экономя время, и ведя разговор, просто встав с места. Так же поступил и я.

– Мои замечания будут касаться технологии производства новых танков с точки зрения сроков освоения, объема выпуска и обеспечения заявленных тактико-технических характеристик.

– Начну с танка «Виккерс» Мк.Е. Разделяю мнение о приемлемых в целом технических качествах этого танка. Поскольку я не конструктор танковой техники, то не буду вступать в развернувшийся здесь спор о том, надо ли производить «Виккерс» как есть, или же взять от него лишь ходовую часть, а корпус позаимствовать у Т-19, заменив вдобавок и оригинальный английский двигатель на что-либо другое, – при этих словах инженеры и военные, отстаивавшие упомянутые точки зрения, не найдя в моем лице союзника, разочарованно переглянулись.

– Замечу, однако, что нам, производственникам, крайне важно, чтобы товарищи военные в кратчайшие сроки определились в вопросе о том, что же именно нам предстоит выпускать. От этого зависят сроки подготовки производства к развертыванию серийного выпуска. В связи с этим меня смущает развернувшийся здесь спор о том, какую из двух модификаций «Виккерса» – двухбашенный пулемётный А или однобашенный орудийный В – следует принять на вооружение. Не хотелось бы затем терять время и ресурсы на переналадку производства, если будет принято не оправдывающее себя решение, – не успел я закончить фразу, как военные загалдели, перебивая друг друга, пока нарком, председательствующий на совещании, не одернул их:

– Товарищи командиры! – шум тут же улегся и стало возможно продолжать.

– Честно говоря, прислушиваясь к вашим дискуссиям, нахожусь в некотором смущении от логики товарищей, настаивающих на принятии на вооружение двухбашенного пулемётного танка. Правильно ли я понял, что основная функция танка сопровождения – расчищать путь пехоте, подавляя мешающие её продвижению вперед огневые средства противника? – с этими словами я оглянулся на людей в форме, с большим числом ромбов в петлицах.

– Правильно, так и есть, – вразнобой зашумели они.

– Тогда какой смысл ратовать за модификацию танка, хорошо выполняющую второстепенную функцию – чистильщика окопов, и плохо выполняющего основную? – Не ожидая ответа на свой риторический вопрос, продолжаю:

– Товарищи, прошу Вас ещё раз обдумать возможность выдачи заказа на производство именно однобашенного варианта с артиллерийским вооружением. Ведь такой танк обладает рядом преимуществ перед чисто пулемётным вариантом: как минимум, командир может реально ставить задачу, не упуская из внимания всё вооружение, он может бороться как с открыто расположенной, так и укрепившейся пехотой, он способен бороться с другими танками.

– Вернусь к вопросу об организации производства. Машина для нас совершенно новая, по техническому уровню более сложная, нежели то, что мы производили до сих пор. Для её массового выпуска наша промышленность должна заранее подготовиться технологически. Надо разобраться, какова конструкция двигателя, трансмиссии, ходовой части, бронекорпуса, вооружения, электрооборудования. Все элементы конструкции должны быть отработаны и соответствовать требованиям военных. Нужно понять, какое для этого потребуется оборудование, как будут выстроены технологические цепочки, какую потребуется организовать производственную кооперацию между различными заводами. Без этого Красная Армия требуемые танки в срок не получит.

– Есть, тем не менее, возможность несколько ускорить дело. Для этого нам надо не ограничиваться только приобретением у англичан лицензии на этот танк. Как показал, например, опыт освоения в производстве моторов «Либерти» и БМВ, выпускаемых у нас под индексами М-5 и М-17, содействие зарубежных специалистов сильно ускоряет дело. А ещё лучше было бы послать в Великобританию группу рабочих и инженеров на стажировку, чтобы они там полностью освоили технологический процесс производства танка. Главное, что следует понять: какая линейка станков необходима для этого, каковы тонкости в производстве двигателя и трансмиссии. Особый вопрос – освоение литья траков из стали Гадфилда, и упрочнения пальцев для соединения траков. От этого критическим образом будет зависеть ресурс гусениц, – на этом пункте я собирался остановиться подробнее.

– Разрешите доложить вам, что сама по себе проблема получения стали Гадфилда нами решена. Мы воспользовались имевшимся опытом выплавки такого типа стали для изготовления стрелочных переводов на железных дорогах. Вопрос лишь в подборе наиболее подходящей рецептуры и в освоении технологии отливки траков. А вот с этим пока заметных успехов у нас нет. Не очень обнадеживают и применяемые методы закалки траковых пальцев. Поэтому командировку наших производственников в Великобританию считаю совершенно необходимой, и особо настаиваю на занесении этого мнения в протокол, – ткнул я пальцем в сторону секретаря собрания.

– Теперь о закупке в САСШ танков инженера Кристи. Танк интересный, но я согласен с Иннокентием Андреевичем в том, что он в систему бронетанковых вооружений не вписывается, а его достоинства сопряжены с рядом недостатков. Поэтому присоединяюсь к мнению товарища Халепского: два-три опытных экземпляра закупить, а о дальнейшем говорить лишь после того, как машины пройдут у нас всесторонние испытания. Главное, что надо выяснить: может ли этот танк продемонстрировать в условиях поля боя, на пересеченной местности, те же скоростные качества, что и на шоссе, и обладает ли он при этом достаточной маневренностью? Кроме того, у меня есть сомнения в том, что высокая скорость дает реальные преимущества при совершении марша. Танки ведь воюют не в одиночку, и бросок танков – что к переднему краю, что в глубину обороны противника – не может совершаться в отрыве от пехоты, артиллерии, топливозаправщиков и подвозчиков боеприпасов. Что толку от скоростного танка, если он оторвется от поддержки и обеспечения? Однако, повторю, чтобы дать реальный ответ на эти сомнения, надо провести испытания танка. Я бы рекомендовал так же заинтересоваться амфибийным танком того же Кристи М.1923 с пушкой 75 мм. Это было бы всяко лучше, чем конструировать едва держащееся на плаву немощное убожище с одним пулеметом на базе танкетки «Виккерс-Карден-Лойд».

Мое выступление не раз прерывалось то замечаниями несогласных с тем или иным заявленным тезисом, то возгласами поддержки со стороны тех, кто видел во мне сторонника собственной позиции. Но я не реагировал ни на те, ни на другие реплики, подводя к главному:

– Для меня, как для производственника, весьма существенным является вопрос о том, в каком объеме будет дан заказ на производство нового танка. Высказанное здесь предложение, после производства установочной партии в 50 машин для проведения войсковых испытаний, дать заводу «Большевик» на 1931 год программу в 300 машин с последующим доведением годового выпуска до 1000 штук, считаю совершенно неприемлемым, – и едва я завершил эту фразу, как в зале поднялся такой шум, что в общем гуле тонули и выкрики неприятия, и голоса поддержки.

– РККА нужна мощная танковая армада, которую промышленность должна дать нам во что бы то ни стало, не прячась за объективные причины, – негромко, но веско бросил командующий ЛВО и член РВС СССР Тухачевский, сидевший совсем недалеко от меня, благодаря чему я и расслышал его слова.

– Мощная танковая армада нам действительно нужна, Михаил Николаевич, – обернулся я к нему. – Вот только ни шеститонный танк заводов Виккерса, ни быстроходный танк инженера Кристи нельзя рассматривать в качестве перспективного массового танка для наших вооруженных сил.

– Почему же? – Уншлихт опередил своим вопросом готового ввязаться в полемику Тухачевского.

– Согласно данным нашей технической разведки, за рубежом идет разработка в ряде стран, из числа наших вероятных противников, малокалиберных противотанковых пушек с высокой бронепробиваемостью – при этих словах головы собравшихся дружно повернулись к присутствовавшему на заседании Яну Берзину, который, чуть помедлив, молча кивнул. – В результате принятия таких пушек на вооружение, года через три-четыре потребуется усиление броневой защиты перспективных танков в лобовой части хотя бы до 40-50 мм. А поскольку зарубежные конструкторы так же будут усиливать бронирование, исходя из тех же соображений, нужно будет так же оснастить перспективный танк более мощной пушкой, калибра не менее 50 мм с длиной ствола в 30-35 калибров или даже больше. Это влечет за собой увеличение веса, габаритов башни, потребность в новом, более мощном двигателе. Ни танк заводов Виккерса, ни танк Кристи не могут получить усиленное бронирование и более мощное оружие – хотя бы потому, что их ходовая часть и трансмиссия не рассчитаны на значительное увеличение нагрузки. Вывод: надо проектировать совершенно новый танк, который уж точно не впишется в класс легких.

Здесь меня прервал Халепский:

– УММ уже выдало задание на проектирование подобного танка.

– Вы имеете в виду группу немецких инженеров Эдварда Пауля Гроте, Карла Оттерсбаха, Хуфшмидта и Фельдхаузена? Но, насколько мне известно, перед ними поставлена задача спроектировать тяжелый танк прорыва, а не основной боевой танк для РККА. Кроме того, эти специалисты никогда не проектировали ни танков, ни двигателей, и потому у меня есть сомнения в том, что они, будучи весьма талантливыми, создадут не только многообещающий, но и пригодный для развертывания массового производства образец. Они могут помочь нам в овладении достижениями немецкой технической культуры, однако нельзя делать ставку только на одну лошадь – нужно растить собственную конструкторскую школу, что означает выдачу заданий нескольким коллективам наших конструкторов. Пусть соревнуются! И начинать надо уже сейчас. Если за наших артиллеристов я более или менее спокоен, – нужную танковую пушку, они, я уверен, создадут в необходимые сроки, – то по части проектирования и освоения технологии производства двигателя, трансмиссии, увеличенной башни нас наверняка ждут большие трудности.

Дальнейшие дебаты стали вращаться вокруг определения объема государственного заказа на производство танков. Поскольку в этой реальности руководству не докладывали панические сообщения о том, что поляки вот-вот начнут строить «Виккерсы» и «Кристи» сотнями (все-таки аналитический отдел ОГПУ довольно жёстко требовал перепроверять всякие сенсации, которые не имели параллельных подтверждений), то и решение было принято иное, нежели известное мне по прошлому. «Виккерс Мк.Е» не стали копировать один к одному, а решили выпускать «гибрид», взяв за основу корпус и башню от Т-19, а ходовую часть, трансмиссию и двигатель от английского танка (обеспечив более удобный доступ для обслуживания двигателя, и добавив ограничитель оборотов, чтобы избежать срыв клапанов). А вот вокруг количества танков разгорелись весьма жаркие баталии.

Тухачевский настаивал на том, что нам необходимо установить на 1931 год программу выпуска в четыре тысячи легких танков, шесть тысяч танкеток и три тысячи маневренных танков. Представители руководства Орудийно-арсенального треста и завода «Большевик» при мой полной поддержке стали на дыбы.

– У нас ещё нет даже проектов, не говоря уже о рабочих чертежах, ни одного из этих танков! Ни один из них не построен хотя бы в опытных образцах, и не принят на вооружение. А даже если бы всё это было, нет металла, нет станков, нет производственных площадей, нет квалифицированных рабочих, чтобы выпекать танки в таком количестве! – наперебой доказывали они. – Тринадцать тысяч в год? Да это просто нереально!

Другие представители высшего командного состава РККА оказались несколько скромнее в запросах: они желали получить от двух до трех тысяч легких танков, три-четыре тысячи танкеток и тысячу-полторы маневренных танков.

Пришлось возвращать их с небес на землю:

– Товарищи! Да поймите же! – увещевал я разохотившихся до танков командиров. – В 1931 году в лучшем случае будут закончены проектные работы, изготовлены опытные образцы и проведены государственные испытания и принято решение о принятии танков на вооружение. Самое большее, на что можно рассчитывать – на выпуск небольших партий для войсковых испытаний. Но даже и на 1932 год нельзя закладывать столь обширную программу. Можно согласиться на выпуск в общей сложности тысячи танков и танковых шасси легких танков, пятисот – маневренных танков, а насчет танкеток меня вообще гложут серьезные сомнения.

– Почему – «танковых шасси»? – выудил из потока моих слов Уншлихт зацепившее его словосочетание.

– Я не военный, но по долгу службы иногда знакомлюсь с документами, выходящими из недр РВС СССР. Приходилось, в частности, читать любопытную бумажку, озаглавленную «Перспективный план комплектования механизированных соединений РККА». Согласно этому плану в мехбригаде, кроме танков, должна быть артиллерия, средства зенитного прикрытия, ремонтно-эвакуационные средства и т.д. Значит, наша промышленность должна выпускать для механизированных войск самоходные артиллерийские установки с пушкой типа полковой или дивизионной, самоходные зенитные установки со скорострельной зениткой или крупнокалиберными пулемётами, бронированные ремонтно-эвакуационные машины, бронированные машины для перевозки пехоты, бронированные подвозчики боеприпасов, бензовозы…

– Постойте, постойте! – воскликнул Климент Ефремович Ворошилов. – Но у нас же нет ни самоходных пушек, ни скорострельных зениток, ни крупнокалиберных пулеметов…

– Верно! Всё это пока находится в стадии разработки. Но когда наступит время выпуска всех этих машин, что же вы думаете – промышленность под каждую из них будет проектировать и выпускать отдельное шасси? Нет уж, мы будем делать и САУ, и ЗСУ, и БРЭМ, и подвозчик боеприпасов на базе ходовой части легкого танка. Бензовозы и транспортеры для пехоты предполагаем ставить на трехосное колесное шасси – танковые на это дело пускать было бы слишком расточительно. Автотракторный трест обещает к началу 1932 года дать полноприводные трехосные автомобили грузоподъемностью в пять тонн.

– Но если всё обстоит так, как вы говорите, то нам потребуется отнюдь не тысяча танков и танковых шасси, а гораздо больше! – не унимался Ворошилов. – Я уж тогда скорее с Тухачевским соглашусь, чем с вами! – в запале бросил он почти немыслимую для него фразу.

Споры вспыхнули с новой силой, но тут в бой вступили до поры отсиживавшиеся в засаде последние резервы здравого смысла: эксперт военно-промышленного отдела Госплана, и представитель Наркомфина. Первый вступил очень эмоционально. Активно жестикулируя и пересыпая свою речь цифрами, он исполнил «плач Ярославны» насчет острой нехватки мощностей по выпуску бронелиста нужной толщины, нехватки высокоточных станков, нехватки спецсталей, затягивания ввода в строй завода электрооборудования, напряженного положения с кадрами станочников высокой квалификации. Его дружно поддерживали представители заводов, добавляя душераздирающие подробности:

– Вы представить себе не можете, какая у нас ситуация с контрольно-измерительной аппаратурой! Это же просто нищета! – выкрикивал с места главный инженер Харьковского паровозостроительного завода. – А потом на нас будут сыпаться жалобы по поводу плохого качества танков!

Представитель Наркомфина был лишен каких-либо эмоций. В своем очень коротком выступлении он скучным голосом поведал, на что мы можем рассчитывать в рамках утвержденного бюджета, а на что нет. И в какой мере можно полагаться на сверхсметные ассигнования, если даже таковые воспоследуют – но Наркомфин будет отбиваться от таковых всеми доступными средствами.

Видя, что страсти накаляются, до того хитро посмеивающийся в усы Фрунзе поспешил перевести разговор в конструктивное русло, и вытащил на голосование проект создания на базе ряда заводов Спецмаштреста, который будет специализироваться на производстве бронетанковой техники. Без ложной скромности скажу – моя была идея. Придумывать, собственно, ничего и не пришлось: просто предвосхищалось решение, которое в моей истории и так было принято, но только полтора года спустя.

А решение о величине государственного заказа на производство танков было решено отложить впредь до появления хотя бы первых опытных образцов, самостоятельно изготовленных заводами Спецмаштреста.

После совещания подхожу к Михаилу Васильевичу и негромко спрашиваю:

– Можно ли попросить у вас несколько минут для разговора по щекотливому делу?

– Я сейчас отправляюсь в штаб МВО. Можем переговорить по пути в машине, – отвечает Фрунзе.

– Без лишних ушей! – настаиваю я.

– Хорошо. Тогда пройдемся по воздуху.

И мы вышли к дорожкам Тайницкого сада, расположенного на крутом склоне, спускавшемся к кремлевской стене у берега Москвы-реки.

– Михаил Васильевич, как вам, наверное, уже известно, особым отделом Украинского военного округа вскрыто массовое хищение оружия в 7-й территориальной дивизии. Это связывают с попытками организации петлюровской агентурой, действующей по наущению Польши, кулацкого повстанческого движения. Но у меня есть информация, что Менжинский, подталкиваемый некоторыми членами Политбюро, собирается раздуть это дело, состряпав некую мифическую заговорщическую организацию бывших офицеров в масштабе всей страны. Я очень опасаюсь, что карьеристские элементы на Украине, начиная с главы украинского ГПУ Балицкого, и такие же карьеристы в особых отделах Московского и Ленинградского военных округов, почуяв, куда дует ветер наверху, не мытьем, так катаньем будут выбивать показания и фальсифицировать дела, чтобы угодить начальству.

– А вы уверены, что такой организации нет? – суровым голосом осведомился Фрунзе.

– Уверен не я. В этом уверены руководитель Особого отдела ОГПУ Ольский, начальник КРО Артузов, заместитель Менжинского и начальник ИНО Трилиссер, начальник секретно-оперативного отдела Евдокимов. У них есть обширная объективная информация, полученная агентурным путем, в том числе по давно ведущемуся агентурно-наблюдательному делу «Генштабисты». В кругах бывших офицеров, как служащих в РККА, так и отставников, действительно, распространены такие явления, как круговая порука, позволяющая замазывать служебные грешки, кружковщина на почве карт и пьянки. Нередко в таких кружках ведется антисоветская болтовня, вплоть до мечтаний об интервенции и скором крахе Советской власти. Но никакой организации заговорщиков всесоюзного масштаба в этой среде нет, – решительно заявляю, глядя наркому обороны прямо в глаза. – Однако перечисленные лица в руководстве ОГПУ не могут противостоять давлению своего начальника, поддержанному сверху.

– Серьезное заявление, – покачал головой Михаил Васильевич.

-Более, чем серьезное! – говорю жестким, вообще-то, мне совсем не свойственным тоном. – Меня крайне беспокоят попытки, которые заметны ещё с Шахтинского дела, отвлечь внимание от наших собственных промахов и недоработок, списав всё на происки классового врага. Эти попытки затрагивают не только военспецов, а старых специалистов вообще. Из них хотят изобразить главное классовое пугало, совершенно при этом не считаясь с кадровыми последствиями. Раздувая подобную «охоту на ведьм», мы вступаем на очень скользкую дорожку, которая может завести нас чёрт знает куда! Поэтому считаю своим долгом сделать всё возможное, чтобы предупредить эту грубейшую политическую ошибку и дать по рукам беспринципным карьеристским элементам в ОГПУ. Продвижение таких элементов на руководящие посты – крайне опасная возможность, которой надо избежать во что бы то ни стало.

– Вы настолько уверены в сказанном? – в голосе наркома чувствуется напряжение.

– Абсолютно! Свои источники, уж извините, раскрывать не буду. Но готов отвечать за каждое слово.

Фрунзе некоторое время молчит, затем спрашивает:

– Чего же вы хотите от меня?

– Вам необходимо связаться с Ольским, получить с его помощью доказательство недобросовестного следствия по этому делу, и выйти с ними в Политбюро, чтобы обрушить ту конструкцию, которую сейчас собираются слепить. Другого пути я не вижу, – говорю это, а у самого коленки едва держатся. А ну, как Фрунзе не захочет ничего предпринимать, или, того хуже, предложит, например, пойти в ЦКК и сделать там официальное заявление по этому поводу?

Успокаиваю сам себя, что Фрунзе – не Ворошилов, и не побоится пойти против самых влиятельных политических фигур. Да и сам масштаб распространения антисоветских настроений среди военспецов сейчас должен быть существенно меньше, чем в моей истории, – ведь здесь пока не случилось ничего подобного сплошной коллективизации, раскулачиванию, введению карточного снабжения, и тому недовольству, что с этим было связано. Так что и база для раскрутки дела «Весна» должна быть куда пожиже.

– Разберусь! – коротко бросает Фрунзе. – Спасибо, что предупредили. А сейчас мне пора. До свидания! – и на прощание он крепко жмет мне руку.

Второй день заседаний Военно-промышленного комитета был посвящен вопросам, в которых я почти не ориентировался даже на дилетантском уровне – военно-морским и военно-воздушным силам. По развитию советской авиации какие-то представления у меня по прошлой жизни имелись, но относились они, самое ранее к периоду середины 30-х годов, а сейчас ведь только самое начало! По морским делам у меня вообще был один большой пробел.

Поневоле пришлось сосредоточиться только на своем поле ответственности и решать в основном производственные вопросы. Станки, кульманы, ватман, чертежная тушь, подготовка квалифицированных кадров и дележка их между заводами и КБ, наращивание выпуска авиационных материалов – прежде всего алюминия. Впрочем, и с авиационной фанерой и древесиной тоже было не всё гладко. Как всегда, до хрипоты собачились насчет двигателей…

Во всех спорах вокруг поднятых проблем КБ Туполева и Поликарпова выглядели явными монополистами. Меня даже посетила мысль – а не пора ли эту монополию чуток разбавить? Но, по кратком размышлении, решил, что не пора. Не выросли ещё под крылом этих КБ и за их пределами конструкторы, которые были бы способны возглавить коллективы, ведущие самостоятельные разработки. Но со временем вопрос надо будет решать, чтобы не импровизировать, как в 1939 году, когда спешно насоздавали КБ по истребителям, и в результате получили немало проблем с созданными ими машинами.

Что касается флотских вопросов, то тут крутились те же дела – кадры, оборудование, материалы. В вопросы о том, что строить, то модернизировать, а что пускать на слом, соваться – при моих-то познаниях – было ни к чему. Единственное, что я знал твердо – надо не дать морячкам захапать на свои программы слишком много металла, и поддержать тех, кто ратует за усиление зенитного вооружения строящихся и модернизируемых судов.

Поэтому я горячо поддержал резоны тех, кто задавал скептические вопросы относительно строительства крупных кораблей: какие такие у них будут задачи, и нельзя ли те задачи, что не являются плодами чрезмерных амбиций, решать как-нибудь подешевле? Поддержал своими, производственными аргументами, главным из которых был дефицит металла. По поводу продажи корпусов на слом в Германию занял осторожную позицию: можно и продать, если самим разделывать тяжеловато – однако только в обмен на встречные поставки листового проката. А при обсуждении вопроса об оснащении кораблей зенитным вооружением моя позиция была совсем уже не крохоборческой: я присоединился к тем, кто считал, что зенитного вооружения надо ставить побольше и помощнее:

– Корабль, даже совсем небольшой, штука очень дорогая, – опять нажимаю на экономическую сторону. – Уж лучше мы даже малость лишку потратим на зенитное вооружение, нежели будем рисковать потерей столь ценных боевых единиц. Вот тут говорили, что против тихоходных бипланов- бомбардировщиков и торпедоносцев – вполне достаточно счетверенных «Максимов». Но я смотрю на дело с инженерной точки зрения. Кто-нибудь подскажет мне, на какой дальности самолеты сбрасывают торпеды, и достанет ли на такое расстояние эффективный огонь «Максима»?

– Может достать… – не слишком уверенно проговорил кто-то из моряков. Не разглядел, кто – мелькнул за спинами только черный форменный рукав с золотистыми шевронами.

– Значит, может и не достать? А если появятся возможности сбрасывать торпеды на более высоких скоростях и с больших расстояний? Мы не можем быть настолько расточительны, чтобы переделывать вооружение боевых кораблей каждые два-три года, – сокрушенно качаю головой. – Нам нужно для них более мощное скорострельное зенитное вооружение, нежели старина «Максим»…

Главное, чего удалось добиться, состояло в том, что на все хотелки военных они должны были представить в Военно-промышленный комитет детальное обоснование: для решения каких задач им нужны те или иные виды вооружений, как эти задачи вписываются в военную доктрину РККА, какова степень технической готовности и результаты испытаний перспективных образцов, как эти заявки впишутся в утвержденный бюджет военного ведомства, каковы отзывы промышленности относительно сроков и возможностей их серийного освоения. Не собираюсь я строить армады истребителей с динамо-реактивными пушками Курчевского только от того, что кто-то в них свято уверовал!

Совещание закончилось, надо было выполнять принятые решения. Рожать станки и кадровых рабочих, цветной металл и тушь для чертежей… А что вы думали? Для наиболее ответственных работ мы ее из Китая везем – своей пока делаем недостаточно и плохую. А тут ещё и Серебровский ко мне подвалил со своими заботами. Необходимость своевременной и правильной реакции на кризис 1929 года, очередные проблемы с хлебозаготовками и прочие текущие хозяйственные дела как-то заслонили поступившее осенью прошлого, 1929 года сообщение, что в Якутии найдены сразу две кимберлитовых трубки. Совнарком, само собой, не мог пройти мимо возможности начать массовую добычу алмазов: АО Союззолото было переименовано в Союзлмаззолото и теперь на плечи Серебровскому упала ещё и эта ноша.

После обычного обмена приветствиями Александр Павлович посмотрел на меня серьезными глазами:

– Надо летом как-то протащить в бассейн Вилюя два бульдозера и два экскаватора. Первый вопрос – где их взять? Второй – как везти? Зимой мы бы их разобрали на части, погрузили на волокуши и по зимнику дотащили бы трактором. Но уже лето на носу, и до таяния снегов организовать дело уже не получится. Если бы нам выделили технику сразу, ещё осенью… – он махнул рукой.

– Так и сейчас вроде ещё не выделили? – спрашиваю, зафиксировав его вопрос «где взять?».

– Потому и пришел к тебе, – кивнул глава Союзалмаззолота.

– Поставки из-за рубежа, как и поставки с наших заводов, расписаны по контрактам до конца пятилетки. А снимать со строек тем более никто не даст, – задумчиво бормочу себе под нос.

– Ходят слухи, – осторожно намекает Серебровский, – что у тебя есть какие-то сверхплановые источники…

– Допустим, есть, – прерываю я его намеки. – И что с того? Поступления из этих источников тоже вперед расписаны, всё идет под конкретные заявки.

– А мою заявку туда нельзя пристегнуть? – с надеждой закидывает удочку Александр Павлович.

– Попробовать можно, – отвечаю ему с некоторым сомнением в голосе. – Вот только обещать ничего не могу. Поставки не гарантированы. Не все заявки получается удовлетворить.

Чуть помедлив, вспоминаю про второй вопрос:

– А тащить будете по реке, баржами.

– Так до места баржам не пройти! – недовольно восклицает Серебровский.

– Делайте так же, как с санями: разбирайте и везите по частям на небольших судах с малой осадкой. Везите до базы, где собирайте и дальше отправляйте своим ходом, – советую ему.

– Это сколько же возни будет с прокладкой дороги… – вздыхает мой собеседник.

– По крайней мере, не от самого Якутска её тянуть, – философски бросаю ему, пожимая плечами.

Когда выдается случай в разговоре с Трилиссером закинуть удочку по поводу помощи Союзалмаззолоту с оборудованием через фирмы ОГПУ, лицо Михаила Абрамовича меняет свое обычное грустно-печальное выражение на весьма мрачное:

– Виктор Валентинович! – восклицает он, затем замолкает на несколько секунд, а затем, опустив голову и уже менее решительным голосом, бормочет:

– Впрочем, вы, наверное, и сами давно догадались, – снова подняв на меня взгляд, он поясняет:

– Мы и так вынуждены отдавать в казну часть доходов от наших экономических операций за рубежом, так что на закупку оборудования остается совсем в обрез. А многие думают, что у нас там всё сыплется, как из рога изобилия. И, не стесняясь, требуют: прикупите нам ещё то, да сё…

– «Тодасё»? – с нарочито утрированным акцентом переспрашиваю я. – Ну, уж это мы точно купить не можем, потому что в Японии своими фирмами нам обзавестись так и не удалось.

Заместитель председателя ОГПУ на мгновение улыбается немудреной шутке, и улыбка его почти не производит печального впечатления. Но затем он снова делается серьёзным:

– Нам не до смеха! Заявок полно, а оборотного капитала не хватает.

Ответ, увы, ожидаемый. Ибо я сам с этими заявками работаю, и в достаточной мере представляю себе возможности подставных фирм ОГПУ за рубежом. Но паникует начальство зря. Да, тот огромный куш, который сорвали на бирже во время паники 1929 года, вряд ли уже обломится. Но колебания продолжаются, и зная наперед, на ближайшие три-четыре года их общую понижательную тенденцию, можно довольно стабильно зарабатывать. Увы, графика колебаний биржевых курсов за эти годы у меня в голове нет (и никогда не было), а то и вовсе озолотиться бы удалось. Да и за счёт коллекторских операций (проще говоря, скупки долгов) сумели заполучить немало оборудования просто по бросовым ценам. А ведь основная лавина банкротств ещё впереди. Работы – непочатый край. Однако после огромных денег, сделанных на первоначальной панике, стали у нас время от времени появляться кассовые разрывы, не позволяющие немедленно вынуть крупны суммы денег на подвернувшиеся экстренные закупки. Вот Михаил Абрамович и забил тревогу. Но… А стоит ли его успокаивать и разубеждать? Когда начальство искренне верит в преодоление огромных трудностей, то и отношение ко мне будет более снисходительное…

Мои размышления прерывают слова Трилиссера:

– Короче, я дожал, наконец, Вячеслава Рудольфовича, и он добился вынесения на Политбюро вопроса о валютных квотах на наши операции за границей. Так что готовьтесь!

Батюшки-светы! Что, мне ещё и этот вопрос прорабатывать? А не спалимся ли мы с ним на выпрашивании валютных квот, при наших-то немалых доходах?

– Не мой уровень допуска, – тут же парирую я.

– Теперь ваш! – «успокоило» меня начальство.

О разговоре, который состоялся в Кремле незадолго до заседания Политбюро, где должен был рассматриваться наш с Трилиссером вопрос, я от него и узнал. Когда Менжинский утрясал включение этого вопроса в повестку дня, и список приглашенных на заседание, присутствовавший там мой прямой начальник, Серго Орджоникидзе, удивленно спросил:

– А при чём тут мой заместитель? Или вы его как консультанта привлекаете? Ничего не имею против, но зачем его тащить на Политбюро?

– Он вроде бы от ВСНХ занимается формированием заказов, – бросил реплику Микоян.

– Товарищ Осецкий не так давно в Наркомвнешторге как раз импортом заведовал, – произнес Сталин, демонстрируя свою хорошую память. – Так что он и консультировать может, и заказы от ВСНХ подавать. Но, действительно, зачем его посвящать в решение вопросов финансирования ОГПУ на нашем уровне?

Как всегда, спокойный и рассудительный, Вячеслав Рудольфович чуть застенчиво улыбнулся и ответил:

– Попробуй его не привлеки! Всю эту кашу с нашими фирмами за рубежом именно он заварил, а всю экономическую часть их работы он и сейчас возглавляет. Тянет, можно сказать, на себе. Без него такой канал поставок оборудования из-за рубежа мы бы вряд ли создали. Многое удается даже в обход американских стоп-листов приобретать, да ещё подчас почти задаром.

– Ладно, если он такой незаменимый… – без особого удовольствия в голосе протянул Сталин. – Вносим в список.

Меня этот разговор заинтересовал как примета того, что Иосиф Виссарионович уже закрепил за собой в Политбюро лидерские функции. Во время моего первого посещения заседания этого партийного ареопага в 1926 году Сталин ещё так явно не ставил себя на первое место, хотя уже тогда достаточно выделялся среди других. Тем интереснее было бы взглянуть на новую расстановку сил в Политбюро.

Пока мы с Михаилом Абрамовичем ждали своей очереди в приемной, я в который раз пытался прокрутить в памяти схему разговора, но потом, плюнув, решил положиться на импровизацию. Ждали довольно долго, и когда секретарь назвал наши имена, было даже как-то жаль отрываться от мягкого кожаного дивана, на котором я так уютно устроился. Но – не поймут, если я останусь тут греть седалище. Ещё и обидятся, чего доброго. Что им, дивана жалко, что ли? Подбадривая себя подобными шутливыми размышлениями, прохожу в дверь вслед за Трилиссером и устраиваюсь на свободном стуле рядом с ним.

Оглядываю собравшихся за столом. Из лиц, не принадлежащих к членам или кандидатам в члены Политбюро, замечаю только наркома финансов, Николая Павловича Брюханова. Конечно, именно у него надо будет валюту получать. Если Политбюро одобрит, и если нарком финансов прогнется перед Политбюро. Опять мысленно шучу. Впрочем, решение Совнаркома или СТО он и вправду мог бы под сукно положить или замотать. А вот с постановлением Политбюро так поступить Брюханов точно не решится.

– Михаил Абрамович! – взял слово Рыков. – Что там у вас стряслось? Раньше вы на свои фирмы за рубежом денег не просили, зарабатывали сами.

– Зарабатывали, – подтвердил Трилиссер. – Больше того, часть доходов в наличной форме даже передавали в Наркомфин. Но ситуация изменилась. Так, как прежде, зарабатывать уже не получается. Кризис! Да вот Виктор Валентинович детальнее сможет пояснить, – и он повернул голову в мою сторону. Поскольку возражений со стороны Политбюро не последовало, начинаю объяснять:

– В предшествующие месяцы высокие доходы фирм ОГПУ объяснялись тем, что нам удалось предугадать биржевую панику 1929 года и, в пределах своих возможностей, очень удачно сыграть на бирже. Значительные результаты дала также скупка долгов, позволявшая иногда выкупать машины и оборудование обанкротившихся фирм чуть ли не по цене металлического лома. Но паника схлынула, основная волна банкротств, вероятно, уже прошла, и рассчитывать на такие успешные операции, как в конце прошлого года, уже не приходится, – вешаю им, говоря словами моего времени, лапшу на уши, а у самого холодок по спине. Вот только поймать меня на вранье никому не удастся. Здесь и сейчас никто не сможет предсказать, сколько времени продлится мировой кризис, а уж что дно его будет достигнуто только к 1933 году – и подавно. Обычно кризисное падение производства продолжалось год – полтора.

– Так чего же вы хотите? – интересуется Сталин.

– Для покупки наиболее современного и сложного оборудования в обход запретов надо располагать резервным фондом, который может быть немедленно пущен в дело в случае необходимости. Возможность совершать такого рода покупки – вопрос сочетания обстоятельств, а подвертывающиеся случаи упускать нельзя, нужно платить сразу, ка только образуется возможность – поясняю я. – Ранее мы при необходимости собирали нужные деньги из собственных средств, теперь подобной возможности уже нет.

– Кроме того, – снова вступает в разговор Трилиссер, – наши фирмы следовало бы освободить от отчислений в Наркомфин, и дать нам право небольшие свободные средства обращать на обеспечение нашей оперативной деятельности за рубежом.

После чего начались препирательства насчёт размеров испрашиваемого валютного фонда. Наши скромные аппетиты сильно урезали – впрочем, Брюханов считал, что совсем недостаточно, – и на фоне этого второе предложение (снять отчисления в Наркомфин) утвердили практически без дебатов.

Когда мы выходим за ворота Кремля, Михаил Абрамович выглядит почти что радостным. Во всяком случае, обычного грустного выражения на его лице как не бывало. Я старательно демонстрирую более скептическое настроение:

– Ну что это за валютный фонд? Слезы, а не фонд! Разве что-нибудь приличное, да ещё в комплектном виде, за эти деньги можно купить? Эх… – с досадой машу рукой.

– Ты погоди ныть-то, – осаживает меня заместитель Менжинского и начальник ИНО ОГПУ. – Главное, что теперь все средства от операций наших фирм – у нас в руках. Вот увидишь, мы ещё свой валютный фондик сколотим, без всяких квот Наркомфина, и в Политбюро больше кланяться… – тут Трилиссер резко обрывает фразу, видимо, сочтя, что на радостях он в своей откровенности зашёл чересчур далеко.

Милый! Д мы на этих фирмах не то что «фондик» – свой нехилый банк создать сможем. Вот только светиться ни к чему. Фактически Политбюро отдало в руки ОГПУ – а о существу, мне (при условии, что я Трилиссера с его оперативными нуждами обижать не буду), – очень даже немалые средства. Не колоссальные, конечно, но по сравнению с нашей общей валютной выручкой – весьма заметные. И, самое главное, – никто ведь и претензий не предъявит. Заработали? Да. И все потратили – на ввоз оборудования, согласно утвержденным заявкам, и немножко на работу ОГПУ. Отчетность – вот она. Всё чисто. А по существу я получаю возможность регулировать направления многих импортных закупок. Требовать-то будут всего и много. Но вот решение вопроса о том, что удастся из этих заявок удовлетворить в первоочередном порядке, будет у меня в руках. Так что будут у Серебровского и экскаваторы, и бульдозеры, и бурильные установки…

На следующий день в ВСНХ у меня состоялась примечательная беседа с несколькими старыми спецами. Соколовский, Каратыгин, Черногрязский, Гинзбург… Жаловаться они ко мне пришли. На Орджоникидзе!

– Лично с Георгием Константиновичем вполне можно работать. Почти как с Дзержинским, – начал Каратыгин, блеснув большими залысинами и машинально коснувшись рукой своей довольно жиденькой бородки. Партийную кличку «Серго», по которой чаще всего именуют нынешнего председателя ВСНХ, он признавать не желает. Ну, кто бы сомневался!

– А что же вас тогда не устраивает, Евгений Сергеевич? – пытаюсь выяснить у него.

– Понимаете, – вступает в беседу Гинзбург, – вроде бы он человек думающий, и способный воспринимать аргументы. Но как только дело доходит до участившихся в последнее время решений о расширении капитальных работ, которые не обоснованы ни с инженерной, ни с экономической точек зрения, Георгий Константинович превращается в непробиваемую стену.

– Увы, – развожу руками, – тут и я ничем помочь не могу. И вам не советую упираться – эти ветры дуют с самого партийного Олимпа. У нас и так на старых специалистов сплошь и рядом с подозрением смотрят, а тут живо приклеят ярлык классовых врагов и саботажников. Только наживете себе неприятности…

Затесавшийся в эту компанию инженер Осадчий, который вообще-то работает не у нас, в ВСНХ, а в президиуме Госплана, – наверное, к знакомым заглянул, – пылко возражает, даже не дав мне закончить фразу (чем заслужил неодобрительные взгляды со стороны собравшихся):

– Мы что же, теперь всякую критику должны отставить в сторону и заниматься исключительно пением похвал?!

– Погодите, погодите… – жестом останавливает его Гинзбург. Вот уж с кого только и писать портрет старого специалиста – пенсне на шнурке, совершенно седые моржовые усы и столь же седая бородка смотрятся очень импозантно в сочетании с его грузной фигурой. – Ладно бы речь шла об отдельных проектах, на которые реально не хватит стройматериалов, строительных механизмов, квалифицированных работников, что приведет к срыву сроков строительства и замораживанию капиталовложений. Это немалый ущерб, это весьма неприятно, но не фатально. Но продукция со строящихся предприятий уже добавлена в расчеты контрольных цифр на 1930 и последующие годы. И если сроки строительства срываются, то срываются и все связанны с этим планы…

Из-за спины маститых спецов раздается голос единственного молодого человека среди этих старых зубров – Василия Леонтьева, которого я все-таки сумел вытащить к себе из Берлина:

– Опять ваши большевики не хотят считаться с законами экономики. Зачем наша группа только времени убила на балансовые расчеты? Из-за всего этого авантюризма всё идёт псу под хвост! – он упрямо сводит свои густые черные брови и, тряхнув ровненько подрезанной чёлкой, устремляет на меня взгляд исподлобья.

Ну, разошлись! Не соображают, что ли, – ведь подставляют по-крупному и себя и меня?

– Вы кто – специалисты или барышни-институтки? – говорю тихим, но нарочито угрожающим голосом, едва не срывающимся на рычание. – Что вы тут вселенский плач устроили? Изобразите ещё детский визг на лужайке для полного комплекта! – и, не дав им опомниться от такой оскорбительной выволочки, перехожу на более спокойный тон. – Лбом стену не прошибешь. Уж вы-то, как специалисты, могли бы понимать, что для этой цели имеются другие инструменты. Вам предлагают нереальное расширение капитальных работ и основанные на нем столь же авантюристичные планы увеличения производства? Отлично! Выше темпы социалистического строительства! Какие тут могут быть возражения? – иронический подтекст последних фраз не ускользает от моих собеседников, вызвав у некоторых из них кривые ухмылки, но они пока не понимают, к чему я клоню.

– Ваше дело – ни в коем случае не возражать, а, напротив, приложить все усилия для должного обоснования этих решений. Нужно начинать крупную большую стройку? Отлично! Для нее нужно выделить столько-то капитальных вложений из бюджета, открыть такие-то кредитные лимиты в Стройбанке, выделить такой-то дополнительный фонд заработной платы для найма строительных рабочих, включить в график треста «Строймеханизация» аренду подъемных кранов, экскаваторов, бульдозеров, заключить контракты на поставку стройматериалов, труб, металлоконструкций, кабеля в таких-то объемах… Ах, всего этого не имеется в потребных количествах? Тогда надо снимать всё требуемое с каких-то других строек, и вдобавок растягивать планируемые сроки строительства. То же самое касается и объемов производства. Нужно, скажем, произвести на 30% больше рыбной продукции, чем предусмотрено контрольными цифрами? С удовольствием! Для этого всего лишь нужно закупить ещё сотню-другую траулеров, расширить соответственно портовое хозяйство, построить в портах крупные морозильники, новые рыбоконсервные заводы и коптильные цехи, принять в мореходные училища ещё несколько тысяч человек. Вот тогда, не пройдет и трех лет, как намечаемые рубежи будут достигнуты, – останавливаюсь, чтобы перевести дух после этого эмоционального диалога и обвожу глазами своих собеседников:

– Вы поняли? Не восклицать: это не выполнимо! Не шуметь насчет авантюризма, волюнтаризма и попрания экономических законов. Нужен результат? Будет! Если обеспечить то-то и то-то. Вот, примерно, в таком ключе и надо вести разговор.

– Все равно ведь будут обвинять в этом, как его… – Абрам Моисеевич Гинзбург запнулся на мгновение, но все же сформулировал, – в неверии в творческие силы пролетариата и в недооценке руководящей воли партии.

– Будут, – со вздохом соглашаюсь я, переждав сдавленные смешки, вызванные последними словами моего заместителя по планово-экономическому управлению ВСНХ. – Меня самого в том же самом кое-кто подозревает. Но это всё же лучше, чем обвинения в саботаже, или, паче чаяния, во вредительстве, а то и в контрреволюционном заговоре.

Глава 5

Стычка на Пленуме ЦК

Настал день открытия намеченного на апрель 1930 года Пленума ЦК. Я ожидал его с большой тревогой – почва для разногласий, уже заметных на XVI съезде ВКП(б), но тогда ещё открыто не заявленных, была уже подготовлена настолько, что вряд ли можно было избежать лобового столкновения. Большинство ЦК явочным порядком проводило политику расширения государственных капиталовложений в промышленность, масштаба государственных заказов трестам и предприятиям, усиливало меры нажима на зажиточные слои деревни, форсировало организацию новых крестьянских коллективов… Их оппоненты в ЦК стремились всеми мерами поставить заслон такого рода решениям или спустить их на тормозах. Обеим сторонам сложившаяся ситуация решительно не нравилась, и следовало ожидать решительной схватки. Выиграть в этом столкновении правые не могли, – не позволяла расстановка сил в ЦК, – но питали небезосновательные надежды на то, что большинство удастся склонить к компромиссу.

Я в компромисс не верил. Для большинства в ЦК и в Политбюро, и лично для Сталина вопрос теперь, после того, как была задвинута в тень «левая оппозиция», стоял не просто о выборе курса экономической политики, но о консолидации власти, о сосредоточении её в руках одного признанного партийного вождя. И тут Сталина совершенно не устраивало само наличие влиятельной группы в ЦК и Политбюро со своим особым взглядом на принимаемые решения. Это было видно мне и без всякого послезнания. Но вот будут ли громить «правых» именно на данном Пленуме – этого для себя я пока решить не мог. Скорее нет, чем да, ибо до сих пор не было заметно пропагандистской подготовки к разгрому «правых». Вялотекущий обмен завуалированными уколами присутствует, но он ещё очень далек от уровня пропагандистской кампании. Вероятно, сам Пленум и может стать отправной точкой такого идеологического наступления на их позиции.

Пред началом пленума на Москву обрушилось долгожданное весеннее тепло. Во дворах и на тротуарах остатки неубранного дворниками снега образовали кашу, перемешанную с грязью. Слишком поздно я сообразил, что моя привычка ходить пешком, а автомобиль из гаража ВСНХ вызывать лишь в случае насущной надобности, в данном случае вышла мне боком.

Нет, тротуар Тверской был в достаточной мере убран, чтобы не создавать больших проблем. Так что я иду себе, особо под ноги не смотрю, а глазею по сторонам. Вот прямо на меня идет прехорошенькая барышня – в уходящем уже стиле «флэпперс» (с началом кризиса на Западе там этот стиль стал стремительно выходить из моды). Коротко стриженые волосы, лишь слегка выбивающиеся из-под шляпки-чалмы, весёлый, слегка дерзкий взгляд, румяные щечки, легкое, по сезону, пальто, лишь чуть ниже колена, отделанное бархатом – и воротник, и полы, – почти такое же короткое платье, узкой полоской виднеющееся из-под пальто… В общем, девушка как будто сошла прямо с недавно появившейся рекламы зубной пасты «Хлородонт».

Провожаю прелестное создание взглядом и галантно делаю шаг в сторону, чтобы не заступать ей путь. Нога попадает на бровку тротуара, соскальзывает, и, чтобы удержать равновесие, я и вторую ногу убираю с тротуара на мостовую. Всё бы ничего, но ботинки плюхаются прямо в тоненький слой жидкой грязи, коварно притаившийся у самого бордюра. И вот результат – оба ботинка заляпаны донельзя. Проклиная свою любопытствующую натуру, лихорадочно ищу способ выйти из положения. Не привык я появляться в присутственных местах в столь неподобающем виде. На мое счастье, выход скоро находится – в виде маленького чистильщика обуви, расположившегося в глубине Советской (бывшей Скобелевской) площади, недалеко от угла с Тверской улицей. И я торопливо пересекаю Тверскую, а затем, наискосок, и площадь, направляясь к нему, на этот раз очень аккуратно глядя не только по сторонам, чтобы не угодить под лихача или автомобиль, но и под ноги.

При ближайшем рассмотрении чистильщик оказался не только маленьким, но ещё и донельзя взлохмаченным мальчонкой. Одежонка его видала виды, да к тому же давно не знакомилась со стиркой. Паренек подвижный, как ртуть. Хотя клиента у него в данный момент нет, он что-то перекладывает в своем хозяйстве, достает, убирает, да ещё и песенку поет. Приблизившись, отчетливо слышу слова. Незатейливые такие, рекламные:

Чистим, чистим, чистим,

Чистим, гражданин,

С вас недорого попросим –

Гривенник один.

Направляю свои стопы прямо к певцу. Мальчишка быстро обегает взглядом потенциального клиента. И что он видит? Распахнутое по случаю апрельского тепла прилично выглядящее, хотя и ношенное, английское пальто, виднеющийся из-под него такой же костюм, да ещё с галстуком, – правда, на голове у меня не шляпа, а пролетарская кепка, однако на вид и этот предмет выдает во мне человека довольно состоятельного. Песенный репертуар тут же меняется:

Чистим, чистим, чистим,

Чистим, господин,

С вас недорого попросим –

Миллион один.

Довольный своей немудреной шуткой, юный работник сапожной щетки растягивает в улыбке рот до ушей и заливисто хохочет. Настолько заразительно, что и я, не склонный реагировать на такого рода юмор, непроизвольно улыбаюсь. Перед мальчишкой – ящик, на крышке которого пристроена специальная подставка, по форме напоминающая подошву обуви. Что же, туда и водружаю ногу в перепачканном грязью ботинке. Но прежде, чем я проделал эту простую манипуляцию, мальчишка успел открыть свой ящик и извлечь рабочие принадлежности: среди множеств баночек с гуталином разного цвета он безошибочно выхватил светло-коричневый. Под руками у него появились щетки: одна вполне привычного вида, а две других – с изогнутым основанием, чуть ли не полукруглой формы, с длинным разлохмаченным ворсом, цвет которого ясно намекает, что предназначены щетки как раз для работы со светло-коричневой обувью. Рядом с ящиком – нечто вроде раскладного стульчика, чтобы клиент мог сесть, если захочет. Но обычно все чистят обувь на ходу, и поэтому стоя – торопятся.

Ставлю ногу на подставку и с любопытством наблюдаю, как мальчишка приступает к работе. Уже через несколько десятков секунд убеждаюсь, что чистильщик – виртуоз своего дела. Работа у него идет с упоением и с какой-то лихостью. Вот простая щетка быстро смахивает с ботинка грязь, и в дело вступают гнутые щетки. Паренек чистит, одновременно напевая под нос сою неизменную песенку, иногда подбрасывая щетки высоко вверх, ловко подхватывая на лету, и продолжает чистить, как ни в чем не бывало. Затем залихватски стучит щетками по ящику, – сигнал, что пора приступать к второму ботинку. Меняю ногу на подставке, и процесс повторяется, пока не наступает время доводки. Тут, как будто из ниоткуда появляются другие щетки – и снова доводка перемежается с тем же цирковым номером: щетки подбрасываются высоко вверх, ловко подхватываются, и снова проходятся по поверхности ботинок. Подбросит, подхватит и снова проходится по поверхности ботинок, полируя кожу.

– Так, теперь лоск надо навести, – бормочет мальчишка. Сначала у него в руках появляется длинная суконка, затем завершает работу бархотками, и ботинки приобретают ослепительный зеркальный блеск. Апрельское солнце сверкает бликами на коже ботинок. Парень, наклонив голову, с удовлетворением любуется своей работой с доволен. А клиент? Клиент тоже доволен. В таких ботинках не стыдно оказаться под очи всего ЦК. В руки мальчишке вместо стандартного гривенника опускается два пятиалтынных. Надо торопиться дальше, в Кремль. Через несколько шагов оглядываюсь: чистильщик со своим ящиком перебирается поближе к Тверской, на самый угол. А я быстрым шагом продолжаю свой путь вниз по Тверской, к Манежной площади, где уже разворачивается строительство гостиницы «Москва», а неподалеку готовится стройплощадка для возведения здания Совета Труда и Обороны СССР. Но вот будет ли построенное здание носить такое именование?..

Апрельский Пленум ЦК ВКП(б) не обманул моих тревожных ожиданий. Председатель Совнаркома все-таки выставил лозунг «пятилетку – в четыре года!».

– Несомненные успехи социалистического строительства, – говорил он, – выражаются в том, что реальные темпы промышленного роста за первые два года пятилетки превышают годовые задания, предусмотренные контрольными цифрами пятилетнего плана. Думаю, по-нашему, по-большевистски будет не останавливаться на достигнутом, а поставить перед собой цель – выполнить пятилетку за четыре года!

– Разумеется, – продолжал Иосиф Виссарионович, – для этого надо будет как следует поднапрячь наши силы. Потребуется обеспечить безусловное выполнение заданий по снижению себестоимости продукции и росту производительности труда. Нужно покончить с косностью и перестраховкой, шире открыть дорогу идущим снизу, из рядов нашего рабочего класса, предложениям, направленным на сокращение сроков строительства и увеличение выпуска продукции.

Немалое внимание в своем выступлении Сталин отвел и проблемам сельского хозяйства, выдвинув довольно решительные предложения:

– Нашему движению вперед мешает также не слишком надежное положение на хлебном фронте. Кулацкий саботаж хлебозаготовок, стремление кулака обратить рынок хлеба против Советской власти, заставляют нас по-новому взглянуть на нашу аграрную политику. Что мы можем противопоставить союзу кулака и частного торговца хлебом? – Иосиф Виссарионович подкрепил поставленный вопрос плавным жестом руки.

– У Советского государства есть только один путь, позволяющий поставить снабжение хлебом на твердую основу. Этот путь – расширение производства зерна крестьянскими коллективами и организация новых крупных зерновых совхозов. Мы должны, проще говоря, всемерно коллективизировать деревню, и тем самым сломать кулацкий саботаж. Нас уже не могут удовлетворить контрольные цифры пятилетнего плана, предполагавшие объединить в колхозах 19% пахотных земель, а общую долю производства товарного зерна колхозами и совхозами довести до 40% к концу пятилетки. Нет, товарищи, – Сталин по-прежнему говорил спокойным, глуховатым голосом, но, тем не менее, слова его ложились в притихшую аудиторию достаточно весомо, – нам надо поставить перед собой цель коллективизировать не менее половины крестьянских хозяйств, а долю общественного сектора в производстве товарного хлеба поднять до двух третей! – тут председатель СНК СССР сделал паузу и оглядел членов ЦК, оценивая их реакцию на сказанное.

– Разумеется, такой курс натолкнется на ожесточенное сопротивление кулачества, у которого мы выбиваем почву из-под ног. Неизбежно известное обострение классовой борьбы в деревне, к которому мы должны быть готовы, заранее приняв меры к тому, чтобы обуздать кулацкие вылазки – в том числе и экономическими мерами. Следует неукоснительно проводить политику повышенного обложения наиболее зажиточной части деревни. Наши советские и партийные органы на местах обязаны неукоснительно преследовать тех кулаков и их пособников, кто будет уличен в преднамеренном создании крупных хлебных запасов с целью спекуляции. Мы не пойдем на поводу у тех ретивых товарищей, кто регулярно подсовывает нам идейки послать к черту нэп, ввести раскулачивание и тому подобное. Нам эти левацкие загибы не нужны. Но и идти на поклон кулаку мы не собираемся! – жесткий тон последней фразы Сталин сопроводил резким взмахом руки.

Вполне предсказуемо настрой сталинской речи вызвал немедленную реакцию «правых». Председатель СТО Алексей Иванович Рыков заявил без экивоков:

– Я не вижу никаких оснований для разговоров о превращении пятилетки в четырехлетку. Мы и так идем с огромным перенапряжением по части капитальных вложений, и для того, чтобы обеспечить крупнейшие стройки, вынуждены серьезно растягивать сроки строительства на других участках. Более того, наметилось серьезное недофинансирование капитальных работ в группе «Б» промышленности. Это ведет, во-первых, к недопустимому замораживанию капитальных вложений, и, во-вторых, оголяет наш потребительский рынок, усугубляя и без того чувствительный товарный голод. Нам же предлагают двигаться еще дальше по тому же пути. Нет, такому авантюризму на фронте социалистического строительства Пленум должен дать дружный отпор!

Из зала послышались выкрики: «Трудностей испугался!», «За фалды нас придержать хочешь?». Их перебивали другие: «Широко шагать – можно и штаны порвать!».

Николай Иванович Бухарин выразил свое несогласие с позицией председателя Совнаркома в крестьянском вопросе:

– От того, что бедняки объединят свои деревянные сохи и тощих лошадок в колхозе, зерна у нас не прибавится! Если мы не подведем под общественное земледелие машинный базис, то всеобщая коллективизация не исправит ситуацию на хлебном фронте. Поэтому не следует отступать от расчетов, которые основаны на совершенно правильной установке строительства крупного, современного, механизированного коллективного хозяйства. Нам же предлагают ставить телегу впереди лошади! – Бухарин говорил отрывисто, явно волнуясь, и от этого немного запинаясь.

– Нажим на крестьянство не даст ничего хорошего! Под предлогом ограничения кулацкого хозяйства тут предлагаются меры, которые затронут интересы всех крестьян, выходящих на хлебный рынок, что приведет к сжатию товарной части производства зерна, а не к ее увеличению. Мы своими руками можем разрушить с таким трудом выстаивавшийся баланс интересов между городом и деревней, оттолкнем от себя среднего крестьянина и подорвем снабжение городского населения продовольствием, а промышленности – сырьем! – в зале поднялся шум, на фоне которого было трудно разобрать отдельные выкрики.

Да, то, чего я так опасался, все-таки произошло. Теперь политическое противостояние «правых» и большинства, группирующегося вокруг Сталина, добром уже не кончится. Тем не менее, лидеры «правых» не остались на Пленуме в одиночестве, и это заставило большинство маневрировать. Итоговая резолюция «О хозяйственном строительстве и хозяйственной политике», как и на прошедшем съезде, оказалась напичкана компромиссными, противоречивыми формулировками, что позволило протолкнуть ее подавляющим большинством голосов членов ЦК. Мне стало понятно, что основной бой, как и в известной мне истории, разыграется не на официальных партийных форумах, а за кулисами.

На этом Пленуме я даже не пытался записаться для участия в прениях. Было видно, что большинство, опьяненное успехами первых лет пятилетки, считает нарастающие трудности допустимой ценой за то, чтобы побыстрее заскочить на новую ступеньку промышленной мощи державы. Кого можно было убедить словами – те уже определились, а остальных убедят только персонально набитые шишки. И ведь их можно понять: времени отчаянно не хватает, хочется успеть сделать все и сразу, а «правые» не могут предложить ничего, кроме призыва «осади назад!». Поэтому я давно выбрал для себя линию поведения – в открытый бой не вступать, а предпочесть партизанскую борьбу. Тот самый подход, к которому я пытался, лишь с временным успехом, склонить Троцкого.

Впрочем, в согласительную комиссию, вырабатывавшую окончательный текст резолюции по хозяйственным вопросам, я все-таки затесался, паровозиком вслед за Орджоникидзе. Там мне удалось малость окоротить желающих записать в этот документ установку на полное вытеснение частного капитала.

– Поймите, – втолковывал я им, – если уж мы вынуждены, ради скорейшего подъема тяжелой промышленности, ограничить пока развитие группы «Б», то в такой момент было бы просто глупостью расправляться с частником. Напротив, пока мы не поставим на ноги собственную легкую промышленность и нашу кооперацию, частник будет закрывать ту дыру в снабжении рабочих и крестьян, которая мы сможем заткнуть только через несколько лет. Поэтому не время сейчас пересматривать наши прежние решения об отношении к частному капиталу.

Меня поддержал председатель ВЦСПС Томский:

– Мы сейчас боремся за темпы, призываем к подъему производительности, к более интенсивному труду. А что мы дадим рабочему за его трудовой энтузиазм? Товарный голод и стояние в «хвостах»? И так уже гонка за темпами частенько приводит к росту брака, что тоже бьет по карману рабочего, к росту аварийности и травматизма, особенно на стройках. Взгляните на вещи реально: выбив частника, мы должны будем либо цены поднимать, либо, чего доброго, карточки вводить.

В общем, по поводу частника ограничились формулой о неуклонном проведении в жизнь прежних партийных решений о вытеснении частного капитала по мере роста возможностей насыщения рынка государственным и кооперативным производством.

Хозяйственные проблемы были не единственными, которые дебатировались на Пленуме. В повестке дня стояла и международная политика. Доклад Георгия Васильевича Чичерина не нес в себе никаких неожиданностей. Кроме одной…

– …На ваше обсуждение выносится проект решения о подготовке вступления СССР в Лигу Наций, – слова Чичерина упали в гулкую тишину, в которой понемножку стал подниматься и нарастать шум, впрочем, довольно осторожный. Члены ЦК не могли не понимать, что наркоминдел может выступать с таким предложением на Пленуме, только заручившись согласием Политбюро.

– Использование трибуны Лиги Наций будет способствовать разоблачению политики подготовки империалистической агрессии на фоне лицемерных призывов к разоружению, политики колониального угнетения и неравноправных договоров. Последовательное выступление СССР в Лиге Наций против развязывания войны, за права угнетенных наций и народов будет способствовать укреплению международного авторитета СССР в глазах пролетариев всего мира, – разъяснял свою позицию Чичерин.

Ну, что же, тут и капля моего меда есть. Не зря же я последние три года капал на мозги нашему наркому иностранных дел, – не сам, конечно, ибо прямым контактом с ним так и не обзавелся, а через Михаила Абрамовича. У Трилиссера была тут и своя заинтересованность: он вовсе не прочь заиметь в Женеве ещё одну легальную европейскую резидентуру, да ещё в таком политическом э-э-э… гнезде, как Лига Наций. Мною же двигали мотивы, связанные с экономическим сотрудничеством: членство в этой организации помогало бы снять многие предубеждения и препоны на пути нашей внешней торговли и кредитных операций, способствовало бы установлению более благоприятного режима для внешнеэкономических связей. Да и представительство в Женеве много облегчило бы решение технических вопросов, связанных с ведением переговоров.

Очень кстати пришлось спасение экспедицией на ледоколе «Красин» в июне-июле 1928 года экипажа дирижабля «Италия», потерпевшего аварию у Земли Франца-Иосифа. Это способствовало росту престижа СССР. В том же направлении работало присоединение нашей страны к пакту Бриана-Келлога (Литвинов подписал его 6 сентября того же года), и договоренность о досрочном вступлении его в силу в отношениях между СССР, Польшей, Румынией, Эстонией и Латвией, а вскоре так же и Турцией, Ираном и Литвой, и участие Литвинова в работе подготовительной комиссии Лиги Наций по разоружению.

Чичерин, несмотря на разделявшую их с Литвиновым острую личную неприязнь, тоже был настроен на более тесное участие СССР в европейской политике, и доложил на Пленуме, что достигнута предварительная договоренность с правительствами Франции и Италии о том, что они выступят инициаторами приглашения Советского Союза в Лигу Наций.

Возражений со стороны участников Пленума не последовало. Даже и прений особых не было. Выступил Осип Пятницкий, повторил, по существу, аргументацию Чичерина, и добавил:

– Участие в работе комитетов и комиссий Лиги Наций может открыть для нас возможность установить контакты с представителями стран, с которыми у нас до сих пор ещё нет дипломатических отношений. Но особо ценная перспектива состоит в том, чтобы через Лигу Наций нащупать связь с колониальными и подмандатными территориями, куда нам, по понятным причинам, империалистические державы стараются не давать хода.

Резолюцию приняли единогласно, без поправок.

Возвращаюсь с Пленума домой, не в силах унять чувство досады. Меня раздражает упертость партийного большинства, которое, как в известной мне истории, точно так же рвется наломать дров с безоглядным форсированием промышленного роста, и со стремлением устроить гонку за стопроцентной коллективизацией села, открыв поход не только против кулака, но и против всех мало-мальски зажиточных крестьян. И ухлопаем, в результате, массу ресурсов не на движение вперед, а на то, чтобы закрыть образовавшиеся провалы. Не меньше меня бесит и доктринерство «правых» – а ведь, казалось бы, среди них достаточно умные и культурные люди подобрались! Нет, не хотят понять ни того, что медлить с преобразованием мелкого крестьянского хозяйства в крупное общественное нельзя, ни того, что сохранить милые их сердцу рыночные отношения с крестьянством можно только в том случае, если мы выбьем из этих отношений кулака-посредника, пытающегося ободрать одновременно и односельчан, и городских жителей. Не успеем это сделать вовремя – подорвем базу индустриализации, и окажемся, в случае чего, с голыми руками против коалиции империалистических хищников.

Чувствую, что с таким настроением возвращаться к жене и детям негоже, но ничего с собой поделать не могу. Волны глухого, не находящего выхода раздражения, накатывают снова и снова. Не хватает ещё сорвать досаду на собственной семье! Стискиваю зубы, пытаюсь придать лицу возможно более спокойное выражение, и открываю дверь своего дома…

Лиду, конечно же, мое напускное спокойствие обмануть не может. Встретив меня в прихожей, она с тревогой смотрит на меня своими широко распахнутыми темными глазами, и вдруг повисает у меня шее, прижимаясь щекой к щеке, и шепчет на ухо:

– Что, Витя, всё совсем плохо?

– Да, уж невесело… – бормочу в ответ, стараясь удержать готовые сорваться с языка более крепкие выражения.

Растрепавшиеся тонкие волосы жены щекочут мне лицо. Зарываюсь носом ей в шею, вдыхая их запах, прижимаюсь к нежной теплой коже, от которой веет таким родным и близким… И с каждым вдохом понемногу успокаиваюсь, раздражение куда-то отступает, хочется обнять Лиду покрепче, подхватить на руки, закружить по комнате…

Отрываюсь от неё, чтобы перевести дыхание, и выпаливаю:

– А ну их всех к чертям, со всеми их дрязгами! Завтра воскресенье – можем же мы хоть денёк отдохнуть от политической суеты? Возьмем Леньку и Надю, выйдем на бульвар. А то, давай, отправимся навестить Игнатьевну? Дети на Котяшу посмотрят…

Смотрю любимой в глаза, и вижу, как тревога понемногу гаснет, а на губах появляется улыбка. Как же она хороша, когда улыбается!

– Давай! – отвечает жена. – Давно мы у Игнатьевны не были, совсем забыли старушку. И детям будет интересно с котом повозиться.

Я осторожно, чуть касаясь губами, целую милые глаза. На кухне тоненько зашипел примус…

Воскресным апрельским утром вместе с женой, детьми, и сопровождающей нас Марией Кондратьевной выходим на Тверской бульвар. Апрельское солнце уже растопило на нем снег, а остатки сугробов убрали дворники, уже набухли на деревьях почки, собираясь вскоре проклюнуться зеленой листвой. Полуторагодовалая Надюшка смешно перебирает ножками – она едва начала толком ходить и такая прогулка для неё представляет серьёзное испытание. Однако она стоически, без капризов, преодолевает путь к трамвайной остановке. Пересекаем недавно асфальтированную проезжую часть (только между рельсами осталась прежняя булыжная мостовая) и останавливаемся в ожидании.

Дети на удивление послушно ждут вместе с нами, но минут через десять Лёнька начинает проявлять признаки беспокойства – чинно стоять на одном месте ему явно надоело, а Надюшка начинает проситься на ручки. Но вот, наконец, появляется «Аннушка». Впереди – моторный вагон серии Ф, еще дореволюционного выпуска, но мы предпочитаем сместиться к прицепному – там немного просторнее. Мария Кондратьевна подхватывает Надю на руки, Лёнька вцепляется одной рукой в мою ладонь, другой – в мамину, и мы вместе карабкаемся по ступенькам. В выходной день трамвай не забит так, как в будни, и протиснуться внутрь прицепного вагона удается без особых трудов. Внутри он выглядит явно новеньким – вероятно, только с Коломенского завода. Там как раз в этом году освоили выпуск вместительных прицепных вагонов. Впрочем, особым шагом вперед в техническом отношении он не является. В основе – не слишком удачная ходовая часть моторного вагона КМ, лавки – простые деревянные, лампы – без плафонов… Однако задачу увеличения пассажировместимости подвижного состава он решает, и поэтому Москоммунхоз берет эти вагончики, не чванясь.

Протягиваю кондукторше три гривенника и алтын за троих взрослых – проезд по Бульварному кольцу стоит 11 копеек. Получив красные трамвайные билетики, протискиваюсь за своими дальше по салону, а кондукторша тянет за веревку звонка, давая сигнал отправления вагоновожатому в моторный вагон.

У Арбатской площади немало пассажиров выходит, и для Лёньки с Надюшкой удается занять сидячее место у окна, разместив их на коленях у Марии Кондратьевны.

– Папа, а это кто? – громко спрашивает Лёнька, тыча пальцем в сторону памятника Гоголю работы скульптора Н.Н.Андреева, которому (если все пойдет так же, как отложилось в моей памяти), предстоит находиться здесь ещё больше двадцати лет. А потом – переезд: сначала в Архитектурный музей, а затем во двор усадьбы графа А.П.Толстого, совсем неподалеку отсюда, от начала Пречистенского бульвара, который вот-вот должны переименовать в Гоголевский. Интересно, произойдут ли эти события в моей новой жизни? Чтобы проверить это, надо пережить бурные 30-е и 40-е годы…

Промелькнувшие у меня мысли не мешают машинально ответить на вопрос сынишки:

– Это памятник Николаю Васильевичу Гоголю, великому русскому писателю.

– Писателю? А что он написал? – довольно предсказуемо допытывается Лёнька.

– Погоди, вот научишься читать, и сам прочтешь то, что написал Гоголь, – вступает в разговор Лида.

– Мама, а ты мне не почитаешь? – и что же его Гоголь так заинтересовал?

– Будешь хорошо себя вести – может быть, и почитаю, – не лезет в карман за словом мама.

За разговором трамвай приближается к Пречистенским воротам. Пора пробиваться к выходу. Протолкавшись с детьми сквозь толпу, и успешно высадившись, переходим на угол Пречистенки и ждём трамвай 34-го маршрута. Надюшка до Малого Лёвшинского явно не дотопает, а тащить её туда на руках – тоже не самая лучшая идея. Снова тянется ожидание.

– Не лучший-то день выбрали, чтобы в гости к Игнатьевне заявиться, – тихонько ворчит Мария Кондратьевна.

– Что так? – интересуюсь.

– А у нее там стены продолбили, трубы какие-то тянут. Говорят – центральное отопление ладить будут.

– Ладно, – отвечаю ей, – мы, чай, не во дворцах росли, и пробитыми стенами нас не напугаешь.

Тем временем жена успевает заскочить в угловой кондитерский и выйти оттуда с коробкой с тортом.

– Дорогущий… – качает головой она.

А что же вы хотите? Сам же пробивал ценовую политику, при которой любые изделия из муки, кроме хлеба ходовых сортов, продаются по свободным ценам, да ещё налог с оборота на них немалый повешен.

Дети смотрят на торт с любопытством, а Лёнька – и с предвкушением. Он уже знает, что это такое. Впрочем, их внимания хватает не надолго. Однако закапризничать они не успевают – недалеко от нас останавливается ещё невиданное чудо – грузовой трамвай, с которого, у самой оконечности Пречистенского бульвара, начинают сгружать какой-то инструмент. Надюшку это, понятное дело, не особо заинтересовало, а вот Лёнька смотрит во все глаза.

– Папа, что это?

– Грузовой трамвай.

– А зачем он тут?

Чтоб я знал – зачем. Хотя… Вот та тренога, похоже, несет на себе устройство, напоминающее теодолит. Так, так…

– Тут ведутся подготовительный работы по строительству метро, – вот и ответ нашёлся.

– Метро? А что это такое? – не унимается сынишка.

– Это поезд, который будет возить людей в тоннеле, прорытом под землей, чтобы не мешать движению на улицах, – поясняю ему, и замечаю, что к нашему разговору прислушиваются люди, из числа стоящих на остановке. Да, далеко еще не все и само это слово слышали, а уж знают о том, что это такое, и вовсе немногие – хотя в газетах о строительстве метрополитена уже писали.

– Паровоз под землей ходить будет? – с удивлением и некоторым недоверием переспрашивает Лёнька.

– Нет, не паровоз. Вагончики будут, как у поезда, а тяга будет электрическая, как у трамвая, – продолжаю объяснять ему, а заодно и тем, кто прислушивается. – Да ты сам представь, что будет, если паровоз в подземный тоннель запустить: там же от дыма не продохнуть станет!

А вот, дребезжа, подкатывает транспортное средство на электрической тяге, нижняя половина которого покрашена красным, а верхняя – желтым. Трамвай, я имею в виду. Но тут ходит другой, не тот, что по Бульварному кольцу. Этот новый, довольно большой, серии КМ, а за ним – прицепной вагончик поменьше, серии С. Оба вагона забиты, но нам всего одну остановку ехать, вглубь протискиваться не надо, пристроиться бы как-нибудь с краю – и порядок. Кое-как доезжаем до Малого Левшинского и отправляемся в гости к Евгении Игнатьевне.

Давно я с ней не виделся. Старушка практически не изменилась, все такая же сухонькая, энергичная, несуетливая. Пока грелся чайник, успела пожаловаться на разор в квартире «из-за этих окаянных труб», как она выразилась.

– Но ведь с центральным отоплением вам же легче будет, – уговаривает её Лида. – Самой печку не топить, дрова не таскать…

– Так-то оно так, – вздыхает гражданка Вострикова, – да пока тут всё наладят, намусорить успели, не приведи Господь, да и жить вот приходятся с дырами в стенах.

Дети тем временем под присмотром мамы и Марии Кондратьевны знакомятся с Котяшей. У них нет ещё никакого опыта общения с домашними животными, этот – первый. Поначалу они смотрят на кота с некоторой опаской. Но тот спокойно дремлет, не обращая на них внимания, и лишь слегка шевеля ушами, покрытыми многочисленными шрамами. Первой смелеет Надюшка, вероятно, просто потому, что совсем не представляет, какой опасности можно ждать от этого маленького хищника. Минута, другая, – и вот уже брат с сестрой увлеченно тискают кота и даже пытаются тянуть за хвост.

Вполне закономерно кот пускает в ход когти, и комнату оглашает рев моей младшенькой. Лёнька вовремя отдергивает руки и отделывается лишь незначительными царапинами. Пока Лида разрисовывает нашу дочку зеленкой, чайник дает о себе знать подпрыгивающей крышкой. Заваривается чай, затем разливается по чашкам, разрезается и раскладывается по блюдцам торт, выкладываются испеченные Игнатьевной пирожки и плюшки. Надюшка успокаивается, устроившись на коленях у мамы, и получает свою маленькую порцию торта…

Домой дети возвращаются умаявшиеся. Надюшка уже спит на плече Марии Кондратьевны, а Лёнька крепится изо всех сил, стараясь изображать взрослого мужчину. Жена тоже утомилась, но глаза её лучатся улыбкой при каждом взгляде на детей. День удался…

Глава 6

Помаленьку партизаню…

Вечером воскресного дня, уложив спать детей, умаявшихся после столь утомительного в их возрасте похода в гости, мы с Лидой уселись за вечерний чай. К нам присоединился Михаилом Евграфович, только-только вернувшийся с работы (хотя Коминтерн и переехал в Прагу, работы со срочными переводами у него отнюдь не убавилось), и мы принялись уплетать пирожки и плюшки, которые всучила нам с собой Евгения Игнатьевна. Не допив ещё и половины стакана, Лида нарушила царящее молчание, негромко спросив:

– Виктор, не поделишься, наконец – что же тебя так расстроило на Пленуме?

Помедлив немного, рассказываю:

– Большинство теряет меру в погоне за темпами роста и в нажиме на крестьянство по части заготовок и коллективизации села. Попытки Бухарина и Рыкова охладить этот пыл ни к чему не привели.

– Ты тоже выступил за снижение темпов? – допытывается жена.

– Нет, – качаю головой.

– Почему?! – моя любимая удивлена и уже готова возмутиться. – Если ты считаешь, что Бухарин с Рыковым правы, ты должен был их поддержать, разве не так?

– Нет. Я не буду влезать в эту свару, – снова качаю головой. – Там, на самом деле, подоплёка вовсе не в экономике. Власть они делят, вот в чем штука. И обе стороны будут стоять на своём. Большинство хочет избавиться от любых влиятельных политических оппонентов. Не понимаю, дураки, что их эта дорожка очень далеко завести может. Начнут выталкивать любого, кто скажет слово поперек, и, в конечном счёте, каждый может оказаться под ударом, – мой взгляд рассеяно скользит по столу, затем обегает завитки наполовину съеденной плюшки, покрытые крупинками частично растаявшего под влиянием жара печи сахара. Удалось у Игнатьевны печево. Помнится, бабушка меня в детстве учила, как такие плюшки готовить. А она сейчас должна быть недалеко  – муж как раз в Академии учится…

– Так что, молчать? Перетрусить – и в кусты? Так, что ли? – возглас Лиды, возмущенной не на шутку, прерывает мои воспоминания.

– Из кустов тоже воевать можно. И даже успешнее, чем грудью переть на пулемёты.

– Воевать из кустов?.. – моя любимая сразу не понимает суть предложенного мною образа.

– Именно так, – подтверждаю. – Не выступать против общей политической линии, но по каждому конкретному вопросу стоять на своем, на том, что считаю правильным.

– А как же Бухарин?..

Ухватив недосказанную мысль, уточняю:

– Полагаешь, бесчестно оставлять без поддержки того, кто выступает с правильных позиций?

– Конечно!

– Беда в том, что в этом противостоянии нет целиком правых. Обе стороны правы… каждая – наполовину. Бухарин верно видит опасности, проистекающие из нетерпения большинства, но не желает понять, что это нетерпение вызвано реакцией на очень острые проблемы. Большинство желает решить эти проблемы, но рвется вперед, не считаясь с объективными ограничениями, – положив локти на стол и подперев подбородок руками, я устремил на Лиду задумчивый взгляд.

В этот момент заговорил молчавший до того Михаил Евграфович:

– На этот раз, зятек, ты рассуждаешь разумно. Нечего совать голову в эти жернова. Боюсь, наши партийные вожди закусят удила и будут лупить друг друга едва ли не до крови. Встревать между ними – гиблое дело.

– И что же, мы так и будем смотреть на всё это со стороны?! – вспыхнула моя жена.

Пододвинув стул поближе, обнимаю любимую за плечи:

– Нет у нас других вождей, другой партии, и другого народа. Надо жить и работать с теми, кто есть. И выбирать свою позицию так, чтобы принести как можно больше пользы, а не заниматься демонстрацией рыцарских добродетелей, – моя щека прильнула к её виску, ощутив щекочущее прикосновение волос. – И мы с тобой ещё поговорим об этом… В деталях… – с этими словами я чуть крепче прижимаю её к себе.

– Ладно… – весьма многообещающим голосом тянет Лида. Чую, моего обещания она не забудет, и разговор такой обязательно состоится.

Следующий в день в моем кабинете в ВСНХ начался, как водится, с текучки. Поспешив как можно быстрее покончить с неотложными делами, перекинув на помощников или отложив дела менее важные, берусь за свой неизменный «Паркер». Для начала – краткие тезисы предложений по расширению подготовки кадров для коллективных хозяйств и усилению пролетарской помощи крестьянам. Раз уж сдержать коллективизаторский азарт верхов не удается, надо подкрепить его хотя бы чем-то материальным, чтобы наспех сколоченные сельхозартели не разваливались вскоре после создания. К этой работе надо привязать множество ведомств: само собой, Наркомпрос и Комитет трудовых резервов, а еще и Наркомтруд, ВСНХ и Нарокомзем…

Ещё одна забота – продвинуть в жизнь нормальные принципы организации работы в крестьянских коллективах. Помню ведь, какая в свое время в этом деле царила кустарщина, и каким ущербом она оборачивалась. Поэтому, покончив с тезисами, берусь за большую статью. Если удастся, протолкну её в «Правду» или в «Большевик».

На бумагу ложится заголовок: «Против обезлички в организации коллективного производства на селе». Почему именно такой? Дело в том, что внутренняя организация производства в колхозах имела ахиллесову пяту, отличавшую ее от труда в единоличном производстве. Крестьянин-единоличник сам владел средствами производства, земельным наделом, сам распоряжался своей рабочей силой, и одновременно нес всю полноту хозяйственной ответственности за результаты своего труда. Переход к коллективному производству разрушал эту экономическую связку. Средства производства, и земля в том числе, теперь общие, работать приходится там, куда председатель правления сельхозартели пошлет, и ответственность за свою работу и за состояние своего клочка земли растворяется в коллективном владении и коллективных трудовых усилиях.

Но ведь есть возможность этот недостаток если и не устранить вовсе, то уж, по крайней мере, существенно смягчить. Да, в коллективе есть возможность спрятаться за чужие спины и свалить ответственность на других. Вот с этой возможностью и надо разобраться. Что, если закреплять за бригадами или звеньями определенные участки, а оплату труда производить не просто от выработки, не по трудодням только, но учитывать ещё и урожайность, или, скажем, привесы и надои? Тогда появляется и заинтересованность не прятаться за чужие спины, а увеличивать выработку, появляется ответственность за урожай на конкретном поле, за состояние конкретных буренок или хавроний. Экономические основы в чем-то подобной организации труда уже опробованы в промышленности на примере хозрасчетных бригад, и вполне оправдали себя. Почему бы не испробовать бригадный подряд и в сельском хозяйстве, творчески применив опыт промышленности?

Красный «Паркер» скользил по бумаге, оставляя чернильные завитки, складывающиеся в буквы, слова, строчки… Заполнив лист своей писаниной, беру пресс-бювар и аккуратно промакиваю листок, чтобы не размазать случайно чернила. Бюварная бумага (так здесь называют то, что в мои школьные годы звали пренебрежительно промокашкой) уже вся покрыта следами моих прежних писаний, и приобрела едва ли не сплошной фиолетовый цвет. Пора менять. Надо сказать секретарю.

Эта рабочая неделя начиналась с привычных забот, но впереди предстояли дела весьма серьезные: в четверг в Колонном зале Дома Союзов начиналось всесоюзное совещание руководителей крупнейших строек. Чего только стоило вырвать их со своих мест! Хорош, что строительный сезон далеко еще не в самом разгаре, а то и вовсе не разрешили бы устраивать такое мероприятие.

Совещание открывает сам Серго Орджоникидзе. Над сценой растянут кумачовый транспарант: «Выше темпы социалистического строительства!». Что же, о том, как увеличить темпы, мы и поговорим. И о том, за счет чего эти темпы теряются – тоже…

Речь своего начальника я слушал вполуха. Это для большинства присутствующих в зале Орджоникидзе – всесильный глава ВСНХ, член Политбюро, московский небожитель, от одного мановения пальца которого на местах может встать, или, наоборот, жарко закипеть работа на стройках. Нет, и для меня авторитет Серго (хотя даже мысленно предпочитаю именовать его Георгием Константиновичем) стоит достаточно высоко – и не только по основаниям формальной субординации. Однако тесная совместная работа позволяет достаточно хорошо представлять, что и как он будет говорить перед начальниками строительства крупнейших предприятий.

Первым делом, конечно – о международном положении Советской Республики, о мировом экономическом кризисе и о происках империалистов. Затем – о зримых преимуществах социалистической плановой системы, об успехах первых лет пятилетки, и в заключение – об огромной ответственности, которая лежит на строителях.

– Партия ждет от вас, товарищи, не рапортов об успехах, а конкретных предложений, вскрывающих имеющиеся у нас недостатки, и показывающих, как эти недостатки устранять, чтобы ещё быстрее двинуться вперед. В вашей преданности делу социалистического строительства никто не сомневается. Главное теперь, чтобы эта преданность воплощалась не только в слова, но и в дела. А дел у нас впереди – море, успевай только поворачиваться! И я крепко уверен, что вместе с вами мы проложим дорогу в социалистическое будущее! – с этими словами Орджоникидзе, под неизменные аплодисменты, сходит с трибуны и возвращается в президиум. Впрочем, задержался он там не надолго – уже после выступления начальника Строительного управления ВСНХ СССР Серго покинул зал.

Больше заранее заготовленных речей в зале не звучит. Работа совещания построена достаточно демократично: решено дать как можно полнее высказать работникам с мест, чтобы оценить накопленный ими практический опыт. Однако многие из выступающих, стараясь получше показать себя перед глазами столичного начальства, превращают свои выступления в парадные самоотчеты. Да и политической трескотни хватает: едва ли не каждый считает своим долгом щегольнуть примерами трудового энтузиазма, охватившего рабочих-строителей на вверенной ему стройке, указать на выдающуюся организаторскую роль партийной и комсомольской организаций в деле подъема социалистического соревнования и достижения новых трудовых рекордов.

Нередко раздаются упреки в адрес инженерно-технических работников, особенно из числа старых спецов: видите ли, из-за их технической косности, приверженности букве инструкций, оглядке на замшелые традиции сдерживается трудовой порыв рабочих масс. Более грамотные руководители на инструкции, нормы и правила не нападают, но и они частенько недовольны своими специалистами. Наиболее четко и последовательно эти претензии изложил начальник строительства Магнитогорского металлургического комбината Яков Семёнович Гугель. Молодой (ну, как молодой, – за тридцать, уже не юноша, но всё-таки нас разделяет почти десять лет, да и руководителей ещё более почтенного возраста в зале и в президиуме немало), энергичный, с хорошо поставленным голосом, он говорил вещи, вызывающие сочувственный отклик у значительной части своих коллег:

– Что мешает нашему движению вперед? Я скажу вам, товарищи! Нам мешает неумение выделить главное, и именно на нем сосредоточить все наши усилия. Я, конечно, понимаю, что забот на стройке много, и могу посочувствовать тем, кто пытается успеть везде – и рабочие поселки спроектировать, и жилье построить, и дороги отсыпать и утрамбовать, и складские помещения оборудовать. Да ещё до черта всего нужно на стройке сделать! Но если мы будем хвататься за всё, то высоких темпов нам не видать! – последовал энергичный жест рукой, как будто Яков поймал и ухватил в кулаке пролетавшую перед грудью муху. Зал одобрительно зашумел.

– Конечно, бараки для строителей нужны, кто бы спорил? – продолжил он. – Но надо спросить самих себя и дать честный ответ: что важнее? А важнее всего, товарищи, как можно быстрее продвинуться вперед на фронте сооружения основных производственных объектов. И всё, что отвлекает от решения этой задачи, должно быть временно отставлено в сторону! Поэтому мы не будем слушать всяких нытиков и маловеров, приверженных старым шаблонам организации работ. Да, придется перетерпеть кое-какие неудобства. Ничего, потом наверстаем. Но зато будет обеспечена возможность сдать все объекты в срок, а лучше – досрочно!

Возвращавшегося на свое место Гугеля зал встретил громкими аплодисментами. Многие хлопали, совсем не жалея ладоней. Такая реакция была для меня ожидаемой, и ответ на неё был подготовлен ещё загодя. Мой «засадный полк» ударил после обеденного перерыва. Первым на острие атаки идет Александр Васильевич Винтер, строивший Шатурскую электростанцию, а сейчас возглавляющий Днепрострой.

– Тут некоторые очень энергичные товарищи (это слово в устах старого специалиста не звучит чужеродным – он сам в начале века участвовал в социал-демократическом движении) развивали некую, если так можно сказать, философию строительства, оказавшуюся весьма популярной. Предлагали смело рвать со всякими замшелыми шаблонами. С шаблонами, если они нас тянут назад, и с технической косностью действительно, надо рвать, – первые слова высокого, статного человека, с волнистой шевелюрой, в аккуратной бородке и усах которого пробивается седина, зал встречает настороженно. То ли он в поддержку начальника Магнитостроя выступает, то ли иронизирует, – сразу и не поймешь. Винтер немного наклонился вперед, облокотившись локтем правой руки на трибуну, а левую засунул в карман брюк. Его франтоватый костюм-тройка был не нов, на локтях уже немного лоснился, но белая сорочка и аккуратно повязанный галстук в вырезе жилета выглядели безупречно. Он снова заговорил размеренным голосом, веско бросая фразы в зал:

– Хочу, однако, заметить, что в рассуждения сторонников этой новой философии строительства вкралась одна маленькая ошибка. Предлагаемый ими метод не ускоряет проведение строительных работ, а замедляет их. Всего-навсего. Вот такая досадная мелочь, видите ли, – последние слова зал встречает возмущенным гулом. Не обращая на него внимания, Александр Васильевич продолжает:

– Для обеспечения нормальных темпов строительства сначала необходимо обеспечение надежного тыла, расселение строителей в нормальных условиях, организация фронта работ, подготовка кадров, проектов, чертежей и т.п., затем массовое продвижение вперед по всем остальным участкам. Мы на строительстве Днепрогэс в 1927-28 годах начали с того, что возвели временную электростанцию, железнодорожные подъездные пути, склады, ремонтные цеха, лесопильный и древообделочный заводы, два бетонных завода. Но бетонный завод сам плотину не построит. Её строят люди. Наш председатель Совнаркома товарищ Сталин как-то произнес очень мудрую фразу – «кадры решают всё!». Без заботы о кадрах строителей стройка нормально работать не будет. Поэтому мы построили общественную столовую, рассчитанная на восемь тысяч обедов в день, шесть поселков для строителей – всего 658 домов, общежитий и бараков Кроме того, возвели здания культурно-бытового назначения – бани, амбулаторию, фильтрационную и пожарную станции, зимний и летний театры, школу, детсад и многое другое, – а шум в зале всё рос и рос, заполняя собой немалое помещение.

– Я вижу, тут многие готовы бросить мне упрек: и зачем это мы тратили время и силы на все эти, как ряд из вас полагает, излишества? – нимало не смущаясь враждебным шумом, произносит начальник Днепростроя. – Я вам скажу, зачем. Затем, что теперь мы твердо выдерживаем запланированный график строительства. А многие ли из вас, положа руку на сердце, могут этим похвастать? – Винтер сделал многозначительную паузу, давая собравшимся время обдумать заданный вопрос, и зал притих. Похоже, многие осознали, что на их стройках весь энтузиазм и правильная идеологическая работа почему-то далеко не всегда сопрягаются с соблюдением графика строительства.

– И хотя, несмотря на наши усилия, с точки зрения условий жизни для строителей у нас далеко не райские кущи, – сокрушенно покачал головой Александр Васильевич, – и множество сезонников ютится в землянках, и сезонная текучка рабочих, как и на всех прочих стройках, огромная, наши «излишества» позволили сохранить стабильным наиболее ценное кадровое ядро строителей. А это около двадцати тысяч человек самых важных специальностей – сварщиков, бетонщиков, плотников, штукатуров, водителей и других.

– К сожалению, у многих из нас уже входит в привычку пренебрежительно относиться к подготовке строительных работ. И не только непосредственно на стройках, но и у руководителей рангом повыше. Затягивается проектирование, к разработке проектов относятся безответственно, из-за чего проекты приходится неоднократно пересматривать, обеспечение строек чертежами безобразное. Когда мне поручили, помимо гражданского строительства на Днепрокомбинате, руководить еще и монтажом заводов, я просто в ужас пришел. По заводу Запорожсталь проект уже дважды пересматривался и до сих пор не утвержден. А без этого даже площадку толком разметить нельзя, не говоря ужен о планировании объема работ, заказе строительных материалов и конструкций, наборе рабочих и инженеров. Проект алюминиевого комбината тоже еще не готов! И ведь этакие дела ведь творятся не только с Днепрокомбинатом! В результате проволочки оборачиваются штурмовщиной, многочисленными переделками, срывом сроков и падением качества работ, и стремлением любой ценой ввести хоть какие-нибудь объекты, чтобы прикрыть провалы в организации строительства. Ох, недаром говорят: «поспешай медленно» и «поспешишь – людей насмешишь». Не там вы предлагаете торопиться, не там! Такого рода торопливость ведет не к повышению темпов социалистического строительства, а к срыву наших планов!

Речь Винтера, если и не переубедила бесшабашные головы, то многих заставила задуматься. Но на этом мои заготовки не кончились. За руководителем Днепростроя на трибуну поднимается Яков Ильич Весник, активный участник гражданской войны, бывший начальник Военно-строительного управления РККА, бригинженер, затем работает в США заместителем председателя Амторга, а совсем недавно переведен с должности начальника строительства прокатного производства на Магнитострое – теперь он возглавляет строительство комбината Криворожсталь.

– Тут немало слов было произнесено насчет социалистического соревнования, энтузиазма, трудового героизма… Слов нет, трудовой героизм – дело хорошее. Выступавший до меня товарищ Гугель прошедшей зимой на Магнитострое вместе со своими рабочими героически спасал домну, у которой мороз прихватил систему водяного охлаждения. В газеты попал… Что, скажете, подвиг совершил? – Весник сделал паузу, следя за реакцией зала. – Верно, подвиг. И героизма у тех, кто рисковал собой, долбя промерзлую землю по пояс в ледяной воде, не отнимешь. Только вот не нравится мне, когда рассуждениями о трудовом героизме пытаются прикрыть обычную штурмовщину, призванную за счет напряжения сил рабочих залатать дыры, появившиеся вследствие нашей бесхозяйственности. Неужели о том, что в уральские холода водопровод и система водяного охлаждения могут замерзнуть и выйти из строя никто из специалистов не догадывался? Прямо надо сказать: прошляпили товарищи! Зато потом – грудь колесом: тут тебе и героизм, тут тебе и подвиги, тут тебе и статьи в газетах… – Яков Ильич сокрушенно покачал головой, пережидая шум в зале.

– Ведь по-хорошему надо было всего лишь понять, почему инженер компании «Мак-Ки» Хейвен возражает против пуска домны в зимний период. Перестраховаться решил? За устаревшие шаблоны держится? Разумеется! Только вот и перестраховка, и шаблоны эти не на пустом месте родились. Трудно было до такой простой мысли додуматься? И вот, в результате, сначала сами создаем прорыв, а потом героически его закрываем собственным телом! – не всем в зале понравились подобные упреки, но нашлись и те, кто выражает согласие с выступающим. В результате поднялся настоящий гвалт – люди, сидящие по соседству, принялись спорить, перебивая друг друга. Пришлось дважды прибегать к бронзовому председательскому колокольчику, прежде чем шум слегка улегся.

– Некоторые товарищи с этой трибуны мягко так намекали, что если бы их стройки вовремя снабжались материалами, да строительными машинами, да людей бы дали в достатке – они бы тогда горы своротили! – по залу прошел легкий смешок, но красивое мужественное лицо Якова Весника приобрело жесткое, волевое выражение, его глаза не слишком по-доброму сверлили зал, и смешки быстро стихли. – Что, смелости не хватило поставить вопрос: а почему же у нас сплошь и рядом на стройках не хватает рабочих и инженеров, стройматериалы вовремя не подвозят, заявки на машины и механизмы не удовлетворяются в полном объеме, а подчас и вовсе кладутся под сукно? Что, боитесь потревожить тонкие струны начальственной души – вдруг, того и гляди, после таких вопросов снабжение совсем обрежут? – по залу опять прокатился смешок и снова быстро затих под суровым взглядом начальника Криворожстроя.

– А я вот думаю, что тем, кто носит партбилет у сердца, не пристало увиливать от подобных вопросов. Напротив, их надо ставить ребром, со всей определенностью. Всем нам очевидна ненормальность такого положения, когда планы строительных работ составляются без учета реального выпуска стройматериалов, без учета потребности в квалифицированных кадрах, без учета реальной возможности снабжения строительными машинами. В результате средства распыляются по многим стройкам, сроки строительства затягиваются и срываются, – Весник говорит запальчиво, на повышенных тонах, но вдруг успокаивается и переходит на совсем иной тон:

– Вот где корень проблем, и отсюда же проистекают ненормальное отношение к руководителям строек, ставящее их в ложное положение. Стройматериалов нет, экскаваторов и подъемных кранов нет, людей не хватает, а ты сроки все равно обеспечь! Вышестоящие руководители давят, требуют, чтобы им было о чем на самый верх победные рапорта слать. И что тут сделаешь? Вот и начинают некоторые из нас поневоле все иные заботы отпихивать в сторону, и пускаться во все тяжкие, лишь бы какой-нибудь производственный объект досрочно сдать для успокоения начальства. Устраивают штурм, объект сдают, и тут начинается… Через территорию работающих цехов ездить нельзя, тем более, если это режимное производство. Значит, надо городить подъездные пути в обход. Электроснабжение, протянутое по временной схеме, теперь замкнуто на эти цеха, и питать от них стройку – чревато сбоями в электропитании действующего производства. А то еще приходится запрещать взрывные работы и забивку свай, если в работающих цехах прецизионные станки стоят: им ведь ни на йоту нельзя с фундамента сдвинуться, или допустить сбоя в настройках. Потом переделывать замучаешься! Вот и выходит – первую очередь ввели, отрапортовали, а все остальное застряло. Тогда и прочие недоработки боком вылазят: и с дорогами, и с электрическими сетями, и со складами, и с бараками для рабочих, – последние фразы зал слушает в задумчивом молчании. Руководители строек узнают во всём сказанном свои собственные проблемы.

– Отсюда проистекают и наши личные беды, – продолжал Яков Ильич. – Если без штурмовщины никак не удается ничего сделать, если приходится все прочие нужды побоку пускать, то хорошего не жди. Начальство требует сроки, профсоюз требует обеспечить рабочих в соответствии с колдоговором, прокурор пеняет на отступления от закона, РКИ корит за свое, от них не отстает Госстройнадзор, партийная организация засыпает выговорами, а райком или обком грозят – мол, партбилет на стол положишь. Бывает, и кладут. И с работы вылететь тоже можно в два счета. А о том, что планы нереальные, и что снабжение сорвано – никто и слышать не хочет. Вот только от выговоров ни кирпич, ни цемент, не экскаваторы с бульдозерами не появляются! Что, разве не так? – под сводами зала раздается гул, всё нарастающий, взлетающий под самый потолок. Всё сказанное было хорошо знакомо собравшимся, каждый мог примереть это к себе, но пока только начальник Криворожстроя решился сказать об этом вслух.

Следующий выстрел был произведен из крупного калибра: на трибуну взошел недавно назначенный председателем СНК РСФСР Сергей Иванович Сырцов. Он был спокоен, и немногословен. Его слова тяжелыми кирпичами падали в тишину зала, донося до собравшихся сухие цифры перерасхода первоначальных смет, убытков от перепроектирования, от начала работ без утвержденных проектов и планов строительных работ, называя цену отступления от утвержденных государственных стандартов в строительстве.

– Учтите товарищи, – подчеркнул Сырцов, – я вам называю данные только по Российской Федерации, и только по стройкам республиканского подчинения. Что творится в масштабе всего Союза, даже трудно себе представить. И напрасно некоторые товарищи думают, что такие огрехи можно прикрыть за счет идеологической трескотни насчет трудового энтузиазма масс и развертывания социалистического соревнования. Какое может быть соцсоревнование в условиях штурмовщины? Кто больше брака наделает, или кто чаще технику безопасности нарушает? – в зале раздались нервные смешки. – Для настоящего социалистического соревнования штурмовщина на стройках – враг лютый. Там, где она практикуется, соревнование на деле подменяется парадной шумихой. Или взять, к примеру, хозрасчетные бригады на договоре подряда. На большинстве строек в лучшем случае завели одну-две такие бригады для галочки в рапортах, и создают для них тепличные условие. Другие рабочие, естественно, недовольны. А какой может быть хозрасчет и соблюдение договора подряда, когда снабжение лихорадит, строители простаивают без стройматериалов или не обеспечены даже простейшими механизмами? То же самое и со встречным планированием. Обязательства-то принять – не фокус. Только подобные «встречные планы» либо чистое очковтирательство, либо сводятся к простому понуканию «давай-давай!», – собравшиеся уже не шумели, реагируя на подобные слова, а слушали с сосредоточенным молчанием.

– Нам надо покончить с гонкой за показными результатами, – подводит итог председатель Совнаркома Российской Федерации, – нам надо избавиться от тех, кто прикрывается энтузиазмом, чтобы втирать очки начальству. Думаю, что все присутствующие здесь руководители строек кровно заинтересованы, чтобы был наведен порядок в планировании капитальных работ, чтобы планы были приведены в соответствие с производством стройматериалов, с поставками строительных машин и механизмов, с обеспечением строек специалистами и рабочими. Мы не собираемся равняться на «узкие места», а хотим, чтобы на эти узости было обращено само пристальное внимание с тем, чтобы не тормозилось наше движение вперед. Иначе вместо повышения темпов социалистического строительства мы замораживаем так необходимые нам капитальные вложения в незавершенном строительстве, срывая выполнение намеченных планов.

Введенная в действие «тяжелая артиллерия», несомненно, повлияла на настроения зала. Но было бы весьма опрометчиво надеяться, что сторонники безоглядного стремления вперед и победных рапортов любой ценой так просто сложат оружие.

– Нас тут призывают действовать с осторожностью да с оглядкой. Дескать, как бы чего не вышло, – укоряет с трибуны один из таких, молодых, да ранних. – На словах поддерживают героический порыв масс, но всё с оговорочками, всё норовят трудовой героизм пролетариата обкарнать всякими инструкциями, обложить всякими параграфами. А, может быть, за спиной этих перестраховщиков настоящие вредители прячутся, которые хотят затормозить нашу победную поступь к социализму? Я так скажу: нечего за кресла свои трястись, надо смелее двигаться вперед!

Аплодировал ему далеко не весь зал, но аплодировали громко.

– Не о бытовых удобствах нынче надо думать! Партия ждет от нас трудовых свершений, страна ждет от нас скорейшего введения в строй новых заводов и фабрик, – вторит ему другой. – На кой ляд с клубами да банями возиться, когда мы должны дать стране могучие промышленные тракторы?! – («А, это, должно быть, со строительства Челябинского тракторного птица» – проносится у меня в голове. Каюсь, отвлекся, когда объявили очередного выступающего). – Вот пойдут с завода тракторы, тогда и удобствами озаботиться можно.

Третий переводит разговор в принципиальную идеологическую плоскость:

– За призывами к осторожности я вижу капитуляцию перед трудностями, малодушие, и неверие в возможность превысить достигнутые темпы роста, в конечном счете – утрату перспективы социалистического строительства!

И этот сорвал свою толику аплодисментов. Хотя, кроме аплодисментов, из зала ему кричали:

– Ты нас лозунгами не корми! Забалтывать практические проблемы – невелика хитрость!

В перерыве выхожу на Старую площадь, подышать весенним воздухом. Апрель близится к концу, тепло, почти как летом, на газонах зеленеет свежая травка, и листочки на деревьях вот-вот распустятся. На улице сталкиваюсь с Весником. Рядом с ним – яркая женщина, темноглазая и темноволосая, и мальчишка лет семи-восьми. Сын, наверное – очень похож на отца.

– Вот, – обращается ко мне Яков Ильич, – познакомьтесь: моя жена, Евгения Эммануиловна, урожденная Немечек, и сын Женька.

– Очень приятно! Позвольте представиться: Виктор Валентинович Осецкий, – и я галантно наклоняюсь к протянутой мне руке дамы, почти касаясь ее губами.

– Жена – мой ангел-хранитель, – произносит Яков, и улыбка трогает его лицо. – Она меня в двадцать первом году выходила, когда я валялся в Тифлисском госпитале с начинающейся гангреной обеих ног.

Да уж, при нынешней медицине, без антибиотиков-то, это сродни подвигу. О, кстати, а что у нас на этом фронте делается? Воспоминания об открытии антибиотиков у меня донельзя смутные. Но, если дать медикам толчок в нужном направлении, может быть, к грядущей войне они и сами успеют справиться, уже без моих подсказок?

На следующий день руководители строек заседают, разбившись на секции – готовят предложения к проекту резолюции совещания. А ближе к концу дня все снова собираются в большом зале. Пора и мне сказать заключительное слово.

– Товарищи! Как верно сказал здесь один из выступавших, страна ждет от нас ввода в строй новых фабрик и заводов. На нас возложена высокая ответственность – укрепить индустриальную мощь Советской державы, сделать решительный шаг по пути к созданию материальной базы социализма. Самоотверженный труд советских людей, в том числе и тех, кто собрался в этом зале, дает нам надежду на скорейшее решение этой задачи, – короткая пауза, и в зале вспыхивают ожидаемые аплодисменты.

– Но, к сожалению, совещание показало, что далеко не все собравшиеся осознают всю сложность стоящих перед нами проблем. Будем говорить прямо: у одних не хватает культуры, чтобы правильно оценить пути достижения поставленных целей, другие слишком много думают о том, как бы щегольнуть перед начальством высокими показателями и победными рапортами, у третьих еще, видно, мальчишество не отыграло, и они хотят всего и сразу. Однако, тот, кто хочет всего и сразу, не получает ничего, да и то постепенно, – вслед этой фразе по залу прокатилась волна смешков.

– Должны ли мы повысить темпы социалистического строительства? Просто обязаны, – это наш священный долг перед партией и народом. Однако этой цели невозможно достигнуть без хорошо рассчитанных планов строительных работ, без соблюдения технических норм и правил, без создания необходимых условий для производительного труда людей. Принцип – «сдать объекты любой ценой, а там хоть трава не расти» – нам не подходит. Мы здесь, в ВСНХ, уже сталкивались с подобной гнилой философией строительства. При возведении Нижегородского автозавода была сделана ставка на штурмовщину, на замораживание строительства всех вспомогательных служб и цехов, на использование трудового энтузиазма коммунистов и комсомольцев для того, чтобы отрапортовать о введении в строй первой очереди, которая без вспомогательных цехов нормально работать не смогла бы. Хорошо, что ВСНХ вовремя вмешался и дал по рукам ретивым очковтирателям, – зал зашумел, и не сразу успокоился.

– Не меньше проблем возникло и на Сталинградском тракторном, хотя и другого рода. Там Автотракторный трест при планировании строительства как-то ухитрился забыть о необходимости подготовки для завода кадров рабочих. То ли поручили это дело безголовым дуракам, то ли решали этаким манером экономию навести. Хорошо, Строительное управление этот промах заметило и приняло меры, а не то пришлось бы к импортным станкам рабочих-сезонников из деревни ставить, потому больше некого было бы. Но тут еще и другая напасть: провозились с проектными работами, не подали вовремя заявки на оборудование, в результате не успевали с монтажом. И тамошние умные головы решили поступить, почти как в Нижнем: отрапортовать о введении цехов первой очереди, обеспеченных оборудованием едва на 40%. Это что, называется заботой о высоких темпах? Это называется – омертвление капиталовложений и срыв строительной программы! – шум в зале взлетает к потолку, а затем медленно опадает.

– Я думал, речь идет о единичных случаях, а здесь убедился, что родилось уже целое моровое поветрие. Так я вам ответственно заявляю: это поветрие будем выжигать каленым железом, пока все не заразились! – не обращая внимания на шум, продолжаю добивать своих оппонентов:

– Рабочие и крестьяне вкалывают до седьмого пота, чтобы заработать нашей стране валютную копейку, чтобы скорее оснастить нашу промышленность современной техникой. А тут развелись любители строить потемкинские деревни, превращать оплаченное кровью и потом импортное оборудование в ржавые декорации, работающие через пень-колоду. Зато рапорты пишут – залюбуешься! И вместо высоких темпов мы с вами получим работающие вполсилы, а то и простаивающие цеха, зато наверх пойдет ворох победных реляций. Да нам никаких вредителей не нужно, сами все ресурсы разбазарим, да таких дров наломаем – только держись! – тут я решил немного придержать рвущиеся наружу эмоции, взял паузу, набулькал немного водички из графина в граненый стакан и не спеша выпил.

– А как же нам тогда достичь высоких темпов? – голос мой стал несколько более сух и деловит. – Об этом на совещании было сказано достаточно. Четкое планирование строительства, начиная от проекта, реальное обеспечение строек материалами, машинами, рабочей силой, правильная организация строительных работ. Никакой тайны здесь нет! Дело лишь за тем, чтобы обеспечить все это на практике. Прекрасно знаю, насколько всё непросто. Приходится сталкиваться и с неразберихой, и с ведомственными амбициями, и с волокитой, и просто с разгильдяйством, и с ошибками, неизбежными при всяком большом и новом деле, и с давлением начальственных карьеристов. Вот тут и будет к месту лозунг – не оглядываться на трудности. Вот тут и будет к месту социалистическое соревнование – не гонка за рекордами и дутой отчетностью, а борьба за качественное выполнение работ строго по графику. Сможете опередить график – честь вам и хвала. Но не за счет штурмовщины, брака, пренебрежения техникой безопасности и сдачи любой ценой реально неготовых объектов, – делаю ещё один глоток воды из стакана.

– Тут кто-то поминал недобрым словом капитулянтов и маловеров. Скажу прямо: капитулянты и маловеры – это те, кто полагает, что рабочие, инженеры, хозяйственные кадры страны Советов не могут организовать колоссальный фронт строительных работ на самом высоком уровне ответственности, на самом высоком уровне качества, и что достижение высоких темпов возможно лишь ценой перенапряжения сил и пренебрежения строительными нормами и правилами. Наша задача – обеспечить реальные, а не дутые темпы социалистического строительства! – аплодировали мне довольно громко. Некоторые – с неподдельным энтузиазмом. Но, подозреваю, выступление это даром мне не пройдет.

Глава 7

На душе – тревожно

Всплывшее в сознании после разговора с Весником слово «пенициллин» не шло у меня из головы. Но что я помню о нем? Открытие Флеминга, результаты которого опубликованы в 1929 году. Значит, наши могут уже знать. Безуспешные попытки выделить чистый пенициллин высокой концентрации. Затем успех, где-то в начале войны. Примерно в это же время первых результатов добились и наши. Но кто? Фамилии не запомнились, и тот факт, что я смотрел посвященный этим событиям телевизионный фильм «Открытая книга» по роману Каверина, мало чем мог помочь – там фамилии были вымышленные.

Что же ещё я помню? Думай, голова, думай! Надпись на ампуле с белым или чуть желтоватым порошком: «бензилпенициллина натриевая соль». Затем в памяти всплывает словечко «лиофилизация». Что это? Какое отношение имеет к пенициллину? А, кажется при помощи этой технологии получают современную разновидность растворимого кофе: путем выпаривания в вакууме при очень низких температурах. Может быть, и порошок пенициллина так же делают?

Пока участники совещания еще не покинули здание ВСНХ, решил нагло воспользоваться служебным положением и, вырвав Сырцова из цепких рук окруживших его начальников строек, утащил к себе в служебный кабинет.

– Слушай, Сергей Иванович, кто у вас в Наркомздраве микробами занимается?

– Тебе-то зачем? С чего бы тебе микробами интересоваться? – закономерно удивился тот.

– Так, прочел одну любопытную статейку по антимикробные препараты, решил поинтересоваться, как у нас дела в этой области обстоят, – немного уклончиво объясняю ему причину своего интереса. – Не в службу, а в дружбу, узнай, а? И перезвони мне на работу.

– Ладно, – пожал плечами Сырцов, всем своим видом демонстрируя, что моя блажь ему непонятна, но почему бы и не сделать одолжение хорошему человеку?

Через несколько дней повседневные заботы уже вытеснили из памяти этот разговор, но вот однажды на моем рабочем столе звонит телефон, и секретарь сообщает:

– Вас просит председатель Совнаркома РСФСР Сергей Иванович Сырцов.

– Соединяй!

Оказывается, Сергей Иванович не забыл о моей просьбе, и вот на листке настольного календаря передо мной появляются торопливо набросанные карандашом строчки:

Биохим ин-т НКздр РСФСР

Воронц поле 8

акад Бах Алекс Ник

Выяснить телефон директора секретарю не составило большого труда, равно как и созвониться с академиком, чтобы договориться о встрече.

Дом на Воронцовом поле – бывшая усадьба семьи Вогау. Ее последний представитель в Москве, Гуго Марк, был известным жертвователем в пользу российской науки, – например, именно в его особняке по соседству, под номером 10, располагается физико-химический институт, также возглавляемый академиком Бахом. Правда, в конце XIX века территория усадьбы под номером 8 была продана семейству Банза, для которого в 1911 году и был выстроен особняк, в который я сегодня направляюсь. От обоих соседствующих особняков к Яузе спускается большой сад, встречающий меня свежей майской листвой. Но меня всё не покидает ощущение, что особняк в стиле «модерн» под номером восемь мне хорошо знаком. Круглое окно над центральным эркером, шатровая крыша левого крыла, чугунные чаши над столбами въездных ворот, облицовка светло-бежевым изразцом… Ба, так это же здание посольства ныне еще не существующей Республики Индия!

Основатель и директор Биохимического института Наркомздрава РФСР Алексей Николаевич Бах принял меня в своем служебном кабинете. Обстановка в нем была не похожа на многие известные мне кабинеты высокопоставленных персон. Комната имела довольно скромные размеры и немалую часть ее занимали полки, уставленные книгами. На столе – старый, явно ещё дореволюционного выпуска, телефон с тускло поблескивающими латунными деталями и вычурно гнутой трубкой. Сам рабочий стол академика, как и его кабинет, тоже не поражал величиной. Зато в стоящем рядом со столом огромном кожаном кресле с высокой спинкой можно было утонуть. Именно в нём устраивается владелец кабинета после обмена любезностями и взаимных представлений, а мне указывает на свой рабочий стул.

– Устаю уже долго работать за столом, знаете ли, – оправдывается он. Да, лет ему немало – уже за семьдесят перевалило, ещё в народовольческом движении успел поучаствовать. Большая окладистая борода насквозь седая, а волосы на голове сохранились лишь у висков. Но взгляд академика живой, цепкий и внимательный. У его ног – вещь в иных начальственных кабинетах и вовсе невозможная – крутится коричневый сеттер. Излагаю свою легенду в несколько более развернутом виде, нежели преподнес Сырцову:

– Алексей Николаевич, надеюсь, много времени у вас не отниму. Научно-технический отдел ОГПУ обратился ко мне с просьбой найти специалиста, способного дать квалифицированное экспертное заключение по информации о разработке за рубежом какого-то нового типа антимикробных препаратов.

– А к вам почему, а не прямо в Наркомздрав? – удивился Бах.

– Этот отдел привык уже через меня работать, – объяснение ничем не хуже любого другого. – По любым вопросам дергают. Но о действительном заказчике экспертизы лучше не распространяться.

– А-а… понимаю. Да, Виктор Валентинович, вас к нам верно направили. Думаю, надо вам в отдел биохимии микробов заглянуть. Его у нас Зиночка Ермольева возглавляет, как раз у нее и проконсультируетесь, – академик поколебался немного, потом махнул рукой, и неторопливо встал, или, точнее, воздвигнулся из своего кресла:

– Давайте провожу.

Лаборатории института встречают нас разнообразными запахами препаратов, блеском колб, пробирок, штативов, белизной халатов сотрудников. Бросается в глаза резкий контраст оснащения лабораторий с тем, что я видел в свое время. Никаких тебе электронных приборов, да и вообще с приборным оборудованием не густо. В одной из этих лабораторий Бах окликает женщину в белом халате, занятую разглядыванием чашек Петри, рядком выстроенных на столе:

– Зинаида Виссарионовна! («За глаза – так Зиночка, а в глаза – Зинаида Виссарионовна» – машинально отмечаю я).

Когда она оборачивается, директор института обращается уже ко мне:

– Вот, извольте любить и жаловать – Зинаида Виссарионова Ермольева, заведующая отделом биохимии микробов.

А вот теперь он снова обращается к ней:

– Позволь тебе представить товарища из ВСНХ, Виктора Валентиновича Осецкого-Лагутина. Ему требуется консультация, о сути которой он сам тебе поведает. А мне позвольте откланяться, – и с этими словами академик удалился.

Да уж, попробуй такую не полюбить и не пожаловать: настоящая казачка, ещё и в самом соку (вряд ли ей далеко за тридцать), красивая той убийственной для мужчин красотой, какой издавна славятся уроженки области Войска Донского. Не встреть бы я до того Лиду – был бы сражен наповал.

Но – эмоции в сторону. К делу! Достаю из кармана блокнот и, сверяясь с записями в нем, начинаю:

– При анализе иностранной научно-технической информации мне попалось на глаза сообщение от 1929 года об открытии британским ученым… – ещё раз сверяюсь с записями в блокноте, – Александром Флемингом какого-то нового антимикробного препарата с многообещающими свойствами, – беру быка за рога, но легенду с ОГПУ решаю придержать. – Не могли бы вы дать заключение: насколько перспективна работа в данном направлении?

– Действительно, доктор Флеминг обнаружил, что грибок Penicillum notatum выделяет вещество, подавляющее развитие гноеродных микробов, таких, как стрептококки и стафилококки. Такое вещество могло бы стать хорошим подспорьем в борьбе с послеоперационными и раневыми инфекциями. Однако перспективы введения его в фармакологическую практику весьма туманны, – покачала головой Зинаида.

– Почему же? – немедленно интересуюсь у нее.

– Дело в том, что ни самому Флемингу, ни его последователям пока не удалось получить действующее вещество в сколько-нибудь высокой концентрации и в пригодном для хранения виде, – отвечает заведующая отделом.

– А в чем загвоздка? С какими проблемами они столкнулись? – не отстаю я.

– Насколько я слышала, – не очень уверенно начинает объяснять Ермольева, – вещество оказалось очень нестойким и быстро разлагается. Особенно в том случае, когда питательный бульон, в котором развивается культура грибка, подвергать нагреву для выпаривания, чтобы повысить концентрацию.

Слова на ампуле «натриевая соль бензилпенициллина» всплывают перед моим мысленным взором…

– Скажите, а к какому классу химических веществ относится эта действующая субстанция? – как-то ведь фармакологи превращали его в соль…

Заведующая отделом биохимии микробов задумывается на минуту:

– Помнится, по описываемым свойствам, это скорее кислота.

– Тогда стоит попробовать перевести его в менее активное состояние – например, осадить щелочью, да той же содой, и превратить в соль. А если это вещество разлагается при нагревании, то, может быть, его надо охлаждать или даже замораживать? – вываливаю на неё свои предложения.

– Может быть, – Зинаида Виссарионовна пожимает плечами, – я об этом ничего не знаю. И потом, в замороженном виде бульон не выпаришь.

– Как же так? – возмущаюсь я. – А возгонка?

– Это вам не кристаллы йода, – парирует женщина. – Конечно, эффект возгонки льда тоже присутствует, но скорость его такова, что до второго пришествия придется ждать.

– Технарь я или не технарь? – встречаю возражение широкой улыбкой. – Если проводить возгонку в достаточно глубоком вакууме – за милую душу всё получится.

– Да у нас и аппаратуры такой нет! – возмущается Ермольева.

– Ага! Значит, против самой идеи попробовать вы ничего против не имеете? – ловлю ее на слове. – А аппаратуру я вам раздобуду. Есть у меня такие возможности.

– Ну-у, – тянет она, – если Вы нам ещё и холодильники для глубокой заморозки достанете… Да ещё и реактивы кой-какие… За это – возьмусь.

– Достану, – уверяю я чернобровую казачку. – В лепешку расшибусь, а достану.

Честно говоря, надежды на то, что состоявшийся разговор существенно приблизит появление советского пенициллина я не то чтобы совсем не питал, – иначе не стоило бы его и затевать, – но оценивал шансы как не слишком большие. Тем не менее, поисками необходимого оборудования озаботился всерьез, в том числе и по линии закупок через фирмы ОГПУ. Разумеется, тот список оборудования и реактивов, который без промедления выдала мне Ермольева, тоже запустил в работу, хотя и порезал его маленько после консультации со специалистами. Было очень похоже, что дама собралась за счёт моей щедрости переоснастить чуть ли не весь институт, однако я отнесся к её непомерным аппетитам довольно снисходительно. В конце концов, даже и при отсутствии быстрого успеха, хотя бы помогу развитию биохимических исследований в нашей стране…

* * *

Незадолго до моего визита в Биохимический институт, как раз во время первомайской демонстрации, когда я с Лидой и Лёнькой, сидящим у меня на плечах, проходил по праздничной Москве, жена напомнила мне об обещанном разговоре. Увиливать от него я не собирался, но всё как-то было не с руки: то вернусь домой поздно, то не удается улучить момент, когда мы останемся наедине. Разговор ведь был совсем не для чужих ушей.

Момент выдался лишь в среду, 14 мая, когда я по вызову Мессинга в очередной раз заскочил в ОГПУ в аналитический отдел. Речь шла о данных РУ РККА, которыми заинтересовался Трилиссер, и которые некоторые члены Реввоенсовета уже использовали в попытках обосновать резкое расширение танкостроительной программы.

– Сколько-сколько танков может Франция производить в год? – поражаюсь я, глядя на цифру «1500», указанную во вполне официальном документе Разведупра.

– Не в год, а месяц, – поправляет меня Станислав Адамович, который уже успел ознакомиться с этой бумагой.

– Знаете что, – внутри меня вскипает раздражение, – передайте Яну Берзину, пусть лучше ему разведсводки Алексей Толстой пишет – у того фантастические романы поинтереснее получаются! Нет ни у французов, ни у поляков – перелистываю еще один документ – таких производственных мощностей. И денег у них сейчас в бюджете на закупку такого количества танков нет!

– При чем тут нынешний бюджет? – возражает начальник аналитического отдела. – Речь идет о танкостроительной программе военного времени.

– А вы что, полагаете, будто господа капиталисты в мирное время будут содержать избыточные производственные мощности для танкостроения за свой счет, из патриотических побуждений? – парирую я. – Одно из двух: либо агентура Берзина не в состоянии оценить достоверность сведений, которые получает от своих источников, позволяя скармливать себе всякие нелепые слухи, либо агенты сами сочиняют эту, с позволения сказать, информацию, беря ее просто с потолка, или, в лучшем случае, из статеек каких-нибудь борзописцев. Ведь не раз уже ловили их на подобной ерунде. Пора бы уже и выводы сделать!.. Впрочем, у наших, из ИНО, тоже такого мусора хватает, – говорю, малость остыв и сбавив тон.

После этого разговора, когда рабочий день уже шёл к концу, подхватываю в соседнем кабинете Лиду и отправляюсь с ней в расположенный неподалеку тир «Динамо». Мне вроде и ни к чему навыки в стрельбе поддерживать, но за компанию с женой, которой это по службе положено – почему бы и нет? Специально для этого сегодня кобуру с «Зауэром» и пачку патронов в портфель засунул. Благополучно расстреляв по два магазина, домой отправляемся пешком, беседуя вполголоса. Надо же, наконец, исполнить свое обещание!

– Витя, – голос жены полон сдерживаемой тревоги, – что же нас ждет в будущем? Почему ты не можешь встать на сторону Рыкова и Бухарина? Боишься проиграть?

– Говорил уже, и скажу еще раз: я не только не верю в их победу. Прежде всего я не верю в исполнимость их программы, хотя критический пафос их выступлений и содержит в себе много справедливого.

– Однако из твоих прежних рассказов следует, что у вас их линия не победила. Как же ты можешь судить: исполнима программа или не исполнима, раз ее и не стали воплощать в жизнь? – допытывается Лида

– Так ведь они не предлагают по существу ничего, кроме слегка скорректированной линии НЭПа. А этот путь уже привел нас к крайнему напряжению в хлебозаготовках. Мы едва держимся на грани, а в моей истории к этому моменту уже два года, как скатились к чрезвычайным мерам, – поясняю ей. – Быструю индустриализацию эта политика обеспечить не может!

– Но ты же поддерживаешь их критику форсирования темпов индустриализации и чрезмерного нажима на крестьянство? – не отстает моя любимая.

– Поддерживаю, – и, не давая Лиде сойти на мостовую, придерживаю её за руку, чтобы пропустить лихача, вихрем мчащегося вниз, под уклон, по Рождественскому бульвару к Трубной площади. Липы и на Рождественском, и на Петровском бульварах зеленеют молодой листвой, а между домами кое-где высятся такие же, только что зазеленевшие тополя. Эх, пройтись бы сейчас с любимой под ручку, не думая ни о чем, а только любуясь бьющим в лицо майским солнцем, просвечивающим сквозь не запылившуюся ещё зелень, сбивая с подошв налипшую на них клейкую шелуху только-только распустившихся тополиных почек, да вдыхая полной грудью терпкий запах свежих тополиных листочков… – Да, поддерживаю, но сам выступаю в несколько ином ключе. Я не призываю «осади назад!» и «давайте осторожнее!», не требую непременного снижения темпов, а обращаю внимание на необходимость конкретного обеспечения принимаемых контрольных цифр необходимыми ресурсами и балансовыми расчетами.

– Отказывая Рыкову, Бухарину, Угланову в поддержке, ты рискуешь лишиться пусть и не самых лучших, но всё-таки союзников. Разве не так? – не унимается жена.

– Верно, – опять соглашаюсь с ней. – И меня пугает перспектива победы сталинской группировки. Ты меня поймешь, я ведь рассказывал тебе о последствиях. Но торжества Бухарина с Рыковым я тоже не хочу. У них есть шанс собрать под свои знамена большинство. Не нулевой, надо сказать. Вот только возможный состав такого большинства мне категорически не нравится. Если лидеры «правых» решатся на открытую политическую борьбу со Сталиным, во что я, к слову сказать, не верю, – слабоваты они в коленках, то лишь половина идущего за ними большинства будет состоять из сторонников их курса. Другую же половину составят те слои правящей бюрократии, которые сжились с НЭПом, научились извлекать из него прямые материальные выгоды, и не захотят их лишаться. Нет у них никакого желания столкнуться ещё и с необходимостью предпринимать чрезвычайные и весьма рискованные усилия для укоренной индустриализации страны и создания обобществленного сельского хозяйства. Много есть таких, которые уже не рвутся в социализм, и политика Сталина для них – нож острый. А уж к этим будет подцепляться и всякая внепартийная сволочь…

– Ты же сам мне рассказывал, что может случиться, если Сталин получит монополию на власть… – теперь в словах Лиды сквозит не только тревога, но и растерянность. Краем глаза я замечаю, как ее фетровые ботики замедляют шаг и останавливаются. Её рука, покоящаяся на сгибе моей, не дает двигаться дальше. Замираю на месте и встречаюсь с ней глазами:

– Ты права, риск очень большой. Сталин, утратив какие-либо политические противовесы, может пойти на очень крутые меры, чреватые большой кровью. Но тенденция к централизации власти всё равно неизбежна. Не тот, так другой. А обстоятельства требуют жесткого, волевого лидера. Кто им может стать? Никто из «правых» на такую роль не потянет. Тогда кто же? Куйбышев? Андреев? Косиор? Орджоникидзе? Киров? Каганович?.. Все они – сторонники Сталина и не будут оспаривать у него первенство. Фигуры расставлены, и приходится играть теми, что есть.

– И ты так спокойно смиришься с перспективой массового террора? Когда одни большевики станут истреблять других? – в глубине темных глаз моей любимой затаилась нешуточная боль. – Ведь и ты сам будешь от него не застрахован!

– Значит, надо будет очень серьезно поработать над тем, чтобы, если и не устранить совсем, то серьезно ослабить те причины, которые толкнули Сталина на применение массового террора. Он ведь не сдуру на такое решился. Только вот загвоздка в том, что я и сам не слишком хорошо разобрался в механизмах, раскрутивших маховик репрессий. Над этим придется крепко подумать… – во внезапном порыве привлекаю к себе и крепко обнимаю жену, не обращая никакого внимания на прохожих, которых немало вокруг, на этом оживленном перекрестке у Петровских ворот.

– Знаю одно – вас я в обиду ни за что не дам! – шепчу ей на ухо. – Наизнанку вывернусь, – а не дам!

– Наизнанку лучше не надо, – самыми уголками рта улыбается любимая. – Ты мне больше нравишься такой… не вывернутый.

Ну, как тут её не поцеловать? И пропади оно всё пропадом!

* * *

Тревожный настрой нашей с Лидой прогулки по бульварам оказался пророческим. И несколько дней не прошло, как я увидел в газетах словосочетание «правый уклон». Поначалу речь шла лишь об отдельных работниках на местах, попавших под влияние буржуазных и мелкобуржуазных элементов, и утративших перспективу социалистического строительства. Но я-то знал, что это только поначалу.

Передовицы центральных газет, а затем и речи видных партийных работников открыли огонь на два фронта. Рост цен объяснялся «не выкорчеванными ещё троцкистско-зиновьевскими установками на так называемое первоначальное социалистическое накопление за счет неравноправного обмена с деревней». Другие обвинения – в «хвостизме», в уступкам рыночной стихии, в капитулянтстве перед лицом давления мелкобуржуазных элементов – адресовались правому уклону.

Эта политическая кампания носила пока неконкретный характер – ни одно имя не было названо. Но, когда в обществе и в партии будет подготовлен соответствующий настрой, за именами дело не станет. Самое неприятное было в том, что нападки касались не только бывших оппозиционеров и новоявленных уклонистов. Кое-какие выпады пришлись и на мою долю, и на долю моих друзей.

Читаю, например, речь Станислава Косиора на митинге строителей Мариупольского металлургического комбината, и нахожу там такие строчки: «Капитулянтство подчас изощренно маскируется, опасаясь открыто призывать к свертыванию темпов социалистического строительства. Такого рода деятели стремятся выдать свой отказ от борьбы за дело партии, дело всего рабочего класса за невинное вроде требование к соблюдению всяческих правил и инструкций, исполнению разного рода регламентов, надеясь запутать в мертвой канцелярщине живое творчество масс!».

Что это, если это не намек на решения всесоюзного совещания руководителей крупнейших строек?

А вот редакционная статья в «Большевике», посвященная социалистическому соревнованию. Там говорится:

«Кое-где на местах партийные комитеты спустя рукава относятся к организации социалистического соревнования, равнодушны к инициативам рабочего класса, оставляя их без твердого партийного руководства, а подчас и проповедуя гнилую теорию „самотёка“. Например, там, где ослаблен партийный контроль при организации хозрасчетных бригад, прокладывают себе дорогу анархо-синдикалистские тенденции: выборность бригадиров, а то и создание всяких самочинных коллегиальных органов, что подрывает большевистский принцип единоначалия. Бригады пытаются возомнить себя самостоятельными хозяйчиками, выступающими, как отдельная договаривающаяся сторона наравне с администрацией предприятия. Нередко в таких бригадах процветают рвачество и уравниловка.

Имеет место анархо-синдикалистский уклон и во встречном планировании. Наблюдаются попытки противопоставить встречный план государственным плановым заданиям, как некий особый план, „идущий снизу“. Партийные комитеты обязаны неуклонно проводить линию на то, чтобы встречное планирование неукоснительно велось на основе государственного плана, как борьба за вскрытие резервов, позволяющих достичь более высоких показателей в более сжатые сроки.

Недостаточно подчас ведется борьба с желанием наиболее отсталых слоев рабочего класса создать неприязненную атмосферу вокруг передовиков социалистического соревнования под тем предлогом, что им, видите ли, создаются некие „особые условия“. Но разве не обязана администрация предприятий обеспечивать условия для трудовых рекордов, для того, чтобы маяки социалистического соревнования подавали пример всем остальным рабочим, воодушевляя их на трудовые подвиги?».

Ответить на такие нападки очень сложно, поскольку они имеют безадресный характер, а попытка оправдываться вызовет лишь эффект «на воре шапка горит!». Но если установки этой передовицы будут восприняты как руководство к действию, то многолетние усилия Лазаря Щацкина и тысяч других комсомольцев, коммунистов и беспартийных – в том числе и мои – будут пущены под откос. За подобными установками маячила грозная фигура советского бюрократа – укрепившегося, заматеревшего и не желающего терпеть никакой самостоятельности в подчиненных, никакой инициативы снизу, умаляющей его права «казнить и миловать». Как тут не вспомнить Владимира Маяковского, еще два года назад написавшего:

…И ему

пошли

чины

на него

в быту

равненье,

Где-то

будто

вручены

чуть ли не –

бразды

правленья.

Раз

уже

в руках вожжа

всех

сведя

к подлизным взглядам,

расслюнявит:

«Уважать,

уважать

начальство

надо…»

Мы

глядим,

уныло ахая,

как растет

от ихней братии

архи-разиерархия

в издевательстве

над демократией.

Однако ни я, ни мои товарищи «уныло ахать» не собирались. Немедленно сажусь за статью и вскоре в «Правде» появляется большой «подвал» за моей подписью, озаглавленный «О темпах капитального строительства и том, что тянет нас назад». Но ограничиваться только статьями – пустой номер. Практические решения зависят не столько от идеологических установок, сколько от способности подкрепить их вполне материальной силой. И с моей подачи начинаются массовые проверки строек со стороны Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции, Госстандарта и Госстройнадзора. Аналогичные проверки организуются в союзных наркоматах, в Госплане и в Совнаркомах союзных республик: там проверяется организация планирования капитального строительства.

Что же касается статьи, то в ней было написано без обиняков:

«Назад нас тянет недостаточная культура планирования и организации строительства, плодящая дезорганизацию и напрасную растрату ресурсов. Попытки прикрыть собственное бескультурье в этом вопросе нападками на нормы, правила, регламенты и инструкции, якобы мешающие развертыванию инициативы, далеко не безобидны. Это – насквозь гнилая позиция, плодящая строительный брак, аварийность, очковтирательство, фальшивые рапорты о досрочном пуске тех или иных объектов, которые на деле не способны нормально работать. Такой подход нисколько не ускоряет темпы социалистического строительства, а, напротив, тормозит их, вызывая массовые потери труда, времени, строительных материалов, поломки техники, омертвляет капитальные вложения в „потемкинских деревнях“, которые ещё не скоро дадут стране столь нужную ей продукцию».

Глава 8

Молчание – золото?

В Москву пришёл июньские дожди, омывшие уже успевшую запылиться листву и снова придавшие ей свежесть. Но мне было не до того, чтобы радоваться прелестями наступившего лета. До членов ЦК ВКП(б) и руководителей областных парторганизаций была доведена информация о поступившем в Политбюро письме замнаркома финансов Фрумкина. В этом письме Фрумкин подчеркивал опасный, с его точки зрения, характер последних тенденций в партийной политике, выразившихся в том, что нажим на кулака в ходе хлебозаготовок уже переносится и на середняцкие массы, а вместо помощи середняку в улучшении его хозяйства с целью поднятия его продуктивности, проводится установка на торопливое развертывание новых колхозов и совхозов. И дело было не в самом по себе письме, а в том, что его текст сопровождался запиской от имени Политбюро, где прямо указывалось: «появление письма тов. Фрумкина – одно из свидетельств распространения правого уклона среди руководящих кадров нашей партии. Его письмо – это прямое изложение тезисов своего рода оппозиционной платформы». Ну, правильно: если никакой организации «правых» со своей особой платформой не существует, то её надо выдумать, ухватившись за удобный предлог.

Злосчастное письмо дало повод для активизации пропагандистской кампании против «правых». Печать, не называя пока имени Фрумкина, вовсю использовала ряд его политически неосторожных и просто неудачных формулировок. Хуже было другое: под сурдинку этой кампании к «правым уклонистам» стали причислять, не особо заботясь о правдоподобных обоснованиях, любого из тех, кто не следовал в русле преобладающих настроений в партийных верхах, да и просто осмеливался возражать против тех или иных конкретных головотяпских заскоков центральной или местной бюрократии.

Поэтому я был не особо удивлен, когда зашедший к нам в воскресенье гости Лазарь Шацкин завел такой разговор:

– Виктор, меня очень тревожит положение дел в партии.

– Это ты о борьбе с «правым уклоном»? – решаю уточнить у него.

– Да не в уклоне дело! – машет рукой Лазарь. Конечно, ведь его самого можно причислить скорее к левакам, чем к правым. – Правым и в самом деле не мешает прочистить мозги. Тут другое… – он на короткое время замолкает, видимо, пытаясь найти для своих мыслей краткую и емкую формулировку. – Получается так, что любая установка от партийного начальства всё чаще молча и бездумно проглатывается не только рядовыми партийцами, но и активом. И это – даже тогда, когда ошибки в этих установках видны с первого взгляда! Как будто никто не желает думать своей головой… – Шацкин снова замолчал, а потом буквально взорвался, срываясь на крик:

– Не понимаю! Не понимаю, как партийцы, не за страх, а за совесть преданные делу революции и рабочего класса, и доказавшие это на практике, в организационных делах вдруг превращаются в трусливых обывателей, плывущих по течению! Вся их революционная доблесть куда-то испаряется, и они голосуют, как начальство скажет!

На этот крик из алькова выскочила Лида, немного удивленно воззрившись на нас с Лазарем. Затем она покачала головой:

– Детей напугаешь, крикун… Еще истерику тут устрой. Ты что, барышня-институтка, или член ЦКК? Дело предлагай!

Шацкин поднял голову, запустил пальцы в свою пышную шевелюру, мимолетно улыбнулся, затем снова стал донельзя серьезным:

– Был у меня намедни разговор с Яном…

– Это с каким Яном? – не поняла Лида.

– Со Стэном.

Так-так… Но Стэн ведь близок к бухаринской школе, а Шацкин их, мягко говоря, недолюбливает. С чего бы это им беседы-то вести? Разве что по деловой части: оба – члены Центральной контрольной комиссии, да и по работе в Коминтерне могли пересекаться. Между тем наш гость продолжал:

– Ян тоже обеспокоен бездумным отношением многих наших товарищей к формированию партийной политики. Мы решили, что присоединяться к партийному «болоту» и отмалчиваться в такой ситуации преступно. Пока у меня есть хороший доступ в «Комсомолку» через Тараса Кострова, надо ударить по этой болезни, – Лазарь поднял свой портфель, притулившийся у стула, открыл его, достал несколько листков бумаги и протянул их мне:

– Вот, решил выступить со статьей.

Бросаю взгляд на первую страницу. Вверху – заголовок: «Долой партийного обывателя!». Тут у меня в голове как будто что-то щелкает и всё встает на свое место. Да, знатно я тут наворотил. Все события сместились или перепутались. То, что в моей истории происходило на протяжении 1928 – 1929 годов, теперь, благодаря моему вмешательству, оказалось отсрочено, но зато спрессовалось в тугой узел сейчас, в 1930 году.

Пробегаю текст глазами. Очень, очень похоже на то, что было некогда опубликовано в июне 1929 года.

– Нет, Лазарь, так не пойдет, – решительным жестом откладываю рукопись на стол. – Ты, уж извини меня за прямоту, пытаешься выступить точь-в-точь как худшие из нынешних партпропагандистов: кидаешься безадресными обвинениями в сторону некоего абстрактного партийного болота. Но на этом поле тебе не выиграть – тебя немедля обвинят в клевете на нашу партию и на лучшую часть партийных кадров. А ответить – просто не дадут. Иначе надо писать!

– А как? – опередив закономерный вопрос Шацкина, интересуется у меня жена.

– У тебя получается этакая абстрактная «платформа наособицу». Как будто бы, раз голосуешь с большинством, значит, автоматически становишься обывателем. Раз уж возражаешь против определенного типа поведения партийных кадров – возражай конкретно, покажи, в чем именно получается ущерб нашему общему делу. Не ограничивайся пустой фразой, что обывательщина – это нехорошо. И постарайся ответить на тот вопрос, который сегодня задал сам себе: почему партийный актив скатывается к обывательскому поведению? Не увидев и не вскрыв корни, ничего не добьешься, – и тут я притормаживаю, сообразив, что в «той» жизни Ян Стэн тоже поместил статью в «Комсомольской правде», сразу вслед за Щацкиным. – Постой, когда ты говорил с Яном, речь шла и о его публикации тоже?

Лазарь некоторое время глядит на меня с улыбчивым прищуром, потом тянет:

– Догадливый, ты, Виктор… Да, Ян тоже статью пишет. Но он о недостатках в теоретической подготовке партийных кадров хотел высказаться.

– Вот что, – придаю голосу жесткость, – вы, ребята, ввязываетесь в большую политику…

– Ребята? – иронически хмыкнул Шацкин. – Ввязываемся? Да я с шестнадцати лет в большой политике! Моей рукой все три Устава РКСМ писаны!

– Уймись! – говорю ему ласково, как неразумному ребенку. – Теперь большая политика делается в Политбюро, и лишь изредка выплескивается на Пленумы ЦК. Если в Политбюро захотят, то не только тебя, а и Тараса Кострова, да и всё руководство комсомола смахнут со стола, как лишние пешки. И чтобы все дело не кончилось тем, чтобы вы огребли по шапке, а потом вынуждены были признавать свои действительные и мнимые ошибки, надо как следует поработать над текстом. Предлагаю в следующие выходные собраться у меня снова, причем вместе со Стэном, и основательно попотеть над каждым словом, над каждой запятой. От нападок тех, кого вы собираетесь лягнуть, это вас не спасет, но нужно хотя бы исключить уязвимые места, которые можно будет толковать вкривь и вкось, пришивая вам всякие уклоны. А главное – не просто выплеснуть в газету собственное недовольство, а предложить какое-то решение, какой-то путь выхода. Не лозунгами кидаться, а ответить на вопрос: что делать?

В следующее воскресенье жду прихода Шацкина со Стэном, чувствуя при этом некоторое волнение. И не только из-за тех рискованных статей, с которыми они собираются выступить. Интересно, что собой представляет человек, которого Сталин пригласил на роль своего учителя по гегелевской диалектике? И который, как рассказывала мне его дочь, будучи раздражен неспособностью ученика разобраться в хитросплетениях гегельяньщины, схватил его за грудки и тряс, приговаривая при этом, не стесняясь употреблять фамильярное обращение, которое Сталин мало кому дозволял: «Коба, ты же ничего не понимаешь!». В это вполне можно поверить – Иосиф Виссарионович явно недолюбливал абстрактные философские материи. Ведь даже на некоторые цитаты из работ Маркса, касавшиеся понимания сущности человеческой личности, он реагировал недоуменными пометками на полях: «К чему это?».

В прихожей задребезжал механический звонок, проворачиваемый чьей-то энергичной рукой, и я направился к двери. Стальная чашечка звонка, торчавшая прямо посередине дверного полотна, успела издать ещё одну нетерпеливую трель, но я уже отодвигаю засов. Вот он, передо мной – Ян Эрнестович Стэн, один из наиболее известных сейчас советских философов. Лицо, которое я помню по виденным когда-то фотографиям, хранившимся в его семье. Ещё довольно молодой лобастый латыш, с широким открытым крестьянским лицом, прямым взглядом, со светлыми, чуть вьющимися волосами. За его плечом в полумраке коридора маячит Лазарь Шацкин.

– Ну, Ян, будем знакомы, – протягиваю ему руку. – Осецкий, Виктор Валентинович. А о тебе я наслышан.

– Привет, Виктор, – рукопожатие у него крепкое, но без попыток испытать силу.

– Проходите в комнату. Давайте сразу к делу.

Пока я быстро вчитываюсь в машинописный текст статьи Стэна, он успевает познакомиться с Лидой, и вместе с Лазарем пытается помочь ей накрыть на стол к чаю, впрочем, безуспешно – моя жена жестко отстаивает свое монопольное право на эту процедуру.

– Ян! Какого черта… – останавливаюсь, делаю вдох-выдох, и продолжаю уже с меньшим накалом эмоций:

– Ты для чего статью собрался публиковать, а? Вот, послушай, что ты пишешь:

«После Ленина у нас не осталось людей, совмещающих в себе в таком диалектическом единстве теоретический и практический разум. Этот существенный пробел может заполнить только коллективная теоретическая мысль, развивающаяся в тесной связи с практическими задачами нашего социалистического строительства».

– И зачем тут эта фраза? Ради мелочного удовольствия лягнуть Сталина? Про коллективную теоретическую мысль и обобщение коллективного практического опыта партии надо написать, но без таких вот выпадов. Написать так, чтобы речь шла не о «заполнении пробелов, оставшихся после…», а о единственно возможном способе развития самой партии в диалектическом единстве ее теоретической и практической деятельности. Перо у тебя хлесткое, зачитаешься, – и я снова процитировал фразу из его статьи:

«…Надо выжечь „дух самомнения“ у некоторых наших практиков, презрительно третирующих теорию и в этом самомнении не замечающих, что рост теоретической головы в их организме непропорционально отстает от роста конечностей и „хватательных органов“».

– Проехался ты по нашим чинушам хорошо, вот только выводы у тебя получились очень уязвимые, – продолжаю листать странички. – К чему ты приходишь? Смотри:

«Каждый комсомолец должен на своем опыте прорабатывать серьезно все вопросы и таким путем убеждаться в правильности генеральной линии нашей партии. Только такая убежденность, приобретенная на собственном опыте, путем самостоятельного продумывания всех основных вопросов, может иметь вес и ударную силу в практической деятельности. Без этого условия практическая деятельность превращается в „службу“ в чиновничье отношение к социалистическому строительству».

– По существу все верно, хотя здесь литературным талантом ты как-то не блеснул. Шлифовать надо… Но главное, какое напрашивается сопоставление? Руководящие практики теоретически не додумывают, и за них комсомольцы додумывать должны – так, что ли? Тебе тут же дискуссию 1923 года припомнят, тезис о молодежи, как барометре партии, и благополучно запишут в троцкисты!

Стэн очевидно уязвлен моими словами, но, насупившись, хранит молчание. Только его упрямый, сверлящий взгляд исподлобья выдает его настроение.

– Критиковать все горазды, – вступается за него Шацкин, – а как, по-твоему, надо написать?

– Во-первых, не противопоставлять «теоретически неразумных» партийцев «разумным» комсомольцам. Ведь вопрос о теоретической продуманности наших шагов в практической политике касается всей партии. Во-вторых, четко обозначить, в чем необходимость теоретического анализа практических шагов: марксистская теория дает нам возможность предвидения, понимание последствий того, что мы делаем. Для того, чтобы не тыкаться, как слепые котята, и не попадать впросак. В-третьих, настоять, что каждый коммунист – и комсомолец тоже – должен владеть способностью к теоретической оценке того, что предлагается сделать, чтобы единство воли партии опиралось на сознательную дисциплину партийцев, на обдуманные решения, а не на чинопочитание, не на преклонение нижестоящих перед велениями вышестоящих, – и добавляю:

– А как это написать, ты, Ян, и сам сообразишь. Это ведь должна быть твоя статья, не моя. Теперь о партийном обывателе, – обращаюсь уже прямо к Лазарю, взяв в руки и раскрыв на отмеченной закладкой странице толстенный том стенографического отчета съезда. – Товарищ Сталин сам сказал на XV съезде, что в нашей партии есть «индифферентные, равнодушные к вопросам партийной тактики элементы, голосующие закрыв глаза и плывущие по течению. Наличие большого количества таких элементов есть зло, с которым надо бороться. Эти элементы составляют болото нашей партии». Вот только решать, кто относится к болоту, он другим не доверит. И твоя попытка взять на себя смелость определить, кто является партийным обывателем, ему не понравится.

– Как будто я пишу свою статью для того, чтобы кому то понравиться! – фыркает в ответ Шацкин. – Как бы и не наоборот.

– Опять ты петушишься, – укоризненно бросаю я. – Дело ведь не персонально в Сталине. Я тебе уже говорил, что у тебя в статье так и остается неясным, по какому признаку ты зачисляешь в обыватели. По признаку голосования с большинством? Ну, и как на это посмотрит большинство? – и тут же сам отвечаю на этот вопрос. – Нетрудно догадаться: решат, что ты подкапываешься под линию большинства, отстаиваешь пресловутое «право на сомнение и колебание», о котором партийные пропагандисты последнее время не устают говорить, как об инструменте в руках оппозиции, служащем разложению единства наших рядов.

– Знаешь, Виктор, к черту такое большинство, которое сколачивается на основе идейной трусливости! – чувствуется, что Лазарь готов не на шутку вспылить.

– Ты же сам с большинством голосовал! – вступает в наш спор Лида, с укоризной глядя на комсомольского вожака. – И себя, выходит, в обыватели и идейные трусы зачислишь?

Шацкин резко поворачивается к ней, приоткрывает рот, – я уже почти слышу готовую сорваться с его языка гневную реплику, – но рот захлопывается и в комнате на минуту воцаряется молчание.

– Послушай моего совета, – возобновляю разговор с возможно более мягких ноток, – безадресными нападками и записыванием в обыватели тех, кому, по твоим же собственным словам, присущи все мыслимые партийные добродетели, ты никакого толка не добьешься. Еще и клевету на лучшие партийные кадры тебе припишут. Не бичевать идейную трусливость «вообще» нужно, а четко поставить вопрос: на какой основе формирование партийного большинства будет носить идейный, принципиальный, а не безыдейный и беспринципный характер?

– И как бы ты ответил? – спрашивает Лазарь с кривоватой ухмылкой, но голос его серьезен.

– А в партийном Уставе все написано, – гляжу ему прямо в глаза. – Его бы ещё исполнять научиться, и тогда все будет в порядке. Речь идет о праве членов партии на свободное обсуждение любых вопросов партийной жизни и о праве на критику. Будет свободное обсуждение – будет и сознательное голосование. Только, – не удерживаюсь от вздоха, – это не единственное условие.

– А что же ещё? – это уже моя жена интересуется.

– Можно всё понимать, и принимать решение осознанно… в пользу собственной карьеры. Тут корень зла. Взяв государственную власть, мы неизбежно разделили членов партии на рядовых партийцев, и тех, кто обременен постами и должностями. А бытие, как вы знаете, определяет сознание. Из начальственных кресел мир воспринимается иначе, чем от станка или от сохи. В чем-то взгляд становится шире, а в чем-то – сволочнее. Особенно, когда партиец превращается в чиновника, и начинает думать не о строительстве социализма, а о пайках, дачах и автомобилях для себя. Отсюда и берется императив: во всем угождать начальству, – что-то я разошелся. Хотел малость Шацкина остудить, а взамен предлагаю ему тему, об которую очень больно обжечься можно.

– Вот! – восклицает Лида. – Об этом и надо написать!

– Тут с плеча не руби, – возражаю ей. – За подобные слова нынче сразу же леваком ославят, а то и в троцкисты запишут.

Шацкин тут же откликнулся с нешуточной обидой:

– Я же не собираюсь трезвонить о термидоре и о перерождении партии!

– Это не помешает нашим бюрократам в порядке самозащиты навесить тебе любой подвернувшийся ярлык, – припечатываю в ответ, а затем перехожу к конструктивным предложениям. – К сожалению, социальное размежевание в обществе, и среди партийцев в том числе, на нынешнем историческом этапе неизбежно. Выделение бюрократического слоя в правящем классе объективно обусловлено, и с этим ничего в обозримой перспективе не поделаешь. Можно лишь смягчить последствия такого расслоения политико-идеологическими мерами, не допустить его превращения в полный разрыв и противостояние. Поэтому предлагаю тебе изменить посыл статьи: обыватель – не тот, кто голосует с большинством. На большинство ты не нападаешь, ты сам с большинством и сторонник генеральной линии. Ты нападаешь на тех, кто примыкает к большинству из карьеристских и вообще обывательских соображений. Кстати, именно это обывательское болото и надо подставить под тезис о «праве на сомнение и колебание», ибо как раз обыватель и будет колебаться в зависимости от дуновений начальственного ветра, и сомневаться в том, за что только вчера голосовал. А точнее, без сомнения отшвыривать прочь любые партийные решения, если сверху пошла такая установка…– собственно, на этом наши дебаты вокруг статей завершились, и мы вчетвером уселись вокруг стола – править тексты.

К счастью, ни Шацкин, ни Стэн не курили, а не то пришлось бы прерывать наши посиделки и выгонять их в коридор, ибо пропитывать квартиру табачным дымом у нас никогда желания не было, а в присутствии детей – и подавно. А пока чай с печеньем был отодвинут в сторону, – кстати, печенье было покупное. И Лида, и Мария Кондратьевна печалились по поводу того факта, что плиты с духовкой у нас на кухне нет. Примус же не позволял выпекать полноценные булочки, пирожки и разные кондитерские изделия. Однако в доме начали подготовку к разводке газа по квартирам (кухня столовой ещё со времен постройки дома работала на газе), поскольку ввод в действие новых мощностей газового завода в Москве уже позволял такую роскошь. И можно было вскоре надеяться заиметь газовую плиту с настоящей духовкой. Но сейчас нам было не до газа и не до печенья…

Работа закипела. Страницы черновиков покрывались дописанными на полях вставками, целые абзацы перечеркивались крест-накрест, вычеркивались слова и целые фразы, а взамен между строк вписывались другие. Когда места не хватало, писали на дополнительных листах, которые Лида аккуратно подклеивала взамен вычеркнутых и затем вырезанных ножницами фрагментов. И всё это появлялось на бумаге как плод весьма эмоциональных словопрений.

Так мы досидели до самого обеда, и, чтобы не отвлекаться надолго, устраивая возню на кухне, отправились в столовую на крыше. Дом Нирнзее оставался едва ли не самым высоким зданием в Москве, поэтому с его крыши можно было легко разглядеть приметы разворачивающихся в центре столицы строек. Башенные краны возвышались на Охотном ряду, где строилось здание Совета Труда и Обороны, на Садовом кольце возводилось здание Наркомзема, на Мясницкой сооружалось правление Центросоюза по проекту Эдуарда Жаннере, более известного под псевдонимом Ле Корбюзье. Кстати этот проект, по настоянию Строительного управления ВСНХ СССР (не без подначек со стороны вашего покорного слуги), именитому архитектору пришлось в 1928 году переделывать. В этом мы нашли поддержку у Николая Джемсовича Колли, осуществлявшего с нашей стороны архитектурный надзор за реализацией проекта, и немало потрудившегося вместе с Ле Корбюзье.

Во-первых, на совещании в Центросоюзе представители Стройуправления ВСНХ потребовали от архитектора заменить наклонные пандусы обычными лестницами. В моем мире такая замена не была произведена, откуда мне и достались знания о неудобстве этих пандусов. На резкие возражения Ле Корбюзье, что тем самым обесценивается сам замысел его решения интерьера вестибюля здания, я, так же пришедший на это совещание, хотя скорее из любопытства, чем по служебной необходимости, ответил (сразу по-французски, не пользуясь услугами переводчика) не менее резко:

– Хотите, я вам организую кампанию протеста феминисток по всей Франции?

– Простите, мсье, а при чем тут французские феминистки? – недоуменно и даже с некоторой опасливой осторожностью (в здравом ли уме его оппонент?) отозвался Ле Корбюзье, сверкнув стеклами очков в круглой роговой оправе, и машинальным нервным движением поправив бабочку.

– А вы попробуйте заставить хоть одну француженку подняться по вашему пандусу на высоких каблуках! Посмотрим, что они вам скажут. Или вы думаете, что наши советские гражданки должны вытерпеть это издевательство, это пренебрежение их интересами? В конце концов, вы строите здание для людей или только для собственных изысков? – под этим напором мэтр несколько стушевался и вопрос был решен. Правда, и тут знаменитость осталась верной себе. Ле Корбюзье нашел оригинальное решение – предложенные им лестницы вестибюля состояли из отдельных широченных плит-ступенек, вьющихся прихотливыми спиралями между тонких опор из нержавеющей стали

Во-вторых, как бы ни было это заманчиво, пришлось отказаться от интегрированной системы кондиционирования и отопления – не было технологических возможностей добиться таких параметров ее работы, которые соответствовали бы и условиям летней жары, и московским морозам. Эти системы пришлось делать раздельными, что потребовало некоторого перераспределения использования полезных объемов здания. Однако сам принцип чередования охлаждения и обогрева межоконных проемов был сохранен – чего не сумели обеспечить в моем прошлом…

Погрузившись на минуту в воспоминания, встряхиваю головой, отгоняя их, и возвращаясь к делам насущным. Переделка, которой занимаются Ян и Лазарь, лишает их статьи некоторых неосторожных, чересчур размашистых выражений, но в то же время вытаскивает на свет божий и более серьезные проблемы, нежели в первоначальном варианте. Напарники по нападкам на коммунистическую обывательщину, не без моей помощи, изобретают более изощренные фразы, стараясь обратить в свою пользу расхожие тезисы наших политпропагандистов и формулы партийных документов. Наблюдаю за их работой, изредка подключаясь, но большую часть времени просто наблюдаю, раздумывая: правильно ли с моей стороны позволить этим двум парням открыто нападать на гидру партийной бюрократии? Сам-то я при этом остаюсь в стороне! Троцкого-то в свое время отговаривал, чуть не на уши вставал.

Нет, пожалуй, аналогия неуместная. Ни Стэн, ни Щацкин никакой особой платформы не выдвигают, руководящие органы партии ни в чем не обвиняют. Кроме того, ведь реакцию на эти статьи можно достаточно легко просчитать. В покинутом мною мире они вышли, если память не изменяет, летом 1929 года. «Правый уклон» уже был осужден на апрельском пленуме, но его лидеры еще не были загнаны в угол, не капитулировали и не покаялись. Партийное большинство пока не решалось зайти слишком далеко в давлении на своих, виновных лишь в некотором вольномыслии. И тогда дело ограничилось постановлением ЦК с осуждением публикации статей в «Комсомолке», и снятием её редактора, Тараса Кострова, со своего поста. Лазарь с Яном вообще отделались лишь погромной проработкой в «Большевике». Оргвыводы наступили на год позже, когда они действительно вляпались в оппозицию вместе с Сырцовым и Ломинадзе.

Вряд ли теперь, когда внутрипартийная обстановка значительно менее накалена, последствия будут жестче. А вот прощупать реакцию ЦК ВКП(б) будет нелишним. Усмотрят ли они в таких статьях недопустимое покушение на партийные приличия, или взглянут более снисходительно? От ответа на этот вопрос будет зависеть пусть только в деталях, и моя линия поведения. Да и, в конце концов, публикации в «Комсомолке» – их собственная инициатива, и вряд ли удастся уговорить что Шацкина, что Стэна пойти на попятную. Не того характера люди.

Тут в памяти всплывают фамилии людей, подписавших ту самую погромную статью в «Большевике», где на Яна с Лазарем навешали кучу ярлыков: Н.И.Ежов, Л.З.Мехлис, П.Н.Поспелов. При всем значительном различии характеров и масштаба этих фигур, их объединяла одна черта – способность, не рассуждая, с полным рвением следовать за указаниями сверху, не обращая внимания больше ни на какие соображения. Поспелов – мелок, и сколько-нибудь значительную роль начал играть только в 40-е годы, лишь в хрущёвскую пору чуть не пробившись на самый верх – в Президиум ЦК. А вот Ежов с Мехлисом «сыграют» уже через несколько лет, да так, что мало не покажется. Но сейчас все трое близки по положению. Николай Иванович – инструктор Орграспредотдела ЦК, Петр Николаевич тоже недавно был инструктором, только Агитпропотдела, ныне оканчивая Институт красной профессуры по отделению экономики. Там же, в Институте красной профессуры, одновременно с ним оканчивает курсы и Лев Захарович. Вот у этого, пожалуй, за плечами должность посолиднее, – заведующий секретариатом ЦК, – что предполагает постоянный личный контакт с партийными вождями.

Не стоит ли как-то вывести их из игры? Но… кто знает, какого рода субъекты придут на их место? Впрочем, в отношении Ежова, пожалуй, все однозначно. У человека явно сорвало крышу от той роли, которая была на него возложена, что обернулось огромными людскими потерями. И его надо остановить. Только вот как? Терракт совершенно неприемлем. Подстроить «несчастный случай»? У меня нет для этого необходимых профессиональных навыков, да и психологической готовности – тоже. Н-да, та ещё задачка…

Впрочем, кое-какой опыт в интриге у меня есть, и анонимками довелось воспользоваться, причем не без успеха. Вот только на чем подловить Николая Ивановича? В голову пока ничего конкретного не приходит. Ладно, что можно сделать с Ежовым и прочими – ещё будет время разобраться.

Пока я поглядывал по сторонам и размышлял, машинально прихлебывая супчик, а затем жуя котлету, мы всей компанией завершили обед, и, стараясь не слишком демонстративно спешить, допивая компот, Шацкин и Стэн заторопились обратно в квартиру. Долго ли, коротко, но вот мои товарищи закончили корпеть над черновиками, а тут и Лида принесла с кухни заново разогретый чайник. Теперь Ян с Лазарем, наконец, уделили внимание чаепитию, похрустели печеньем и сушками, а затем раскланялись, деликатно оставляя хозяевам возможность побыть вечером только в кругу семьи.

Около семи вечера собрали чинный семейный ужин. А после него, Лида, как и обещала Лёньке когда-то, уселась рядом с детьми на диван, и принялась читать вслух «Вечера на хуторе близ Диканьки». Лёнька слушал внимательно, Надюшка тоже прислушивалась, но то и дело отвлекалась на возню с тряпичной куклой – продуктом маминого творчества, и покупным плюшевым мишкой. Наконец, она начала тереть глазёнки кулачком, и чтение, к неудовольствию Лёньки, пришлось прервать.

– Ну, ма-а-ам, – стал канючить он, – почитай ещё!

– А сестренку спать укладывать ты будешь? – укоризненно поинтересовалась жена. – Да и тебе спать пора.

– Не пора, не пора! Надька пускай спит, а ты мне ещё немножко почитаешь. Совсем чуточку, ладно? – продолжал выпрашивать сын.

– Как же, заснет Надя под мое чтение! – покачала головой Лида. – Начнет капризничать, и поди её потом, успокой. Или ты хочешь, чтобы мы всю ночь до утра не спали, пока целиком книгу не одолеем?! Нет уж, давай-ка вовремя ложиться, а Гоголя мы с тобой ещё не раз почитаем.

Услышав твердое обещание в сочетании с прорезавшимися в голосе матери угрожающими нотками, Лёнька насупился, но, по некотором размышлении, больше спорить не стал, и поплелся на кухню – чистить зубы на ночь.

С утра в понедельник раздумья о статьях Шацкина и Стэна на время вылетели у меня из головы. Надо было заняться стратегией. Через Котовского – а других близких и достаточно доступных контактов у меня в военном ведомстве не было – я связался со специалистами из Газодинамической лаборатории в Ленинграде. Оказалось, что в Москву она ещё не переехала (а я почему-то думал, что уже…). И весьма огорчило меня известие, что её первый руководитель, Николай Иванович Тихомиров, скончался в апреле от инфаркта. Вот что мне стоило поинтересоваться ракетными делами немного пораньше?! Глядишь, и удалось бы дать Тихомирову ещё несколько лет жизни… А, что теперь переживать! Не было у меня в голове даты его смерти, не было. Я и про само существование ГДЛ вспомнил с большим трудом. Про ГИРД – помнил, а эту аббревиатуру едва откопал в завалах памяти.

– Ладно, нескольких артиллеристов из близлежащих к вашим юнармейским училищам частей мы найдем. Пусть ребятки под их надзором занимаются ракетным моделированием. Но что это у вас за фантазия – давать им заказ на реальные разработки для армии? Это мальчишкам-то? Вы что, смеетесь?

– Не скажите! – решительно возражаю я. – Эти мальчишки подчас способны раскусывать такие задачки, перед которыми взрослые пасуют. Да ведь никто и не собирается поручать им, скажем, разработку боевых ракет. А вот над сигнальными и осветительными ракетами пусть голову поломают – вдруг и придумают что хорошее? Среди них, кстати, и весьма пытливых химиков хватает, так что думаю, можно им и задачку посерьезнее предложить. Например, разработку портативной ракеты ближнего действия для поражения бронетехники зажигательными смесями.

При моей поддержке полным ходом началось преобразование реактивной секции Осоавиахим прямо в Институт реактивного движения Государственного научно-технического комитета, минуя ступень так и не возникшей здесь Группы изучения реактивного движения при Осоавиахиме. Правда, сокращенное наименование института (Государственный институт реактивного движения) все равно дало жизнь той же самой аббревиатуре – ГИРД. С Глебом Максимилиановичем вопрос решился быстро, после того, как я пообещал финансирование за счет сметы НТО ВСНХ. На самом деле большую часть денег я собирался найти за счет участия в конкурсе Главного артиллерийского управления НКО СССР на разработку новых сигнальных и осветительных ракет, а также новых рецептур артиллерийских метательных порохов. И я пока придерживал в уме замысел протолкнуть через Котовского и Уншлихта распространение этого закрытого конкурса и на разработку порохов для твердотопливных боевых ракет различного назначения.

Подход к этому делу я начал с того, что уговорил Уншлихта реализовать мою давнюю рекомендацию – провести экспертизу ряда разработок по заказу военного ведомства, в том числе и в курируемом им Остехбюро. Привлеченный к этой экспертизе новый глава Газодинамической лаборатории Военно-научного исследовательского комитета при РВС СССР, Борис Сергеевич Петропавловский, помимо всего прочего, весьма скептически отнесся к задумкам Курчевского, хотя высказывался достаточно осторожно:

– Полагаю, что при разработке безоткатных артиллерийских систем нет оснований замыкаться только на использовании обычных артиллерийских боеприпасов и нарезных стволов. Эти системы работоспособны, но не лишены недостатков. Свои перспективы есть и у гладкоствольных пусковых установок с использованием снарядов на реактивном принципе. Такие реактивные снаряды можно запускать даже и без артиллерийского ствола, с простейших трубчатых или рельсовых направляющих.

Курчевский не преминул резко возразить:

– Ваши реактивные снаряды дают неприемлемое рассеяние!

– Зато пусковая установка становится значительно дешевле. А над повышением кучности мы работаем, – ввязался в перепалку Борис Сергеевич.

Благодаря инженерному образованию, полученному в свое время Осецким, я с полным правом подключился к этой экспертизе, и, нагло пользуясь имеющимся у меня знанием будущего, высказал свое мнение:

– Разработку динамо-реактивных артиллерийских систем считаю весьма перспективной. Однако избранная Курчевским схема с нагруженным стволом ведет в тупик. За счет использования стандартного боеприпаса и нарезного ствола он хочет добиться высокой точности стрельбы и экономии на разработке боеприпасов при одновременном снижении веса орудия. По сравнению с обычным нарезным орудием действительно получается снижение веса, но вот цена орудия оказывается едва ли не больше, чем у серийных артсистем более высокой мощности, а вот точность и дальность стрельбы падают. Обратная струя пороховых газов ведет к немедленной демаскировке орудия и делает крайне опасным его применение и в боевых порядках пехоты, и на кораблях, и на аэропланах. Либо приходится увеличивать вес порохового заряда, что ведет к усилению нагрузки на все механизмы орудия. Кроме того, для авиации пушки Курчевского обладают крайне низкой скорострельностью и очень ненадежными механизмами автоматики заряжания.

Корень ошибки Курчевского – в попытке создать универсальную схему для орудий различного назначения. Безоткатные орудия могут дать хорошие результаты в некоторых специализированных нишах, где их достоинства способны компенсировать их недостатки. Но для этого лучше подойдет использование гладкоствольной установки для пуска реактивного снаряда, что позволяет резко снизить вес всего устройства и сделать его высокомобильным. Неизбежное падение точности не будет при этом иметь существенного значения, если использовать реактивные системы там, где они могут найти подходящую для себя цель. Во-первых, для стрельбы на близких дистанциях, где рассеяние невелико, как средство индивидуального поражения вражеской бронетехники, пулеметных гнезд и легких фортификаций. Во-вторых, для создания установок залпового огня, поражающих большеразмерные открыто расположенные цели – железнодорожные узлы, склады, войсковые колонны на марше, позиции артиллерии и т.п. При этом падение точности вполне может быть компенсировано увеличением массы единовременного залпа. Для увеличения же кучности можно предложить использование оперенных боеприпасов, снабженных стабилизаторами, выступающими за габариты снаряда. Высокая мобильность таких пусковых установок компенсирует демаскирующие признаки – в первом случае за счет переноски одним бойцом, во втором – за счет монтажа на автомобильном шасси или подвески на аэроплане.

Солидное получилось выступление, и, как мне казалось, вполне доказательное. Но не тут-то было! У идей Леонида Васильевича оказалось немало сторонников, и споры вспыхнули весьма жаркие. Добило меня то, что в перерыве меня позвали к телефону и трубка голосом моего начальника, Орджоникидзе, недовольно бросила:

– Прекратите травить Курчевского! Его изобретения позволят нам за счет значительной экономии металла нарастить выпуск артиллерийских орудий.

– Вам что важнее – план перевыполнить, или снабдить РККА надежным оружием? – не выдержал и сорвался я, еще не остыв от взаимных выпадов, которыми были переполнены выступления на совещании.

– Что ты себе позволяешь! – завелся с пол-оборота Григорий Константинович.

– Я себе еще и не то позволю! – уступать не было никакого желания. – Какой бы ни был Курчевский изобретатель, а подминать под себя опытную базу артиллерийского производства я ему не дам! Ишь, монополист выискался! Его системы для принятия на вооружение и постановку в серию не годны! Доведет он их или нет – бабушка надвое сказала. И что же теперь, срывать из-за этих миражей все работы по другим направлениям? Нет уж, увольте!

– И уволю! – уже совсем не сдерживая себя, кричит Орджоникидзе на другом конце провода.

– А кроме крика «уволю!» вы мне что-нибудь по существу возразить можете? – эту фразу я произношу уже тихим, усталым голосом.

Мой собеседник некоторое время молчит, и мне кажется даже, что я слышу его частое, тяжелое дыхание (иллюзия, наверное, – при нынешнем-то качестве телефонной связи…). Затем в трубке раздается сигнал отбоя.

В увольнение я не верю – не первый раз уже цапаемся на повышенных тонах, и уволить меня он грозится тоже не первый раз. И все же, не стоило самому так нарываться.

К концу совещания, как и можно было предугадать, от продолжения разработок Курчевского ГАУ не отказалось, но все же средства на исследования, как и мощности опытных производств, были перераспределены между разными конструкторскими группами более равномерно. Ну, и то хлеб. Часть этих средств – не без моего активного вмешательства – была выделена на разработки кумулятивных и подкалиберных боеприпасов.

Глава 9

Тучи сгущаются

Разумеется, занимаясь делами реактивными, я никак не мог забыть про свою идею широкого распространения ракетного моделирования. Через энтузиастов ракетного дела в Осоавиахиме в популярных журналах были организованы публикации, разъяснявшие основы любительского ракетостроения и элементарные меры техники безопасности. Пришлось вложить в это и свою долю участия, зверски насилуя память: ведь в данный момент в качестве единственного топлива для ракет (во всяком случае, твердотопливных) рассматривался черный порох. Экспериментам в ГДЛ с бездымным артиллерийским порохом было без году неделя, и они не предназначались для широкого освещения в прессе. Таким образом, про устройство пороховых шашек нашлось кому написать и без меня. А вот как быть тем, у кого нет доступа к пороху и прессам, необходимым для изготовления таких шашек?

В памяти засело слово «карамелька», но что это такое – разрази меня гром, вспомнить никак не мог. Лишь после долгих размышлений я с большим сомнением предположил, что, судя по термину, это смесь, а вероятнее всего, даже сплав на основе сахара. Так, а что нужно, чтобы сахар хорошенько так горел? Наверное, смешать его с… С бертолетовой солью? Нет, эта смесь рванет, а не гореть будет. Тогда, наверное, с селитрой. Но с какой селитрой – калийной или натриевой? И в какой пропорции? И какова технология приготовления такого сплава, чтобы не устроить пожар, или того хуже, взрыв? Нахально пользуясь своим служебным положением, я припахал специалистов из Главхимпрома, свел их с работниками еще не учрежденного официально ГИРД, и довольно скоро был получен искомый результат. Мне были представлены результаты испытаний, которые показывали, что импульс у такого топлива даже повыше, чем у черного пороха. Селитра нужна таки калийная, в пропорции примерно 60-65% селитры и 30-35% сахара.

Другая идея, которую тоже пришлось выкатывать от своего имени – использование нитробумаги. Точнее, плотного рулончика, получаемого из обыкновенной газетной бумаги, пропитанной раствором селитры и высушенной. Уговорил гирдовцев проверить и это предложение, и вновь оказалось, что вбросить идею куда проще, чем добиться ее воплощения в жизнь. Селитра при высыхании кристаллизовалась на поверхности бумаги, что сильно снижало эффективность горения. К счастью, энтузиасты ракетного дела не отступили, и после разнообразных попыток кому-то из них пришла в голову мысль нагреть бумагу – кратковременно, чтобы не вызвать ее возгорания, но достаточно сильно, чтобы добиться расплавления кристаллов селитры. Для этого использовали обыкновенный утюг, который попросту утащил из дома один из участников этой затеи. Утюг был испорчен, но искомый результат оказался все-таки достигнут.

Мне хотелось не просто дать толчок ракетному моделированию, а как можно шире заразить «ракетной лихорадкой» молодежь. Поэтому я не мог не вспомнить о коммунах Макаренко, тем более что сам ему намекал на нечто подобное. Через Осоавиахим до меня дошла информация о том, что в Харьковском техническом институте имеется студенческая группа по исследованию проблем реактивного полета. Вот их-то и надо пристроить наставниками по ракетному делу к макаренковским воспитанникам.

Командировав сам себя в Харьков по линии Главвоенпрома – надо же было проверить, как идет подготовка к выпуску малой серии танков Кристи (уже получивших индекс БТ) для проведения испытаний, – довольно быстро нахожу на механическом факультете ХТИ, на его авиационном отделении, студенческую группу, занимающуюся реактивными проблемами. Руководит ею недавний выпускник ХТИ, а ныне молодой конструктор Харьковского авиазавода, Алексей Щербаков. Устремления у них были вполне конкретные – создание порохового ускорителя для самолетов, хотя и смежными проблемами они тоже интересовались, со всем свойственным молодости энтузиазмом.

Встретившись с Алексеем, после краткого взаимного знакомства не начинаю ходить вокруг да около, а сразу беру быка за рога:

– Как ты смотришь, Алексей, чтобы твои студенты занялись по линии Осоавиахима руководством кружками ракетного моделирования среди учащихся, проходящих допризывную подготовку?

– Виктор Валентинович! – озадаченно восклицает он. – Ребята и так загружено по самое горло! Им же ещё и самим учиться надо, а расчеты и изготовление реактивных устройств отнимает прорву времени и сил!

– Эх, не видишь ты перспективы, Алёша, а ещё комсомолец! – небольшой наезд не помешает. – Пока вы тут в своем кружке варитесь, действительно, сил угробите массу, а результат приблизите на чуть-чуть. Если же распространить увлечение ракетным моделированием как можно более широко среди молодежи, то скоро у вас появится множество помощников, на которых можно будет переложить значительную часть ваших забот. Смекаешь? – в ответ Щербаков неуверенно кивнул. На авторитеты в те времена молодое поколение не очень-то оглядывалось. Но Алексей сразу понял, что я с не с начальственным разносом прибыл, а, напротив, заинтересовался их делом, и потому не торопился возобновлять свои возражения.

– Ты учти, – продолжаю подкидывать аргументы, – среди учащихся второй ступени такие изобретательные ребятки порой попадаются – только держись. Они и в химии маракуют, и над рецептурами порохов могут поколдовать. Тем более что их и реальным делом можно заразить… – вот тут руководитель «реактивной группы» все же не сдержался и возразил:

– Чтобы работать над реактивным ускорителем для самолета, надо ещё и аэродинамику знать, и прочность конструкции уметь рассчитывать. А этого по школьным учебникам не превзойдешь, даже если очень захотеть!

– Согласен, – тут же гашу возникающий спор. – Так вы им задачки попроще поставьте. Например, сейчас Главное артиллерийское управление конкурс объявляет на новую конструкцию сигнальных, осветительных и зажигательных ракет, а так же пусковых устройств для них. Вот вам и вполне реальное дело. Неужто школьники не смогут сообразить, как приготовить осветительные и зажигательные составы? Особенно, если им толково подсказать, да насчет техники безопасности проконтролировать, как следует. Тут главная проблема будет в том, чтобы их попридержать за шиворот, чтобы не ударились в слишком уж рискованные эксперименты. А то мальчишкам только дай с чем-нибудь горящим-взрывающимся повозиться! И даже если ребятишки до требований ГАУ не дотянут, сам факт участия в работе по укреплению обороны Советской Республики уже привлечет к вам немалое число добровольцев.

В общем, мой монолог возымел нужное действие, и вскоре с одним из студентов ХТИ мы отбываем к Макаренко, в коммуну имени Дзержинского. Правда, поначалу подопечные Щербакова довольно резонно, с их точки зрения, недоумевали:

– А на кой ляд нам к беспризорной шпане соваться? Не проще ли обратиться в одну из Харьковских школ?

Пришлось разъяснить свой выбор:

– У Макаренко в коммуне действует юнармейское училище. Так что там и дисциплина построже будет, и найдется, кому приглядеть, чтобы энтузиазм через край не хлынул. И коли там всё получится, перенести их опыт в обычные школы, привлекая к этому делу инструкторов начальной военной подготовки.

Студент вполне оправдал мои ожидания. Речь перед воспитанниками коммуны завернул – заслушаешься! Даже про Циолковского не забыл помянуть, и про полеты в космическое пространство. Так что чуть ли не вся коммуна скопом кинулась в кружок ракетного моделирования записываться. Но и тут парень не подкачал:

– Так, ша! – прикрикнул он на шумящее и волнующееся море стриженых голов. – Дело это не только сложное, но и опасное, и подходить к нему надо с военной дисциплиной. Записывать в кружок будем только учащихся седьмых-девятых классов, имеющих отличные оценки по химии, и сдавших экзамен по технике безопасности!

Самым сложным оказалось уговорить инструкторов юнармейского училища взять на себя надзор над взрывоопасным творчеством воспитанников. Однако мой авторитет члена ЦК, и дошедшие до них слухи о моих хороших отношениях с Котовским и даже с самим наркомом, все же возымели действие.

Массовое ракетное моделирование выходило на старт…

Возвращаясь на поезде из Харькова, я раз за разом прокручивал в памяти события, случившиеся за три недели до моей поездки…

Когда в начале июля вышел номер «Комсомолки» со статьей Шацкина (надо же, и название осталось то же – «Долой партийного обывателя!»), гром, вопреки моим ожиданиям, не разразился. Разразился он на следующий день, когда в той же газете появилась статья Стэна «Выше коммунистическое знамя марксизма-ленинизма!». Словосочетание «марксизм-ленинизм», мне честно говоря, претило, в том числе и потому, что самого Маркса коробило от слова «марксизм», да Ленин не согласился бы, чтобы его имя лепили приставкой к марксизму. Кроме того, изобретатели термина «марксизм-ленинизм» явно хотели дать понять, что это – вовсе не то же самое, что «просто марксизм», а то, что хотят туда вложить сами изобретатели. Но устраивать склоку ещё и по этому поводу ни мне, ни Стэну не стоило, тем более что хватало причин поважнее. Впрочем, я отвлекся.

Ещё до полудня у меня в кабинете раздался звонок. Звонили из секретариата ЦК ВКП(б), собирая на срочное совещание всех членов ЦК, кто в данный момент находился в Москве. Такая практика уже успела стать привычной после XV съезда – для принятия решений от имени ЦК не назначали каждый раз Пленум, а ограничивались сбором тех, кто был под рукой в данный момент, с остальными же членами ЦК согласовывали проект постановления по телефону или по телеграфу.

Сразу после рабочего дня в здании аппарата ЦК, находившегося буквально через дорогу от ВСНХ, в бывшем здании шикарной гостиницы «Боярский Двор», отрылось заседание. Тон ему задал Каганович, ставший к тому времени одним из секретарей ЦК. Он гневно обрушился на неуместные публикации «Комсомольской правды»:

– Эти вылазки с нападками на партийное большинство, на самые наши заслуженные кадры, эти клеветнические намеки на бездумное голосование, надо пресечь на корню.

Его поддержал один из заместителей председателя Совнаркома, Молотов:

– Ответственным партийным работникам нельзя спускать подобное ребячество, когда они в погоне за хлесткой фразой и дешёвой популярностью начинают порочить партийную дисциплину! Такому непартийному поведению следует дать саму жесткую оценку. Мы уже привыкли слышать эдакие речи из уст оппозиционеров, но куда годится, ежели им начнут вторить люди, прикрывающиеся якобы верностью генеральной линии нашей партии!

В том же ключе выступили Сулимов, 1-й замнаркома путей сообщения, и член Оргбюро ЦК Станислав Косиор. Их поддерживал своими одобрительными репликами с места председатель Совнаркома. Однако далеко не все были настроены столь сурово.

– Да, парни хватили через край, – в своей обычной мягкой манере произнес Бухарин, – но зачем этот случай на ЦК тащить? Тут товарищи из этих не самых удачных статей прямо какую-то оппозиционную вылазку изобразить пытаются. К чему это? Начнем раздувать дело, так, пожалуй, привлечем излишнее внимание, создадим им ореол пострадавших за правду. Пропесочить в рабочем порядке – и закончить на этом.

Его призыв не делать из мухи слона поддержали нарком труда Шмидт, Сокольников, и председатель Мособлисполкома Уханов. Внес свои пять копеек и я:

– Мне представляется, что членам ЦК, обдумывая решение по этому поводу, не стоит увлекаться, призывая к организационным выводам – даже независимо от оценки самих статей. Если кто-то подзабыл, то осмелюсь напомнить вам о партийном Уставе. И Щацкин, и Стэн является членами ЦКК, и поэтому любое взыскание им, как и членам ЦК, может вынести только съезд партии. Даже то исключение, которое Ленин провел на X съезде, позволяет нам выносить взыскания, вплоть до вывода из состава, только членам ЦК, только в случае установления фактов фракционной деятельности, и только решением объединенного Пленума ЦК и ЦКК большинством не менее двух третей голосов.

Сталин, по своему обыкновению, довольно чутко следивший за настроениями выступавших, предложил проект постановления, достаточно мягкий по сравнению с тем, какого можно было бы ожидать, судя по его репликам. Согласно принятому после недолгого обсуждения документу, публикация статей Шацкина и Стэна в «Комсомольской правде» с непродуманными формулировками была признана ошибочной и несвоевременной. Обращалось внимание ЦК ВЛКСМ и редакции газеты на проявленную безответственность в допуске к публикации статей, способных привести к искаженному толкованию позиции высших органов партии по острым вопросам партийного строительства, играющему на руку оппозиции.

В общем, Шацкин и Стэн отделались легким испугом (почти так же, как было и в моей истории). В отличие от того, что помнилось мне, Тараса Кострова не выгнали из редакторов «Комсомолки», – ЦК ВЛКСМ ограничился лишь строгим выговором с занесением в учетную карточку.

Тем не менее, как я и ожидал, моим друзьям достался ещё один пинок. Через две недели журнал «Большевик» вышел со статьей «Правый уклон в практической работе и партийное болото», подписанной той же троицей, что была памятна мне – Ежов, Мехлис, Поспелов. Но основой удар эта публикация наносила не по строптивым членам ЦКК.

Конечно, им тоже досталось на орехи: партийные чиновники не стеснялись в выражениях такого рода, которые до этого отпускались лишь в адрес исключенных из партии оппозиционеров. Нехороший знак. Троица втолковывала читателям, что партийное болото – это вовсе не то, что думают Шацкин со Стэном, а… Вот тут-то и начиналось самое интересное. Устами этих мелких функционеров верхушка партийной бюрократии нанесла удар по своим соперникам в руководстве партии. Устами главного теоретического и идеологического органа ВКП(б) любые серьезные упущения, любые признаки разложения, любые хозяйственные преступления подводились под марку «правого уклона в практической работе». Тем самым «правый уклон» становился синонимом всех и всяческих негативных явлений в партии, а те, кого можно было объявить идеологами правого уклона, автоматически становились ответственными за всю эту дрянь.

Ну, что же, сигнал получен недвусмысленный. Теперь каждый, на кого повесят ярлык «правого», становится законным объектом для травли. Осталось лишь дождаться, когда «правыми» объявят Бухарина, Рыкова и Томского, и судьба их будет предрешена. И противный холодок внутри провоцировал внутренний голос то и дело задавать вопрос: «А сам-то ты не загремишь заодно с ними?».

С такой возможностью следовало считаться. Поэтому делаю для себя два вывода: первый – не присоединяться к политическим заявлениям «правых», чтобы давать как можно меньше формальных поводов для санкций; второй – постараться срочно закруглить ряд важных неотложных дел, пока меня ещё не выкинули с руководящих постов.

Моя поездка в Харьков и участие в организации кружков ракетного моделирования, начало которым было положено в коммунах у Макаренко, имела свое продолжение. Многие участники этих кружков загорелись не только перспективами создания сигнальных, осветительных и зажигательных ракет для РККА, но и идеей межпланетных полетов. Не прошло и нескольких недель, как эти энтузиасты завязали переписку с Циолковским, и уже в августе я оказался втянут в организацию поездки группы воспитанников Макаренко в Калугу, в гости к Константину Эдуардовичу.

Не то, чтобы я горел желанием лично познакомиться с пионером отечественной космической науки, но вот общение с ребятами и девчонками из нескольких трудовых коммун поднимало мне настроение, помогало отдохнуть душой от того напряжения, которое копилось весь последний год. И я не упустил лишний раз воспользоваться такой возможностью, а заодно разобраться на месте, как идут дела у Калужского совнархоза – ведь это, помимо всего прочего, прямо входило в круг моих должностных обязанностей.

Описывать, с каким восторгом молодежь взирала на Циолковского, я не буду. Старик тоже был рад, особенно тому, что, как оказалось, многие из коммунаров читали его работы, и засыпали его вопросами насчет технических деталей ракетостроения. А когда речь зашла о межпланетных перелетах, в разговоре всплыла фамилия Кондратюк – Циолковский сослался на его недавно вышедшую книгу «Завоевание межпланетных пространств». И тут у меня в сознании всплыли слова «трасса Кондратюка». Как будто открылась какая-то заслонка, и прочитанное некогда, в прошлой жизни, в какой-то популярной статье, всплыло в памяти. Ёлки зеленые, так его как раз этим летом вроде бы подвели под статью о вредительстве, где-то в Сибири! Надо срочно разыскивать мужика и вытаскивать из неприятностей, тем более что в памяти всплыла ещё одна подробность: Кондратюк, мобилизованный в Белую армию, а затем дезертировавший из нее, имел другую фамилию, а документами на имя Кондратюка прикрывался, чтобы не всплыло его офицерское прошлое и служба у белых. Как же её звали-то на самом деле? Вертится что-то в голове, но никак не ухватишь… А, ладно – в любом случае надо действовать.

Узнать место пребывания Кондратюка, пройдя по следам изданной им в 1929 году книги, большого труда не составило: Новосибирск, отделение треста «Хлебопродукт». И вскоре я уже напросился на прием к Терентию Дмитриевичу Дерибасу, начальнику Секретного отдела ОГПУ. В этом времени его перевод на Дальний Восток, уполномоченным ОГПУ, так пока и не состоялся – наверное, в силу того, что «великий перелом» (не без моих усилий) оказался смазан и растянут во времени, а потому и не породил столь острых политических проблем, как в покинутой мною реальности.

– Терентий Дмитриевич, – начинаю разговор после обычного обмена приветствиями, – нам для нового Государственного института реактивного движения позарез нужен специалист по баллистике ракет дальнего радиуса действия.

– А я-то чем могу помочь? – выражает резонное недоумение начальник Секретного отдела.

– Дело в том, что этот специалист живет под чужой фамилией. Он бывший офицер, в годы гражданской войны был мобилизован белыми, дезертировал, но, опасаясь, что с такой биографией ему грозят большие неприятности, воспользовался чужими документами. И вот теперь мыкается по глухим углам, опасаясь привлечь к себе лишнее внимание, и наотрез отказывается поступать на ответственную работу, боясь, что при тщательной проверке его анкеты все эти обстоятельства всплывут. Нельзя ли как-то решить этот вопрос поделикатнее, чтобы окончательно не спугнуть весьма ценный для нас кадр?

Дерибас добродушно ухмыльнулся в усы:

– Ладно, не съедим мы вашего кадра. Заплатит штраф, как злостный нарушитель паспортного режима, и оформим ему документы на настоящую фамилию. Давайте его данные, дам поручение оформить письмо в местную милицию, так что вопрос можете считать закрытым. И будет он у вас работать под своим подлинным именем, не боясь разоблачения, ¬– начальник Секретного отдела снова улыбнулся и тряхнул остатками былого казацкого чуба.

Запрос по линии ВСНХ в трест «Хлебопродукт» позволил мне вздохнуть с облегчением: хотя строительство в Новосибирске деревянного элеватора по проекту Кондратюка (без использования дефицитных гвоздей и металлического крепежа) и породило неоднозначные толки, дело о вредительстве на него все же не завели. Кондратюку за моей подписью были посланы вызов на работу в ГИРД, и письмо с указанием пойти в милицию и оформить документы на настоящее имя, со ссылкой на исходящий номер письма Дерибаса.

Через три недели, под самый конец лета, Кондратюк появился в Москве, и только тогда я узнал его настоящие имя и фамилию, которые все никак не мог припомнить: Александр Игнатьевич Шаргей. Он оказался весьма импозантным брюнетом, с небольшой бородкой, так же небольшими, но очень пышными усами. Его пристальный, чуть насмешливый взгляд намекал на то, что обаяние собственной внешности не является для него секретом. Такой явно должен пользоваться успехом у женщин. Впрочем, я – не женщина, и его обаятельность мне ни к чему. А вот его инженерные таланты надо пустить по прямому назначению. С моей подачи в ГИРД ему была поручена работа в секторе баллистических расчетов.

Да, лето пролетело. Пролетел и мой отпуск, который я отгулял с женой и детьми в конце июля – начале августа. Так что заявление об отставке, которое подал тяжело больной диабетом Чичерин 21-го июля, и назначение наркомом иностранных дел Максима Литвинова пролетели мимо моего внимания. Но по возвращении из отпуска я узнал, что новый наркоминдел энергичнейшим образом продолжает проталкивать вступление СССР в Лигу Наций, и, кажется, сумел заручиться поддержкой Франции.

Последние дни лета выдались необычайно жаркими, и мы с Лидой и Марией Кондратьевной выводили детей на бульвар только под вечер, когда жара начинала понемногу спадать. Жара необычайно подняла популярность такого, и без того весьма популярного продукта, как мороженое. Само собой, главными покупателями были дети и подростки, но и взрослые от них не особо отставали. Торговля эта шла совсем не так, как в моей реальности, и даже не так, как запомнилось по временам моего детства. Ни киосков, ни тележек на колесиках с небольшим тентом на металлической раме – своим продуктом торговали бродячие мороженщики с большими бидонами, внутри которых скрывалась прохладная сладость.

Инструмент, которым орудовала мороженщица, на которую мы натолкнулись во время прогулки, представлял собой нечто для меня необычное. В своем времени я не видел ничего похожего, да и читать о таком не доводилось. А за годы, проведенные здесь, как-то было не до мороженого. Хотя, вру. Разок-другой мы с Лидой лакомились этим продуктом, но то происходило в кафе, а не на улице. И вот сейчас я с любопытством разглядывал оборудование, при помощи которого приготовлялись порции уличными мороженщиками.

Инструментов было два вида – нечто вроде большой ложки, о назначении которой мудрено было бы не догадаться, и металлические цилиндры трех размеров (под маленькую порцию, среднюю и большую). Стайка вездесущей ребятни, окружившая продавщицу, оживленно комментировала происходящее действо. Мальчишка в чистеньком и глаженом матросском костюмчике (впрочем, в коротких штанишках, как и все его сверстники), протягивая мороженщице пятиалтынный, важно бросил:

– Мне большую!

– Ну и дурак! – не стесняясь, прокомментировала девчонка с туго заплетенными, малость кривоватыми косицами, неровно торчавшими в разные стороны. – На пятиалтынный можно ведь сразу три маленьких порции взять!

– Вот еще! – не остался в долгу маленький покупатель. – И стала охота с тремя порциями возиться!

– И опять дурак! – не полезла за словом в карман девчонка. – В трех порциях в три раза больше вафель. Значит и имен в три раза больше.

– Пока одну порцию будешь лизать, две другие растают и по рукам потекут! – не сдавался ее юный оппонент.

О каких это они именах толкуют? – подумалось мне, пока я подбирался поближе к торговке. А, вот же – на вафлях вытиснены имена. И ребятишки жаждут узнать, кому какое достанется: одни ищут совпадения с собственным именем, другие надеются таким способом узнать имя суженого.

Любопытство к мороженому проявил не я один – Лёнька подал голос:

– Папа! Купи морожена!

– Не «морожена», а мороженого! – с ноткой строгости в голосе поправила его Лида.

– Ну, купи! – отозвался на ее поучение сынишка, переходя на просительный тон.

– Купит тебе папа мороженое, – успокоил я его, – но есть будем дома, потому что тут, на ходу, ты весь обляпаешься.

– Не обляпаюсь! – тут же возразил Лёнька.

– Либо так, либо никак, – пресекла мама его попытку завязать спор.

Надюшка взирала на наши разговоры с некоторым непониманием – она еще не представляла себе, что это за зверь такой, – мороженое – и лишь угроза назревающей семейной сцены заставляла ее надувать губы.

Пока мы так препирались, подошла наша очередь, и теперь можно было хорошо разглядеть священнодействие, в результате которого отмеривались порции этого желанного лакомства. На донышко цилиндра того размера, который соответствовал оплаченной порции, укладывалась круглая вафля, при помощи ложки цилиндр наполнялся, а сверху на мороженое укладывалась вторая вафля. Затем при помощи поршня подвижное донышко выдавливалось из цилиндра наружу, а вместе с ним на свет божий появлялась и готовая порция. Теперь ее надо было хватать за вафли и слизывать мороженое по кругу, пока не останутся одни вафли. Тогда их можно разлепить, и прочесть вытисненные на них имена – ушла продавщица укладывала вафли именами внутрь, так что, не вылизав мороженное, нельзя было увидеть надпись.

Получив свои порции – а мы взяли большие, чтобы они не так быстро таяли по пути, мы всем семейством отправились домой, лопать мороженое.

Воскресный день в кругу семьи пролетел, как и не было. А с понедельника сызнова на плечи легла тяжесть забот. Снова из ЦК и Совнаркома давят, требуют увеличить выпуск продукции то по той, то по другой позиции, требуют расширить список строек. Как ни странно, пока этот нажим ещё более или менее отбивается – пусть и не во всех случаях – экономическими контраргументами. Но всё чаще в ответ на них приходится слышать совет «изыскать внутренние резервы», а в ответ на замечание, что эти резервы отнюдь не бездонные, дается совет «нажать как следует» и «подтянуть гайку, кому надо».

К сожалению, я далеко не главный в цепочке принятия решений, и полностью перекрыть усердие больших и малых начальников, рвущихся выполнить пятилетку в четыре года, не удается. Однако даже ситуация на моем участке ответственности – в планировании промышленности – не внушала мне столь сильных опасений, как коллективизаторский зуд, охвативший партийную верхушку. Можно было понять, что проблема хлебозаготовок, каждый год подходящих опасно близко к грани срыва, сидит у них занозой. И вот, уверовав, что наискорейшее объединение крестьян в коллективы позволит избавиться от этой вечной головной боли, они взялись за дело насаждения коллективных хозяйств с усердием не по разуму.

Тревожные сигналы с мест о нетерпимых злоупотреблениях в ходе кампании коллективизации и о нарастающем из-за этого неблагополучии в отношениях с крестьянством, не принимались во внимание, или объявлялись проявлениями «правого уклона». Впрочем, при всей схожести тенденций с тем, что мне было известно по прежней истории, отличия все же были. О «сплошной коллективизации» пока речь не велась, и лозунг раскулачивания ещё не встал в повестку дня. Но если гонку за охватом крестьян коллективами не придержать, логика событий неизбежно приведет и к этому.

Опасения испытывал, разумеется, не я один. Разногласия по поводу текущей политики проникли в партийную печать, где довольно осторожная критика со стороны сторонников группы Бухарина–Рыкова–Томского уже встречала прямые персональные обвинения в правом уклоне, не касавшиеся пока только лидеров этой группы. Но их сторонники уже вовсю «прорабатывались» в печати, их начали вытеснять с руководящих постов и с позиций в партийной прессе. До решительно схватки с «правоуклонистами» оставался один шаг.

Именно поэтому ничего не остается, как предпринять последнюю отчаянную попытку воздействовать на ход событий. На этот раз решаю действовать в лоб: времени уже не остается, ибо когда разгорится кампания по разгрому «правых», сомневаться в политических ярлыках, которые будут приклеены любому крику хозяйственной политики партийного большинства, не приходится. Действовать я вынужден через голову непосредственного начальника – Орджоникидзе заметно беспокоят опасные тенденции в промышленности, но он категорически не желает идти против линии большинства ЦК в этом вопросе. И вот я записываюсь на прием к председателю СНК СССР…

Разговор у нас получился какой-то странный. Я распинаюсь, Иосиф Виссарионович слушает – и молчит. Ни да, ни нет, ни одобрения, ни возражений.

– …Я вполне понимаю тех партийных работников и хозяйственников, которые стремятся максимально расширить выпуск промышленной продукции. Точно так же мне понятны причины, толкающие на скорейшее объединение крестьян в коллективы. Нам нужно всё, и побольше, а без коллективизации мы не решим зерновую проблему. Однако смею утверждать со всей ответственностью, что тот нажим, который предпринимается в данном направлении, приведет к результатам, прямо противоположным желаемым, – так начинался мой монолог.

– Желая получить всё, получим меньше, чем возможно. Расширяя титульный список строек, не обеспеченных проектами, стройматериалами, кадрами, строительной техникой, промышленным оборудованием, мы попросту омертвляем капиталовложения. Приходилось слышать возражения, что, несмотря на затяжку сроков строительства, мы же получим в конце концов массовый ввод в строй новых предприятий. Однако пока это произойдет, мы продолжаем изымать из народного хозяйства колоссальные средства, которые годами не будут давать никакой отдачи. А концентрация капиталовложений на меньшем числе строек позволила бы быстрее вводить предприятия в строй, не устраивая чехарду с проектированием, снабжением и организацией строительных работ – и получать отчисления в бюджет с работающих предприятий. А из-за омертвления капвложений нынешняя погоня за темпами уже приводит не к их росту, а наоборот – к снижению! Вот здесь приведены вполне наглядные цифры на этот счет, – с этими словами протягиваю Сталину тоненькую папку с несколькими машинописными листами. Он принимает ее из моих рук и молча кладет рядом с собой, продолжая сверлить меня пристальным взглядом. Мели мол, Емеля – твоя неделя. Что же, остается только продолжать:

– Погоня за объемами произведенной продукции уже приводит к падению качества продукции и к нарушению государственных стандартов. Можете поинтересоваться у Валериана Владимировича, у него есть все необходимые данные на этот счет. Эта гонка за количеством неизбежно толкает на спешку, на пренебрежение техническими условиями, на снисходительное отношение к браку – и никакое ужесточение контроля не позволит этого избежать, – эти последние слова вызвали у моего слушателя мимолетную, едва заметную усмешку, тут же утонувшую в его пышных усах. И кроме этого – никакой реакции. Но тут уж нечего смущаться и нервничать – надо завершить начатое дело, независимо от того, как на это смотрит власть:

– Нажим в области создания крестьянских коллективов уже порождает случаи массового убоя скота, распродажи имущества зажиточными крестьянами и бегства их в города, создает угрозу сокращения запашки. А в поспешно созданных колхозах мы сталкиваемся с развалом работы, ухудшением обработки земли и ухода за скотом, что ведет к падению урожайности и продуктивности в животноводстве. Тем самым вместо развития колхозного движения и вовлечения в него все более широких масс мы имеем бюрократический обман дутыми цифрами и дискредитацию колхозов в глазах крестьянства.

И опять Сталин молчит. Хорошо же, я доскажу всё до конца:

– Как заместитель председателя ВСНХ СССР считаю необходимым обратиться к вам, как к главе Советского Правительства, с настоятельной просьбой рассмотреть поднятые мною вопросы по существу. Полагаю, что назрела настоятельная и неотложная необходимость существенного исправления фактически сложившегося хозяйственного курса. Не имею желания вступать в уже идущую по этому поводу публичную полемику, или затевать дискуссию хотя бы и в рамках ЦК или Политбюро, поскольку наше положение слишком серьезно, чтобы позволить себе роскошь склоки в партийном руководстве. Однако упомянутые проблемы требуют решения, иначе они повлекут за собой нетерпимые хозяйственные и политические издержки, – вот теперь настала моя очередь молча сверлить глазами председателя СНК СССР.

Некоторое время мы оба тянем паузу, пристально смотря друг другу в глаз, как будто играем в старую детскую игру в «гляделки» – кто кого переглядит. Но вот Сталин плавным, неспешным жестом кладет руку на принесенную мною папочку с расчетами, и спокойным голосом, неторопливо, веско роняя слова, произносит со слегка пробивающимся акцентом:

– Харашо, товарищ Осецкий. Ми рассмотрим вашу позицию, и примем саатветствующие решения.

Глава 10

Гроза разразилась

Надежд на то, что моя беседа со Сталиным немедленно возымеет действие, а тем более – в желаемом мной направлении, было не слишком много. Но, может быть, председатель Совнаркома лишний раз задумается и обратит внимание на приведенные аргументы по существу? А пока события шли своим чередом. Накал шельмования правых уклонистов в печати рос, их уже прорабатывали на партсобраниях. Из редакций «Правды» и «Большевика» были устранены все сторонники Бухарина, а состав ВЦСПС был пополнен политическими оппонентами Томского. На партийных собраниях, где выступали члены ЦК – представители партийного большинства, появились первые намеки, что и в высшем партийном руководстве имеются товарищи, проявляющие благодушие или примиренчество по отношению к правому уклону.

Все это происходило на фоне обострения экономической ситуации. Промышленность лихорадило. Темпы ее роста оставались довольно высокими, но участились случаи замораживания строек, оседания неустановленного оборудования на складах, срыва поставок из-за того, что те или иные включенные в планы производственные мощности не были введены в срок. Рос объем просроченных кредитов, особенно в строительстве.

Хлебозаготовки, несмотря на очень хороший в этом году урожай, начались очень вяло, отставая даже от темпов предыдущего года. Кулаки и частные торговцы хлебом, опасаясь падения заготовительных цен при высоком урожае, явно делали ставку на то, чтобы по возможности придержать хлеб до зимы или даже до весны. В ЦК ВКП(б) стали раздаваться голоса насчет применения к саботажникам хлебозаготовок статьи УК РСФСР за спекуляцию, приравняв к ней создание запасов с целью придержать зерно до момента более благоприятной конъюнктуры хлебного рынка. Ещё громче стали призывы к форсированию коллективизации, и кое-кто даже ставил вопрос о том, что нужно коллективизировать к весеннему севу 1931 года не менее половины хозяйств в основных зерновых районах. Впрочем, такого рода заявления пока дезавуировались высшим партийным руководством, но как-то вяло, не категорично.

Проявилось отставание темпов развития легкой промышленности от наметок пятилетнего плана. Разрыв, однако, был далеко не столь велик, как это было в покинутом мною мире, да и нэпманы, ликвидация которых, так же в отличие от известной мне истории, откладывалась, закрывали часть этого разрыва. Тем не менее, цены в розничной торговле росли, а справиться с товарным голодом не удавалось. Несмотря на рост цен, в магазинах нередко выстраивались длиннющие очереди.

На этом фоне не стал для меня неожиданностью внезапный для многих созыв внеочередных районных партконференций в Москве. Во-первых, об этом говорило мое «послезнание». Во-вторых, партийная организация Москвы была почти безраздельной вотчиной «правых», и поэтому было логично, что в преддверии окончательного размежевания в ЦК и Политбюро партийное большинство решит лишить «правых» их сильнейшей организационной опоры. Ведь на учете в столичной парторганизации состояла большая часть руководящих партийных и государственных работников страны.

Перед партконференциями ЦК выступил с приветствием к Московской парторганизации, где говорилось о том, что московские большевики и их руководители пользуются полным доверием Центрального комитета. Но на районных партконференциях, где выступали члены Политбюро и секретари ЦК, звучали уже иные речи. Говорилось о примиренческом отношении к правому уклону, свившему себе гнездо в Москве, и что боевую организацию московских коммунистов надо очистить от таких примиренцев, от примазавшихся и переродившихся, не дожидаясь чистки партии, которая должна будет развернуться в конце этого года.

В результате на партконференциях, и на состоявшихся после них пленумах райкомов, из состава районных комитетов ВКП(б) были устранены многие сторонники Бухарина, Рыкова, Томского и секретаря Московского комитета партии Угланова. Я, однако, был вновь избран членом Бауманского райкома – прямо с бухаринцами меня ничто не связывало, а условия для тотальной чистки от всех и любых несогласных ещё не созрели. Как и следовало ожидать, состоявшаяся вскоре московская партконференция сместила Угланова со своего поста. Однако он оставался кандидатом в члены Политбюро ЦК, что сулило продолжение схватки в высших партийных органах. Бухарин, Рыков и Томский не могли не сделать выводов из происходящих событий, и на ближайшем Пленуме ЦК назревал нешуточный бой.

На этом фоне обращение к СССР ежегодной (традиционно созываемой в сентябре) сессии Ассамблеи Лиги Наций с предложением вступить в Лигу прошло почти незамеченным. 21 сентября ЦИК СССР принял это предложение и занял место постоянного члена Совета Лиги Наций. В известной мне истории это случилось, кажется, на четыре или пять лет позже.

Гораздо больше внимания привлекла речь секретаря ЦК Вячеслава Молотова на собрании партийно-хозяйственного актива Нижегородской области, опубликованная в «Правде». Я узнал о ней ещё до выхода номера газеты, потому что слухи о том, что Бухарин яростно протестовал против публикации этой речи, уже гуляли по кулуарам ВСНХ. Не называя никого по именам, Молотов процитировал недавние статьи Бухарина и Рыкова, и охарактеризовал цитируемые высказывания, как «попытки замазать опасность правого уклона, скатывающиеся даже к полуоправданию позиций уклонистов», и попенял «отдельным руководящим товарищам», заявив о «недопустимости столь безответственной позиции».

Когда же газета с речью Молотова вышла в свет, вечером после работы, меня встретила встревоженная Лида с «Правдой» в руках.

– Виктор, – начала она, даже не поцеловав меня, а протягивая вместо этого газету, развернутую как раз на соответствующем месте, – это ведь открытое объявление войны? Так ведь?

– Да, – киваю в ответ, – похоже, большинство окончательно уверилось, что оно действительно большинство, и теперь будет продавливать однозначное и не допускающее отклонений толкование генеральной линии партии. Единство воли, – необходимая штука для управления страной, но навязывание единомыслия резко повышает риск ошибочных решений, которые будет невозможно и некому оспорить.

Я смотрю на жену, которая закусила на мгновение губы, взгляд ее посуровел, но почти тут же лицо её немного смягчилось, приобретя выражение спокойной решимости с некоторой искрой веселья в глазах:

– Ладно… – тянет она, – прорвемся… – вот же, нахватала у меня словечек! – Как бы оно ни повернулось, будем делать свое дело.

– Будем, – соглашаюсь с ней, – наклоняюсь, обнимаю, не обращая внимание на шуршание сминаемой при этом газеты, и жадно целую в губы.

Выступлением Молотова в печати открылась череда почти неприкрытых намеков на некую причастность Бухарина, Рыкова, Томского и их сторонников к «правому уклону». По слухам, группа выброшенных из руководства московской парторганизации «уклонистов» во главе с Углановым даже ходила к Бухарину домой, в надежде уговорить его на открытое выступление с защитой своих позиций – но тщетно. Бухарин посоветовал им сидеть тихо и не высовываться. Подобный же совет он дал и группе своих учеников, которых выставили из редакций «Правды» и «Большевика», а так же с руководящих постов Институте красной профессуры. Все, на что хватило подвергавшейся нападкам троицы из Политбюро – написать в ЦК жалобу против участившихся намеков в печати насчет их принадлежности к «правому уклону». Однако жалоба не возымела никаких последствий, а кампания в печати только ширилась.

Октябрьский, 1930 года, пленум Центрального Комитета ВКП(б) первоначально должен был быть сентябрьским, но дата его созыва дважды переносилась, и вот, наконец, в пятницу, 17 октября члены ЦК собрались в Кремле. На повестке дня стояло несколько вопросов: хозяйственное положение СССР и ближайшие задачи экономической политики; международная политика СССР в связи со вступлением в Лигу Наций; чистка партии.

Первый вопрос сразу же обнаруживает нешуточный накал страстей. Доклад о хозяйственном положении делает, само собой, Рыков, как глава высшего исполнительного органа власти – Совета труда и обороны. Его речь оказалась, как я и ожидал, довольно вялой: Алексей Иванович не бросал с трибуны шапкозакидательские лозунги, которыми немало грешили члены ЦК из рядов партийного большинства, но и не подвергал эти установки открытой критике. Это был довольно сбалансированный, как сказали бы в покинутом мною времени, рассказ об экономических проблемах и возможных путях их решения. Но, не желая, видимо, давать повод для обвинений, председатель СТО СССР старался не обнажать до конца подлинной глубины назревших проблем. Да и рецепты их решения выглядели смазанными – так, что стороннему наблюдателю было бы и не понять, к чему, собственно, призывает Рыков: то ли «ломи вперед!», то ли «осади назад!».

Однако в прениях страсти неизбежно выплеснулись наружу.

Каганович, выступая одним из первых, не преминул сделать выпад в сторону докладчика:

– Товарищ Рыков повернулся спиной к успехам колхозного движения, и не желает видеть очевидного: только скорейшее объединение крестьян в коллективы даст нам возможность решить, наконец, зерновую проблему и выбить почву из-под ног кулацкого саботажа хлебозаготовок. Отчеты с мест о ходе закупок зерна ясно свидетельствуют о том, что обозначившееся нынче небывалое увеличение числа сельхозартелей и ТОЗов тут же оборачивается ростом запасов зерна в государственных и кооперативных амбарах! – Лазарь Моисеевич поворачивается в сторону Бухарина, Рыкова и Томского, сидевших в президиуме Пленума, и добавляет:

– Ваша забота о том, как бы только не обидеть зажиточного крестьянина, чтобы он, так и быть, согласился Христа ради продать нам хлебушка, не имеет ничего общего с подлинной основой пролетарской смычки между городом и деревней! – в ответ на это заявление в зале слышатся многочисленные смешки. – Не заразились ли вы от тех, кто исповедует правоуклонистские взгляды? – и тут из рядов членов ЦК раздается реплика (не разглядел, кто именно это выкрикнул):

Они сами кого хошь в правый уклон обратят!

Рыков нервно крутит шеей, как будто его душит крахмальный воротничок рубашки, Бухарин же сидит преувеличенно спокойный, уставив неподвижный взгляд прямо перед собой. Дождавшись своей очереди, «любимец партии» бросается в бой:

– Некоторые товарищи не желают понимать, что поспешным полупринудительным объединением крестьянских кляч и деревянных сох, мы не создадим немедля замену зерновому производству крестьянина-единоличника. А посему и крестьянский хлебный рынок, который мы не можем регулировать в директивном порядке, остается для нас отправным пунктом при наших экономических расчетах. Значит, с интересами середняка и зажиточного крестьянина придется считаться, нравится это кому-либо или нет. И лишь постепенным вовлечением крестьян в систему нашей сбытоснабженческой кооперации через помощь зерновыми ссудами, через авансирование законтрактованных посевов, через агрономическую и ветеринарную помощь мы сможем привязать его интересы к интересам социалистического строительства, и тем самым овладеть рынком хлебов. Такова объективная экономическая реальность, данная нам в ощущениях! – вольно перефразирует Николай Иванович известное ленинское определение материи.

Тот факт, что сейчас на ссыпные пункты поступает больше хлеба, чем в тот же период в прошлом году, объясняется, прежде всего, значительно более высоким урожаем,   продолжает Бухарин.   Кроме того, несмотря на ретивых коллективизаторов, пытающихся бежать впереди паровоза, к счастью, не были оставлены предпринимавшиеся в последние годы усилия по поддержке крестьянского хозяйства, меры, позволяющие поднять экономическую заинтересованность хлебосдатчиков. Именно в этом, а не в насаждении слепленных на скорую руку тощих колхозов, которые вот-вот грозят развалиться, лежит решение зерновой проблемы.

Не обходит Николай Иванович стороной и промышленность:

– Те, кто планирует производство, не считаясь с объективными ограничениями, задаваемыми хлебным рынком, точно также закрывают глаза и на соблюдение пропорций в промышленности. Открыто поощряемая некоторыми руководящими работниками строительная горячка не подкреплена обеспечением вновь начинаемых строек стройматериалами, оборудованием и кадрами. В результате в одних случаях мы видим пустые цеха, куда нечего монтировать, а в других случаях график строительства срывается, и дефицитное оборудование, за которое уплачено золотом, ржавеет на складах. Я уже не говорю о массовом строительном браке! И те, кто исподволь пытается приклеить ярлык «правых» всем, кто протестует против подобного безобразия, должны нести ответственность перед партией!

Разумеется, такой выпад не мог остаться без ответа.

Сразу вслед за Бухариным выступает председатель Госплана Рудзутак. Уже в первых его фразах начинается атака на «правых»:

– Нам тут Николай Иванович снова спел известную песенку насчет равнения на «узкие места». Нет уж, товарищ Бухарин! Либо мы вслед за правыми капитулянтами, засевшими в некоторых хозяйственных органах, – а что греха таить, и у нас в Госплане еще такие встречаются,   будем заниматься нытьем о том, что не хватает того и этого, а посему надо снизить темпы. Либо мы по-большевистски возьмемся эти «узкие места» расширить, чтобы они не мешали нашему движению вперед. Вы уж решайте, с кем вы, Николай Иванович,   с теми, кто испугался трудностей социалистического строительства, и тащит нас назад, или с теми, кто, засучив рукава, борется за победу социализма?

Жару поддают выступления Голощёкина и Шеболдаева, которые, уже не стесняясь, говорят о том, что Бухарину с Рыковым надо ясно определить своё политическое лицо. Либо они стоят за генеральную линию партии на всемерное развертывание темпов социалистического строительства, как в промышленности, так и в сельском хозяйстве, либо призывают партию идти на поклон к кулаку и тормозить темпы нашего хозяйственного развития.

– Бухарин уперся лбом в крестьянский рынок хлеба и не желает видеть новых пролетарских форм смычки между городом и деревней на почве создания машинно-тракторных станций и организации крестьянских производственных коллективов – пеняет ему Шеболдаев.   А он все толкует о кооперации в сфере обращения! Или он надеется таким образом затащить кулака в социализм? – в зале раздается откровенный смех. – Нет уж, нам такие поклоны в сторону кулака не нужны. И не следовало бы члену Политбюро сеять вокруг подобные настроения и заражать ими неустойчивые элементы партии, испугавшиеся временных трудностей социалистического строительства! – это заявление члены ЦК встречают дружными аплодисментами.

«Правые», хотя и остаются в явном меньшинстве, отчаянно отбиваются:

– Нам тут с трибуны бросают упрёк: как это вы, мол, всё время голосовали за партийные решения по экономическим вопросам, а теперь у вас вдруг вылезает особая линия? – начинает свое выступление Угланов.   Извините, мы никогда не голосовали за «хвосты» в магазинах и кооперативных лавках, за вздутие цен, за стройки, не обеспеченные проектами и стройматериалами. Мы не голосовали за насаждение «дутых» колхозов и за угрозы середняку записать его в спекулянты и конфисковать на этом основании хлеб! Те, кто пытается прикрыть и замазать эти грубейшие ошибки и недостатки криками о генеральной линии партии, извращают генеральную линию самым бессовестным образом! – по рядам членов ЦК проносится недовольный шум.

– Вы пугаете нас какими-то новыми, открытыми вами формами смычки города и деревни. А я не вижу ничего, кроме «хвостов», в которых толпятся рабочие, и 107 статьи УК в деревне! – выпаливает под конец Угланов.

Его речь неоднократно прерывалась выкриками с мест:

– Это вы извращаете генеральную линию! Нечего нас тянуть назад, на поклон кулаку и нэпману! Бой надо дать кулаку, а не цацкаться с ним! «Хвостов» он испугался, готов на попятный идти!

Соотношение сил на Пленуме было совершенно очевидным. Однако ещё не выступал Сталин, давно уже ставший признанным лидером партийного большинства. А между тем подошла и моя очередь выйти на трибуну.

Прежде, чем мне предоставили слово, председательствующий Киров объявляет перерыв. В кулуарах Большого Кремлевского дворца сразу образовались группы, группы и отдельные парочки, активно шушукающиеся между собой, а над ними витали сизые струйки папиросного дыма. Мне достаточно короткого взгляда, чтобы понять: первое впечатление от заседания Пленума оказалось совершенно верным – «правые» очевидно остаются в меньшинстве. Колеблющиеся – Ворошилов, Калинин и другие, – явно уловили, куда ветер дует, и теперь изоляция группки сторонников Бухарина, Рыкова, Томского и Угланова видна совершенно наглядно. Активная защита ими своих позиций на Пленуме уже ничего им не даст – чтобы отвоевать хотя бы небольшие шансы, переходить в контратаку надо было раньше и гораздо более решительно.

Но вот председательский звонок созывает всех обратно в зал, и первым из выступающих Сергей Миронович объявляет меня. Мое выступление с самого начала отличается от речей других членов ЦК, активно защищавших одну из определившихся позиций, и запальчиво нападавших на своих оппонентов:

– Думаю, ни у кого в этом зале уже не осталось сомнений в том, какова будет позиция большинства Центрального комитета, – при этих словах многие присутствующие обмениваются понимающими усмешками. – Поэтому не вижу никакого смысла продолжать завязавшуюся здесь полемику. Если генеральная линия определилась, нужно не копья ломать вокруг нее, а решать, как лучше претворить эту линию в жизнь («Правильно!», «Верно!», «Хватит, наслушались уже!» – раздались выкрики с мест).

– И вот в связи с этим хотелось бы предостеречь большинство ЦК от излишнего благодушия, – вот тут в поле моего зрения на лицах многих членов Политбюро, да и не столь высокопоставленных членов ЦК проступило выражение заметного неудовольствия. Ага, поучать их кто-то взялся! – Критика текущей хозяйственно политики справа появилась не на пустом месте, и отражает не только колебания перед лицом трудностей социалистического строительства, но и указывает на реальные проблемы, с которыми сталкивается наше движение вперед. Худшее, то мы могли бы сейчас сделать – дружно осудив «правых», сделать вид, что поднятых ими вопросов вовсе не существует.

– У партии есть свой ответ на все так называемые вопросы «правых»! – резко выкрикнул Голощёкин. Не выдерживаю и поворачиваюсь на голос:

– Вот когда ты ликвидируешь у себя в области очереди, прекратишь рост цен, поднимешь урожайность и продуктивность скота, и будешь все стройки заканчивать точно в срок – вот тогда я поверю в твой ответ! – не менее резко отзываюсь на эту реплику. В зале усиливается шум. – Чтобы предупредить всякие сомнения, скажу сразу: я не разделяю те рецепты, которые предлагают «правые» для преодоления хозяйственных трудностей. Но я не могу разделить и позицию тех, кто хочет представить дело так, будто эти трудности не имеют никакого отношения к тем хозяйственным решениям, которые принимались большинством. Не к лицу нам, большевикам, заниматься самообманом, и увиливать от ответственности за собственные действия! – шум в зале взлетает до потолка.

– Конструктивный взгляд на наши проблемы состоит не в отступлении, но и не в шапкозакидательстве. Должны ли мы сворачивать политику ускоренного создания крестьянских производственных коллективов, как к этому, по существу, призывал Бухарин? Ни в коем случае! Но мы должны поставить эту работу на прочную почву делового расчета, с тем, чтобы новые коллективные хозяйства создавались не по приказу, а по инициативе самих крестьян, и могли быть в должной мере обеспечены кадрами, техникой, сортовыми семенами, агрономической и зооветеринарной помощью

– Теорию «самотёка» нам проповедуешь? – язвительно бросает Каганович. – Гнилая это теория!

– Никакого самотёка! – с нажимом отвечаю Лазарю Моисеевичу. – Никто не предлагает отказать от агитации и пропаганды, просветительской и разъяснительной работы, чтобы убедить крестьянина в пользе коллективных форм хозяйства. Но нам нужно убеждение, а н принуждение. Ведь именно те, кто загоняет крестьян в коллективы административным нажимом, получают потом «самотёк» обратно из колхозов.

– Аналогичным образом обстоит дело и в области капитального строительства, – продолжаю свое выступление. – Речь идёт не том, чтобы сворачивать фронт капитального строительства. Но всякое расширение титульного списка строек не может производиться без точного учёта источников, из которых будут выделены дополнительные ассигнования, без расчёта обеспечения рабочей силой, инженерными кадрами, проектной документацией, строительными материалами и техникой, поставками оборудования. С анархизмом и партизанщиной тут надо покончить самым решительным образом – очень уж дорого они нам обходятся.

– Вот ещё один трудностей испугался! – выкрикивает Станислав Косиор.

– Трудностей боятся те, кто при их виде прячут голову в песок, подобно страусам, лишь бы не замечать так пугающих их проблем! – не остаюсь в долгу. Собственно, на этой ноте мое выступление и завершено.

Дальнейшие выступления показали, что мой призыв к конструктивному обсуждению проблем вместо обмена взаимными обвинениями, так и остался втуне. Перепалка продолжалась, и в ней, наряду с выпадами в адрес лидеров «правых», время от времени прилетало и мне. Кто-то из выступавших, кажется, Яковлев, даже предположил, будто я намереваюсь основать некую «буферную группу», как в свое время Бухарин в дискуссии перед Х съездом РКП(б). Страсти накалялись, прозвучало требование исключить «правых» из ЦК. В ответ Бухарин, Рыков и Томский подали коллективное заявление об отставке с занимаемых ими постов. Это заявление немедленно расценивают как дезертирство и как нежелание выполнять партийную волю и бороться за торжество генеральной линии партии…

Однако видно было, что члены ЦК ожидают выступление признанного лидера партийного большинства, Председателя Совнаркома СССР И.В.Сталина. Что же он скажет?

Я внимательно фиксирую, как Сталин повторяет и усиливает все уже высказанные критические выпады в адрес правых. Но продолжение его речи оказалось довольно неожиданным для большинства присутствующих:

– Некоторые товарищи, в пылу полемики, предлагали исключить Бухарина и его сторонников из ЦК. Эти товарищи, вероятно, плохо помнят седьмой параграф резолюции Х съезда «О единстве партии». Мы можем исключить членов ЦК из Центрального Комитета только в случае обнаружения явной фракционной деятельности, при условии созыва Пленума ЦК с участием всех членов Центральной Контрольной комиссии, и наличия большинства в две трети голосов за такое решение, – Иосиф Виссарионович сделал паузу и внимательно оглядел присутствующих.

– Но выдвигал ли тут хотя бы один из вступавших обвинение во фракционности? Нет, не выдвигал, и факты такие нам не известны. Мы видим определенный уклон от генеральной линии, определенное оппозиционное течение, но в попытке сформировать какую-то особую фракцию наши уклоняющиеся товарищи пока замечены не были. Да и совместного Пленума ЦК и ЦКК в наличии не имеется. Тут из членов ЦКК присутствует только товарищ Куйбышев. Это, однако не значит, что мы должны спокойно сносить такие выходки, как заявление «правых» об отставке. ЦК такого никак ни принять, ни одобрить не может. Члены партии, тем более члены ЦК и Политбюро, связаны партийной дисциплиной, и обязаны работать на тех постах, куда их выдвинула партия. А если они пытаются уклониться от партийных поручений, то впору ставить вопрос об их строгой ответственности! – это заявление было встречено одобрительным гулом.

– Теперь несколько слов о корнях правого уклона, – Сталин, не торопясь, налил из графина с узким горлом в граненый стакан воды примерно наполовину, и медленно, мелкими глотками, выпил. – Товарищи верно заостряли внимание на колебаниях перед лицом трудностей социалистического строительства, на переоценке опасности мелкобуржуазной стихии, что выражается в стремлении к уступкам этой стихии. Разумеется, сторонники правого уклона вовсе не являются идеологами кулачества, как в пылу полемики кто-то пытался их обвинить. Но страх перед кулаком и стремление как-нибудь его задобрить, как-нибудь помирить кулака с социализмом у них налицо. Однако этим корни правого уклона не исчерпываются, – председатель СНК СССР снова сделал паузу и внимательно оглядел аудиторию.

– Почему идеи правого уклона получили довольно-таки широкое распространение среди наших хозяйственников, в том числе среди боевых, проверенных товарищей, которых скорее можно было заподозрить в левачестве, нежели в том, что они окажутся справа? Потому, что этим товарищам приходится работать в условиях, когда наши хозорганы заполнены в значительной мере старыми специалистами, взгляды которых сформированы при прежнем строе. Разумеется, эти взгляды сильно отличаются от большевистских, и симпатий к социализму эти граждане не питают. Эта среда неизбежно так или иначе влияет на наших товарищей-коммунистов, заражая их своим скептицизмом насчет перспектив социалистического строительства, – подобное заявление не осталось без одобрительных кивков и перешептываний членов ЦК. Но на лицах Рудзутака, Орджоникидзе и некоторых других проступило неудовольствие.

– Значит ли это, – обратился Иосиф Виссарионович с риторическим вопросом к залу, – что мы должны поскорее вычистить старых спецов из наших хозорганов, чтобы, так сказать, оздоровить атмосферу? Нет, не значит. Я вижу, – продолжил он, – что некоторые товарищи удивлены такой постановкой вопроса. Что же, объясню, – на этот раз пауза длилась довольно долго, Сталин как будто сканировал зал, выискивая тех, кто не демонстрирует одобрения этим словам. – Наша критика правоуклонистских настроений, как колебаний перед лицом трудностей социалистического строительства, вовсе не означает, что этих трудностей не существует. Трудности есть, и их преодоление представляет собой вовсе не простую задачу. И в поиске путей разрешения хозяйственных затруднений мы пока не можем обойтись без знаний и опыта старых специалистов, как бы они ни были враждебны нам идеологически. Надо усилить политическую работу в наших хозорганах, продумать меры пропаганды и агитации, которые позволили бы нейтрализовать чуждую идеологию старых специалистов, превратить их в приверженцев хозяйственных успехов социалистического государства. Всех мы, конечно, не перекрестим в нашу веру, но даже если мы заставим их задуматься, зароним сомнения в приверженности старым порядкам, это уже будет большой успех… – в дальнейшей своей речи председатель Совнаркома весьма развернуто предостерег против шапкозакидательства, против пренебрежения экономическим расчетом, против увлечения административными методами в ходе коллективизации.

Резолюция о хозяйственном строительстве, принятая Пленумом, производила двойственное впечатление. С одной стороны, она содержала критику всех постулатов «правых», с другой же – отчасти принимала их позицию, призывая к действиям, основанным на строгом экономическом расчете, на учёте рыночной конъюнктуры, требуя отказа от голого администрирования как основного метода решения хозяйственных проблем.

В организационном отношении Пленум постановил ликвидировать Совет Труда и Обороны, как орган, дублирующий функции Совета Народных Комиссаров. При этом Рыков, утратив пост председателя СТО ввиду его упразднения, остался заместителем председателя Совнаркома. Бухарин перестал быть главным редактором «Правды» и «Большевика», оставшись, однако, в редколлегии обоих органов партийной печати. Томский сохранил пост председателя ВЦСПС, но лишился большинства своих сторонников в Центральном Совете профсоюзов. Места в Политбюро сохранили все трое, лишь Томский превратился из члена Политбюро в кандидата. Меньше всех повезло Угланову. Поста секретаря ЦК он лишился ранее, секретарем Московского комитета партии перестал быть незадолго до Пленума, а теперь не был вновь избран кандидатом в члены Политбюро, оставшись лишь членом ЦК и Московского комитета ВКП(б).

Затем Пленум перешел к менее острым пунктам повестки дня. В связи со вступлением СССР в Лигу Наций утвердили кандидатуру главы делегации СССР, направляемой на официальную церемонию в Женеву. Им вполне предсказуемо стал Максим Максимович Литвинов, как нарком иностранных дел. Однако меня несколько озадачил тот факт, что глава-то делегации был назначен, а вот о том, кто станет нашим постоянным представителем в Лиге, речь так и не зашла. Похоже, это заметил не один я, потому что Литвинов, которому полагалось, вроде бы, быть вполне довольным, сидел с весьма кислой миной на лице.

Но тут переход к следующему вопросу обрушивается на меня, как ушат холодной воды.

– Товарищи, – негромким, глуховатым голосом говорит Сталин, – имеется настоятельная необходимость укрепить экономическую часть нашей делегации в Женеве крепким специалистом, способным реализовать открывающиеся новые возможности внешних экономических связей через работу в Лиге Наций. Поэтому предлагаю назначить экономическим советником нашего представительства члена ЦК, заместителя председателя ВСНХ товарища Осецкого. Он имеет богатый опыт работы в торгпредствах нескольких стран, хорошо знает потребности нашего хозяйства, и сумеет достойно организовать экономическую работу представительства.

Вот не было печали! Сталин, похоже, решил использовать меня в качестве одного из второстепенных козлов отпущения, но на растерзание не отдавать, а сохранить на всякий случай про запас.

– Поскольку товарищу Осецкому придется постоянно работать за границей, он, разумеется, не сможет нормально исполнять обязанности члена ЦК. Но, как я уже объяснял ранее по другому случаю, – Иосиф Виссарионович хитро прищурился, – вывести его из состава ЦК мы оснований не имеем. Поэтому предлагаю Пленуму принять решение о временной приостановке членства товарища Осецкого в Центральном Комитете.

Проголосовали… Вот так я и стал экономическим советником постпредства СССР в Лиге Наций и «приостановленным членом» ЦК с непонятным и неопределенным статусом, никаким параграфом Устава партии не предусмотренным, но и без формального нарушения этого Устава. Вроде и не исключили (ибо как будто бы не за что), и в то же время выпихнули вон, что будет однозначно воспринято всеми как своего рода наказание. И заодно брошена тень подозрения в том, что понижение статуса связано с близостью моих взглядов с «правым уклоном» – раз уж попал под одну гребенку с правыми.

Глава 11

В дорогу

Последней попыткой «правых» на Пленуме отстоять для себя хотя бы какие-то позиции для продолжения политической борьбы, было внесение ими поправки в резолюцию о хозяйственном положении. В поправке указывалось на необходимость решительной борьбы с левым уклоном. Однако большинство сходу отвергло эту поправку, заявив устами Куйбышева:

– Партия уже неоднократно принимала решения насчёт борьбы с левым уклоном, и вылазки леваков были успешно партией разгромлены. Да и в данной резолюции есть немало конкретных указаний о борьбе с леваческими приемами в хозяйственной работе. Поэтому поправку «правых» нельзя расценить иначе, как попытку затушевать тот факт, что правоуклонистская болезнь на данный момент представляет наибольшую опасность.

Особенно кислым выражение лиц «правых» стало после того, как была принята резолюция о проведении чистки партии. Хотя конкретно о правом уклоне там не говорилось, но насчет освобождения партии от всех политически нестойких элементов, уклоняющихся от генеральной линии или не проявляющих активности в ее защите, было сказано недвусмысленно. Понятно, что пройти через чистку тем, кто проявлял симпатии к «правым» взглядам, будет очень и очень нелегко.

Поэтому вскоре после пленума началась череда публичных выступлений многих сторонников Бухарина Рыкова и Томского с осуждением своих прежних взглядов и с поношением своих бывших кумиров. Каялись, конечно, не все, но стойких оказалось довольно мало. Это подтвердило мои предположения, что среди сторонников «правых» далеко не все отстаивали свои убеждения – хватало и тех, кто приспособил свои личные интересы к системе нэпа и ничего не хотел менять, да и тех, кто просто неправильно просчитал, на кого делать ставку.

Оставалось удивляться прозорливости Михаила Кольцова, который еще в 1928 году, в бытность свою редактором журнала «Крокодил» напечатал «проект полемической статьи», предлагая его как своего рода образец для тех, кто публикуется в советской прессе. В тексте статьи нагромождались филиппики в адрес русского великодержавного шовинизма, с приведенными вполне к месту цитатами из Ленина, который не раз сам высказывался в подобном духе. Однако в последнем абзаце «проекта статьи» читатель вдруг обнаруживал заявление, что автор ее «охотно и радостно» берет обратно всё, что в статье написал, что он признает свои ошибки и отрекается заранее от всех, разделяющих взгляды, высказанные им в статье.

Да, любители «колебаться вместе с линией» уже тогда были заметны в партийных рядах, а сейчас, в связи с нападками на «правых», их число резко возросло. Сами лидеры правого уклона, надо сказать, тоже поспособствовали такого рода покаянным настроениям. Хотя сами они каяться еще не начали, до меня дошли слухи о том, что тройка лидеров «правых» вовсю уговаривает своих самых стойких сторонников не высовываться, не переть против течения, а если придется – то и покаяться.

– Поймите, – оправдывал свои увещевания Бухарин перед своими верными учениками, – я никогда не прощу себе, если кто-нибудь из вас пострадает из-за близости ко мне и приверженности моим взглядам.

Меня эти дрязги непосредственно не касались, тем более, что мое время теперь целиком занимали сдача дел в ВСНХ и подготовка к отъезду в Женеву. Орджоникидзе был явно удручен моей «дипломатической ссылкой», безуспешно пытаясь выдернуть на мое место кого-нибудь из опытных работников других ведомств. Но за хороших специалистов все наркомы держались руками и ногами, стараясь не отпускать. А когда Георгий Константинович попытался решить проблему через Политбюро, то оказался несколько обескуражен.

– Не понимаю, чем они там думают! – бросил он в сердцах, пригласив меня для беседы в свой кабинет. – Оказывается, видите ли, что от должности моего заместителя тебя никто отстранять и не собирался! А кто будет тащить весь этот воз работы в твое отсутствие? Где я найду толкового специалиста, который согласится пахать в качестве временно исполняющего должность, да еще и на неопределенный срок?! – председатель ВСНХ всё более распалялся, дергая лицом и топорща усы, а потом вдруг замолчал и уже более спокойным голосом произнес:

– Ладно, поделю твои заботы между оставшимися заместителями… Ты тут сам прикинь, кому какие дела лучше отдать.

Не лишаясь места в ВСНХ, я в то же время был оформлен на работу в Народный комиссариат иностранных дел. А вскоре все ответственные работники, делегируемые в Женеву, были собраны на совещании у Литвинова. НКИД в это время располагался буквально через дорогу от места работы моей жены (и моей второй работы) – на углу Кузнецкого моста и Большой Лубянки, в большом доходном доме, построенном в годы Первой русской революции по заказу Российского общества страхования от огня. Перед зданием, в открытом дворике дома, стоит бронзовый памятник убитому в Швейцарии Вацлаву Вацлавовичу Воровскому, до сих обращающий на себя внимание своей необычной позой.

На совещании Литвинов был строг и сосредоточен.

– Еще раз напоминаю вам, что, в отличие от обычной процедуры, СССР не подавал прошения о приеме в Лигу Наций, а получил приглашение принять участие в ее работе. Исходя из этого, должна быть соответствующим образом выстроена и протокольная часть – наша делегация не должна выглядеть смиренными просителями, которых допускают к заседаниям, а продемонстрировать, что мы занимаем свое место по полному праву. Понятно, что империалистические государства, задающие тон в Лиге, постараются умалить тот факт, что они вынуждены пригласить к себе СССР в качестве великой державы, и попытаются поставить нас в рамки обычных протокольных процедур.

– Но мы же не можем пойти на открытое нарушение принятого дипломатического протокола… – протянул неуверенный голос из-за моей спины.

– Что для нас важнее – святость дипломатического протокола или авторитет Советского Союза? – Максим Максимович свозь стекла очков устремил тяжелый взгляд на возражавшего. – А чтобы избежать мелочных распрей в процессе подготовки нашего участия в работе Лиги Наций, наша делегация появится в Женеве только в самый последний момент. 30 или 31 октября ожидается официальная телеграмма правительств государств – членов Лиги Наций о нашем приглашении. ЦИК СССР немедленно ответит согласием, думаю, не позднее понедельника, 3 ноября. Поэтому, чтобы успеть на заседание Ассамблеи, мы выезжаем в Женеву через Париж в субботу, 1 ноября, и остановимся во французском городке Эвиан, в десяти минутах езды от Женевы. Дальнейшие инструкции получите на месте.

– Как мы можем выехать, – твердым, громким голосом произнес сидящий недалеко от меня военный с двумя ромбами в петлицах, – если штат аппарата военного советника до сих пор не утвержден?

– Вот и решайте этот вопрос, пока у вас еще есть время до 30 октября! – резко парировал Литвинов.

Меня интересовала аналогичная проблема, но поднимать её во время совещания? Ясно же, что не здесь она будет решаться.

С мест посыпались вопросы касательно организации поездки, но Максим Максимович, переадресовал всех к начальникам соответствующих отделов НКИД, и поспешил закрыть совещание, попросив остаться лишь членов официальной делегации – двух полномочных представителей при наркоме иностранных дел.

Как и советовал Литвинов, я отправляюсь решать вопрос о штате экономического советника постпредства СССР в Лиге Наций к замначальника отдела кадров НКИД. Тот без обиняков ставит меня перед фактом:

– В вашем аппарате предусмотрена одна штатная единица: секретарь-переводчик.

– А вы представляете себе объем работы на моем участке? – внутри начинаю закипать, однако стараюсь не подать вида, пока держусь спокойно, говорю не с раздражением, а с некоторой иронией.

– Вы можете опираться в своей работе на технический аппарат постпредства в целом, – отбивает мое возражение чиновник. – Перепечатка документов, шифрованная связь с Москвой, подборка иностранной прессы, – все это вам обеспечат. Мы не можем раздувать штаты до бесконечности.

– Допустим, – с неудовольствием ворчу я. – Кому следует представить кандидатуру на должность моего секретаря?

– Никому, – пожимает плечами кадровик. – Состав аппарата уже утвержден самим Литвиновым.

Вот это засада! Придется пробиваться на самый верх, чтобы реализовать свое желание взять с собой в Женеву Лиду, и детей, конечно же. Мотаясь по начальственным кабинетам (прорваться к самому Максиму Максимовичу пока не удавалось), я быстро выясняю две вещи. Первая – мой авторитет в стенах НКИД ничего не значит, тем более, что членство в ЦК у меня теперь какое-то сомнительное. Вторая – с кадрами вовсе еще не все окончательно решено. Торг за персональный состав постпредства идет отчаянный. И на заднем плане этого торга то и дело всплывает загадочная фигура – Марсель Розенберг. На него ссылаются, его ругают, им грозят, бросают между делом – «Ну, если Марсель сказал…».

Поинтересовавшись, кто это, у одного из мелких служащих НКИД, узнаю:

– Марсель Розенберг? Это советник нашего полпредства в Италии. Недавно вернулся к нам на работу из Национального сектора ЦК.

Вроде бы, советник полпредства – совсем не та фигура, которая могла бы тягаться с решениями самого наркома. Но вот поди ж ты! Кто же он таков? Постойте… «Вернулся к нам на работу». Кажется, слышал я уж о работнике Наркоминдела с таким именем и фамилией. Точно! А было это в самом конце 1926 года, когда я принял участие в работе только что созданного (не без моей подачи) аналитического отдела ОГПУ. И именно тогда я краем уха услышал из уст то ли Трилиссера, то ли Мессинга, что есть в НКИД такое вспомогательное бюро, которое выполняет функции, в чем-то аналогичные нашему аналитическому отделу. – собирает разведсводки, поступающие в наркомат иностранных дел от Разведупра РККА и от ИНО ОГПУ, а также и разведдонесения по линии самого наркомата. И руководил этим бюро как раз Марсель Розенберг – но потом ушел на работу в ЦК.

– Правда, собственно анализом информации это бюро не занимается, – поведал мне… кто же? Ах, да, это все же был Михаил Абрамович. – Если там и есть аналитик, так это только сам Марсель. Но он один может потягаться со всем нашим отделом. У него и свои источники есть, и весьма серьезные, покачал головой Трилиссер. Мне запомнилась та интонация, с которой он говорил – смесь явного уважения с затаенной неприязнью.

Какой отсюда следует вывод? «Разведчики бывшими не бывают!». А значит, действовать надо через ОГПУ, попытавшись включить в мою игру Розенберга. В конце концов, где Лида служит? Увезти ее в Женеву без согласия заместителя председателя ОГПУ, на которого она работает, все равно не получится.

На какие рычаги и педали нажал Михаил Абрамович, чтобы выполнить мою просьбу, и почему вообще пошёл мне навстречу, – остается только догадываться. Но Лида внезапно, буквально в один день, оказалась переводчицей международного отдела ВСНХ, а трудовая книжка и личное дело неопровержимо свидетельствовали, что вся ее карьера с момента окончания Коммунистического университета, проходила в стенах этой организации. А еще через два дня она уже оформлялась в НКИД секретарем-переводчиком экономического советника постпредства СССР в Лиге Наций.

Скорее всего, у ОГПУ был в этой операции свой интерес, но, разумеется, об инструкциях, полученных от Трилиссера, Лида мне ничего не рассказывала.

Дальше решались уже чисто технические вопросы. Оформление документов на нас и на детей, получение проездных билетов, дипломатического паспорта для меня и служебного – для Лиды, страшная спешка с изготовлением официальных костюмов в ателье НКИД… НЭП, в отличие, от покинутого мною времени, пока давили далеко не столь энергично, стремительного оскудения прилавков и перехода на карточное снабжение не наблюдалось, и многие личные вещи зарубежного производства можно было купить и в госторговле, и у частников. Наши новые чемоданы (польского происхождения, из желтой кожи), быстро наполнялись.

Времена белогвардейского терроризма еще не совсем миновали, несмотря на значительные успехи ОГПУ в борьбе с боевыми белоэмигрантскими организациями. Поэтому оружие тоже ехало с нами. Патроны мы с собой не тащили (кроме двух снаряженных магазинов) – их гораздо легче было купить в Швейцарии, нежели раздобыть здесь.

Накануне отъезда, в пятницу, уже стало известно, что официальная телеграмма с обращением правительств тридцати государств, приглашающих СССР вступить в Лигу Наций, получена. В ответе ЦИК СССР никто не сомневался и наш отбытие в Женеву стало делом, окончательно решенным. В тот же день для последнего напутствия меня пригласил к себе Орджоникидзе.

– Запомни, Виктор Валентинович, – «товарищ Серго» пристально поглядел на меня своими большими, широко распахнутыми глазами. Были хорошо видны красноватые прожилки немного потемневших белков, придававших ему нездоровый вид. – Это я тебе и от себя говорю, и от имени Совнаркома. Твоя главная задача – во что бы то ни стало найти новые каналы поставки в Союз современной техники, и активизировать работу уже имеющихся.

Это было мне ясно и без начальственных напутствий. Хотя СССР покупал за границей целые заводы, а в Москве развернуло свою работу огромное проектное бюро, организованное фирмой Альберта Кана, и новые предприятия сотнями пеклись, как пирожки, с приобретением наиболее передовой техники, а тем более – технических новинок, дело обстояло гораздо более туго. В тех областях, которые стояли на передовом рубеже тогдашнего (или нынешнего?) технического прогресса – в станкостроении, двигателестроении, электротехнике и радиотехнике, в химических технологиях, – мы не могли пока рапортовать о достижении уровня наиболее развитых стран.

Зная, что с огромной вероятностью через десять лет нас ждет мировая война, я не мог не попытаться хоть немного усилить наши технические позиции в целом, и военном производстве – в особенности. Так что слова Георгия Константиновича целиком совпадали с моими собственными намерениями. Тем более, что теперь иных способов повлиять на улучшение экономической ситуации в стране у меня уже не оставалось.

Разумеется, не мог меня оставить без наставлений и мой руководитель по линии ОГПУ, и я получил от него приглашение на беседу загодя, еще когда обговаривал свои проблемы с назначением Лиды в аппарат постпредства в Лиге Наций. В пятницу, окончательно рассчитавшись со всеми своими делами в ВСНХ, заглядываю на Лубянку, в кабинет к Трилиссеру.

– Здравствуйте, Михаил Абрамович!

– Добрый вечер, – он поднимает на меня свои грустные еврейские глаза. – Давай сразу к делу. Про работу с подставными фирмами ОГПУ говорить не буду – в экономической и технической части ты разбираешься лучше меня, память об азах конспиративной техники тебе уже малость освежили. (В скобках сказать – такой инструктаж со мной действительно провели, хотя вступать в прямую связь с фирмами ОГПУ не предполагалось. Я даже не знал, сколько их есть в Швейцарии, хотя контакт к двум из них – «на всякий случай, мало ли…» – мне все-таки дали).

– Но о том, что ты не чужой человек для нашего аналитического отдела, не забывай, – продолжал первый заместитель Менжинского. – Разведсводок мы от тебя не ждем, но аналитическую работу по доступным тебе материалам не забрасывай. В Женеве у тебя появятся дополнительные возможности в среде дипломатического корпуса и журналистов, которые грех будет не использовать. В первую очередь нас будут интересовать твои прогнозы развития военно-политической ситуации в Европе и вдоль границ СССР…

Вечером мы с Лидой укладывали чемоданы, соображая, что поедет упакованным, что пригодится в дороге, а в чем поедем мы сами и наши дети. Лёня с Надей, конечно, были немало взбудоражены перспективой отправиться в поездку на настоящем поезде, да не куда-нибудь, а далеко-далеко заграницу. Они то и дело пытались принять самое деятельное участие в подготовке нашего багажа, и приходилось зорко следить, чтобы ни одна нужная вещь не уплыла благодаря их инициативе в неизвестном направлении.

– Лёнька! Куда фотокамеру потащил? – Кричит Лидуся, видя, как сынишка вытаскивает из чемодана за ремешок кожаного футляра фотоаппарат ФЭД – недавний подарок от воспитанников макаренковской коммуны имени Дзержинского, снабженный металлической пластинкой с гравированной дарственной надписью. Не успеваю я отвести взгляд от Лиды, аккуратно освобождающей Лёню от его добычи, как вижу: Наденька, натужно пыхтя, тянется на цыпочках к стоящему на стульях большому раскрытому чемодану и извлекает из него свою любимую куклу.

– Надежда, разве ты не хочешь, чтобы кукла Маша с нами поехала? – серьезным, но без лишней строгости голосом спрашиваю ее.

– Хочу! – капризно отвечает дочурка.

– А зачем же ты тогда ее из чемодана вытаскиваешь?

– Я с ней играть буду!

В разгар этих хлопот мы едва замечаем звук раздавшегося у входной двери звонка. Распахиваю дверь…

– Ба, Лазарь! Какими судьбами?

– Вот, узнал о твоем отъезде, не мог не зайти, не проведать, – отзывается Шацкин.

Разговор, разумеется, быстро свернул с моей отправки в Женеву на дела здесь, в СССР.

– С твоим отбытием мы теряем всякую защиту наверху, – кручинился Лазарь. – Как бы чинуши не принялись с удвоенным усердием давить все наши начинания. Надо будет сорганизоваться и дать им решительный отпор.

– Неверная тактика, – качаю головой. – Вот тогда вас точно сомнут и расчихвостят, приписав групповщину, подрыв дисциплины и кучу всяких уклонов, как уже пытались. Надо опираться на администрацию и парткомы, там, где у вас налажены хорошие отношения, и есть понимание взаимовыгодности сотрудничества. От экономики надо плясать, от хозрасчетных показателей, от производительности труда и качества. Тем более, – добавляю, – есть у меня предчувствие, что скоро от погони за объемами производства начнут снова поворачиваться лицом к качеству и экономической эффективности.

– Твоими бы устами… – ворчливо тянет мой собеседник. – Меня тут самого едва в злостные оппортунисты не записали.

– Вот поэтому и нужно прикрытие в лице директоров и парткомов, – продолжаю настаивать я. – Готовь, – не за своей подписью, конечно, а как раз от этих товарищей, – серию материалов в печать об экономических достижениях хозрасчетных бригад, встречного планирования и всего прочего. Изобрази их незаменимыми рычагами успешного выполнения пятилетнего плана. Учись вести серьезную пропагандистскую войну! Не отобьемся – хорошее дело загубим.

Обговорив детали предлагаемой мною превентивной пропагандистской компании, мы с Лазарем попили чаю, и распрощались. Поезд отходил ровно в восемь утра, и потому вставать надо было рано. В 7:20 за нами должна была приехать машина из гаража ВСНХ, так что просыпаться предстояло не позже половины седьмого. Уложив детей, – не без труда, – мы пожелали спокойной ночи Михаилу Евграфовичу и, наконец, сами оказались в постели.

– Витя, – подавив зевок, аккуратно прикрывая рот ладошкой, произносит жена, – вот завтра мы с тобой отправляемся в Женеву. А ты подумал о том, когда, и, главное, куда мы вернемся? Что произойдет со страной за это время? Ты мне таких страхов порассказал…

– Лидуся, милая, не пугай себя раньше времени. Мы ведь с тобой уже не раз обсуждали этот вопрос, – тихонько шепчу, успокаивая любимую. – Дела в СССР, по сравнению с тем, что было известно мне, идут заметно иначе. Не коренным образом, но все же… Многое обстоит лучше, чем было в моем прошлом. Поэтому – давай-ка спать. Вставать рано.

– Да уж, привык ты дрыхнуть чуть ли не до восьми, – она шутливо ткнула меня кулачком в бок, – а потом несешься к себе в ВСНХ сломя голову, – с этими слова жена поворачивается на бок и крепко обнимает меня, прижимаясь щекой к щеке. И она думает, что я так засну?!

С утра погода не заладилась. Продрав глаза после дребезжания будильника, выглядываю в окно – сплошная серость. Резкие порывы ветра еще ночью заставили вставать и закрывать окно, оставляя лишь форточку на самодельном фиксаторе – чтобы не хлопали створки. Стекла не просто в брызгах – в потоках дождя. Хотя и говорят, что уезжать в дождь – хорошая примета, но, когда такое творится за окном, вспоминаются совсем другие слова: «хороший хозяин собаку на улицу не выгонит».

Делать, однако, нечего. Встаю и отправляюсь в забег по разным казенным учреждениям, пытаясь в последний момент получить там полезную информацию, начальственное напутствие или обзавестись нужными бумажками. На это у меня ушел весь рабочий день. Добравшись вечером домой, ужинаю в кругу семьи. Лидуся, молодец, уже полностью закончила укладку и упаковку багажа. Так что осталось лишь посидеть на дорожку, одеть детей и ждать призывный звук клаксона из-под окна, вслушиваясь в звуки вечернего города, доносящиеся сквозь неумолчный шум дождя, который так и льет с самого утра.

Последние минуты тянутся, как резина, и раздавшийся, наконец, крякающий автомобильный сигнал приносит некоторое облегчение. Мы спешим погрузить вещи и погрузиться сами, вместе с поехавшим нас провожать Михаилом Евграфовичем, в поданный к подъезду автомобиль. К несчастью, это оказался один первых образцов продукции недавно пущенного Нижегородского завода НАЗ–А (выпускавшийся по лицензии как копия машины Ford-A с некоторыми модификациями). «Самобеглая коляска», которую меня по прежней привычке так и подмывало назвать «газиком», имела открытый кузов с брезентовым верхом и без боковых стекол, правда, в наличии были пристегивающиеся брезентовые клапаны с мутными полупрозрачными целлулоидными вставками. От дождя это кое-как защищало, но дети были явно недовольны тем, что столь занимавшая их воображение поездка на настоящем автомобиле оказалась лишена большей части своей привлекательности из-за невозможности толком рассмотреть что-либо в вечерних сумерках сквозь залитый дождем целлулоид. Одни лишь размытые цветовые пятна окон, уличных фонарей и освещенных витрин. Надюшка с Лёнькой заметно скуксились, правда, до плача или капризов дело дойти не успевает.

Автомобиль подвозит нас к самому подъезду Белорусско-Балтийского вокзала, и мы, подхватив детей на руки, выскакиваем прямо под козырек, не раскрывая зонтов. Шофер помогает достать чемоданы, а дальше мы препоручаем заботу о них весьма вовремя подвернувшемуся солидному носильщику с тележкой, при фартуке, форменной фуражке, и бляхе с номером на груди.

Но вот выйдя через большой гулкий вестибюль на перрон, мы уже вынуждены схватиться за зонты. Не то, чтобы ливень стоял стеной, нет, – однако ветер так швыряет в нас водяными брызгами, что приходится заслонять от этого холодного душа Надю с Лёней, наклонив зонты чуть ли не горизонтально, ибо небольшой навес над перроном нисколько не помогает. Мельтешащие капли дождя отчетливо видны в конусах света, бросаемых плафонами, рассеивающими сумерки над перроном.

У платформы нас ожидает курьерский поезд №1 Москва–Минск с беспересадочными вагонами до Берлина. Вот туда-то нам и надо. Впрочем, это только в теории они беспересадочные. На границе все равно придется переходить в вагоны с европейской колеей. Да и билеты у нас выписаны до польской пограничной станции Столпце, хотя билетный кассир вывел это название по-русски: Столбцы. После проверки билетов быстро засовываем сына с дочкой в канареечного цвета «вагон-микст» в деревянной лакированной обшивке, знакомый мне еще по дальневосточной командировке. Мы заняли в нем четырехместное купе второй категории (так теперь именуют старорежимный второй класс), хотя в НКИД предлагали нам ехать первым. Тем не менее я сам отказался от двухместных купе, чтобы быть вместе всей семьей. Так что на голубой бумаге наших билетов в верхнем левом углу значится «II кат.», а ниже идет дугообразный девиз «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», эмблема – скрещенные якорь и топор (молоток и разводной ключ появятся позднее) – аббревиатура Н.К.П.С. (именно так, через точки), надпись «Управление спальных вагонов прямого сообщения», а дальше – доплата за мягкость, за спальное место, комиссия, вагон №1, место…

На детей взяли отдельные места, чтобы иметь полное купе за собой. А необходимость пользоваться общим умывальником как-нибудь переживем…

И вот окончены все ритуалы расставания, поезд несильным рывком, лязгая сцепками, трогается с места, и за окном, покрытом стекающими вниз каплями дождя, медленно ползет назад перрон с провожавшими нас моим тестем и Лазарем Шацкиным. Диванчик под нами начинает едва заметно покачиваться – колесные тележки спальных вагонов международного сообщения снабжены тройным рессорным подвешиванием системы Русского-Балтийского завода (не уступающей пульмановской), что обеспечивает необходимую плавность хода. Это мне еще в первой командировке старый проводник поведал…

Дети, поначалу немного пришибленные совершенно незнакомой обстановкой, не очень-то долго сидят смирно и молча. Первым осваивается Лёнька. Поскольку оконное стекло, залитое дождем, не слишком располагает к рассматриванию проплывающих мимо скудно освещенных московских окраин, его внимание переключается на незнакомую обстановку купе. Он энергично вертит головой во все стороны, сначала несмело пробует ладошкой крахмальный пододеяльник, на котором восседает, затем уже более смело скребет ногтями бархат диванной спинки. Собираюсь уже было сделать ему замечание, как сынишка ухватывает взглядом лесенку, притороченную к торцевой стенке купе возле двери.

– А лестница зачем? – немедленно вырывается у него вопрос.

– Чтобы на верхнюю полку залезать, – опережая меня, отвечает Лида. Надюшка по-прежнему сидит, прижавшись к ней, и пока не проявляет никакой активности, но во взгляде ее глазёнок уже начало пробиваться любопытство.

– А можно мне наверх? – не раздумывая долго, просится Лёнька.

– А зачем?

Этот вопрос на какое-то время ставит его в тупик. Но очень ненадолго.

– Интересно! – с некоторым даже вызовом заявляет сын.

Конечно, интересно. Сам такой был. Мог из интереса на пару с сестрой чуть не всё купе перевернуть. Но сына надо приучать к дисциплине, да и за сестрой ему не мешает приглядывать – в непростую командировку едем. Очень непростую!

– Понятно дело, – покладисто соглашаюсь с ним. – Вместе и полезем. Но не сейчас.

– Почему? – уже с ноткой обиды тянет Лёнька.

– Говорено ведь с тобой на эту тему. Неужто забыл? – снова включается в разговор жена. – Потому что ты сын советского дипломата, который едет в капиталистический мир. И там твое неумеренное любопытство может всем нам очень дорого обойтись. Учись сдерживать свои хотелки!

Сынишка насупился и замолчал. В этот момент звук движения состава изменился, и за окном замелькали фермы металлического моста через Москву-реку. Лёнька, несмотря на плохую видимость, прильнул к окну, стремглав метнувшись на мою сторону купе и протиснувшись между мною и столиком. Однако этого зрелища хватило меньше, чем на минуту-другую. Мост и река остались позади, вокруг потянулся едва различимый в темноте сельский пейзаж Филей.

Любопытство маленького исследователя вновь обратилось внутрь вагона. Сначала Лёнька обнаружил выключатель плафона-ночника, несколько раз щелкнул им, и, с разочарованием убедившись, что ничего не происходит, снова принялся задавать вопросы:

– А тут ведь лампочка должна гореть, да? А почему она не горит?

– Потому что ночник включится только тогда, когда погасим верхний плафон, – едва успеваю закончить свое пояснение, как мой маленький исследователь нашаривает глазами выключатель на стене, стремительно протягивает руку – и свет в купе гаснет. Впрочем, не совсем: маленькая тусклая лампочка под потолком продолжает светиться. Этого света достаточно, чтобы Лёнька снова нашарил выключатель ночника и защелкал им, с удовлетворением наблюдая, как, повинуясь одному движению пальца, то вспыхивает, то гаснет лампочка.

– Побаловался – и хватит! – решительно заявляю ему, восстанавливая освещение в купе.

Лишившись на какое-то время занятия для рук, сынишка обращается к материям теоретического свойства.

– Папа! А почему, когда мы садились в поезд, в купе горела одна только маленькая лампочка, ну, вот как только то? А когда поехали, зажегся яркий свет?

– Потому что, когда поезд стоит, освещение питается от специальных аккумуляторов, в которых запасено электричество, – пускаюсь в объяснения. – Запас этот не слишком большой, поэтому и включается только слабенькая лампочка. Когда же поезд трогается, электричество поступает от генераторов, которые крутятся от вращающихся колес. И вырабатываемого ими электричества хватает уже и на яркое освещение. Вот проводник у себя и переключает свет с питания от аккумуляторов на питание от генераторов. А еще он отключает освещение, когда становится светло, и потом снова включает его – на ночь, или если поезд в тоннель заходит, – закругляю свою лекцию.

– А мы через тоннель поедем? – немедленно следует очередной вопрос.

Я уже чуть не ляпнул «да», но потом вовремя спохватился. Мы же не в Кёнигсберг едем, а в Берлин, и, значит, тоннель у Каунаса проезжать не будем. Там сейчас литовская столица, а Вильнюс–Вильно у поляков… Но сын не дает моим мыслям скользнуть в дебри современной мировой политики, добравшись до ручки двери и настойчиво пытаясь распахнуть вход в купе. Вот тут надо вмешаться, но не с целью пресечь, а с целью объяснить, как это правильно делать.

Надо ведь еще и вагонным туалетом, и умывальником научить пользоваться. «А в коридоре ему на глаза попадется стоп-кран» – ударяет мне в голову шальная мысль. Да, нелегкое это дело – путешествовать в поезде с семьей!

Глава 12

Цель – Женева

Под стук вагонных колес заснули мы все довольно быстро. Дети – на нижних полках, мы с женой – на верхних. Проснулся я, по вагонному обыкновению, довольно (для себя) рано – с первым лучом утреннего солнца, пробившимся сквозь щелку в шторах. Все ещё спали, и потому решаю никого пока не будить (до Минска, тем более – до Негорелого, еще полно времени). Лежу, и обдумываю непростые нюансы разговоров, состоявшихся накануне отъезда…

Орджоникидзе только перед самым расставанием поведал мне, что накануне Сентябрьского Пленума ЦК состоялось совместное заседание Политбюро и Секретариата ЦК ВКП(б), на котором, помимо множества других вопросов, решалась и моя дальнейшая судьба. Оказывается, по словам Георгия Константиновича, мой вопрос докладывал секретарь ЦК Каганович.

– Понимаешь, – горячился мой непосредственный начальник, – он тебя предлагал из ЦК исключить, и заслать в Прагу, третьим секретарем полпредства, отвечать за административное обеспечение аппарата Коминтерна! Командировки там всякие, штаты персонала утрясать и прочее. Это тебя-то! – «товарищ Серго» смачно выругался, чего на моей памяти не было ещё ни разу, и, явно разволновавшись, продолжил:

– Я им прямо криком кричу: не отдам Осецкого, у меня на нем половина пятилетки держится! А они только ехидничают: нам, мол, ни к чему такой, который только половинку может держать, нам всю пятилетку обеспечить нужно! – он махнул рукой, потом помолчал, понемногу остывая. – Хорошо хоть, что против твоего назначения в Прагу на дыбы встал Осип Пятницкий.

Это мне было вполне понятно. Пятницкий в Секретариате как раз курировал дела Коминтерна, и слыл за ярого противника единого фронта с социал-демократами. А тут в самое гнездо Коминтерна, в Прагу, собираются заслать Осецкого, который известен как, напротив, горячий поклонник тактики единого фронта. И зачем ему такая заноза?

– Но отстоять мне тебя все равно не удалось. Не в Прагу заслали, так в Женеву. Этот жук, Литвинов, подсуетился. Наглый такой – когда вопрос, по которому его пригласили, утрясли, он из кабинета не ушел, а остался сидеть, как будто в полном праве! Нет, каков наглец! Каков наглец! – повторился он. Негодование Георгия Константиновича объяснялось просто: на заседания Политбюро лица, не входившие в число его членов или кандидатов, приглашались строго на обсуждение только своего вопроса. А Литвинов ведь пока не был даже членом ЦК.

Вот только зачем я ему понадобился в Женеве? Никакие близкие отношения, ни деловые, ни личные, нас не связывали. Разве что в качестве «темной лошадки»? Возможно, навязываемые ему кандидатуры на этот пост он брать не хотел, а чисто своего протащить вопреки политическим тяжеловесам из Политбюро– влияния не хватало. Вот и решил сыграть: ни вашим, ни нашим. И с расчетом на то, что любви у меня к товарищам из партийных верхов вряд ли будет много. Но, с другой стороны, если бы в Политбюро этот ход не вызвал одобрения – чьего именно, кстати? – то шиш бы Литвинов меня заполучил. Не Сам ли провернул этот ход?

Другой примечательный момент всплыл в разговоре с Трилиссером. Михаил Абрамович как бы между прочим заметил:

– И еще порекомендую вам установить хорошие отношения с Марселем Розенбергом.

– Это который советник полпредства в Италии? – уточнил я.

Мой собеседник коротко кивнул.

– А он-то к нашим женевским делам каким боком? – я был несколько удивлен. – Ну да, я знаю, что он тут суетился, пытался влиять на состав сотрудников постпредства в Женеве. Но потом укатил в Италию – и все на том. Знаний и связей у него, конечно, много, но где Рим, а где Женева…

В ответ на мои сомнения Трилиссер лишь улыбнулся своей «фирменной» грустной улыбкой, и элегически промолвил:

– Кадровые перемещения порой бывают очень неожиданными… – и добавил:

– Кому и знать, как не тебе. А Марсель в международных делах вес имеет не меньше Максима, или, во всяком случае, близко к этому. И связи в Европе у него такие, что и Литвинов может позавидовать. Вот во внутренней политике он – ноль, и целиком зависит от благосклонности наверху, точнее, от желания его использовать. Это тоже учитывай. Пока – он наш человек, и очень полезен, но доверять ему на сто процентов я бы не стал. Как и Максиму… – последние слова Трилиссер пробормотал себе под нос, но явно с таким расчетом, чтобы я все услышал.

В покинутом мною времени о Розенберге, каюсь, я ничего не слышал. А вот о Литвинове приходилось читать всякое. Всё на веру я брать не собирался, но что у Литвинова была своя игра – это можно было понять вполне определенно. Чему удивляться? Что, у нас в ВСНХ, или в Госплане, да в том же Политбюро дело обстояло иначе, нежели в НКИД? Да не смешите мои тапочки…. Зубры там подобрались ещё те, у каждого свой шлейф связей и предпочтений, и каждый желает свою партию исполнять. А мне во всем этом лавировать приходится, чтобы не стерли в порошок. Да, я и сам фигура не маленькая, но с этими мне в лоб не тягаться.

Тем временем солнечные лучи разбудили, похоже, не меня одного. Первым заворочался на нижней полке Лёнька, на что чутко отреагировала Лида, тут же открыв глаза и свесив голову вниз. Так, похоже, наступает пора для общей побудки…

Что же, будем вставать, – и занимать очередь в вагонный туалет, если она там уже образовалась.

Очередь была – но длиной всего лишь в одного человека, так что пока Лида вставала, одевалась, поднимала и одевала детей, очередь наша как раз и подошла. Жена пошла с Надюшкой, а я, следом за ней — с Лёнькой. Нафыркались и набрызгались детишки изрядно, но все дела были сделаны, ручонки и мордашки умыты и вытерты вафельными полотенцами, зубы почищены. Теперь надо подумать и о завтраке. На этот случай Лидой была припасена жареная курица, свежие огурчики и помидорчики, и по сваренному вкрутую куриному яйцу на брата, и соль в бумажном фунтике, полкаравая подового хлеба, и на десерт — по груше. А чай (для которого имелось сдобное печенье) к этому вагонному пиршеству нам предоставил проводник. Как и положено – в дефицитных по нынешнему времени тонкостенных стаканах, а не в граненых, что подавали в поездах попроще, в фирменных мельхиоровых подстаканниках с буквами НКПС и изображением мчащегося паровоза, исполненным с резким сужением перспективы. Идеологическую нагрузку у этих подстаканников несла разве что звезда на лбу паровоза.

В этот момент произошло и первое знакомство с нашими попутчиками. К нам из соседнего купе (тоже II категории) заглянул худощавый, подтянутый молодой человек, уже экипированный в костюм-тройку, при белой рубашке и при галстуке с серебряной булавкой.

– Доброе утро! Вижу, вы уже встали. Простите великодушно, нельзя ли у вас солью разжиться? – искательно попросил он. – А то нас трое мужиков в купе едет, и, как на грех, все про соль позабыли. Вы же люди семейные, наверняка запаслись…

Это лицо с узенькой щеточкой светлых усиков я где-то уже видел. Ну да, ну да, в НКИД, на собрании. И представили его тогда, как 2-го секретаря посольства. Именно он давал собравшимся накачку насчет соблюдения бдительности в ходе поездки и соблюдения правил безопасности. Звали его, помнится, Николай Сергеевич. А вот фамилию запамятовал. Или тогда его вовсе по фамилии не называли?

Лида тут же протянула ему бумажный фунтик с остатками соли.

– Нет, нет, – взмахнул он рукой, немного отстраняясь, – а вам что останется?

– А мы уже позавтракали, – объяснила жена, – свои продукты подъели, и дальше нам соль уже без надобности.

Худощавый церемонно поблагодарил и скрылся за дверями своего купе.

Смоленск мы миновали еще ночью, и теперь поезд катил уже по белорусской земле. Скоро, в 10:05, Минск, а оттуда рукой подать до границы. Пока завтракали, пока мыли руки после курицы, пока пили чай с печеньем, поезд медленно подполз к платформе Виленского (бывшего Либаво-Роменского) вокзала в столице Советской Белоруссии. Для довольно провинциально выглядевшего по тем временам Минска здание вокзала можно было бы назвать роскошным. Пышно украшенные декором терема с двумя башнями, окна с витражами производили приятное впечатление. Здание сильно пострадало во время советско-польской войны, и было восстановлено к середине 20-х, получив второй этаж, сделавший постройку не менее пышной, но более солидной и важной. Стоянка длилась недолго – достаточно, однако, чтобы полюбоваться железнодорожной архитектурой. И вот с паровозным гудком состав отправился в сорокакилометровый путь к станции Негорелое. Здесь, на западе наших земель, осень, как и в Москве, уже вступила в свои права, и пятна пожелтевших, а временами – красноватых листьев то и дело мелькали среди зелени сосен. До листопада, однако, было ещё далеко, и придорожный лес радовал глаз пышностью своего разноцветного убранства.

Не прошло и часа, как, постояв еще несколько минут на двух или трех полустанках, курьерский №1 (в международном расписании значившийся как «Манчжурия – Столпце»), подкатил к довольно симпатичному деревянному вокзалу станции Негорелое – последнему вокзалу на советской стороне границы. Здесь стоянка на целый час – ничего не поделаешь, таможенные формальности занимают немало времени. Нас, впрочем, ограждает от них мой дипломатический паспорт. Поэтому есть время прогуляться с детьми по платформе, благо, стоит теплая, солнечная погода, поглазеть на публику и на выездную арку над железнодорожными путями с надписью-лозунгом «Коммунизм сметет границы между странами!».

Поезда, прибывавшие с другой стороны границы, встречал и иной лозунг: «Привет трудящимся Запада!». Впрочем, арка с лозунгом была расположена так, что разглядеть надпись из окон вагонов было почти невозможно – разве что высунувшись. Да, когда Советская республика пребывает во младенчестве, такая пропаганда, может быть, и хороша, и при всей своей прямолинейности и, прямо скажем, непродуманности, несет печать наивной искренности. Но долго на этом играть нельзя. Даже не самый грамотный человек способен понять, что поездом «Париж – Негорелое» к нам главным образом не «трудящиеся Запада» ездят. А «смести границы»… Уж лучше сделать, когда сможешь, а не обещать.

Прогуливаясь по платформе в ожидании отправления, то и дело натыкаюсь на полузнакомые лица из состава нашего будущего постоянного представительства в Женеве. Я уже сменил кепку на шляпу и теперь церемонно приветствую своих новых сослуживцев, прикасаясь пальцами к полям и слегка наклоняя голову. Среди нашего персонала обнаруживаются и семейные – видны две девочки и три мальчика заметно постарше наших. Поэтому скорое знакомство, как это бывает у сверстников, между ними вряд ли завяжется. Вот разве немного погодя…

Литвинов тоже прогуливается по платформе, вместе со своей женой Айви, что-то обсуждая приглушенным голосом со своим заместителем по делегации, полпредом СССР в Греции, Владимиром Петровичем Потёмкиным, не испытывая ни малейшего желания отвлекаться на общение с другими сотрудниками постпредства.

Но вот таможенная суета закончена и наш состав снова трогается в путь, к полустанку Колосово, где, собственно, и проходит советско-польская граница, и где стоят в небольшом отдалении друг друга две погранзаставы – наша и 2-й Речи Посполитой. На этом пути в вагонах находятся наши пограничники – идет проверка документов перед пересечением границы. В Колосово поезд притормаживает, и они выходят. А мы продолжаем движение, проезжая мимо линии колючей проволоки, натянутой на деревянные столбики – так поляки обозначили границу со своей стороны. Видны патрули Корпуса охраны границы. У всех – винтовки с примкнутыми штыками. Пограничники – в круглых фуражках (а не конфедератках, как большинство польских военнослужащих) с черным козырьком, отороченным серебряной окантовкой. В остальном форма у них, как и у прочих поляков – серебряные орлы на фуражках, польский вензель на гранатовых, с зеленой каймой, петлицах воротника…

Миновав линию границы, поезд несколько ускоряется и вскоре, точно по расписанию, в 12:40 по московскому времени, мы прибываем на первую польскую станцию по ту сторону границы – Столпце. Тут стоит довольно новый симпатичный беленький вокзал. Европа, понимаешь… На этот раз для совершения пограничных и таможенных формальностей в вагонах появляются представители жандармерии и таможенной службы. Жандармы как раз в конфедератках, с большим медным орлом и козырьком с медной окантовкой. Пышность их мундиров прямо режет глаз после простоты красноармейского обмундирования (да даже и командирского). Они разукрашены металлическими эполетами, аксельбантами и множеством галунов и блестящих пуговиц. В дополнение к этому – галифе, заправленные в высокие сапоги со шпорами и, конечно, огромная кобура с пистолетом.

От одного из соседних купе доносится малопонятный разговор на повышенных тонах. Но можно догадаться, о чем идет речь – польская таможня в это время славится своим неуемным стремлением отнести к контрабанде все, что только взбредет в голову. А уж их привычка изымать едва ли не любую, вывозимую из СССР, художественную литературу (не без пользы для себя…), объявляя ее «коммунистической пропагандой», и вовсе стала притчей во языцех.

Дети сначала, не отрываясь, смотрят на польских пограничников за окном, а затем с явным любопытством, смешанным со столь же явной опаской, разглядывают преисполненных важности и самоуверенности жандармов. У Лёньки на лице прямо-таки большими буквами написано желание задать целую кучу вопросов, но в присутствии чужих он на это не решается. Его надежде вывалить на нас с Лидой эти вопросы сразу после ухода жандармов не суждено было сбыться – во всяком случае, немедленно. Здесь в Столпце (или Столбцах, если угодно), заканчивается колея русского стандарта ширины, и начинается европейская. Пассажирам нашего поезда надо пересаживаться в другой состав, стоящий уже на европейской колее – в поезд, который во французском расписании значится как D 24 «Столпце – Варшава – Берлин – Париж – Кале».

Спальный вагон II-го класса, в который мы переместились, имел не слишком много различий с тем, которому предстояло вернуться в Негорелое. Немного иные детали отделки, чуть теснее коридор… А так – те же четыре полки. Спальный пульмановский вагон европейского типа.

После Столпце за окном потянулся пейзаж, практически ничем не отличимый от белорусского. Собственно, это ведь Западная Белоруссия и есть. Так же бедненько. Но и добравшись до Великопольши, не замечаю существенных перемен. Разве что среди бедных крестьянских домишек стали изредка попадаться домики малость побогаче. Впрочем, особо увлекаться разглядыванием пейзажей за окном мне не приходилось – Лёнька, не сумев расспросить о жандармах, восполнил это упущение потоком других, не менее жгучих «А это что?», «Зачем?» и «Почему?», порождаемых каждой новой деталью, мелькнувшей за окном. Встречные поезда, крестьянские телеги у переездов, семафоры, жандармы на станциях, паровозы, заправляющиеся водой, – всё требовало комментариев, а то и длинных рассказов. Надюшка обычно не проявляла инициативы, довольствуясь тем, что мы с Лидой рассказывали брату, лишь изредка требуя дополнительных разъяснений.

Так и ехали до самого Парижа. Разве что на еду прерывались, да на сон, да ещё на пограничный контроль…

В вагон-ресторан мы не ходили. На польской, да и на германской территории как-то не очень хотелось оставлять купе с вещами на попечение местного проводника. Поэтому и на обед, и на ужин, и на завтрак, еду из вагона-ресторана заказывали через того же проводника, и она прибывала к нам вместе с разносчиком, нагруженным судками, образующими целую гирлянду. Точно так же поступали и остальные сотрудники постпредства, действуя строго по инструкциям, данным Николаем Сергеевичем. Лишь Литвинов с женой позволял себе посещение вагона-ресторана.

В тот же день14 сентября, около семи вечера наш поезд прибыл на вокзал Варшава-Главный, а затем отправился на Берлин. Время тянулось медленно – целый день в вагоне, а затем еще ночь, и еще день, и еще ночь, пока доберемся до Парижа. Поэтому напряжение первых часов отъезда уже успело схлынуть, и потянулась железнодорожная рутина. Кроме нашей делегации из советских людей в вагоне ехали только какой-то журналист, сотрудник торгпредства в Берлине, и два молодых инженера, направлявшихся на стажировку в Германию, занимавшие одно купе II класса. Да ещё было двое иностранцев – дипломат-японец и бельгийский писатель, возвращавшийся после знакомства с Советской Россией.

Сотрудники постпредства не контактировали ни с теми, ни с другими (а как же – Николай Сергеевич бдил в оба глаза!), но вот между собой быстренько перезнакомились. Еще до Варшавы с Лидой завязала разговор пухленькая, но довольно миловидная жена 1-го секретаря постпредства:

– Как же вы не побоялись-то с такими маленькими детьми отправиться – она всплеснула руками. – Нашему-то оболтусу уже двенадцать, и то у меня сердце не на месте. А ведь надо будет еще решать вопрос с учебой. Школы-то ведь там не будет. Придется нам как-то эту заботу делить между сотрудниками, чтобы дети не отстали…

А наутро следующего дня у меня состоялся неожиданный разговор с Николаем (как-то по отношению ко мне на Сергеевича он не тянул). Он перехватил меня в коридоре, и, оглядевшись по сторонам, спросил:

– Виктор Валентинович, можно вас на пару минут?

В ответ пожимаю плечами: почему бы и нет?

– Тут такое дело… – протянул 2-й секретарь постпредства. – Литвинов долго в Женеве не задержится. А вот кто в его отсутствие постпредство возглавлять будет?

– Откуда мне знать? – тут и удивление разыгрывать не надо. В самом деле не знаю.

– Да кто бы ни был, – машет рукой Николай, – Максим Максимович должен держать дело под контролем. А наш долг – помочь ему в этом…

– Ты, Коля, совсем обнаглел? – без раздумья спрашиваю в лоб. – В осведомители меня вербуешь, за руководством постпредства присматривать?

– Чекистское дело – наше общее! – нимало не смущаясь, парирует штатный контрразведчик. – Ложное чистоплюйство здесь неуместно!

– Абсолютно согласен! – такой ответ оказался для Николая явно неожиданным. – Вот только на этот счет у меня свои инструкции, – говорю, понизив голос до шёпота.

– Какие? – невольно вырывается у него.

– А вот это, Коля, – шепчу, наклонившись к самому его уху, – не твой уровень допуска, – и, резко развернувшись, направляюсь в свое купе.

Ранним утром 16 сентября поезд вкатился под своды Gar du Nord. В Париже всей делегацией загрузились в два небольших автобуса, заранее заказанных сотрудниками полпредства во Франции по телеграмме Литвинова. Существовало определенное предубеждение против использования парижских такси, ибо среди таксистов было немало белоэмигрантов, и существовал некоторый риск нарваться на конфликт. Маршрут от Северного вокзала до Лионского вокзала не изобиловал достопримечательностями. Краткая поездка по Парижу привела заспанного Лёньку в некоторое замешательство – похоже, что в его голове всплыло разом столько вопросов, что он не мог сразу выбрать, с какого начать. Однако это замешательство быстро прошло, и прежний поток вопросов, которые он на меня вываливал, показался мне жиденьким ручейком. Инициативу удалось перехватить только к концу поездки, когда мы выехали на площадь Бастилии, и я растянул рассказ о том, в честь чего так названа площадь, до самого конца поездки. Надюшка же всю дорогу продремала у Лиды на руках.

Экспресс «Париж–Лион» быстро домчал нас до конечной станции, где предстояло пересесть в местный поезд, следующий как раз до Эвиана. Мы отправились к самой швейцарской границе, но не пересекли ее, а двинулись вдоль. Лёнька второй раз впал в ступор (но тоже очень кратковременный…) – вид заснеженных вершин Альп, которые можно было прекрасно разглядеть из окна, подействовал на него ошеломляюще.

Эвиан уже в то время был известным курортным городком, и проблемы с размещением нескольких десятков человек в гостинице не возникало, тем более, что пик летнего туристического сезона уже прошел. Уже под самый вечер разместившись в гостинице, мы поужинали и отправились спать. День 17 сентября тянулся очень долго, ибо не был заполнен почти никакими делами: лишь секретарь посольства заказал на завтра машины для всех сотрудников, чтобы переправить нас в Швейцарию. Впрочем, мы с детьми погуляли по берегу Женевского озера и сводили их в местный Луна-парк. Впечатлений им хватило…

А с утра 18 сентября стали ждать вестей из Женевы, куда уже должен был прибыть один из заместителей Литвинова по делегации, Борис Ефимович Штейн, работавший генеральным секретарем советской делегации в подготовительной комиссии на Всеобщей конференции по разоружению. Сам Максим Максимович заметно нервничал, и жена, чтобы сгладить напряжение, повела его в кино. Около полудня я спустился в холл отеля за газетами, и в этот момент как раз вернулся Литвинов. Поцеловав Айви, которая поднялась к себе наверх, он остался в холле, чтобы тоже полистать газеты и выпить кофе. И здесь мне доводится быть свидетелем примечательной сцены.

– Зачем вы здесь? – резким тоном вопрошает нарком, расположившийся в кресле с маленькой фарфоровой чашечкой в руках. Я оборачиваюсь на этот возглас и вижу стоящего перед Максимом Максимовичем франтовато одетого, чуть полноватого человека средних лет.

– Я полагал, что могу быть вам полезен… – примирительным тоном отвечает тот.

– Я вас сюда не вызывал! – еще более резким тоном восклицает Литвинов. – Вот что, Марсель, отправляйтесь обратно в Рим!

Человек, стоящий перед ним, пожимает плечами, поворачивается и покидает отель.

Марсель? В Рим? А, так этот тот самый Марсель Розенберг! –догадываюсь я. Он немного напомнил мне Трилиссера: при полном внешнем несходстве их роднила улыбка. Правда, у Михаила Абрамовича она была просто грустная, а у Розенберга в ней сквозила едва ли не вселенская печаль и тоска. Но что же это за черная кошка пробежала между ним и наркомом? И, действительно, зачем советник нашего полпредства в Италии приехал сюда, в Эвиан?

В этот момент происходит ещё одно событие. В холле появляется мальчишка-рассыльный, быстрым шагом подходит к стойке регистрации и что-то спрашивает у портье. Тот кивком головы указывает на Литвинова. Мальчишка столь же шустро подскакивает к нему и протягивает бланк телеграммы. Едва взглянув на текст, Максим Максимович рывком поднимается из полукресла. Заметив меня, коротко бросает:

– Борис Ефимович все подтвердил. Мы с Потемкиным выезжаем в 15:30, остальные сотрудники – в 17:00. Без опозданий!

Когда наш кортеж автомобилей прибыл в Женеву по указанному Литвиновым адресу, – к отелю «Ричмонд», – процедура принятия СССР в Лигу Наций уже состоялась. Литвинов, когда находил нужным, умел проявлять напористость, граничащую с наглостью. Собственно, реальная подоплека его хорошо известных конфликтов с Чичериным, где было немало чисто личного и наносного, и состояла в разном понимании допустимого в дипломатии. Чичерин был сторонником более осторожного подхода, хотя и отдавал должное пронырливости и целеустремленности своего зама. Вот и здесь Максим Максимович привез официальную советскую делегацию в Женеву в последний момент, чтобы она не успела увязнуть в сетях дипломатических условностей. В результате его ловких маневров в обход церемониймейстера, когда советскую делегацию официально и торжественно пригласили занять места в зале заседаний Лиги Наций, оказалось, что она обошлась без приглашений – Литвинов и оба его заместителя уже сидели в зале.

Таким способом наркоминдел дал всем понять – Советский Союз занял место в Лиге Наций по своему праву, а не по соизволению других держав. Значение этого демарша было вполне прозрачным, и газетчики оценили его по достоинству – как и ту бесцеремонность, с которой он был проделан. Речь Литвинова тоже произвела немалое впечатление той откровенностью, с которой он вскрыл слабость Лиги Наций в попытках реального поддержания международного мира, и указал на корни угрозы миру в политике правящих классов крупнейших империалистических держав. Поблагодарив за инициативу в приеме СССР в Лигу Наций руководителей французского и чехословацкого правительств, нарком не преминул остановиться на причинах длительного дипломатического бойкота СССР, заявив, что многим буржуазным государствам хотелось бы исключить Советский Союз из системы поддержания всеобщего мира. Однако реальность такова, что без участия нашей страны создать систему коллективной безопасности невозможно. Не обошлось без шпилек и по поводу двойных стандартов, которыми руководствовалась Лига, отказывая колониальным народам в тех же правах, что и государствам, владеющим колониями.

Персонал нашего постпредства в холле отеля встречала миловидная, еще довольно молодая женщина. Как оказалось, это вдова Виктора Армледера, сына первого владельца отеля, Адольфа Армледера. Виктор недолго пробыл главой семейного дела, скоропостижно скончавшись в 1927 году. А сам старый хозяин отеля (и еще нескольких, да еще и школы отельеров) отошел в мир иной совсем незадолго до нашего приезда. Внук же первого хозяина и сын Виктора, Жан, еще был слишком юн, чтобы взять дело деда в свои руки, и потому фактически функции директора выполняла его мать Эмилия Армледер. Надо сказать, что вдова Виктора Армледера крепко держала отельное хозяйство в руках и «Ричмонд» производил хотя и не шикарное, но вполне респектабельное впечатление. Да и расположен он был удачно – из окон фасада открывался вид на Женевское озеро, с хорошо различимым за ним в ясную погоду массивом Монблан.

Наш сынишка воспринял поселение в отеле примерно так же, как до того путешествие по железной дороге – как очередное приключение. А вот Надюшка, похоже, уже утомилась переменой мест и обилием впечатлений, воспринимая все происходящее как-то заторможено. Наверное, оно и к лучшему – эта заторможенность препятствовала переходу от ее надутых губ и периодического хныканья к полноценному рёву.

Проживание в гостинице избавляло нас от большей части бытовых хлопот, и потому можно было больше времени уделять работе и детям, которые тоже требовали немало внимания. Надо было ознакомить их с порядками, принятыми в отеле, приучить к необходимому распорядку дня и к определенной самостоятельности: ведь не всегда и не везде мы с женой сможем водить их за ручку.

– Ты старший, – внушала сынишке Лида, – и должен уже научиться отвечать не только за себя, но и за сестренку. Когда нас не будет рядом, будь добр присматривать за ней в оба глаза. Сам обойдись, пожалуйста, без всяких шалостей, и проследи, чтобы Надюшка тоже ни во что такое не влезла.

Мы с Лидой взяли за правило, при отсутствии совсем уж непреодолимых обстоятельств, обязательно дважды в день выходить с детьми на прогулку – вдвоем или по одному, это уж как получится. В первые дни круговорот текущих дел еще не засосал нас с головой – шёл период вживания в дипломатическую среду Женевы. Благодаря Литвинову завязались первые знакомства: хотя мой ранг не предусматривал обязательного представления на высшем уровне, но Максим Максимович счел нужным свести меня и с министром иностранных дел Чехословакии Эдвардом Бенешем, и с министром иностранных дел Франции Аристидом Брианом. Это были наиболее влиятельные из числа тех европейских политиков, кто мог обеспечить более или менее благожелательное отношение к советским представителям в Женеве, учитывая резко негативную позицию швейцарского правительства в деле приема СССР в Лигу Наций.

Знакомство с прочей дипломатической и околодипломатической публикой пока могло происходить лишь весьма и весьма постепенно, на нечастых заседаниях комитетов и комиссий Лиги Наций, и закрепляться в основном в ходе прогулок по бульварам вдоль берегов Женевского озера, и при встречах в расположенных окрест кафе и ресторанах. Только тут я понял, что германский дипломат барон фон Путлиц нисколько не преувеличивал, когда писал в своих мемуарах, что «дипломаты и делегаты со всего света чувствовали себя здесь великолепно, особенно в теплое время года, и вели себя как отдыхающие на первоклассном курорте, тем более что пребывание в Женеве оплачивалось щедрыми суточными. На бульваре у озера, где превосходительства и иные сановники со всех стран мира совершали свой гигиенический моцион, часто можно было наблюдать сцены, казалось заимствованные из венской оперетки… Здесь осведомлялись о здоровье мадам или о результатах последнего курса лечения от ожирения, обменивались сведениями относительно ассортимента вин и кулинарных тонкостей парижских или карлсбадских ресторанов, обсуждали последние скандалы в Каннах или Сан-Себастьяне, причем каждый из собеседников со всей мыслимой деликатностью избегал разговоров на какую-либо серьезную тему, которая могла бы быть неприятна для другого».

Эта ситуация меня совершенно не устраивала. Несмотря на знакомства, приобретенные на самом высоком уровне, в практическом смысле они мало чему помогали. Ведь не будут же тот же Бенеш или Бриан тратить свое время на то, чтобы ввести меня в круг дипломатических сотрудников своих миссий! Спасибо уже за то, что благодаря Литвинову они вообще соизволили обратить на меня внимание. Да и от самого Максима Максимовича не приходилось ожидать, что, фигурально выражаясь, он всюду станет водить меня за руку. Дело сдвинулось с места, как ни странно, после его отъезда.

С самого начала было ясно, что глава нашей делегации не будет постоянно пребывать в Женеве – рано или поздно дела позовут наркома иностранных дел в Москву, да и в другие европейские столицы. Поэтому в Лигу Наций от нашей страны должен был быть прислан постоянный представитель, который вел бы все текущие дела в отсутствие Литвинова. И почему я не особенно удивился, когда этим человеком оказался Марсель Розенберг?

Глава 13

Что на Родине?

Втянувшись в работу по добыче, анализу и передаче в Москву экономической информации, а также по нелегким (из-за враждебной позиции швейцарского правительства) попыткам наладить контакты с местными промышленниками из сектора точного машиностроения, я думал прежде всего о том, что происходит в СССР. Разумеется, своей деятельностью здесь, в паучьем гнезде дипломатических интриг, я старался принести пользу Советской Республике, помочь решить труднейшие проблемы рывка из экономической отсталости. Но мне крайне досаждал тот факт, что возможности непосредственно влиять на разработку экономической политики у себя на Родине резко сузились.

Между тем новости из Москвы долетали не самые обнадеживающие. Судя по всему, Сталин, балансируя между различными партийными группировками, смог обеспечить некоторый компромисс между пессимизмом и нерешительностью «правых», экономическим авантюризмом, заразившим партийное большинство, и злой, во многой справедливой, но неконструктивной антибюрократической риторикой «левых». Но этот компромисс, ограничивая совсем уж безумные порывы части партийной бюрократии по превращению экономического руководства в поле манипулирования залихватскими пропагандистскими лозунгами, практически не менял уже сложившихся установок в хозяйственной политике партии. Формально не отменяя хозяйственного расчета и учета рыночных факторов, этот подход по существу вел к наращиванию политического давления на хозяйственные кадры, ориентируя их на чрезмерное перенапряжение в использовании реально располагаемых ресурсов, что заставляло позабыть о рациональном экономическом подходе.

До какой-то степени утешало только одно: по сравнению с известной мне историей этот бюрократический восторг партийных функционеров, решивших, что им море по колено, и плановые методы управления позволяют им творить все, что левая нога пожелает, оказался все же ограничен несколько более разумными рамками. Во всяком случае, таких фантастических планов, которые в покинутой мною реальности провозглашал с трибуны XVI съезда Сталин, здесь из его уст не прозвучало. Хотя заложенные в первый пятилетний план макроэкономические пропорции трещали по всем швам, сбалансированность экономики удавалось сохранить на мало-мальски приемлемом уровне. Значительного снижения себестоимости продукции обеспечить не удалось, но она хотя бы не росла; прирост рабочей силы превысил плановые расчеты, а рост производительности труда, напротив, не достигал контрольных цифр, но эти отклонения измерялись процентами, а не десятками процентов. Инфляция была умеренной, карточное снабжение пока так и не встало в повестку дня, огромных «хвостов» в магазины и кооперативные лавки не наблюдалось. Рабочие глухо роптали, но вспышки «диких» стачек не случилось.

Последнее во многом объяснялось несколько более успешной сельскохозяйственной политикой. Чуть более активная работа по обеспечению села кадрами и техникой, несколько более продуманная заготовительная политика, меньшее число ошибок при проведении коллективизации села позволяли держать объём хлебозаготовок, мясозаготовок и заготовок сырья на более высоком уровне. Соответственно, серьезного спада производства в легкой и пищевой промышленности не произошло. Хороший урожай 1930 года позволил даже несколько смягчить напряженность в продовольственном снабжении.

Нетронутый в этой реальности частный рынок сельхозпродуктов демонстрировал рост цен, но все же не запредельный, поскольку того разрыва между ценами государственной и кооперативной торговли с одной стороны, и ценами частной торговли с другой, который наблюдался в известной мне истории, здесь удалось избежать. И наполняемость обобществленной торговли была выше, и политика цен была более обоснованной экономически. Поэтому спекулятивную перекачку товаров с государственного рынка на частный здесь удержали в терпимых пределах. В результате сохранялась реальная конкуренция между частной, государственной и кооперативной торговлей, и каждый сектор боролся за покупателя. Частник работал более гибко, привлекал качеством товаров и обслуживания покупателей, государство и кооперативы брали более низкой ценой за счет плановой организации торговли в крупных масштабах. В результате даже низкооплачиваемые рабочие и служащие могли выбирать, на каком рынке предпочтительнее купить те или иные товары: в государственном магазине, в лавке кооперативного потребительского общества, или у частника.

Оптимистические сведения о хлебозаготовках урожая 1930 года, поступавшие осенью и зимой, а также обрывки исторической информации об операциях на международном хлебном рынке, подвигли меня весной 1931 года на мысль провернуть нечто похожее, но в гораздо более широких масштабах. Мысль была весьма рискованная, и сомнения терзают меня уже не первый день. В конце концов я начинаю подумывать – а не поделится ли этими сомнениями с Лидой?

Нынче вечером, как обычно, уложив детей спать, Лида, устроившись в кресле под неярким светом торшера, корпела над переводом. На сей раз это были мои экономические выкладки к заседанию Комиссии Лиги Наций по разоружению, в которых предлагались расчеты по конверсии военной промышленности и перспективам ее выхода на рынок гражданской продукции. С переводом надо было поспешить – заседание Комиссии должно было состояться накануне католической Пасхи, до которой оставалось всего ничего. Я некоторое время любуюсь красивым абрисом ее плеч, с наброшенным на них кашемировым платком, не решаясь оторвать ее от дела и начать сложный для меня разговор. Но бесконечно пережевывать мысли внутри себя дольше уже было невозможно и, наконец, тихонько окликаю ее:

– Лида… послушай…

Она не сразу отвлекается от перевода, но затем медленно поднимает голову от бумаг и поворачивается ко мне:

– Ты что-то сказал, Витя?

Меняю свою напряженную позу, откидываясь на спинку мягкого дивана, машинально прислушиваюсь, не доносятся ли какие звуки из соседней комнаты нашего номера, служащей детской спальней. Все тихо. Набрав воздуха в легкие, начинаю издалека:

– Меня беспокоит ситуация с нашим экспортом. Идет скоординированная кампания насчет «советского демпинга». Все наши попытки, – и мои в том числе, – опрокинуть эту кампанию при помощи рациональных экономических аргументов, результатов не дают. Похоже, дело тут не в аргументах, а в том, что прессу и радио просто используют как средство конкурентной борьбы с советскими товарами. И рациональными доводами их не прошибешь.

– А чем прошибешь? – откликается Лида.

– Да ничем. Да они и сами знают, что девяносто процентов их трескотни просто высосано из пальца. Но когда дело идет о борьбе за прибыли, все средства хороши. Надо же им чем-то оправдывать перед собственным общественным мнением введение разного рода ограничений на наш экспорт… – замолкаю и держу паузу, дожидаясь вполне предсказуемого вопроса жены:

– И что же тогда делать?

– Понимаешь, – осторожно подбираю слова, – у меня тут возникла идея, достаточно безумная, чтобы принести удачу. Громкими криками о «советском демпинге» они сами создали пропагандистское оправдание для того, чтобы нанести им действительно грязный удар. Но раз уж они сами таких методов не стесняются, отплатим им той же монетой.

– Какую авантюру ты опять задумал? – обеспокоенно восклицает Лидуся, явно встревоженная моими туманными намеками, одновременно резко разворачивая свое полукресло так, чтобы сесть лицом прямо ко мне. «Опять»… Ох, женщина! Как будто я только и делаю, что пускаюсь в авантюры! Но спорить с любимой – пустое дело.

– Авантюра и есть, – согласно киваю головой. – Но очень вкусная. У нас сейчас, после рекордного урожая 1930 года на складах в наших портах и портах Европы находятся большие запасы зерна. Немного есть и в САСШ. Продаем осторожно, чтобы не нарываться на обвинения в демпинге. Но раз уж эти обвинения не зависят он наших реальных действий, я подумал: а не обратить ли их нам на пользу?

– Это каким же образом? – с нотками явного скептицизма интересуется моя благоверная.

– Они всех уверяют в «советском демпинге»? Ну, так устроим им реальный демпинг! Наши запасы составляют всего лишь несколько процентов от общей емкости мирового хлебного рынка, и реально сыграть на устойчивое понижение цен мы не можем. Но единовременно выбросив на рынок все наши запасы, даже не предлагая поначалу сниженных цен, мы на некоторое время обрушим биржевые котировки зерна.

– А какой же нам в этом интерес? – пожимает плечами Лида. – Зачем нам давать в руки наших врагов реальные аргументы?

– Интерес простой: заработать на пропагандистской упертости наших идеологических оппонентов, – начиню пояснять ей свой замысел. – Когда после продажи наших контрактов на поставку зерна со складов в Европе и САСШ котировки на зерновом рынке резко упадут, надо тут же откупить обратно наши контракты по этим снизившимся ценам. Зерно в результате не сдвинется с места, оставаясь в нашем распоряжении, а в карманах государства осядет немалая разница в валюте, – и на сем замолкаю.

Лида тоже некоторое время молчит, переваривая услышанное, а затем произносит, немного растягивая слова:

– Ну, ты и наглый тип, Виктор. Наглый… – и не поймешь, что больше сквозит в ее словах: восхищение или осуждение? – А если контракты уйдут на сторону?

– Какая разница: откупим у новых владельцев, – пожимаю плечами.

– Да я не о том! – раздраженно бросает жена, сердясь на мою непонятливость. – С чем мы останемся, если владельцы контрактов потребуют их реального исполнения?

Молодец она у меня. Уже начала разбираться в азах международной биржевой торговли. Но еще не в полной мере, и потому терпеливо продолжаю свои пояснения:

– Да, ты права. Абстрактно рассуждая, такой риск есть. Но в реальности трейдеры не будут действовать себе в убыток. Какой им интерес забирать себе товар, цена которого на рынке продолжает падать? Чтобы потом не суметь выручить потраченные на его покупку деньги? К тому же, скорее всего, заемные, – и тут я решаю подсластить пилюлю, чтобы жена не выглядела в своих глазах полуграмотной недоучкой. – Однако твои опасения отнюдь не беспочвенны, и, если упустить правильный момент, можно нарваться на неприятности. Поэтому, чтобы действительно не возникла ситуация, которой ты опасаешься, надо выкупить контракты обратно еще до того, как цена на них прекратит свое падение. При падающей цене практически нет опасности что кто-то на них польстится с иными целями, кроме как сыграть на понижение. А вот когда цена стабилизируется, и неизбежно начнется откат к прежнему уровню, тут и правда возможны варианты. Так что ты у меня умница, уже начинаешь разбираться в рисках, связанных с биржевой игрой.

После того, как шифровка с предложением сыграть на хлебной бирже ушла в адрес наркома внешней торговли Микояна, прошла всего неделя, и я, по чести говоря, еще не ждал какого-либо ответа. Бюрократические колесики крутятся не столь быстро. Однако ответ пришел раньше, чем я ожидал. Это был один из предполагаемых вариантов. Депеша была подписана заместителем председателя Совнаркома Рыковым и содержала вызов в Москву. О причинах вызова ничего не говорилось.

Раз начальство вызывает, надо ехать. Приобретаю билеты на ближайший поезд до Берлина, бронирую по телефону место в поезде от Берлина до Москвы, быстренько укладываю чемодан, и, попрощавшись с Лидой и с детьми, отправляюсь в путь. Прибыв через три дня в Москву, закидываю чемодан в квартиру на Большом Гнездниковском (благо, как раз по пути с вокзала), и отправляюсь в Совнарком.

В приемной Рыкова секретарь некоторое время разглядывает текст телеграммы за подписью своего начальника, пришедшей мне в Женеву, затем, что-то вспомнив, роется в одной из многочисленных папок, покоящихся в недрах его стола, и, наконец, протягивает мне некий документ.

Вчитываюсь. Это – повестка дня заседания Центрального военно-промышленного управления Совнаркома СССР, занявшего теперь место главного координирующего органа военной промышленности, после упразднения Совета Труда и Обороны, и, соответственно, Военно-промышленного комитета при оном. Здесь же – список участников, в коем значится и фамилия вашего покорного слуги, с обозначением должности – заместитель председателя ВСНХ СССР. Любопытная штука, однако, – изыски бюрократического мышления. Обязанности члена ЦК мой отъезд в Женеву исполнять, значит, не позволяет, а вот обязанности зам. пред. ВСНХ – будь добр обеспечить!

Да, но как же мои предложения по операции на хлебной бирже? Осторожно интересуюсь у секретаря:

– А насчет вопросов хлебного экспорта Алексей Иванович никаких распоряжений не оставлял?

Секретарь в ответ пожимает плечами:

– Нет, для вас больше никаких указаний не поступало.

Ну, ладно. Совещание назначено на следующей неделе, во вторник, а сегодня я еще успею закинуть удочку Микояну – если и не удастся попасть прямо к нему, то хотя бы договориться о встрече на понедельник.

С разрешения секретаря Рыкова берусь за телефон и звоню наудачу в приемную наркома внешней торговли… В результате к Микояну я все-таки попал, хотя и под самый конец рабочего дня. Нарком уже собирался уходить и предложил мне пройтись по улице и побеседовать по дороге домой, отпустив свой автомобиль. Оказалось, что Анастас Иванович прекрасно помнит мои предложения, и сразу заявляет:

– Специалисты, с которыми я советовался, находят задуманную вами операцию на хлебной бирже саму по себе возможной. Но тут есть и целый ряд привходящих соображений… – он на минуту замолкает, сохраняя свойственную ему невозмутимую полуулыбку, которая, в сочетании с его черными усиками, придает его лицу выражение некоей обманчивой беззаботности.

– Короче, – прерывает он затянувшуюся паузу, – решение по этому делу буду принимать не я.

– А кто же? – пытаюсь выяснить у него.

– Не я, – с явным нажимом повторяет нарком, даже полуулыбка на мгновение сходит с его лица, и сразу чувствуется, что дальнейшие расспросы на данную тему бесполезны.

– Но как же тогда…

Анастас Иванович не дает мне договорить:

– Если будет принято соответствующее решение, в случае необходимости вас известят. А пока я бы вас попросил представить в понедельник свои соображение в развернутом виде, и, по возможности, детально обосновать их конкретными цифровыми выкладками.

Черт, не заворачивать же в субботу вечером Микояна обратно в его наркомат, чтобы он приказал выдать мне необходимые статистические материалы? Делать нечего, наскоро прощаюсь со своим собеседником и сломя голову несусь к себе, в ВСНХ, надеясь, что еще не все разошлись, и, буквально на пороге поймав одного из задержавшихся на работе сотрудников Иностранного отдела, добываю с его помощью обзоры зарубежных рынков.

Почти все воскресенье вожусь со статистикой и расчетами. ВСНХ к торговле хлебом отношения не имеет, но, по счастью, в наш Иностранный отдел поступали сводки из Наркомата внешней торговли, где отражалось движение цен на внешнем рынке, и в числе этих сводок оказались данные по биржевой торговле хлебом. Разумеется, в точности предсказать уровень падения цен в результате предлагаемой мною товарной интервенции невозможно, как и нельзя угадать, насколько быстро цены откатятся назад, и к какому именно уровню.

Понятно одно – выбрасывать хлеб на рынок надо залпом, практически одновременно предлагая все наши запасы, в том числе и не поступившие еще на элеваторы и хранилища за рубежом, а складированные в наших портах. Но тонкость в том, что эту массу хлеба надо предлагать не оптом, не единой массой, а разбив на множество мелких контрактов. Тогда обратный выкуп после падения цен можно будет организовать исподтишка, раздав поручения многим десяткам независимых биржевых брокеров, что позволит хотя бы на некоторое время скрыть единую направляющую волю в этой операции, и предотвратит слишком быстрый откат цен к прежнему уровню. Ведь если торговые представители СССР сами предъявят спрос на ту же сумму хлебных контрактов, что и была продана ими накануне, то все будет шито белыми нитками, и биржа, пожалуй, немедля вздует цены еще и повыше того уровня, что был накануне их обрушения. Больших потерь и в этом случае не будет, – вряд ли более нескольких процентов от всей суммы сделки, – но все же это будут потери, а не выигрыш.

Указав в своих расчетах на несколько недавних примеров колебания цен в результате сбыта на бирже крупных партий зерна, делаю осторожную экстраполяцию на масштабы предлагаемой операции, и прикидываю примерную вилку, в которую может попасть наш выигрыш. Получается, что даже при не самом удачном стечении обстоятельств можно заработать никак не меньше двух-трех процентов к сумме контрактов. А при удаче прибыль от операции может составить даже шесть-семь процентов. Сильнее цены вряд ли опустятся. Такие деньги, да еще в валюте, на дороге не валяются…

Вечером мы с Михаилом Евграфовичем и Марией Кондратьевной пьем чай, и я долго, и по возможности обстоятельно отвечаю на их расспросы о женевском житье-бытье. Понятно, что их больше всего интересует, как там Лида и дети. Спешу их успокоить:

– Поскольку аппарат нашего представительства каких-то особых помещений, помимо той гостиницы, где мы все живем, не имеет, то Лида работает на дому, и потому дети постоянно под ее присмотром. Работа переводчицы жестко установленных рабочих часов – от сих до сих – не имеет, и потому Лида имеет возможность выкраивать время, чтобы и с детьми поиграть, и погулять их отвести. Места там красивые, погода обычно хорошая, даже зимой. Там гораздо теплее, чем в наших суровых краях, так что и я частенько с удовольствием вырываюсь, чтобы погулять вместе со всем семейством. Тем более, что прогулки вдоль набережной Женевского озера – это тоже составная часть дипломатической работы, – на эти мои слова тесть понимающе кивает, а Мария Кондратьевна с нотками подозрения в голосе спрашивает:

– Это что же у вас за работа такая – разгуливать в свое удовольствие?

– Да вот такая работа, – улыбаюсь я в ответ. – Там не я один фланирую. Почитай, вся дипломатическая публика этим занимается. Встречаемся, раскланиваемся, иной раз поболтаем о том, о сем. И в результате этой болтовни подчас удается решать такие вопросы, которые через официальные кабинеты месяцами проталкиваются, а то и вовсе в них застревают.

Рассказ свой сопровождаю показом фотографий, сделанных тем самым фотоаппаратом ФЭД (в девичестве – «Leica»), изготовленным воспитанниками Макаренко, что поехал с нами в Женеву. Фотокарточки моим собеседникам не в новинку, – дело для горожан обычное уже с последней трети прошлого века, – но все же снимки, сделанные не в ателье, а собственноручно, да еще и целой пачкой (три пленки успел извести), производят впечатление.

– Это что же, ты сам снимал? – переспрашивает Мария Кондратьевна.

– Сам, сам – энергично киваю головой в ответ.

– Что, и карточки сам печатал? – с любопытством интересуется тесть, перебирая пальцами прямоугольнички жесткой фотобумаги.

– И карточки сам! – в объяснения, что не такой уж я фанат фотодела, а просто не стоит пленки с изображением сотрудников постпредства СССР и членов их семей таскать в ателье, пускаться не стал.

Михаил Евграфович далек от стариковской слезливости, но все же заметно, что при разглядывании изображений дочки с внуками глаза его слегка увлажняются.

За этой беседой время пролетело незаметно. Уже перед сном еще раз бросаю взгляд на повестку дня послезавтрашнего заседания Центрального военно-промышленного управления. Так, заседание рассчитано на два дня. Пункт первый повестки – ход исполнения заказов военного ведомства. Пункт второй – вопросы капитального строительства в военной промышленности. Пункт третий – о снабжении действующих и вновь строящихся предприятий, выполняющих военную программу, промышленным оборудованием. Пункт четвертый – принятие к серийному производству новой техники. Меня касается в основном третий пункт. Второй и четвертый так же вызывают определенный интерес. Но конкретики никакой в документе нет, так что всё будет видно только на самом заседании. Впрочем, надо будет постараться в понедельник, как только закину расчеты Микояну, разузнать подробности насчет повестки дня.

В понедельник с утра заношу подготовленные бумаги в приемную Микояна, и, осведомившись, на месте ли нарком, настоятельно прошу секретаря немедленно передать своему прямому начальнику папочку с документами.

– Немедленно! – с нажимом повторяю я, – Анастасу Ивановичу они нужны архисрочно.

– Товарищ нарком велел передать, что в случае необходимости он сам с вами свяжется, – важно возглашает секретарь, вновь появляясь передо мной из двери кабинета. Ну, что же – на данный момент дело сделано, и можно заняться иными проблемами.

Потолкавшись в кабинетах Совнаркома, нахожу, наконец, человека, который может что-то определенное сказать о предстоящем заседании Центрального военно-промышленного управления. По второму пункту меня касается внушающая трепет пухлая кипа заявок строящихся военных заводов на современное импортное оборудование. По третьему пункту – столь же (если не более) внушительная пачка заявок на оборудование, инструмент, материалы, запчасти и комплектующие от действующих предприятий. В четвертом пункте меня заинтересовал вопрос о постановке на серийное производство самоходной артиллерийской установки под индексом СУ-1.

Со вторым и третьим пунктом моя работа будет привычной – уложить заявки в прокрустово ложе валютных ассигнований, понять, что из оставшегося невозможно получить обычным путем, и прикинуть, в какой мере тут смогут помочь нелегальные каналы. А вот принимать какие-то решения по СУ-1, не пощупав эту установку лично, не хотелось бы. Еще битый час ушел на то, чтобы раздобыть адрес испытательного полигона и заручиться необходимой бумагой с шапкой «Центральное военно-промышленное управление СНК СССР» и, после короткой перебранки с секретарем заместителя председателя Совнаркома, подписью самого Рыкова.

Пользуясь своим служебным положением – раз уж хотят от меня исполнения обязанностей зам. пред. ВСНХ – вызываю машину из гаража ВСНХ СССР. К Спасским воротам подруливает уже знакомый мне НАЗ-А, и, руководствуясь моими довольно сбивчивыми объяснениями, шофер пытается отыскать дорогу на полигон Управления моторизации и механизации Наркомата обороны.

К счастью, мы всего лишь один раз свернули не туда и быстро разобрались в своей ошибке – не без помощи местных жителей, лучше нас осведомленных о расположении секретного объекта РККА. Среди сотрудников полигона оказались знакомые, помнившие меня еще по испытаниям Т-16, а солидная бумага за подписью Рыкова сняла все формальные вопросы.

Внешне машина очень напоминала ту СУ-1, что была знакома мне по монографии Михаила Свирина. Но я не столь уж большой спец, чтобы реально судить о схожести или несхожести машин только по внешнему виду.

– Скажите, а двигатель какой тут стоит? — задаю свой первый вопрос.

– Как на Т-20, виккерсовский, 90-сильный, – отвечает мне стоящий рядом военинженер 2-го ранга. – хотели воткнуть новый, что для проектируемого среднего танка разрабатывают, так не влезет он по габаритам. Да и не готов еще.

Индекс Т-20, вместо подсознательно ожидаемого Т-26, в первое мгновение режет слух. Но затем вспоминаю, что в этой реальности такое обозначение получил не состоявшийся в моем прошлом гибрид Виккерса Mk.E и Т-19. Переварив мимолетное недоумение, продолжаю:

– Ходовая, смотрю, тоже от Т-20?

– Именно так.

– А траки из какой стали: хромоникелевой или марганцевой? – продолжаю уточнять я.

– С января на Т-20 пошли траки из стали Гадфилда. Но нам дали ходовую еще с прошлогоднего выпуска, так что тут стоят из хромоникелевой, – не без легкой досады поясняет инженер. – Ничего, выбьем новые траки, переобуем этот образец.

– Пушка тут полковая, трехдюймовка, вроде? – задаю новый вопрос.

– Так точно, качающаяся часть от полковой, образца 1927 года, установленная на поворотной тумбе от бронеавтомобиля Гарфорда, – кивает мой собеседник. – По правде сказать, фактически это тумба от морской противоминной пушки. Сейчас Павел Николаевич Сячинтов готовит специально для этого артсамохода пушку ПС-3 с более высокой начальной скоростью снаряда, сокращенной длиной отката и с полуавтоматическим заряжанием. Но там дело пока еще не дошло до опытного образца.

После этого разговора лезу внутрь. Приятно удивили хорошо спроектированные удобные сиденья для механика-водителя, наводчика и командира танка.

– А это что за дыры в башне? – интересуюсь, тыча пальцем в озадачившие меня отверстия.

– Здесь должны быть установлены вентиляторы для вытяжки пороховых газов, – удовлетворяет мое любопытство военинженер. – Однако завод малых электродвигателей срывает поставки, и получить вентиляторы нам пока не удалось…

Вернувшись с полигона в свою квартиру, отогреваюсь горячим чаем вместе с Михаилом Евграфовичем. Тот все расспрашивает о житье-бытье Лиды с детьми в Женеве. Машинально отвечаю, но мысли мои перескакивают с определения своей позиции по вопросам предстоящего заседания Центрального военно-промышленного управления, на судьбу выполнения пятилетнего плана и угрозы голода, создаваемого неурожаем текущего, 1931-го, и следующего, 1932 года.

С утра, в Кремле, на заседании военно-промышленного управления Совнаркома, страсти кипели нешуточные. Как и ожидалось, второй и третий пункт повестки дня вызвали ожесточенные споры. Приходилось резать по живому заявки на импортное оборудование, приводя их в соответствие как с валютными квотами, так и с наличием реальных источников поставки – а это ставило под угрозу выполнение намеченных планов. К каким выражениям прибегали спорщики, и какие обвинения вываливали в запале на головы друг другу – это может составить предмет для отдельного рассказа. Единственное, что меня выручало в этом яростном противостоянии – непоколебимая позиция представителя Наркомфина, который стоял прочно, как скала, об которую разбивались бушующие волны требований увеличить валютную квоту.

Хотя обсуждение заказов военной промышленности на оборудование проходило крайне бурно, времени оно отняло не так уж много. И уже на следующий день, в среду, дело дошло до четвертого пункта повестки дня. Председательствующим на этом заседании ЦВПУ был Михаил Михайлович Лашевич, заместитель наркома по военным и морским делам. В отличие от известной мне истории, здесь Лашевич к «новой оппозиции» не примкнул, постов своих за это не лишался, и не был отправлен в Харбин, в руководство КВЖД. Соответственно, здесь и смерть, наступившая в Харбине в 1928 году от неясных причин, его миновала. И он по-прежнему сохранял должность представителя РВС СССР в ВСНХ, и поэтому входил в состав Центрального военно-промышленного управления.

Переходим к четвертому пункту повестки дня,   сухо объявил он, чуть дернув короткой щеточкой усиков. – Вопрос о принятии на вооружение и постановке серийного производства новых образцов бронетанковой техники. Вопрос по среднему танку Т-24 с обсуждения снимается, как не подготовленный. К настоящему моменту опытный образец испытаний не прошел…

Он сделал небольшую паузу, перелистывая лежащие перед ним бумаги, потом оторвал от них взгляд и продолжил:

Вопрос о принятии на вооружение и постановке серийного производства зенитной самоходной установки снимается по причине неготовности опытного образца. По той же причине снимается вопрос о бронированном транспортере пехоты. В конце заседания мы заслушаем товарищей о причине срыва государственных заданий по этим образцам вооружений. Таким образом,   подытожил он с явно недовольным видом,   по существу нам остается обсудить принятие к производству самоходной установки СУ-1 с полковой пушкой.

О результатах испытаний докладывали двое – гражданский инженер, представитель Спецмаштреста, и начальник отдела Управления моторизации и механизации (УММ) РККА, военинженер с двумя шпалами в петлицах, член комиссии по испытаниям самоходки.

Сотрудник Спецмаштреста пытался представить свое детище в наиболее выгодном свете, хотя и не мог умолчать о длинном списке замечаний, который был включен в отчет комиссии по испытаниям. Представитель УММ был настроен гораздо более критически:

Машина сырая, недоработанная! – с нарастающей горячностью говорил он, потрясая сжатой в кулак правой рукой. – Но даже и при устранении всего обширного списка недостатков, – в чем у меня есть большие сомнения, – этот артсамоход не обещает нам таких тактико-технических данных, которые необходимы нашим механизированным войскам. Мое предложение заключается в том, чтобы на вооружение этот образец не принимать, а дать задание на проектирование более перспективной самоходной установки на базе танка Т-24, – подытожил он.

Первым в прениях выступил Михаил Васильевич Ракитин, командир 1-го механизированного корпуса, недавно развернутого в Наро-Фоминске на базе 1-й отдельной механизированной бригады, в моей истории носившей имя К.Б. Калиновского. Сам же Константин Брониславович благополучно занимал пост начальника УММ РККА – катастрофы самолета АНТ-9, на котором погибли он и Триандафиллов, в 1931 году не случилось. По весьма банальной причине, которая от моего вмешательства зависела косвенным образом: 1-я механизированная бригада в этой истории была создана несколько раньше, посему и график всех последующих событий претерпел некоторые изменения. И так получилось, что в день вылета комиссии РККА в Наро-Фоминск тумана с утра не было. Правда, и бригаде теперь имя К.Б. Калиновского не присвоили, но вряд ли об этом стоило сильно горевать…

Ракитин, как и представитель УММ РККА, также отозвался о СУ-1 не очень лестно, однако вывод его отличался от вывода военинженера.

Самоход этот, товарищи, и вправду очень сырой… Однако нам нужна такая машина. Очень нужна, товарищи!   Ракитин потер рукой бритую голову и замолчал на несколько мгновений, подбирая слова.

– В механизированном соединении,   продолжал он,   танкам просто необходима поддержка артиллерии, которая может идти за ними с той же скоростью по бездорожью. И я предпочту иметь синицу в руках, чем ждать, когда нам спроектируют, изготовят и испытают что-то во всех отношениях прекрасное. Дело это долгое, и, как показывает наш опыт, товарищи инженеры далеко не всегда исполняют свои заманчивые обещания. Поэтому, полагаю, нужно как следует нажать на товарищей из Спецмаштреста, чтобы они устранили те недоработки, с которыми можно справиться в разумные сроки, и пусть они дают нам такие машины! – на этой требовательной ноте он завершил свое выступление

Да, не зря я накануне вечером имел долгую беседу с Григорием Ивановичем Котовским о перспективах развития механизированных войск. Тот и сам был энтузиастом этого дела, и быстренько подключил к разговору командира 1-го механизированного корпуса, который как раз находился в это время по своим делам в здании РВС. Ну, а первый результат этого разговора уже себя проявил…

Однако выступления остальных участников совещания по поводу СУ-1 сулили ей мало хорошего. Признавая, вслед за Ракитиным необходимость такой артиллерийской системы, обсуждаемый образец оценивали крайне неодобрительно.

– Что же это за артсамоход, товарищи, – с пафосом восклицал один из них, – если из него попросту невозможно вести огонь с ходу? Машину так раскачивает, что даже пушку зарядить – и то никак не удается. Тут уж экипажу не до стрельбы! А вы видели, как напортачили изготовители с лобовым листом? – с этими словами он небрежно махнул рукой в сторону ерзавшего на стуле представителя Спецмаштреста. – Для установки пушки в нем проделали такую дыру, что в боевую рубку запросто залетают пулеметные очереди!.. – в подобном же духе вслед за этим оратором высказалось и еще двое военных. Наконец, председательствующий развернул и мою записку, поданную в президиум:

– Слово имеет заместитель председателя ВСНХ товарищ Осецкий, – фраза еще не была закончена, когда я уже подошел к трибуне.

– Здесь было высказано немало упреков по поводу самоходной артиллерийской установки Путиловского завода СУ-1. Готов присоединиться ко всем из них, – при этих словах представитель завода окончательно приуныл. – Однако выводы из перечня недоработок, выявленных при испытаниях, я делаю несколько иные, нежели большинство выступавших до меня. Скажу сразу – я против того, чтобы откладывать принятие на вооружение этого, пусть и несовершенного образца самоходной артиллерии, – тут пришлось сделать вынужденную паузу, потому что с мест разом заговорили три или четыре человека. Разобрать, что они выкрикивают, было сложновато, но было ясно одно: сцепились сторонники и противники проектирования нового самоходного орудия взамен СУ-1.

Переждав, пока председательствующий успокоит ретивых спорщиков, продолжаю:

– Если мы сейчас откажемся от СУ-1, то поступление в войска самоходной артиллерии откладывается на неопределенный срок. Какие результаты даст новый проект, заранее сказать нельзя. Он может оказаться и неудачным. Я не против проектирования более совершенного образца, более того, – настаиваю на необходимости незамедлительно приступить к проектным работам. Но как получить подобный образец? – задав этот риторический вопрос, обвожу взглядом зал, как бы обращаясь персонально к каждому из участников совещания. – Для этого нам надо располагать новой, более совершенной ходовой частью, более мощным двигателем, более эффективным артиллерийским орудием, специально приспособленным для установки в боевую машину. Вот при таких условиях новый проект может дать нам и лучшую самоходную артиллерийскую установку. Но повторю – самоходки нужны уже сейчас! – тут снова в зале всколыхнулся шум, но лишь на короткое время и быстро угас. Воспользовавшись паузой, чтобы лучше сформулировать в голове аргументы, начинаю излагать их мягко, без прежнего нажима в голосе:

– Доводы представителей механизированных войск здесь уже звучали. Я же поставлю вопрос как производственник: нашей промышленности нужно, не откладывая, нарабатывать опыт доведения проекта до серийного образца, и опыт организации серийного выпуска такого рода боевой техники, – при этих словах представитель Путиловского завода заметно приободрился. – Совершенно очевидно, что при постановке СУ-1 на серийное производство вылезет еще немало проблем и придется устранять немало огрехов. Наши производственники должны пройти через это, чтобы в дальнейшем сократить сроки освоения новой техники и платить меньшую цену за неизбежные при этом ошибки. Поэтому предлагаю: принять СУ-1 на вооружение и запланировать выпуск этого артсамохода ограниченной серией, в пределах необходимого для того, чтобы в войсках получили опыт эксплуатации и боевого применения этой техники. Точное количество, думаю, определят товарищи военные, – тут я сам сделал паузу, вызвав несколько недоуменный взгляд председательствующего: мол, если ты закончил, почему не покидаешь трибуну? Но у меня было еще одно предложение.

– Со своей стороны предложу товарищам производственникам попробовать на базе СУ-1 путем несложной переделки создать артиллерийскую установку передней линии. Необходимо лишь установить лобовой броневой лист корпуса повышенной толщины, также увеличить толщину лобового листа рубки и установить его под значительным наклоном. Для компенсации смещения центра тяжести перенести артиллерийское орудие несколько назад. Если такая переделка окажется удачной, войска смогут получить не один, а два типа самоходных орудий на одинаковой базе и с одинаковой пушкой, – если председательствующий думает, что вот на этом-то я, наконец, закончил, то он заблуждается.

– И в заключение несколько слов о других проблемах производства современной боевой техники. Нам надо не забывать о перспективах. Между тем, пока еще не созданы надежные предпосылки для разработки и развертывания производства принципиально новых видов вооружений, как для механизированных войск, так и для сухопутных войск в целом. Отрадно, что освоены в производстве танковые траки из стали Гадфилда. Однако это, пожалуй, единственный успех, который наша промышленность может поставить себе в заслугу, – с этими словами разворачиваюсь к той части зала заседаний, которую в основном оккупировали производственники.

– Когда будет налажено производство стали для торсионов? Без этого невозможна отработка прогрессивных конструкций подвески для ходовой части бронированных машин. Когда дадут, в конце то концов, результаты затянувшиеся эксперименты с методами и режимами поверхностной закалки и цементации брони? То же самое касается закалки пальцев для танковых траков – то, что дает промышленность сейчас, ни к черту не годится ни с точки зрения надежности, ни с точки зрения сроков эксплуатации! – немного притушив разгорающиеся эмоции, продолжаю бросать в зал неудобные для многих присутствующих вопросы:

– Когда товарищи с Нижегородского автомобильного завода перестанут гнать брак и дадут нам годные образцы полноприводных грузовиков? Все необходимое импортное оборудование и проектная документация у вас есть. Наладьте же, наконец, нормальную технологическую дисциплину, соблюдайте государственный стандарт контроля качества на всех этапах! А что происходит с проектированием планетарной коробки передач и планетарного механизма поворота для танков? Этим занимаются аж три конструкторских бюро – на Путиловском, Харьковском и Сталинградском заводах. И что же? До сих пор ни один из множества опытных образцов в дело не годится! Понимаю, что многие проблемы, с которыми сталкиваются наши конструкторы и производственники, для них совершенно в новинку, – как и с разработкой танковых дизелей, например. Но нельзя же затягивать до бесконечности! – кидаю в зал эти филиппики, понимая, что не вполне справедлив. В известной мне истории ни массового производства полноприводных грузовиков, ни работающей конструкции планетарной трансмиссии, ни хорошо отработанного дизеля для танков наши конструкторы и производственники обеспечить до войны так и не смогли.

Однако здесь и сейчас они поставлены в несколько более благоприятные условия – и по части обеспеченности кадрами, и по поставкам импортного оборудования, и по стажировкам за рубежом, и по доступу к иностранной научно-технической информации… Так что малость подхлестнуть их усилия не помешает. Но я еще не закончил.

– Без решения этих проблем мы не сможем выйти на решение задачи комплексного обеспечения механизированных войск новыми видами боевой техники, которые сделают эти войска по настоящему новым средством вооруженной борьбы, а не просто пехотой, поддержанной большим количеством танков. Речь идет о проектировании и постановке в серию зенитных самоходных установок с автоматическими малокалиберными пушками, бронированных транспортеров пехоты, специальных бронированных машин снабжения и обеспечения. Да и новых, более совершенных танков и артсамоходов мы без решения этих проблем не получим, – предвидя поток возражений и оправданий со стороны представителей промышленности, под конец немного смягчаю удар:

– Прекрасно понимаю те объективные обстоятельства, которые тормозят решение поднятых мною вопросов. Поэтому, со своей стороны, гарантирую, что по линии ВСНХ будут предприняты все усилия, чтобы обеспечить поставку промышленности современных зуборезных агрегатов, прецизионных станков, карусельных станков с большим диаметром обрабатываемых деталей, контрольно-измерительной аппаратуры. Будет расширено оснащение опытных производств. Однако в ответ на это мы ждем от вас результатов! Вот теперь позвольте закончить, – коротко кивнув, покидаю трибуну.

Глава 14

Не свернуть бы в старую колею…

Дебаты на заседании Военно-промышленного управления велись еще долго, но мои мысли уже свернули в другую сторону. Мысли невеселые, и я в какой-то мере был благодарен обстоятельствам, позволившим мне отвлечься на дела военные, и не долбиться лбом в крепкие стены бюрократического восторга, в той или иной мере охватившего большую часть нашего партийно-государственного руководства. Но далее бежать от этих проблем уже не было никакой возможности.

Дзержинского и Красина, с которыми удавалось находить хорошее взаимопонимание, и которые не боялись пойти «поперек волны», уже не было в живых. А других каналов влияния на партийную верхушку у меня не было. Мой нынешний начальник – Орджоникидзе – хотя вполне мог выслушать и даже согласиться, отнюдь не был склонен противостоять настроениям большинства. Но выбора не было – надо было постараться заразить его собственной обеспокоенностью.

Конечно, мои усилия за семь лет пребывания в этой реальности не пропали даром. Я не переоценивал собственный вклад в произошедшие перемены – да, какие-то первоначальные толчки, сместившие баланс сил на советском Олимпе, позволившие избежать некоторых ошибок, или подтолкнуть к принятию более перспективных решений, исходили от меня. Но все остальное зависело уже не от моих усилий, а от усилий множества людей, воспользовавшихся – или не воспользовавшихся – открывшимися окнами благоприятных возможностей. Однако же и инерция исторических обстоятельств никуда не делась, и она работала во многом против моих усилий.

Да, нажим на крестьянство с целью провести коллективизацию деревни здесь разворачивался медленнее, и не с таким безоглядным напором, как в моей прежней реальности. Здесь пока еще не рубили под корень все формы кооперации, чтобы оставить одни колхозы. Не была отменена система контрактации посевов, и заготовительные цены на зерно не падали много ниже его себестоимости. Не ликвидировали коммуны, ТОЗы и посевные товарищества. Но гонка за процентом коллективизации уже разворачивалась.

Не был здесь и провозглашен лозунг ликвидации кулачества, как класса, и не производилось массовое раскулачивание, тем более с выселением кулацких семей в необжитые районы. Но случаи раскулачивания по решению деревенских сходов, и выселения кулаков на отруба, сопровождавшиеся разного рода злоупотреблениями, уже были не редкостью. Убой скота, хотя и не принял известных мне по прошлому катастрофических масштабов, все-таки имел место.

Здесь не было призывов с высоких трибун выполнить задания пятилетки по ряду отраслей за два с половиной – три года. Но неуклонный нажим в сторону повышения темпов и расширения масштабов капитального строительства продолжался уже давно, со всеми неизбежно вытекающими последствиями: финансовым перенапряжением, ростом незавершенного строительства, сверхплановым приростом рабочей силы и фонда заработной платы, ростом неудовлетворенного спроса и очередям в магазинах, падением качества продукции и т.д.

Здешняя плановая система еще не дошла до того, чтобы весь выпуск продукции уложить в прокрустово ложе обязательных плановых заданий для предприятий, все произведенное распределять по фондам и нарядам, и диктовать сверху цены на основную массу произведенных товаров. Обязательными оставались только показатели исполнения государственных контрактов, ограниченных бюджетными ассигнованиями. Да и мелкий частный сектор, хотя и испытывал разного рода ограничения, с мерами запретительного характера или, тем более, прямой экспроприацией, пока не сталкивался. Однако и стремление подчинить всю работу предприятий указаниям сверху, хотя бы путем нажима по партийной линии, и призывы окончательно вытеснить частника уже не были чем-то из ряда вон выходящим.

В общем, хочешь – не хочешь, а тяжелый разговор с Григорием Константиновичем заводить надо. И разговор этот состоялся на следующий день – товарищ Серго согласился меня принять для обстоятельной беседы накануне моего отъезда в Женеву.

– Меня крайне беспокоит, – объясняю свою тревогу председателю ВСНХ, – рост налога с оборота на товары легкой и пищевой промышленности. Фактически мы путем косвенных налогов запускаем руку в карман трудящемуся через повышение розничных цен. Уже есть признаки недовольства на ряде заводов и фабрик, и чтобы потушить это недовольство, Совнарком принимает решения о повышении номинальной заработной платы сверх пределов, предусмотренных пятилеткой. Фактически мы встаем на путь запуска печатного станка для финансирования роста нашей промышленности. Раскрутить спираль инфляции легко, а вот остановить ее будет непросто. Что, снова Сокольникова придется призывать? – задаю риторический вопрос.

– В определенных пределах инфляционное финансирование промышленности предпочтительнее, чем отказ от высоких темпов роста! – не соглашается с моими доводами Орджоникидзе.

– В определенных – да. Если у нас есть недогруженные мощности и неиспользуемая рабочая сила, которые можно пустить в ход за счет вливания дополнительных денег. Но если у нас и простаивают мощности, то не по этой причине, а из-за физической нехватки сырья, материалов или оборудования. А свободных рабочих рук уже недостает, – не спешу соглашаться со своим руководителем. – И в таких условиях еще более расширять программу капитального строительства – значит закапывать народные деньги в землю! Что, будем строить все новые предприятия, простаивающие из-за отсутствия сырья или из-за необеспеченности станками?!

– Ты сам прекрасно знаешь, – взрывается Георгий Константинович, – что высокие темпы надо поддерживать по политическим причинам. Нам нельзя от них отказываться!

– Я же не предлагаю снизить темпы, – стараюсь сохранять, насколько это в моих силах, примирительный тон. – Но и форсировать их без всякой оглядки на наши реальные возможности, раздувая капитальное строительство сверх всякой меры,– значит омертвить массу капиталовложений и, в конечном итоге, пустить эти самые темпы под откос. На темпы надо не молиться, как на икону, а достигать их путем трезвого экономического расчета и рационального планирования! – ну, вот, опять повысил голос…

Воспользовавшись тем, что Орджоникидзе сразу не нашелся, чем ответить, продолжаю:

– Мы чрезмерно форсируем капитальное строительство по группе «А» промышленности. Между тем отставание по производству товаров народного потребления грозит пустить все наши плановые расчеты вразнос. Недостаточное развитие группы «Б» не дает наполнить реальную зарплату, и ростом ее в номинальном денежном выражении ситуацию не выправить – этот путь ведет либо к дефициту и «хвостам» в магазинах, либо к безудержному росту цен.

– Без определенных жертв со стороны пролетариата нам индустриализацию не поднять! – вклинивается в мои рассуждения товарищ Серго. – Мы не можем сразу обеспечить быстрый подъем и по производству средств производства, и по производству предметов потребления. Сначала надо наладить выпуск современных машин и оборудования, это позволит переоснастить предприятия группы «Б», и тогда они могут дать прирост выпуска потребительских товаров!

– Голодный и босой пролетариат вам современную промышленность не создаст. На энтузиазме можно сделать рывок вперед, но далеко на одном энтузиазме не уедешь. А положение со снабжением рабочих не просто плохое – оно угрожающее. После отличного урожая 1930 года есть реальная опасность получить в этом году гораздо худшие сборы зерновых. И тогда нынешняя напряженная ситуация может обернуться катастрофой.

– Ты меня катастрофами не пугай! – взрывается председатель ВСНХ СССР. – Каркаешь тут, слово старуха какая несознательная. Грядут, мол, мор и глад! Тьфу! Слушать тебя противно!

Как же его убедить? Остальные члены Политбюро меня вообще слушать не будут. А если и будут, то тут же навесят какой-нибудь политический ярлык. Что же делать?

– Григорий Константинович, – внезапно, даже для самого себя, перехожу на спокойный, дружелюбный тон. – Нам ведь, собственно, партия наши посты доверила в том числе и для того, чтобы никакого мора и глада не было. Ты меня, конечно, можешь в несознательные старухи зачислить, или, скажем, пришить мне правый уклон. Но вот что ты станешь делать, если хлебозаготовки упадут процентов эдак на тридцать, по сравнению с предыдущим годом, и наши рабочие сядут на голодный паек? Ждать, пока по заводам не прокатится волна стачек? Или пошлешь в деревню вооруженные продотряды, как в 1918 году? Ты меня лозунгами не корми, ты мне ответь: что ты будешь делать практически? – говоря это, я жду нового взрыва эмоций темпераментного грузина. Сначала Орджоникидзе долго молчит, играя желваками. «Ну, – думаю, – ка-а-к сейчас сорвется…». Однако мой начальник криво усмехается, и, помолчав еще немного, неожиданно усталым голосом произносит:

– Хватит меня пугать. Что ты предлагаешь? Практически? – пытается спародировать он интонацию моего последнего вопроса. Этот вопрос мною давно обдуман, так что отвечаю без всякой паузы:

– Первое. Никакого силового нажима на крестьянство. Зерно и другие продукты из деревни взять надо, и, чую, придется применять повышенное обложение, но при этом ни один хлебороб не должен чувствовать, что его обирают до нитки. Говорю это вовсе не из крестьянолюбия, а совсем по другой причине: если будем село обдирать, как липку, то провалим вспашку зяби, сев озимых и весеннюю посевную следующего года. Крестьяне ответят на нажим срывом полевых работ, сокрытием урожая от учета, неполным обмолотом, припрятыванием зерна. Чем это грозит – сам понимаешь.

Кровь из носу, но крестьянина, особенно колхозника, надо заинтересовать. Поэтому заготовительные цены нельзя понижать до уровня себестоимости производства хлеба, и надо дать на село товары деревенского спроса, четко привязав товарные потоки к результатам хлебозаготовок. Кстати, это еще одна причина, по которой нельзя пренебрегать развитием группы «Б» промышленности: на деньги от продажи зерна сдатчики должны иметь возможность хоть что-то купить.

– Второе. Ни в коем случае не трогать страховые запасы зерна. Обсудить с Микояном, что еще можно выгрести для поставок на экспорт, – но зерно не трогать. А ну, как два неурожая подряд? Такое у нас бывало не раз, и без страховки мы можем нарваться на настоящий голод.

Третье. Провести комплекс мероприятий по борьбе с засухой – настолько полно, насколько это вообще возможно по нашим средствам. Подобную кампанию мы уже проводили, в Наркомземе знают, как это организовать.

Четвертое. Без всякой огласки провести полную техническую подготовку перевода городского населения на карточную систему снабжения, на случай, если и в самом деле урожай окажется из рук вон плох, – выпаливаю все это единым духом и теперь молчу, хватая ртом воздух, как после забега. Однако надо добавить кое-что еще, чтобы расставить все точки над «i»:

– Григорий Константинович! – хриплю пересохшей от волнения глоткой, – я ведь это не просто для твоего сведения говорю. Если не сделать эти пункты нашей общегосударственной, общепартийной политикой, то нечего и огород городить.

– Может, некоторый резон в твоих словах есть, – по-прежнему усталым голосом отвечает Орджоникидзе, – но Политбюро эдакие идеи точно встретит в штыки.

– Если они ищут проблемы на свою шею и желают сдать на руки оппозиции целую кучу козырей – мешать не буду! – вот, опять сорвался. Но сил моих больше нет заниматься уговорами… – Да не о них речь! О людях подумайте, о наших советских людях! Для кого мы, собственно, пятилетку и все прочее затевали? Чтобы себя потешить – какие мы хваткие да передовые?!

– Не кипятись! – председатель ВСНХ тоже не выдержал и вспылил. – Разберемся! – и, уже немного спокойнее:

– Ты порядок знаешь. Неси докладную записку, а там посмотрим.

Неси? Открываю свой портфель:

– Вот краткая записка, – вслед за ней извлекаю папочку посолиднее, – а тут приложения с детальным перечнем мероприятий и расчетами, – зря я, что ли, всю ночь и утро над ними корпел, от руки переписывая? Машинистке доверить не решился – уж больно скользкая тема.

– Может, ты и прав, может, ты и прав, – бормочет Орджоникидзе, отпирая сейф. – Оппозиция уже зашевелилась. В ЦКК поступили сообщения, что Троцкий настраивает своих сторонников на активные выступления против политики партии. Готовится платформа с требованием к большинству ЦК открыто признать допущенные ошибки и открыть общепартийную дискуссию об экономической политике.

– Дождались… – в сердцах бросаю лишнюю в данной ситуации реплику, и тут же пытаюсь исправить впечатление. – Леваки опять разведут демагогию насчет внутрипартийного режима и раскрепощения творческих сил рабочего класса. А этим абстрактным фразам надо противопоставить конкретные дела, показывающие, что в нашем ЦК об интересах рабочего класса не забыли. Не бойтесь говорить о трудностях, не бойтесь признать ошибки сами, чтобы это не выглядело так, будто оппозиция приперла вас к стенке. Или мы уже превратились в чиновников, которым подобные мысли недоступны?

– Мы? – Георгий Константинович сверлит меня взглядом. – Вот-вот, и я что-то не припомню, чтобы ты свои ошибки признавал. Тоже чиновником сделался?

– Нет, – совершенно серьезно, без тени ухмылки, отвечаю своему собеседнику. – Готов признать, что есть у меня за душой серьезные ошибки. И главная из них в том, что не сумел достучаться до Политбюро, не сумел объяснить, чем грозит безоглядный и безрассудный рывок вперед, не основанный на трезвом экономическом расчете, на учете баланса интересов рабочего класс и крестьянства.

– Непризнанный провидец какой нашелся, – иронично цедит Орджоникидзе. – Ох, устроят мне в Политбюро головомойку за твои пророчества…

Есть! Главное – есть. Товарищ Серго уже готов тащить мои «пророчества» на вершину партийного Олимпа.

Невеселые мысли, сопровождавшие меня всю дорогу до Женевы, были скрашены радостной встречей на вокзале, куда Лида пришла вместе с детьми. Надюшка повисла у меня на шее, едва только наши с Лидой губы разомкнулись после долгого поцелуя, а Ленька вцепился в руку, как будто боялся, что я сейчас снова зайду в вагон и укачу обратно.

На такси доехали до отеля «Ричмонд», поднялись в свои апартаменты и приступили к торжественной распаковке чемоданов. Дети получили по шоколадке фабрики «Красный Октябрь» (конфеты оттуда же и еще фабрики «Рот Фронт» я благоразумно придержал до какого-нибудь следующего торжественного случая), а Лида – большое письмо от отца.

Но наслаждаться семейными радостями пришлось недолго. Уже на следующее утро свежие газеты «порадовали» кричащими заголовками о советском демпинге, а из пресс-центра Лиги Наций завалили записками с просьбой дать интервью представители крупных газет и новостных агентств. Похоже, моя «закладка» с игрой на зерновой бирже сработала. Ну, что же, надо теперь поворачивать дело по возможности в нашу пользу. И я снимаю трубку телефона, чтобы договориться об организации на завтра пресс-конференции…

Господин Осецкий, – тянет руку весьма полный, но очень подвижный представитель агентства Рейтер,   мы имеем зримый пример советского демпинга в области торговли зерном. Теперь ваше правительство уже не сможет отрицать этот факт!

Сформулируйте, пожалуйста, свой вопрос, – холодно бросаю в зал, не глядя на чуть ли не подпрыгивающего на месте журналиста. – Пока я услышал только ваше заявление. Или вы хотите занять мое место, и сами давать пресс-конференцию? Охотно уступлю его вам, – с этими словами начинаю подниматься со стула. Из рядов корреспондентов и журналистов раздается несколько сдавленных смешков.

Господин Осецкий, – нимало не смущаясь, выкрикивает толстяк, – как вы объясните продажу вашим государством больших партий зерна по демпинговым ценам?

За что я люблю господ журналистов, – отвечаю с доброжелательной улыбкой, – так это за ту ловкость, с которой вам удается спрятать в вопросе утверждения, которые явно не соответствуют действительности. Поясню: никакой продажи зерна по демпинговым ценам наше государство не осуществляло.

Это коммунистическая демагогия! – не выдерживает корреспондент английской «Сан». – Вот тут у меня биржевые сводки, полученные по телетайпу! – он потрясает кипой бумажек. Последние продажи ваших зерновых контрактов на Лондонской бирже происходили по ценам, на 16% ниже, чем позавчера! И почему же это не демпинг?!

Удивительно, – мой тон по-прежнему доброжелательно-добродушен, – почему это я, коммунист, должен объяснять вам основы биржевой торговли и рыночной экономики вообще? – Затем в моем голосе прорезается жесткость:

Я тоже умею читать биржевые сводки. И сегодня, и позавчера продажа советских зерновых контрактов происходила по ценам, вполне соответствующим текущим биржевым котировкам. Если отличие и было, то только в доли процента. Где же тут демпинг?

Да, но… – это встает с места рослый корреспондент «Нью-Йорк Таймс», – но зачем ваше государство разом выбрасывает на рынок столь большие объемы зерна? Ясно ведь, что это приведет к падению цен!

Разумеется, – киваю ему. – Ведь так работает рынок, закон спроса и предложения. И этот закон придумали отнюдь не коммунисты, – по рядам опять проносятся смешки. – А большие объемы продаж объясняются просто: мы должны расплачиваться по внешнеторговым контрактам, и поэтому вынуждены продавать зерно. Или вы находите наше стремление своевременно исполнять свои обязательства преступлением перед порядками, принятыми в капиталистической экономике? – Затем я перехожу в наступление:

Поспешу вас успокоить: все запасы зерна, сосредоточенные в руках нашего государства, составляют всего несколько процентов от мирового зернового рынка. Поэтому существенно повлиять на уровень мировых цен наши операции никак не могут. Скажу вам больше: не пройдет и нескольких недель, как биржевые котировки вернутся обратно на свое место.

В общем, отбиться удалось. Другое дело, что вряд ли вся эта журналистская братия станет пересказывать мои аргументы – а если кто и решится, то на пути встанет бдительное редакторское око. Но на этот случай я подстраховался. Еще вчера вечером я принял корреспондента газеты «Гардиан» и дал ему эксклюзивное интервью, где подробно изложил свои доводы. Надеюсь, лейбористы решатся это опубликовать. «Гардиан» – газета влиятельная, хотя лишь в пределах Великобритании. Но не реагировать на ее публикации не смогут и более солидные буржуазные газеты, вроде консервативной «Таймс». А это уже означает международный резонанс.

После пресс-конференции меня перехватил Марсель Розенберг, который, как оказалось, тоже присутствовал в зале, скромно пристроившись где-то в уголке.

У тебя неплохо получается общаться с этой журналистской братией, – похвалил он. – Куда как лучше, чем у нашего пресс-атташе. Пожалуй, я дам тебе один свой контакт… – его лицо приобрело плутоватую задумчивость. – Через эту даму можно протащить в буржуазную прессу такую информацию, на которую не решатся клюнуть респектабельные издания. Но учти, – он погрозил мне пальцем, – на обычную пропагандистскую трескотню она не купится. Ей нужна очень горячая информация.

И кто же это?

Есть такая французская журналистка, Женевьева Табуи, которая пишет для крупных провинциальных газет. У нее самой неплохие связи в военных и дипломатических кругах, так что на мякине ее не проведешь. Но дамочка хваткая и с очень независимым характером, что как раз может быть очень полезно. Если удастся ее заинтересовать… – он замолчал, не договорив, и чуть дернул щеточкой усов. Но и так все было понятно.

Однако в первую очередь на повестке дня стояли не журналистские дела. Страна требовала оборудования, оборудования, и еще раз оборудования, причем такого, какое было не приобрести по обычным каналам. Подставные фирмы Трилиссера работали, не покладая рук, но и это не всегда помогало.

Швейцарские прецизионные станки… Нет, не продадут. Даже вполне респектабельно выглядящей фирме не продадут. Только хорошо известным им покупателям. И приходится закручивать мутный хоровод с представителями заводов Сименса в Швейцарии, чтобы они согласились купить от своего имени, а затем перепродать нашей подставной фирме эти станки. Но – не проходит. Зато получается тот же трюк провернуть через одного из директоров группы Шнейдер-Крезо, которого люди Трилиссера сумели зацепить на какой-то крючок.

Проще получается организовать покупку автоматических зенитных пушек 1S фирмы Werkzeug Maschinenfabrik Oerlikon. Правда, через созданные ОГПУ немецкие фирмы, которые под боком у Швейцарии, провернуть это дело нельзя – Версальские ограничения. Приходится искать другие пути. Есть наши фирмы во Франции, но они не специализируются на торговле оружием. Впрочем, выход найден. Есть одна фирма в Сербии, которая торгует всем, чем угодно. Вот она и покупает небольшую партию у швейцарцев, намекая при этом, что конечный покупатель – маршал Чан Кайши. Пушка имеет пока не слишком удачную конструкцию, очереди за ней не выстраиваются, и фирма не проявляет излишней щепетильности при выборе покупателя.

В Средиземном море пароход под панамским флагом, забравший в порту Генуи эту партию зениток, под покровом ночи перегружает ящики на другое судно… И вскоре швейцарские изделия уже выгружаются в Одессе.

Пусть наши конструкторы покопаются в устройстве этих автоматических пушек. Воспроизводить их ни к чему, тактико-технические данные у них пока не ахти, но вот разобраться, как вообще можно делать автоматические пушки калибра 20 мм, а то и побольше, необходимо. Может быть, сумеют и сами сваять что-то подобное, не дожидаясь конца тридцатых, как это было в моем времени.

Моя роль в этих операциях была невелика: потихоньку встретиться с нашими товарищами, прибывшими в Швейцарию, и малость поднатаскать их в реалиях этой страны, чтобы на переговорах они не смотрелись белыми воронами. Напрямую я на швейцарские фирмы и не пытался выходить: Швейцария и ее деловые круги традиционно были весьма настороженно настроены по отношению к СССР.

Глава 15

Хлебный кризис надвигается

Провернув эту операцию, я с некоторым беспокойством ожидаю вызова в Москву (позднее будет ясно, почему…). И вызов пришел, но не от Центрального военно-промышленного управления Совнаркома СССР, как я полагал, а от Военно-технического бюро Комиссии обороны при СНК СССР. Это заставило меня насторожиться, – ведь это бюро, созданное для координации работы всех ведомств (в том числе и спецслужб) в военно-технической области, несмотря на свое «техническое» название и функции, по составу почти совпадало с Политбюро ЦК ВКП(б)! Поэтому, по приезде в Москву я первым делом старательно собираю в папочку все необходимые документы, относящиеся к делу, прежде чем являться под светлые очи партийного ареопага.

Войдя в здание ЦК на Старой площади, предъявляю на входе свой партбилет и иду искать нужный кабинет. Прихожу немного заранее, и наблюдаю, как собираются члены комиссии. Молотов, Сталин, Куйбышев, Оржоникидзе (от него я удостоился приветственного кивка), Трилиссер (с ним мы лишь переглянулись), Андреев, Рудзутак, Каганович… А это кто?! Неужто Николай Иванович? Ежов? Но ведь он, насколько мне известно, не член комиссии…

Я человек невеликой личной храбрости, и появление этого персонажа вызвало внутри противный холодок страха. Мысленно – только мысленно! – я не удержался от нецензурного восклицания.

После некоторого ожидания, в ходе которого я весь извелся, изо всех сил стараясь не ерзать без нужды на кожаном диване в приемной, секретарь, зашедший на минуту в кабинет, а затем выглянувший из дверей, приглашает меня зайти.

Вхожу. Сесть мне не предлагают. Лазарь Моисеевич – видимо, он и председательствует на этом собрании – объявляет:

Следующим пунктом повестки дня – вопрос о постановке личного дела товарища Осецкого. – Произнеся эти слова, Каганович отрывает взгляд от листков, которые держит в руках, и поднимает глаза на меня. Однако сесть так и не предлагает. Пожимаю плечами, подхожу к ближайшему свободному стулу у стены, и сажусь. За стол вместе с членами комиссии пристроиться все же не решаюсь. Среди присутствующих проносится легкий шепоток, некоторые переглядываются, но никаких возражений против моего поступка не последовало. Между тем Каганович продолжает:

Слово предоставляется заведующему Орграспредотделом ЦК товарищу Ежову.

Низенький щуплый человечек, одетый, по чиновничьей моде тогдашнего времени в полувоенный френч, встал со своего места, стер с лица постоянно блуждавшую на нем улыбку, и начал читать по бумажке:

Осецкий, Виктор Валентинович, ввел в заблуждение руководящие органы партии и правительства, и, организовав не вызванные необходимостью закупки военной техники за рубежом, нанес государству значительный ущерб, измеряемый суммой примерно в 30 тысяч американских долларов. Осецкому было известно, поскольку он сам принимал участие в утверждении соответствующих решений, что мы приобретаем у германской фирмы Бютаст образцы и техническую документацию для производства автоматической зенитной пушки калибра 20-мм. Несмотря на это, он организует приобретение аналогичного зенитного орудия у швейцарской фирмы. Чтобы скрыть наличие этой совершенно излишней закупки, Осецкий проводит ее не по линии Спотэкзака Наркомата внешней торговли, а по линии спецзакупок через ОГПУ. Тем самым товарищ Осецкий виновен не только в нанесении прямого денежного ущерба Советскому государству, но и в действиях, которые могут быть расценены, как направленные на обман партийно-государственного руководства. У меня все, – с этими словами Ежов поднял голову и посмотрел на сидящих во главе стола. Дождавшись кивка – от Сталина, а не от председательствующего Кагановича, – он садится на место.

Какие будут предложения? – берет бразды правления в свои руки Лазарь Моисеевич.

Заслушать объяснения товарища Осецкого, – бурчит Орджоникидзе, не глядя на меня.

Каганович задумывается на несколько секунд, мимолетно переглядывается со Сталиным и важно произносит:

Слово для объяснения предоставляется товарищу Осецкому.

Резко (наверное, даже излишне резко) встаю с места, и, стараясь сдержать волнение и не запинаться, начинаю:

В первую очередь должен категорически отвергнуть обвинения в обмане руководства партии и правительства. Заказ на автоматические зенитные пушки 1S фирмы Werkzeugmaschinenfabrik Oerlikon был одобрен в установленном порядке Центральным Военно-промышленным управлением, а затем и Комиссией обороны при СНК СССР. Или же товарищ Ежов полагает, что в этих органах заседают не ответственные руководители, а дети малые, которым можно подсунуть на подпись что угодно? Кроме того, я вовсе не скрывал, что считаю недостаточной закупку через фирму Bütast автоматической зенитной пушки разработки заводов Rheinmetall в Германии, а решение о развертывании ее серийного производства – неправильным. Завод №8 имени Калинина, которому поручено это дело, не справился даже с производством автоматической зенитной пушки собственной разработки. А копирование немецкого образца требует еще более высокой культуры производства, что подразумевает наличие более высокоточных станков, более квалифицированных рабочих и более качественных сталей, по сравнению с тем, как обеспечен ими завод №8 сегодня. Если была надежда на тех специалистов, которые делали во время империалистической войны автоматические пушки Максим и Виккерс, так если из них кто сейчас и остался на работе, так на заводе «Большевик» в Ленинграде, бывшем Обуховском. А поставка стволов для этих зениток с Саратовского завода №92 не обеспечивает необходимой живучести, что уже доказали испытания.

Это мое мнение отражено в протоколах заседаний Центрального Военно-промышленного управления, копии которых я готов предоставить Николаю Ивановичу, поскольку он не удосужился разыскать их сам. Там же я настаивал на закупке и других образцов автоматических пушек, как у швейцарцев, так и у шведской фирмы Bofors. Объяснил я и необходимость такой закупки – нашим конструкторам нужно изучить различные технические решения, заложенные в эти автоматические артиллерийские системы, и на их основе разработать собственные образцы. Такие, которые давали бы приемлемые тактико-технические характеристики, и при этом отвечали технологическим возможностям производства на наших заводах. И это не просто мое мнение. Заказ для включения в список спецзакупок вовсе не был высосан товарищем Осецким из пальца, а сделан на основе заявки конструкторского бюро автоматического оружия Ковровского инструментального завода №2. Копию заявки я тоже готов предоставить Николаю Ивановичу, – и с этими словами я беру папку с документами, которую держал в руках, делаю несколько шагов вперед и кладу ее на стол. Нет, не перед Ежовым, а перед Кагановичем. Или, если угодно, перед Сталиным – сидят-то они бок о бок.

Товарищи, – поворачиваюсь на голос и вижу жесткое, суровое лицо секретаря ЦК Андреева. – Вопрос явно не подготовлен.

Что ви предлагаете, товарищ Андреев? – негромко спрашивает его Иосиф Виссарионович.

Передать вопрос в ЦВПУ, – пусть создают комиссию и разбираются в своих внутренних дрязгах сами, прежде чем вываливать все в сыром виде на нас, – отвечает Андрей Андреевич. В отличие от известной мне по прошлой жизни истории, он сейчас занимает пост заместителя председателя ЦКК и секретаря ЦК, курируя развитие тяжелой промышленности.

Есть другие предложения? – вклинивается в диалог Каганович. – Нет? Ставлю на голосование. Кто за? Против? Воздержавшиеся? Принято единогласно…

***

По возвращении в Женеву снова с головой окунаюсь в дипломатическую работу. Тем временем вести с Родины долетают нерадостные. Троцкий совсем закусил удила, и вопреки решению Пленума ЦК не открывать общепартийную дискуссию, его сторонники широко распространяли свою платформу в партийных организациях, поднимали шум на партсобраниях. На заводах и в учреждениях появились листовки с обвинениями в адрес ЦК. Стандартный набор, известный еще по дискуссии 1923 года: бюрократизм растет по всем линиям, внутри партии изгоняются остатки демократии, партийное руководство пренебрегает творческими силами рабочего класса и т.д. Все это ведет к кризису, к ухудшению экономического положения трудящихся, к падению авторитета СССР в мировом рабочем движении и отдаляет перспективы мировой революции. Договорились уже и до призывов «свергнуть нетерпимый внутрипартийный режим».

Не то, чтобы эти обвинения не имели под собой почвы. Наоборот, диагноз довольно точный. Но с 1923 года прошло уже немало времени, а оппозиция и ее вождь так и не смогли предложить никаких конструктивных решений для лечения болезней. Внутрипартийная демократия? Очень хорошая и полезная штука, но кто в партии сейчас станет бороться за этот лозунг? Явное меньшинство. Другие, может быть, и не прочь его поддержать, но драться за это с партийным аппаратом совсем не желают. И что толку выдвигать лозунг, который заведомо нереализуем? Чтобы спасти свою партийную совесть? То есть для личного самоуспокоения

Тем не менее, несмотря на явно проигрышные позиции троцкистов, страсти разгорелись не на шутку. Все старые оппозиционные группы «слева» (и даже некоторые, еще не до конца растерявшие смелость «правые») оживились и совместными усилиями смогли произвести немалый шум. Если учесть, что это происходило на фоне волнений на ряде заводов, что было вызвано ухудшением снабжения, и традиционным нажимом администрации по части норм и расценок в стремлении обеспечить плановые показатели, то опасения большинства ЦК можно понять. А ну, как троцкисты начнут прямо апеллировать к рабочим коллективам? Я полагал, что этого не произойдет, поскольку в гораздо более острой ситуации в известной мне истории троцкисты на это так и не решились. Но в разговоре с Орджоникидзе по телефону нашего постпредства явственно ощущалась тревога, которую испытывали в партийной верхушке.

Виктор Валентинович, у нас угроза срыва программы по группе «Б», усталый голос «товарища Серго» долетал до меня сквозь хрипы, трески и шорохи помех. Не хватает шелка, тонковолокнистого хлопка, красителей Все валютные резервы пущены на обеспечение основных строек оборудованием. Кровь из носу нужны хотя бы небольшие валютные кредиты, чтобы дыры заткнуть. Черт с ним, с египетским хлопком, купим попроще в Турции, а шелк в Персии. Но валюта нужна позарез!

Вы же знаете, что сейчас кризис, и даже товарный кредит на короткий срок не так просто получить, не говоря уже о долгосрочных займах. Ведь правительства основных империалистических держав твердо настроены против предоставления нам долгосрочных кредитов,   объясняю ему.

Ты не понимаешь, голос Григория Константиновича совсем падает,   уже забастовки пошли. Заводы встают, зарплаты нет, с продуктами плохо Рабочие всерьез волнуются.

Ну, и что толку теперь говорить: я же предупреждал?!

Режьте программу нового строительства, консервируйте стройки, не замахивайтесь на растрату всего валютного фонда для закупки станков. Ничего больше сделать в этой ситуации невозможно. Ну, или ждите, когда оппозиция покажет вам кузькину мать. Выбирать вам! на другом конце провода молчание, затем слышен щелчок разъединения, и телефонистка по-французски щебечет, что разговор окончен.

В самом деле, те плановые наметки, которые ЦК пересматривал в сторону увеличения, были под очевидной угрозой срыва. Нажим на крестьянство для объединения его в коллективы, давал видимые результаты, но сопровождался опасными эксцессами и грозил мрачными экономическими последствиями. Началась массовая распродажа и убой скота. Перспективы осеннего сева выглядели туманными из-за экономической и организационной неразберихи в поспешно сколоченных новых колхозах. Правда, обобществленный сектор давал гораздо более высокий процент товарного хлеба, чем единоличники, однако скудный урожай не сулил радостных перспектив по части хлебозаготовок. Кроме того, продовольственного фонда не хватало из-за бурного роста городского населения в ходе индустриализации. В ряде областей начали негласно вводить нормированное снабжение, а ближе к осени оно уже было официально санкционировано Совнаркомом СССР.

В этих условиях не удивительно было появление в «Правде» статьи за подписью председателя Совнаркома И.В. Сталина. Хотя она носила не памятное название «Головокружение от успехов», а более жесткое «Горькие плоды бюрократического восторга», но содержание ее было примерно тем же. Однако касался в ней Сталин не только перегибов в ходе коллективизации и борьбы с кулачеством, но и гонки за выполнением повышенных обязательств, не подкрепленных экономическим и техническим расчетом, в промышленности. «Правые» могли бы вздохнуть с удовлетворением, если бы статья, прямо и недвусмысленно обвиняя в перегибах «троцкистские настроение ряда руководителей», не содержала бы выпадов и в сторону «правых капитулянтов перед трудностями социалистического строительства».

Таким образом, была дана четкая идеологическая установка, где надо искать виновников хозяйственных затруднений. И чтобы эти виновники не ускользнули от партийной ответственности, ЦК, наконец, объявил о долго оттягивавшемся начале предусмотренной решениями съезда ВКП(б) чистки партийных рядов. Это был довольно точный выбор момента для того, чтобы нанести тем самым удар по троцкистской (и все прочей заодно) оппозиции.

Не внушали оптимизма и живые свидетельства происходящего на родине. В сентябре вернулась из отпуска одна из машинисток нашего постпредства. Вскоре она зашла в гости к Лиде, и не смогла удержаться от жалоб:

Что же это такое, товарищи руководящие коммунисты? тихим, печальным голосом рассуждала она. Скоро пятнадцать лет Советской власти, а мы снова народ на карточки посадили, как в гражданскую. Да ты попробуй по карточкам все получи! Хлеб еще регулярно дают, а другие продукты неделями не видно. Если и завезут что, то хвосты такие, что часами стоишь не достоишься. А цены на рынке в Орехово-Зуево взлетели так, что и не подступишься. Уж не меньше, чем вдвое против прошлогодних! Она умолкла на несколько мгновений, затем снова заговорила:

Свекор рассказывает, ткацкие фабрики летом по несколько дней простаивали. С продуктами и так плохо, а тут еще и простои, и расценки режут. Заработок страдает. Рабочие уже и бастовать готовы, а в Купавне, говорят, серьезная волынка была. ГПУ зачинщиков похватало, но продуктов в лавки подбросили малость. Ох, что же это деется! она горестно всплеснула руками. Листовки в городе появились, против партийного начальства. И местных партийцев многих из партии повыгоняли, за оппозицию тут она понизила голос и остановила свои слова, жалобно взглянув на Лиду.

Неурожай в этом году. Сильная засуха. Вот и перебои со снабжением, мрачно бросил я, чтобы хоть что-то сказать.

Неурожай, это да, это понятно кивнула наша гостья. Но ведь и на заводах непорядок творится.

Да, непорядок, соглашаюсь с ней. А куда местные парткомы смотрят, профсоюзные комитеты?

А куда им смотреть? Если с текстильного комбината ткани не дают, а тем самим хлопок не завезли в достатке, как они выкрутятся-то? вполне резонно возразила машинистка. Да и мясо с молоком партком сам не заготавливает.

Пришлось напрячь свою волю, чтобы унять вспыхнувшее раздражение против наших верхов. Ведь предупреждал же, не раз предупреждал, с расчетами в руках! Неужели все впустую?..

Весь сентябрь и октябрь мне пришлось крутиться, как белка в колесе. Да не мне одному. Совместными усилиями Наркоминдела и Наркомвнешторга мы пытались добиться соглашения с основными экспортерами зерна об экспортных квотах и стабилизации зерновых цен на мировом рынке. Тщетно Позиция США срывала все попытки договоренностей американская администрация была категорически против квот, выступая за введение лимитов на производство зерна.

Впрочем, ситуация требовала не столько бороться за стабилизацию цен на зерно, сколько думать о прекращении или хотя бы резком сокращении его экспорта. Моя переписка с Орджоникидзе становилась все более нервной

«Григорий Константинович,   обращаюсь я к нему в очередном письме, мы не сможем разрешить проблем с импортом, если не поставить срочно на Политбюро и не решить следующие вопросы:

1) Сократить программу импорта оборудования хотя бы до пределов реальных валютных поступлений, с тем, чтобы не влезать в добавочные краткосрочные долги на крайне невыгодных для нас условиях, ибо мы и с прежними не расплатились, и вынуждены делать новые займы, чтобы покрыть предыдущие.

2) Форсировать переговоры с Германией о выделении хотя бы небольшого долгосрочного кредита, предоставив им хорошее обеспечение в виде дефицитного для немцев сырья (марганец и т.п.) ведь только у них есть шанс хоть что-то получить. Французы, скорее всего, не дадут, ибо у них постоянно всплывают претензии насчет царских долгов. Наши шансы в Англии с уходом лейбористов упали до нуля. Шведы, если и дадут что-то, то очень небольшую сумму.

4) Еще и еще раз поскрести по сусекам: что еще мы можем двинуть на экспорт, не оголяя и без того нищенское снабжение наших предприятий легкой промышленности?

5) Пойти на выделение дополнительных товарных фондов для поощрения золотодобытчиков, как в государственном, так и в кооперативном секторе. Срезать наши золотые запасы до совершенно необходимого минимума, а остальное отправить на внешний рынок.

6) Расширить товарные фонды Торгсина для скупки драгметаллов у населения.

7) Пойти на продажу антиквариата из наших музейных фондов, не относящегося к категории национального достояния.

Еще раз подчеркну без исполнения пункта 1 все остальные сами по себе решения не дадут».

Вдогонку этому письму строчу еще одно:

«Григорий Константинович!

Вынужден с этим вопросом обращаться к вам, так как не только для Политбюро, но и для Наркомзема, Колхозцентра и Совхозцентра я не авторитет. Низкий урожай текущего года грозит нам еще более крупными неприятностями, если мы, перед лицом продовольственных затруднений, переусердствуем с нажимом на крестьянство. Вести с мест говорят о том, что уборочная была проведена с большими потерями, а с севом озимых дела у нас из рук вон плохи. Это следствие того, что крестьянин не заинтересован в производстве хлеба все равно, мол, отберут! Если такая же картина сохранится и к весеннему севу, мы рискуем в будущем году получить столь же скудный урожай, если не хуже, но при этом остаться вовсе без резервов. Последствия вам должны быть понятны.

Поэтому нужно ясное и недвусмысленное подтверждение, и, главное, последовательное проведение на практике ранее принятых решений, что даже чрезвычайные меры при хлебозаготовках должны сопровождаться твердой гарантией: у коллективов и единоличников будет оставлены семенные, фуражные и продовольственные запасы зерна пусть и по скудной, но достаточной и жестко соблюдаемой норме. С фуражными запасами шутить нельзя сводки ЦСУ говорят о начавшемся еще с прошлого года сокращении поголовья рабочего скота. А средств механизации у нас пока недостаточно, чтобы пренебрегать этими тревожными сигналами.

Нужно покончить с безобразным положением в планировании хлебозаготовок, когда у одних хозяйств выгребают все подчистую, и они при этом остаются в долгах, а другие сдают с гектара в несколько раз меньше и при этом перевыполняют план хлебозаготовок. Если такое положение сохранится, мы рискуем развалить экономику колхозов и доиграться до настоящего голода.

Нужно законодательно закрепить четкий порядок планирования хлебозаготовок, исключающий подобные безобразия. Только при этих условиях крестьяне будут заинтересованы в том, чтобы вырастить и убрать хлеб, обеспечить борьбу с сорняками и вредителями, провести агрономические мероприятия против засухи »

В этом письме я пытался также дать примерные расчеты, насколько имеющиеся товарные фонды позволяют повысить заготовительные цены на зерно, чтобы колхозы могли нормально оплачивать трудодни, и работа на общественном поле не выглядела бы как работа на чужого дядю. Снова напоминал о хозрасчетных бригадах и безнарядных звеньях, как оправдавшей себя форме организации труда, сочетающей материальные стимулы с ответственностью за определенный участок работы и за конечный результат. Говорено об этом и раньше было уже не раз, и насколько мои напоминания что-то добавят к прежним усилиям, я не знаю. Но что же еще делать?

Ответные письма Серго не слишком радовали. Не вдаваясь в подробности, он сообщал:

«Твои и другие предложения по внешторговским делам дебатировали на ПБ. Ругались отчаянно. Не думаю, что твои аргументы возымели действие, но импорт порезали просто валюты больше нет и взять негде. Принят список строек на консервацию пока на один год. На вывоз зерна нажимать больше нельзя хоть это поняли, наконец. Мы с Микояном и с правлением Центросоюза по крохам собираем дополнительные фонды для экспорта. На Серебровского жалко смотреть на него наседают страшно, требуют золота, золота и еще золота Он скрипит зубами, но поставки в госфонды увеличил процентов на пятнадцать. В Баку наконец-то установка Шухова стала стабильно давать высокооктановый бензин из тамошней нефти (а не из грозненской!). Спешно строим еще. Этот бензин весь гоним за рубеж, хотя наши авиаторы криком кричат против этого.

Что касается сельских дел, то Каганович и Молотов (да не они одни с ними Косиор, Шеболдаев, Голощекин, Варейкис) резко против твоих идей. Рыков, Сырцов и Калинин (а с ними Кабаков, Осинский и предгосплана Межлаук) за. Другие колеблются, выжидают. Пока вопрос подвис. Сам понимаю, что время не ждет, но голоса разделились примерно пополам, и решения пока нет».

Переписка перепиской, а дипломатические маневры я не забрасываю. Встречи Лиды с Женевьевой Табуи (сам я решил не светиться, оставаясь для этой журналистки «хорошо информированным анонимным источником») стали приносить плоды. В то, что ее высказывания в провинциальной прессе в пользу расширения экономических связей с СССР возымеют большое действие, я не верил, но капля камень точит. Гораздо больше я рассчитывал на вброс информации по Германии.

Ради этого я решил встретиться с французской журналистской лично, разумеется, оговорив, что я сообщаю ей информацию на условиях полной анонимности. Заметив, что я имею конфиденциальные контакты в Германии еще с 1918 года, начинаю свой рассказ:

Как вам известно, на выборах в рейхстаг 14 сентября Национал-социалистическая рабочая партия Германии заняла второе место, увеличив свой результат в семь раз и набрав около 18% голосов. Многие рассматривают это только как признак растущей популярности в народе идей Адольфа Гитлера и его партии. Однако вы не новичок в политике и знаете, что с пустым карманом добиться таких ошеломляющих успехов на парламентских выборах нельзя.

И что же, вам известно, что лежит в кармане господина Гитлера? с небольшим оттенком недоверия спрашивает Женевьева.

Что и сколько в точности нет,   с легким поклоном отвечаю ей. Но мне известно откуда.

И откуда же? с прежней ноткой недоверия произносит она.

Запоминайте: от промышленников Рурской области примерно миллион сто тысяч марок; политический фонд Альфреда Гутенберга предоставляет Гитлеру примерно одну пятую часть своих средств примерно два миллиона марок в год. Кроме того, крупные взносы предоставляет уже не первый год такая фигура, как Фриц Тиссен размер их мне точно неизвестен, но достаточно сказать, что именно на его деньги построен для НСДАП «коричневый дом» в Мюнхене, а также генеральный директор угледобывающего концерна «Гельзенкирхенер Бергверкс А. Г.», создатель немецкого угольного синдиката Эмиль Кирдорф. По его инициативе Рейнско-Вестфальским угольным синдикатом подготовлено решение об отчислении входящими в него фирмами с 1 января 1931 г. в пользу НСДАП по 5 пфеннигов с каждой проданной тонны угля.

Вот оно как скосив на меня глаза, Табуи строчит в своем блокноте. Остроносая, в замысловатой кокетливой шляпке, короткие волнистые волосы тщательно уложены. В них изредка серебрятся седые пряди а ведь дамочке нет еще и сорока. Но вот взгляд такой пронзительный

И это еще не все,   продолжаю вываливать информацию.   Гитлеру помогают банкиры. Благодаря этому НСДАП, несмотря на большие субсидии, не вылезающая из долгов, всегда может перезанять денежки. В частности, Гитлера поддерживает член правления Немецкого банка фон Штаус, а через него контакт с Гитлером установил и бывший президент Рейхсбанка Ялмар Шахт. Ну, и более мелкие фигуры из банковского мира тоже участвуют в партийном бизнесе НСДАП: кёльнские банкиры Генрих фон Штейн и барон Курт фон Шредер, член правления Имперского кредитного общества Отто Христиан Фишер и Фридрих Рейнгарт из Коммерческого банка, и, кажется, кто-то из страховых обществ тоже к этому причастен.

Что же, вы хотите сказать, что промышленники и банкиры ведут Гитлера к власти? уточняет моя собеседница.

Не совсем так,   качаю головой¸   скорее, они не исключают, что на него, при определенных обстоятельствах, можно будет сделать ставку для борьбы с германскими левыми. Вот и прикармливают на всякий случай. Впрочем, не только германские деловые круги. Глава Ройял Датч Шелл Генри Детердинг весьма активно субсидирует нацистов еще с 1923 года. Ларчик открывается просто: Гитлера рассматривают не только средство борьбы против левого движения в Германии, но и как таран против большевистской России

Да неужели? теперь журналистка совсем не прячет скепсис. НСДАП, несмотря на недавний успех, очень далеко даже до завоевания парламентского большинства. Но даже если Даже если Гитлер его получит кто же ему даст воссоздать военную мощь Германии? Уж точно не мы!

А кто вас спросит?   усмехаюсь я. Ялмар Шахт скоро едет с визитом в США, и там будет, в частности, решаться вопрос будут ли тамошние антикоммунистические круги делать ставку на Гитлера. Аналогичные контакты завязываются и в Великобритании. Да и во Франции есть поклонники его идей, хотя и противники сильной Германии. Пока

Во Франции? восклицает она.

Во Франции, киваю в ответ. Лидер Социалистической национальной партии Гюстав Эрве состоит в переписке с Гитлером. Но это не самое интересное.

Даже так? Похоже, Женевьева считает, что их французские дела интереснее всего.

Самое интересное, продолжаю, не обращая внимания на ее восклицание, что все попытки сделать из Гитлера марионетку или цепного пса, готового действовать по указке из Рейхсбанка, Белого дома или Виндзорского дворца обречены на провал. Он не собирается таскать для них каштаны из огня. В реальной программе действий Гитлера, которую он не афиширует, но с которой знакомы его ближайшие соратники, разгром левых партий или поход на Восток, против России это только промежуточные цели. Главное для него установление полной гегемонии Германии в Европе, так что интересы Вашингтона, и Лондона, и Парижа для него ничего не стоят. Он готов использовать их поддержку до поры. А далее Германия превыше всего! И для этого он не остановится перед тем, чтобы, скрутив в бараний рог СДПГ, КПГ и профсоюзы, затем проделать то же самое с германскими промышленниками, которые сейчас несут денежки в его партийную кассу. Он собирается милитаризовать управление экономикой для возрождения военной мощи Германии, нисколько не считаясь с интересами бизнеса.

Так чего же он добивается? Захватить всю Европу? Но если он будет один против всех, его шансы не просто минимальны. Они ничтожны! пожимает плечами француженка.

Почему же? Если нынешние вершители судеб уверены, что им удастся прикормить цепного пса, бросая ему маленькие косточки, ну, скажем, Австрию, или Судеты, а затем натравить его на большевистскую Россию, то ему все будет сходить с рук. Но если он получит украинские хлеб, уголь и сталь, Бакинскую нефть, грузинские марганец и медь, промышленность Ленинграда и Москвы, затем подгребет под себя мелкие европейские страны Он нарастит такие мускулы, что в Европе его уже никто не остановит!

Но это до Женевьевы, кажется, начинает доходить возможная перспектива. Это же война! Большая война!

Да. Вторая мировая, никак не меньше, смотрю ей прямо в глаза. И из крупных стран Европы Франция станет первой жертвой. Гитлер никогда не простит Компьенского перемирия.

Content

Андрей Колганов
Жернова истории 4
(самиздат, название рабочее)

Глава 1 Резервы, резервы…

Глава 2 Потеря

Глава 3 Отступать некуда

Глава 4 Пятилетка: расчеты и просчеты

Глава 5 Стычка на Пленуме ЦК

Глава 6 Помаленьку партизаню…

Глава 7 На душе – тревожно

Глава 8 Молчание – золото?

Глава 9 Тучи сгущаются

Глава 10 Гроза разразилась

Глава 11 В дорогу

Глава 12 Цель – Женева

Глава 13 Что на Родине?

Глава 14 Не свернуть бы в старую колею…

Глава 15 Хлебный кризис надвигается