Николай Храмцовский

КРАТКИЙ ОЧЕРК ИСТОРИИ И ОПИСАНИЕ НИЖНЕГО НОВГОРОДА

Николай Иванович Храмцовский — глубокий знаток нижегородских архивов и исторических материалов — известен любителям прошлого Нижегородской земли в первую очередь благодаря этой уникальной книге.

Историк Нижнего Новгорода

Любезный читатель, ты держишь в руках предмет вожделения не одного поколения нижегородских краеведов и историков. Впервые эта книга вышла из-под типографского станка более 140 лет тому назад и давно уже стала раритетом, а содержащимися в ней сведениями исследователи края пользуются до сих пор. Некоторые из этих сведений сегодня уточнены, но, безусловно, труд Николая Ивановича Храмцовского, а современники называли его «отцом истории Нижнего Новгорода», достоин нашего внимания.

Н. И. Храмцовский родился 15 декабря 1818 года в городе Вологде. По семейному преданию, его фамилия произошла от польских дворян Храмцевичей. Будущий историк Нижнего Новгорода не имел систематического и всестороннего образования. Начатки знаний он приобрел в доме своей бабушки, где его главной воспитательницей и учительницей была сестра матери. Кроме того, на уровень его образования большое влияние оказал чиновник А. М. Приликаев, которого краевед вспоминал с величайшей благодарностью.

Таким образом, Николай Иванович получил лишь домашнее воспитание, но любовь к книге и постоянное упорное самообразование сделали его человеком весьма начитанным и грамотным.

Нижний Новгород, куда в 1828 году переехали Храмцовские, в культурном отношении был более развит, чем Вологда. Храмцовские старались не отставать от культурной жизни города, в частности, часто посещали театр, беря с собой Николая. Зародившуюся в те годы любовь к сцене он пронес через всю свою жизнь.

Восемнадцати лет Николай Иванович поступил письмоводителем в Нижегородское соляное правление, где дослужился до счетовода, затем казенного приказчика и, наконец, как и отец, стал помощником комиссионера по перевозке соли. Начальством он аттестовался «самым исправным и благонадежным человеком».

По делам службы ему приходилось разъезжать не только по Нижегородской губернии, но и бывать во многих городах империи, что расширило его кругозор.

Во время частых поездок по делам службы Николай Иванович вел служебные записи и дневники. Постепенно накапливался интересный бытовой материал, который требовал выхода. В результате появилась напечатанная в московской типографии Августа Семена книга «И русское сердце не камень. Были из жизни на святой Руси» (1846 г.).

Первый опус молодого литератора был встречен критикой прохладно, если не сказать большего. Вывод автором был сделан быстро и решительно: изящная литература не для него. Тем не менее, благодаря вышедшей книжке он слыл в Нижнем за писателя.

Чиновника привлекла история. По его признанию, он еще в 40-х годах в своих служебных поездках с любопытством осматривал памятники старины, храмы и надгробия.

По всей видимости, толчком к изучению нижегородской истории послужило знакомство Николая Ивановича с любителями местных древностей архимадритом Макарием, впоследствии известным историком церковных древностей, и П. И. Мельниковым (будущим писателем Мельниковым-Печерским). Именно они привлекли его к обработке старых документов, которые усердно собирала учрежденная в 1849 году для разбора древних актов и рукописей Нижегородская временная комиссия. Хотя он и не являлся ее членом, но участвовал в работе, так как, по утверждению современников, «очень легко читал неразборчивые старинные рукописи и свитки, переписывая их на современную русскую скоропись».

Увлекшись нижегородской историей, Храмцовский стал выискивать сведения о нашем крае в различных специализированных изданиях. В его личном архиве сохранились выписки из таких редких изданий как: «Древняя российская Вивлиофика» выпущенная в конце XVIII столетия Н. И. Новиковым, «Акты исторические», «Акты Археографической экспедиции» и «Собрание Государственных грамот и договоров». Почерпнутые сведения пересказывались друзьям и знакомым, что создало ему славу знатока местной истории.

Благодаря этому он был допущен как «свой человек» в узкий кружок губернской интеллигенции, собиравшейся у богатого и умного, к тому же любителя старины и коллекционера, маклера нижегородской судоходной расправы Д. Г. Усова. Храмцовский — по отзывам современников «лицо благородное, деликатное, шутник и весельчак» — живо участвовал в застольных беседах, завязывал интересные знакомства. За хлебосольным столом сыпал поговорками и крылатыми словами В. И. Даль, потчевал гостей толковыми рассказами из седой старины П. И. Мельников, делился своими архивными находками архимандрит Макарий. Не отставал от них и Николай Иванович.

Не исключено, что именно на посиделках в доме Усова возникла мысль о написании обширной истории Нижнего Новгорода. Это событие ускорила встреча двух людей: известного издателя «Русского художественного листка» В. Ф. Тимма, приехавшего на ярмарку, и мелкого чиновника Д. Я. Быстрицкого, служившего в нижегородском ярмарочном гостином дворе.

Художник-самоучка Дмитрий Яковлевич Быстрицкий усердно зарисовывал наиболее полюбившиеся ему места родного города. Пользуясь случаем он принес Тимму свои рисунки, заинтересовавшие известного издателя. Последний показал их нижегородскому губернатору Ф. В. Анненкову, рекомендовав напечатать некоторые из них, главным образом виды церковного зодчества. Начальник губернии согласился с тем условием, что к рисункам будет соответствующее описание.

Быстрицкий, по словам его сына Ивана, не посмел взять на себя такой ответственный труд и рекомендовал обратиться к своему другу Храмцовскому, которого и представили губернатору.

Обрадованный предложением Анненкова, Николай Иванович, к тому времени потерявший работу в Соляном правлении в связи с его закрытием, засел за работу и в кратчайший срок написал первый том исследования (распоряжение губернатора на написание истории города последовало в начале 1855 года, а в ноябре того же года первый том был готов).

20 мая 1856 года нижегородский военный губернатор, «свиты его величества генерал-майор» А. Н. Муравьев доносил в цензурный комитет Московской духовной академии: «…имею честь препроводить при сем рукопись очерка истории и описания Нижнего Новгорода, составленного Николаем Храмцовским. Я покорнейше прошу просмотреть ее, почтить меня уведомлением удобно ли она будет к напечатанию». На рассмотрение цензуры были посланы и литографии видов города по рисункам Быстрицкого.

Почему рукопись подверглась духовной цензуре, а не светской? По правилам того времени, если в предполагаемом издании упоминалось о религии или ее догматах, а также имелись рисунки культовых сооружений, то все материалы должны были направляться на одобрение исключительно духовной цензуры. Из посланных же литографий большинство представляло изображения церквей, соборов, монастырей и часовен Нижнего Новгорода.

В конце января 1857 года член цензурного комитета публицист Н. П. Гиляров-Платонов сообщал в Нижний Новгород, что литографии будут «немедленно доставлены» губернатору после предварительного рассмотрения их Военно-типографским депо, так как на литографиях представлены были еще изображения общих видов города, ярмарки и их планы. А 8 февраля одобренные цензурой литографии были отправлены нижегородской администрации.

Издателем книги стал почетный нижегородский гражданин, купец первой гильдии Василий Климентьевич Мичурин. По его словам, он приобрел рукопись Храмцовского с тем, чтобы напечатать ее в пользу предполагаемого им «богоугодного заведения под названием „Дом Минина“».

В данном случае, обуреваемый честолюбивыми притязаниями, В. К. Мичурин, мягко говоря, не совсем правдив. Н. И. Храмцовский в своем неопубликованном письме 1868 года к нижегородскому историку и общественному деятелю А. С. Гацискому, вспоминал, что «основанию Мининской богадельни способствовал „Очерк истории“, уступленный мною для основания благотворительного заведения за небольшую сумму и переданный издателям, как свое пожертвование, кажется, за 15 000 рублей». Однако, сетовал корреспондент, при открытии богадельни даже «никто и не упоминал, что в то время мой „Очерк“ был как бы подпоркой, если не фундаментом предпринятого мероприятия».

В мае 1857 года первая часть «Краткого очерка истории и описания Нижнего Новгорода» была отпечатана в губернской типографии. Она представляла из себя историю города от его основания до 50-х годов XIX столетия.

Но цензурные формальности еще не закончились. Для того чтобы книгу пустить в продажу, по правилам неповременной печати, десять отпечатанных экземпляров были отправлены в цензурный комитет с тем, чтобы получить от него «билет» на распространение издания.

Тем временем издатель Мичурин волновался, справедливо опасаясь, что не успеет получить «билет» к открытию Макарьевской ярмарки. Он писал губернатору, что «наступившее ярмарочное время может много содействовать успеху продажи книги».

Несмотря на то, что разрешение на реализацию издания было послано в июле, объявлено оно было Мичурину только 3 сентября, т. е. к закрытию торжища. Но городской голова, и об этом еще долго судачили старожилы, нашел выход из сложившегося положения — каждому купцу при получении гильдейских свидетельств он почти насильно вручал книгу, взыскивая по 5 рублей за экземпляр.

Труд Храмцовского был встречен нижегородцами тепло. Т. Г. Шевченко, который волею судеб оказался в это время в нашем городе 9 октября записал в своем дневнике: «Книга хорошая и достаточно знакомит с историей края и города» и далее высказал сожаление, что Храмцовский «об архитектурных памятниках и вообще о памятниках старины говорит слишком экономно, но и за это спасибо». Как бы подслушав эти размышления, Николай Иванович дополнил свою книгу и рассказал о памятниках зодчества во второй части издания.

Вторая и заключительная часть «Очерков» вышла из губернской типографии в 1859 году и включала в себя описание достопримечательностей Нижнего Новгорода.

Говоря о труде Н. И. Храмцовского, необходимо отметить, что автор разделял взгляды и выводы Н. М. Карамзина, написавшего знаменитую «Историю государства Российского». Следует также сказать, что увлеченная и вдумчиво-аналитическая работа краеведа над архивными и печатными источниками самообразовала его и подготовила к вполне самостоятельному и в некоторой степени оригинальному видению и пониманию истории Нижегородской земли.

К чести автора, он сознавал трудности решаемой задачи и не соглашался называть свою работу серьезным историческим исследованием, отводя себе скромную роль описателя, простого хронографа. На это указывают его слова к первой части: «Нижний Новгород по своему настоящему положению, какое дает ему ярмарка, и по своему прошедшему, имеющему важное значение в русской истории, заслуживает особого внимания и давно достоин особой истории, а между тем и по настоящее время не нашлось еще для него не только историка, но даже и простого описателя, который, не входя в строгий критический разбор исторических событий, передал бы их фактически в хронологической последовательности и возможной полноте как материал для будущего историка».

Это очень важное признание, оно много говорит о самооценке автора и раскрывает его внутреннюю скромность и исследовательскую культуру.

Можно сейчас подтрунивать над некоторыми неточностями Храмцовского, его манерой изложения, но нельзя отказать ему в знании изучаемого предмета, архивных и опубликованных источников. Он просмотрел огромное количество периодики, перелистал сотни томов исторических изданий, проделал большую черновую работу с тем, чтобы систематизировать и свести воедино всё касающееся Нижнего Новгорода.

Храмцовский является одним из первопроходцев в изучении местного архивного материала. Известно, что нижегородский губернатор для написания книги разрешил Храмцовскому пользоваться старинными связками архивных дел, хранившихся при губернском правлении. Им было обнаружено много интереснейших документов, которые, по его признанию, он «подумывал издать». Также он лелеял мечту напечатать Нижегородский летописец, коего он имел три различных списка.

Храмцовскому удалось собрать большой, во многом уникальный материал. «Достаточно посмотреть обширные примечания к „Краткому очерку истории и описанию Нижнего Новгорода“, — очень верно подметил член Нижегородской губернской ученой архивной комиссии А. И. Звездин, — чтобы убедиться, что работа эта была плодом не случайного увлечения автора, а результатом продолжительного, упорного и настойчивого труда, основательного знакомства с материалом и беспредельной любовью к делу».

Материал, найденый и скомпанованый автором, к нашему времени сам превратился в своеобразный источник, из которого многие поколения краеведов черпают сведения по разнообразным аспектам местной истории.

Всю последующую исследовательскую работу Храмцовского необходимо рассматривать как продолжение его «Очерков».

Исторические заметки краеведа стали появляться в таких повременных изданиях как «Волга», «Нижегородские губернские ведомости», «Нижегородский ярмарочный справочный листок», «Нижегородские епархиальные ведомости». В 1878-79 годах он сотрудничает со столичной газетой «Новости», публикуя на ее страницах серию статей «Нижегородские письма».

Круг его исторических интересов оставался тот же: памятники старины, в основном культовые, история города в XVII столетии, история отдельных районов города, например, Канавина, первые годы деятельности местного театра, интересные люди нижегородского Поволжья. В частности, Храмцовский несколько лет собирал сведения о лицах, прославивших Нижний Новгород и подумывал издать книгу под названием «Замечательные нижегородцы». Известно, что потом эту идею воплотил в жизнь А. С. Гациский в своих «Людях Нижегородского Поволжья» (1887 г.).

Кстати, Храмцовский является предшественником Гациского и в другом вопросе. Николая Ивановича следует назвать пионером разработки истории местного театра. Так он написал исторический очерк о первых пятидесяти годах его существования, то есть «время самое отдаленное, которое без него было бы безвозвратно забыто», — подчеркивал в конце прошлого века журналист и редактор «Нижегородских губернских ведомостей» Г. П. Демьянов.

Занимаясь описанием достопримечательностей города, его церквей и монастырей, краевед широко использовал писцовые книги Нижнего Новгорода 1621 года, Сотную грамоту города 1630 года, а также многочисленные летописи и архивные материалы его храмов и монастырей.

Любопытно одно из высказываний историка, которое как бы вводит в творческую лабораторию и поясняет взгляды на источниковедческую базу его исследований. Ведя речь о местных преданиях и сказках, Николай Иванович верно заметил, что «подобные предания верно характеризуют минувшую жизнь наших предков, их нравы, обычаи, понятия, словом, строй нашей „были досельной“. Они вместе с песнями служат для объяснения многого, недоговоренного нашими скромными летописцами, а иногда даже проливают свет на события, упоминаемые в исторических сказаниях». Он советовал нижегородцам собирать местные легенды и публиковать их в губернской периодической печати. К этому же впоследствии призывал и Гациский.

После истории города самыми важными исследованиями краеведа являются такие его статьи, как «Некоторые сведения о состоянии Нижнего Новгорода в первой четверти XVII столетия», «Некоторые сведения о состоянии нижегородских церквей и монастырей в первой четверти XVII столетия», «Исторический очерк Кунавина и современное его состояние», а также некоторые другие.

Любопытно также, что на закате своей жизни Храмцовский на основании документов Печерского и Благовещенского монастырей написал цикл рассказов под названием «Седая старина», который был отослан в редакцию петербургского журнала «Север», но по неизвестным причинам не был опубликован.

Всего же им было опубликовано свыше 50 статей, заметок, сообщений и справок по истории Нижнего Новгорода и Нижегородской земли.

Его деятельность на поприще нижегородского краеведения была отмечена библиографами того времени и несколько работ историка удостоились чести быть внесенными в известную «Русскую историческую библиографию за 1865–1876 гг.» В. И. Межова. Известный историк литературы прошлого века С. А. Венгеров собирался напечатать биографию и список трудов Храмцовского в «Критико-биографическом словаре русских писателей и ученых». Но задуманное издание не состоялось, оборвавшись на второй букве алфавита.

Что же касается частной жизни Н. И. Храмцовского, то испытывая материальные затруднения и удостоверившись, что литературными трудами не проживешь, он в навигацию 1859 года служит помощником капитана в пароходном товариществе «Нептун», где с октября того же года и по февраль 1861 занимает должность приказчика в селе Черный Затон около Астрахани. Потом переходит в пароходное общество «Кавказ и Меркурий», откуда в октябре 1862 года был уволен по сокращению штатов.

Летом 1864 года Н. И. Храмцовский возвращается в Нижний и чуть больше года заведует частной конторой по имению В. П. Шереметева. По учреждении земского управления он переходит туда и почти семь лет служит в Балахнинском, Васильском и Семеновском уездах, исполняя должности секретаря, делопроизводителя и бухгалтера.

Свои впечатления от этой новой для него деятельности он изложил в неопубликованной статье «Заметки о семилетней службе в трех уездных земских управах», показав себя в ней заинтересованным сторонником широкого распространения земского самоуправления. Люди, знавшие его, отмечали, что к своим обязанностям Николай Иванович относился с душой, «принимая живое участие в земском деле».

В 1872 году, покинув земство, Храмцовский опять поселяется в Нижнем Новгороде. Здесь он исполняет письмоводительские дела у мирового судьи, адвокатов и даже в 1875 году ненадолго становится управляющим конторой пивоваренного завода Р. И. Вихмана.

Ведя речь о служебной карьере историка, нельзя обойти вниманием его деятельность на общественном поприще. В феврале 1865 года он, как «желанный и полезный работник», избирается действительным членом Нижегородского губернского статистического комитета. Чем непосредственно он занимался по данному учреждению, можно судить по его письмам к Гацискому. Так, в частности, 22 ноября 1867 года он писал, что в течение всего указанного года разбирал материалы, касающиеся истории, статистики и этнографии Васильского и Семеновского уездов.

Николая Ивановича можно также назвать инициатором очень важного для города дела — создания Нижегородского всесословного клуба.

Но, пожалуй, самой большой заслугой Храмцовского перед городом было учреждение Кулибинского речного училища. В 1868 году исполнялась печальная дата — 50 лет со дня кончины великого изобретателя И. П. Кулибина, и Храмцовский еще в 1865 году через «Нижегородской ярмарочный справочный листок» призвал нижегородскую общественность почтить память славного земляка основанием училища для детей «торгово-промышленного сословия, для которых гимназия и Александровский институт не по плечу». В течение последующих десяти лет ему пришлось пробивать косность и невежество нижегородцев, чтобы осуществить свой замысел.

Есть сведения, что Николай Иванович активно участвовал еще в одном гуманнейшем деле — открытии нижегородской колонии для малолетних преступников.

Необходимо упомянуть еще об одной интересной затее Храмцовского. В июне 1873 года он подал в Главное управление по делам печати прошение о разрешении на издание в Нижнем Новгороде частной газеты «Нижегородские известия». Однако его попытка закончилась безрезультатно не только из-за обширной программы издания, но и ввиду того, что проситель не имел даже среднего образования. Это последнее обстоятельство, по мнению цензуры, не давало «никаких гарантий к благонадежному ведению газетного дела».

Вторая попытка была предпринята Храмцовским в 1875 году, когда он совместно с И. А. Жуковым задумал выпуск «Нижегородских биржевых ведомостей», которые стали выходить с 6 мая того же года, но уже 10 июля контракт был расторгнут по причине финансовых претензий Храмцовского к компаньону. Последнему пришлось уплатить краеведу 800 рублей неустойки.

Все эти неудачные предприятия, а также невысокие должности, которые занимал Храмцовский на службе, вынуждали его вести более чем скромное существование. При том он часто болел и в результате этого ему отказывали от мест. Пришлось даже продать свой домик. В один из таких черных дней при помощи своих друзей и почитателей Храмцовский в 1879 году переезжает к своим богатым родственникам в Вологду, где и проживает на их попечении. Несмотря на одолевающие его различные недуги, он упорно продолжал заниматься краеведением и историей до самой кончины, последовавшей 16 ноября 1890 года.

Следует признать, что лучшие годы жизни и творчества Николая Ивановича Храмцовского связаны с Нижним Новгородом, который он полюбил и воспел в своих исторических трудах. И надо сказать, что сограждане отблагодарили его — по ходатайству Нижегородской губернской архивной комиссии городская дума постановила учредить в нашем городе «Училище имени Н. И. Храмцовского, историка Нижнего Новгорода», которое было открыто в сентябре 1899 года в деревянном доме Гогина на улице Звездинке.

Как видим, наши предки не увлекались возведением бронзовых монументов в честь заслуженных и именитых людей отечества и местного края, а памятовали их постройкой общеполезных образовательных или других заведений.

Думается, что переиздание главного труда Н. И. Храмцовского также является данью уважения потомков патриоту земли Нижегородской.

Рассматривая «Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода» как памятник местной истории и культуры, издательство решило лишь незначительно поправить авторский текст, исправив очевидные ошибки типографского набора, приведя его в соответствие с нормами современной орфографии и оставив в остальном в том состоянии, в каком он стал известен нижегородцам в 50-х годах прошлого столетия.

В качестве дополнения в книгу включен биографический очерк о нижегородских князьях, написанный А. В. Экземплярским (1846–1900 гг.) и опубликованный в книге «Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.» (Спб., 1891, т. 11). Исследование это также представляет библиографическую редкость и практически недоступно современному читателю.

Ю. Галай

Часть первая. ОЧЕРК ИСТОРИИ

Предисловие

Нижний Новгород, по своему настоящему положению, какое дает ему ярмарка, и по своему прошедшему, имеющему важное значение в русской истории, заслуживает особого внимания и давно достоин особой истории; а между тем и по настоящее время не нашлось еще для него не только историка, но даже и простого описателя, который, не входя в строгий критический разбор исторических событий, передал бы их фактически в хронологической последовательности и возможной полноте, как материалы для будущего историка.

Правда, о Нижнем Новгороде писали многие и многое[1], по все это более разбросано в разных журналах и газетах. Притом же и все написанное о нем, вместе взятое, заключая неполные, отрывочные данные, не составляет связного целого, так что желающему иметь подробные сведения о Нижнем Новгороде и его истории нужно, кроме этих статей, рыться в летописях и других исторических актах — перечитать сотни томов.

Вот почему вздумал я собрать сведения о Нижнем Новгороде, как из статей, писанных собственно о нем, так и из разных исторических сочинений, летописей, исторических актов, печатных и письменных, и народных преданий, и, дополнив все это виденным, а также слышанным мной от старожилов нижегородских, составить «Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода», которые ныне решаюсь представить на суд читателей как сборник сведений для будущего историка. Надеюсь, что историческая критика, удостоя обратить внимание на слабый труд мой, не потребует от меня более того, что я мог сделать, и пополнит в нем пробелы, указав на источники, мне неизвестные.

Н. Храмцовский

Глава первая. СОБЫТИЯ, ПРЕДШЕСТВОВАВШИЕ ОСНОВАНИЮ НИЖНЕГО НОВГОРОДА (1171–1222)

XII и XIII столетиях северо-восточная часть Руси называлась сначала Ростовской областью, потом Суздальской; новгородцы же называли все, что было по течению Волги, ниже устья реки Молоти, Низовской землей.

Земля Низовская граничила (в 1169 году) близ Торжка с областью Новгородскою, в Калужской губернии — с княжеством Смоленским, в Тульской — с вятичами и Рязанью, в Нижегородской и Владимирской губерниях — с землями муромскими.

К востоку, где украйным городом ее был Радилов, или Волжский Городец, ближайшими соседями ее были племена мордовские, управляемые в то время, как полагают некоторые, своими независимыми князьями; по другим же сведениям мордва находилась под влиянием болгар.

Мордва делилась на три племени: эрзя, мокша, и каратаи и занимала все пространство от устья Оки до вершин рек Суры, Вороны и Цны[2].

Племя эрзя было самое многочисленное и ближайшее к границам земли Низовской; оно жило селениями в пределах нынешней Нижегородской губернии, по рекам Волге, Оке, Кудьме, Пьяне, Теше, Суре и Алатырю[3].

Главное сельбище его (столица) было Эрземас — нынешний уездный город Арзамас[4].

Далее, за мордвою, по рекам Волге и Каме, жили болгары. Этот народ был цивилизованнее и богаче своих соседей: при воинственности своей, он занимался торговлей и искусствами.

Столицей владетелей земли Низовской сначала был Ростов, потом Суздаль; резиденция же Андрея Боголюбского была в построенном им городе Боголюбове[5].

Владетели земли Низовской любили делать набеги на цветущую Болгарию: там их всегда ждала богатая добыча.

При этих набегах доставалось и мордве — часть земель ее лежала на пути суздальцев в Болгарию. Впрочем, эти несчастные полудикари страдали не от одних суздальцев: их громили и болгары, и половцы. И мордва, теснимая со всех сторон, старалась, сколь возможно, сохранить свою независимость: то вступала она в открытый бой со своими врагами, то тайно делала набеги на селения и города их, а то скрывалась в глубине непроходимых лесов своих.

Из походов, деланных в XII столетии владетелями Низовской земли на болгар, замечательнее всех, по отношениям своим к истории Нижнего Новгорода, был поход Мстислава Андреевича зимой 1171 года.

Андрей Боголюбский, желая ли отомстить за какие-либо обиды болгарам или просто обогатиться в стране торговой, говорит Карамзин, послал сына своего Мстислава, в то время бывшего с небольшим отрядом войска в Волжском Городце, громить Болгарию.

В этом походе также участвовали сыновья князей муромского и рязанского: они присоединились к Мстиславу на устье Оки, и все вместе дошли до устья Камы.

Но поход этот, предпринятый зимой в места малонаселенные, где лежали глубокие снега и часто свирепствовали метели, был не совсем удачен, потому что, как говорит летописец, «бысть не люб путь всем людем: зане непогодье есть зиме воевати Болгар; и подуче не идяху», т. е. поход этот не нравился войску, как предпринятый в неудобное время, и люди шли не шли[6].

Но, за всеми этими неудобствами, главный воевода Боголюбского, Борис Жидиславич, взял шесть болгарских деревень и один город, умертвил мужчин, пленил женщин и детей и присоветовал князьям идти назад. При этом отступлении русских шесть тысяч болгар погнались за ними и едва не достигли Мстислава верстах в двадцати от Оки.

Полагают, что город, разоренный Борисом, находился на месте нынешнего Нижнего Новгорода[7]. Существует также легенда, относящаяся к походу Мстислава, разорению мордовского сельбища на месте нынешнего Нижнего и построению русского городка.

«Мордвин Абрам, или Ибрагим, вышедший из-за реки Кудьмы, поселился при впадении Оки в Волгу, на Дятловых горах, покрытых тогда дремучим лесом. У него было четырнадцать сыновей и три дочери; для них построил он семнадцать домов на том самом месте, где ныне находится дом нижегородских архиереев.

Колония эта названа была Абрамовым, или Ибрагимовым городком, а сам Ибрагим будто бы был выбран от всех мордовских племен чем-то вроде правителя.

Когда Абрам заслышал о движении войск суздальских, муромских и рязанских, то принялся укреплять свой городок, в котором всех жителей было до пятисот человек, и обнес его тыном, валами и рвами. Укрепление это обхватывало с севера к югу все пространство от Коровьего взвоза, или нынешних домов купцов Коптева и Везломцева (находящихся невдалеке от Английского сада), до нынешнего Лыковского съезда, а с востока на запад — от Ковалихинского ручья до реки Почайны.

В этом укреплении Абрам устроил двое ворот: одни с южной стороны вала, широкие, с дубовыми створами, которые завалил землей, другие тайные, на севере, у самого Коровьего взвоза; а где должно было проходить воинство княжеское, поставил караулы.

Мстислав явился под Абрамовым городком с четырнадцатью тысячами (?) воинов и, не хотя проливать напрасно крови, а желая только покорности мордвы и приобретения земель их, вступил с Абрамом в переговоры, предлагая ему удалиться с Дятловых гор и признать над племенами мордовскими владычество князя суздальского.

Абрам отвечал, что как он не прирожденный владыка народа мордовского, а только выбранный правитель, то не может принять на себя никаких условий без согласия всего народа, почему и просил дать ему четыре года для сношений со всеми племенами мордовскими.

Мстислав дал ему срок для объявления решительного ответа вместо четырех лет — четыре дня.

Хитрый старик сумел воспользоваться и этим коротким временем: через тайные ворота свои он немедленно послал гонцов в ближайшие мордовские сельбища, требуя скорейшей помощи.

В две следующие за тем ночи вошло в укрепление, через те же тайные ворота, более 5000 человек мордвы, и прежде истечения срока, данного Мстиславом для ответа, Абрам велел открыть южные ворота и внезапно ударить на войска великокняжеские.

Но и эта отчаянная решимость не принесла мордве никакой пользы: Абрам пал в битве со всеми своими сподвижниками, городок был разграблен и сожжен, и оставшиеся в нем жители перебиты.

Мстислав здесь оставил тысячу человек конных ратников, заповедав им жить около Абрамова городища, а отнюдь не в самом городище; а почему так приказал, легенда не объясняет.

Между тем мордва, узнав о погибели Абрама и его сподвижников, взволновалась и замыслила мщение: суздальцы, поселившиеся у Абрамова городища, были обречены ею на смерть; шесть тысяч человек мордвы двинулись на них с тем, чтобы сделать внезапное нападение.

Но суздальцы, жившие уже у Абрамова городища около года, имели также и друзей между ближайшей мордвой, и эти друзья, изменив своим единоплеменникам, уведомили суздальцев о предстоящей опасности.

Воины княжеские, видя, что одна отчаянная храбрость может спасти их от гибели, решились предупредить мордву, сели на коней и бросились навстречу неприятелю вшестеро сильнейшему.

Верстах в десяти от Нижнего, на нынешнем рязанском тракте, около того места, где ныне стоит деревня Новая, они, встретя пешую мордву, ударили на нее и пробились через смятенные массы неприятеля без потери, и поскакали Березопольем[8] к Боголюбову.

Мордва преследовала их далеко, но будучи плохо вооружена и без коней, не посмела напасть на них»[9].

Эта легенда, как почти и все легенды, далеко расходится с историческими данными в подробностях, но в основании своем она не противоречит летописцам и историкам и подтверждает, что на месте нынешнего Нижнего Новгорода был город, или большое сельбище туземцев, который, по всей вероятности, подвергся опустошению в 1171 году, как лежавший на самом пути войск княжеских, ходивших до устья Камы.

Болгары и мордва за разорение земель своих старались отмщать владетелям Низовья также разорением земель их. И так, пользуясь обстоятельствами, болгары в начале великокняжения Юрия II Всеволодовича, в 1219 году, напали на Чудь Заволодскую — нынешние Вологодскую и Архангельскую губернии — и взяли обманом город Глядень[10], или нынешний Устюг Великий, который прежде имел своих независимых князей, а в начале XIII столетия числился за Ростовской областью; потом неугомонные завоеватели пошли далее, в пределы нынешней Костромской губернии, и стали укрепляться на берегах Унжи. Но ненадолго!

На следующий год полки великокняжеские, переяславские, ростовские, муромские и устюжские под предводительством брата Юрия, Святослава Всеволодовича, князей Святослава Давыдовича и Олега Юрьевича — сыновей владетелей муромских и воевод великокняжеских Еремея Глебовича и Воислава Добрынина вступили в Болгарию с разных сторон.

Святослав Всеволодович с князьями муромскими сел на суда на устье Оки и спустился к устью Камы, где высадился и пошел на болгарский город Отел, стоявший невдалеке от устья Камы.

Болгарский князь, предводительствуя конным войском, встретил Святослава на поле, но верно, видя неравенство силы, «пустиша, — как говорит Воскресенская летопись, — по одной стреле и побегоша». После чего укрепленный Ошел был подожжен, и жители его или погибли в пламени, или от оружия русских, а некоторые предпочли смерть от собственных рук, убив сперва жен и детей своих. Также погибло в пламени много и русских, завлеченных в город приманкой добычи.

Разрушив Ошел, Святослав, влеча за собой толпы пленных, большей частью жен и детей, отступил к месту своей высадки и потом скоро соединился на устье Камы с Воиславом Добрыничем, который с частью ростовцев и устюжанами ходил в верховье Камы, где взял и сжег множество городов и селений болгарских, и также возвращался с добычей и пленниками.

Святослав немедленно послал к Юрию гонцов с вестью о счастливом окончании похода, а сам со всеми сподвижниками отправился водой к Городцу, а оттуда, с полками великокняжескими, на конях во Владимир.

Юрий, вполне оценя труды брата и значение побед его над болгарами, встретил победителей вместе с сыном своим Всеволодом у Боголюбова и одарил Святослава «золотом и серебром, и порты и кони, и оружием, аксамиты и наволоками и белью».

Воинственные болгары, видя разгром земли своей, упали духом и в следующую зиму отправили к Юрию послов просить мира. Но великий князь не склонился на их убеждения, и вновь начал готовиться к походу: послал за племянником своим Васильком Константиновичем, княжившим тогда в Ростове, повелевая Васильку придти с ратью в Городец, куда отправился и сам. Тут явилось к нему второе посольство от болгар, но также не имело успеха, как и первое. Послы, возвратясь домой, сказали: «яко Князь Юрий на Городцы и мира не дает».

Испуганные болгары отправили третье посольство, которое мольбами, унижением, всевозможными уступками и золотом купило у Юрия мир.

Юрий принял от болгар откуп за то, чтоб быть миру, «яко же было при отце его и деде», но завоеванных земель не возвратил[11].

Вскоре после того Юрий вздумал осмотреть новые свои владения. Дятловы горы, возвышавшиеся при впадении Оки в Волгу, до такой степени поразили его сходством своим с высотами киевскими, колыбелью христианства Руси, что он ручеек, вытекавший из ущелья их, назвал речкой Почайной и решился основать тут город, а близ него, по примеру киевского, монастырь Печерский.

Конечно, не одно сходство Дятловых гор с высотами киевскими было причиной того, что Юрий вздумал построить здесь город. По всему Низовью не было места удобнее Дятловых гор для построения твердыни, которая сторожила бы соседа-врага и пресекала, или, по крайней мере, задерживала бы его при вторжении во внутренность владений суздальских.

Эти горы, омываемые двумя величайшими реками севера, господствуя над обширными низменностями, раскинутыми по Заволжью и Заочью, представляли все выгоды для построения твердыни, необходимой в стране, отовсюду окруженной враждебными племенами.

Почему горам этим дано было название Дятловых, предания передают различно. Одно, и едва ли не самое справедливое, объясняет, что название это получили горы, оттого что в древности они были покрыты густым лесом, остатки которого и теперь еще видны около Благовещенского монастыря, и что в этом лесу водилось множество птичек — дятлов.

Второе предание много поэтичнее — полная легенда, какими так богата старина германская и скандинавская. Вот эта легенда: «Во времена стародавние, на том месте, где стоит теперь Нижний Новгород, жил мордвин Скворец, друг и помощник Соловья-разбойника, связанного Ильей Муромцем. Здесь он женился на восемнадцати женах, которые родили ему семьдесят сыновей. Все они жили вместе, занимались скотоводством, пасли стада на горе и по вечерам гоняли их на водопой на реку Оку. Здесь, в ущелье, обитал чародей Дятел, бывший также некогда в ладах с Соловьем. Его спрашивал Скворец о будущей судьбе своих детей. Дятел отвечал: если дети твои будут жить мирно друг с другом, долго будут владеть здешними местами, а если поссорятся, то будут покорены русскими, которые поставят на устье Оки „град камень и крепок зело, зело, и не одолеют его силы вражеския“. В заключение Дятел просил Скворца о честном ему погребении. Умер чародей Дятел, и похоронил его Скворец на месте нынешнего Благовещенского монастыря, и прозвалось то место Дятловы горы. Умер и Скворец; умирая, заповедал он детям своим взаимное согласие и единодушие, но потомки их размножились, стали враждовать между собою, и тогда св. Андрей Боголюбский изгнал их с устья Оки, а племянник его св. Юрий, построив Нижний Новгород, исполнил предсказание Дятла»[12].

Итак, в лето 6729 (1221) великий князь Юрий Всеволодович заложил город на устье реки Оки, и нарече имя ему Новгород Нижний[13].

Глава вторая. НОВГОРОД НИЖНИЙ — ПРИГОРОДОК СУЗДАЛЬСКИЙ (1222–1350)

Основав город, т. е. обведя его рвом и валами и укрепив деревянной стеной, Юрий построил в нем первую церковь Архистратига Михаила, сначала деревянную, потом, в 1227 году, каменную; по другим же сведениям, каменная церковь, построенная Юрием, была соборная Преображенская[14].

Так же о самом годе построения Нижнего Новгорода летописцы противоречат один другому и относят основание Нижнего к 1212, 1220, 1221 и 1222, и даже к 1199 году, который и показан в надписи на паперти нижегородского Архангельского собора, сделанной в 1816 году[15].

Но в 1199 году Юрий не был еще великим князем владимирским, а в 1212 году, хотя по воле отца своего Всеволода Георгиевича, скончавшегося 15 апреля, вступил, вопреки прав старшего брата своего Константина, на престол владимирский, но немедленно был увлечен в междоусобные войны, кончившиеся для него лишением великокняжеского престола; следовательно, ни в 1199, ни в 1212 годах Юрий не имел ни средств, ни времени делать походы на болгар и расширять владения суздальские к востоку.

Также и 1220 год не может быть годом основания Нижнего Новгорода, потому что Юрий, вступив вторично на престол владимирский, по смерти Константина, скончавшегося в 1219 году 2 февраля, сначала посылал войска свои, по прошению князя Ингваря Рязанского, против половцев, а потом, как рассказано выше, в поход против болгар, продолжавшийся все лето 1220 года, зима же прошла в переговорах с послами болгарскими, то с достоверностью можно положить, что первые укрепления Нижнего Новгорода начаты в 1221, а кончены в 1222 году.

Новый город был не по сердцу племенам мордовским. Мордва, испытавшая уже силу русского оружия при походах суздальцев, муромцев и рязанцев на болгар, видела в новой твердыни, воздвигнутой Юрием, окончательное посягательство на свою свободу и стала с ужасом ждать грозы. Гроза не замедлила разразиться. Года через четыре после основания Нижнего Новгорода русские вторглись в земли мордовские, под предводительством братьев Юрия, Святослава и Ивана, разбили мордву, истребили несколько сельбищ и воротились обыкновенно с добычей и пленниками. Это обстоятельство заставило все племена мордовские, доселе разъединенные, вступить в тесный союз, главой и двигателем которого был князь Пургас.

Смелый и предприимчивый владыка мордовский решился со своими приверженцами или уничтожить Нижний Новгород и оттеснить русских в прежние их пределы, или погибнуть. Но Юрий, постоянно следивший за мордвою, предупреждая Пургаса, послал против него в сентябре 1228 года племянника своего Василька и воеводу Еремея Глебовича; но на этот раз Васильку и Еремею не посчастливилось: «зане погодья им не бысть, бяху бо дождеве вельми мнози день и ночь», говорит летописец, и Юрий велел им возвратиться.

В следующем году он сам пошел на мордву с братом Ярославом, племянниками Васильком и Всеволодом и князем муромским Юрием Давыдовичем. Люди, жилища, хлеб, скот — все гибло в землях мордовских от меча и огня русских; ничему не было пощады. Однако часть ближайшей мордвы успела скрыться в глубине лесов, но и туда кинулись за нею отроки, или молодые воины, ростовской и переяславской дружин, и за эту отвагу они поплатились своими головами: мордва схитрила — пропустив их в глубину лесов, напала на них, вероятно, в превосходных силах, и всех избила, а сама скрылась еще далее в глубь лесов. Между тем Юрий продолжал разгром земель мордовских, при содействии присяжника своего Пуреша, князя половецкого, и, когда не осталось уже пищи для огня и меча, «с братиею и со всеми полки возвратишась во свояся добре здравы».

Погром земли своей Пургас хотел выместить на Нижнем Новгороде. В апреле 1229 года он, собрав остатки разбежавшейся мордвы, осадил Нижний, но нижегородцы дали сильный отпор. Пургас ограничился тем, что сжег окрестности укрепления; причем сгорели Богородицкий монастырь и церковь, стоявшая за городом. Потом Пургас, взяв тела убитых старшин своих, удалился; но тем же летом был разбит сыном Пуреша, который, предводительствуя половцами, окончательно истребил остатки Пургасовой мордвы и всю какую-то «русь пургасову, и Пургас едва в мале утече»[16].

Мордва три года не могла опомниться, но в 1232 году она опять взволновалась. Зимой того года Юрий посылал против нее сына своего Всеволода с другими молодыми князьями. Снова опустошение и смерть пронеслись по землям мордовским. После того мордва не беспокоила русских, до той поры, покуда не покорили ее татары, т. е. до несчастного для Руси 1238 года. В продолжение этого времени и потом еще более столетья Нижний Новгород имел самое ограниченное значение как только пригородок Суздальский и как сторожевая твердыня земли Низовской.

Страшная участь была назначена по воле неисповедимого Провидения святому основателю Нижнего Новгорода. По смерти отца в 1212 году, Юрий делается повелителем Владимира и Суздаля, как бы старший в роде; потом, увлеченный отчасти братом своим Ярославом, отчасти собственным честолюбием, в войну против храброго и великодушного Мстислава Новгородского, он уже поделил всю Русь договорной грамотой между собой, братьями Ярославом и Святославом и Ольговичами. Но битва Липецкая, бывшая 21 апреля 1216 года, решила иначе, и Юрий, мечтавший низложить Мстислава, братьев своих Константина Ростовского и Владимира Смоленского и прочих князей Мстиславовой партии, является в свою великокняжескую столицу, Владимир, беглецом, в одной рубашке. В бегстве своем с полей липецких до Владимира он загнал трех коней.

Во Владимире встретили его большей частью старцы, жены и дети, да чин духовный, потому что все, способные носить оружие, были с ним и легли костями на полях липецких или попали в плен к его неприятелям. Эти-то слабые остатки своих подданных умоляет еще недавно могущественный Юрий удержаться сдачей города хоть на несколько дней, чтоб успеть ступить в переговоры с Мстиславом и Константином. Потом с повинной головой идет в сопровождении детей своих в стан неприятельский, несет дары и умоляет Мстислава и Владимира, чтобы они помирили его с Константином. «Вы — победители, — говорит он, — располагайте моей жизнью и достоянием». Затем оставляет он престол великокняжеский и Владимир и удаляется в Волжский Городец с женой и немногими друзьями, в числе которых был и первый епископ Суздальский Симеон[17].

Со дня Липецкой битвы проходит год, четыре месяца и двадцать дней, и Юрий въезжает в Суздаль в качестве его владетеля и наследника великого князя владимирского[18]. Таково было мщенье великодушного Константина. Потом, менее чем через полтора года, Юрий снова занимает престол владимирский. Около двадцати лет княжил он счастливо. Правда, в течение этих лет имел он и некоторые неприятности, как то: в 1225 году раздор с Новгородом, где в то время княжил юный сын его Всеволод, и в 1229 году раздор с братом своим Ярославом, который завлек было в сети свои и молодых племянников — Василька, Всеволода и Владимира; но та и другая неприятности кончились благополучно: с новгородцами Юрий помирился, а Ярослав и племянники явились к нему с повинной и целовали крест (7 сентября 1229 года) «отцу своему и государю», как они назвали тогда Юрия.

Но вдруг являются татары, которым суеверие того времени приписывало борьбу с Гедеоном за 1200 лет до Рождества Христова и двухтысячепятисотлетнее заключение в пустынях северо-востока; они сначала, в 1224 году, пронеслись ангелами-истребителями по южной части Руси и после страшной битвы на реке Калке, где погибло множество доблестных князей и богатырей[19], скрылись от взора русских в глубь Бухарин, где в то время кочевал грозный владыка их Чингисхан, — скрылись, как будто для того, чтобы вновь нахлынуть на Русь стремительнее и грознее прежнего.

Юрий, по требованию князей южной Руси, хотя и посылал против татар племянника своего Василька с дружиной ростовской, которая, впрочем, дошла только до Чернигова, был отчасти рад бедствию владетелей южной Руси, особенно несчастию Мстислава (в то время княжившего в Галиче), некогда унизившего его; но за эту грешную радость он дорого заплатил.

В 1237 году, Батый, племянник Угедея, или Октая, старшего сына Чингисханова, двинулся с полчищами, данными ему дядей, на болгар (с которыми Юрий за год до того заключил мир после шестилетней неприязни) и, испепелив столицу болгарскую, умертвив всех жителей ее, явился в южной части Рязанской области прежде, чем русские успели сведать о разгроме Болгарии. Батый предложил владетелям Рязани купить у него мир ценой десятой части всего достояния их. Рязанские князья отвергли такие унизительные условия и просили помощи у Юрия против врага, грозившего гибелью вере и отечеству.

Юрий также отверг с благородной гордостью унизительные условия послов Батыевых, явившихся и к нему, но не соединился с рязанскими князьями: он слишком понадеялся на свои силы и этим предал Рязань в руки варваров. Полилась кровь рязанцев, запылали их города и селения. Пронск, Белгород, Ижеславец и Рязань сделались грудами развалин, облитые кровью и усеянные трупами своих жителей. Гибнут от руки татар юный Феодор, сын Юрия Рязанского, князья пронский и коломенский, княгиня Евпраксия, жена Феодора, с младенцем сыном; потом сам Юрий Рязанский, жена его и мать. Варвары тешатся муками побежденных, истощают над ними все, что только могут изобрести и выполнить необузданное зверство и ненасытная кровожадность.

Коломна и Москва подвергаются той же участи, какую испытала область Рязанская. Тут гибнут в битвах князь Роман — племянник Юрия Рязанского, знаменитый воевода Юрия Всеволодовича Еремей Глебович и воевода московский Филипп Нянька, а сын Юрия, Владимир, попадает в плен, другой же сын бежит во Владимир.

Ослепленный гордостью, Юрий теперь только прозрел и, поняв всю опасность своего положения, проистекшую от неуместного самонадеяния, поспешил с племянниками в Ярославскую область для сбора войска, а сыновей своих, Всеволода и Мстислава, оставил для защиты Владимира, где находилось все великокняжеское семейство. 2 февраля 1238 года татары явились у Владимира, а 7 он был уже грудой развалин, жители его — или бездыханными трупами, или пленниками, преданными всему неистовству азиатских варваров. Причем погибли супруга Юрия Ахапия, сыновья его Всеволод и Мстислав и все великокняжеское семейство, также и епископ Митрофан.

После того татары хлынули к Волжскому Городцу, Галичу-Костромскому, Ростову и Ярославлю и в течение февраля разорили, кроме слобод и погостов, четырнадцать городов великого княжения, в том числе Переяславль, Юрьев и Дмитров.

Здесь Юрий является истинным государем, героем и христианином; с твердостью переносит он весть о погибели своего семейства и, заглушая страшную скорбь души своей, готовится к роковой битве, которая должна решить не только его участь, но участь всей Руси на целые столетия. Наконец 4 марта закипела битва на берегу реки Сити, впадающей в реку Мологу, где был стан русских. Юрий пал под мечами татар, а князь Василько был взят в плен и мученически умерщвлен. Татары с берегов Сити понесли убийства и пожары в Волок Дамский, Тверь, Торжок, а потом в Козельск, владетель которого, младенец князь Василий, утонул, как говорит предание, в крови. После чего татары ушли в землю половецкую, к Дону, и Русь немного вздохнула.

Тела Юрия и Василька долго лежали непогребенными; первое, обезглавленное, отыскал в грудах тел ростовский епископ Кирилл — он на пути из Белозерска пожелал видеть место несчастной битвы и узнал тело великого князя по одеянию; тело же Василька, брошенное татарами в лесу, нашла жена сына сельского священника. Оба эти тела были привезены в Ростов и погребены в храме Богородицы, в одной раке; туда же положена и голова Юрия, отысканная уже после.

Ярослав Всеволодович, по слову летописца, «обновитель Земли Суздальской», явясь во Владимир из Киева и заняв престол великокняжеский, сначала озаботился очищением разпалии владимирских от трупов, потом, собрав и утешив, сколько мог, оставшихся в живых владимирцев, послал бояр в Ростов за телом Юрия Всеволодовича.

Когда останки властителя-страдальца, несенные с подобающей честью, приблизились к Владимиру, Ярослав, дети его, епископ Кирилл со всем владимирским духовенством, бояре, множество горожан и окрестных жителей, вышли навстречу. Плач и рыдания были всеобщие.

Все видели чудо, совершившееся над убиенным: отсеченная голова его приросла к телу, не было ни малейшего знака, что она была отрублена; видели и то, что убиенный князь воздел правую руку, как живой, как бы показывая, что за совершенный страдальческий подвиг свой он восприял от Бога взамен земного царства наслаждение небесными, вечными благами, вместе с царственной супругой своей, тремя благородными сыновьями и дочерью. Во владимирской соборной церкви Пресвятой Богородицы, в южном приделе, положили тело Юрия. Церковь причла его к лику святых; память его празднуется 4 числа февраля[20].

Полагают, что Нижний Новгород в 1238 году избежал разорения; но в следующем году, когда татары опустошили Муром, берега Клязьмы и всю землю мордовскую, он уже не избег нашествия татар[21].

Ярослав Всеволодович отдал Нижний Новгород как пригородок Суздаля брату своему Святославу. В 1246 году Святослав, сделавшись великим князем Владимирским, передал удел свой Суздаль с Городцом и Нижним сыну Ярослава Андрею — зятю Даниила, короля галицкого[22]. Андрей владел своим уделом до смерти, последовавшей в 1264 году, и жил более в Городце, где и погребен: от него-то и произошел род князей суздальско-нижегородских. Этот князь испытал также превратности судьбы: сидел и на великокняжеском престоле, скитался изгнанником в чужих землях, и даже думал было померяться силой с татарами, и тем едва не навлек новых бед на всю Русь: одно только долговременное ходатайство брата его св. Александра Невского спасло ее от гнева хана Берке, но зато дорого стоило оно и Александру, и Руси.

Александр, умилостивляя Берке, должен был прожить зиму и лето в Орде, среди трудов, беспокойства и ежедневной тревоги, нераздельных с положением искателей милостей у свирепых азиатцев, не знавших ни прав народов, ни прав человечества, и тем расстроил свое здоровье. Осенью 1263 года прибыл он в Нижний Новгород слабый и измученный и едва доехал до Городца, как совершенно лишился сил, тяжко занемог и 14 числа ноября, приняв схиму с именем Алексий, скончался в городецком Феодоровском монастыре. Итак, несвоевременная попытка Андрея Александру стоила жизни, а Руси — любимого князя, которого считала она своим ангелом-хранителем[23].

Андрею наследовал старший сын его Юрий; по смерти Юрия в 1279 году Суздаль достался второму сыну Андрея Михаилу, а Нижний и Городец — Андрею Александровичу, недостойному сыну Невского. Этот князь, не имевший даже и тени достоинств и добродетелей отца своего, имел необъятное честолюбие: три раза он был на престоле великокняжеском без законного на то права и много пролил христианской крови руками татар. Муром, Дмитров, Переяславль, окрестности Владимира, Суздаля, Юрьева, Ростова, Твери, до самого Торжка, были разорены призванными им варварами, когда вздумал он, в 1283 году, оспаривать у старшего брата своего Димитрия престол владимирский. Он жил более в Городце, где и умер 27 июня 1304 года, принявши схиму также, как и достойночтимый отец его; тело его было погребено в городецком Михайловском соборе.

По смерти его, бояре, жившие при нем, уехали в Тверь, где в то время княжил двоюродный брат его Михаил Ярославич; но те бояре, которые управляли от него в Нижнем Новгороде, вздумали и после того пользоваться правами правителей. Нижегородцы взволновались: они, покорные князьям своим, не хотели нести на себе воли бояр умершего владетеля, которого имя было ненавистно как разорителя своего отечества. Собралось вече, и его приговор решил избить бояр Андреевых, которые, как можно предполагать, были отчасти похожи на своего князя, и их избили. Но и вечники не сносили голов своих: Михаил Суздальский в следующем году, возвратясь из Орды, где получил в свое владение пригородки суздальские, казнил вечников смертью[24].

По смерти Михаила Суздаль достался брату его Василию. У Василия было два сына, Александр и Константин. Александр вступил на престол суздальский по смерти отца, в 1309 году, но сначала не владел Нижним, который принадлежал великому князю владимирскому Георгию (Юрию) Данииловичу. Александр получил Нижний в свое владение едва ли не по занятии престола владимирского Иоанном, в 1328 году. Этот князь умер бездетным в 1332 году. В управление Георгия был в Нижнем Новгороде пожар, в 1312 году, истребивший весь город; а в конце княжения Александра, между 1328 и 1330 годами, исполнилось предположение основателя Нижнего Новгорода: св. Дионисий построил нижегородский Печерский монастырь[25].

После Александра Суздаль достался брату его Константину, но также без пригородков. До 1340 года Нижним владел Симеон, сын Калиты, впоследствии известный под именем Гордого. В 1340 году, когда, по смерти Иоанна, почти все князья русские ездили в Орду, Симеон получил ярлык на великокняжество Владимирско-Московское, а Константин — на Суздальско-Нижегородское. Но честолюбивый Константин не очень-то был доволен этой милостью хана и возвышением Симеона: он едва ли еще и в 1340 году не мечтал о престоле владимирском — синониме старейшинства между князьями, которого искал впоследствии у Джанибека.

Симеон, вполне обладая духом государя, старался более и более ограждать волю удельных князей, низводя их со степени равных себе на степень своих подручников, чем упрочивал и личное свое значение, и силу Москвы.

Честолюбивый Константин, видя, что дом князей московских, укрепляясь на престоле владимирском, стремится к первенству и преобладанию над прочими княжескими домами, и опасаясь за права свои и независимость княжества Суздальского, отчасти утратившего прежнее значение свое, решился основать новое княжество, которое бы, если не превосходило Москву в блеске и величии, то, по крайней мере, могло равняться с нею[26].

Глава третья. НИЖНИЙ НОВГОРОД — СТОЛИЦА ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА НИЖЕГОРОДСКОГО (1350–1392)

В 1350 году Константин Васильевич перенес престол свой из Суздаля в Нижний Новгород и подчинил себе часть земель мордовских; но как более мудрый властитель, чем завоеватель, он расширил пределы своего владения не мечом и огнем, а мирным заселением земель мордовских русскими людьми, выведенными им из Суздаля и вызванными из прочих княжеств. На зов Константина народ спешил со всех сторон, вероятно, потому, что этот князь, как сказал впоследствии летописец, «княжил честно и грозно, бороня вотчину свою от татар и от сильных князей». Константин всем пришельцам дал волю выбирать места для поселения по желанию, и пришельцы занимали сельбища мордовские по рекам Волге, Оке и Кудьме, в пределах нынешних уездов Нижегородского и Горбатовского.

В новой столице своей Константин в 1350 году заложил храм Боголепного Преображения и окончил его в 1352 году. В этой главной святыне земли Низовской Константин поставил древний образ Спаса, писанный в Греции, который принес из прежней столицы своей, Суздаля. В этом же году, кажется, женился старший сын его Андрей на тверской уроженке Анастасии. Так Нижний Новгород стал столицею вновь основанного независимого великого княжества, которое несколько времени не уступало в блеске и силе великому княжеству Владимирско-Московскому; только кафедра епископов, с 1276 года именовавшихся суздальскими, новгородскими (т. е. нижегородскими) и Городецкими, по-прежнему оставалась в Суздале[27].

Кроме Нижнего Новгорода, столицы, и городов Суздаля и Городца в Нижегородском великом княжестве были еще три пригородка: Бережец на Клязьме, Юрьевец на Волге и Шуя. Самое княжество имело следующие пределы: от независимой мордвы его отделяли реки Теша и Вад, от княжеств Муромского и Стародубского — реки Ока и Клязьма. Все Поволжье, от Юрьевца до устья Суры, и берега Суры до рек Киши и Алгаша, принадлежали также Константину, а от этих рек границы княжества Нижегородского проходили берегами Пьяны до Вада. От области Городецкой, иначе называемой Белогородской, владения Константина простирались к западу, занимая нынешние Шуйский и Суздальский уезды и северную часть Вязниковского. От владимирско-московских земель область Нижегородская отделялась теми же рубежами, которыми ныне отделяется уезд Суздальский от уездов Владимирского и Юрьевского[28].

В 1353 году умер Симеон. Новгородцы, не любившие его за самовластие, желали видеть на престоле владимирском Константина. Они, полагая, что князь нижегородский будет снисходительнее к Новгороду, чем князья московские, предложили ему искать у Джанибека престол владимирский, обещая в этом случае свое содействие. Константин, с удовольствием приняв их предложение, столь согласное с его честолюбивыми видами, поехал в Орду, куда ходатайствовать за него новгородцы отправили боярина своего Семена Судакова. Однако хан склонился на сторону Иоанна Московского, отдал ему престол владимирский. Константин не мог этого простить Иоанну до самой смерти и помешал князю московскому наказать новгородцев за происки их в Орде. Почувствовав приближение смерти, Константин принял иноческий образ и схиму. Он скончался 21 ноября 1355 года. Тело его положено в нижегородском Спасо-Преображенском соборе. Константин женат был дважды; первую супругу его звали Анной, она была родом гречанка, скончалась же в иночестве под именем Елены. От второй супруги его, которую звали Еленой, у него было, кроме Андрея, еще три сына: Димитрий-Фома, Борис и Димитрий-Ноготь. Борис был женат на дочери Ольгерда Литовского, Агриппине, а жену Димитрия-Ногтя звали Марией[29].

Андрей Константинович немедленно по смерти отца отправился в Орду с дарами Джанибеку для получения от него ярлыка на владения суздальско-нижегородские. Хан принял его благосклонно и летом 1356 года отпустил его на Русь с честью и ярлыком на владение Нижним, Суздалем и Городцом. Оставив, по примеру отца, столицей Нижний Новгород, Андрей дал уделы братьям: Димитрию-Фоме — Суздаль, Борису — Городец с Поволжьем и берегами Суры; Димитрий-Ноготь, кажется, не получил никакого удела и жил в Суздале[30].

Андрей, чтобы более упрочить власть свою и оградить владения свои от властолюбия Москвы, часто ездил в Орду, где кипели смуты и один честолюбец входил по трупу другого на окровавленный престол Батыя[31]. Задабривая лестью и золотом каждого нового владетеля Орды и их вельмож, Андрей и сам не раз был близок к смерти: в 1359 году он едва не погиб при волнениях, бывших в Орде по смерти Бердибека и потом Кулпы; смуты Мамая также застали его в Орде, которую он и поспешил оставить; новая опасность ждала его на дороге: какой-то князь Ратихоз со своей шайкой напал на него, но Андрей мужественно отразил разбойника и благополучно достиг своих владений[32]. Все переменные ханы и их вельможи, вероятно, за щедрые подарки любили и уважали Андрея более, чем князей московских. Убийца Кулпы, Неврус, по смерти Иоанна Иоанновича, сам предложил Андрею престол владимирский. Этой благосклонностью хана Андрей был отчасти обязан новгородцам, которые хлопотали за него в Орде из своих видов. Андрей, не так честолюбивый, как отец его, был доволен своим владением и отказался от предложения хана в пользу брата своего Димитрия-Фомы, который был с ним в Орде. Хан беспрекословно исполнил умеренное желание Андрея, утвердив Димитрия на владимирском престоле.

И Владимир, и Новгород были рады новому князю; первому Димитрий обещал возвратить прежний блеск, а последнему дал полную свободу в правах его, предоставя себе лишь одни княжеские доходы[33]. Два года владел Димитрий Константинович престолом владимирским. Самым замечательным происшествием этого времени для Нижнего Новгорода было разграбление ушкуйниками летом 1360 года областей болгарских.

Ушкуйники были ничто иное, как лихая молодежь новгородская. В то время, когда маститое вече Господина Великого Новгорода не видело ниоткуда грозящей опасности, или, не находя нужным громить ливонцев, шведов, ямь и корелу, предавалось мирным занятиям, люди молодые, привыкшие к битвам и грабежу, скучали бездействием, а от нечего делать собирались шайками, выбирали себе начальников из аристократов новгородских, также, разумеется, молодых, садились в легкие ушкуи и спускались вниз по Мологе и Волге. Удальство, добыча — вот была единственная цель их. Они грабили всех, кого только могли: били татар, захватывали и жгли суда купцов азиатских, пепелили города по Волге и Каме, проникали даже в земли сибирские, слух о богатстве которых распалял их ненасытную жадность. Вече новгородское смотрело на это сквозь пальцы, как на дело, не стоящее особого внимания, на обыкновенную забаву молодости.

Но не так думал о том грозный Хидырь (Хидырбек): он потребовал у князей русских удовлетворения за разграбление ушкуйниками областей Болгарии, потому что болгары были тогда в зависимости от Орды. Димитрий и Андрей Константиновичи и Константин Ростовский, боясь гнева грозного владыки Орды, съехались в Костроме судиться с болгарами в присутствии послов ханских. Болгары получили удовлетворение: зачинщики грабежа городов их были им выданы[34].

Между тем бояре московские, руководимые св. Алексием Митрополитом, хотя благословившим Димитрия Константиновича на престол владимирский, но искренно преданным Дому Калиты, вступились за права своего юного князя; они явились с ним в Сарай, куда также явились и послы Димитрия Константиновича. Амурат (Мюрид), — тень ханской власти на престоле сарайском — признал права десятилетнего Димитрия Иоанновича законнее прав Димитрия Суздальского, и внук Калиты получил ярлык на престол владимирский. Но Димитрий Константинович, зная бессилие сарайского хана, не подумал слушаться его воли. Тогда бояре московские, взяв юных князей своих Димитрия и Иоанна Иоанновичей и двоюродного брата их Владимира Андреевича, явились с ратью под Владимиром. Димитрий Константинович, не ожидавший таких решительных мер со стороны Москвы, бежал в Суздаль, но не оставил надежды обладать Владимиром. Он также выхлопотал себе ярлык у Амурата и снова явился во Владимир. В свою очередь, теперь московцы не уважили ярлыка хана сарайского, потому что хан Абдул — творение темника Мамая — утвердил Димитрия Иоанновича на престоле владимирском. Снова двинулась рать московская на князя суздальского, и снова Димитрий-Фома бежал в удел свой. Но на этот раз тем дело не кончилось: рать московская вступила в земли суздальские, предавая их опустошенью. Стесненный Димитрий Константинович вынужден был не только совершенно отказаться от Владимира, но оставить Суздаль и искать убежища у брата Андрея в Нижнем Новгороде[35].

Андрей по умеренности своей, а может быть, и по расчету, предоставив право на престол владимирский Димитрию-Фоме, не помогал ему в борьбе с Москвой оружием и продолжал мирно и тихо княжить в своих владениях, украшая и укрепляя свою столицу, в которой в 1359 году построил каменную церковь Архистратига Михаила «близь двора своего»[36], кажется, в память избавления своего от опасности, которой подвергался в тот год в Орде. Андрей вполне, как и Константин, если не более, умел поддержать блеск нижегородского престола: ему, как и князю московскому, служили князья безудельные; все владетели, притесняемые Москвой, искали убежища в его столице, в том числе и князья Димитрий Галицкий и Иван Стародубский, выгнанные из своих уделов Димитрием Иоанновичем или его руководителями. Андрей, имея таких сподручников, хотел еще более усилить блеск своей столицы; для этого он перевел епископа Алексия из Суздаля в Нижний Новгород[37].

Так, почти во всем равняясь князьям владимирско-московским, Андрей только не подражал им в соединении уделов, быть может, потому, что не имел детей. Княжение его продолжалось десять лет и могло бы почесться самым счастливым для княжества Нижегородского, если бы в конце не омрачилось карой небес — моровым поветрием, занесенным в Нижний Новгород купцами и путешественниками из Бездежа[38]. Больные харкали кровью или страдали железами и умирали в один и не далее как в три дня по начале болезни. Язва так была сильна, что в Нижнем Новгороде умирало от 20 до 100 человек в день, тогда как все-то народонаселение его состояло едва ли из 9000 жителей обоего пола. Не один Нижний пострадал от этого бича Господня: Рязань, Коломна, Переяславль, Москва, Тверь, Владимир, Можайск, Суздаль, Дмитров и Волок Ламский также сделались его жертвами. К этому несчастью присоединилось другое, не менее ужасное: сделалась засуха, леса и болота воспламенялись сами собой, воздух заразился гарью, маленькие речки пересыхали, в больших снула рыба. «Бысть знамения на небеси, облака кровавы и черные являхуся, и мгла стояла три месяца, тогда людям бысть тягостно и скорбно»[39]. Все думали о смерти, и в это тяжкое время набожный Андрей, «честный и благородный, кроткий и тихий и смиренный, многодобродетелъный»[40], скорбя о бедствиях своих подданных, заболел, принял иноческий чин и скончался 5 июня 1365 года. Он погребен подле отца своего в Спасо-Преображенском соборе.

По старшинству следовало бы занять престол нижегородский Димитрию-Фоме, в это время находившемуся в Суздале, но его предупредил Борис: явясь в Нижний Новгород, он занял престол нижегородский. Димитрий-Фома, не желая уступить ему своих прав, послал сыновей своих, Василия Кирдяпу и Симеона, для переговоров с ним и в Орду для получения ярлыка.

Борис не пустил племянников в стены нижегородские, и тогда Василий отправился к хану, а Симеон воротился к отцу. Вскоре за тем Димитрий с матерью своей Еленой и епископом Алексием явился под Нижним Новгородом, но Борис пустил в захваченную столицу только епископа и, как ни увещал его Алексий, он был непреклонен: не уступал престола нижегородского и не хотел видеть ни Димитрия, ни матери своей.

Скоро посол ханский привез ярлык и торжественно возвел Бориса на престол нижегородский. Но так как в Орде ханы сменялись быстро один за другим, то Василий Кирдяпа успел выпросить у преемника Амурата Озиза, или Азиза, ярлык для отца не только на княжество Нижегородское, но даже и на престол владимирский.

Димитрий Константинович не думал уже спорить о Владимире с Москвой: он знал по опыту ее силу, знал и бессилие Орды, которая, кроме ярлыка, ничем более не могла поддержать даваемого ею права на престолы. Поблагодарив хана, Димитрий решился прибегнуть к великодушию юного Димитрия Московского: отослал к нему ярлыки и просил у него защиты против несправедливости Бориса.

Князь московский, приняв сторону бывшего своего соперника, послал сказать Борису, чтоб он отдал Нижний Новгород старшему брату; но не таков был властолюбивый зять Ольгерда, чтоб повиноваться приказаниям князя, которого считал себе равным. Неизвестно, что бы произошло, если бы князья суздальский и городецкий стали собственными силами оспаривать друг у друга права на Нижний Новгород: едва ли бы настойчивый Борис не успел удержать за собой престол нижегородский; но у Димитрия-Фомы в Москве находился, может быть, без его ведома, сильный покровитель, св. Алексий Митрополит.

Этот святой иерарх, глава Российской Церкви, преданный Дому Калиты, жаждущий славы и величия Москве, муж государственный, глубокий политик, был ревностный поборник единодержавия, в котором видел он единственное средство к избавлению Руси от постыдного иноплеменного ига, и потому, следуя политике Калиты, он изыскивал все средства, чтоб ослаблять силу князей, которые были почему-либо опасны Москве.

Бывая в Нижнем Новгороде во время проездов своих в Орду и из Орды, св. Алексий имел случай изучить характеры сыновей Константина, Димитрия-Фомы и Бориса. У последнего он даже крестил сына Иоанна, известного впоследствии под прозванием Тугой Лук, и видел, что Димитрий, уступивший два раза силе Москвы, имел менее самостоятельности в характере и менее честолюбия, чем предприимчивый и властолюбивый Борис, связанный родством и дружескими отношениями с Литвой, неприязненной Москве.

Вследствие этого св. Алексий начал действовать в пользу князя суздальского. Первым делом его было удалить от Бориса суздальского епископа Алексия, который, кажется, более держался стороны Бориса, чем Димитрия, а потом св. Алексий послал в Нижний Новгород, разумеется, с согласия Димитрия Иоанновича, св. Сергия, знаменитого игумена Радонежского, дав ему два повеления: явное — склонить Бориса к уступке престола брату и тайное — запретить богослужение в Нижнем, если Борис будет упорствовать.

Осенью 1365 года явился св. Сергий во дворце князя нижегородского, но кроткий голос его был «гласом вопиющаго в пустыне». Борис не внимал увещаниям святого старца, не хотел выпустить Нижнего из рук своих. Св. Сергий стал звать его на суд князя московского.

«Князей судит Бог, а не князь московский», — надменно ответил ему Борис, и тем ясно выказал весь свой характер и свои будущие отношения к Москве.

Тогда св. Сергий именем митрополита приказал затворить храмы нижегородские, что было уже легко исполнить, потому что епископ Алексий, лишенный епархии, оставил Нижний. Иначе он мог бы, если не совсем, то на время, остановить распоряжение игумена.

Борис и при этой духовной каре, столь страшной в XIV столетии, остался непреклонен. Святой Сергий удалился обратно в свою обитель и на пути основал во владениях нижегородских пустынь близ Гороховца, на берегу Клязьмы.

Когда посольства, светское и духовное, не удались, тогда митрополит благословил Димитрия Константиновича идти на Нижний Новгород войной.

Димитрий Иоаннович дал войска Димитрию Константиновичу, который, присоединив к тому и свою суздальскую рать, пошел на Нижний. Борис, не ожидавший этого, и видя теперь, что не имеет средств бороться с Димитрием, располагавшим такими огромными силами, упал духом и с повинной головой пошел навстречу брату. В Бережце, на устье Клязьмы, встретил он со своими боярами Димитрия; покорный и униженный, просил он мира и забвения прошлого, да удела своего, Городца. Димитрий примирился с ним и оставил ему Городец, а Суздаль отдал сыну своему Василию[41].

Так достиг Димитрий в конце 1365 года последней цели своих желаний — престола одного из значительнейших княжеств того времени; но достиг не собственной своей силой, не силой ханской воли, не искусными переговорами послов светских, наконец, не кроткими увещаниями отцов церкви и грозной анафемой их, а прямо силой Москвы, — ей только одной уступил Борис.

Димитрий Константинович, князь умный, хотя и не отличавшийся особенными достоинствами, понял как нельзя лучше настоящее положение княжества Нижегородского, понял, что с упадком Орды минуло для Нижнего Новгорода время Константина и Андрея — время соперничества властителей нижегородских с московскими.

Москва при постоянном стремлении своем к одной цели — единодержавию, так окрепла, что в настоящее время могла уже располагать престолом нижегородским по произволу. Покорясь обстоятельствам и ожидая перемены их, Димитрий Константинович для удержания своей независимости, не слишком уже надежной, стал искать дружбы Москвы и прочных связей с Димитрием Иоанновичем. Желание его исполнилось, кажется, также не без участия митрополита. В январе следующего года Димитрий Иоаннович женился на меньшой дочери князя нижегородского Евдокии, а старшая, Мария, была в то же время выдана за Николу Васильевича Вельяминова, сына московского тысяцкого. Двойной брак этот празднован был в Коломне[42].

Обеспечив себя со стороны Москвы родством с великим князем и первым его сановником, Димитрий Константинович думал покойно владеть своим княжеством, которое, несмотря на потерю прежнего блеска, было еще одним из значительнейших владений северо-восточной Руси, как вдруг получил удар, откуда не ожидал.

Весной того же 1366 года молодые новгородцы вздумали опять, как и шесть лет тому назад, без воли веча, пограбить города болгарские. В двухстах ушкуях пустились они вниз по Волге под начальством трех новгородских аристократов: Осипа Варфоломеевича, Василия Феодоровича и Александра Абакуновича, и достигли Нижнего Новгорода, где в то время было много купцов татарских, хивинских, бухарских и армянских, ежегодно приезжавших сюда для обмена восточных товаров на русские произведения.

При виде этой добычи у ушкуйников разгорелась алчность. Удальцы не задумались: сделав высадку у окского устья, внезапно напали сначала на гостей иноземных, а потом и на город. Ушкуйники были неразборчивы: для них все равно, кого ни ограбить, лишь была бы добыча.

Грабя товары, новгородцы не пощадили и жителей, которые, конечно, защищали гостей иноземных и свое имущество, и тут много было избито нижегородцев, без различия пола и возраста. Ушкуйники, чтоб устранить погоню, частью сожгли, частью изрубили суда, стоявшие на нижегородской пристани, а сами пустились вниз по Волге. Ограбив берега ее до устья Камы и поднявшись вверх по этой реке, они ушли в новгородскую область Печору.

Такое своевольство новгородской молодежи разгневало князя московского. Он велел захватить в Вологде Василия Даниловича, боярина новгородского, ехавшего с Двины в Новгород и не знавшего о разграблении Нижнего, и спросил вече новгородское: «почто есте ходили на Волгу, и гостей моих пограбили, и бесермен избили?» Новгородское вече, как и князь нижегородский, понимало значение Москвы, и также в ожидании перемены обстоятельств — раздора князей, при котором надеялось выиграть более простора своим старинным правам, — вело себя перед великим князем осторожно, уклончиво, и на грозный вопрос Димитрия, готового всякую дерзость наказать оружием, отправило послов в Москву с покорным ответом. Послы сказали князю: «ходили, Господине, молодые люди на Волгу, без новгородскаго слова, а твоих, Господине, гостей не грабили, токмо побили бесермен: а ты Господине, пожалуй, по прежнему к нам мир и любовь имей до конца»[43].

Димитрий остался доволен таким объяснением и помирился с новгородцами: ни в вопросе, ни в ответе не было ни слова о нижегородцах. Быть может, князь московский, считая их чужими подданными, предоставлял право искать за них своему тестю, или же, следуя своей политике, он находил государственную пользу Москвы во всяком ударе, поражавшем удельные княжества, но не касавшемся собственных его владений.

Не успел еще Димитрий Константинович опомниться от набега ушкуйников, как увидел в пределах своих владений нового и опаснейшего врага: Булат-Темир, мурза ордынский, захвати власть над Болгарией, вторгся в низовые области Бориса Константиновича и шел к Нижнему Новгороду.

Димитрий Константинович, поспешно собрав войско, пошел навстречу Булат-Темиру; в этом походе участвовали сыновья Димитрия и оба брата его, Борис и Димитрий-Ноготь. Булат-Темир испугался столь сильного отпора и побежал за Пьяну; его преследовал Борис и отомстил за разорение своего удела, избив почти всю рать его.

«Гонимый гневом Божиим», говорит летописец, Булат-Темир, с малыми остатками войска, бегством в Орду спас свою голову от меча русского, но не спас ее от гнева хана Озиза, который казнил его как бунтовщика.

Темник Мамай, присвоивший себе власть давать Орде ханов, захотел возвратить под власть свою отпавшую Болгарию, в которой вместо Булат-Темира властвовал уже другой смельчак, Асан (Осанн) также мурза ордынский; но почему-то Мамай не хотел сам делать вторжение в земли болгарские, а предложил напасть на них Димитрию Константиновичу.

Князь нижегородский был готов исполнить желание темника Мамая: ему было приятно за разорение земли своей Булат-Темиром побить болгар и пограбить земли их. Рать его двинулась на Болгарию под предводительством сына его Василия, в сопутствии Ачихожи, посла Мамаева; к ней присоединился и Борис Константинович со своим войском.

Асан, увидев, что бороться с русскими ему не под силу, решился спасти себя покорностью: он выслал к князьям послов с дарами и просил мира; дары были приняты, мир дан Болгарии, но Асан лишился престола. Ачихожа, свергнувший его именем хана, отдал Болгарию сыну султана Бакуя, Мехемету, с тем, чтобы Мехемет был присяжником Орды.

Этот год был еще замечателен для Нижнего Новгорода тем, что осенью шли проливные дожди, и вода в реках сильно возвысилась, а зимой сделался обвал снега с высокой горы, выходившей на Оку, и засыпал много домов, стоявших под горой, причем погибли все жившие в них. К этому же году относят построение нижегородского Благовещенского монастыря св. Алексием Митрополитом[44].

В 1372 году Димитрий Константинович построил в Нижнем Новгороде церковь каменную во имя св. Николая Чудотворца на речке Почайне и заложил каменный кремль; но строение последнего ограничилось одной башней, ныне известной под названием Дмитровской, или Дмитровских ворот, да небольшой частью стены, которая образовывала собою, отдельно от старых укреплений, цитадель и впоследствии была известна под названием «меньшаго города»; старые укрепления оставались по-прежнему.

В том же году на колокольне Спасо-Преображенского собора прозвонил колокол трижды сам собою.

Между тем Орда или, вернее, правитель ее Мамай, бывший еще недавно в дружеских сношениях с Димитрием Константиновичем, замечая, что при неустройствах Орды Русь начала отдыхать и выходить из того рабского состояния, в котором была более ста тридцати лет, задумал подавить обновление ее в самом зародыше. Владетелю нижегородскому первому угрожала опасность, и он как будто сам стремился навстречу ей.

В 1374 году был послан от Мамая на Русь воевода Сарайка со значительной свитой. Вероятно, везя какие-нибудь грозные повеления от своего владыки князьям русским, посол и его свита дерзко и нагло оскорбляли народ во время прохода по областям Димитрия Константиновича; нижегородцы не стерпели обид от ненавистных монголов, напали на Сарай-ку, перебили из его свиты до тысячи человек, а его с особенной дружиной привели в Нижний Новгород.

Димитрий Константинович, понадеявшись на силу Москвы, не только не наказал своих подданных за оскорбление посла ордынского, но даже заключил Сарайку с остатком его свиты в тюрьму.

Василий Кирдяпа поступил еще безрассуднее: он в 1375 году, в отсутствие отца из Нижнего Новгорода, вздумал убить Сарайку и его товарищей, которые все еще томились в заключении. Что побудило Кирдяпу к такому поступку, неизвестно, а кажется, что ему захотелось показать только власть свою над пленниками, насладиться смертными их муками и кровью — просто позабавиться в духе своего времени.

Для этого он приказал развести татар, содержавшихся до того времени в одной тюрьме, по разным местам. Сарайка понял его намерение и решился дорого продать свою жизнь: вырвавшись у стражи со всеми своими товарищами, он бросился в епископский дом, зажег его и начал обороняться.

К толпе убийц, посланных Василием, присоединился народ, закипела сильная драка; «стрелы татар сыпались» в русских, и одна из них едва не ранила св. Дионисия, который за год до того был поставлен св. Алексием Митрополитом в сан епископа Суздальского. Это еще более озлобило нижегородцев, питавших постоянную ненависть к татарам: Сарайка и все его товарищи погибли от рук воинов княжеских и народа. Безрассудное и ничем не оправдываемое убийство Сарайки дорого стоило князю нижегородскому[45].

Скоро толпы татар Мамаевых явились в областях нижегородских. Димитрий не был готов к бою с ними: войска его, как и Бориса Городецкого, находились тогда вместе с войсками Димитрия Московского под Тверью, против Михаила Александровича.

Димитрий Константинович мог противопоставить татарам только небольшой отряд своих воинов, но отряд этот был истреблен татарами около Пьяны, предводитель его боярин Парфений убит, и запьянская сторона предана опустошению. Татары, грабя и убивая жителей областей нижегородских, говорили: «Это вам за то, что князь ваш пошел на князя тверского».

Слыша о разорении Запьянья, многие жители Нижнего Новгорода бросились бежать за Волгу, и кажется, что столица Димитрия Константиновича также не избегла разорения.

Димитрий Константинович разгром земель своих решился вознаградить разорением Болгарии, в которой, вместе с Мехемет-Султаном, властвовал и Асан, как-то опять успевший сесть на престоле казанском и без ссоры поделиться им с Мехеметом.

Димитрий собрал большое войско, выпросил вспоможение у князя московского и двинул соединенную рать под Казань. Воинством суздальско-нижегородским предводительствовали сыновья Димитрия, Василий и Иоанн, московским — Димитрий Михайлович Волынский.

Мехемет и Асан употребили все меры для защиты своей столицы, даже пытались было испугать русских верблюдами, на которых выслали своих воинов навстречу княжеским конникам; но ничто не устояло против храбрости соединенной рати: русские не дрогнули при виде неизвестных им доселе животных, отразили татар, вогнали их в город и рассыпались по окрестностям Казани, предавая все огню и мечу.

Испуганные Мехемет и Асан купили у русских мир за пять тысяч рублей, из которых оба Димитрия получили по 1000 рублей, а 3000 были розданы воеводам. Впрочем, поход этот принес более пользы Москве, чем Димитрию Константиновичу, который удовольствовался только 1000 рублей, взятыми из откупа, да славой сыновей; Димитрий же Иоаннович, кроме полученной части откупа, поставил в Казани своих таможников[46]. Вообще же этот поход был предзнаменованием того влияния Руси на Казань, которое развилось впоследствии.

Оба Димитрия понимали, что успехи оружия их еще более раздражат Мамая, не удовлетворившего вполне гнева своего за убийство Сарайки разорением владений нижегородских, и потому усилили свои сторожевые полки на Оке, откуда ожидали нашествия татар.

Действительно, весной 1377 года в Нижнем Новгороде пронесся слух, что у пределов русских явился какой-то татарский царевич Арапша, по словам летописцев, «свирепый зело, и ратник велий, телом малый, но мужеством вельми». Это был сподручник Мамая, пришедший к нему на службу с берегов Синего (Аральского) моря.

Мамай, желавший напомнить Руси времена Чингисхана и Батыя, но удержанный в Орде свирепствовавшим там моровым поветрием, дал Арапше часть своего войска и велел громить земли русские. Мордовские князья, старинные враги владетелей Низовья, взялись проводить Арапшу в пределы нижегородские.

Димитрий Константинович, узнав о появлении татар на границах своих владений, немедленно собрал войско и просил помощи у зятя. Князь московский, давно уже решившийся на открытую борьбу с монголами, сам явился со своими полками в Нижний Новгород, но так как слухи об Арапше замолкли, и он нигде не являлся, то Димитрий Иоаннович, оставя свое войско в Нижнем, возвратился в Москву. Вслед за его отъездом возобновился слух о татарах, которые появились уже в Запьянье. Соединенное войско под начальством Иоанна Димитриевича, сына Димитрия-Фомы, какого-то князя Симеона Михайловича и воеводы московского Федора Свибла, двинулось навстречу врагам.

Перешедши Пьяну, вожди получили сведение, что толпы татар, появившихся в Запьянье, очень незначительны, а сам Арапша находится на «волчьей воде», на Каме, в окрестностях нынешнего города Бирска[47], следовательно, еще очень далеко.

Этот слух распустила, вероятно, коварная мордва. Легковерные вожди, поверив ему, вздумали на степи Перевозской позабавиться, как дома в мирное время: скинули с себя доспехи ратные, оделись в легкое платье и «начата ловы за зверми и птицами творити, и потехи деюще, не имея ни малейшаго сомнения». Простые воины последовали их примеру: покидали в телеги и на землю шлемы, щиты, латы и прочее оружие, которое притом было в неисправности, и даже, по случаю зноя, спустили с плеч верхнее платье — «аки в бане растрепахуся», достали из окружных селений пива, меду, и весь стан, начиная от князей до последних ратников, предался бражничеству.

Все пили и храбрились; вожди, гладя на многочисленные полки, говорили: «Кто осмелится сразиться с нами?», а пьяные воины, гарцуя на лихих конях своих, кричали: «Всякий из нас один пойдет на сотню татар». А между тем враг не дремал и готовился воспользоваться беспечностью вождей и неустройством всей рати.

Настало 1 августа; кутеж в стане русских по случаю праздника еще более усилился: князья и воеводы продолжали гонять зверей да бить птиц; часть рати рассеялась по окрестным селениям. Татары и мордва только этого и ждали: 2 августа они ударили на русских с пяти сторон. Застигнутые врасплох предводители и воины, не успев взяться за оружие, побежали к Пьяне; враги преследовали их, «бьюще и секуще», никому не давая пощады.

Князь Симеон был изрублен, а Иоанн, бросившийся на коне в Пьяну, утонул в волнах ее. Ту же участь имели множество бояр и воинов.

В этот роковой день татары «трубили победу на костях христианских». Потом они, оставя пленных, разумеется, под надежной стражей, «пошли к Нижнему Новгороду поизгоном». Но страшная весть о побоище Запьянском долетела до Нижнего Новгорода прежде, чем они явились у стен его: немногие ратники, спасшиеся от смерти и плена, принесли ее.

Страшный ужас поразил столицу княжескую, никто не думал уже защищаться. Димитрий бежал в Суздаль; часть жителей последовала его примеру: кто водой, кто пешком, кто на лошадях, спешили удалиться в Городец и Муром.

Татары явились под Нижним 5 числа; беззащитные жители, остававшиеся в городе, молили их о пощаде, но варвары не знали ее: два дня лили кровь христианскую, разоряли и жгли церкви, монастыри и здания. По сказанию летописцев, тогда сгорело в Нижнем 32 церкви. Наконец 7 августа татары перестали жечь и разорять, потому что все предали уже огню и мечу, кроме женщин и детей, которых и повлекли в неволю. Запьянская битва породила поговорку: «за Пьяной люди пьяны».

«Забыта смиренные мудрости, яко Бог смиренным дает благодать и яко вси есми адамовы внуцы, они же гордостию величающеся, и Господь Бог смири гордость их», говорит сетующий летописец про оплошных предводителей, погубивших самонадеянностью и беспечностью рать и город.

Недели через полторы после выхода татар из Нижнего Новгорода явился Василий Димитриевич со своим сыном на пепелище отеческой столицы и послал отыскивать трупы брата и князя Симеона. Августа 18 привезли тела несчастных князей и погребли в Спасо-Преображенском соборе, который будто бы уцелел от разрушения[48].

Итак, значительная часть областей собственно нижегородских была опустошена; оставались в целости только Березополье, Поволжье и Засурье, но и их ждала не лучшая участь: Арапша, явясь вновь в пределах нижегородских, разграбил Засурье.

Мордовские хищники, видя разгром земли Димитрия Константиновича, также захотели воспользоваться обстоятельствами; они нахлынули на Поволжье, начали грабить его, но были жестоко наказаны. Борис Константинович погнался за ними и у Пьяны истребил их почти всех, частью избив, частью потопив в реке; потом, зимою, вместе с племянниками Василием и Симеоном и воеводой московским Свиблом прошел в самые улусы мордовские, выжег их, ограбил, избил множество жителей, некоторых взял в плен и всю землю мордовскую «пусту сотвори».

Это было во время такой холодной зимы, что люди и тепло одетые коченели от холода, а небольшие речки вымерзали досуха; те из мордвы, которые спаслись в лесах от побоища русских, погибли от стужи; участь пленников, пригнанных Борисом в Нижний Новгород, была и того ужаснее: их волочили, и верно нагими, по льду и травили собаками.

Но тем не кончились бедствия княжества Нижегородского: в следующем году явились новые толпы татар; одни пошли на Москву, другие на Нижний. Нижегородцы бежали за Волгу.

Димитрий Константинович, живший в то время в Городце, не имея уже сил бороться с татарами и не надеясь на помощь зятя, который в то время сам готовился защищать свои владения, предложил татарам откуп; но они, полагать надо, исполняя волю Мамая, хотели разрушения и крови, не приняли откупа, и Нижний Новгород, только начавший оправляться, был вновь разорен, как говорится, дотла: все, что построено было в нем вновь и что осталось от прежнего разорения, погибло теперь. Потом татары опустошили Березополье.

Так в два года цветущие области нижегородские превратились в пустыни, усеянные тлевшими трупами и пепелищами. Эти набеги татар и мордвы еще более поколебали значение княжества Нижегородского: жители, не имея уже доверия к силам своего князя, начали оставлять Нижний Новгород и его пределы и переселялись в Москву, могущество которой в то время стало уже заметно всякому.

В числе этих выходцев был гость Тарас Петров, который ранее того купил у Димитрия Константиновича за рекой Кудьмой, на реке Сундовике, шесть сел и много выкупил из плена людей разного звания; про него летописец говорит: «больше его из гостей не было»; но когда волость его была опустошена татарами, «он съехал из Нижняго к Москве»[49].

В это смутное время скончалась супруга Андрея Константиновича, великая княгиня Анастасия. Она родилась в Твери от благородных родителей; отец ее назывался Иваном Киасовским, мать — Анной. С детства Анастасия изучила Святое Писание и желала посвятить себя Богу, но родители насильно выдали ее замуж за Андрея, вероятно, прельщенные его саном.

Анастасия, вступив в чертоги княжеские, осталась верна душевному своему призванию, не увлеклась блеском, окружавшим ее: под пышными одеждами носила власяницу, соблюдала строгое воздержание, проводила дни и ночи в молитве, щедро раздавала милостыню.

Когда скончался супруг ее, она раздала все свое имение — золото, серебро, жемчуг и дорогое одеяние — бедным, по церквам и монастырям, отпустила на волю рабов и вступила в монастырь, который основала еще при жизни Андрея в честь Зачатия Пресвятой Богородицы. Здесь она предалась всей строгости монашеской жизни: не принимала пищи иногда дней по пяти, проводила целые ночи на молитве, сохраняла строгое молчание, которое нарушала только чтением священных книг, и содержала себя своею работою.

Троицкий летописец, повествуя о ее монашеском подвижничестве, между прочим говорит, что она «пива и меду не пьяше… в мовню не хожаше». Пример ее увлек многих боярынь, вдов и девиц, числом, по Троицкому летописцу, до 90, по Нижегородскому и Степенной книге — до 110; они также, вступив в Зачатейский монастырь, «вси общее житие живяху жестоко же и крепко зело».

Пострижение Анастасии в 1367 году совершал св. Дионисий, бывший тогда архимандритом нижегородского Печерского монастыря, причем она наречена Вассой; перед кончиною она приняла схиму с именем Феодоры. Прах ее покоится в нижегородском Спасо-Преображенском соборе[50].

Со времени разорения татарами земель нижегородских Димитрий Константинович изменил свою политику: из союзника Москвы он сделался опять искателем ханских милостей. Быть может, он предполагал, что князь московский не устоит против Мамая, или, чувствуя слабость своих разоренных владений, боялся уже своего зятя.

В 1380 году, когда Димитрий Иоаннович призывал всю Россию стать против полчищ Мамая, Димитрий Константинович послал только свои полки, но ни сам, ни сыновья его не участвовали в славной Куликовской битве.

В 1381 году он, вопреки общим пользам Москвы и всей Руси, уверил посла Тохтамышева, Акхазя, явившегося требовать покорности князей русских, что в Москве посольству будет небезопасно, и тем отвлек Акхазя от свидания с князем московским[51]; а потом, в следующем году, когда Тохтамыш, идя под Москву, вступил в южные пределы Нижегородской области, Димитрий Константинович отправил к нему своих сыновей. Кирдяпы, дойдя до нынешнего Сергача, узнали, что Тохтамыш повернул на Рязань, поспешили за ним и, догнав его, отправились с ним вместе к Москве.

Когда Тохтамыш достиг великокняжеской столицы, Димитрий Иоаннович был уже в Костроме. Тохтамыш обложил Москву и начал приступ, но москвитяне, руководимые храбрым внуком Ольгерда, литовским князем Остеем[52], три дня мужественно отражали осаждающих и причинили им большой вред. Тохтамыш, коварный, как и все азиатские варвары, чтоб овладеть городом, не тратя своих сил, объявил москвитянам, что пришел не на них, а на князя Димитрия; что от них он ничего не требует, кроме мира и любви; если они впустят его добровольно в свои стены полюбоваться красотой города, то он никакого зла не сделает никому, но окажет милости народу.

С этим предложением Тохтамыш послал Кирдяпу, Василия и Симеона; они, вполне ему поверившие или только исполнявшие его волю, подъехав к стенам Кремля, сообщили слова его Остею и гражданам и заверили в истине их клятвой, причем Симеон, сняв даже с себя крест, целовал его.

Остей и москвитяне, желая покорностью отвратить от Москвы дальнейшие бедствия, склонились на их убеждения, отворили ворота, пошли навстречу Тохтамышу с крестами и дарами, и «кипевшая (прежде) богатством и славою» Москва превратилась в дым и пепел, жители ее — в бездушные трупы. Так погибли доверчивые москвитяне от вольного или невольного обмана князей нижегородских.

Димитрий Константинович своим искательством действительно успел задобрить Тохтамыша: владения нижегородские спаслись от нового разорения. Тохтамыш отослал Симеона Димитриевича к отцу, с послом своим Ших-Ахметом, но Василия оставил при себе в качестве аманата[53].

Осенью 1383 года многие князья русские поехали в Орду, в том числе и Борис Городецкий. Димитрий Константинович отправил туда Симеона — сам уже он был тяжко болен. Он скончался в 1384 году, 5 июля в 6 часу дня, «в чернецех и скиме, нареченный в Св. крещении Фома, а во мнишеском чину Феодор», и также погребен в нижегородском Спасо-Преображенском соборе, подле отца своего и брата[54].

Димитрий Константинович не имел ни дарований отца своего, ни счастья брата, однако был одним из замечательных деятелей своего времени: он боролся с Москвой и с татарами, а политикой своей, конечно, не всегда чистой, успел до конца жизни удержаться на престоле нижегородском и сохранить независимость своего княжества. Для Нижнего Новгорода он памятен началом построения кремля и основанием церквей: Николаевской, на Нижнем посаде, и Димитрия Солунского, нынешнего Благовещенского собора. Любители русской истории обязаны ему списком Нестора (Лаврентьевским), который написал для него в 6885 (1377) году монах Лаврентий[55].

В княжение Димитрия Константиновича жил в Нижнем Новгороде старец Павел Высокий, книжный и «чудный» инок нижегородского Печерского монастыря, славный своими добродетелями и познаниями, за что и получил прозвание философа. За христианские подвиги, готовность словом и делом помогать всякому страждущему духовные и миряне любили и уважали его, и пролили много слез о его кончине, последовавшей 1 января 1383 года. В числе оплакивавших этого старца был и сам св. Дионисий[56].

По смерти Димитрия Борис Константинович получил от Тохтамыша ярлык на княжество Нижегородское, а Василий и Симеон — на Суздальское. Но Василий опять был оставлен в Орде, и, кажется, по проискам Бориса.

В 1386 году, когда Димитрий Иоаннович, разгневанный дерзостями новгородцев, ходил для укрощения их с полками двадцати шести областей, рать нижегородская также участвовала в этом походе[57].

Своекорыстная мера Бориса не принесла желанной пользы, а скорее повредила ему: Василий, живя в Орде, успел выхлопотать себе ярлык на обладание Нижним, и, явясь на Русь в 1388 году, собрал рать в Суздале, выпросил помощь у Димитрия Иоанновича и вместе с братом Симеоном явился под Нижним Новгородом.

Борис, застигнутый врасплох, не мог защищаться; вступил в переговоры с племянниками, длившиеся только несколько дней (с 19 по 24 число марта), отказался от титула великого князя нижегородского, сдал племянникам Нижний Новгород и удалился в свой удел Городец. Но честолюбие и зависть мучили старика, ему казался тесным удел Городецкий и были ненавистны племянники, завладевшие, вопреки прав старейшинства, престолом нижегородским, целью многолетних его домогательств.

В следующем году скончался великий князь Димитрий Иоаннович. Борис поспешил в Орду и хотя был теперь старшим в роде Ярослава II, но не смел предъявить прав своих на престол владимирский, который давно уже сделался наследственным в роде Калиты, а искал опять только Нижнего Новгорода.

В это время Тохтамыш, готовясь переведаться силами с Тамерланом, отправился к пределам Персии. Борис догнал его на пути, ездил с ним целый месяц и получил дозволение удалиться в Сарай. Там дождался он возвращения Тохтамыша, который и дал ему ярлык на княжество Нижегородское. Овладев в третий раз Нижним Новгородом, Борис заключил Василия Кирдяпу в Городце в темницу, жену и детей Симеона также посадил под стражу в Нижнем Новгороде, в Георгиевском тереме — дворце князя Юрия, основателя Нижнего Новгорода; сам же Симеон успел убежать.

Но и на этот раз могущество Бориса продолжалось недолго: таков верно был удел честолюбивого донельзя и несчастного сына Константина Мудрого. Впрочем, и над самым княжеством, основанным Константином, готовились совершиться слова Венценосного Пророка: «мимо идох и се не бе».

Покуда Борис наслаждался властью, отнятой у Кирдяп, и тешился охотой, Василий Димитриевич воспользовался обстоятельствами: в бытность свою в Орде, где, по слову летописцев, «и много чести от царя (Тохтамыша) принял», успел, кроме Тарусы и Мещеры, выпросить Нижний, Суздаль и Городец. Тохтамыш готов был исполнить все желания сильного князя московского, лишь бы удержать его от союза с Тамерланом, с которым начал уже борьбу.

В первых числах ноября 1392 года явились под стенами Нижнего Новгорода бояре Василия с ордынским царевичем Уланом, посланным для возведения великого князя московского на престол нижегородский. Они требовали впуска в город; Борис, как и всегда, не готовый к борьбе с оспаривающими у него престол нижегородский, растерялся, не знал, что делать. Верные бояре его советовали ему запереться в городе, не впускать в него ни бояр Васильевых, ни царевича; но боярин Румянец, пользовавшийся полною доверенностью Бориса и заблаговременно купленный золотом московским, уговорил проданного своего повелителя объясниться с послами Василия, которые приехали будто бы с добрым словом и были нимало не опасны Борису, окруженному толпами верных бояр своих.

Борис склонился на слова изменника, велел впустить послов в город и ожидал во дворце своем объяснения недоразумений. И они скоро разрешились под шумом набата Преображенской колокольни. Послы среди народной площади объявили нижегородцам, сбежавшимся в испуге на звон, что по воле хана Василий Димитриевич отныне великий князь нижегородский.

Смущенный народ, не любивший Бориса, не знал, верить или нет этой вести, безмолвствовал и не противился.

Несчастный Борис, видя измену, звал бояр своих на защиту, и тут-то вероломный Румянец снял с себя личину и отвечал бывшему своему повелителю за всех, что они подданные Василия Димитриевича, а не его. Правда, несколько верных бояр хотели было оружием защищать права старца, убитого судьбой, но число их было незначительно, и они уступили силе.

Ноября 6 вступил в Нижний Новгород и сам Василий Димитриевич. По его приказанию Борис, княгиня Агриппина, их дети и приверженцы были скованы и разосланы по разным городам.

Поставив в бывшей столице княжества Нижегородского наместником Димитрия Александровича Всеволожа, великий князь отправился на Москву, куда прибыл в самый праздник Рождества Христова[58].

Так кончилась борьба князей суздальских с московскими; так пало самостоятельное княжество Нижегородское, существовавшее 42 года, и древнейшее Суздальское; отныне они вошли в состав владений московских — начатка России-государства. Потомки Калиты стали распоряжаться ими, как своими отчинами, что видно из духовных завещаний Василия Димитриевича и Василия Васильевича[59]. Следующие затем владетели Нижнего Новгорода хотя и носили титул великих князей, но были или присяжниками Москвы, или имели независимость случайную, основанную на временном, неверном успехе. Борис Константинович, четвертый и последний независимый владетель Нижнего Новгорода[60], был смел, предприимчив, но безрассудно честолюбив, упрям, самонадеян и беспечен; хотел власти и могущества, не соображаясь ни с обстоятельствами, ни со своими средствами; кидался в опасную борьбу с противниками безрасчетно, не достигая цели своих желаний, не заботился о том, как и чем сохранить плоды трудов своих; оттого вся многолетняя борьба его за престол нижегородский походит более на подвиги сказочных витязей, чем на действия владетеля, желавшего упрочить власть свою.

Независимо от своих недостатков, Борис был набожен и усерден к дому Божию. Это доказывается созданными им обителями и церквами[61], также щедрыми пожертвованиями, которые он сделал в монастыри Печерский и Благовещенский. В первый он дал на помин души брата своего Андрея села: Кадничи, Новое и Каринское — последние оба с деревнями, а второму — рыбные ловли на Суре: озера Пашкове, Сосновское, Долгое — роздерти с истоками, Соларево, Мягкое, Плоское и все озера от реки Курмышки, вниз Сурою, неточные и глухие роздерти, заводи, пески с падучими речками и бобровые гоны, и стрежень Суры — по Волгу[62].

Глава четвертая. НИЖНИЙ НОВГОРОД ПОД ВЛАСТЬЮ МОСКВЫ (1392–1605)

Горька была дальнейшая судьба дома князей суздальско-нижегородских: Борис Константинович кончил жизнь свою 2 мая 1394 года в заключении, в Суздале; княгиня Агриппина Ольгердовна умерла там же годом ранее мужа; тело ее погребено в суздальском женском монастыре — ныне приходской церкви Святого Александра Пертского. Тело Бориса Константиновича сначала покоилось в Суздале, полагать надобно, в Спасо-Евфимиевском монастыре, а потом перенесено, неизвестно когда и кем, в городецкий Михайловский собор[63].

Вскоре после смерти Бориса Константиновича Василий и Симеон Кирдяпы убежали из Суздаля (где находились в заключении) в Орду; за ними была послана погоня, но без успеха. Несколько лет сыновья Димитрия Константиновича провели в Орде, служа ханам и вымаливая отцовское наследие; но ханы, как видно, не думали поддерживать их сторону, и Василий Димитриевич спокойно владел княжеством Суздальско-Нижегородским.

В 1399 году Симеон прибегнул к казанцам; царевич их Ейтяк, или Астяк, пошел с Симеоном на Нижний Новгород. С тысячью ратников вступили они в пределы нижегородские.

Воеводы князя московского, правившие тогда в Нижнем Новгороде, Владимир Данилович, Григорий Владимирович и Иван Лихорь затворились в городе и решились защищаться: три дня дрались нижегородцы с казанцами и много побили их; потом вступили в переговоры с Симеоном, в котором, конечно, многие из них видели прирожденного своего повелителя.

Симеон, уговаривая нижегородцев сдать город, обещал им безопасность, обещал, что отпустит казанцев немедленно, как скоро сядет на престол отца своего; казанцы говорили, что они, вступив в Нижний, не причинят жителям зла. Симеон подтверждал свои слова клятвой и крестным целованием, а «татарове в том роту пили» по своей вере.

Нижегородцы всему поверили, заключили мир с Симеоном и отворили городские ворота. Но не мир и успокоение принес Симеон с собой в стены отчей столицы, а разорение, плен и смерть: 25 октября 1399 года напомнило нижегородцам те же ужасы, какие испытали они 5 августа 1377 года.

Лишь казанцы вступили в город, начались грабежи и убийства; Симеон, обязанный казанцам возвращением Нижнего Новгорода, не мог защитить нижегородцев от неистовства азиатских варваров, жаждавших крови и добычи; этот несчастный князь, глядя на разрушение своей столицы, говорил несчастным своим подданным, прибегавшим к его защите: «Не аз есмь сотворивый се, но татарове».

Около двух недель неистовствовали казанцы в Нижнем Новгороде и его окрестностях: жгли и грабили дома и церкви, убивали и забирали в плен жителей, и только слух о приближении войск Василия Димитриевича заставил их покинуть Нижний и его пределы. Симеон, лишась в казанцах опоры и, как видно, не получа помощи от нижегородцев, должен был также оставить Нижний и снова бежать в Орду[64].

Княгиня Александра, жена Симеона, и его дети, захваченные Василием Димитриевичем в Нижнем в 1392 году, содержавшиеся несколько времени в одном из городов Московского княжества, нашли средство бежать оттуда; они скрылись в мордовской земле, в селении Цыбирце, где была построена церковь Святого Николая Чудотворца хивинским турком-христианином Хази-Бабою.

Здесь жило несчастное семейство Симеона до осени 1401 года, но убежище его было открыто. Воеводы князя московского Иван Андреевич Уда и Федор Глебович, посланные для отыскания княгини Александры, ограбив ее, отослали в Москву вместе с детьми. Василий Димитриевич заключил княгиню в Москве в доме боярина Белеута.

Узнав об участи своего семейства, Симеон смирился перед великим князем, послал просить у него прощения «и опасной» грамоты; Василий Димитриевич склонился на просьбы посланных Симеоном, дал ему грамоту. Симеон в июле 1402 года явился в Москву «и возма мир» с великим князем, отказался от притязаний на княжество Суздальско-Нижегородское и отправился на Вятку. Огорчение, утраты и скитальческая жизнь еще ранее расстроили его здоровье, на Вятке же болезнь его усилилась: он, прожив там около пяти месяцев, умер 21 декабря 1402 года.

Так кончил жизнь свою самый честолюбивый из сыновей Димитрия Константиновича, испивший до дна чашу горести и унижения и заклеймивший себя, может быть, против воли, клятвопреступлением и жестокостями. Восемь лет скитался он в Орде, восемь лет служил он, как говорит летописец, «непочивая» (неусыпно) четырем ханам: Тохтамышу, Темир-Аксаку (Тамерлану), Темир-Кутлую и Шадибеку, стараясь восстановить Орду против Василия Димитриевича и отнять у него княжество Суздальско-Нижегородское[65]. Княгиня Александра, кажется, умерла в Москве, но год кончины ее не известен.

Василий Димитриевич Кирдяпа, также бегавший в Орду, не участвовал в разорении Нижнего Новгорода в 1399 году; он, полагать надо, ранее того помирился с великим князем и мирно кончил жизнь свою в Городце в 1403 году[66]. Прах его покоится в нижегородском Спасо-Преображенском соборе.

В том же году умер и сын Симеона, Василий Кирдяпа, живший в Нижнем, но тело его не удостоено погребения в главной святыне земли Низовской, усыпальнице независимых князей нижегородских. Василия Симеоновича погребли в соборе Архангельском.

В это время представителями бедствующего дома князей суздальско-нижегородских были: сыновья Бориса Константиновича — Даниил и Иоанн Тугой Лук, сыновья Василия Кирдяпы — Иоанн, Даниил и Юрий, и внук Симеона Кирдяпы, сын Василия Симеоновича — Иоанн Горбатый.

Старший сын Василия Кирдяпы, Иоанн, признав власть князя московского, получил от него во владение Нижний Новгород с титулом великого князя; Юрий и Иоанн Горбатый, последовав его примеру, также смирились перед Василием Димитриевичем; первый жил, кажется, в Суздале, а последний — в Москве.

Но не таковы были прочие потомки Константина Мудрого. Пример Симеона не вразумил их: они все еще надеялись при посредстве Орды, если не побороть Москву и не восстановить княжество Нижегородское в прежнем блеске, то, по крайней мере, мстить Василию Димитриевичу. Сначала убежали в Орду Даниил и Иоанн Борисовичи, а потом племянник их Даниил Васильевич, и так же, как и Симеон, стали служить ханам, вымаливая у них свои отчины и зовя врагов веры на свою родину.

Так шло до 1411 года. В продолжение этого времени престол ордынский переходил от одного хана к другому, которые мало обращали внимания на искательство князей суздальско-нижегородских, но это не избавило Нижний от бедствий и разорения. При нашествии Эдигея на Русь в 1408 году Нижний пострадал наравне с Переяславлем-Залесским, Ростовом, Дмитровском, Серпуховом и Городцом: татары сожгли его, ограбили церкви и монастыри, а жителей частью тирански умертвили, частью увели в плен, гоня их перед собой, как псов, на смычках[67].

Между тем престолом ордынским овладел сын Тохтамыша, Зелени Салтан, друг Витовта Литовского, тестя и недруга Василия Димитриевича и родственника по матери Даниила Борисовича. Витовт искал случая вредить Москве: по его-то проискам князья суздальско-нижегородские получили от Зелени Салтана ярлык на свои отчины. Даниил Борисович как старший в роде Константина объявил себя великим князем нижегородским. Но, кажется, помощь Зелени Салтана ограничилась одним ярлыком, потому что Даниил, как и Симеон, принужден был искать помощи для борьбы с Москвой в князьях болгарских. Владетель Жукотина Талыч и другие соседственные ему князья дали Даниилу ратников и сами пошли с ним на Нижний Новгород.

Василий Димитриевич, узнав о замыслах Даниила, послал против него войско под предводительством брата своего Петра и князей ростовского и ярославского. Счастье на время поблагоприятствовало сыновьям Бориса: войско великокняжеское 15 января 1412 года было разбито близ Лыскова, на Оленьей горе. В этой битве, открывшей Даниилу Борисовичу путь в столицу отца его, пал Даниил Васильевич[68].

Овладев Нижним, Даниил вздумал овладеть и Владимиром, для этого он послал Талыча и боярина своего Семена Карамышева с пятьюстами ратников, из которых половина была русских, а половина жукотинцев. Этот небольшой отряд тайно достиг Владимира и напал на него в полдень, когда владимирцы по русскому обычаю наслаждались послеобеденным отдыхом, а наместник великокняжеский Юрий Васильевич Щека был в отсутствии.

Жукотинцы и ратники Даниила никому и ничему не дали пощады. Сам митрополит Фотий, живший в то время близ Владимира, на святом озере, где была построена церковь в честь Преображения Господня, едва смог спастись от рук их, скрывшись в пустынях сенежских.

Владимир был разграблен и сожжен; пожар в нем был так силен, что на колокольнях растопились колокола. Жукотинцы, по обычаю своему, неистовствовали, тирански умерщвляя жителей; добыча их была так богата, что они делили между собой деньги мерками; из имущества же горожан, которое, грабя, клали «яко сельныя копны», они взяли только золотые и серебряные вещи, да «драгоценный ризы», а прочее все сожгли[69].

Такое опустошение древнего города, с обладанием которым сопряжен был титул великого князя всея Руси, заставляет предполагать, что Даниил действительно руководился только мщением Василию Димитриевичу, мало заботясь о последствиях — о прочности своей власти и о любви народной.

Успехи Даниила были непродолжительны: в августе 1412 года Василий Димитриевич отправился в Орду вместе с князем ярославским Иваном Васильевичем, со множеством бояр и богатыми дарами. Там случилась новая перемена: Зелени Салтан пал от руки брата своего Кирим-Бирдея. Новый обладатель капчакского престола обласкал князя московского, уверив его, что ни Витовт, ни князья суздальско-нижегородские не найдут себе опоры в Орде[70].

После этого князья суздальско-нижегородские не имели уже средств восставать вооруженной рукой против князей московских.

Иоанн Васильевич Кирдяпич продолжал владеть Нижним в качестве присяжника Василия Димитриевича. В 1416 году он почему-то уехал в Москву и там умер в июле следующего года. Тело его привезено в Нижний Новгород и погребено в Архангельском соборе[71].

Ему наследовал сын его Александр Брюхатый, живший в Москве с 1414 года. Этот князь, как видно из актов того времени, также именовался великим и нижегородским и даже ссорился с Василием Димитриевичем, а потом, 5 февраля 1419 года, женился на его дочери Вассе, или Василисе. Он умер в том же году[72].

Иоанн Борисович приехал в Москву вместе с Иоанном Кирдяпичем, а в 1417 году явился туда и сам Даниил Борисович, но недолго ужился в мире с великим князем. Да и мог ли честолюбивый сын честолюбивого Бориса Городецкого, возросший среди смут и ненависти к Дому Калиты, считавший род князей московских ниже своего рода, терпеливо сносить над собой первенство Василия Димитриевича? Прожив около года в Москве, он опять бежал в Орду; с ним бежал и Иоанн Борисович[73].

Василий Димитриевич, вероятно, уверенный в расположении к себе хана и зная бессилие Даниила и Иоанна, не думал гневаться или, по крайней мере, не показывал виду, что гневается на них за побег, потому что в ту же зиму выдал, как сказано выше, дочь свою за Александра Брюхатого, а по смерти его — за Александра Взметня, сына Даниилова. Вероятно, умный князь московский хотел, как и отец его, посредством брачных связей ослабить наследственную ненависть Домов Калиты и Константина.

Александр Даниилович также носил титул князя суздальско-нижегородского; у него не было детей, но у Вассы был от Александра Брюхатого сын Симеон, который умер бездетным между 1434 и 1440 годами, а Взметень — несколько позднее[74].

Между 1423 и 1442 годами Даниил опять являлся в Нижнем, раздавал жалованные грамоты, в которых именовался великим князем нижегородским, но, кажется, в сущности не имел никакого значения ни в Орде, ни на Руси. Карамзин полагает, что этот лицемерный повелитель княжества Нижегородского даже бил монету со своим именем. Как провел Даниил остаток дней своих, когда и где сложил свою буйную голову из летописей не видно[75].

Иоанн же Борисович умер в 1448 году; гробница его находится в нижегородском Преображенском соборе. После него никто уже из князей суздальско-нижегородских не удостоился погребения в этой главной святыне земли Низовской. Этот князь враждовал против Василия Димитриевича, кажется, не по собственному убеждению, а только увлекаясь примером брата. Он вторично воротился из Орды, полагать надо, ранее Даниила, и впоследствии верно служил князьям московским, славясь как герой и на поле брани и за братиной крепкого меда[76].

Со времени падения самостоятельности княжества Нижегородского до смерти Василия Димитриевича, в Нижнем, кроме бедствий, причиненных ему честолюбием потомков Константина и нашествием Эдигея, были еще следующие замечательные происшествия: в 1396 году была такая сильная буря, что подняло и унесло из виду человека с телегой и лошадью; на другой день лошадь нашли за Волгой, но человека и телегу не отыскали[77]. В 1422 году, во время повсеместного голода, Нижний пострадал более других городов Руси; в нем недостаток хлеба был ощутительнее, чем в прочих местах: оков ржи (8 осьмин)[78] тогда стоил в Москве рубль, в Костроме — два, в Новгороде Великом — шесть, а в Нижнем — девять рублей, т. е. около одного фунта и семи осьмых серебра. Нижегородцы принуждены были питаться травой, древесными гнилушками и даже мертвечиной — смертность была необыкновенная[79]. В том же году, как и за пятьдесят семь лет до того, оползла гора около Благовещенского монастыря и засыпала сто пятьдесят дворов с людьми и животными[80].

Во все время борьбы князей суздальско-нижегородских с Василием Димитриевичем, нижегородцы не проявляли самостоятельности: переходя по случайностям оружия то под власть князя московского, то под власть его противников, они оставались холодны к потомкам Константина, искавшим восстановления независимости княжества Нижегородского, и покорно повиновались и князьям-присяжникам Москвы, и наместникам Василия Димитриевича. Наконец и самые князья суздальско-нижегородские, утомясь бесполезной борьбой, как будто совершенно забыли права свои. При таком порядке вещей нельзя было думать, что когда-либо княжество Суздальско-Нижегородское опять, хоть на время, сделается самостоятельным, но это случилось, хоть и ненадолго.

Впрочем, этому предшествовали некоторые события, замечательные в истории Нижнего Новгорода.

По смерти Василия Димитриевича возникла распря между потомками Калиты: Димитрий Галицкий, опираясь на старинные права, хотел отнять у Василия Васильевича престол великокняжеский; борьба эта, продолжавшаяся около десяти лет, была причиною, что в стенах Нижнего скрывались как беглецы сначала Юрий, в 1425 году, а потом, через девять лет, в 1434 году, Василий Васильевич. Здесь этот несчастный князь в горести и слезах о потере престола и о разлуке с семейством, захваченным Юрием, прожил около двух месяцев — до той самой поры, покуда смерть Юрия не возвратила ему престола и семейства[81].

Но не раз суждено было сыну сокрушителя независимости великого княжества Нижегородского томиться горем и обливаться слезами в падшей столице Константина.

Зимой 1445 года Улу-Махмет, которому приписывают основание новой Казани[82], вторгся в русские пределы, достиг Нижнего Новгорода, где не было почти войска, и взял старые его укрепления; но не мог взять «меньшаго города» — цитадели, построенной Димитрием Константиновичем, в которой «засели» и отсиделись нижегородские воеводы, князь Долголдов и Юшка (Юрий) Драница. Отсюда Улу-Махмет пошел к Мурому, но был отражен великим князем, который успел уже собрать войско. Василий Васильевич, довольный на этот раз успехом своего оружия, не счел нужным преследовать Улу-Махмета и распустил полки; да притом продолжению военных действий не благоприятствовало и время: были морозы жестокие.

Весной царь казанский опять осадил Нижний. Недостаток продовольствия заставил воевод нижегородских покинуть город: они ночью зажгли укрепления и убежали в Юрьев, где встретились с великим князем.

Улу-Махмет, укрепясь в Нижнем, послал сыновей своих, Мамутяка и Ягуба, в Суздаль; им посчастливилось захватить в плен израненного Василия Васильевича, которого и привели они к отцу своему в Нижний Новгород. Здесь царственный пленник прожил около месяца, а потом Улу-Махмет увез его в Курмыш, где и дал свободу[83].

Между тем некоторые из князей суздальско-нижегородских верно служили Василию Васильевичу, а некоторые, видя борьбу его сначала с дядей, а потом с Василием Косым и Димитрием Шемякой, стали замышлять о возвращении прав своих; особенно об этом заботились внуки Василия Кирдяпы, Василий и Феодор. Первый явно выказывал свою непокорность князю московскому и ушел в 1444 году в Новгород (новгородцы приняли его и дали ему в управление Ям); Феодор же, более скрытный, частью жил в Нижнем, частью в Москве, и когда Шемяка в 1446 году решился овладеть престолом великокняжеским, эти князья заключили с ним договор, по которому, «когда Бог даст ему достать свою отчину Великое Княжение», они должны были получить в независимое владение Нижний, Суздаль, Городец и даже Вятку, с правом прямо от себя сноситься с Ордою; причем возвращались безденежно прежним владельцам села и земли, купленные московскими боярами близ Нижнего, Суздаля и Городца. За всю эту уступку, сделанную в пользу Василия и Феодора, Шемяка требовал от них почетного старейшинства и чтоб они не вступали ни в какие особые переговоры с Василием Васильевичем, в последнем и сам Шемяка взаимно обязывался тем же договором.

Но, овладев Москвой, вероломный Шемяка сначала не совсем было исполнил этот договор: он отдал Суздаль Иоанну Можайскому, но потом, вероятно, по настоянию Юрьевичей, отнял его у Иоанна и отдал им.

Но на этот раз недолго существовала независимость княжества Суздальско-Нижегородского: Василий Васильевич, возвращенный любовью народа на престол отчий, заключил вновь договоры с князьями суздальско-нижегородскими, по которым они, признав верховную власть Василия, отдали ему древние ярлыки ханские, данные их роду, обязались впредь не брать таковых и совершенно не иметь сношения с Ордою[84].

Через два года после того умер Василий Юрьевич в Нижнем Новгороде; его погребли в нижегородском Архангельском соборе.

Дети его, Александр, Иоанн и Василий, также заключив договор с Василием Васильевичем, властвовали: первый в Нижнем, второй в Городце, а третий в Суздале — Иоанн даже именовался державным государем[85].

Василий, известный в истории под именем Гребенки-Шуйского, не был доволен и своим уделом, и вообще положением своего дома: сначала он уехал в Новгород, а потом, в 1448 году, в Псков; псковитяне, приняв его, посадили на княжение и «даша ему всю пошлину княжию»; но он почему-то, несмотря на всю любовь к себе псковитян, в 1455 году ушел в Новгород. Два раза сражался он против Иоанна III, предводительствуя новгородцами; но когда Новгород пал, Гребенка покорился Иоанну, который, милостиво приняв его, сделал наместником Пскова, а потом отдал ему во владение Нижний Новгород, но с самыми ограниченными правами. Гребенка-Шуйский был последним владетелем Нижнего Новгорода. Он умер в глубокой старости[86].

Феодор Юрьевич, приняв прозвание Шуйского, совершенно оставил притязания на княжество Суздальско-Нижегородское, и, впоследствии, около 1469 года, служил наместником великокняжеским также во Пскове, который храбро защищал от ливонцев.

Псковитяне любили и уважали Феодора Юрьевича, дали ему различные права и преимущества, какими не пользовались даже самые князья их; но Феодор, забыв все это, ограбил некоторых граждан псковских, чем и вооружил против себя весь Псков и должен был бежать оттуда. Последние дни своей жизни он, кажется, провел в Москве[87].

При Иоанне III Нижний Новгород стал на ту же степень, какую занимал при своем основании — на степень сторожевой твердыни, с той разницей, что теперь он ограждал уже не мелкие княжества, а обширное государство, известное даже и Европе под названием Московии.

В Нижнем Новгороде учреждена была постоянная крепкая засада (гарнизон) и усилена еще более с той поры, как Иоанн, задумав свергнуть иго монгольское, стал громить Казань. В царствование этого государя Нижний несколько раз был сборным пунктом войска, которое отсюда ходило на татар.

Нижегородцы также иногда участвовали в погроме земель казанских. В 1468 году, весной, они вместе с муромцами, по повелению Иоанна, разорили горную сторону Волги и опустошили борти (лесные пчельники), находившиеся во множестве по обоим берегам реки. В этом году засада нижегородская под предводительством воеводы Хрипуна-Ряполовского дралась с отборными войсками царя казанского Ибрагима, верст сорок повыше Казани, и победила их; причем Ибрагим лишился многих богатырей своих, а нижегородцы с торжеством возвратились домой.

В мае следующего года Нижний увидел войско великокняжеское, приплывшее по Оке и Волге под предводительством князя Константина Александровича Беззубцева. Хотя этим войскам назначено было от Иоанна совершенно сокрушить Казань, но вдруг он почему-то переменил намерение. Еще войска не успели сойти с судов, как было получено новое повеление Иоанна: под Казань послать одних охотников, а воеводе и главному войску остаться в Нижнем. Лишь только князь Беззубцев объявил эту волю великого князя, как все войско отвечало: «Все хотим на окаянных татар — за Святые церкви, за своего государя великого князя Ивана Васильевича и за православное государство».

Мая 19, прямо с судов, охотники отправились в собор Преображенский, где принесли Подателю всех благ теплые молитвы и, раздав милостыню неимущим, собрались в нижней части города для избрания вечем себе начальника. Здесь они опять повторили молитвы в другой древней святыне нижегородской, храме Николы на бечеве, основанном Димитрием Константиновичем, и выбрали в предводители известного по уму своему и ратным подвигам Ивана Руно.

Беззубцев, соображаясь ли с волей Иоанна или сберегая добычу для себя, запретил охотникам нападать на самую Казань; но Руно и его сподвижники, быть может, увлеченные также жаждой добычи, не послушались Беззубцева, напали на предместья Казани, зажгли их и, опустошив, отступили.

Между тем Беззубцев, получив приказание Иоанна идти на Казань, выступил из Нижнего; после него еще прошел через Нижний Новгород отряд войска под предводительством князя Даниила Ростовского, также предназначенный громить земли казанские по Каме.

Но поход против Казани не удался, частью оттого, что не пришли вятчане, которым также назначено было идти на Казань, частью потому, что воеводы княжеские перессорились между собой и этой ссорой погубили войско; с остатками же его пришли в Нижний.

Иоанн послал новую рать под начальством братьев своих Юрия и Андрея; они явились в Нижний в августе, а 1 сентября Ибрагим, осажденный в своей столице, заключил такой мир, какой угодно было Иоанну[88].

Новгород, укрощенный Иоанном, зашумел было в 1477 году, но этим ускорил свое падение: Иоанн, окончательно лишив его древних прав и сделавшись вполне его государем, для ослабления духа приверженцев старого порядка выселил из него множество жителей в разные замосковские города, в том числе и в Нижний.

Знаменитая, но безрассудно честолюбивая Марфа Борецкая, долго руководившая новгородцами в борьбе против Иоанна, на этот раз не оставлена была им, как прежде, без внимания: 2 февраля 1478 года Иоанн приказал ее со внуком Василием и прочими членами семейства взять под стражу и сослать также в Нижний Новгород; так значится в житии св. Зосимы Соловецкого. Местное предание, подтверждая это, прибавляет, что Борецкая была пострижена в Зачатейском монастыре, где и умерла[89].

В то время, когда Иоанн был под Новгородом, Ибрагим осмелился было отомстить поражения свои, напав на землю Вятскую; вследствие этого в Нижнем собралось войско под начальством великокняжеских воевод бояр Василия Образца и Бориса Слепца: первый начальствовал судовой ратью, второй конниками.

Мая 26 войско выступило из Нижнего, скоро достигло до Казани и приступило к городу, но страшная буря помешала ему взять его. Ибрагим опять просил у Иоанна мира, заключил его и скоро умер.

В 1482 году в Нижнем Новгороде опять явилось войско, при котором находился и Аристотель Фиоравенти с пушками. Оно было назначено против преемника Ибрагимова, Алегама, который имел дерзость выказать неприязнь Иоанну. Хотя войско это простояло все лето в бездействии, но сильно устрашило Алегама; он просил мира, и мир с Казанью на этот раз был заключен в Нижнем Новгороде[90].

Новгород, как издыхающий великан, порывался в предсмертных судорогах, желая хоть на миг подышать нравами своей утраченной свободы, что и производило в нем по временам волнения. В 1489 году он снова пошевелился было, и снова мигом притих под стальной десницей Иоанна. Последовали новые ссылки и переселения, и опять много новгородцев явилось в Нижнем Новгороде и его окрестностях: дворян и детей боярских селили в самом городе, бояр около его в жалованных вотчинах[91].

Иоанн, видя успехи своего оружия против Казани и желая совершенно смирить беспокойных соседей, признал за нужное укрепить Нижний Новгород. В 1500 году он приказал продолжать работы, начатые Димитрием Константиновичем; но и на этот раз укреплениям нижегородским не посчастливилось: работы опять кончились только построением так же, как и в 1372 году, одной башни, названной Тверскою (нынешние Ивановские ворота), и небольшой при ней цитадели. Что побудило великого князя оставить эти полезные или, вернее, необходимые сооружения, в точности не известно; некоторые полагают, что как в то время в Москве производились огромные постройки, то, быть может, понадобились там палатные мастера, и их вызвали из Нижнего.

В том же 1500 году в Нижний прислали новых пленников и заключили в душных темницах: это были сподвижники Константина Острожского, литовцы из числа взятых в плен 14 июля при Ведроше. И укрепление, и пленники эти спасли впоследствии Нижний от разорения.

В 1505 году Махмет-Аминь, данник Иоанна, вздумал попытаться возвратить себе и царству своему полную независимость и начал с того, что 24 июня ограбил и перерезал русских купцов, бывших в Казани на ярмарке, и потом двинулся на Нижний. Иоанн, узнав о измене царя казанского, послал против него сто тысяч ратников; но воеводы, предводительствовавшие ими, не рассудили идти далее Мурома.

Между тем Махмет-Аминь, опустошив области нижегородские, явился под Нижним Новгородом 4 сентября с 40 000 татар и 20 000 ногайцев, приведенных к нему на помощь шурином его, мирзой ногайским.

В то время воеводой в Нижнем Новгороде был прославившийся впоследствии Хабар Симский, молодой и отважный, готовый встретить опасности всякого рода лицом к лицу, с тем вместе военачальник благоразумный, вполне знавший военную науку своего времени; но у него не было средств отразить полчища Махмет-Аминя.

Имея пушки и порох, которые с пользой можно было употребить против осаждающих, Хабар Симский не имел людей, умевших действовать ими; русские тогда еще не знали, как надо управляться с артиллерией. Ратников у него было мало; горожане, «страшливые люди», как говорит летописец, доказали на неудачных вылазках против татар свою неспособность к ратному делу; о войске же, посланном Иоанном, не было слуху, и Хабар Симский терял уже надежду спасти Нижний. Сентября 7 Махмет-Аминь предположил сделать решительное нападение на Нижний, и в это-то время кому-то из русских пришло на мысль, что в городских темницах сидят «огненные стрельцы литовские, глаголемые жолныряне».

В пять лет плена и заключения в тюрьме много уже погибло литовцев; в 1505 году их было уже только около 300 человек, в том числе двенадцать воевод. Симский приказал выпустить их из душных ям, где заживо они были погребены, и обещал им свободу, если они помогут ему спасти Нижний.

Измученные всеми страданиями тяжкого плена и еще тягчайшего заключения, литовцы согласились за цену свободы защитить врагов своих и немедленно принялись за дело: они втащили на стены Тверской цитадели пушки — пушки эти были им родные, литовские, также отбитые русскими при Ведроше, — и навели их на стан неприятельский.

В это самое время Махмет-Аминь и шурин его, стоя со своим войском за речкой Почайной, на противоположной Тверской цитадели возвышенности, окончательно распоряжались приступом, и старались вдохнуть в своих ратников мужество, обещая им богатую добычу в городе… Еще час, два — и Нижний испытал бы то же, что испытал в 1377, 1399, 1408 и 1445 годах.

Но раздался первый пушечный выстрел, направленный искусной рукой Феди Литвича на стан Махмет-Аминя, и мирза ногайский, пораженный ядром в самую грудь, упал мертвый. Ужас объял осаждающих, особенно ногайцев: они, по слову летописца, «возмутились аки птичьи стада», не хотели биться с русскими; казанцы восстали на них, и между ними закипела резня, а Федя Литвич и его товарищи выстрел за выстрелом метали в толпы беснующихся татар и ногаев и поражали их.

Смущенный Махмет-Аминь отступил от Нижнего Новгорода; таким образом «жолныряне огненным стрелянием своим и град от взятия удержаша, и народ от меча и плена избавиша».

Хабар Симский со свойственным ему великодушием и щедростью сверх возвращения литовцам свободы богато одарил их. Некоторые из них ушли на родину, но многие остались в Нижнем, разумеется, по собственному желанию, и впоследствии, смешавшись с русскими, так сказать, обрусели.

В память огненного стреляния, спасшего Нижний от татар и ногаев, отчасти сходного с молнией и громом, нижегородцы соорудили церковь, на том самом месте, где пал шурин Махмет-Аминя, и посвятили ее св. пророку Илии, как властителю грома и молнии[92].

Смерть Иоанна III избавила от наказания и Махмет-Аминя и воевод-ослушников, посланных на помощь к Хабару Симскому, которые не только не помогли ему, но, спрятавшись в Муроме, спокойно смотрели, как татары грабили вокруг них[93].

Нападение Махмет-Аминя и постоянная неприязненность Казани, освободившейся было из-под зависимости России, побудили Василия вполне осуществить мысль Димитрия-Фомы — возвести в Нижнем Новгороде обширные укрепления. Для этого весной 1508 года он послал в Нижний итальянца Франческо или, как называли его русские, Петра Фрязина, вывезенного из Венеции в 1494 году послами Иоанна Мануилом Ангелом и Даниилом Момыревым.

Франческо приступил к постройке кремля в том же году 1 сентября и кончил его менее чем в три года[94].

В 1513 году, когда в Нижнем Новгороде наместником и воеводой был потомок князей нижегородских, внук Иоанна Васильевича Горбатого, князь Андрей Борисович Горбатый, стены, воздвигнутые Франческо, спасли Нижний Новгород от астраханских татар, которые, возвращаясь водою из Москвы домой, грабили и брали в плен всех, кто попадался им на пути. Но только эти твердыни не спасли нижегородцев от бедствия другого рода — пожара, который вспыхнул 1 августа и испепелил весь город, причем сгорели и первоначальные укрепления Нижнего — дубовая стена.

Такое же бедствие повторилось через семь лет: в 1520 году, мая 7, в день Вознесения загорелась церковь Святого Николая на Почайне; этот пожар истребил весь Нижний посад до церкви Рождества Богородицы, а вниз — до Зачатейского монастыря[95].

С небольшим через три месяца после этого пожара, 21 августа, явились под стенами Нижнего казанские татары, как называют их летописцы, Саит, Булат и Колачай. Саит был никто иной, как Саип-Гирей, царь казанский.

После попытки Махмет-Аминя освободиться от зависимости великого князя московского, казанцы постоянно стремились к этой цели, чего почти и достигли с помощью Махмет-Гирея, царя крымского, который, задумав восстановить Орду, овладел Астраханью и посадил на престол казанский вместо присяжника московского Шиг-Алея брата своего Саип-Гирея.

Новый обладатель Казани, отказавшись от повиновения Василию Иоанновичу, перебил русских купцов, во множестве приехавших на Казанскую ярмарку, и принялся за набеги на пограничные области московские, а в 1520 году отправился на помощь к Махмет-Гирею, который пошел на Москву. При этом походе Саип-Гирей не упустил случая пограбить области нижегородские и владимирские — самый Владимир был взят и разграблен им.

Оба брата соединились в Коломне и двинулись на Москву. Результатом, этого похода их был тот несчастный договор, который снова налагал было на Русь позорные оковы.

Махмет-Гирей торжествовал, упиваясь успехами; но Хабар Симский, впервые прославившийся на стенах нижегородских, дал обет Богу — умереть или вырвать у ненавистных татар постыдное обязательство и спасти честь отечества. Хабар исполнил свой обет.

После чего Махмет-Гирей удалился в Крым, а Саип-Гирей пошел в Казань и по дороге, выжегши и разграбив Березополье, осадил Нижний Новгород. Три дня стоял он под Нижним и, как говорит летописец, «ничтоже сотворите, отыде вспять»[96].

Конечно, и на этот раз крепость стен спасла Нижний Новгород, но предание опоэтизировало это событие: по сие время еще в Нижнем сохранилась легенда, что будто бы Саип-Гирей потому отступил от Нижнего, что одна молодая девушка вышла за водой на речку Почайну в виду всего татарского войска и, когда окружили ее татары, стала отбиваться от них своим коромыслом, причем убила много татар, и хотя сама была убита, но навела такой страх на полки Саип-Гирея, что татары сказали: «Если женщины так храбры в этом городе, то каковы же должны быть мужчины?» и будто бы вследствие этого сняли осаду и удалились.

Красноречивые защитники фантастической старины, которые еще и поныне изредка встречаются в Нижнем, отстаивают свои рассказы о храбрости нижегородской девушки тем, что одна из башен Нижегородского кремля, стоящих к речке Почайне, называется Коромысловой будто бы именно потому, что под ней похоронена убитая девушка[97].

Между тем Саип-Гирей продолжал непокорствовать. В 1523 году он не только перерезал русских купцов, но даже умертвил посла великокняжеского Поджогина. По этому случаю Василий Иоаннович с братьями Юрием и Андреем, воеводами и многочисленным войском прибыл в Нижний Новгород 23 августа и занялся устройством войска, которое отправил под Казань под начальством сверженного царя казанского Шиг-Алея и князей Василия Гребенки-Шуйского и Андрея Горбатого. Сам Василий Иоаннович остался в Нижнем и, прожив в нем до 15 сентября, уехал в Москву.

Поход 1523 года ограничился только разорением земель казанских, да построением на устье реки Суры Новгорода-Василя, который сделался передовым оплотом Московского государства с востока и местом знаменитого торжища, из которого впоследствии образовалась Макарьевская ярмарка. Василий Иоаннович, не доверяя уже более казанцам, резавшим два раза русских торговцев, запретил своим купцам ездить в Казань, назначив для торгового съезда Василь[98].

После этого, в великокняжение Василия Иоанновича, в Нижнем еще три раза собиралось войско против Казани: в 1524, 1530 и 1532 годах. После похода 1530 года в Нижний Новгород было приведено и заключено в нем множество пленников.

В том же году Нижний видел в стенах своих великолепное торжество: Джаналей, назначенный Василием Иоанновичем на престол казанский, давал присягу в верности великому князю; при этом присутствовал воевода нижегородский, князь шуйский, его товарищи и присланные нарочно из Москвы Федор Бороздин и дьяк Третьяк Раков[99].

Вскоре после этого торжества Нижний снова испытал бедствия: ночью с 3 на 4 июля загорелся Нижний посад около Рождественского ручья, потом пламя перебросилось к кремлю, и загорелась крыша Ивановской башни, в которой тогда была устроена стрельница и хранился порох. Башню взорвало, и запылали улицы кремля, где погорело множество домов, несколько церквей и дворец князей нижегородских. На посаде же сгорело 1400 домов, множество лавок, амбаров — словом, все строения, занимавшие пространство от церкви Рождества до церкви Святой Параскевы Пятницы, сгорели дотла[100].

В Казани опять происходили смуты: Джаналей пал от рук убийц; правительница России Елена захотела отомстить смерть его вероломным казанцам и Саип-Гирею: она послала в декабре 1535 года на Казань войско; но князь Гундуров и Василий Замыцкий, которые предводительствовали им, не обладали, как видно, храбростью: они, выйдя из Мещеры и узнав, что казанцы идут к ним навстречу, воротились. В ночь на праздник Рождества Христова татары достигли окрестностей Нижнего Новгорода, напали на селения, ограбили их и перебили сонных жителей. Воеводы нижегородские, не зная, что Гундуров и Замыцкий не исполнили воли правительницы, полагали, что эти татары — остатки казанских войск, побитых Гундуровым, погнались было за ними, но не догнали.

Января 6-го 1536 года татары осадили Балахну, зажгли ее предместья и вступили с жителями в отчаянный бой.

Воеводы нижегородские, увидев балахнинский пожар, догадались, что там татары, и поспешили с войском на помощь к балахнинцам; но татары, узнав о приближении нижегородской рати, убежали из Балахны, причем захватили множество пленников; потом этот отряд татар соединился с другим, выгнанным из областей муромских, и 8 января осадил Нижний Новгород. Три дня стояли татары под Нижним, стараясь взять его, но нижегородцы храбро защищались: они бились с врагами каждодневно с 8 часов утра до 2 пополудни и принудили их отступить; но при этом татары зажгли Верхний посад и разрушили 200 домов.

Воевода муромский князь Федор Мстиславский и воеводы нижегородские погнались вслед за отступающими и настигли их близ Лыскова вечером 15 января; ночью же на 16 число, не вступая в бой, русские и татары предались бегству — так странно кончилось это дело[101].

С этой поры в течение десяти лет войско русское часто собиралось в Нижнем Новгороде, но не ходило в земли казанские, а только ограничивалось защитой своих восточных пределов от нападений беспокойных соседей. Наконец в 1545 году казанцы своими обманами вывели Иоанна IV из терпения, и Нижний опять увидел огромный сбор войск под начальством князей Пункова, Палецкого и Ивана Васильевича Шереметева; но в этот поход были только разграблены окрестности Казани.

В 1547 году Иоанн решился на новый поход против Казани, назначив сбор войска во Владимире, куда и сам приехал 20 декабря; но судьба как будто противилась Иоанну и покровительствовала вероломной Казани: сделалась оттепель, пошли дожди и согнали снег; это очень замедлило доставку «наряда пушечнаго и пищальнаго». Однако Иоанн, несмотря на все неудобства, решился продолжать поход, прибыл в Нижний Новгород 24 января 1548 года (от Владимира он шел 18 дней); 2 февраля, в день Сретения Господня, выступил отсюда по Волге, к вечеру дошел до Ельни, где и ночевал. Ему хотелось как можно скорее кончить поход до весны; но на другой день по выступлении из Нижнего, едва достиг он Работок[102], как сделалась вновь оттепель, лед на Волге покрылся водой, причем много провалилось в Волгу пушек, пищалей и людей.

Трое суток жил Иоанн в Работках, дожидаясь морозов, но оттепель продолжалась, и он отправил под Казань князя Бельского, повелев ему соединиться с Шиг-Алеем, который вместе с князем Воротынским шел из Мещеры; сам же воротился в Нижний, по слову летописца, «со многими слезами, что не сподобил Бог его к путному шествию».

Иоанн обратно в Нижний прибыл 10 февраля, а в Москву — 7 марта. И на этот раз Казань уцелела, а пострадали опять одни ее окрестности[103].

На следующий год опять собралось войско в Нижнем, и опять приехал сам Иоанн (18 января 1550 года), твердо решившийся покорить Казань «под высокую руку свою». Проведя пять дней в устройстве полков, он выступил из Нижнего Новгорода; до Казани же достиг 14 февраля. Но и этот поход не был роковым для Казани — опять оттепель помешала намерению царя: одиннадцать дней стояло войско под Казанью, и во все дни шли дожди, почему Иоанн, сняв осаду, отправился в Нижний.

При этом отступлении Иоанн назначил место для построения нового города, почти в виду Казани, который и был основан в следующем 1551 году Шиг-Алеем и князем Серебряным, ходившими на Казань с детьми боярскими, стрельцами и казаками, и назван Свияжском.

Князь Серебряный отправился из Нижнего водой рано поутру 16 мая, в субботу, накануне Троицы, а в воскресенье троицкую вечерню слушал на устье Свияги, на том самом месте, где ныне стоит город Свияжск; в Духов же день, 18 мая, внезапно напал на казанцев, много их взял в плен и много побил, в том числе одних князей и мурз до ста[104].

Через несколько дней после того положено было прибывшим Шиг-Алеем основание Свияжску. Эта твердыня, возникшая в виду самой Казани, смирила горное Поволжье — чувашей и черемис; дрогнула также и Казань и поникла перед Иоанном. Но в 1552 году Иоанн вновь был вынужден взяться за оружие с тем, чтоб окончательно уже решить судьбу мятежной и вероломной Казани.

Во время этого похода Нижний не был главным пунктом сбора войск, ходивших на Казань; мимо его прошли только отряды на судах с Шиг-Алеем и князем Булгаковым. Сам Иоанн прошел из Мурома через южную часть Нижегородской губернии и через Симбирскую губернию.

Об этом походе Иоанна в Ардатовском и Арзамасском уездах сохранилось много преданий: на Выксунском и Велетминских заводах, принадлежащих господам Шепелевым, и поныне поется песня о Калейке — мужике, показавшем путь через выксунский лес христолюбивому воинству царя православного; в городе Ардатове Нижегородской губернии рассказывают, что мордвин Ардатка оказал Иоанну подобную же услугу, как и Калейка. Оба эти проводника, как говорит предание, были награждены от царя обширными землями. Ардатка на своей поставил селение, из которого впоследствии образовался город Ардатов[105].

Взяв Казань и покорив совершенно все царство Казанское, Иоанн возвращался домой через Нижний Новгород.

Взятие Казани было истинным благом для нижегородцев, столь долго страдавших от беспокойных и бесчеловечных соседей, и нижегородцы встретили победителя Казани с торжеством.

Октября 19, лишь только показались в виду Нижнего ладьи Иоанна, раздался звон на всех колокольнях нижегородских; толпы народа усеяли берег Волги; архимандрит и все городское духовенство в церковном облачении, с хоругвями и святыми иконами выступили навстречу государю. Как только Иоанн сошел с ладьи, нижегородцы упали на колени и поклонились до земли победителю, обливаясь слезами, славя Бога и молясь громогласно, чтобы милосердный Господь умножил дни жития государя — сокрушителя хищных врагов, избавителя «от таковых змий ядовитых», от которых страдали много лет; «и толик плачь благодарный в народе бысть, яко священником и пети престати, от многаго плача, и государя многими благодарениями хваляху, избавителем его взываху».

В Нижнем же встретили Иоанна послы: от супруги его — боярин князь Федор Андреевич Булгаков, от брата, князя Юрия, — окольничий Владимир Морозов и от митрополита Макария — боярин Иван Козмин, да Глизар Соболев, «и здравствовали государя на Богом данной ему отчине, царстве казанском».

Два дня пробыл Иоанн в Нижнем; распустил войско, по-благодаря его за труды и подвиги, и отправился в Москву через Балахну[106].

В следующем году взбунтовались вотяки, и в Нижнем, где в то время воеводствовали Борис Салтыков и Иван Полтев, собиралось войско около двух месяцев, которое и выступило против мятежников в декабре под начальством князя Микулинского.

В 1556 году нижегородцы ходили против крымских татар под предводительством начальника Нижегородской области, нижегородского и казанского дворецкого и воеводы Воронцова-Волынского. Туда же ходила и мордва нижегородская под предводительством Новосельцева.

В следующем году по повелению царя нижегородцы делали встречу Гурию, первому архиепископу Казанскому, ехавшему на новоучрежденную кафедру разливать свет учения евангельского среди последователей лжепророка и идолопоклонников.

По обычаю того времени за несколько дней до приезда святителя на базарах кликали клич, чтобы народ собирался для встречи Гурия. Архиепископ приплыл на стругах по Оке. Его встретило духовенство за городом с бесчисленными толпами народа, при колокольном звоне. Гурий отправился в Преображенский собор, где, облачась в святительские одежды, отслужил молебен, потом обошел крестным ходом городские стены и совершил в том же соборе литургию, а после обеденного стола отправился в дальнейший путь[107].

В 1559 году по случаю нашествия на Россию крымцев все украйные города готовились к обороне; в это время в Нижний Новгород был прислан в осадные воеводы князь Дмитрий Хворостинин.

При наместнике князе Хохолкове, управлявшем Нижегородской областью с 1564 года, в Нижний прислали немцев, выселенных из Дерпта, покоренного Иоанном в 1568 году. Их лишили родины, потому что заподозрили в сношениях с бывшим магистром; но они не были отягчены заключением, жили свободно, даже свободно отправляли свое богослужение: дерптский пастор Веттерман не раз приезжал к ним для проповедания Слова Божия[108].

Замысел астраханцев, решившихся предаться под власть турецкого султана, побудил царя в 1569 году послать на них огромное войско, которое также сборным пунктом имело Нижний. Начальниками этого похода были двоюродный брат царя Владимир Андреевич, боярин князь Серебряный и воеводы Морозов и Сабуров.

В следующем году Иоанн, разгневанный изменой новгородского владыки Пимена и прочих знатных новгородцев, сносившихся с королем польским, разгромил Новгород.

Много несчастных жителей его погибло в волнах Волхова и страшной поджаре, остальные были выселены в разные города, в том числе и в Нижний Новгород, где в то время воеводствовал Микулин-Ярого.

В числе прочих ссыльных новгородцев, большею частью дворян и житных людей, были очень замечательные лица. Один из них, которого имя увековечили ссыльные соотчичи в песнях, сложенных на чужбине, сохранившихся даже до наших времен, основал в Нижнем Новгороде монастырь Святого Духа[109].

В 1572 году нижегородцы ходили в поход на Ливонию. Сборным местом им и арзамасским мурзам и казакам назначен был Новгород, а начальником — князь Хворостинин, бывший в Нижнем Новгороде в 1559 году осадным воеводой.

В том же году нижегородцы, давно не видавшие у стен своих татар, ожидали нападения казанцев. Тогда полагали, что они по проискам Девлет-Гирея, хана крымского, сделают вторжение в русские области. Воеводы нижегородские Микулин-Ярого и Тучек-Остяев приняли все меры к обороне.

Татары, верно узнав о приготовлениях к отпору, не делали нападений ни на Нижегородскую область, ни на области сопредельные с нею; но в 1574 году они, по наущению того же хана, подступили к Нижнему Новгороду и осадили его. Нижегородцы сделали вылазку, но неудачно: летописец говорит, что тут было убито одних дворян нижегородских 36 человек, «а иных в плене взяли». Однако твердость кремля и на этот раз спасла Нижний от татар. Это было последнее нашествие казанцев на Нижний Новгород[110].

В следующем году Иоанн двинул войска для наказания мятежной Казани. Передовой полк уже явился в Нижний, но казанцы успели смягчить Грозного своей покорностью, поход был остановлен. После того в Нижнем Новгороде в царствование Иоанна еще раз собиралось войско, в 1583 году, также против Казани, взволнованной крымцами. В то время нижегородским воеводой был Даниил Васильевич Сабуров, а войском предводительствовали князь Иван Андреевич и князь Андрей Хворостинин[111].

Вскоре по восшествии на престол Феодора Иоанновича, в 1584 году, в Нижний Новгород был прислан Богдан Яковлевич Бельский, заслуживший, по связи своей с Годуновым, ненависть дворскую и народную. Ему приказано было «и повестем и на вылазки быть, и в поход ходить»; но по части гражданской заведовал в то время другой воевода — Григорий Димитриевич Шетнев.

Сюда же впоследствии был прислан для заключения в тюрьму Иван Крюков-Колычев, подвергшийся гневу могущественного Годунова за единомыслие свое с Шуйскими. Это было в 1587 году при воеводе Иване Михайловиче Воротынском[112].

В 1589 году в Москве по случаю учреждения патриаршества был XV Собор, на котором положено установить в России восемнадцать епархий, в том числе в земле Низовской, не имевшей своего отдельного архиерея, назначалась архиепископская кафедра; но это предположение не состоялось. Нижний Новгород долго после того не имел своего архиерея[113].

В конце царствования Феодора Иоанновича, в 1597 году, разрушился нижегородский Печерский монастырь, который потом был построен на другом месте, выбранном по царскому повелению архимандритом Трифоном и нижегородским воеводой Леонтием Аксаковым[114].

Разрушение древней обители, построенной в княжение Иоанна Данииловича Калиты, произвело неприятное впечатление не только в Нижнем Новгороде, но и в целой России.

Все считали это предвестием чего-то необычайного и ждали беды; страшное событие не замедлило оправдать это ожидание: род Калиты угас, и вслед за тем вражды внутренние и внешние возмутили спокойствие России и обагрили ее кровью.

В царствование Бориса Феодоровича Нижний Новгород испытал наравне с другими городами ужасы голода и был местом почетного заключения Ивана Никитича Романова.

Годунов, терзаемый подозрениями, но желавший упрочить престол за собою и своим домом, преследовал с ожесточением родственников угасшего Дома Калиты. Иван Никитич сперва разделял ужасное заточение с братом своим Василием в Пелыме, потом, в марте 1602 года, Борис приказал ему ехать на службу в Уфу, а потом уже в Нижний Новгород[115].

Глава пятая. НИЖНИЙ НОВГОРОД В СМУТНОЕ ВРЕМЯ (1605–1613)

Во время первого Лжедимитрия Нижний Новгород волновался сомнениями и надеждой; потом, когда престол Мономаха занял потомок князей суздальско-нижегородских, Василий Иоаннович Шуйский, нижегородцы, признав его царем, Богом данным, Богом избранным, Богом венчанным, остались ему верными и стояли за него крепко до той поры, покуда зависть и недоброжелательство, прикрытые именем любви к родине, дерзкою рукою не сняли венца с головы его.

Месяца через четыре по восшествии Василия на престол появились в уезде Нижегородском (в сентябре 1606 года) толпы приверженцев самозванца, известного впоследствии под именем «тушинскаго царика», которого тогда знали только по слуху — сам он лично нигде еще не являлся. Это были шайки авантюристов своего рода и своего времени, составленные из людей всякого сорта, большей частью не знавших ни совести, ни чести, запятнанных всевозможными преступлениями. Летописи очень справедливо их называют ворами.

Шайки эти не пошли на Нижний Новгород: их устрашили крепкие его стены; но в окрестностях его им нечего было бояться: нижегородцы имели только силы защищать город, но не могли оказать никакой помощи безоружным жителям уезда, и шайки воров безнаказанно бесчинствовали в уезде, особенно в Березополье: жгли селения, деревни; грабили жителей и насильно угоняли их в свои таборы; нападали на проезжающих большими дорогами; ловили гонцов царских, посылаемых Василием в Нижний, Казань, Вятку и Низовье, и отправляли их в Путивль, где в то время стояли полководцы царика.

В течение осени и зимы эти шайки, бродя по Нижегородскому, Арзамасскому и другим сопредельным уездам, увеличивались: к ним приставали беглые холопы, бортники, крестьяне, которым не нравилась отмена прав Юрьева дня, и другие недовольные судьбой, желавшие вольности и добычи; мятежники успели также взбунтовать мордву, которая жила смирно с самого падения Казани.

Эти разнохарактерные скопища или вольница, как тоже называли их современники, рассыпались от Нижнего Новгорода до Алатыря и далее, взяли Алатырь, утопили в Суре тамошнего воеводу Сабурова, потом взяли Арзамас и устремились к Нижнему под предводительством двух мордвинов, «Москова и Вокардина, и стояху под Нижним, и многие пакости деяху»[116], но взять его не могли, потому что у них не было средств сделать правильное нападение на укрепленный и хорошо защищенный город.

Между тем Василий Иоаннович стал посылать бояр для очищения городов от мятежников; в Арзамас послал князя Ивана Михайловича Воротынского. Слух о том достиг до Москова и Вокардина, и они, оставя осаду Нижнего, поспешили со своими толпами отстаивать Арзамас, в котором хранили награбленные ими сокровища; но Воротынский, разбив мятежников, взял город и очистил область арзамасскую от скопищ вольницы. Это остановило беспорядки около Нижнего Новгорода: вольница притихла, часть ее ушла через Мещеру в стан самозванца, а часть скрылась около Арзамаса, Алатыря и Ядрина.

Наконец явился налицо сам Лжедимитрий II, польские паны, особенно Лисовский, подкрепили его; южная Русь вся передалась ему. Потом он двинулся к Москве и, благодаря легковерию народа, крамоле бояр и неспособности в деле воинском царского брата Димитрия, в апреле раскинул стан свой почти в виду столицы — в селе Тушине. Здесь силы его еще увеличились приходом Сапеги и запорожцами.

Поляки и казаки, провозглашая имя Лжедимитрия, грабили и разоряли области русские; города большей частью сдавались им без сопротивления: Переяславль-Залесский, Суздаль, Владимир и Муром изменили Василию.

К остаткам вольницы, разбитой Воротынским, которая гнездилась около Арзамаса, Алатыря и Ядрина, явились агенты самозванца, и она опять зашумела, снова усилясь всяким сбродом. Пожары сел и деревень, грабежи, бунт мордвы, чуваш, черемис показывали, что около Нижнего Новгорода восстали опять враги Василия или, точнее, враги всякого порядка. Алатырь, Курмыш, Ядрин, Арзамас, Темников и Касимов подпали власти мятежников, которые, грабя и разоряя именем Лжедимитрия, распространяли дух мятежа от Касимова до Вятки.

На запад от Нижнего также все изменило Василию. Волости Стародубская, Ярополчевская, Пурецкая, Лух и Балахна признали самозванца царем; «а не многие грады стояху в твердости: Казань и Великий Новгород, и Смоленск, Нижний, Переяславлъ-Рязанский, Коломна, Царство Сибирское, только городов устояша в твердости», говорит летопись[117]. Нижний Новгород был отрезан от всех мест, преданных Василию.

В конце 1608 года приверженцы тушинского царика — Тимофей Таскаев и боярские дети Елизар Редриков, Лука Синий, Семен Долгий и Иван Гриденьков — явились со своими соумышленниками в Балахну, ласками и угрозами соблазнили балахнинского воеводу Голенищева, посадских старост Кухтина, Суровцова и Добренина, и те целовали крест на верность самозванцу; за ними присягнули и все балахнинцы.

Вскоре после того к Таскаеву и его товарищам присоединились игумен луховской Тихвинской пустыни Иона и московский житель Третьяк Клепиков — агенты самозванца, имевшие от него повеление склонить нижегородцев на свою сторону. Они явно и тайно, лестью и угрозами, старались заманить нижегородцев в свои сети, возмутить их против Василия. Иона писал даже к Иоилю, архимандриту Печерского монастыря, убеждая его принять присягу самозванцу. Иоиль показал письмо Ионы воеводам нижегородским, князю Александру Андреевичу Репнину и Андрею Семеновичу Алябьеву, дьяку Семенову и прочим нижегородцам и с совета всех отказался признать власть Лжедимитрия; в Нижнем все были готовы умереть за Василия.

Иоиль, объясняя это в письменном ответе своем Ионе, предлагал балахнинцам от лица всех нижегородцев восстановить прерванные между ними сношения, а Иону, Клепикова, Таскаева и Кухтина звал в Нижний — «о добром деле говорити». Вот слова Иоиля: «Да ноября ж в 21 день писали мы (нижегородцы), чтоб крестьянская неповинная кровь не лилась, а были бы балахонцы и всякие люди по-прежнему, во единой мысли, и прислали бы балахонцы на договор лучших людей, сколько человек пригоже, а из Нижнего мы к вам пришлем также лучших людей, а говорить бы вам с нами о том, кто будет на Московском государстве государь, тот всем нам и вам государь, а до тех бы мест мы на вас не посылали, и вы к Нижнему ратью не приходили, ездили бы балахонцы в Нижний со всем, что у кого есть, а нижегородцы ездили бы к вам на Балахну, да с нами сослались о добром деле, а не о крестном цалованье»[118].

Но Иона и прочие балахнинские коноводы тушинской партии не только не вздумали ехать в Нижний Новгород для совещаний, но решились силой заставить нижегородцев признать царика. Декабря 2 балахнинцы подступили к Нижнему, в который за день до того явилось подкрепление от боярина Федора Ивановича Шереметева, усмирявшего понизовые города[119]. По приговору горожан воевода Алябьев с нижегородскими дворянами, детьми боярскими, посадскими, вольными людьми, по тогдашнему названию «козаками», немцами и литовцами, жившими в Нижнем, и подкреплением Шереметева ударил на балахнинцев, отогнал их от города и устремился за ними в погоню. Жители села Колосова, также приверженцы самозванца, хотели было преградить ему дорогу, но он разогнал их; также разогнал и другую толпу мятежников, при селе Козине[120].

Не доходя до Балахны версты четыре, 3 декабря Алябьев был встречен Голенищевым с толпами балахнинцев и приверженцами царика. Закипел бой. Балахна запылала, мятежники дрогнули и побежали, оставя в руках нижегородцев знамена, пушки, литавры, а также и предводителей своих — Голенищева, Таскаева, Кухтина, Суровцова, Редрикова, Синего, Долгого и Гриденькова, — которые были отведены в Нижний Новгород и повешены на Нижнем базаре. Балахна, Копосово и Козино целовали крест Василию.

Но только что Алябьев воротился в Нижний, как должен был опять биться с новыми толпами мятежников. Самозванец и Сапега решились разрушить Троицкую лавру и Нижний Новгород, эти две опоры, поддерживавшие колебавшийся престол Василия, или, точнее, спасавшие Россию от конечной погибели. Осадой лавры занялся сам Сапега, а против Нижнего Новгорода послан был князь Симеон Юрьевич Вяземский, год тому назад бывший воеводой в Перми Великой и ревностным слугой Василия. Он принял начальство над вольницей и пошел из Тушина через волости владимирские, суздальские и Муром на Нижний.

Передовые отряды его, к которым присоединились жители Нижегородского уезда, арзамасцы, татары и черемисы, осадили Нижний Новгород 5 декабря. Алябьев со своими ратниками и охотниками сделал на них вылазку, захватил в плен до 300 человек, отбил от Нижнего и преследовал их верст 15; причем также знамена их и литавры достались в его руки. Потом, 10 числа, он снова выступил из Нижнего к селу Ворсме, где гнездилась значительная шайка приверженцев царика; в 5 верстах от этого села он опять разбил их и, овладев Ворсмой, сжег ее. На другой день снова поразил их у Павловского острога, захватил много пленников, отнял знамена и огнестрельный снаряд и тем очистил от вольницы все Березополье[121].

Менее чем через месяц явился и Вяземский с главными массами своей силы; с ним был еще другой воевода, Тимофей Лазарев[122].

Вяземский, став от города в версте, послал к нижегородцам письмо, в котором было все: и упреки, и обещания милостей самозванца и поляков, и, наконец, угрозы. Вяземский писал, что если город не сдастся добровольно и решится сопротивляться, то будет истреблен совершенно. Нижегородцы не дали ответа.

Нижний Новгород не мог выдержать продолжительной осады: в нем был недостаток съестных припасов и пороха, и нижегородцы решились сделать вылазку, несмотря на то, что силы Вяземского были многочисленнее их сил. Счастье благоприятствовало правому делу: Алябьев разбил сначала Вяземского, который стоял еще на Слюде[123] в ожидании ответа нижегородцев; потом разбил и Лазарева, который стал было спускаться с горы к монастырю Благовещенскому, чтоб напасть на город со стороны Оки, и должен был возвратиться на помощь товарищу.

Оба воеводы Лжедимитрия были взяты в плен: это случилось 7 января 1609 года. Победители, отслужив молебен в Спасо-Преображенском соборе, собрались судить воевод Лжедимитрия. Суд был короток: изменников приговорили к смерти. Вяземский не признавал этого суда: говорил, что воеводы не имеют права казнить его без указа царя; говорил и про обещание, данное царем при вступлении на престол, не казнить никого смертью без суда[124]; наконец, в отчаянии признавал и власть Василия и грозил нижегородцам мщением Лжедимитрия. Но ничто не помогло: изменнику не внимали верные нижегородцы, и его повесили на той же виселице, на которой был повешен за месяц перед тем Таскаев; та же участь постигла и умиравшего от ран Лазарева; потом тела мятежных были брошены в прорубь на Волге[125].

Вскоре за тем Алябьев выступил на Муром, где уже воевода самозванца, Плещеев, знал о разбитии Вяземского через боярского сына Андрея Ивашева, бежавшего из-под Нижнего, и просил помощи Сапеги; но Сапега, стоявший под Троицей, тревожимый вылазками лаврских защитников и ожидавший еще нападения из Москвы, не отвечал Плещееву, не отвечал и владимирскому воеводе Вельяминову, который также просил помощи, узнав от явившихся во Владимир сына Вяземского и поляка Хвиневского, что Алябьев после Мурома хотел идти на Владимир.

Дней через десять Алябьев явился под Муромом, скоро овладел им и остался в нем в качестве царского воеводы. Посланный им отряд очистил Владимир от мятежников и восстановил там власть Василия.

Враг Алябьева, воевода владимирский Вельяминов, говорит, будто бы во время этого похода в селах Яковцеве и Клину — притонах мятежников, разоренных Алябьевым, — нижегородцы «церкви Божии зажигали, и образа кололи»; может быть, это выдумала злоба приверженцев тушинского царика, чтобы очернить в глазах современников доблестных нижегородцев, ратовавших против мятежников за православие и законного государя[126].

Успехи Алябьева имели важные последствия: войска царика должны были разъединиться; многие полки тушинские отступили от Москвы и лавры, чем и облегчили осаду. Жители городов и уездов, освобожденные от вольницы, не только признали по-прежнему власть Василия, но стали вооружаться для поддержания прав его. Первыми показали пример балахнинцы. Главою восстания был некто Иван Кувшинников (по другим сведениям Кушников). Глядя на балахнинцев, восстали и в других местах.

Так стали собираться на западе от Нижнего верные сыны отчизны. Федор Нагавицын в Городце (по другим сведениям в Гороховце), сотник Федор Краснов в Юрьевце, крестьянин Григорий Лапша в Решме, Иван Деньгин в Холуе сделались их предводителями[127]. Эти новые поборники правого дела, получив от воевод нижегородских — князя Репнина, князя Александра Михайловича Лыкова и Димитрия Саввича Жедринского — подкрепление, пошли на Лух, где разбили поляков, захватили русских изменников и, последних отослав в Нижний Новгород, двинулись к Шуе. Под селом Дуниловым[128] они одержали победу над Федором Плещеевым, посланным от Лисовского. Плещеев убежал в Суздаль, а победители, продолжая утверждать власть Василия, приводили жителей к крестному целованию; потом они сели на суда и отправились вверх по Волге.

Там также действовали доблестные сыны отчизны и люди благонамеренные. Знаменитый гость Петр Строганов и немец Даниель Ейлов собирали жителей Костромы, Галича и Вологды. Достигнув Костромы, нижегородцы, балахнинцы, городчане и прочие напали на поляков и приверженцев самозванца, имевших пристанище в Ипатьевском монастыре, и разбили их. Доблестные подвиги Алябьева открыли также свободный путь и Ф. И. Шереметеву, против которого действовала вольница под начальством Шенгурова, Яникеева и других.

Шереметев пришел в Нижний Новгород 1 мая с 3500 ратников. Отсюда послал он в разные места отряды для окончательного утверждения власти Василия в очищенных городах, а сам пошел к Мурому, оттуда к Касимову, который и взял. Здесь пришли к нему послы царские с жалованным словом и выговором за медленные действия. Из Касимова Шереметев пошел к Владимиру, оттуда к Суздалю, и, не зная местности, попал нечаянно на Лисовского и был им разбит; потом, отступив к Александровской слободе, соединился со Скопиным-Шуйским.

Царь и Алябьева наградил похвальною грамотой, 27 мая 1609 года, но так же, как и Шереметеву, выговаривал за медленность. Алябьев до мая месяца почему-то не шел к Владимиру и не посылал ратников для соединения с ярославцами и дальнейшего похода к Троице[129].

Крепкое стояние Троицко-Сергиевской лавры, успехи князя Скопина-Шуйского, содействие шведов, верность Нижнего Новгорода обещали упрочить власть Василия и восстановить спокойствие православного царства, как вдруг смерть юного героя, которому восторженные москвичи «воздаша велию честь… и биша ему челом», которого прославляли «яко Давида со мнози юноши, паче Саула»[130], разрушила все, и все, по смерти Скопина-Шуйского, восстало против Василия: Ляпунов, шведы, ободрившийся царик со своими приверженцами, крамольные бояре, замыслившие призвать на престол московский Владислава, и несчастный потомок несчастных князей суздальско-нижегородских, не захотевший добровольно сделаться нижегородским удельным князем, был сведен с престола 17 июля 1610 года и пострижен в иноки[131].

Дума боярская, приняв верховную власть, взялась теперь спасать царство: она звала все города к восстанию, звала ратников для защиты Москвы и государства, разные чины — для избрания государя всею землею; но не ей, полной разномыслия, суждено было совершить великий подвиг.

Является Жолкевский на «нолях хорошавских»[132], и в Москве согласились, кто волей, кто неволей, на избрание Владислава, в том числе и сам патриарх, убежденный Жолкевским. Митрополит Филарет, князь Василий Васильевич Голицын, князь Данила Иванович Мезецкий избираются в посольство к Сигизмунду и едут просить у него сына на престол московский. Затем следует занятие Москвы Жолкевским вопреки договору. Открывается замысел Сигизмунда обладать Россией не для сына, а собственно для себя. Филарет, Голицын и другие их спутники из посланников делаются пленниками; Смоленск, защищаемый неустрашимым Шеиным, падает, и Жолкевский с поляками, укрепясь в Москве, «все державство московское начата правити»[133] и везде стал посылать своих воевод и судей. В это время в Нижний Новгород был прислан дьяк Горихвостов, но нижегородцы не приняли его; они, кажется, также не целовали креста Владиславу; по крайней мере, летописи и другие акты русские не говорят об этом ни слова[134].

Видя замыслы Сигизмунда, клонящиеся к порабощению России и погибели веры православной, Гермоген, не внимая ни убеждениям Боярской думы, ни угрозам поляков, разрешил Москву от присяги Владиславу, проклял еретика и начал делать воззвания к верным сынам отчизны, приглашая их стоять за православие и отечество.

В начале 1611 года воеводы нижегородские — князь Репнин и Алябьев, возвратившийся из Мурома, — получили от патриарха грамоту. Святой старец горько жаловался на низложивших Василия и на тех, которые замыслили предать Россию Польше. «Вышла несправедливою пословица, — писал он 10 октября, — которая говорит, что красота граду старые мужи; нет, у нас старые и молодые беду доспели, и за то дадут они ответ на суде страшном. И это пишем мы к вам для того, чтобы знали все, как они несправедливо, без боярского ведома, без совета с нами, и без ведома народа государства Московского, восстали на царя. Они советовали на него злая, Бог же советывал о нем благая, ибо на Него и Пречистую Его Матерь возлагал царь надежду свою. От того и погибли они, ибо маломощна крепость людей, Бог же великомощен. И в летописцах записали мы это чудо, да и прочие не дерзают таковых творити. Господь стражем поставил меня над вами, охранять повелел вас, чтобы сатана кого не украл, а вы самовольно диаволу преклоняетесь. Обратитесь же от смерти в живот, обрадуйте своих предков, которые не только в Московское царство врагов своих не впускали, но сами в морские отоки в дальние расстояния и в незнаемые страны, яко орли острозрящие и быстролетящие, яко на крылиях паряще, и вся под руку покоряху Московскому Государю Царю; вы сами тому свидетели. Бога ради, ревнуйте своим предкам, не отметайтесь от веры, в которой родились». Не говоря прямо о Владиславе, Гермоген, уже теснимый поляками, все-таки решился передать нижегородцам свое отвращение к царю иноземному: «Вы видите, — писал он, — как ваше отечество чуждыми расхищается, как ругаются над святыми иконами и храмами, как проливают кровь неповинную. Тягостно будет слуху вашему, если стану приводить примеры от Божественных писаний. Но где найду я примеры? Бедствий, подобных нашим бедствиям, нигде не было, ни в каких книгах не найдете вы подобного. Один только пример приведу вам: в сороковое лето после смерти Спасителя, Богоубийственный и мятежелюбивый народ иудейский взбунтовался, выгнал царя своего Ирода Агриппу, и, подобно вам, избрал на царство убийцу Аханана и Симеона Идумеянина. И пришли римляне, Святая Святых разорили, Иерусалим пленили, и все мечу, огню и работе предали, и все пришло в запустение. Сему ли вы ревнуете? Сего ли хотите, сего ли жаждаете? Заклинаю вас именем Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, отстаньте от пагубного начинания, пока есть еще время».

Жители Москвы также писали нижегородцам: «Гибнет Москва, а Москва есть основание России; не забудьте, что пока крепок корень, то и древо крепко; не будет корня, на чем оно будет держаться? Для Бога, судии живых и мертвых, не презрите бедного и слезного нашего рыдания. Здесь образ Божия Матери, писанный Лукою Евангелистом, здесь Петр, Алексей, Иона чудотворцы. Разве вы не православные? Разве это вы ни за что считаете? Страшно говорить это, страшно и писать. Зачем много писать о головах своих, когда веру христианскую мы видим переменяемую в латинство, и церквей Божиих разорение. А из вас никто и не думает того, что и с вами тоже будет. Пощадите нас бедных и душами и телами, к концу погибели пришедших, станьте с нами заодно против врагов креста Христова. Пошлите нашу грамоту во все города, чтобы всем была известна наша погибель конечная. Поверьте, что не многие из нас идут вслед за изменниками Салтыковым и Андроновым. У нас милость Божия, Пречистыя Богородицы и Московских Чудотворцев, да святейший Гермоген патриарх, как истинный пастырь, душу свою полагающий за веру христианскую. Ему все православные следуют, хотя и не восстают явно».

«Не поругана ли вера наша? — писали опять москвичи к нижегородцам уже из Смоленска, — не разорены ли Церкви Божии? Ни сокрушены ли и не поруганы ли злым поруганием и укоризною божественные иконы и Божии образа? Где наши головы, где жены и дети, братья, сродники и друзья? Не из тысячи ли десятый, не из сотни ли один остался из нас? Мы пришли из разоренных городов в стан короля под Смоленск, живем здесь немало, кто год, а кто и больше, хотим выкупить из плена, из латинства бедных своих матерей, жен и детей, и никто над нами не смилуется». Просили также москвичи не верить Салтыкову и Андронову и помнить веру, поставляя в пример Шеина, доблестно подвизавшегося в Смоленске; и оканчивали свое послание следующими словами: «и послали есмя к вам товарищей, а имен их не написали, страха ради смертнаго»[135].

И в другие города, кроме Нижнего Новгорода, достигали воззвания патриарха и москвичей, и на них откликались люди русские. Ляпунов прежде других вождей успел собрать в Рязани поборников святого дела, и от себя уже рассылал грамоты, призывая к вооружению[136].

Князь Д. Т. Трубецкой действовал в Калуге, Масальский в Муроме, князья Пронский и Козловский в Романове, Мансуров в Галиче, Нащокин в Вологде, Волконский в Костроме, Волынский в Ярославле, Измайлов во Владимире, Вельяминов в Новгороде; атаманы Заруцкий и Просовецкий также шли на помощь к русским, первый из Тулы, а последний из Суздаля.

Большая часть этих вождей прежде были против Василия и служили самозванцу; теперь, когда уже не было царя, который в глазах гордых бояр был не более как «некто от синклит», и когда погиб самозванец, этот призрак, явившийся Бог знает откуда, прикрытый священным именем царя прирожденного, все они (конечно, кроме казацких атаманов) шли спасать Русь, отстаивать у иноземцев права царя, которого «Бог даст».

Между тем Казань, недовольная вступлением поляков в Москву, взбунтовалась и целовала крест Лжедимитрию, не зная, что он уже погиб; во время этого бунта был убит воевода Богдан Яковлевич Бельский, старавшийся отклонить казанцев от присяги царику: казанцы сбросили его, по наущению дьяка Никанора Шульгина, с башни; но, получивши через три дня известие о погибели самозванца, раскаялись и в своей присяге, и в убийстве несчастного воеводы[137].

В Нижнем Новгороде 12 января 1611 года получили увещание от патриарха, чтоб нижегородцы стояли за православие и шли с прочими верными на защиту Москвы. Это увещание послано было Гермогеном со свияжским посадским Родионом Моисеевым[138] «речью», т. е. на словах: патриарх уже находился во власти поляков.

Января 24 нижегородцы заключили с балахнинцами договор на совокупные действия и общую крестоцеловальную запись отправили к Ляпунову; причем просили у него совета, когда выступить войску из Нижнего Новгорода и какой дорогой идти; также просили его прислать в Нижний «добрых людей» для совещаний.

В конце февраля прибыли в Нижний Новгород посланные от Ляпунова — стряпчий Иван Биркин и дьяк Семен Пустошкин. Ляпунов писал к нижегородцам, чтоб они выступили на Москву по дороге, какую сами выберут, но скорее, чтобы могли соединиться с ним и прочими воеводами под Москвой в один день, и в свою очередь просил взять с собой пороху и свинцу десять или двадцать пудов, потому что боевые запасы во всех украйных городах оскудели[139].

Передовая рать нижегородцев выступила из Нижнего 8 февраля, а главное войско под начальством Репнина, с полками низовскими, 17 числа. Передовые отряды, соединясь с Просовецким во Владимире 11 февраля, бились с приверженцами Владислава, которыми начальствовали князь Иван Куракин и князь Борис Черкасский. Победа осталась на стороне защитников православия: Куракин бежал, а Черкасский попал в плен.

После чего Просовецкий и нижегородцы пошли далее к Москве. Репнин, соединившийся на дороге с Масальским и Измайловым, догнал их и все они в марте достигли Москвы, где встретили Ляпунова, пришедшего с войском из Рязани, и других воевод, приведших войска из Вологды, Романова, Галича и Костромы. В числе сподвижников Ляпунова был и князь Дмитрий Михайлович Пожарский[140].

Жители Москвы, как только достигли к ним слухи о всеобщем вооружении, оживились, не стали скрывать своей ненависти к полякам и готовились с нетерпением к истреблению притеснителей своих. Появление Пожарского с передовым отрядом войска Ляпунова еще более усилило их готовность к борьбе с врагами.

Поляки, видя это, хотели предупредить удар: по совету изменника и самого неистового злодея Салтыкова они в Вербное воскресенье выпустили из заключения страдальца Гермогена и заставили его совершить шествие на осляти[141], для того чтобы этой духовной процессией привлечь всех жителей Москвы в Кремль и перебить их. Умысел этот открылся, и жители Москвы не пошли в Кремль за вербой.

Но во вторник на Страстной неделе поляки достигли-таки отчасти своей цели. По поводу грабежа, произведенного несколькими поляками в домах москвичей, произошла между грабителями и русскими ссора, от ссоры возникла драка; собравшийся народ ударил на грабителей. Гонсевский, воспользовавшись этим случаем, выслал несколько отрядов копейщиков, и начались грабеж и резня.

Поляки бросились на Тверскую, но были отражены стрельцами; потом обратились на Пожарского, который со своим отрядом, подкрепленный артиллерией, стоял на Сретенке; он мужественно встретил врагов, бился с ними два часа, отразил их и прогнал в Китай-город, откуда поляки бросились на Кулишки, в Замоскворечье и в другие места, но везде были отражены.

Видя неудачу своей попытки, поляки придумали другое средство, чтобы достичь своей цели — они начали зажигать дома. И здесь Каин-Салтыков явился первым: он зажег собственный дом свой. При порывистом ветре пламя в четверть часа разлилось по Москве и достигло Арбата и Кулишков. Гонимые более огнем, чем оружием, жители принуждены были выйти из объятого пламенем города и рассыпаться по окрестностям.

В среду поляки напали на Пожарского, устроившего острог на Лубянке, около церкви Введения Божия Матери. Целый день бился с ними будущий спаситель отчизны, наконец изнемог под ранами, пал, и русские отступили[142].

Соединенное ополчение, подступившее к Москве, нашло только пепелище ее, среди которого высились Кремль да каменные башни Китай-города — в них засели поляки. Башни были скоро очищены Ляпуновым и его сподвижниками, также отбиты у поляков еще некоторые части города, но Кремль остался в руках врагов.

Силы русских были недостаточны для решительной борьбы с поляками; новонабранное войско, кроме казаков Заруцкого, не привыкло еще к ратному делу. Притом же между вождями его возникло разъединение, проявились зависть, недоброжелательство. Напрасно выборные от войска старались для устранения зла сосредоточить всю власть, военную и гражданскую, в руках трех военачальников — Трубецкого, Ляпунова и Заруцкого: триумвираторы, руководимые различными побуждениями, только увеличили зло. Современные летописи говорят, что они «ни един единаго меньше быти не хотяше», и особенно обвиняют Ляпунова в непомерной гордости, что он «не но своей мере вознесся»[143] Действительно, Ляпунов большей частью действовал лично от себя и самовластно[144], надменно обходился не только с детьми боярскими, но и самими боярами, жестоко преследовал казаков за их своеволие и грабежи, не уважал Трубецкого, явно презирал Заруцкого и всем вообще без разбору говорил резкие истины.

Конечно, поступая так, Ляпунов знал, с кем имеет дело. Что была, не говоря уже о Заруцком, воеводе-разбойнике, большая часть вождей соединенной рати? Что был даже сам Трубецкой? Двусмысленный патриот с начала до конца своих подвигов, надменный боярством, полученным от тушинского царика, не отказывавшийся от приобретений и наград за свое сомнительное усердие даже в то время, когда и нищие отдавали в жертву отечеству последние свои полушки, — и это был первый из защитников отечества и старший по сану! Каковы же были другие, низшие?

Неоспоримо, что жесткий, энергический Ляпунов, при всех своих недостатках, по чистоте и благородству намерений, стремившихся к одной цели — спасению отечества, стоял недосягаемо высоко над всеми окружавшими его.

Один упрек можно сделать этому «славному, бодрственному воеводе, промышленнику и поборителю по Христовой вере», как тоже называли его современники[145], что он, чувствуя свое превосходство над прочими, не умел или не хотел скрывать этого, чем вооружил против себя не только людей с мелочным самолюбием, завистливых, жадных к корысти, но и людей благонамеренных, каков был Ржевский и другие. И все восстало против верного отчизне, но гордого и неосторожного вождя. Никто не хотел видеть в нем неоспоримых достоинств, а отыскивали и выставляли на вид одни его недостатки, и на них-то строили его гибель и гибель отечества.

Самым непримиримым и деятельным врагом Ляпунова был Заруцкий: этот злодей видел в Ляпунове только помеху своей ненасытной алчности и вероломным замыслам. Между тем явное благословение Божие проявлялось над верными сынами отчизны, подвизавшимися во святой брани. Св. Сергий, молитвенник Москвы и ходатай ее перед Господом, еще вживе благословивший оружие ее на погибель супостатам, являлся в сновидениях в лавре и в других местах людям благочестивым, увещал стоять за православие и укреплял надеждой.

Были еще и другие видения, и другие чудеса. В мае месяце в соединенном стане нашли свиток, неизвестно кем писанный и кем принесенный, в котором говорилось о видении в Нижнем Новгороде некоего Григория. Ему явились два мужа, и один из них сказал, что «если будут все поститься во всей России три дня и три ночи, то она освободится от врагов, и тогда будет воздвигнут новый храм у Троицы на рву, в котором на престоле положат хартию, и на ней напишется имя царя московского; но если не будут поститься, тогда все государство погибнет»[146].

В Нижнем Новгороде не слыхали о этом видении и даже не знали Григория, который удостоился его; но под Москвой не усомнились в действительности написанного в свитке, положили трехдневный пост для всех без изъятия, даже и младенцев, писали и по городам, увещая поститься.

Но и все это не уменьшило раздоров военачальников: смуты росли со дня на день, и слух о них достиг лавры, где на пользу отечества подвизались архимандрит Дионисий, который также удостоился видения св. Сергия, и келарь Авраамий Палицын.

Благочестивые старцы ужаснулись этих несогласий, и Дионисий отправил Авраамия в стан, чтобы восстановить там мир и согласие. Авраамий все сделал, что мог: красноречиво убеждал всех быть единодушными и мужественно бороться с врагами; воеводы жаловались на недостаток войска и продовольствия, Авраамий обещал разослать грамоты по всем городам русским, обещал именем св. Сергия призвать новых защитников к бедствующей Москве и сдержал свое слово…

Но не близок был конец испытаний Святой Руси, положенных на нее неисповедимым Промыслом Всемогущего. Ссора вождей не угасла, а только несколько призатихла, и скоро опять, по неосторожности пылкого Ляпунова, возобновилась с усиленной яростью.

Поляки воспользовались этим обстоятельством и пустили в дело хитрости, ложь, золото — и страшный для них вождь пал под руками убийц, опозоренный именем предателя и изменника. Заруцкий торжествовал, радовался и Трубецкой.

По смерти Ляпунова, который, по слову незабвенного историографа, «пал на гробе отечества»[147], как и по смерти Скопина-Шуйского, Россия опять стала на краю погибели. Ушли из-под Москвы нижегородцы и другие дружины, преданные вере и отечеству; Трубецкой и Заруцкий остались для того, чтобы присягнуть новому самозванцу, беглому дьякону Исидору. Поляки получили подкрепление по отступлении русских от Москвы: Сапега вошел в Кремль с новыми силами. Новгород отдался Делагарди и избрал в цари шведского королевича Филиппа. Смоленск был взят Сигизмундом; защитник его Шеин отведен пленником в Варшаву, куда прежде того отправлены были Филарет и Голицын. Казань, Вятка и Пермь, руководимые изменником Шульгиным, признали власть сына Марины. Юго-западная Россия была во власти поляков. Астрахань, где беспрестанно являлись мелкие самозванцы, как бы отделилась от России, замыслив сделаться независимой областью. Около Пскова — притона нового самозванца — злодействовал Лисовский: грабил города и нападал на малочисленные отряды шведов. Только бодрствовали непоколебимая лавра да верный Нижний Новгород[148].

Правда, осады Вокардина, Вяземского, походы Алябьева, Репнина истощили силы Нижнего, но любовь к отечеству, хранившаяся в сердцах нижегородцев, могла еще сделать многое.

В Нижнем Новгороде были ревностные деятели, которые не давали ослабевать этой святой любви, не давали охлаждаться ей малодушием и отчаянием. Архимандрит Печерского монастыря Феодосий, протопоп Преображенского собора Савва, воевода Алябьев и дьяк Семенов употребляли все меры для поддержания мужества и самопожертвования нижегородцев.

Москва знала это и обращала на Нижний страдальческие взоры, умоляя о защите. Августа 25 получена была в Нижнем Новгороде грамота патриарха. Ее принес упомянутый выше Родион Моисеев, ходивший к Гермогену с вестями из Нижнего, — неустрашимый посланный проник в темницу святителя. Гермоген убеждал нижегородцев стоять за святое дело и не признавать царем сына Марины.

В Нижнем, при общем направлении умов верных нижегородцев на пользу отечества, нельзя было ожидать измены; но из пришельцев в нем были люди подобные Шульгину, с нечистой совестью, с шаткими убеждениями, готовые свою личную выгоду предпочесть выгодам отчизны. Таков именно был стряпчий Биркин; но, видя непоколебимую верность нижегородцев, он не смел явно выказывать своих убеждений: предание о балахнинских коноводах и о Вяземском и Лазареве было еще свежо, и потому он молчал до времени.

Алябьев послал список патриаршей грамоты в Казань, и слова святителя, страдавшего за отчизну, упали не бесплодно, и если не искоренили зла совершенно, то многих заблудших заставили отторгнуться «от воренка калужинскаго», как называли современники сына Марины[149], а верных укрепили на новые подвиги самоотвержения. Казанцы передали увещание патриарха в Пермь. Таким образом нижегородцы, оставаясь сами верными православию и Руси, подкрепили верность и в жителях других городов[150].

Дионисий и Авраамий, исполняя слово, данное вождям под Москвой, писали еще с июля грамоты в разные города. «Где святыя Церкви и Божии образа? — писали они, — где иноки, многолетними сединами цветущие, и инокини, добродетельми украшенныя? Не все ли до конца раззорено и обругано злым поруганием. Где народ общий христианский? Не все ли лютыми и горькими смертьми скончашася. Где множество бесчисленное во градех и в селех работные чада христианства? Не все ли без милости пострадаша, и в плен разведены. Не пощадеша бо престаревшихся возрастом, не устрашишася седин старец многолетних и сосавших млеко младенцев, незлобивая душа, все испиша чашу ярости праведного гнева Божия. Помяните и смилуйтесь над видимою смертною погибелью», и прочее[151].

В Нижнем Новгороде читались все воззвания в церквах, на базарах, в домах, и нижегородцы, слушая их, горели негодованием и местью на врагов отечества и ждали только голоса, который бы живым словом заставил совершить на деле то, что давно совершалось мыслью. И голос этот раздался.

В Нижнем повторилось то же самое, что за 88 лет до того совершилось в Швеции и в половине XV столетия во Франции, с той разницей, что человек, по голосу которого нижегородцы снова восстали и пошли спасать Москву и Русь, и спасли их, был не высок по рождению, как Густав Ваза, и действовал не под одним увлечением безотчетного энтузиазма, как Жанна д’Арк.

За укреплением, или старым острогом нижегородским, в слободе Благовещенского монастыря, в приходе Рождества Иоанна Предтечи[152] жил этот, до того времени безвестный человек, о котором впоследствии сказал великий вития — Златоуст Российской Церкви[153]: «Его же память в благословении и вечным прославлением почитаема быть заслуживает». Нужно ли называть его? Кто ныне из русских не знает и не произносит с благоговением имя «выборного человека (от всего) государства московского»[154], а впоследствии дворянина, заседавшего в Думе царской.

К Минину как нельзя более идут слова апостола: «немощная мира избра Бог, да пострамит крепкая; и худородная мира, и уничиженная, и не сущая, да сущая упразднит»[155].

Скромно жил он до того часа, покуда всемогущая воля Зиждителя мирови не избрала его, как и безвестного отрока Давида, к совершению великого дела; так скромно, что люди русские, благоговейные перед памятью великого мужа, да и самые нижегородцы, живущие, где была его колыбель и где есть его могила, мало имеют сведений, или почти вовсе не имеют, о его доисторической жизни.

Все, что известно о нем до 1611 года, заключается в немногих словах: он «имяше торговлю мясную»[156], служил посадским старостой, участвовал в походах Алябьева и Репнина; да есть еще предание, что он родился в Новгороде Великом и пришел с отцом в Нижний Новгород 12 лет, и что состояние по тому времени имел значительное. Но это только предание, не больше.

В своем кругу Минин пользовался уважением по честности и храбрости, которые выказал в делах городских и в походах, а более того — по своему возвышенному уму, которым достиг впоследствии не только безграничной доверенности всех нижегородцев, но и того, что князь Пожарский, гордый, как все аристократы XVII столетия, проникнутый духом местничества, признал его — простого посадского — себе равным[157].

Пламенный патриот, чувствовавший в себе силы для совершения великого подвига — спасения отчизны, — долго думавший об этом, понимал, что он, мясной торговец, не мог быть единственным главой и совершителем великого подвига. Гордые бояре и другие титулованные лица не захотели бы действовать собственно под влиянием одного посадского; а что мог он сделать без высшего сословия, с одним народом? Да и народ едва ли бы доверился безвестному мяснику.

Поэтому-то Минин стал искать человека, который бы родом и доблестями ратными был известен Руси, заслуживал бы вполне ее доверия — черта, достойная особенного внимания, поучительный урок честолюбивым демократам, принимающим на себя роли руководителей народов, этим самозванным «периклам», которых в наше время развелось так много. (Благодаря Богу, только не на Руси православной).

Стольник князь Дмитрий Михайлович Пожарский по роду своему и подвигам как нельзя более удовлетворял желаниям Минина. Род Пожарского происходит от князя Иоанна Всеволодовича (брата св. Юрия, основателя Нижнего), владевшего Стародубом (что в нынешней Черниговской губернии). Потомок Иоанна в пятой степени, князь Василий Андреевич Стародубский принял название Пожарского от полученного им в наследство сгоревшего города Радогощи (Черниговской губернии в Стародубском уезде), который после пожара был называем Погаром, т. е. погорелым. Гонение на православных, воздвигнутое в Литве католицизмом при зяте Иоанна III, Александре, заставило князей Стародубских-Пожарских отложиться от своего повелителя и вступить в подданство России. Впоследствии они владели большими поместьями в нынешней Владимирской губернии, в окрестностях Стародуба на Клязьме и Суздаля. Жили они большей частью в последнем городе, где в Спасо-Евфимиевском монастыре были погребаемы.

Князь Дмитрий Михайлович двадцати лет от роду был «стряпчим с платьем» и подписал грамоту об избрании в цари Годунова; тридцати лет, в 1608 году, разбил близ Коломны скопища тушинского самозванца; в 1609 разогнал шайки разбойника Салькова; в 1610, во время возмущения Ляпунова против царя Василия, удержал в верности Зарайск; в 1611 бился, как сказано выше, с врагами в Москве, был ранен, отвезен в лавру, а оттуда в свое село Пурех, находящийся в Балахнинском уезде Нижегородской губернии[158]. И этого-то стратега хотел Минин поставить во главе ополчения; грамота лаврская окончательно утвердила великое намерение скромного посадского.

Средства нижегородцев не соответствовали их патриотизму, успех воззваний Дионисия и Авраамия был сомнителен, и потому нижегородские власти, духовные и светские, собрались в дом воеводы для совета о том, какими бы мерами начать великое дело восстания. В этом собрании кроме духовенства, воевод, стряпчих и дьяков были и почетные жители Нижнего Новгорода, в том числе и Минин.

Среди рассуждений, конечно, и споров, и сомнений вдруг Минин встал и сказал, как вдохновенный: «Святой Сергий явился мне сего дня ночью и повелел возбудить уснувших. Прочтите грамоты архимандрита Дионисия в соборе, а там что будет Богу угодно». Биркин усомнился в справедливости слов Минина. «Или хочешь ты, — возразил ему Минин, — чтоб я открыл православным то, что замышляешь ты?» Биркин не осмелился возражать ему, и все приняли мнение Минина. Минин давно понял Биркина и называл его «сосудом диавола»[159].

На другой день на колокольне Преображенского собора раздался звон колокола. Жители удивились — день был не праздничный — не трепетом поспешили в храм; кто ожидал услышать радостную весть о гибели врагов, кто думал узнать о новых еще бедствиях.

По окончании литургии протопоп Савва стал перед народом и сказал: «Увы нам, господне мои, чада и братие! увы нам! Се бо приидоша дни конечный погибели; погибает Московское Государство, и вера гибнет. О горе нам! О лютаго обстояния! Польские и литовские люди в злочестивом совете своем умыслили Московское Государство раззорити и непорочную Веру Христову в латинскую многопрелестную ересь обратити! И кто не восплачет зде, братие, кто же не источит источницы слезны от очей своих? Грехов ради наших попущает Господь врагом нашим возноситися! Увы нам, братие мои и чада! — благокрасный бо град-Москву оные еретики до основания раззорили, и людей его всеядному мечу предали; что сотворим, братие, и что возглаголем? Не утвердимся ли в соединении, и не станем ли до смерти стояти за веру Христианскую, чисту и непорочну, и за Святую Соборную и Апостольскую церковь честнаго Ея успения, и за многоцелебные мощи Московских Чудотворцев? Се же и грамата просительная властей Живоначальныя Троицы Сергиева монастыря». Савва прочитал грамоту; чтение его прерывалось рыданиями и восклицаниями предстоящих: «Увы нам! гибнет Москва, гибнет государство!»[160]

После того Минин вышел на площадь, где собрался народ, и сказал: «Буде нам похотеть помощи Московскому Государству, и то нам не пожалети животов своих; да не только животов своих, и дворы свои продавати, и жены и детей закладывать, и биты челом, чтоб кто вступился за истинную веру, и был у нас начальником»[161].

Нижегородцы единодушно приняли слова его; но Минин не ограничился словами: он принес на площадь все свое имение, деньги, украшения жены и даже оклады золотые и серебряные с образов; и все нижегородцы последовали его примеру, богатые и убогие, стар и млад, все несли в жертву отечеству, кто что мог. «На что нам, — говорили они, — наше имение, когда погибнет вера Христова?» Потом стали избирать военачальника. Минин предложил князя Пожарского, и все были согласны с его мнением. К Пожарскому отправили посольство, но Пожарский почему-то отказался; нижегородцы же хотели именно его видеть своим вождем, посылали к нему посольство за посольством, наконец, отправили архимандрита Печерского Феодосия с выборными от всех сословий города; посланные со слезами умоляли князя принять на себя звание вождя ополчения, и только тогда он согласился на их просьбу[162], но в Нижний все еще не ехал; а между тем там произошли смуты, явилось много желавших управлять делами и казной, возникли подозрения и недоверчивость против бескорыстия распорядителей, также стали пренебрегать распоряжениями воевод. Об этом знал уже Пожарский и написал к нижегородцам, чтобы они выбрали из посадских надежного человека для сбора и хранения казны. Письмо это Пожарский послал с Феодосием, а содержание его объявил посольству нижегородскому. Архимандрит и другие отвечали, что в Нижнем Новгороде нет такого человека, но князь прямо показал им на Минина.

Феодосий и прочие посланные, возвратившись в Нижний Новгород, объявили желание князя. Нижегородцы были довольны таким назначением и отправились к Минину в дом просить его, чтобы он принял на себя звание «выборнаго человека». Минин так же, как и князь Пожарский, сначала отказался от принятия должности, «для укрепления», говорит летописец, но нижегородцы просили его с «прилежанием», и он согласился и тут же написал приговор, по которому нижегородцы обязывались не только быть покорными и послушными начальникам и давать деньги ратникам, но в случае, если потребует надобность, то отдать все имение, продать или заложить жен и детей на содержание войска. Нижегородцы приложили руки к этому приговору; Минин, боясь, чтоб они, пораздумав о великости обязательства, «тово приговору назад у него не взяли», отослал его к Пожарскому[163].

Многие из писавших про это событие полагают, что Пожарский и Минин виделись прежде того и условились между собой о будущих своих действиях. Это подтверждает и летопись о мятежах: «…а с Кузьмою Мининым бысть у них (т. е. у князя Пожарского) по слову» и далее: «он же (князь Пожарский) им рече: есть у вас Козма Минин, той бывал человек служилой, тому то дело за обычай»[164].

Минин, если допустить его свидание с Пожарским прежде избрания князя в вожди, является не только человеком ума необыкновенного, но и глубоким политиком, одним словом, человеком государственным, который, подкрепляясь верой в Бога, действовал по глубоко обдуманным соображениям.

Так или иначе, а бесспорно, что Пожарский и Минин, прежде чем приступили к начатию своего великого подвига, обдумали все его следствия, предусмотрели и обсудили все могущие встретиться затруднения, и приняли свои меры и против перемены мыслей нижегородцев, и против алчности главных вождей московских, которые уже явно склонялись на сторону Лжедимитрия.

Скоро явились у нижегородцев помощники. Жители Смоленска после взятия его Сигизмундом, не желая подчиняться власти поляков, которых ненавидели, ушли в Калугу; туда же явились дорогобужане и вязмичи, отсюда они пошли под Москву и у стоявших там воевод просили себе убежища. Начальники отослали дорогобужан и вязмичей в Ярополч, но Заруцкий написал к своим казакам, чтоб они прогнали несчастных пришельцев из убежища их.

Смоляне были счастливее: их послали в Арзамас и не тревожили. Теперь они прислали в Нижний Новгород своих выборных — просить, чтоб нижегородцы приняли их в составлявшееся ополчение. Нижегородцы отослали их к избранному вождю своему, который все еще жил в Пурехе, и вместе с ними отправили еще посольство к князю с убедительной просьбой о скорейшем приезде в Нижний. Пожарский, отпустив посольство, велел смолянам идти в Нижний, куда вслед за ними отправился и сам[165].

Изгнанные вязмичи и дорогобужане, шедшие в Нижний Новгород, встретили князя на дороге и присоединились к нему. В сопутствии их-то вступил он в стены кремля нижегородского. Нижегородцы встретили его «и прията его с великою честию»[166].

Духовенство, светские власти и посадские, все спешили навстречу к своему избраннику — избраннику Божию. В тот же день явились и смоляне. Всем ратникам было выдано вперед жалованье из казны нижегородской.

Пожарский и Минин стали приготовляться к походу; слухи о нижегородском ополчении разнеслись всюду; из всех городов спешили русские стать под знамена Пожарского. Сначала явились коломенцы, потом рязанцы и украинские казаки — Пожарский всех принимал ласково, всем выдавал вперед жалованье, что еще более привлекало охотников биться с врагами.

Явились на службу князья Дмитрий Манстрюкович Черкасский, Дмитрий Петрович Лопата-Пожарский, правнучатный брат Дмитрия Михайловича, князья Хованский (зять Пожарского), Прозоровский, Гагарин, Михайла Дмитриев, Левашев, Плещеев, множество детей боярских, семнадцать казацких атаманов и старшин.

Казна нижегородская истощилась, пороху и свинцу также было мало, и потому Пожарский, Биркин и дьяк Василий Юдин писали грамоты во все города понизовые и украинские, на Вологду и Вычегду, прося у жителей денег, людей и выборных для земского дела[167].

Все города с готовностью спешили помочь нижегородцам или общему делу; только Казань оставалась глухой к воззваниям Нижнего. Шульгин составил новый план измены: он хотел сам властвовать в Казани под протекцией Владислава[168].

Пожарский и другие правители Нижнего Новгорода решились отправить в Казань посланца для убеждения Шульгина; посланцем выбрали Биркина. Минин, давно понявший этого человека, не советовал посылать его в мятежный город, но совет Минина не уважили; Биркин был отправлен, и для предупреждения его измены послали с ним протопопа Савву и других духовных лиц. Но эта мера не помогла: Биркин тотчас же по приезде в Казань пристал к Шульгину; Савва и прочие возвратились без успеха.

Пожарский все еще надеялся, что казанцы образумятся, и ждал от них помощи до февраля 1612 года, потом выступил из Нижнего Новгорода к Ярославлю, где должны были собраться ополчения разных мест. Впрочем, Пожарский медлил не за одними казанцами: и из других городов, при всем ревностном желании служить отечеству, ратники не могли скоро собраться[169].

Известие о сильном ополчении, собравшемся в Нижнем Новгороде, дошло и до Москвы и поляки ужаснулись. Гонсевский решился разрушить предприятие Пожарского. Чувствуя слабость своих сил и зная, какое влияние имел патриарх на умы народа, Гонсевский вздумал употребить Гермогена орудием своих замыслов: подослал к нему изменников, которые приступили к святому мужу с просьбами, чтобы он запретил Пожарскому идти к Москве.

Ревностный поборник православия, истинный сын отчизны, томившийся под стражей в стенах кирилловского подворья, твердо отверг безумную просьбу врагов веры и отечества. «Да будут благословении те, — сказал он, — которые идут на очищение Московского Государства, а вы, окаянные московские изменники, будьте прокляты»[170].

Этот подвиг христианского героизма стоил жизни святителю. Поляки стали морить его голодом[171], вероятно, полагая, что физические страдания ослабят в мужественном старце твердость духа. Но не таким был Гермоген: он, как пастырь добрый, а не наемник, положил душу свою за овцы; претерпел до конца и принял мученический венец 19 февраля 1612 года.

Не одни поляки опасались нового народного восстания: честолюбивый Трубецкой, передавшийся самозванцу, разбойник Заруцкий, наружно принявший сторону Исидора, но тайно мечтавший сделаться правителем России от имени сына Марины, видели в Пожарском врага. Заруцкий решился действовать против Пожарского открыто: он послал казаков в Ярославль, чтоб помешать соединению ополчения. Для этой цели пошел туда и Просовецкий.

Еще ранее того Милославский и московская Боярская дума писали 25 и 26 января в Кострому и Ярославль, вероятно, по приказанию поляков, чтоб эти города признали власть Владислава, не помогали Трубецкому и Заруцкому, а лучше бы прислали к гетману Хоткевичу выборных людей с повинной[172]. Но верные ярославцы не думали повиноваться боярам, находящимся во власти поляков; теперь же, узнав о намерении Заруцкого, приготовились к обороне и послали к Пожарскому и Минину, которые были еще в Нижнем Новгороде, просить помощи.

Помощь немедленно была послана под начальством князя Дмитрия Петровича Лопаты-Пожарского и дьяка Семена Самсонова. Лопата и Самсонов предупредили Просовецкого: заняв Ярославль, они переловили казаков Заруцкого и посадили в тюрьму. Просовецкий, узнав о том, воротился к Суздалю[173].

В Балахне Пожарский был принят с восторгом и получил от ее жителей денежное вспоможение. Здесь присоединились к нему Матвей Плещеев и дворяне других городов. Такой же прием сделали князю и жители Юрьевца, дали денег и людей. Татары юртовские, получившие от юрьевцев пособие, также в значительном числе стали под знамена нижегородские.

В Решме Пожарский получил через посланных от Артамона Васильевича Измайлова сведения о псковских происшествиях[174]. Отсюда пошел он в Кинешму, где все ополчение имело роздых. В Плесе[175] верные из жителей Костромы встретили Пожарского с неприятными вестями: костромской воевода Иван Шереметев со своими единомышленниками, вероятно, следуя увещаниям Милославского и прочих членов Боярской думы, не хотел пустить ополчение в город.

Пожарский поспешил к Костроме, где происходило уже сильное волнение. Жители разделились на две партии, большая часть была на стороне Пожарского и осилила противников.

Шереметев едва не заплатил жизнью за свой умысел, только один Пожарский смог спасти его от ярости народной. По просьбе костромичей Пожарский дал им новых начальников — князя Романа Гагарина и дьяка Андрея Подлесого.

В Костроме явились к Пожарскому суздальцы с просьбой о помощи против Просовецкого, который угрожал их городу. Пожарский отправил в Суздаль отряд войска с князем Романом Лопатой-Пожарским. Казаки, узнав об этом, убежали из-под Суздаля к Москве.

Жители Костромы также пожертвовали на земское дело немалую сумму денег, поставили ратников и с благословениями проводили соединенное ополчение, которое выступило из Костромы на Ярославль[176].

Ярославцы и собравшиеся из других городов люди, движимые чувствами истинного усердия, поспешили навстречу христолюбивой рати. Они переправились за Волгу и там поднесли Пожарскому хлеб и соль и богатые дары; бескорыстный стратег принял хлеб и соль, поблагодарил ярославцев, но от даров отказался.

Пожарский предполагал недолго пробыть в Ярославле, но непредвиденные важные обстоятельства задержали его в этом городе целых полгода, из которых главным было известие, что Трубецкой и Заруцкий предались самозванцу[177].

За эту медленность нетерпеливые патриоты, в том числе и Палицын, роптали на вождя и даже обвиняли его, кроме бездействия, в бражничестве[178]. Но могли этот великий человек, бескорыстно совершивший свои подвиги, унизиться до такой мелочности, мог ли в бездействии и пирах забыть свое великое дело?!

Незадолго до выступления из Ярославля соединенных дружин чуть было не разразился новый удар над Россией; едва заря спасения ее, воссиявшая в Нижнем Новгороде, не померкла в Ярославле: третий стратег Господней рати, ополчившийся за веру и отчизну, едва не пал от руки убийц.

Заруцкий, этот исторический идеал злодеев, выразивши в грамоте желание скорее видеть Пожарского под Москвой, в то же время задумал избавиться от грозного врага всякой лжи и измены.

Он подослал в Ярославль двух казаков, Обрезка и Стеньку, с поручением убить Пожарского. Казаки передали эту тайну семи таким же злодеям, из которых один, рязанец Семен Жданов, пользовался милостями и доверенностью князя, живши в его доме.

Много раз эти злодеи покушались убить князя во время сна или в дороге, но Бог хранил своего избранника. Наконец они выбрали время, когда Пожарский шел из съезжей избы через густые толпы народа, собравшегося смотреть пушечный снаряд. Стенька бросился на князя с ножом и хотел распороть ему живот; но Провидение Божие и здесь бодрствовало над вождем благословенной рати: злодей промахнулся, ранил в ногу казака Романа, который вел князя под руку; раненый застонал и упал на землю.

Доверчивый Пожарский не думал, что здесь был умысел на его жизнь, отнес это к неосторожности, сделанной в тесноте, и продолжал путь; но его остановили и объяснили ему, что удар, полученный Романом, был назначен ему. Великодушный князь спас убийц от народного ожесточения, даже и сам не казнил их; одного только сослал в ссылку, а прочих взял с собой в Москву для улики Заруцкого.

Июля 28-го 1612 года выступил Пожарский из Ярославля. С Шопецкого стана он ездил в Суздаль помолиться Всемилостивому Спасу и св. Евфимию и поклониться гробам своих родителей[179].

Августа 14 Пожарский и Минин были уже в Троицкой лавре, где встретили их Дионисий и Авраамий как избранников свыше, шествовавших ратовать за веру и отечество.

Через шесть дней (20 августа) соединенная рать явилась под Москвой; здесь повторились было сцены раздоров, как и во время Ляпунова, но благоразумие Пожарского, посредничество Дионисия и Авраамия утушили несогласие; и, кажется, много к тому содействовало и отсутствие Заруцкого, который, услыхав, что Пожарский приближается к Москве, убежал в Коломну с половиной своих казаков; другая же половина перешла в стан Трубецкого.

Потом последовали битвы с поляками, и 24 августа Хоткевич был поражен. В этот день битва продолжалась четырнадцать часов; Пожарский и его ратники выказали необычайное мужество, Трубецкой — всю свою мелочность и недобросовестность[180].

Авраамий и Минин также в этот день оказали величайшие услуги отечеству. Авраамий в то время, когда, по недоброжелательности Трубецкого, неминуемая гибель грозила Пожарскому и его сподвижникам, успел уговорить казаков Трубецкого идти на помощь к нижегородским ратникам. Минин же, перед вечером, с пылу самой битвы явился к Пожарскому и просил у него людей. Пожарский позволил ему взять, кого хочет. Минин взял ротмистра Хмелевского и три сотни дворян, перешел с ними за Москву-реку около Крымского брода, ударил на стоявшие там две роты поляков, которые побежали в стан Хоткевича и тем привели в расстройство главные его силы. Пожарский, воспользовавшись этим, вторгся в смешанные ряды поляков и произвел страшное поражение. Поляки бежали. Так честь окончательного удара врагу в этом деле принадлежит прямо Минину.

Два месяца продолжалась еще борьба с засевшими в Москве поляками, наконец, 22 числа октября их выгнали из Китай-города; 25 октября были выпущены поляками все русские, в том числе и будущий царь Михаил Феодорович с матерью инокиней Марфой Ивановной.

На другой день сдались поляки, а 27 числа русские, отслушав у Лобного места молебствие, совершенное архимандритом Дионисием, вступили в Кремль с крестами и хоругвями. Там встретил их архиепископ Элассонский Арсений. В храме Успения в тот же день отслужили литургию, которая там не была уже совершаема восемнадцать месяцев[181].

Так кончилось это великое событие, так исполнилась мысль, возникшая в Нижнем Новгороде!

Через четыре месяца в освобожденной нижегородцами России был уже царь, сын ростовского митрополита Филарета, страдавшего в плену в Варшаве. Потомок князей нижегородских[182] был избран единодушно всей Россией на престол московский.

Михаил Феодорович, отпущенный поляками с родительницей своей и с другими боярами, жил, после покушения врагов на жизнь его, в костромском Ипатьевском монастыре. Сюда-то явились послы от всех чинов государства, и здесь, «падоша все на землю, не токмо что плакаху, но и воплю велию бывшу», они умоляли Михаила, чтобы шел он на престол московский[183]. Михаил и родительница его долго отказывались от избрания, но наконец склонились на слезы и моления духовенства и синклита. Это случилось 14 марта 1613 года.

Россия торжествовала и, чтобы упрочить свое торжество на вечные времена, установила в тот день праздновать явленному образу Феодоровской Божией Матери, который находился в костромском Успенском соборе[184]. Нижегородцы, возвращаясь домой, приносили списки с этой иконы в память своего великого подвига.

В избрании Михаила участвовала вся Россия, участвовали и нижегородцы. Избирательную грамоту подписали нижегородские выборные: протоиерей Преображенского собора Савва, посадский Самойла Богомолов, стрельцы Яков Ульянов и Федор Княжегородский, он же приложил руку и за брата своего стрелецкого сотника Степана Княжегородского. Кроме этих выборных, грамоту подписали в числе прочих лиц Феодосий, архимандрит Печерского монастыря, и князь Пожарский[185].

За подвиги свои нижегородцы были щедро награждены признательным царем; Пожарский в день избрания Михаила Феодоровича был пожалован званием боярина; кроме того ему были даны поместья: в Московском уезде село Вельяминово и в Суздальском — Нижний Ландех и Холуй. Минин получил звание думного дворянина, дом в Нижнем и поместье в Березопольском стане: село Богородское, восемь деревень и три пустоши[186].

Начальники, сидевшие в осаде при нападении Москова и Вокардина, а потом Вяземского и Лазарева, также получили поместья. Д. С. Жедринскому, нижегородскому воеводе, за московскую осаду дано поместье в Закудемском стане; равно и дьяки Юдин и Семенов не остались без награды — последний, несмотря на ссору с Шереметевым, родственником Михаила Феодоровича, был сделан думным дьяком в Нижегородскую четь. Духовенство также было награждено; тарханная грамота соборам Спасо-Преображенскому и Михайло-Архангельскому была подтверждена, и последний получил еще новую[187].

Было мнение, что подвиги Пожарского и Минина будто бы не были оценены по достоинству и даже забыты теми, кого спасли эти два великие мужа[188].

Мнение это основывали на том, что Пожарский в конце 1613 года был выдан Салтыкову головой, и что Минин удалился от двора и жил в Нижнем Новгороде; но в последнее время обстоятельно доказано, что Пожарский до конца своей жизни постоянно пользовался милостями Михаила Феодоровича и родителя его, патриарха Филарета, начальство-вал войсками, был воеводой в разных местах; часто приглашался к государеву столу, присутствовал во время приема иностранных послов и на обоих свадьбах Михаила Феодоровича (1624 и 1626 годах) был вторым дружкой, а первая супруга его, Парасковья Варфоломеевна, была свахой с государевой стороны. Даже не раз царь оставлял его в Москве наместником, когда сам ездил на богомолье, и давал ему несколько раз в награду села, деревни и пустоши в поместное и отчинное владение.

Князь Дмитрий Михайлович скончался в 1642 году. Род его пресекся в мужской линии в 1685 году смертью внука его Юрия Ивановича[189].

Долго благодарные потомки не знали с достоверностью, где покоится прах спасителя отчизны, а только предполагали, что местом последнего покоя избранника Божия был Спасо-Евфимиевский монастырь — усыпальница фамилии Пожарских. Наконец пытливая любознательность ученых открыла, что, действительно, прах Дмитрия Михайловича покоится в Спасо-Евфимиевском монастыре.

После сказанного о Пожарском, подтвержденного историческими фактами, можно за верное положить, что и удаление Минина из Москвы в Нижний также было не вследствие неблагодарности и забвения его услуг, а скорее, вследствие желания самого Минина отдохнуть после великих и трудных подвигов, насладиться плодами их в кругу своих соотчичей и положить кости в родной земле.

Козьма Минин скончался между сентябрем 1615 и июнем 1616 года. Потомство его прекратилось в лице сына его, стряпчего Нефедья, умершего около 1632 года[190].

Глава шестая. НИЖНИЙ НОВГОРОД ОТ ВОСШЕСТВИЯ НА ПРЕСТОЛ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА ДО ОТКРЫТИЯ НАМЕСТНИЧЕСТВА (1613–1779)

С восшествием Михаила Феодоровича на престол стала отдыхать Русь, изнуренная восьмилетней смутой; но не скоро закрылись глубокие раны, нанесенные ей искусными трудами иезуитов[191]; не вдруг успокоился и Нижний Новгород, долго вокруг него носились еще смуты и опасности.

В 1613 году около Ярославля злодействовали казаки и лисовчики; в Казани было еще много приверженцев Шульгина[192]; по Низовью бродили шайки вольницы и Иван Заруцкий с преступной и жестоко наказанной Мариной и сыном ее. Мордва нижегородская также была непокойна. Нижегородцы беспрестанно ждали нападения. Врагам царя, врагам всякого порядка ненавистен был верный Нижний.

По восшествии своем на престол Михаил Феодорович повелел починить обветшавшие от времени укрепления Нижнего и набрать для защиты города достаточное число ратных людей.

Присланный на нижегородское воеводство князь Владимир Иванович Бахтияров-Ростовский мог только исполнить последнее повеление — набрал ратников из русских и из обруселых ливонцев и литовцев, живших в Нижнем; на починку же укреплений не было денег.

В начале 1614 года был произведен другой набор ратников в Нижнем и его области боярином князем Борисом Михайловичем Лыковым-Оболенским для похода под Тихвин, который осаждали шведы.

Зиму 1613–1614 года нижегородцы прожили под охранением собранного обоими князьями войска, но весной лишились этой защиты. Боярин князь Иван Никитич Одоевский, сделанный от царя начальником всего Поволжья, и помощники его — окольничий Семен Иванович Головин и бывший нижегородский дьяк Василий Юдин, — усмиряя Низовье, имели крайнюю нужду в подкреплении, почему Михаил Феодорович повелел послать к ним со всех поволжских мест ратных людей, в том числе и набранных Бахтияровым[193].

Немедленно по вскрытии Волги (11 апреля, во вторник, на шестой неделе Великого поста) четыреста стрельцов нижегородских под начальством Ивана Остренева, сто арзамасских со своим сотником и двести ливонцев и литовцев со своим головой Харламовым сели в лодки и отправились к Одоевскому; Лыков-Оболенский также увел своих ратников. Нижний остался без защиты, а опасность была ближе, чем предполагали.

Казаки, бродившие за Ярославлем, разграбив город Любим, собрались около Пошехонья и Череповца в числе тысячи пятисот человек и стали строить суда на Шексне, имея намерение спуститься по Волге в Астрахань к Ивану Заруцкому, по пути же ограбить Кострому и Нижний.

Эту весть сообщил Бахтиярову костромской воевода Колычев. Гонец его прискакал в Нижний в самый праздник Светлого Христова Воскресения.

Ужас поразил нижегородцев, смятение распространилось по городу; но Бахтияров благоразумными мерами успокоил жителей, восстановил порядок и немедленно уведомил Одоевского. Начальник Поволжья приказал расставить засады по берегам Волги от Услона до Костромы[194].

В мае пришли в Нижний другие вести, еще страшнее первых: двадцать тысяч ногайцев вторглись в русские владения. В начале марта они перешли через Сарпу, перебили множество казаков, верных царю, и 13 мая явились около Алатыря.

У воеводы алатырского было мало войска, чтоб выгнать ногаев из Алатырской области, но он сделал все, что мог: храбро бился с врагами и защитил город.

Михаил Феодорович, узнав о нашествии ногаев, отправил войско для зашиты Нижнего и Алатыря; но князья Сулетев и Борятинский, начальники этого войска, почему-то медлили и только уже по настоятельным требованиям правительства пошли к месту своего назначения, но сделали очень немного: в июне они побили отдельные шайки ногаев; главным же силам их не нанесли вреда.

Ногайцы, действовавшие доселе отдельными отрядами, совокупились вместе и устремились к Нижнему Новгороду. Мордва, сведав о приближении их, восстала открыто. Нижний Новгород ждал неминуемой гибели: казаки грозили нахлынуть с верховья Волги, ногаи и мордва — с юга; жители начали покидать город[195].

Между тем, слух о восшествии на престол Михаила Феодоровича донесся в улусы ногайские. Истерек, или Иштерек, владетель ногайской орды и мирзы его почему-то переменили свои враждебные мысли, воротили войска и отправили в Москву послов «бить челом о винах своих» и просить государя, чтоб он велел принять их «под высокую государеву руку», объясняя при том, что «ногайские люди ходили воевать Московское Государство без их ведома». Государь остался доволен таким объяснением, оставил ногаев без наказания[196]. Между тем и Одоевский в Низовье действовал успешно: очистив Астрахань от скопищ злодеев, он захватил на Яике — нынешнем Урале — и самого Заруцкого вместе с Мариной и ее сыном и отправил их в Москву, где казнь земная и небесная была достойным воздаянием неистовому злодейству Заруцкого и безумному честолюбию гордой панны Мнишек[197].

Нижний избавился от опасности с юга и низовья Волги, но казаки, предводительствуемые Захарием Заруцким и товарищем его Яцким, все еще грозили ему сверху.

Они, узнав о казни Заруцкого, оставили намерение свое идти в Астрахань, соединились с юртовскими и романовскими татарами, ограбили области Ярославскую и Костромскую, пошли было на Галич, но вдруг повернули на Нижний Новгород. Это было в конце декабря 1614 года.

Января 4 дня 1615 года они достигли Василевской слободы и расположились станом, готовясь сделать нападение на Нижний Новгород в самый день праздника Крещения Господня, 6 января.

Слыша это, Нижний трепетал, ожидая погибели; но Бог хранил его за верность к законным царям своим. Князь Лыков-Оболенский, стоявший с войском у Ярославля, узнав о движении Заруцкого и Яцкого, поспешил за ними и в тот же день, когда они пришли к Василевской слободе, догнал их и сделал нападение[198].

Казаки защищались отчаянно, но ратники Лыкова одолели их, обратили в бегство, «гнали и топтали» на пятнадцати верстах, причем также взяли много в плен. Заруцкий и Яцкий с остатками своих единомышленников успели убежать к Унже, но не избегли гибели. Лыков послал за ними дворян и детей боярских, да тех из татар юртовских и романовских, которые уже были верны государю. Скопища Заруцкого были окончательно истреблены.

Очистив область Нижегородскую, Лыков пошел на Волгу, где еще злодействовали шайки врагов. Так Нижний Новгород был спасен, и спокойствие в нем водворилось, и в том же году нижегородцы уже ходили на шведов под Псков[199].

Смутные времена истощили казну государственную; богатства царские, которым некогда дивились Европа и Азия, были разграблены, а война с внешними врагами еще не стихала. Польша и Швеция спорили с Михаилом Феодоровичем о престоле. Требовались деньги на содержание ратников. Царь и Боярская дума не видели другого средства для покрытия расходов, необходимых для войны, как учреждение нового налога, и определили в 1616 году взять со всего имущества русских «пятую деньгу»[200], как сделал то Пожарский в Нижнем в 1611 году.

Воеводы нижегородские, Бахтияров и Борис Иванович Нащокин, исполнив вскорости приговор думы, собрали еще со строгановских приказчиков, живших в Нижнем по соляным делам, 13 810 рублей[201].

В 1619 году Лыков опять был в Нижнем для разбора и уверстания дворян и детей боярских, раздал жалованье ратникам за прежнюю службу и увел их против поляков.

Во время проживания своего в Нижнем он построил новый острог, обвел его рвом и через речку Почайну построил мост, который по нем назывался Лыковым.[202]

В том году в Нижнем весна стояла холодная и продолжительная: 6 мая, в день Вознесения Господня, шел такой сильный снег, что «городских людей к молебнам не было»[203] в Печерском монастыре, куда обыкновенно в этот праздник — престольный в монастыре — нижегородцы ходят помолиться и погулять.

Михаил Феодорович, борясь с внешними врагами для утверждения себя на престоле московском и для блага России, в то же время должен был исправлять и внутренние беспорядки, порожденные в течение последних восьми лет частыми переменами правительства.

Самым величайшим злом внутренним в начале правления Михаила Феодоровича была неопределенность прав владельцев населенных имений. Василий Иванович Шуйский раздавал поместья своим верным слугам; то же самое сделал и тушинский самозванец, не признавая законными распоряжений Шуйского; Сигизмунд, в свою очередь, не признавал прав ни того ни другого и давал так же поместья своим приверженцам. От этого вышло, что одни и те же имения принадлежали двум-трем владельцам, каждый из них отстаивал права свои и все вместе разоряли крестьян. Кроме того, в Смутное время целые слободы записались за помещиков, чтоб не платить государственных податей.

Михаил Феодорович, вступив на престол, признал законными только распоряжения Шуйского; но за всем тем он не мог лишить чинов и поместий тех лиц, которые, воспользовавшись наградами в Смутное время, теперь были его верными слугами.

Зло было в такой степени, что ни царь, ни дума не знали, как прекратить его. Только мудрый Филарет, достойный родитель государя, возвратившийся в 1619 году из плена, нашел выход из этого трудного положения. Он предложил описать Россию, как она есть, и по новым описям утвердить права владельцев и установить государственные подати.

Вследствие этого земский совет назначил из высших сановников в области разоренные дозорщиков (следователей), а в неразоренные — писцов. Эти чиновники подробно описали государственные земли, также жителей всех ведомств, их угодья, доходы и прочее. Это пресекло все тяжбы и неустройства, утвердило права помещиков, а правительству дало средства установить правильные налоги. Описи, составленные писцами, называются писцовыми книгами[204].

В Нижнем Новгороде перепись производилась в течении 1621 и 1622 годов писцами Дмитрием Васильевичем Лодыгиным, Василием Ивановичем Полтевым да дьяком Дементием Образцовым. Они нашли в Нижнем «1,300 дворов, а сошнаго оклада положили три сохи без четверти, а в уезде пять сох с третью и осмою четвертью и с третником». В то же время боярин князь Афанасий Васильевич Лобанов-Ростовский и дьяк Трескин разбирали и верстали, как в 1619 году Лыков и Колтовский, дворян и детей боярских[205].

По окончании переписи Лодыгин и товарищи составили сотную грамоту, которая и поныне хранится в нижегородской городской думе. Из этой грамоты видно, что Нижний Новгород в 1622 году укреплен был, кроме кремля, валом и двумя острогами. В нем было два каменных собора: Спасо-Преображенский и Михайло-Архангельский, двадцать семь церквей, а именно: Святого Георгия, Святого Архидиакона Стефана, Святого Димитрия Солунского, Казанской Божьей Матери, Святой Великомученицы Варвары, Святого Николая Чудотворца, Покрова Пресвятой Богородицы, Святых Жен Мироносиц, Святого Пророка Илии, Успения Божьей Матери, Рождества Христова, Вознесения Господня, Рождества Иоанна Предтечи, Рождества Пресвятой Богородицы, Святых Козьмы и Дамиана, Святого Иоанна Богослова, Живоначальной Троицы, Святого Николая Чудотворца на Нижнем посаде, Святого Иоанна Предтечи, Святых Бориса и Глеба, Святой Параскевы Пятницы, Святых Апостолов Петра и Павла, Святых Афанасия и Кирилла, Владимирской Божьей Матери, Успения Божьей Матери, Воздвижения Честного Креста Господня, Зачатия Пророка и Крестителя Господня Иоанна. Из четырех последних церквей Владимирская и Успенская находились за Окой, в нынешней Кунавинской слободе, а Воздвиженская и Предтеченская стояли в кремле на подворьях монастырей: первая — Печерского, вторая — Дудина.

Монастырей в Нижнем Новгороде было восемь, из них пять мужских и три женских. Мужские: Вознесенский — Печерский, Благовещенский — за городом, Духов, Симеоновский — в кремле, Сергиевский — на Петушкове. Женские: Воскресенский — в кремле, Происхожденский — между Георгиевской башней и церковью Святого Великомученика Георгия и Зачатейский — на берегу Волги, близ здания нынешних казарм.

Домов, принадлежавших духовенству, 61; боярам, окольничим, приказным людям, дворянам, детям боярским, монастырям, подьячим и городским ключникам — 208; прочим людям — 1009; для осадного времени — 20; богаделен при церквах 60, и дома воеводский и дьячий, а всего 1300 дворов. Из этого числа 500 помещались в кремле, а прочие — на посаде и в острогах.

Жителей в Нижнем Новгороде было до 5000, они состояли из русских, литовцев, немцев и казаков; русские делились па шесть сословий: дворян, житных людей, гостей, людей служилых, посадских и ямщиков.

Дома дворян были большей частью в кремле; житные и служилые люди жили в разных концах города, посадские — на посадах, Верхнем и Нижнем, и за Окой, в нынешней Кунавинской слободе. Слобода Ямская находилась в верхней части нынешней Ильинской улицы. Немцы и литовцы жили частью около ямщиков, частью на берегу Оки, но главная слобода их, впоследствии названная Панской улицей, была под нынешним волжским Откосом, там было и немецкое кладбище[206].

В 1629 году в Москве составилась шайка зажигателей под начальством каких-то черкасов Пежегора да Юрия Редрикова, рассылавших своих единомышленников для поджогов в разные города. В Арзамас и Нижний Новгород были ими посланы «Митька Данилов сын Торопченков, послуживец Ивана Веревкина», с товарищами, которые все были холопы разных господ. Им удалось поджечь Арзамас; но Митька был пойман тамошним воеводой князем Венедиктом Оболенским и подьячим Макарием Чукариным, признался в своих замыслах и объявил имена своих товарищей, успевших скрыться. Оболенский препроводил список имен и приметы злоумышленников к нижегородскому воеводе Ивану Никифоровичу Трахониатову, который принял меры к отвращению поджогов и поимке зажигателей, для чего разослал везде наказные грамоты[207].

В 1631 году по повелению государя и патриарха поправляли Архангельский собор и, как надо полагать, окончили вчерне новый, Преображенский. Работами управлял царский подмастерье Лаврентий Возоулин да пасынок его Антип. Работали же сорок человек нижегородских каменщиков, которых потом просил у государя и патриарха печерский архимандрит Рафаил для постройки в монастыре Вознесенского собора, в чем ему было отказано, потому что по государеву указу назначались в том же лете «многия государевы дела». Постройкой собора велено было остановиться, но Рафаил вопреки этому повелению, удержав каменщиков, начал работы; почему в 1632 году грамотой царской от 14 мая на имя нижегородского воеводы Ивана Прохоровича Воейкова строжайше было повелено выслать тех каменщиков в Москву за караулом, в кандалах, с тем, что если это повеление не выполнится тотчас, то пришлют «нарочно дворянина добра на многих подводах из прогон», и что прогоны будут взысканы вдвое с воеводы, который, как видно, также содействовал архимандриту Рафаилу. Эти каменщики были нужны для постройки крепости в Вязьме; невысылка их учинила там «мотчание и поруху великую»[208].

В 1632 году скончалась в Нижнем Новгороде бывшая невеста Михаила Феодоровича, Марья Ивановна Хлопова. Судьба ее достойна сожаления.

Михаил Феодорович, по благословению родителей своих, патриарха Филарета и инокини Марфы Ивановны, в 1617 году вознамерился вступить в брак (ему исполнилось тогда 20 лет) и выбрал себе в невесты Марью Ивановну Хлопову.

Из дома отца своего, небогатого дворянина, Марья Ивановна была переведена во дворец, наверх, в особые комнаты, и получила новое имя Анастасия, данное ей едва ли не в воспоминание добродетельной супруги Иоанна IV, по которой Романовы получили права на престол[209].

Отец будущей царицы Иван и дядя Гаврила Хлоповы, мать и бабка (по фамилии Желубятинская) были приняты ко двору и осыпаны царскими милостями.

Начались приготовления к свадьбе; царь съездил к Троице в лавру помолиться Богу в сопутствии будущего тестя и брата его Гавриила. Оставалось несколько дней до брака, как вдруг Марья Ивановна занемогла, у нее появились припадки рвоты.

Начались исследованья, объяснения причин и свойств болезни и наконец царю донесли, что болезнь его невесты опасна, что от Марьи Ивановны нельзя ожидать детей. Назначили собор, и по его приговору несчастную Хлопову лишили титула царицы и отослали на житье в Тобольск; также изгнаны были из столицы и все ее родные.

Болезнью и заточеньем своим Марья Ивановна была обязана злости Михаила Салтыкова, с которым поссорился дядя ее Гаврила Хлопов. Салтыков, чтобы отомстить Хлопову, посредством матери своей опоил Марью Ивановну каким-то вредным зельем и потом употребил все меры к расторжению предположенного брака ее с царем.

До 1619 года Марья Ивановна жила в Тобольске; потом по указу царскому в августе того года ее с бабкой и дядями Иваном и Александром Желубятинскими перевели в Верхотурье[210]; наконец, в 1621 году, по ходатайству патриарха, царь повелел ее вместе с родственниками перевести в Нижний Новгород.

Во время этого последнего переезда ей назначено было приличное содержание и особый пристав для сопровождения. Петр Петрович Головин, воевода нижегородский, поместил ее в старом доме Минина — дом этот после смерти незабвенного Козьмы принадлежал уже казне.

В 1623 году царю исполнилось 27 лет, а он еще не был женат. Необходимость иметь наследника понуждала его к вступлению в брак, но он не забыл несчастной Марьи Ивановны, патриарх также желал видеть ее своей невесткой, почему о болезни ее царь повелел произвести новое исследование.

Дядя Михаила Феодоровича, Иван Никитич Романов, и Федор Иванович Шереметев, князь Черкасский, также родственники царские, при посредстве патриарха произвели следствие, к которому были вызваны из Нижнего Иван и Гаврила Хлоповы, и открыли истину.

Салтыковых, Бориса и Михаила, лишив имения, сослали в Галич и Вологду, мать их, старицу Евникию, заточили в монастырь в Суздале. Шереметев, архимандрит Симоновского монастыря Иосиф и отец Марьи Ивановны были посланы в Нижний Новгород. Там узнали они от родных и духовника опальной невесты, предтеченского священника Димитрия, что она совершенно здорова и может быть супругой царя. С этой радостной вестью Шереметев отправил к Михаилу Феодоровичу и патриарху архимандрита Иосифа[211].

Никто не сомневался, что Марья Ивановна, покинув заточение, явится в царских чертогах, но судьба решила иначе: несчастной жертве злобы и зависти не суждено было носить венцов брачного и царского.

В ноябре 1623 года Шереметев получил повеление возвратиться в Москву. Десять месяцев была еще Марья Ивановна в неизвестности о своей участи. В сентябре следующего года объяснилось все: Михаил Феодорович сочетался браком с дочерью князя Владимира Тимофеевича Долгорукова, Марьей Владимировной; она вскоре после замужества захворала и скончалась 6 января 1625 года. Но участь Хлоповой не переменилась от того: Долгорукова изгладила из памяти царя первую его невесту. Марья Ивановна скончалась в одиночестве. Где погребено тело ее в точности не известно; думают, что оно покоится близ церкви Иоанна Предтечи, в Благовещенской слободе[212].

В 1634, 1635 и 1636 годах в Нижнем Новгороде строился корабль балахнинскими плотниками, под надзором голштинцев.

Голштинцам хотелось вести торговлю с Персией через Россию; для получения на то позволения, в 1634 году герцог голштинский Фридрих I прислал к Михаилу Феодоровичу послов. Царь не дал им решительного ответа, но позволил в Нижнем построить корабль для проезда голштинцев в Персию.

Получив это позволение, послы отправили в Нижний кораблестроителя своего Кордеса и еще шесть немцев, под надзором которых балахнинскими судостроителями сооружен был корабль, названный «Фридрих». Он имел в длину 17 сажен и 1 фут, а осадки в воде одну сажень; на нем были 3 мачты и 24 весла.

Разбои на Волге в то время были во всей силе, потому «Фридриха» вооружили несколькими пушками и множеством огнестрельного оружия.

В 1636 году в Москву прибыло второе голштинское посольство, главными лицами которого были два ловких купца-спекулянта, Крюзиус и Брюгельман, и при них ученый секретарь Адам Олеарий, который своим сочинением «Viel Vermehrte Moscowische Und Persianische Reisebeschreiberung»[213] познакомил Европу с Московией, известной в то время на Западе по неясным, смутным догадкам, а нам оставил верную картину тогдашнего состояния России.

Это посольство имело успех. Ловкий Брюгельман наобещал множество выгод, какими будто бы могла воспользоваться Россия от их предприятия, получил позволение на проезд голштинцев в Персию через русские владения и даже занял у нашего правительства на имя своего герцога значительную сумму денег.

Июля 11-го 1636 года голштинцы явились в Нижний Новгород; они приплыли по Оке и остановились близ того места, где строился «Фридрих»[214].

Послы посетили нижегородского воеводу Василия Петровича Шереметева и в знак благодарности за оказанное им доброе расположение и помощь кораблестроителям, находившимся в Нижнем Новгороде более года, поднесли ему подарок во сто талеров.

Шереметев принял послов с приличной церемонией, угощал их роскошным столом, за которым пили тосты за здоровье царя Михаила Феодоровича и герцога голштинского.

Шереметев рассказывал послам о предстоявшем пути, о волжских разбойниках, но успокаивал голштинцев тем, что разбойники боятся немцев, потому что немцы, находившиеся в царской службе, хорошо их поколотили.

Из рассказа Олеария видно, что немцев лютеранского исповедания в то время в Нижнем Новгороде было до ста человек; большая часть из них служила в царском войске, а прочие занимались винокурением и пивоварством. Продажа этих питий была предоставлена им по особой царской милости. Голштинцы пробыли в Нижнем Новгороде до 30 июля и отправились на своем корабле вниз по Волге[215].

Кроме этих событий, в благополучное царствование Михаила Феодоровича больше ничего замечательного в Нижнем Новгороде не случилось.

В 1646 году князь Иван Федорович Шаховской и подьячий Прокопий Симонов делали перепись в Нижнем Новгороде и его уезде крестьянам, бобылям и дворам их; последних оказалось в городе и уезде 38 466[216].

В 1652 году совершенно был окончен Преображенский собор, а в следующем, 1653, была произведена починка кремля, на что взято денег из сумм Печерского монастыря 33 рубля 10 алтын и 3 деньги[217].

В 1655 году в Нижнем Новгороде усилились воровство и убийства; для открытия преступлений и наказания виновных был прислан Борис Григорьевич Теряев, человек недобросовестный: он брал посулы, оправдывал преступников, а невинных казнил. Но это не прошло ему даром: кто-то сделал на него донос, явился из Москвы следователь Роман Воейков, открыл злоупотребления, и Теряеву отсекли голову; на место его «к розыскным делам» был прислан другой чиновник, Борис Петрович[218].

В 1658 году моровая язва, свирепствовавшая в России, опустошила и Нижний Новгород, а в 1659, вероятно, по случаю войны со Швецией, был набор в рекруты. В Нижнем Новгороде взяли с 25 дворов по человеку; такой же набор был и в 1661 году, и в тот же год сбирали еще в солдаты «со вдов и недорослей»[219].

В 1665 году сгорел нижегородский гостиный двор, множество амбаров и все строение по набережной, начиная от Рождественского ручья до церкви Святой Параскевы Пятницы[220].

Разбои, свирепствовавшие по Волге и Каспийскому морю, много вредили торговле русских с Востоком. Царь Алексей Михайлович вздумал для обеспечения ее построить морские суда, и первое из них, называемое «Орел», было сооружено под надзором голландских мастеров на Оке, близ села Деднова[221].

Этот корабль под начальством голландского полковника Старка прибыл в Нижний Новгород 8 числа июля 1669 года, а 12 числа того же месяца отправился в Астрахань. Находившийся в числе офицеров «Орла» поручик Старк оставался в Нижнем Новгороде несколько времени и делал закупку снастей для корабля[222].

В 1671 году Стенька Разин, донской казак, собрав шайки удальцов, злодействовал в низовье Волги — взял Астрахань, Саратов и придвинулся к Симбирску, а его единомышленники, овладев Курмышом и Цивильском, появились в уездах Нижегородском и Арзамасском. Ими предводительствовал какой-то Максим Иоасафов, который, как говорит повесть о самозванцах, принял на себя «великое имя» и, называясь каким-то царевичем, думал возобновить в России смуты и бедствия, «прелестныя своя разношаше писания» и везде стараясь возмутить крестьян и «холопей».

Главные притоны бунтовщиков около Нижнего были: село Богородское, Лысенковский и Ветчаковский перевозы, первый на Оке, второй на Кудьме.

Город Мурашкин[223], принадлежавший Борису Ивановичу Морозову, был разграблен, и тамошняя соборная церковь Рождества Христова сожжена, хранившиеся в нем 13 пищалей и 1174 ядра достались в руки разбойников. Лысковцы соединились с разницами и ходили вместе с ними осаждать Макарьевский Желтоводский монастырь, но монахи и служки отразили нападение, стреляя из пушек, мушкетов и бросая каменья в осаждающих[224].

Еще ранее того воевода нижегородский Василий Яковлевич Голохвастов писал к царю Алексею Михайловичу об опасности, угрожавшей Нижнему Новгороду и его области, и царь повелел починить обветшавшие стены кремля нижегородского и принять все меры предосторожности.

Наконец сообщники Разина проникли и в Нижний Новгород: два казака явились в нем с возмутительными письмами и уговаривали нижегородцев сдать город Разину и его соумышленникам. Но нижегородцы, всегда верные царю и отечеству, «тоя прелести не послушали», схватили казаков и представили воеводе.

Голохвастов приказал повесить лазутчиков, потом, собрав дворян нижегородских, послал их на сообщников Разина, укрепившихся в селе Богородском. Дворяне взяли Богородское, побили множество казаков, очистили перевозы Ветчаковский и Лысенковский и усмирили все Березополье.

Между тем шайка казаков, овладевшая Мурашкином, двинулась к Арзамасу, но была разбита под городом арзамасскими дворянами и ратниками, которыми предводительствовал храбрый воевода арзамасский князь Константин Осипович Щербатов. Арзамасцы преследовали разбойников и еще разбили их под Мурашкином, а потом взяли Лысково, чем совершенно избавили Макарьевский монастырь от опасности. После того вскоре во всем нижегородском Поволжье волнение было подавлено.

Но Нижний не был еще в безопасности: в области его проявились новые враги законной власти — раскольники. Они своими лжеучениями соблазняли маловерных крестьян, так что во многих селах и деревнях жители «в церкви Божии не приходили и пения церковного и таинств не принимали… и многие с женами и детьми на овинах пожигались». У этих-то изуверов, всегда готовых на сокрытие разврата и преступления, сообщники Разина нашли себе прибежище: Мурашкино, Работки, Безводное и Бор были притоном злодеев. Но поимка Разина и казнь его значительно ослабили бунтовщиков, которых вскоре и усмирили[225].

В тот же год был обмерян кремль нижегородский и сделана ему опись Нелюбом Морневым[226].

В следующем году был неурожай хлеба по случаю шедших проливных дождей; цена на него возвысилась до рубля за четверть[227]. Неурожай продолжался три года[228].

Нижний Новгород, как сказано выше, не имел своего епископа. С начала основания он зависел по делам Церкви от епископов владимирских, потом суздальских, а от них перешел в ведение митрополитов московских. С учреждением патриаршества назначалась было в земле Низовской архиепископская кафедра, но это назначение почему-то ни при Феодоре Иоанновиче, ни при Годунове не было приведено в исполнение.

В царствование Михаила Феодоровича, с 1625 года вся земля Низовская уже стала принадлежать к Патриаршей области. Между тем расколы, давно терзавшие Россию, усиливались более и более; невежественные и своекорыстные расчеты людей неблагонамеренных выставляли исправление перевода церковных книг делом богопротивным[229].

Изуверы сначала скрывались в скитах и непроходимых лесах, потом стали являться по селениям и городам и везде распространять свое нелепое учение. Это бедствие для православия сильно развилось в земле Низовской и самом Нижнем Новгороде.

Благочестивый царь Алексей Михайлович для пресечения зла определил непременно быть в Нижнем особой епархии.

В 1667 году для суда патриарха Никона был в Москве Собор, на который, кроме представителей Российской Церкви, прибыли и восточные патриархи — Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Всем собравшимся святителям предложено было на суд благочестивое желание государя и представлена была грамота, утвержденная при царе Феодоре, о назначении в землю Низовскую архиерея. Святители занимались рассматриванием этого дела, но почему-то решительного утверждения не последовало.

Прошло еще пять лет, расколы в земле Низовской усилились еще более. Наконец в незабвенный для России год рождения великого преобразователя был собран в Москве новый Собор, и им определено, что «в великом княжении Низовския Земли архиерею быти» с достоинством митрополита, именоваться Нижегородским и Алатырским. К митрополии Нижегородской причислены еще были города Курмыш и Ядрин, а в степенях епархий она поставлена после Рязанской и выше Белогородской.

В сан нового митрополита был избран известный по уму и благочестию нижегородский уроженец, архимандрит владимирского Рождественского монастыря Филарет. Рукоположение его совершено 2 июня, в день крещения трехдневного младенца Петра (Великого); при этом крещении присутствовал и вновь хиротонисанный митрополит.

При отъезде Филарета на Нижегородскую кафедру ему дана в благословение икона Иверской Божьей Матери, которая ныне стоит у самых царских врат в нижегородском Спасо-Преображенском соборе.

По приезде своем в Нижний Новгород Филарет на память учреждения Нижегородской епархии и избрания своего в сан митрополита приказал устроить в новом Преображенском соборе архиерейское место. Также по его распоряжению были перенесены из старого собора, грозившего уже падением, в новый все гробницы князей и княгинь; туда же перенес он из городецкого Михайловского собора прах несчастного Бориса Константиновича[230].

В благополучное царствование Алексея Михайловича в Нижнем Новгороде, кроме Преображенского собора, выстроены еще восемь каменных церквей, а именно:

1. В честь обновления Храма Господня в Воскресенском монастыре.

2. Благовещения Пресвятой Богородицы в Благовещенском монастыре.

3. Знаменский собор, или Жен Мироносиц в Пушкарской слободе.

4. Рождества Пресвятой Богородицы на бечеве.

5. Святого Пророка Илии.

6. Святого Николая Чудотворца близ гостиного двора, у таможни;

7. Живоначальной Троицы.

8. Успения Божией Матери[231].

В царствование Феодора Алексеевича, в 1677 и 1678 годах в Нижнем Новгороде и его уезде была опять перепись, которую производили: в городе — Данил о Иванович Сатин, а в станах — Закудемском — Петр Свечин, в Березопольском — князь Юрий Михайлович Солнцев-Засекин. По этой описи, как в городе, так и уезде, оказалось уменьшение домов против описи 1621 и 1631 годов, а именно: было в городе 1274 двора, а в уезде 24 966 дворов[232].

В 1683 году, 26 августа, Нижний посад города был опустошен пожаром: сгорело четыре церкви, солодовенный ряд и множество судов на Оке, при чем погибло и много народу; в следующий год это бедствие повторилось 29 июня; дочиста выгорели монастырь Зачатейский, церковь Святой Параскевы Пятницы и окружавшие их дворы[233].

В 1685 году в Нижнем Новгороде прожил две недели имеретинский царь Арчил с царицей и детьми своими. Он в 1683 году принят был под покровительство России, жил сначала со своим семейством на Тереке, потом получил позволение переехать в Москву; путь его лежал через Нижний Новгород, потому-то сюда и высланы были для проезда Арчила до Москвы три царские кареты, а для встречи и сопровождения его — дворяне, дети боярские, копейщики и рейтары.

Грамотой царей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича, данной нижегородскому митрополиту Филарету 14 сентября, повелено было для проезда Арчила от Нижнего Новгорода до Мурома отпустить под кареты лошадей и «возников самых добрых» из монастырей нижегородского Печерского и Макарьевского Желтоводского.

Арчил с женой и детьми прибыл в Нижний из Астрахани в ноябре 1685 года в сопровождении думного дворянина Степана Богдановича Ловчикова. Встреча ему сделана великолепная, «всем городом», как говорит летописец[234].

В 1695 году Нижний Новгород имел счастье в первый раз видеть в стенах своего кремля великого преобразователя России во время похода его под Азов.

После двух неудачных походов в Крым в 1687 и 1689 годах боярина князя Голицына, произведенных правительницей Софией Алексеевной в исполнение договора, заключенного с Яном III Собесским, королем польским, Петр как будто вовсе не заботился об исполнении этого договора: проводил время с потешными, катался по Переяславскому озеру, Белому морю — и вдруг, после Кожуховского похода, решился воевать с турками, чтоб обезопасить южные области России от набегов крымцев, бывших под властью султана.

В январе 1695 года поход был объявлен, а войско двинулось весной. Старый строй и казаки, в числе 120 тысяч человек под начальством Бориса Петровича Шереметева пошли к устьям Днепра, а полки потешные, солдатские, приказы стрелецкие, люди комнатные и царедворцы, всего 31 000 человек, должны были отправиться к Азову под начальством Гордона и Лефорта; при этом войске находился и Преображенский полк, бомбардирской ротой которого командовал сам государь, называвшийся тогда «бомбандиром Петром Алексеевым».

Гордон отправился сухим путем на Тамбов и Усть-Хоперск; остальное войско 30 апреля село на струги в Москве. Оно состояло из двух отделений: первое, под командой Головина, заключало в себе полки: Преображенский, Семеновский и стрелецкие — Сухарев, Дементьев, Озеров, Готовцев, Макшеев и Батурин; во втором, находившемся под командой Лефорта, был полк его имени, отряды царедворцев и некоторые стрелецкие полки[235].

Первое отделение занимало 77 стругов; вероятно, и другое столько же. Сорок стругов были заняты артиллерией, состоявшей из 104 мортир и 44 пищалей голландских, 14 000 бомб, 9100 ядер, 1000 гранат и 16 600 пудов пороха.

Мая 16 государь и все войско достигли Нижнего Новгорода, где в то время были воеводами стольники Павел Федорович Леонтьев и сын его Федор Павлович, а дьяком — Федор Чередеев; митрополитом же был Павел, вступивший на митрополию Нижегородскую на место Филарета из его домовых казначеев и хиротонисанный прямо из иеромонахов.

Плавание войска от Москвы до Нижнего Новгорода по рекам Москве и Оке было не очень благополучно от ветров и ненастья, Волга была в разливе — поэтому государь счел опасным продолжение похода на мелких судах и решился перегрузить артиллерию из 40 коломенок на 9 нижегородских паузков, из которых каждый поднимал от 9 до 10 тысяч пудов.

Это задержало государя в Нижнем Новгороде на неделю, в продолжение которой он постоянно занят был перегрузкой артиллерии и делами, относящимися к крымскому походу.

Отсюда государь писал в Москву к механику Крафту, приказывая ему заказать в Швеции готовальню с разными осадными инструментами, такую, которую бы можно было носить при себе на поясе. Письмо это государь подписал: «его пресветлейшества, генералиссимуса князя Федора Юрьевича (Ромадановского) бомбандир Питер».

В этот проезд государь останавливался на Почайновской улице, в каменном доме Чатыгина.

Мая 23 государь оставил Нижний Новгород; 24 проплыл Казань, 26 — Симбирск; 7 июня пристал к Царицыну. Отсюда войско пошло сухим путем к Дону, в казачий городок Паншин, до которого достигло в трое суток, и отправилось Доном к Азову. В день тезоименитства своего государь пристал к устью Койсу, где назначена была высадка войска[236].

В следующем году скончался митрополит Павел. Во время его управления епархией был построен Благовещенский собор нижегородским уроженцем Тихоном, митрополитом Сарским и Подонским, а впоследствии — Казанским. Место Павла заступил Трифилий, который в 1699 году был переведен на кафедру Сарскую и Подонскую; за ним следовал Исайя, удаленный в 1707 году за потворство раскольникам в Кириллов Белозерский монастырь. Он основал в Нижнем Новгороде обитель Живоносного Источника, и при нем построена церковь Святого Георгия, замечательная по своей архитектуре.

Преемник Исайи Сильвестр правил Нижегородской епархией до 1719 года; при нем построено шесть каменных церквей, а именно: Вознесенская, Покровская, Сергиевская, Николаевская на Гребешке, Рождественская и колокольня Преображенского собора. Так же им основан нижегородский Ивановский монастырь[237].

В 1710 году были присланы в Нижний Новгород пленные шведы[238].

В 1711 году Нижний опять пострадал от пожара: выгорела внутренность кремля. В 1715 году несчастье повторилось еще сильнее; при этом погорели и монастыри Зачатейский и Происхожденский[239].

В 1718 году Петр Великий, устраивая санкт-петербургское Адмиралтейство, учредил при нем канатный, или прядильный двор и, желая иметь в нем достаточное число прядильщиков, писал повеления к начальникам тех губерний, в которых жители занимались прядением канатов; в числе этих повелений последовал высочайший рескрипт на имя нижегородского вице-губернатора князя Степана Ивановича Путятина о высылке в Санкт-Петербург из Нижнего Новгорода и других городов губернии 50 человек прядильщиков на 2 года. На дорогу повелевалось дать им «подможныя деньги, почему пристойно»[240].

В следующем году митрополит Сильвестр был переведен в Смоленск. Он заключил собой ряд нижегородских митрополитов, и епархия Нижегородская после него стала епископией. На место Сильвестра поступил известный по обращению раскольников Питирим, бывший архимандритом Кержебельмашского монастыря[241], уже с 1707 года ниспровергавший лжеучение в земле Низовской и кротким словом Евангелия обративший уже тысячи заблудших на путь истинный[242].

В 1721 году написаны им ответы на 240 раскольнических вопросов, которые напечатаны под названием пращицы и по высочайшей воле вместе с другими сочинениями Питирима были разосланы для руководства по всем епархиям. В тот же год Питирим основал две школы — эллино-греческую и славяно-русскую; в начале четвертого года своего правления Нижегородской епархией он имел счастье встречать в Нижнем Новгороде императора Петра, когда он шел в Персию, где слабое правление Гуссейна, последнего шаха из династии Софиев, дало средства усилиться вельможам персидским. Дауд-бек, один из восставших против законной власти, взял Шемаху и умертвил, по свидетельству Котифора, до 300 русских, находившихся в этом городе.

Кровь русских, оскорбление народного права требовали справедливого отмщения; к тому же просьбы Гуссейна, союзника России, утесненного крамольными вельможами, и мысль присоединить к России Кавказ, представлявший богатые выгоды для торговли, побудили Петра обратить свое внимание на юг империи и вступить в войну с бунтовщиками.

Немедленно после заключения славного нейштадтского мира государь начал готовиться к походу. Интендант Потемкин и генерал-майор Матюшкин были посланы в Нижний Новгород, первый для заготовления судов, потребных к переправе войска, а второй для принятия над ними начальства.

Мая 15-го 1722 года император и императрица, отслушав литургию и напутственный молебен в московском Успенском соборе, сели в струги на Москве-реке, а 26 того же месяца достигли Нижнего Новгорода, где встретили их бесчисленные толпы народа и все власти города, духовные и светские, епископ Питирим, вице-губернатор Ржевский и интендант Потемкин выехали навстречу императору в шлюпке. Петр принял их очень благосклонно, особливо Питирима, который, по словам летописца, «получил в галере великаго государя всерадостную превысокую милость»[243].

В то время в Нижнем Новгороде были следующие присутственные места:

1) губернская канцелярия, в которой председательствовал вице-губернатор, имевший чин лейб-гвардии капитан-поручика; под его ведением были: 1 секретарь, 4 канцеляриста, 8 копиистов и 3 сторожа;

2) камерирская контора для сбора доходов; ей управлял камерир, при котором находились писарь и 4 копииста;

3) надворный суд для суда и расправы; президентом в нем был также вице-губернатор, а вице-президентом — князь Василий Гагарин, при них 2 асессора, 2 секретаря, 4 канцеляриста, 8 копиистов и 2 сторожа;

4) крепостная контора для письма крепостей и сбору с них пошлин; в ней были: надсмотрщик и 5 писцов;

5) магистрат, в котором было 2 бургомистра и 3 ратмана;

6) таможня;

7) кабацкая контора;

8) конская изба.

Тремя последними управляли особые бургомистры, при которых находились целовальники. Место провинциал-фискала (нынешнего губернского прокурора) занимал тогда Дмитрий Пирогов. При всех присутственных местах было рассыльщиков 100 человек[244].

На этот раз император и императрица остановились в доме именитого человека Строганова, который пользовался особенным благоволением государя и даже удостаивался переписки с ним и его супругой.

Первым делом императора по приезде был осмотр флотилии, назначенной для похода в Персию. После этого государь обозревал город, выстроенный по горам неправильно, но живописно; обратил особенное внимание на древний кремль, защиту города против казанских татар, потерявший, впрочем, свое прежнее значение.

В это время все вооружение Нижегородского кремля состояло из 3 медных и 10 чугунных пушек и 60 затынных пищалей; при них было артиллерийских служителей, унтер-офицеров и рядовых 6 человек[245].

На другой день, в воскресенье, государь слушал в Спасо-Преображенском соборе литургию, совершаемую протопопом Алексеем Васильковым; после литургии удостоил своего посещения Питирима в его кельях, долго беседовал с ним о делах паствы, потом осматривал губернскую канцелярию, где спросил ведомость о делах решенных и нерешенных, и кушал в этот день у Строгановых.

На следующий день государь удостоил этой чести вице-губернатора. Во время стола Петр обратил разговор на спасителя Отечества Минина, расспрашивал о преданиях, сохранившихся о нем, и жалел, что потомство его прекратилось. После обеда государь осматривал пристань, где, найдя купеческие суда, построенные по-старинному, неудобными для морской навигации, сделал выговор Ржевскому и указом повелел строить суда так, чтоб они могли ходить в море. Государь также приказал учредить в Нижнем верфь для делания мачт, парусов и вообще всего такелажа, а мастеров прислать из Санкт-Петербурга. Главный надзор за верфью поручен был вице-губернатору и интенданту.

Мая 30-го Петр Великий праздновал день своего рождения по всем церквам нижегородским по храмовой главе Исаакию Далматскому. Накануне слушал всенощную в церкви собора Богородицы, что близ дома Строгановых, а 30 числа вместе с императрицей был у литургии в Спасо-Преображенском соборе, где сам с певчими пел на клиросе и читал Апостол. Священнодействовали: епископ Питирим, архимандрит Макарьевского монастыря Филарет и ключарь соборный, священник Иоанн, да придворный протодиакон. В этот день государю исполнилось 50 лет.

Отслушав обедню, он спросил, где могила Минина, и увидев ее, поклонился до земли и сказал: «Вот истинный спаситель отечества!» Потом государь вместе с государыней посетил епископа и пригласил его к обеденному столу, к которому приглашены были вице-губернатор с другими знатными особами, также архимандриты и игумены. После стола государь был в ратуше и в гостях у бургомистра Якова Пушникова, а в два часа ночи, простясь с епископом и вице-губернатором, отправился в дальнейший путь на тех же судах, на коих прибыл из Москвы.

Этот год второго прибытия Петра Великого в Нижний Новгород, год пятидесятилетнего юбилея жизни государя, был годом пятисотлетнего юбилея существования самого города и замечателен еще пожаром, опустошившим 17 сентября Благовещенский монастырь, часть посада по Оке и несколько церквей[246].

Царствование Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны было ознаменовано в Нижнем Новгороде и во всей земле Низовской продолжением подвигов Питирима, которые подробно описаны в III главе второй части этой книги.

В управление Питирима Нижегородской епархией в Нижнем Новгороде построены каменные церкви Святого Иоанна Предтечи и Владимирской Божьей Матери, первая — в Благовещенской слободе, а вторая — в слободе Кунавинской.

Последний год царствования Анны Иоанновны, правление Иоанна Антоновича и год вступления на престол императрицы Елизаветы Петровны были памятными годами в истории просвещения нижегородских иноверцев. В 1740 году по именному указу для просвещения мордвы, чувашей и черемис выбраны были в Казанской губернии тридцать молодых людей из разных сословий, знающие языки тех племен, приготовлены в священнослужители и посланы просвещать идолопоклонников Нижегородской и Казанской губерний.

Кроме этих просветителей, приготовленных заботливым правительством, были еще поборники православия по призванию, которые своим примером и трудами принесли много пользы в деле обращения язычников в христианство. Таков был Федор Догада, мордвин Арзамасского уезда, дворцовой ясашной волости, деревни Камкинской.

В 1731 году Догада принял святое крещение в московском Богоявленском монастыре и через 9 лет, при нижегородском епископе Иоанне, он как просветитель мордвы был послан мордовским камкинским обществом к императрице Анне Иоанновне «всенижайше просить о том, чтобы новелено было но желанию их просветить светом св. крещения».

Нужно ли говорить, как было принято это прошение? Императрица, кроме других милостей, оказанных новообращающимся, повелела на казенную сумму построить в Камкине церковь, снабдить ее утварью и серебряными сосудами, а также отлить для нее в Москве из казенной меди три колокола в 10 пудов, 5 пудов и 3 пуда.

Епископы нижегородские Иоанн, Вениамин, Феофан и особенно знаменитый оратор и муж государственный Димитрий Сеченов были ревностными деятелями в деле обращения нижегородских иноверцев.

Вследствие указа 16 января 1751 года при епископе Феофане стали поступать в Нижегородскую семинарию для обучения принявшие крещение татары, мордва, черемисы и чуваши. Некоторые из них оставались в духовном звании и впоследствии проповедовали Слово Божие между своими единоплеменниками[247].

Великая Екатерина, обожаемая Россией, в пятый год своего царствования вознамерилась для блага своих подданных обозреть лично внутренние губернии своего бесконечного царства.

В мае 1767 года государыня изволила сухопутно прибыть в сопровождении многочисленной свиты и дипломатического корпуса в Тверь, где приготовлены были для путешествия ее величества галеры, транспортные, экипажные, лазаретные и провиантские суда. В свите императрицы находились: фрейлины Авдотья Полянская и Елизавета Шакелзберг; графы Чернышевы, Орловы, Шувалов и другие приближенные особы; посланники: австрийский — князь Лобкович, прусский — граф Сольмс, испанский — виконт де ла Герерх, датский — Ассебург и шведский — барон Рибенг[248].

Мая 9-го императрица прибыла в Ярославль, 14 в Кострому; в Нижний Новгород ожидали ее 20 числа. Задолго еще до этого дня в Нижний Новгород ехали и шли, даже из отдаленных концов губернии, люди всех сословий, чтоб иметь счастье хотя раз в жизни взглянуть на славную монархиню.

В городе стало тесно, дома все уже, как говорится, были битком набиты народом, а множество опоздавших пришлецов по недостатку квартир день и ночь жили на улицах.

Мая 20 с утренней зари улицы Нижнего Новгорода кипели народом, одетым в праздничное платье; тут были люди всех сословий, состояний, всякого возраста, и все стремились на берега Оки и Волги, на Нижний базар, или нынешнюю Рождественскую улицу, и в кремль.

В восемь часов раздался сигнальный выстрел со стены кремля. Галеры императорские были в виду, в народе пронесся радостный гул. Еще прошло несколько минут — и гром пушек с кремля и судов, стоявших у берега, колокольный звон и незаглушаемое русское «ура!» возвестили, что царственная путешественница достигла устья Оки.

Императрица с галеры пересела в шлюпку и на ней уже прибыла к пристани, нарочно устроенной на берегу, против соляного двора[249]. Тут ожидали ее нижегородский губернатор Яков Степанович Аршеневский, вице-губернатор Максим Иванович Макшеев, дворянство и почетное купечество. Государыня удостоила их своего милостивого слова, приветствовала народ, и оглушительное «ура!» снова потрясало воздух.

Императрица, сев в приготовленную для нее карету, отправилась в Спасо-Преображенский собор; Аршеневский, Макшеев и множество штаб- и обер-офицеров сопровождали ее верхами.

По обеим сторонам дороги расставлено было пять рот гренадерского полка, которые отдали императрице салют барабанным боем и преклонением знамен. Народ бежал за экипажем государыни, потрясая воздух радостным «ура!», кидал вверх шапки и хватался за карету, чтоб везти ее на себе.

Императрица въехала в кремль через Ивановские ворота, которые были украшены картинами, представлявшими разные события славных ее подвигов. Тут же на воротах поставлены были музыканты, приветствовавшие венценосную путешественницу торжественным кантом.

Карета императрицы остановилась на Кремлевском съезде, у лестницы, которая шла от него к колокольне Спасо-Преображенского собора. Императрица, вышедши из экипажа, поднялась по лестнице и шествовала между густыми толпами народа, отделенного от пути ее протянутыми веревками. Во время этого шествия ветром подняло край красного сукна, которым была устлана лестница и все расстояние от нее до собора. Видя это, одна мещанка сорвала с головы своей красный шелковый платок и разостлала его на обнаженном месте, за что удостоилась высочайшей улыбки, а потом и подарка.

Епископ Нижегородский Феофан Чарнуцкий в полном облачении, с Животворящим Крестом, окруженный архимандритами и священниками, вышел из собора навстречу государыне.

Императрица в соборе изволила слушать литургию, отправляемую епископом, при окончании которой протоиерей Григорий Хатунцевский говорил слово; потом императрица приложилась к святым иконам и отправилась в назначенный для пребывания ее архиерейский дом.

Там принимала она и допустила к руке губернатора с членами канцелярии, дворянство под предводительством вице-губернатора, коменданта с штаб- и обер-офицерами, епископа и знатнейшее духовенство, жен и дочерей дворянских и почетнейшее нижегородское купечество.

Епископ, губернатор с супругой и еще несколько знатных лиц удостоились в тот день приглашения к обеденному столу императрицы, который был в ее комнатах. После обеда, до самого почти вечера императрица беседовала с губернатором о состоянии Нижегородской губернии и о ходе Макарьевской ярмарки, причем давала ему различные наставления, относящиеся к управлению губернией.

На другой день (21 числа) императрица все утро занималась составлением инструкции для находившегося в свите ее лейб-гвардии капитана Бахметева, которого отправляла в Ярославль для разобрания ссор, возникших там между первостатейными гражданами.

В этот день императрица кушала в большом зале архиерейского дома, а в шесть часов пополудни ездила обозревать город, причем удостоила своим посещением Аршеневского. От него она проехала по Покровке и Ильинке к пристани, где села в шлюпку и отправилась к соляным амбарам.

Екатерина давно уже обращала особенное внимание на соляную торговлю, и здесь, на самом месте ее средоточия, хотела вникнуть во все ее подробности.

Река вся покрыта была лодками, наполненными горожанами разных сословий, и лишь только императрица села в лодку, как вдруг раздалось знакомое торжественное «ура!», а на галерах заиграла музыка и загремели барабаны.

Кажется, в этот же день нижегородский механик-самоучка, впоследствии известный в ученом мире Иван Петрович Кулибин, имел счастье быть представленным ее величеству графом Григорием Григорьевичем Орловым. Кулибин поднес на рассмотрение императрицы электрическую машину, телескоп и микроскоп своей работы, неоконченные свои знаменитые яйцеобразные часы и кантату своего сочинения.

Великая, поняв гениального художника, приняла благосклонно его стихи, рассматривала инструменты, внимательно слушала объяснение его о механизме часов и потом допустила к руке.

Утром 22 числа императрица занималась делами во внутренних комнатах, а в 12 часу вышла в зал, где собрались в то время все значительные особы, находившиеся в Нижнем, и тут архимандрит Оранского монастыря с братией, купцы и их жены, из которых многие приехали верст за 50 и более, чтоб только взглянуть на государыню, имели счастье облобызать руку державной путешественницы.

В этот день назначен был отъезд императрицы. После обеда снова наполнился зал и прочие приемные комнаты многочисленным собранием духовенства, дворянства и должностных лиц для отдания всеподданнейшего поклона государыне. Она, допустив к руке епископа и большую часть находившихся в зале, отправилась в путь.

Государыня ехала в карете до пристани, где села в шлюпку, в которой достигла галеры «Тверь». Народ провожал ее громогласным «ура!», толпясь около кареты, то же «ура!» раздавалось и на Волге с лодок, следовавших за императорской шлюпкой. Гром пушек и колокольный звон не умолкали, покуда галера императрицы не скрылась из вида. И долго, долго помнили в Нижнем Новгороде, как гостила в стенах его кремля великая императрица, окруженная блестящим двором, иностранными послами и знаменитыми путешественниками[250].

Не прошло и четырех лет от этого радостного события, как Нижний Новгород пострадал от чумы, а потом, через год, чуть было не испытал нашествия скопищ самозванца новейших времен, созданного не хитрыми иезуитами, как было то в начале XVII столетия, а невежественными русскими раскольниками, постоянными, как и последователи Лойолы, врагами всякого законного порядка и покровителями пороков и преступлений.

Между казаками, поселившимися в XV столетии на Яике (Урале) и отдавшимися под покровительство России при царе Михаиле Феодоровиче, со времени Петра Великого господствовал дух мятежа: они, зараженные расколом, не хотели покориться той системе управления, которую нарочно назначил для них великий преобразователь. Непокорность их не раз заставляла правительство употреблять строгие меры. Екатерина Великая, желая положить конец этим беспорядкам, обратила особое внимание на Яик; но не все лица, которым было вверено исполнение монаршей воли, действовали добросовестно, и потому благие предначертания, превратно исполняемые, только усилили зло. В 1771 году вспыхнул мятеж, однако решительные действия правительства подавили его, но только подавили, а не истребили. С небольшим через год он вспыхнул с новой силой, и на этот раз мятежники повторили проделку иезуитов, хотевших поколебать в начале XVII столетия престол Мономаха: мятежники нашли человека, который дерзко принял на себя священное имя царя русского. Несмотря на ничтожность личности самих зачинщиков и пошлость самозванца, выдумка имела огромный успех.

Под знамена Пугачева, провозглашенного мятежниками Петром III, устремились племена, враждебные России. Башкирцы, калмыки, чуваши, черемисы, мордва и недовольные правительством русские, преимущественно раскольники. Успехи мятежников в Оренбургском крае и в пограничных с ним губерниях заставили императрицу принять сильные меры. В декабре 1773 года для усмирения мятежников она назначила главным начальником войска генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова, который, проездом из Санкт-Петербурга в Казань, прибыл в Нижний Новгород 21 числа этого же месяца. В то время Нижегородской губернией управлял губернатор генерал-поручик Алексей Алексеевич Ступишин, а епархией — епископ Антоний Зыбелин.

Бибиков, предъявив Ступишину свое полномочие, вручил ему 100 экземпляров манифеста о Пугачеве, данного в Санкт-Петербурге 29 ноября 1773 года. Ступишин 22 числа препроводил к Антонию копию с указа, данного Бибикову, и 30 экземпляров манифеста при отношении своем, которым просил епископа, чтобы он велел читать манифест по церквам в воскресные и праздничные дни. Антоний разослал списки с манифеста по всем церквам своей епархии, приказав священникам сверх чтения вразумлять народ словесными поучениями, что Пугачев есть ничто иное, как дерзкий обманщик. Несмотря на все эти благоразумные меры, около Нижнего Новгорода стало проявляться волнение.

Взятие Пугачевым Казани навело ужас на Нижний. Опасность еще более усилилась, когда Пугачев, разбитый Михельсоном и преследуемый графом Мелиным и Хариным, перебрался на правый берег Волги, провозгласил истребление дворянства, а народу вольность, отпущение повинностей и безденежную раздачу соли. Иноверцы, новокрещенные и крестьяне господские восстали против духовенства, лиц правительственных и помещиков. Воеводы, покидая города, дворяне — поместья, старались пробраться в безопасные убежища; но чернь ловила их, убивала или отводила к Пугачеву, который предавал всех верных законной власти мучительной смерти.

Пугачев взял Цивильск и, разделив свою шайку на две части, послал одну по алатырской дороге, другую по нижегородской. В Нижнем, узнав о движении мятежников, готовились к участи, постигшей Казань. Ступишин писал о том к московскому градоначальнику князю Волконскому, объявляя, что даже не отвечает за безопасность самой Москвы, куда, как полагали, намерен был идти Пугачев.

Июля 20-го 1774 года дерзкий смельчак взял Курмыш, потом Ядрин. Волнение около Нижнего усилилось еще более: крестьяне явно противились правительству, не хотели платить положенных повинностей[251].

Между тем войска отовсюду стремились на Пугачева, а главные сообщники этого орудия изуверов-раскольников[252], предвидя конец дерзкого своего предприятия, стали торговаться с правительством о голове своего предводителя. Пугачев, узнав о замыслах их и теснимый войсками, бежал: его цель была уже не нашествие на Москву, а спасение головы своей; он уже думал только, как бы ему пробраться за Кубань или в Персию. Но бегство его не ослабило мятежа, а развило во всей силе пугачевщину, как звал этот бунт простой народ. Мятеж, как зараза, переходил из селения в селение, от провинции к провинции. Появлялись два-три злодея и нелепыми рассказами увлекали за собой тысячи людей. Возникли отдельные шайки бунтовщиков-грабителей, и каждая имела в своем предводителе своего Пугачева.

В конце июля, когда Пугачев стремился с необыкновенной быстротой по пути к Пензе, единомышленники его явились около села Богородского, где прежде у изуверов-раскольников сообщники Разина или Максима-самозванца нашли себе сочувствие; но, к чести березопольцев, на этот раз дух преданности к законной власти поборол искушение мятежников. Три злодея, соблазнявшие березопольцев, были пойманы крестьянами Демидова[253] и, связанные ими, представлены в Нижний к Ступишину. Губернатор велел повесить мятежников на барках и пустить их вниз по Волге, мимо приволжских бунтовщиков.

Благоразумие, твердость и деятельность Ступишина и религиозные назидания Антония спасли Нижний от гибели и укротили волнение в его окрестностях.

Признательное правительство, отдавая справедливость ревностным защитникам престола и отечества, Антонию и Ступи-шину, возложило на них лестный труд — наблюдение за духовными и светскими лицами, не только подведомственными им, но даже находящимися и под начальством других. Это видно из именного указа, хранящегося в Нижегородской консистории, присланного из Святейшего Синода по донесению Ступишина на священника села Покровского, находящегося в Арзамасском уезде, который принадлежал тогда к Владимирской епархии. Этот священник по имени Максим Петров был осужден и лишен своего сана за то, что подпавши малодушному страху и увлеченный корыстолюбием признал Пугачева императором, поминал его на литургии и служил благодарственный молебен по случаю будто бы восшествия его на престол[254].

Глава седьмая. ОТ ОТКРЫТИЯ НАМЕСТНИЧЕСТВА ДО НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ (1779–1856)

Мудрая Екатерина II, внешней политикой и блистательными успехами оружия прославляя в Европе Россию, в то же время неусыпно заботилась о внутреннем ее устройстве. Видя беспорядки, проистекавшие от воеводского управления, государыня испытывала различные меры для отвращения их и наконец признала за нужное дать новое образование всему внутреннему устройству империи.

В 1775 году, 7 ноября, было издано учреждение для управления губерниями. По этому учреждению каждая губерния должна была заключать в себе от 300 до 400 тысяч жителей и разделяться на уезды в 20 и 30 тысяч душ; две и три губернии должны были составлять наместничество с тем, чтоб каждой губернией заведовал губернатор, а наместничествами — наместники государевы или генерал-губернаторы.

Вследствие нового уложения разграничение областей, передача дел и сумм из города в город и другие обстоятельства представляли множество затруднений, потому образование губерний шло постепенно и продолжалось двадцать лет.

Указ об открытии нижегородского наместничества состоялся 9 сентября 1779 года. Нижегородский губернатор Алексей Алексеевич Ступишин, получив этот указ, деятельно занялся выполнением монаршей воли, в чем много содействовал ему епископ Антоний.

Кроме городов Арзамаса, Балахны и Василя, вошедших в состав Нижегородской губернии, были еще учреждены девять новых городов, а именно: Ардатов, Лукоянов, Починки, Сергач, Перевоз, Княгинин, Макарьев, Семенов и Горбатов[255].

Для новых присутственных мест, образовавшихся в городах согласно учреждению о губерниях, требовалось много людей, способных к канцелярским занятиям. Ступишин обратился к Антонию и просил его выбрать годных для этого рода службы из воспитанников семинарии. Антоний представил ему двести человек детей священноцерковнослужительских, умевших писать: из них Ступишин отобрал и поместил по разным канцеляриям сто пятьдесят пять[256].

Декабря 15 приступлено было к начальному распоряжению для открытия наместничества. В этот день Ступишин и все должностные лица, также дворянство и купечество, при стечении многочисленного народа слушали в Преображенском соборе божественную литургию, совершенную преосвященным Антонием с высшим городским духовенством, в конце которой достойный архипастырь, высокий вития, в красноречивом слове указал на мудрое попечение императрицы о благе подданных и на все благодетельные следствия, которые должны произойти от новой системы управления; затем последовало молебствие о подании успехов благому начинанию.

Торжественное же открытие наместничества происходило 22 декабря; в этот день все упомянутые лица собрались в Преображенский собор, где так же, как и 15 числа, литургисал Антоний и говорил слово на текст: «Мое бо брашно есть, да сотворю волю пославшаго Мя, и совершу дело Его» (Иоанн, гл. IV, ст. 34).

После благодарственного молебствия епископ, Ступишин и все высшие городские лица отправились в дом наместничества, где снова было совершено молебствие с водоосвящением, по окончании которого Антоний, окропив святой водой присутствие наместнического правления, сказал Ступишину и прочим начальственным лицам речь, в которой на основании слов Евангелия, деяний и посланий апостольских и псалмопевца живо изобразил значение судей и их обязанности. Вот как заключил это слово Антоний, обращаясь к Ступишину: «…паче-же твое многоименитый пред прочими муж сердце благость Вышняго да исполнит крепости к прохождению возложенныя на тебя многотрудныя должности, и вразумит ко исполнению премудрых постановлений августейшия законодательницы, вверившия в главное твое попечение сию часть отечества! Буди якоже светильник, горяй и неугасаяй во дни и нощи! Твое бодрствование в подвигах подаст другим неотрицаемый пример к трудолюбию и ревностному должностей исполнению! Сим образом всяк от вас пред Богом и престолом Помазанницы Его не постыдно может рещи тако: „дело соверших, еже дала ecи мне да сотворю“» (Иоанн, гл. XVII, ст. 4)[257].

Весело праздновали нижегородцы 22 декабря 1779 года.

От имени всего благородного общества было сочинено и произнесено похвальное слово Екатерине Великой. Вечером город был иллюминован, а перед домом наместника, в котором был великолепный бал, горел щит, украшенный разными аллегорическими картинами и надписями, сильно выражавшими благодарность подданных к своей монархине-благодетельнице. На первом плане щита была изображена высокая гора, на ней множество различных растений, а на вершине стоял храм благополучия России с растворенными воротами, через которые виден был престол с лежащей на нем книгой закона. Налево от храма изображен Нижний Новгород; одна из башен его кремля украшена была гербом губернии. Перед самым храмом, на открытом месте, виден обелиск с вензелевым именем государыни. Внизу обелиска, в левой стороне, изображена Россия, сыплющая фимиам на жертвенник в знак своей благодарности. В приличном месте была поставлена следующая надпись:

На высоте горы, плодами утучненной,

Воздвигнут светлый храм пред взором всей вселенной,

И Росскому на век блаженству посвящен;

В нем сладкий нам покой законом укреплен,

В нем сила царствует божественныя власти,

Защита в нем от бед, спасенье от напасти.

Тебе, Монархиня, мы даром сим должны,

Во храм обилия и счастья введены

Благотворящею Твоею се рукою.

Какой же мы алтарь воздвигнем пред Тобою?

Какой соорудим Тебе, Богиня, храм?

Россия ревности вжигает фимиам;

Но граду Нижнему Рифейски горы низки,

Дабы достойные воздвигнуть обелиски.

Далее, по правую сторону описанного аллегорического изображения представлены были: в виде Минервы Премудрость, поражающая копьем дракона; Мужество в виде воина в латах; Милосердие в виде женщины, держащей в одной руке лавровую, а в другой масличную ветви, а под этими изображениями надписи:

под первой:

В войнах и в тишине храня премудры средства,

Копьем врагов разит, хранит своих от бедства.

под второй:

Металлом крыта грудь, души есть твердо свойство,

Зрим в виде мужество, и бодрость, и геройство.

под третьей:

И лавр и маслина, победы и щедроты,

Се милосердия пристойные доброты.

На левой стороне были изображены статуи: Правосудия в виде Фемиды; Прозорливости и Изобилия, а под ними были также надписи:

под первой:

На мерилах дела кладет, не зря судимого лица,

Достойным суд дает; мечом карает злы сердца.

под второй:

Прошедшее все оком зрит,

И все грядущее объемлет,

В делах рассудок здравый чтит,

Правдивы меры предприемлет.

под третьей:

Что к удовольствию течет из недр природы,

Все щедрою рукой Богиня льет в народы.

Между всеми этими аллегорическими изображениями были представлены лавровые деревья. Посредине стволов их висели щиты с изображением вензелевых имен наследника престола великого князя Павла Петровича и супруги его, великой княгини Марии Феодоровны.

По сторонам всей группы аллегорических изображений стояли по две пирамиды, а между ними — несколько колонн, обвитых лаврами; и на каждой колонне вензелевые изображения имени государыни под коронами.

В верху всей группы иллюминованных аллегорий видна была парящая Слава с трубой и распущенным свитком с надписью, означавшей месяц, число и год открытия нижегородского наместничества[258].

На другой день праздника Рождества Христова (26 декабря) епископ Антоний давал обед для наместника Ступишина, членов наместнического правления и других почетных лиц города; во время этого обеда, при питье тостов за высочайших особ, производилась пушечная пальба. Вечером архиерейский дом был иллюминован: пирамиды, украшенные зеленью и горящими плошками, были поставлены перед домом в длину всего двора, который шел тогда между садов на Тихоновскую улицу; такие же пирамиды стояли в саду; некоторые из них были соединены гирляндами из зелени. Вокруг дома — по балюстраде, в саду и прочих местах, где только можно было поставить, — горели плошки.

В самом же доме был устроен транспарант со следующими изображениями: верх картины занимало сияющее Всевидящее Око, в середине картины орел с распростертыми крыльями, держащий в правой ноге скипетр и книгу закона, в левой — державу и весы. Под орлом стихи:

Суд, правда и закон хранят и высят царство,

Там свержены лежат порок, злость, страсть, коварство.

В середине вензелевое имя императрицы; над ним два ангела, держащие корону. От имени раскидывались лучи, озарявшие города нижегородского наместничества, представленные по краям картины. Вокруг орла стихи:

Как светлый солнца луч земной шар освещает,

Екатерины всех так благость согревает.

С правой стороны орла Народ, стоящий на коленях, держит пылающее сердце; из него к вензелю следующие слова:

Твои труды для нас превыше человека.

Близ Народа сосуд с горящим фимиамом, который восходит к имени императрицы.

С левой стороны орла также изображен Народ с пылающим сердцем, от которого проходит надпись к Всевидящему Оку:

О Боже! продли ей, молим, жизнь до века.

От Всевидящего Ока к имени императрицы надпись:

России царство Я любя,

Возвел, и сохраню тебя.

Ниже орла герб Нижегородской губернии — красный олень в лаврах и под ним свиток со стихами:

Превознесла над всем меня Екатерина,

Жизнь новую и вам дала сия Богиня.

Между двенадцатью городами, изображенными по краям картины, были следующие стихи, как будто бы разговор городов между собою:

1) Где были села, там я вижу грады!

2) Сей сладкой не лишен и я отрады!

3) Покой здесь, тишина, нигде нет слез!

4) Обидчик, клеветник как дым исчез!

5) Златый век провождати начинаем!

6) То же благосчастие и мы вкушаем!

7) Здесь житель новы сладости пиет!

8) Царица сей источник нам лиет!

9) России Мать щедроты нам явила!

10) Она и с нами милость уделила!

11) Серпом и плугом пищи не ищу!

12) Торговлею питатися хощу!

Нижний Новгород и все города губернии перевязаны в знак согласия цепью, и близ нее стихи:

Не узы, но любовь спрягает их сердца!

Златого всем делам надеемся конца.

Внизу картины представлены: Волга и Ока со стоящими на берегах их городами нижегородского наместничества и стихи:

Скорее прежнего мы потечем!

И всюду радость вашу пронесем!

По обеим сторонам картины были представлены пирамидальные фигуры: правая изображала оканчивающийся 1779 год, а левая — наступающий 1780; под ними, на тумбах, стихи:

под первым:

Отличным счастием кончается сей год!

Законы новы принял в нем народ.

под вторым:

Они стократный принесут нам плод!

За сим в последующий новый год.

На следующий день (27 числа) Нижегородская семинария праздновала открытие наместничества диспутом из нравственной философии о законах. Кроме епископа Антония и духовенства на этом празднике присутствовали: генерал-губернатор Ступишин, члены наместнического правления, а также дворянство и почетное купечество. Епископ, духовные и другие лица участвовали в рассуждениях учеников и подавали свои мнения. В начале, середине и при конце состязаний студенты семинарии говорили речи и пели канты, сочиненные нарочно для этого праздника[259].

Вслед за тем были отправлены наместником высшие должностные лица в уездные города для открытия там присутственных мест, которые и были открыты: 28 декабря в Арзамасе, Макарьеве, Княгинине, 29 в Горбатове, 30 в Ардатове, Василе, Балахне, Перевозе, 31 в Сергаче и Семенове; 2 января 1780 года в Лукоянове и 4 в Починках[260].

Во время открытия наместничества в Нижнем Новгороде были следующие начальственные лица: генерал-губернатор сенатор генерал-поручик и кавалер ордена св. Александра Невского и св. Анны 1-й степени Алексей Алексеевич Ступишин, губернатор генерал-майор Федор Васильевич Обухов, вице-губернатор действительный статский советник Василий Иустинович Запольский, губернский предводитель дворянства лейб-гвардии капитан Николай Николаевич Бахметев.

Императрица была чрезвычайно довольна быстрыми распоряжениями Ступишина и содействием епископа Антония. Ступишин вследствие донесения своего, сделанного в декабре о том, что наместничество непременно откроется к 1 января 1780 года, удостоился получить высочайший рескрипт следующего содержания:

«Алексей Алексеевич!

Я с удовольствием получаю первое уведомление ваше об открытии наместничества нижегородского в полном его образе. Воздавая справедливость вашим ревностным трудам в исполнении воли моей, возлагаю на вас изъявить благоволение мое всему тамошнему обществу, за их признание к моим попечениям о благе их. От усердного их содействия ожидаю я наилучших и совершеннейших в том успехов, пребывая впрочем вам доброжелательная Екатерина.

В Санкт-Петербурге.

Декабря 24 дня».

Антоний был награжден драгоценной панагией с бриллиантами и изумрудами, которую ценят в 50 000 рублей[261].

С открытия наместничества Нижний Новгород стал улучшаться и украшаться новыми зданиями. В 1782 году были выстроены в кремле дома для присутственных мест, а на Нижнем базаре — каменный гостиный двор[262].

Екатерина Великая, заботясь о просвещении своих подданных, с 1781 года занялась устройством народных училищ, повелев составить и печатать необходимые для преподавания книги, сообразные с правлением и духом православия, а также хотела иметь у себя словари языков иноплеменных народов, обитавших в России; с этой целью извещала она о своем намерении некоторых епархиальных архиереев. В том числе и нижегородский епископ Дамаскин, известный своей ученостью[263], в 1784 году получил рескрипт следующего содержания:

«Преосвященный епископ Нижегородский!

Считая, что в Нижегородской семинарии преподается учение языков разных народов, в епархии вашей обитающих, Я желаю, чтобы ваше преосвященство доставили Мне словари тех языков с российским переводом, расположа оный но алфавиту российских слов, и сверх писмен оных народов написав по-русски каждое слово, как произносится. Пребываю впрочем к Вам доброжелательная Екатерина».

Вследствие этого под надзором Дамаскина был составлен словарь татарский, мордовский, чувашский и черемисский в 2-х томах, содержащий в себе более 1000 листов[264]. В том же году в Нижегородском кремле был пожар, при котором сгорел и деревянный дом наместников[265].

В 1787 году было открыто Главное нижегородское народное училище.

В 1794 году, июля 20 числа, в первый раз памяти незабвенного Минина были посвящены стихи, сочиненные в Нижнем Новгороде. Н. Ильинский, приезжавший из Санкт-Петербурга по какому-то казенному делу, написал их вот по какому случаю, как сам он говорит в заключение описания жизни и подвигов Козьмы Минина: «В бытность мою в прошлом 1794 году в Нижнем-Новгороде по порученной мне комиссии, узнал я, что сей славный муж Козьма Минин погребен в тамошнем соборе, на левой стороне, за первым столбом. Но воображая знаменитый его подвиг, прискорбно мне было, что нет на том месте ни памятника, ни надписи, и потому рассудил возобновить сию память следующими стихами, которые напечатаны и поставлены над тем местом, где он погребен»[266].

Господин Ильинский препроводил при отношениях к нижегородскому епископу Павлу и в Главное народное училище по 50 экземпляров своего стихотворения и в городскую думу — 150; епископа он просил поставить стихи над могилой Минина, училище — раздать их учащимся, а городской думе писал, между прочим: «Внося при сем в оную думу 150 экземпляров (стихотворения), смею себя ласкать, что градское общество, для сохранения памяти сего великодушного к спасению отечества поступка и для возбуждения в сердцах подобных чувствований, за честь себе поставит соорудить ему памятник, к чему я первый споспешествовать истинным счастием себе поставляю». Воззвание это, как видно, не произвело тогда в Нижнем Новгороде желанного действия, однако отозвалось в Москве: к епископу Павлу были присланы московскими купцами 200 рублей на украшение гробницы Минина[267].

В 1797 году император Павел Петрович с великими князьями Александром Павловичем и Константином Павловичем два раза удостоил посещением своим Нижний Новгород: в первый раз в мае, во второй — 3 июня. Они изволили останавливаться в доме, занимаемом наместником[268].

В том же году епископы нижегородские стали именоваться нижегородскими и арзамасскими, а епархия получила почти нынешние границы.

В 1800 году последовало закрытие нижегородского наместничества; в продолжение его существования были три наместника: А. А. Ступишин управлял до 1783 года, Иван Максимович фон Ребиндер, генерал-поручик, с 1783 по 1796 год, а потом князь Андрей Иванович Вяземский, генерал-поручик. Нижегородскими губернаторами при наместниках были: в 1779 году Ф. В. Обухов, недолгое время, на его место поступил Иван Саввич Белавин, генерал-майор, который и был до 1796 года, а за ним Андрей Лаврентьевич Львов, действительный статский советник[269].

В последней четверти XVIII столетия в Нижнем Новгороде проявилась литературная деятельность. В нем переводили повести с немецкого, драмы Шекспира и Кальдерона с французского перевода; писались и печатались оригинальные сочинения. Из нижегородских переводчиков того времени известен протоиерей Савва Сергиевский, а из сочинителей — Яков Васильевич Орлов, издавший в 1799 году свои сочинения под названием «Мое отдохновение для отдыху других». В то же время он занимался составлением «Памятника событий в Церкви и Отечестве» и «Всеобщим памятником». В этой же четверти XVIII столетия в Нижнем Новгороде образовался театр, сперва любителей, а потом и публичный[270].

В 1801 году по именному указу велено раскольникам в Нижегородской епархии иметь церковь и особых священников, рукоположенных от епархиального архиерея, для отправления службы Божией по старопечатным книгам, согласно с представлением епископа Вениамина[271].

В 1806 году император Александр Благословенный выразил свое благоволение нижегородскому дворянству за патриотизм его рескриптом, данным 4 декабря на имя губернского предводителя дворянства князя Трубецкого. Эта высочайшая милость повторилась в 1808 году, 31 декабря: дворянство получило рескрипт Благословенного за сформирование милиции[272]. В том же году Главное нижегородское народное училище было преобразовано в губернскую гимназию.

В 1809 и 1811 годах были в Нижнем Новгороде большие пожары, от которых пострадала и внутренность кремля.

В тяжкий и славный для России 1812 год в Нижнем Новгороде, как и в других городах России, делались пожертвования всеми сословиями и формировалось ополчение, состоявшее из 13 дружин, начальником которого был избран действительный камергер князь Георгий Александрович Грузинский, потомок царя Вахтанга. Здесь же нашли пристанище жители московские, в числе которых были: незабвенный историограф Карамзин, Н. Н. Бантыш-Каменский, начальник московского архива, А. Ф. Малиновский, сенатор Ю. А. Нелединский-Мелецкий, В. Л. Пушкин, К. Ф. Батюшков и первый ратник московского ополчения С. Н. Глинка. Все они часто собирались у Карамзина, беседовали о несчастьях отечества, и, когда кому-нибудь западало сомнение о благополучном окончании тогдашних бедствий России, Карамзин показывал на Нижегородский кремль, который был виден из окна его кабинета, и говорил, что русские каковы были в 1612 году, таковы же будут и в 1812 году. Малиновский, как полагают, начал писать здесь биографические сведения о князе Пожарском, историограф собирал материалы и писал XII том своей истории, Батюшков и Пушкин написали по нескольку стихотворений.

Малиновский, Батюшков и другие литераторы убеждали Глинку издавать в Нижнем Новгороде ежедневные листки о действиях армии и народа, но Глинка отказался: «тоска сердечная о бедствии отчизны» отбила тогда у него охоту к перьям и чернилам[273].

После опустошения Москвы носились слухи, что Нижний Новгород заменит центральную столицу России[274].

В 1813 году императором Александром Благословенным были присланы знамена нижегородского ополчения на гроб Минина.

В 1816 году сгорела Макарьевская ярмарка, вследствие чего по высочайшему повелению она переведена в Нижний Новгород, где и открыта во временных помещениях 20 июля 1817 года. С этого времени Нижний Новгород начал более и более процветать и украшаться зданиями[275]. Этот год еще памятен нижегородцам тем, что они удостоились видеть в стенах своего города великого князя Михаила Павловича.

В 1818 году умер в Нижнем Новгороде известный механик Иван Петрович Кулибин, и в том же году происходило открытие нижегородского библейского общества.

В 1822 году открыт каменный ярмарочный гостиный двор, а в следующем — совершенно окончен новый Крестовоздвиженский монастырь, перенесенный от Георгиевской башни за старую Московскую заставу.

В 1820 и 1821 годах нижегородский купец Кир Бронников, бывший в то время крестьянином графа Шереметева, путешествовал ко святым местам, находящимся в Европе, Азии и Африке, описание которых издано им в 1824 году в Москве.

В 1824 году составлен новый план города, а в 1825 году назначено быть в Нижнем Новгороде, кроме губернаторов, генерал-губернаторам, которые заведовали губерниями Нижегородской, Казанской, Симбирской, Пензенской и Саратовской. В том же году скончался нижегородский епископ Моисей, погребение которого было чрезвычайно великолепно и тем еще замечательно, что его совершал с духовенством нижегородским греческий митрополит Агафангел, приехавший случайно в Нижний Новгород вместо Нежина[276].

В 1811 году император Александр Благословенный соизволил утвердить открытие монумента князю Пожарскому и гражданину Минину, назначавшийся для кремля нижегородского памятник был отлит из бронзы художником Якимовым по проекту знаменитого Мартоса, но поставлен в 1817 году вместо Нижнего Новгорода в обновленной Москве, на Красной площади, а взамен его в кремле нижегородском в 1826 году воздвигнут обелиск из гранита[277].

В следующем году прислан в Нижний Новгород список со знамени князя Пожарского и поставлен в Преображенском соборе над гробом Минина. В том же году открыто Нижегородское соляное правление: оно образовалось из бывших солевозной комиссии и конторы нижегородских соляных запасов.

В начале 1828 года Нижний Новгород опять видел великолепное погребение святителя церкви, знаменитого царственным происхождением грузинского католикоса Антония, жившего в Нижнем Новгороде с 1824 года[278]. В этом же году упразднено нижегородское генерал-губернаторство, которое существовало около трех лет под управлением генерал-губернатора Бахметева[279].

В 1830 году Нижний Новгород пострадал, как почти и вся Россия, от холеры. В этом же году здесь недолго жил А. С. Пушкин. В следующем году холера повторилась и свирепствовала так же ужасно, как и в первый раз.

1834 год особенно памятен нижегородцам: в августе Нижний Новгород удостоился посещения принца Петра Ольденбургского; в сентябре был освящен новый Спасо-Преображенский собор, воздвигнутый вместо прежнего, разобранного за ветхостью, и наконец в октябре нижегородцы торжествовали, видя в стенах своего кремля того, которого ожидали с нетерпением целых восемь лет.

Еще в 1826 году нижегородский городской голова Ф. П. Переплетчиков, имевший счастье присутствовать при священном короновании в Бозе почивающего государя императора Николая Павловича, привез нижегородцам радостное известие, что государь обещался удостоить своим высочайшим посещением Нижний Новгород[280]. С той поры нижегородцы ежегодно ожидали видеть в стенах своего кремля великого потомка князей нижегородских[281]. Наконец в 1834 году официально сделалось известно, что государь, как и великая бабка его, вознамерился, для блага подданных своих, обозреть внутренние губернии России, в том числе и Нижний Новгород.

По получении этого известия дворянство Нижегородской губернии спешило в Нижний. Все сословия, как истинно преданные престолу и отечеству, горели нетерпением видеть великого монарха.

Октября 10, в четвертом часу после полуночи, государь изволил прибыть в Нижний Новгород. Весть, что царь приехал, с быстротой электрического тока пронеслась по Нижнему. Несмотря на ранний час дня, густые толпы народа спешили со всех концов города на Большую Покровку, к дому, занимаемому военным губернатором, где изволил остановиться высокий путешественник. В этих толпах народа были, так же как и при встрече Екатерины Великой, приехавшие и пришедшие издалека.

В тот же день его величество изволил принимать должностных лиц города, дворянство и купечество, а потом посетил Преображенский собор, где был встречен преосвященным Амвросием, епископом Нижегородским и Арзамасским[282], и всем нижегородским духовенством. Николай I, как и великий прадед его, первый император России, удостоил поклонением прах Минина, для чего изволил спускаться в склеп под Преображенский собор, где ныне устроен трехпрестольный храм, а тогда был едва отделанный подвал. Из собора государь отправился через Нижний базар на ярмарку[283]. На паперти ярмарочного Происхожденского собора его величество встретили протоиерей И. Ф. Филиппов и директор ярмарки действительный статский советник А. Н. Зубов. Поклонясь в соборе святым иконам, государь изволил обозревать как самый собор, так армянскую церковь, мечеть, Главный дом и прочие здания ярмарки.

На другой день государь посетил древнейший из храмов нижегородских — собор Архангельский; произвел смотр 4-му учебному карабинерному полку, только что сформированному из нижегородского отделения малолетних кантонистов; обозревал казармы этого полка и часть стены кремля, а потом гимназию, училище детей канцелярских служителей, Мартыновскую больницу и тюремный замок. В день отбытия своего, 12 числа, государь осчастливил своим присутствием бал, данный в доме Дворянского собрания, после которого, заехав на короткое время в дом военного губернатора, изволил отправиться в Москву.

По вечерам во все три дня пребывания государя в Нижнем Новгороде город великолепно был иллюминован, но особенно замечательно было освещение дома Дворянского собрания, триумфальных ворот, нарочно устроенных близ нынешней Покровской дамбы, и обелиска, также нарочно устроенного против дома консистории.

Не прошло двух лет, как радостное событие — приезд государя — повторилось: августа 15-го 1836 года Нижний Новгород опять увидел Державного Отца своего. Государь прибыл с московского тракта[284] часу во втором пополудни и остановился в Главном ярмарочном доме. На другой день изволил слушать литургию в Ярмарочном соборе, которую совершал Иоанн, епископ Нижегородский и Арзамасский соборне[285]; после того удостоил принять должностных лиц города, дворянство и депутатов от купеческих обществ знатнейших городов империи. При приеме последних, прежде всех благоволил обратиться к нижегородскому городскому голове Переплетчикову, как представителю купцов, местных хозяев ярмарки, и «сограждан знаменитейшего из этого сословия Козьмы Минина»[286]. Потом изволил обозревать ярмарку и как Державный Хозяин беседовал с купцами о ходе ее и улучшениях; также обозревал город и произвел смотр собранным в Нижнем бессрочно-отпускным воинам. Августа 17 государь отправился на пароходе в Казань.

Нужно ли говорить о восторге народа, с которым встречали в Нижнем Новгороде государя в оба приезда? Каждое появление Державного на городских улицах и на ярмарке сторожили тысячи народа, покинувшего все обычные дела свои; всякий нижегородец горел желанием как можно более насмотреться на царя своего, запечатлеть в памяти и сердце черты Помазанника Божия. Торжественное «ура!», которым люди русские выражают радость, восторг и благоговение пред своими венценосцами, гремевшее некогда в Нижнем Новгороде Петру I, Екатерине II и Павлу I, раздавалось в бывшей столице великих князей нижегородских и в 1834 и 1836 годах.

Государь изволил обратить особенное внимание на престольный город своих предков. В первый приезд свой предположил украсить Нижний Новгород разными сооружениями и зданиями. Для того он отдал множество повелений, которые впоследствии были приводимы в исполнение. При этом случае нижегородский городской голова Переплетчиков заслужил милостивое внимание государя. Его величеству было угодно объявить Переплетчикову свои намерения относительно устройства Нижнего Новгорода. Но, чтоб привести в исполнение желания государя, нужно было, чтобы граждане, владевшие местами, пролегающими к Волге, от бывшего Боровского перевоза вниз по течению реки, согласились уступить их для открытия набережной. Переплетчиков немедленно сообщил о том владельцам этих мест. Нижегородцы, исстари готовые на все для царей своих, с радостью изъявили желание быть исполнителями предначертаний государя. Его величеству было приятно это усердие горожан, а представитель их, Переплетчиков, удостоился еще более монаршего внимания. Государь сказал ему, что предполагает построить на берегу Волги, под кремлем, казармы, а достойный нижегородец представил государю, что эти постройки можно произвести без участия казенных сумм — на проценты с оценочной суммы городских домов, за что Переплетчиков удостоился монаршего милостивого слова[287].

В 1834 году, немедленно по отъезде государя из Нижнего Новгорода, составился здесь комитет для устройства города. План 1824 года оказался неудобоисполнимым, и потому в нем сделаны разные изменения; потом, в 1837 году, составлен, согласно высочайшей воле, новый, который и утвержден 3 апреля 1838 года.

Между тем началось, так сказать, преобразование города. В кремле были уничтожены винные подвалы, давно уже, за ветхостью, стоявшие пустыми; разобран старый архиерейский дом, в котором помещались временно городская и холерная больницы, а также сломаны все обывательские дома; за кафедральным собором построен военно-губернаторский дом с императорской квартирой, гауптвахта и арсенал; отделаны корпуса, принадлежащие 4-му карабинерному полку; разведен сад около северной стены кремля, от Георгиевской башни до Ивановских ворот; единоверческая церковь Святого Духа обращена в домовую военного губернатора, а единоверцам отдана для служения церковь Святого Симеона Столпника, принадлежавшая до того нижегородскому гарнизонному батальону, который переведен к церкви Успения Божия Матери, что в кремле, бывшей до того в виде приписной к Спасо-Преображенскому собору. Деревянные лавки, находившиеся около Дмитровских ворот, снаружи кремля, близ самых стен, уничтожены, и вместо них построен верхнебазарный общественный дом изящной архитектуры, расположенный по Большой Покровке, Верхнебазарной площади и Алексеевской улице; остатки старинных рвов засыпаны и по ним проведен бульвар, который опоясывает почти две трети кремля. Исчезли улицы Панские, расположенные на самом берегу Волги, от Боровского перевоза вниз по течению реки, и группы домиков, раскиданных по горе под западной частью кремлевской стены, известные под названием Зелени[288]; устроены Нижняя и Верхняя набережные, съезды — Похвалинский, Зеленский, Георгиевский и Печерский, дамбы — Лыкова, Варварская, Покровская, Острожная и прочие; разведен Английский сад, соединяющий Верхнюю набережную с Нижней; построены два корпуса казарм близ церкви Живоносного Источника и две часовни: одна у Ивановских ворот, другая — близ Благовещенского монастыря.

Также возникло много общественных и частных каменных зданий больших размеров изящной архитектуры, а из вновь построенных деревянных домов образовались целые улицы[289].

Для поощрения жителей к постройкам им даны были разные льготы, как-то: купцы, строившие дома и фабрики, пользовались гильдейскими правами бесплатно в течение десяти лет[290]; для нуждающихся же во вспоможении от щедрот монарха учрежден был ссудный капитал, которым может пользоваться и ныне всякий нижегородец: на одно лицо — до десяти тысяч рублей ассигнациями.

В 1837 году Нижний был осчастливлен посещением наследника престола, ныне благополучно царствующего государя императора Александра Николаевича. Его величество изволил прибыть 12 августа и также имел квартиру в Главном ярмарочном доме; он, как и Державный Родитель его, удостоил своим вниманием все, что было замечательного как в городе, равно и на ярмарке, где в то время была устроена выставка местных произведений, и осчастливил своим высоким посещением народный праздник, данный на острове Волги. Там для принятия высокого гостя была построена обширная беседка, изящно убранная снаружи сосновыми и еловыми ветвями, а внутри — берестой; над окнами ее были поставлены гербы городов Нижегородской губернии, увитые гирляндами из натуральных цветов. Самый же остров был превращен в Английский сад, где между природных кустарников зеленели лимонные и померанцевые деревья и благоухало бесчисленное множество цветов южных стран.

Праздник этот был чрезвычайно многолюден: в нем кроме нижегородцев участвовали жители почти всех концов России и гости восточные, бывшие на Нижегородской ярмарке, а также представители всех иноплеменных народов, обитающих в Нижегородской губернии, эти последние были тут в своих национальных праздничных костюмах[291].

Дворянство Нижегородской губернии, желая навсегда сохранить воспоминание о высоком посетителе, положило основать в Нижнем Новгороде дворянский банк и назвать его Александровским; проценты с сумм этого банка употреблять на содержание отставных и бессрочно-отпускных нижних чинов, поступающих на службу из крестьян, принадлежащих помещикам Нижегородской губернии. За это дворянство имело счастье получить высочайшую грамоту от 1 октября 1837 года[292]; в том же году при гимназии был открыт Благородный пансион на счет дворянства для 22 воспитанников.

В 1839 году был в Нижнем Новгороде принц прусский Альберт.

В 1843 году открыт нижегородский губернский Александровский банк, а в следующем — Благородный пансион преобразован в Александровский дворянский институт.

В 1845 году Нижний Новгород два раза удостоился посещения его высочества герцога Максимилиана Лейхтенбергского.

В 1846 году, 1 июля, заложены водопровод и фонтан для снабжения верхней части Нижнего Новгорода чистой водой, а построение их кончилось через пятнадцать месяцев: фонтан был открыт 1 октября следующего года.

В 1848 году открыла свои действия нижегородская контора высочайше утвержденного Волжского пароходного общества, а в следующем году такие же две конторы пароходств: Камско-Волжского и общества «Меркурий». Все эти конторы ныне имеют буксирных, кабестанных и завозенных пароходов до 30, различных сил, начиная от 38 до 460. Пароходы Камско-Волжского общества делают рейсы в низовье Волги и по Каме до Перми; пароходы же Волжского общества и общества «Меркурий» — только по Волге, до самой Астрахани; к верху Волги пароходы всех трех обществ ходят до Рыбинска. Самые сильные пароходы, как-то: «Самсон», «Геркулес» (в 460 сил), «Кама», «Волга» (в 300 сил) принадлежат Волжскому обществу и исключительно возят тяжести; пароходы же прочих двух обществ возят кроме кладей и пассажиров.

В 1849 же году, 15 августа, была открыта на ярмарке выставка, на основании высочайшего повеления 19 марта 1845 года, распубликованного в указе правительствующего Сената от 4 апреля, для поощрения и усовершенствования сельского хозяйства и разных его отраслей, а также крестьянских ремесел в губерниях Нижегородской, Вятской, Симбирской, Пензенской и Казанской. На нее представили более 300 производителей до 2000 произведений; негромоздкие изделия были размещены в залах Главного ярмарочного дома, а канаты, телеги, скот и прочие громоздкие предметы — в особом балагане. На этой выставке особого внимания заслуживали: войлочные набивные ковры, деланные в Арзамасском уезде у господина Евреинова, прежде такие ковры делались только во Флоренции, Манчестере и Берлине; вывезенная в 1846 году из Пекина кормовая трава мусун-цао-цзы, заменяющая для скота зерновой хлеб, разведенная в Васильском уезде господином Каратаевым; сыр госпожи Карамзиной (Ардатовского уезда Нижегородской губернии), весы и другие изделия нижегородского цехового Весовщикова, стальные изделия Завьялова, Горшкова, Колякина, Коротцева, Воротилова и других, замки Вырыпаева (Горбатовского уезда), валяная обувь и поярковые шляпы Макаровского, Шилова и Киселева (Семеновского уезда), токарные вещи Ерыкалова (из Семенова), косы господ Шепелевых (Ардатовского уезда), кожевенные изделия села Катунок (Балахнинского уезда), канаты нижегородские и горбатовские, сталь нижегородского купца Пятова, железные шкаф, сундук его же, колеса деревни Муравихи (Нижегородского уезда), изразцы московского мещанина Тихонова, проживавшего в Нижнем, пожарные инструменты братьев Лысковцевых (из Арзамаса), картина, рисованная пером, казанского художника Гуцмана, резная из дерева корова (из села Богородского Горбатовского уезда), изделия нижегородского рабочего дома, мерлушки и овчины села Мурашкина (Княгининского уезда), резная и золоченая работа для царских дверей арзамасского мещанина Филиппа Крылова. Первая золотая медаль этой выставки присуждена была нижегородскому цеховому Весовщикову за весы, купорную машину, им усовершенствованную, и за модель вертела его изобретения; большие серебряные медали даны: госпоже Карамзиной за сыры и господину Евреинову за набивные войлоки; малые серебряные медали: нижегородскому купцу, почетному гражданину С. С. Пятову за усовершенствования в канатном производстве и за представленные на выставку канаты, сталь, железный сундук и такой же шкаф; нижегородскому купцу А. Г. Горбачеву за усовершенствование прядения канатов; крестьянину балахнинского уезда села Катунок Самарину за изобретенный им способ дубления овчин; арзамасскому купеческому сыну Лысковцеву за отлично изготовленные пожарные трубы и за обучение крестьянских мальчиков, как обращаться с пожарными инструментами и делать деревянные трубы. Десять производителей получили почетные отзывы, в том числе нижегородский купец мануфактур-советник М. Г. Рукавишников за сталь; восемнадцать — похвальные листы и шестьдесят четыре — денежные премии[293].

В 1850 году Нижний Новгород опять удостоился видеть в стенах своих членов августейшего семейства царского. Великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич изволили прибыть в Нижний Новгород 11 числа августа и остановились в кремлевском военно-губернаторском доме. Немедленно по прибытии они отправились в Преображенский собор, где были встречены преосвященным Иустином, епископом Владимирским и Суздальским[294], со всем нижегородским духовенством. Высокие путешественники во время четырехдневного пребывания своего в Нижнем не оставили без внимания ничего замечательного как в самом городе, равно и на ярмарке[295]; также удостоили своим присутствием спектакль в ярмарочном театре, бал, данный начальником губернии в кремлевском доме, и гулянье, устроенное в Английском саду на волжском Откосе. Нижний Новгород не видал до той поры ничего подобного этому гулянию. Кроме бесчисленного множества народа обоего пола, между которым были жители всех концов империи и торговые гости Востока, сад вмещал в себе несколько оркестров музыки, несколько хоров песенников, русских и цыганских; акробатов, фокусников, и, сверх того, в разных местах его подгородные жители обоего пола в праздничном национальном наряде играли хороводами.

Перед закатом солнца великие князья в сопровождении своей свиты и начальника губернии изволили кататься по Волге на пароходе, где было избранное общество Нижнего Новгорода.

В сумерки, когда пароход возвратился к городу, сад весь горел тысячами разноцветных огней, освещавших густые толпы гулявших по его извилистым аллеям.

В память посещения Нижнего Новгорода великими князьями Николаем Николаевичем и Михаилом Николаевичем нижегородское дворянство пожертвовало сумму для содержания в честь их высочеств двух воспитанников в Александровском дворянском институте[296].

Пройдут годы, и многие из них затмятся в памяти народной, но годы 1834, 1836, 1837, 1845 и 1850, ознаменованные в Нижнем Новгороде посещением высочайших особ, останутся навсегда незабвенными для него; современное поколение нижегородцев с благоговейным восторгом будет передавать о них свои воспоминания внукам и тем развивать и укоренять в новом поколении врожденные в русских безграничную преданность и любовь к благословенному дому Романовых, почти два с половиной столетия украшающему царственными доблестями престол Мономаха, поставившему Россию между государствами всего света на высшую степень славы и могущества.

В 1851 году открыт Второй нижегородский детский приют, а в следующем — Мариинский институт благородных девиц; и в том же году в ознаменование совершившегося двадцатипятилетнего юбилея благополучного царствования в Бозе почивающего императора Николая I нижегородское дворянство определило сумму на содержание двух воспитанников в Александровском институте, которые именуются питомцами князя Пожарского и Минина[297].

В 1853 году, во время ярмарки, была опять выставка сельских произведений, как и в 1849 году.

Раздались громы войны, направленные защитниками луны на Святой Крест и Россию, — и в Нижнем Новгороде заговорили сердца, преданные Вере, Престолу и Отечеству. В сентябре 1853 года по первому высочайшему повелению о призыве на службу бессрочно-отпускных армейских нижних чинов господа губернские и уездные предводители дворянства Нижегородской губернии, благоговея пред всемилостивейшим вниманием и отеческою заботливостью Великого Поборника Креста, государя императора Николая Павловича о призрении семейств нижних военных чинов, определили из доходов капитала, образовавшегося в дворянском банке, отчислить 7000 рублей для единовременного пособия семействам нижних чинов, проживавших в помещичьих имениях.

Это пожертвование, по докладу его высокопревосходительства господина министра внутренних дел, государь император соизволил принять с изъявлением нижегородскому дворянству своего высочайшего благоволения. Ассигнованные деньги были разосланы к господам уездным предводителям дворянства для выдачи по принадлежности[298].

В ноябре того же года выступили из Нижнего Новгорода в Орел 2-й и 4-й батальоны Тарутинского егерского полка, а в следующем году, в марте, 2-я бригада гренадерской дивизии и 4-й карабинерный полк. Нижегородское дворянство и купечество радушно угощали выступавших воинов хлебом и солью, а управлявший акцизно-откупным комиссионерством И. И. Куренков — водкой. Кроме того, Куренков раздал по 25 копеек на человека всем нижним чинам 4 батальона Тарутинского полка, занимавшего караулы в городе; мануфактур-советник нижегородский 1-й гильдии купец М. Г. Рукавишников выдал по 20 копеек на человека на всех нижних чинов бригады; городской голова, почетный гражданин В. К. Мичурин поднес иконы: бригаде — Воскресения Христова, в серебряном окладе, с надписью: «Господь наш. Избавитель наш! Кого убоимся! Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!», а карабинерному полку — Михаила Архангела, в серебряной ризе, с надписью:

«Господи, спаси Царя и услыши ны! Небесных воинств Архистратиже Михаиле, молим Тя присно мы недостойнии, да Твоими молитвами оградиши Благочестивейшего Императора нашего и Воинство Его кровом крил невещественныя Твоея славы, сохраняюще ны, припадающий и вопиющия: от бед избави нас, яко чиноначалъник вышних сил».

От всего же купечества Нижнего Новгорода было пожертвовано для обоза и ротных артелей бригады 200 лошадей. Государь император Николай Павлович, по всеподданнейшему о том его величеству докладу, высочайше повелеть соизволил: «принять оныя и благодарить купечество за похвальное стремление к пользам общим»[299].

Мая 25 того же 1854 года нижегородское дворянство имело чрезвычайный съезд, на котором определило приносить к стопам государя императора из своего достояния ежегодно, во все время борьбы с врагами за Святой Крест Христов, по пятидесяти тысяч рублей и независимо от того из процентов дворянского капитала отделять ежегодно по семи тысяч рублей на обеспечение содержания семейств бессрочно-отпускных нижних чинов армии и флота, призванных на службу, так же во все время войны; раненым же и увечным нижним чинам, которые будут возвращаться на родину, давать особенное денежное пособие из сумм дворянского банка согласно его положению.

При этом пожертвовании рвение нижегородского дворянства было так сильно, что многие лица из числа его, не ожидая общего совещания, присылали через уездных предводителей и прямо доставляли исправлявшему должность губернского предводителя господину статскому советнику Петру Михайловичу Андрееву по 50 копеек за каждую числившуюся за ними душу. Еще до отъезда господина Андреева в Петербург для исходатайствования дозволения на чрезвычайный съезд дворянства в нижегородском Дворянском собрании было уже этой суммы до 5000 рублей.

Государь император за такое усердие нижегородского дворянства изволил даровать ему грамоту от 10 июня 1854 года[300].

Июля 1 числа, в день рождения государыни императрицы Александры Феодоровны, в девять часов утра предводители, депутаты и дворянство, бывшие в Нижнем Новгороде, собрались в дом Дворянского собрания, где в главной зале перед портретом государя императора Николая Павловича, на столе, на бархатной подушке лежала высочайшая грамота. Исправлявший должность губернского предводителя дворянства, с благоговением взяв ее, с ассистентами и уездными предводителями, в сопровождении всех бывших тут дворян, отправился в Преображенский собор, там положил ее на особо приготовленный аналой, а когда кончилась литургия, совершенная преосвященным Иеремией, епископом Нижегородским и Арзамасским, прочитал грамоту перед всеми присутствовавшими в соборе; отслушав молебствие о здравии и долгоденствии государя императора, государыни императрицы и всего августейшего дома, возвратился прежним порядком в зал Дворянского собрания. По прибытии же туда преосвященного Иеремии и начальника губернии князя М. А. Урусова и прочих лиц грамота была положена в тот же ковчег, в котором хранятся высочайшие грамоты 1808 и 1837 годов.

За завтраком, данным в этот день дворянством, где находились преосвященный Иеремия и начальник губернии князь М. А. Урусов, П. М. Андреев предложил тосты за здоровье государя императора, государыни императрицы, государя наследника, ныне благополучно царствующего государя императора и всего царственного дома; потом последовали тосты в честь храбрых воинов армии и флота, начальников их, преосвященного Иеремии, князя Урусова, предводителей и всего дворянства[301].

В это же время у дворян нижегородских проявлялась мысль, что если только повелит державный монарх, то верные искони его престолу нижегородцы с тем же пламенным чувством, которое некогда одушевляло согражданина их Минина, воздвигнут в рядах своих святое знамя князя Пожарского[302]. Мысль эта развилась вполне после того через пять с половиной месяцев. Декабря 20 дворянство нижегородское в губернском собрании своем, с благоговением выслушав манифест 14 декабря, явило новый пример своей преданности к престолу и отечеству: оно единодушно положило «испросить у Его Величества, как милости для нижегородцев, издревле готовых приносить на алтарь Отечества и жизнь и достояние свое, разрешение на составление из среды себя и содержание на свой счет ополчения по примеру 1812 года, или на основаниях, какие Его Императорскому Величеству благоугодно будет оказать, и дозволения стать на защиту Отечества под знаменем князя Пожарского, показавшего собою пример самоотвержения в тяжкую годину испытания любезного нашего Отечества».

Это определение подписали предводители дворянства и дворяне Нижегородской губернии[303].

Но патриотическое желание нижегородского дворянства было уже предупреждено созревшей мыслью в уме Державного Защитника Креста, государя императора Николая Павловича: в 29 день января 1855 года последовал высочайший манифест о приступлении ко всеобщему государственному ополчению, и дворянство Нижегородской губернии спешило исполнить священную волю государя — пламенное желание сердец своих, безгранично преданных Вере, Царю и Отечеству.

Городское общество также выразило свое патриотическое усердие в пользу ополчения: купцы всех трех гильдий пожертвовали по 2 процента с объявленного ими капитала, а мещане — по 10 копеек с души.

Высочайшим приказом в 13 день марта 1855 года был назначен начальником ополчения нижегородской губернии сенатор, генерал-адъютант, генерал от кавалерии граф Строганов 1-й, но по случаю увольнения (за болезнью) начальника ополчения Московской губернии, генерала от артиллерии Ермолова 1-го, дополнением к высочайшему приказу мая 19 графу Строганову вверено начальство над московским ополчением, а начальником нижегородского назначен отставной генерал-майор граф Александр Петрович Толстой.

Начальниками дружин, по выбору дворянства, назначены: нижегородской № 154 — гвардии полковник Владимир Павлович Козлов; балахнинской № 155 — подполковник Михаил Яковлевич Масальский; горбатовской № 156 — (исправлявшим должность) штабс-капитан Петр Николаевич Вонлярлярский; семеновской № 157 — майор граф Николай Сергеевич Толстой; макарьевской № 158 — подполковник Николай Васильевич Шипилов; васильской № 159 — майор Михаил Николаевич Сущев; княгининской № 160 — майор Сергей Александрович Шебуев; арзамасской № 161 — майор Александр Александрович Мессинг; ардатовской № 162 — граф Иван Павлович Кутайсов; лукояновской № 163 — майор Максим Иванович Русинов; сергачской № 164 — майор Николай Петрович Болтин[304].

При рвении в исполнении монаршей воли лиц начальствующих и вообще всех нижегородцев формирование нижегородской дружины произошло чрезвычайно успешно[305], обучение также: ратники нижегородские так скоро поняли маршировку, построение и ружейные приемы, что заслужили похвалу от начальства и удивление всех лиц опытных в этом деле. Быстрое обучение нижегородской дружины еще тем замечательнее, что большая часть ее офицеров (в том числе и некоторые ротные командиры) прежде служили в гражданской службе. Не прошло месяца с начала их определения в новые должности, как они, до того времени скромно занимавшиеся составлением и перепиской бумаг в своих канцеляриях или чтением лекций в учебных заведениях, преобразились в ловких офицеров — истинных сынов Марса. Таков русский человек! Для него нет ничего непреоборимого; да и мудрено ли, когда им двигают только три слова — три идеи: «Бог, Отечество и Царь!» А чего с этим священным девизом, запечатленным в глубине сердца, нельзя сделать!

Нижегородцы обоего пола, всех сословий и возрастов, с начала весны до половины июля ежедневно ездили и ходили любоваться на бодрых, веселых новых крестоносцев, занимавшихся учением на подгородных полях[306].

Наконец нижегородской дружине назначено было выступить 19 июля.

В этот день, утром, нижегородская дружина со своими офицерами, в полной походной амуниции, собралась в кремле; часть ее поместилась в Спасо-Преображенском соборе и часть на площади, у арсенала, где против южных дверей собора поставлен был амвон и два аналоя для совершения молебствия. По окончании литургии, совершенной преосвященным Иеремией, в присутствии начальника губернии, свиты его императорского величества генерал-майора Федора Васильевича Анненкова 5-го[307], начальника ополчения графа Толстого, начальника дружины полковника Козлова и почетных лиц города, при стечении многочисленного народа духовная процессия вышла из собора в преднесении святых икон, хоругвей и списка со знамени князя Пожарского, сделанного по списку, стоящему над гробом Минина; в то же время крестоносное знамя было вынесено из арсенала, где хранилось до той поры. Умилительно было зрелище в эту минуту: пение духовного клира и почесть военная произвели на ратников и толпы народа благоговейное ощущение, у многих были на глазах слезы… Необыкновенно тихи и торжественны были те минуты, когда ратники и весь народ, покрывавший кремлевскую площадь, преклонив колена, внимали молитвам преосвященного. По совершении молебствия, преосвященный окропил знамя святой водой и освятил список с хоругви, который поднесен ополчению собственно от его преосвященства. По прочтении аудитором статей из свода военных постановлений о значении знамени и о долге и обязанностях к нему офицеров и рядовых, началась присяга, по окончании которой достойный архипастырь нижегородский сказал ратникам назидательное слово, исполненное высокой простоты и мудрости евангельской, и передал знамя начальнику дружины, а список с хоругви — начальнику ополчения. Городское общество поднесло дружине икону Казанской Божьей Матери с предстоящими святыми Сергием Радонежским и Козьмой Бессребренником.

Ратники, приложась к святому кресту, двинулись в поход, сопровождаемые частью нижегородского духовенства и толпами народа. У Крестовоздвиженского монастыря их встретили настоятельница и сестры этой обители и поднесли икону св. Николая Чудотворца.

В лагере 4-го карабинерного полка от нижегородского купечества был приготовлен обед для ратников нижних чинов, перед которым, войдя в середину дружины, выпили по чарке вина начальник Нижегородской губернии — за здоровье государя императора, начальник ополчения — за государя наследника, начальник дружины — за здоровье ополчения, славу отечества и за русское оружие. Громкое «ура» раздавалось за каждым тостом, и шапки ратников летели кверху. Потом от купечества же предложен был обед начальникам ополчения и дружин и всем офицерам, к которому как почетный гость был приглашен и начальник губернии, а также были приглашены дворяне и некоторые должностные лица.

Мануфактур-советник Рукавишников пожертвовал по 20 копеек серебром на каждого ратника, нижегородское купечество — по 1 рублю на ратника из мещан, а почетный гражданин Ненюков — 100 рублей серебром на всю дружину. В 8 часов пополудни дружина выступила из лагеря[308].

На другой день проходила через Нижний Новгород семеновская дружина, а на следующий — балахнинская. Радушные нижегородцы и их проводили так же, как и своих ополченцев, с хлебом и солью.

Так выразился в наше время патриотизм нижегородцев, наследованный ими от предков их, современников Минина.

В феврале 1855 года через Нижний Новгород проходил полк оренбургских казаков по тракту к Москве. Нижегородцы спешили принять храбрых уральцев, шедших на защиту отечества, и отогреть их сначала водкой. Офицерам отведены были особые квартиры, в которых по распоряжению городского головы почетного гражданина Д. И. Климова во все их пребывание в Нижнем Новгороде был приготовляем обильный стол, к которому подавались вино и водка; утром же и вечером предлагался чай. Также 23 числа командир и офицеры казачьего полка были приглашены на бал, данный дворянством и купечеством по случаю отъезда бывшего начальника губернии князя М. А. Урусова, перемещенного в должность витебского, смоленского и Могилевского генерал-губернатора. На следующий день казаки выступили в дальнейший путь. Радушие нижегородцев и здесь выразилось к защитникам Креста: управляющий акцизно-откупным комиссионерством предложил на каждого казака по два стакана вина, а купец А. М. Коптев дал на дорогу каждому по булке и калачу. Кроме того, многие из граждан давали своим постояльцам на дорогу по 15 и 20 копеек серебром.

Еще зимой 1854 года граждане нижегородские по предложению городского головы раздали проходившим через Нижний Новгород воинским командам теплой валяной обуви до 3000 пар; казакам также Д. И. Климов, вместе с купечеством, предложил по паре валяных сапог, а офицерам такие же лучшей работы с калошами[309].

В Нижнем Новгороде, так же как и в других местах России, чувства народные изливались в патриотических песнях, из которых были некоторые напечатаны в «Нижегородских губернских ведомостях»[310].

Незабвенный Карамзин говорил друзьям своим, указывая на кремль нижегородский: «Русские 1812 года будут таковы же, какими были они в 1612 году»[311], — и великий историограф не ошибся: в нашествие двунадесяти народов, предполагавших поработить Россию, русские доказали всему свету, что два столетия не изменили их преданности Вере, Престолу и Отечеству. Да позволено будет и мне, оканчивая краткий очерк истории Нижнего Новгорода, сказать, что нижегородцы, да и все русские, таковы же и ныне, какими были они в 1612 и 1812 годах: они также безусловно верят в Провидение, также безгранично преданы царю и также горячо любят Отчизну, и готовы по слову Державного Отца своего для защиты Святого Креста, для славы престола Мономахова и блага родины на все жертвы. Не посрамят они имени русского и, если будет нужно, не только повергнут все достояние свое к стопам царя, в котором видят они образ Бога на земле, но для сокрушения врагов Креста и Отечества лягут костями. Русские неизменны![312]

Часть вторая. ОПИСАНИЕ ГОРОДА

Глава первая. ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА НИЖНИЙ НОВГОРОД

ижний Новгород стоит под 56°20′ широты и 61°30′ долготы при впадении Оки в Волгу, расстоянием от С.-Петербурга в 1063, от Москвы в 390 верстах[313]. Он есть один из лучших городов приволжских, первый между ними по красоте своего местоположения[314] и самый замечательный из всех городов внутренней России по своей ярмарке.

В 1855 году в нем было жителей 30 789 человек, из которых мужского пола 17 927, в том числе: духовенства — 2331 (считая 1517 человек учившихся в семинарии и духовных училищах); дворян:

потомственных — 226;

личных — 410;

обер-офицерских детей — 330;

приказнослужителей — 249;

разночинцев — 840;

почетных граждан:

потомственных— 10

(в том числе объявлявших капиталы

по 1-й гильдии — 1,

по 2-й — 7,

по 3-й — 2),

личных — 38;

купцов — 472

(1-й гильдии — 1, 2-й — 31, 3-й — 440),

раскольников на временных правах — 6

(по 1-й гильдии — 1, по 3-й — 5);

мещан — 4805,

на полном окладе — 4446,

половинном — 31,

льготных — 328;

цеховых — 1155,

на полном окладе — 1106,

льготных — 49;

внутренней стражи — 1190;

ярмарочной команды — 56;

инженерного ведомства — 75;

жандармов — 32;

артиллеристов при арсенале — 50;

полицейской команды — 240;

кантонистов — 2440;

отставных солдат — 349;

крестьян:

государственных — 341,

удельных — 209,

помещичьих — 860;

служителей монастырских:

архиерейского дома и их детей — 65;

дворовых людей — 1065;

иностранцев — 26.

Кроме Александровской слободы, или Кунавина, лежащей на левом берегу Оки, Нижний Новгород весь расположен, очень живописно, на правых гористых берегах обеих рек и образует собою как бы полуостров.

Отвесная высота гор его доходит до 37 сажен. В черте его заключается земли под строениями, садами и огородами 881 десятина 210 сажен, неудобной 30 десятин 975 сажен, и под выгоном 847 десятин 520 сажен, всего 1758 десятин 1705 сажен. По естественному расположению город делится на три части: верхнюю, нижнюю и заокскую, а по полицейскому — на четыре: Кремлевскую 1, Кремлевскую 2, Рождественскую и Макарьевскую, из которых последняя, кроме части самого города, вмещает в себя Александровскую слободу и ярмарку.

Вид Нижнего Новгорода с северной стороны.

Кремль, расположенный по горе, соединяет верхнюю часть города с нижней.

Церквей в Нижнем Новгороде каменных — 40, из них в самом городе:

соборов — 3 (один кафедральный, один принадлежащий военному ведомству и один имеющий приход),

приходских — 20,

домовых — 7,

кладбищенских — 2,

единоверческих — 2 (одна приходская и одна кладбищенская),

евангелическая — 1;

в Александровской слободе:

приходская — 1,

кладбищенская — 1;

на ярмарке:

соборная — 1,

домовая — 1,

григорианская армянская — 1.

Монастырей — 3 (два мужских и один женский);

Часовен — 8 (одна в кремле, пять в нижней части города, одна в Александровской слободе и одна близ Печерского монастыря). Мечеть суннитского толка (на ярмарке) — 1.

Домов в 1855 году было каменных — 254, деревянных — 2089, а всего 2343.

В том числе:

казенных — 33,

общественных — 6,

принадлежащих духовенству — 22,

частных — 2282 (из них застраховано от огня во всех трех обществах — 1110);

театр (на ярмарке);

лавок — 770;

винных подвалов — 2;

казарм — 5;

гауптвахт — 2;

арсенал,

пороховой погреб,

тюремный замок;

полицейских будок — 33;

фонарей — 393;

памятник Минину и Пожарскому,

водопровод,

фонтан,

кран, или механический колодец,

бассейн.

Улиц, переулков и линий — 128, в том числе: мощеных камнем — 38, деревом — 1, железной рудой — 1; шоссе — 1; на них кирпичных и торцевых тротуаров на 5 верст.

Главные из улиц: Рождественская, Ильинская, Большая и Малая Покровская, Дворянская, Алексеевская, Варварская, Большая и Малая Печерские, Осыпная; набережных три: Нижняя, Благовещенская и Верхняя. Площадей девять, кроме кремлевских: Благовещенская, или Верхнебазарная, Сенная, Театральная, Ошарская, Ковалихинская, Новая, Софроновская, Благовещенская-нижняя, Живоносновская. Первые шесть в верхней части города, а последние три в нижней; из них вымощены Благовещенские и Театральная. Искусственных мощеных съездов, соединяющих верхнюю часть города с нижней, пять: Кремлевский, Зеленский, Похвалинский, Георгиевский и Печерский; кроме того, верхняя часть соединяется с нижней съездами Гремячим, Никольским и Гребешковским; улицами Ильинской, Почаинской; Успенским и Сергиевским оврагами и несколькими переулками. Дамб, или земляных мостов, семь: Лыкова через Почайну, Варварская, Осыпная, Покровская через Ковалихинский ручей, две Петропавловских и Острожная через овраги. Плашкоутный мост один, через Оку, для соединения города с ярмаркой: он открывается 25 июня и снимается в конце сентября.

Перевозов два: Боровской через Волгу и Кунавинский через Оку.

Застав три: Московская в Александровской слободе, Казанская в конце Большой Печерской и Арзамасская в конце Большой Ямской. В первую выезжают на Владимир, Москву и прочие города, лежащие от Нижнего за Москвой, а также на Кострому и лежащие за нею города; во вторую — в Казань, Вятку, Пермь и Сибирь; в третью — в Симбирск, Пензу, Рязань, Тамбов и лежащие за ними города.

Прудов шесть: Черный (с садом) между улицами Алексеевской, Осыпной и Ошарской; Острожный близ тюремного замка; Звездин в Ковалихинской осыпи; Петропавловский у Новой Петропавловской улицы; Покровский близ Покровской дамбы и Мироносицкий у церкви Жен Мироносиц.

Садов казенных и общественных шесть: в кремле, при военно-губернаторском доме, Английский на волжском Откосе, Чернопрудский вокруг Черного пруда; при Мартыновской больнице, при Удельной конторе и при училище детей канцелярских служителей; частных — 336; из них принадлежащие графине А. Г. Толстой и архиерейскому дому замечательны по своей величине, первый расположен по Алексеевской улице и Грузинскому переулку, второй — по Малой Печерской.

Бульвар один, он опоясывает наружную стену кремля с восточной, южной и западной сторон, и простирается почти на полторы версты.

Стоимость всех частных имений Нижнего Новгорода по оценочной табели доходит до 2 545 606 рублей.

Доход города простирается ежегодно более нежели на 150 000 рублей, а именно (в 1854 году):

— с городских оброчных статей — 7695

— принадлежащих обществу домов и лавок — 11 261

— недвижимой обывательской собственности — 12 400

— промышленников и торговцев — 14 771

— контрактов, векселей и других актов, а также с клеймения весов и с лотерей — 20 968

— акцизно-откупного комиссионерства — 1171

— ярмарки — 13 585

— обывательской собственности на содержание казарм — 3995

— товаров, проходящих водяным путем — 39 003

— страховых обществ — 6497

— мелочных доходов — 1378

— пособия единовременного — 17 640

Всего 150 364

Из этой суммы употреблено в расход: на содержание:

— мест и лиц городового управления — 23 345 рублей 87 копеек

— полицейской команды — 3 683 рублей 85 копеек

— пожарной — 7 861 рублей 53 копеек

— учебных и богоугодных заведений — 1 280 рублей

— водопровода — 5 130 рублей

— на наем помещений для городских присутственных мест — 4 650 рублей 73 копейки

— наружное благоустройство города — 5 303 рублей

— ремонт стен и башен кремля — 857 рублей 15 копеек

— освещение улиц — 3 685 85 копеек

— уплату городских долгов и составление запасного капитала — 78 981 рублей

— выдачу квартирных денег лицам военного ведомства — 706 рублей

— мелочные расходы — 3 010 рублей

— экстраординарные — 8 919 рублей

Всего 147 413 рублей 98 копеек

Кроме обыкновенных присутственных мест в Нижнем Новгороде находятся: Александровский дворянский банк; конторы Удельная, Ярмарочная; Судоходная расправа и Торговая депутация; также в Нижнем живет начальник 3 дистанции II отделения V округа путей сообщения.

Учебных заведений двенадцать: Духовная семинария, Губернская гимназия, Александровский дворянский институт, Мариинский институт благородных девиц, училище детей канцелярских служителей, Духовное уездное училище, Гражданское уездное училище, одно духовное приходское училище и три гражданских, два детских приюта. Во всех двенадцати заведениях учащих 88, учащихся 2456 человек.

Библиотек семь: одна при семинарии, одна при гимназии, одна при Александровском институте, одна при Мариинском институте, одна публичная при гимназии и две частных.

Типографий три: одна при Губернском правлении, одна частная и одна при театре.

Литографий две: одна при губернской типографии и одна частная.

Богоугодных заведений два: попечительный о тюрьмах комитет и городская богадельня.

Исправительных — три: рабочий и смирительный дома и арестантская рота.

Больниц — 5,

аптек — 3,

гостиниц и трактиров — 26,

харчевен — 10,

ренсковых погребов — 7,

кондитерских — 3

(две постоянных и одна во время лета в Английском саду),

ведерных для продажи вина — 2,

питейных домов — 20,

торговых бань — 2.

Заводов — 32, в том числе:

снастных — 5,

кирпичных — 7,

стальных — 2,

пивоваренных — 3,

свечных — 3,

мыловаренных — 1,

водочных — 1,

колокольных — 1,

воскобелильных — 1,

воскосвечных — 2,

шляпноваленочных — 2,

солодовенных — 1,

крашенинных — 1

(на этих заводах работает, средним числом, до 1000 человек).

Контор:

маклерских — 8,

агентов страховых от огня обществ — 3,

вольной продажи соли — 2.

Обществ морского, речного и сухопутного

страхования товаров и транспортов — 2,

пароходств — 4,

дилижансов и транспортов — 2,

докторов — 20,

повивальных бабок — 2,

маклеров Судоходной расправы — 2,

извозчичьих бирж — 13,

извозчиков — до 525.

Базаров бывает в Нижнем Новгороде по два в неделю: в среду и пятницу.

Хлебом, овсом и сеном преимущественно торгуют на Сенной площади, а съестными припасами — на площади внутри двора верхнебазарного общественного дома, в нижней части города около Ивановских ворот и в Живоносновской улице. По зимам торговля производится на льду Оки, где строят балаганы, лабазы, постоялые дворы, трактир и питейную выставку.

На эти базары привозится в течение года: ржи от 4000 до 10 000 четвертей, пшеницы от 3000 до 7500 четвертей, муки ржаной от 10 000 до 35 000 кулей, пшеничной от 7000 до 16 000 мешков, овса от 13 000 до 15 000 четвертей, круп разных от 2500 до 9000 четвертей. Кроме того, в Нижний доставляется еще водою: муки ржаной до 160 000 кулей, пшеничной до 97 000 мешков, ржи до 50 000 четвертей, пшеницы до 55 000 четвертей, круп разных до 6500 четвертей, овса до 185 000 четвертей. Главный сбыт этих продуктов — в верховые города, лежащие как по Волге, так и по Оке.

К нижегородской пристани приходит судов до 4500, плотов до 700, и отходит до 5000 судов. Ценность приходящего и отходящего товара простирается до 45 000 000 рублей серебром.

В течение года в Нижнем Новгороде бывает 17 крестных ходов.

Из Преображенского собора:

Января 6, в день Богоявления Господня, на Волгу для освящения воды.

В праздник Преполовения на фонтан, для освящения воды.

В день Вознесения Господня в Печерский монастырь.

В первое воскресенье Петрова поста к Благовещенскому монастырю, а потом, через Похвалинский съезд, Малую Покровскую и Алексеевскую улицы обратно в кремль.

Во второе воскресенье Петрова поста по Варварской улице, Ковалихинской площади, Мартыновской улице и Верхней набережной.

Июня 24 в церковь Иоанна Предтечи, что на Нижнем базаре.

Июля 24 в церковь Святого Георгия.

Ноября 8 в собор Архистратига Михаила.

Из Ярмарочного Происхожденского собора:

Июня 25 на плашкоутный мост, для освящения его.

Июля 15 к ярмарочным флагам, для освящения их.

Июля 25 вокруг всей ярмарки.

Августа 1, вдень Происхождения Честных Древ, на Оку для освящения воды.

Августа 25 к ярмарочным флагам для совершения благодарственного молебствия за окончание ярмарочной торговли.

Из церкви Вознесения:

Июля 8 в церковь Казанской Богоматери, что при Крестовоздвиженском монастыре.

Июля 20 в церковь Святого Пророка Илии.

Из церкви Владимирской Божией Матери вокруг Кунавинской слободы:

В день Сошествия Святого Духа.

В день Воздвижения Честного и Животворящего Креста.

Кроме сих крестных ходов, совершается еще духовная процессия в честь иконы Владимирской Божией Матери, приносимой из Оранского монастыря, находящегося в 60 верстах от Нижнего. Об этой процессии, как и самой иконе Владимирской, или, по месту названия, Оранской Божией Матери, будет сказано при описании Крестовоздвиженского монастыря.

Клубов в Нижнем два: один при Дворянском собрании и один содержимый господином Гюнтером; в последнем по зимам бывают танцевальные вечера и маскарады.

Театр в городе существует постоянно; он ныне помещается в частном доме; в нем также по временам даются маскарады.

Верхнебазарная или Благовещенская площадь.

Для летних гуляний открыты сады Английский и Чернопрудский; кроме того существуют еще шесть народных гуляний, о которых сказано ниже (см. IV главу этой части).

Кремль нижегородский, как сказано выше, расположен по горе; он находится в северной части города, почти на самой половине протяжения его по рекам Оке и Волге. За ним на юго-восточной стороне, лежит Благовещенская, или Верхнебазарная, площадь, образующая собой неправильный полукруг, обстроенный частными двухэтажными домами, зданиями гимназии, Почтовой конторы, Главным верхнебазарным домом городского общества и домом крестьянина Бугрова, в котором помещается театр. К северу она открыта широким проспектом, выходящим на Верхнюю набережную, или волжский Откос; кроме того, от нее идут четыре улицы: к юго-востоку — Тихоновская и Варварская, к югу — Алексеевская и Покровская, а к юго-западу — Зеленские съезд и терраса; западная сторона площади занята стеной кремля, с которым площадь соединяется Дмитровскими воротами.

На площади находится две церкви: Благовещенская, против гимназии, и Святого Алексия Митрополита, против общественного дома; близ первой церкви, несколько на север, устроен фонтан, а против Почтовой конторы стоят легковые извозчики.

Площадь эта не велика, но редко можно встретить в губернских городах подобную: все здания, окружающие ее, каменные и очень красивы, особенно дома гимназии и общественный, из которых первый выходит кроме площади на улицы Тихоновскую и Варварскую. Он в середине в три этажа с бельведером для метеорологических наблюдений; архитектура его проста, но изящна; общественный дом расположен по площади и Алексеевской улице в три этажа, а по Покровской — в два: первый и второй этажи его заняты лавками, а в верхнем устроены жилые комнаты; второй этаж обведен галереей с арками; в жилых комнатах помещаются: палата Гражданского суда, Строительная комиссия, суды: Уездный и Земский и Ремесленная управа; в лавках, со стороны Покровской улицы, торгуют чаем, сахаром, бакалейным и шорным товаром, фарфоровой посудой и другим, со стороны Алексеевской — отчасти хлебным товаром и тем же, чем и со стороны Покровки, выключая шорный товар; со стороны же площади лавки почти все заняты складкой товаров. Но самое лучшее здание площади и даже всего города есть дом Бугрова, выходящий также, кроме площади, на Покровку и Зеленскую террасу: он в три этажа, с двумя балконами, из которых один со стороны Покровки, другой со стороны площади, — под последним устроен подъезд. Оба балкона и подъезд украшены бронзовыми решетками. Архитектура этого дома чрезвычайно легка и грациозна, она напоминает манеру графа Растрелли. Этот дом построен по проекту нижегородского городового архитектора Н. И. Ужумецкого-Грицевича.

На Благовещенской площади, в доме купца Волкова, находятся: почтовая станция с гостиницей и магазин Остатошникова с дамскими товарами и некоторыми принадлежностями мужского туалета, а также с табаком и сигарами; в доме коммерции советницы Переплетчиковой помещаются: гостиница купца Лопашева и магазин с суконными и панскими товарами купца Брызгалова.

Большая Покровка есть самая оживленная из улиц верхней части города. Она переходит через Покровскую дамбу и Новую площадь и оканчивается близ Крестовоздвиженского монастыря; с нее идут вправо: Осыпная улица, Лыков съезд; переулки Болотов, Мышкин, Малая Покровка и несколько так называемых новых улиц; влево — улицы Осыпная и Дворянская, переулки Грузинский и Холодный, Ковалихинская осыпь, Новая Петропавловская улица и другие.

На протяжении Большой Покровки находятся три церкви: Никольская, Покровская и Лютеранская. Никольская церковь стоит направо, в северном конце Покровки, на площадке между улицей и Зеленской террасой; Покровская — на левой стороне, на углу Холодного переулка, а Лютеранская — на правой, близ Малой Покровки.

Из примечательных зданий, кроме домов общественного и Бугрова, на Покровке находятся еще следующие: на правой стороне другой дом, принадлежащий городскому обществу, дом Дворянского собрания и дом почетного гражданина В. К. Мичурина. Первый стоит у Лыкова съезда, он двухэтажный; низ его каменный, верх деревянный оштукатуренный; в нем ныне живет председатель Казенной палаты, а до построения военно-губернаторского кремлевского дома здесь была квартира начальника Нижегородской губернии. В 1834 году в этом доме изволил останавливаться государь император Николай Павлович. Дом Дворянского собрания стоит напротив общественного дома, на углу Дворянской улицы. Он каменный, в два этажа, с бельведером; бельэтаж его занят парадными комнатами, а внизу помещаются: Александровский дворянский банк, Дворянское депутатское собрание, канцелярия губернского предводителя дворянства и Посредническая комиссия. Дом Мичурина стоит рядом с домом Дворянского собрания — ближе к Благовещенской площади, — он в один этаж, деревянный, оштукатуренный и замечателен тем, что в нем в 1817 году имел пребывание великий князь Михаил Павлович. В то время этот дом принадлежал господину Ульянину.

Из прочих каменных домов Большой Покровки замечательны по архитектуре своей находящиеся на правой стороне улицы два трехэтажных дома, принадлежащие Никольской церкви, дома купца Кемарского, господ Юсупова и Баженова, на левой — дома почетной гражданки Галкиной и купца Лопашева.

Большую Покровку можно разделить на две части, старую и новую; старая лежит между Благовещенской площадью и Покровской дамбой; в Нижнем она имеет то же значение, какое имеют в Москве Кузнецкий Мост и Тверская.

Под театром, или домом Бугрова, находится кафе-ресторан, содержимый Егоровым, первым нижегородским художником по части гастрономии, и магазин Медведева, в котором можно получать галантерейные товары, кучерское платье, дамские головные уборы, табак, сигары и прочее. Через дом от театра в собственном доме живет старший из нижегородских часовых мастеров И. Т. Тихановский. Его стенные часы годового и более завода известны Нижнему с лишком тридцать лет. По соседству с Тихановским торгует суконными и панскими товарами, также в собственном доме и тоже более тридцати лет, С. И. Переплетчиков.

Дом Дворянского собрания.

В домах, принадлежащих Никольской церкви, помещаются магазины табачный и косметический, Целованьева и Шатина с галантерейными и другими товарами; в этом же магазине находится большой выбор шляп, фуражек, дамской и мужской обуви, также обоев, багетов и прочего.

На углу Осыпной, в доме Степанова, помещаются парикмахерская Голованова и бриллиантщик Селезнев, а по Осыпной направо, в собственном доме, госпожа Купресова, подражая Сихлер и Лебур, превращает лоскутки бархата, атласа, гляссе, блонд лент и прочее в дивные каюферы и шляпки, приводящие в восторг нижегородских щеголих средней руки, которые также находят, что мантильи и платья, выходящие из мастерской госпожи Купресовой, — совершенное очарование.

В доме Кемарского соединено приятное с полезным, а именно: кондитерская лавка самого домовладетеля с его же библиотекой для чтения; в другом же его доме находится булочная фон Голлена и литография и типография Богомолова. По зимам пушные товары продаются в магазине Кожелева, находящемся в доме Юсупова, у Лыкова съезда, и тут же лучшая парикмахерская Стрепетова.

Между Лыковым съездом и Болотовым переулком, в доме Базилевского, помещается библиотека для чтения Меледина, самая лучшая из частных нижегородских библиотек: в ней можно найти не только все журналы и все произведения литературы новейшего времени, но и огромное собрание книг и журналов прошедшего столетия, между которыми есть очень много редких изданий. В ней всех книг до 1700 названий, в 2100 экземплярах и 5000 томах.

В Болотовом переулке, также невдалеке от Покровки, живет в собственном каменном доме портной Зевакин, у которого заказывают себе платья большей частью солидные люди и преимущественно франтоватое купечество. Зевакин давно уже своим мастерством составил себе хорошую репутацию. В этом же переулке живет серебряных дел мастер Телогреинов, первый из серебряных мастеров нижегородских.

Против Покровской церкви в доме принадлежащем господину Рюмину находится контора акцизно-откупного комиссионерства, а рядом с Лютеранской церковью в доме господина Араповского помещается управление Первой Кремлевской части.

С левой стороны Покровки, от общественного дома первое замечательное заведение есть кондитерская Мишеля, помещающаяся во флигеле дома Сверчкова; в ней можно позавтракать разнородными пирожками, расстегайчиками и прочим, полакомиться разными кондитерскими произведениями. Еще недавно нижегородские фишенебли преимущественно посещали это заведение, но теперь они более посещают кафе-ресторан Егорова.

В самом доме Сверчкова помещается магазин Целованьева с чаем, сахаром, табаком и сигарами, а рядом, на углу Осыпной, находится гостиница купца Лопашева, в собственном его доме. От нее через Осыпную, в доме Кругликова — магазин с бакалейным товаром и ренсковый погреб Сверчкова, а в верху живет часовых дел мастер Золотухин, известный более как отличный резчик печатей на камне. Изделия его равняются с лучшими изделиями этого рода, производимыми в России. Рядом с домом Кругликова, в доме Заварова — магазин Пендрина; в нем ассортимент товаров также разнообразен: тут продаются галантерейные вещи, мужские шляпы, табак, сигары, косметика[315]. В том же доме живут мебельщик Китаев, золотых и серебряных дел мастер Львов и месье Гансен — нижегородский Кан, — заслуживший своей добросовестностью и вкусом, с каким выходят из его мастерской все принадлежности мужского туалета, всеобщее доверие нижегородской публики: нижегородские щеголи преимущественно у него заказывают свое платье.

Гостиница купца Барбатенкова, хотя и стоит на Дворянской улице, но по близости расстояния ее также можно отнести к заведениям Покровки.

Пройдя Дворянскую, во втором доме с угла, квартирует механик Зейблиц.

Пройдя перекресток, образуемый Малой Покровкой и Ковалихинской осыпью, находится Покровская дамба, соединяющая старую часть Покровской улицы с новою; за дамбой лежит Новая площадь, на правой стороне которой построен трехэтажный каменный дом арестантской роты[316], за ним уже строение деревянное, незначительное; вправо идут разные улицы, соединяющиеся с Большой Ямской, а влево улицы проходят к Петропавловскому и Лютеранскому кладбищам. Тут, в Новой Петропавловской улице, находится оранжерея Шнейеберга, в которой круглый год можно получать разные растения в цвету.

Кроме показанных магазинов и ремесленных заведений, на Большой Покровке есть еще несколько часовых мастеров, серебряников, бриллиантщиков, переплетчиков, модисток, портных, сапожников, шапочников и других, и несколько лавок, магазинов, ренсковых погребов, булочных, парикмахерских и прочих, а также две биржи легковых извозчиков: одна на Дворянской, а другая в Холодном переулке.

Осыпная улица направо выходит на Лыкову дамбу, к бассейну, но в конце ее уже нет проезда: там только можно проходить, и то с трудом, по тропинкам, проложенным по горе; туда же выходит и Лыков съезд.

Лыкова дамба, устроенная через Почайну в 1839 году, вместо моста, существовавшего еще в начале XVII столетия[317], соединяет Большую Покровскую с Мироносицким переулком, а посредством его с Почаинской, Ильинской и Сергиевской улицами. По правую сторону этой дамбы находится бассейн, в который собраны несколько ключей, текущих из Почаинского оврага, а по левую — кузницы, к которым выходит Болотов переулок: также в Почаинский овраг упирается Мышкин переулок.

Малая Покровка широка, но изогнута в середине. Строение на ней более деревянное, но хорошей архитектуры. На ней живет в собственном доме господин Улыбышев, известный европейский знаток музыки[318]. Улица эта соединяется с Ильинской, Гребешковской и Большой Ямской. Позади Малой Покровки, к северу, против самого изгиба ее, начинается овраг, в нем-то из-под камня и выбегает ручей, названный основателем Нижнего Новгорода, в память урочищ киевских, рекой Почайной. Он протекает сначала открыто по оврагу, потом, в Почаинской улице, скрывается в трубах, проведенных в Волгу. Есть предание, что при последнем времени ручеек этот так будет изобилен водами, что затопит весь Нижний!

Улица Алексеевская пролегает почти параллельно с Большой Покровкой и оканчивается на Ковалихинской осыпи. На нее

(как сказано выше) слева выходит дом Почтовой конторы, справа — Главный общественный дом, к которому примыкает другой каменный корпус, также общественный, в верхнем этаже которого помещается полиция[319], а внизу — лавки с разными товарами.

Рядом со вторым корпусом общественного дома — трехэтажный каменный дом почетного гражданина Мичурина, — самое огромное строение из всех частных зданий верхней части города, в нем помещаются: Палата государственных имуществ и, временно, Казенная палата, ресторация, несколько лавок и другие заведения. Боковой фасад этого дома и задние фасады общественных домов образуют площадь, среди которой стоит каменное одноэтажное здание, также принадлежащее городскому обществу, строенное, судя по стилю его наружных украшений и сводам внутри, едва ли не в начале XVIII столетия. Этот дом прежде принадлежал, как и все место, занимаемое общественными домами, купцам Кокоревым, известным в Нижнем в конце прошлого и в начале нынешнего столетий по обширным своим торговым оборотам[320]. Площадь эта называется Мытным двором. Здесь весной, летом и осенью торгуют живностью, рыбой, зеленью и прочей провизией; сюда же выходят мясные лавки, помещенные в заднем фасаде второго общественного дома. Далее по Алексеевской, на углу Дворянской улицы, на правой же стороне — каменный двухэтажный дом Мичурина же; в нем ресторация и торговые бани, в которые вода проведена трубами из фонтана.

С левой стороны Алексеевской улицы, от Почтовой конторы до Осыпной, идет ряд красивых каменных домов, внизу которых лавки с хлебными, кожевенными и другими товарами. От Осыпной почти до Дворянской все пространство занимает решетка сада, более известного под названием Черного пруда; самый пруд находится в середине сада. На проезде, соединяющем Алексеевскую улицу с Ошарской, против южной стороны сада, стоит небольшой чистенький, двухэтажный каменный домик, в летнее время всегда снабженный громоотводом, единственным в Нижнем Новгороде на частных зданиях; домик этот принадлежит академику П. П. Веденецкому, кисть которого, как отличного портретиста, высоко ценится нижегородцами. Господин Веденецкий произведениями своей мастерской снабжает также во множестве Сибирь и северо-восточные губернии.

Миновав Черный пруд, против дома Мичурина, или бань, в доме Крашенинникова находится Окружное управление государственных крестьян[321]. Остальная часть улицы, состоящая из двух кварталов, занята домом и садом графини А. Г. Толстой. Дом графини стоит на пригорке, несколько отдалясь от улицы; он в один этаж, но размеры его, для деревянного здания, можно сказать, огромны. Один взгляд на него дает понятие, что это было некогда жилище вельможи времен Екатерины. Главный фасад дома украшен террасою, перед которой растет ряд берез.

Сад графини Толстой, с тенистыми липовыми и березовыми аллеями и множеством фруктовых деревьев, отделяется от дома Грузинским переулком и занимает в окружности более версты. В тридцатых годах он был местом гулянья нижегородской публики; в нем была кондитерская; в воксале его, впоследствии сгоревшем, в праздники по вечерам играла музыка и танцевало образованное сословие Нижнего Новгорода.

Алексеевскую улицу пересекают Осыпная, Дворянская и Грузинский переулок, а Холодный переулок и Ковалихинская осыпь оканчиваются на ней[322].

Переулок Грузинский начинается на Большой Покровке, против Болотова переулка, и оканчивается на Ошарской улице. Он получил название свое от вышеупомянутого дома и сада графини Толстой, принадлежавших прежде отцу ее — действительному камергеру и кавалеру 2-й степени ордена св. Владимира князю Георгию Александровичу Грузинскому, потомку грузинского царя Вахтанга[323]. В этом переулке находится приходское Ильинское училище.

Как на Осыпи, образующей по оврагу вроде набережной, равно и в Холодном и Грузинском переулках замечательных зданий нет.

В середине Холодного переулка начинается Студеная улица, она переходит через Осыпь, дамбу, Новую Петропавловскую и другие улицы и оканчивается у черты города; строение на ней также незамечательно, но она существовала еще в XVI столетии, что видно из Нижегородской сотной грамоты.

Варварская улица, переходя через Варварскую и Острожную дамбы, упирается в тюремный замок; на ней находятся: церковь Святой Варвары Великомученицы, Александровский дворянский институт, аптека В. Е. Эвениуса, контора Общества морского, речного и сухопутного страхования и контора маклера Болотова. Церковь Святой Варвары стоит на правой стороне улицы, у дамбы; два дома Александровского института занимают все пространство от Почтовой конторы до Осыпной улицы; аптека господина Эвениуса помещается в собственном его огромном каменном доме, против института. Она открыта в 1780 году отцом нынешнего владельца ее и была в то время единственной во всей Нижегородской губернии. Контора Общества морского, речного и сухопутного страхования помещается в доме купца Болотова, стоящем направо, пройдя церковь; тут же находится и его маклерская контора.

Кроме домов института и Эвениуса, на Варварке есть еще несколько каменных, из которых замечательны по величине своей принадлежащие Казенной палате (бывшей соляного правления) и купца Дубицкого: первый на углу Осыпной, а второй — против дамбы.

На Варварской оканчивается Дворянская у самой церкви Варвары Великомученицы. Улица эта ничем не замечательна[324].

Между Алексеевской и Дворянской улицами идет улица Ошарская; она начинается на Осыпной около восточной стороны Черного пруда и проходит через Дворянскую улицу и Ошарскую площадь до черты города; невдалеке от конца ее, слева, стоит кладбищенская единоверческая церковь. Каменных домов на этой улице только три, из них по огромности и архитектуре замечателен трехэтажный, принадлежащий Зайцевой: он стоит на левой стороне улицы, против пруда.

На этой же улице, справа, между Дворянской и Грузинским переулком, находится деревянный дом господина Зверева, в котором жил несколько лет и скончался католикос Антоний, царевич Грузинский. У самой Ошарской площади, в доме господина Чиркова, стоящем во дворе, помещается Второй детский приют[325].

Ошарская площадь невелика и невымощена; на ней есть несколько лавок, трактир, ренсковый погреб и питейный дом.

До 1855 года этот питейный дом стоял посреди площади и исстари носил название Ошары. От него и самая площадь и улица называются Ошарскими. Вероятно, этому питейному дому дано такое резкое название русской сметкой, умеющей верно характеризовать все и всех, собственно потому, что во времена оны около него артисты своего складу ошаривали карманы подгулявших его посетителей; что было очень удобно: здесь был уже конец города, как говорится, пустоплесье.

Ныне дом, занимаемый прежде Ошарой, сломан, и на этом месте предполагается устроить фонтан, в который вода проведется или из водопровода, или из родников, текущих в оврагах невдалеке от города, что будет истинным благодеянием для жителей этой части города, нуждающихся в хорошей воде.

Ошарская площадь соединяется с Варварской улицей улицами Мистровской и Старой Петропавловской. Первая получила свое название потому, что на ней жил много лет и умер в 1849 году, в собственном доме, генерал-майор Иван Иванович Мистров, ветеран времен Екатерины II, участвовавший во многих походах и сражениях: он служил при князе Потемкине и под знаменами Суворова; дрался с горцами на Кавказе и конфедератами в Польше и имел честь отвозить в Петербург славного Костюшку.

Старая Петропавловская улица начинается от Варварской, проходит через Ошарскую площадь, пересекает Ошарскую улицу и соединяется с Новой Петропавловской на переулке, пролегающем от Ковалихинской осыпи и южного конца Алексеевской улицы. Этот переулок выходит на Всесвятскую площадь, за которой лежит Петропавловское кладбище.

За Новой Петропавловской, вправо, параллельно и диаметрально расположены новые улицы, проходящие к Большой Покровке; за ними на юго-восток, близ Петропавловского кладбища, находится Лютеранское кладбище, устроенное вроде сквера.

Тихоновская улица по новому плану должна, проходя между Осыпной и Малой Печерской, пересекать Больничную, Мартыновскую и Провиантскую улицы и оканчиваться в Спасской улице; но она не совсем открыта: между Осыпной и Больничной середина ее занята домами и садами. На ней, в той части, которая лежит между Благовещенской площадью и Осыпной, справа находится церковь Святого Тихона Амафунтского, а на левой стороне, наискось церкви, — деревянный дом господина Келейникова, прежде принадлежавший господину Аверкиеву; он замечателен тем, что в 1812 и 1813 годах в в нем жил знаменитый историограф Карамзин. По той же стороне улицы находится каменный двухэтажный дом уездного училища, выходящий как на Тихоновскую улицу, так и на Малую Печерскую, с которой, близ него, соединяется Осыпная. Во второй части Тихоновской улицы, справа, на углу Мартыновской, выходит боковой фасад дома Приказа общественного призрения и сад с оранжереями, также принадлежащий ведомству приказа.

Между улицами Тихоновской и Варварской, от самой Варварской дамбы до городской черты, пролегает Ковалихинская улица. Она идет по оврагу, в котором прежде тек упоминаемый в летописях и старинных актах Нижнего Новгорода Ковалихинский ручей. Овраг этот начинается на юго-западе от Большой Покровки и имеет несколько отрослей; он проходит между Новой Петропавловской и Ковалихинской осыпью через сад графини Толстой и другие частные сады, а также через улицы Ошарскую, Дворянскую и Варварскую. По середине Ковалихинской улицы устроена канава для стока весенней и дождевой воды, а также спускаемой, за излишеством, из Черного пруда, для чего от пруда до канавы устроены подземные трубы. С Варваркой Ковалихинская улица соединяется переулками Кастальским и Мартыновским, и улицами Мартыновской, Замковской, а с Тихоновской — Больничной и Мартыновской; кроме того Ковалиху перерезывают улицы, идущие с Замковской на набережную: Провиантская, Спасская и Кизеветтеровская. Ковалихинская площадь расположена по косогору; она не вымощена, а потому весной и осенью бывает почти непроходима; на нее выходит часть зданий старого рабочего дома.

Больничная улица идет от Ковалихи до Верхней набережной; она пересекает Тихоновскую, Большую Печерскую и Жуковскую; на ней, между Ковалихой и Тихоновской, направо находится Александровская богадельня, а налево — рабочий дом.

Улица Мартыновская, начинаясь от Острожной дамбы и переходя через Ковалихинскую площадь, пересекает также улицы, как и Больничная, и оканчивается также на набережной, у Мартыновской больницы; на этой улице, между площадью и Тихоновской улицей, находится училище детей канцелярских служителей, помещенное в трехэтажном каменном доме Приказа общественного призрения, и рядом с ним в деревянном доме находится самый приказ.

Строение как в Больничной, так и в Мартыновской улицах почти все деревянное, но чистое и довольно красивое.

Улицы Провиантская, Кизеветтеровская, Спасская и другие лежат в том же направлении, как Больничная и Мартыновская; строение в них вообще деревянное, не замечательное.

Осыпная, проходя через Покровку, Алексеевскую и Варварскую, соединяется с Малой Печерской (на перекрестке Тихоновской), а Малая Печерская, проходя мимо Театральной площади и пересекая Жуковскую улицу, оканчивается на Верхней набережной, против того самого места, где был прежде Коровий взвоз, уничтоженный при последнем устройстве города.

На Осыпной большая часть домов каменные, из них самый большой — Томаса, в нем аптека Тейкнера, а самый красивый — Белокопытова; оба вблизи Покровки. На Осыпной, между Варварской и Тихоновской, живет в собственном доме агент конторы первоначального заведения транспортов Я. М. Болотов.

Малая Печерская с левой стороны, начиная от дома уездного училища до Жуковской улицы, занята садом архиерейского дома; самый же дом стоит от улицы саженях в 20. Это обширное здание в два этажа; главный фасад его, обращенный к югу, украшен двумя портиками, на которых устроены балконы; с северной стороны к этому дому пристроена Крестовая церковь в честь Воскресения Христова.

От ворот архиерейского дома, или Театральной площади, по направлению к востоку, начинается Большая Печерская; она идет между Тихоновской и Жуковской и, переходя Сенную площадь, оканчивается у Казанской заставы. Строение на ней чистое, но почти все деревянное: каменных домов менее десяти; из них самый замечательный — Удельной конторы. Этот дом, хотя в два этажа, но размеры его огромны: в своем роде это есть единственное здание во всем городе. Близ него построена маленькая каменная часовня в память того, что тут стояла полковая церковь Нижегородского пехотного полка, квартировавшего в Нижнем в прошлом столетии. У этой часовни совершается часть молебна во время крестного хода, бывающего во второе воскресенье Петрова поста.

Из частных домов этой улицы по красоте архитектуры замечательны дома господ Веселовского и Шереметева: первый на правой стороне улицы и на углу Малой Печерской, второй — несколько далее на другой стороне. Далее Казанской заставы расположена Солдатская слобода.

Жуковская улица идет в том же направлении, как и Большая Печерская, и также переходит Сенную площадь; на востоке она оканчивается в уровень с Казанской заставой, а к западу выходит на проспект, идущий с Благовещенской площади на Верхнюю набережную. Строение на ней большей частью деревянное; на нее выходят южные фасады главных зданий и флигелей Мариинского института и Мартыновской больницы; около последней находится кран, или механический колодец, который наполняется водой, как и фонтан, стоящий на площади, из водопровода. В доме Трушеникова, в западном конце Жуковской улицы, почти напротив консистории, помещается контора пароходного общества, под фирмой «Польза». Восточный конец этой улицы недавно еще назывался Панскими Буграми, вероятно потому, что под горою в старину была Немецкая слобода.

Сенная площадь лежит между улицами Большой Печерской и Жуковской, в восточном конце их, против Мариинского института; по новому плану она назначена к уничтожению[326].

Верхняя набережная начинается против Георгиевской башни кремля, на том самом месте, где прежде стоял монастырь Происхожденский, и идет вниз по течению реки до черты города.

В западном конце ее, на площадке, соединяющейся с Жуковской улицей, стоит церковь Святого Георгия Победоносца. Из замечательных строений на набережной находятся: здания Мартыновской больницы и Мариинского института благородных девиц, — последнее еще не окончено; также недурны дома господина Григорьева, где помешается контора пароходного общества, под фирмой «Меркурий», купцов Везломцева и Коптева.

Против Больничной улицы, влево по откосу, начинается Английский сад; он соединяет Верхнюю набережную с Нижней. Кроме того, Верхняя набережная соединяется еще с Нижней двумя съездами — Георгиевским и Печерским; первый начинается у бульвара, второй — в конце города. Каждый из этих съездов имеет протяжение около версты; они сходятся вместе у водопровода, устроенного на берегу Волги, близ самого Боровского перевоза.

Проспект, соединяющий Верхнюю набережную с Благовещенской площадью, с левой стороны (идя от набережной) обстроен частными домами и зданиями консистории и семинарии, — последнее в три этажа, величественной архитектуры, с портиком, украшенным колоннами тосканского ордера; по правую сторону проспекта тянется кремлевская стена и бульвар. Против семинарии, в стене находятся ворота, называемые Кремлевскими: они ведут прямо к военно-губернаторскому дому. В 1621 году здесь была площадь, а в начале прошлого столетия — стрелецкие улицы.

Зеленский съезд начинается между домов Бугрова (театром) и Кремлевским бульваром; над ним, на террасе, соединяющейся с Никольским переулком, выходящим на Осыпную, находится между прочим строением трехэтажный каменный дом, принадлежащий нижегородскому Преображенскому собору; он замечателен сколько по своей огромности, столько — или еще более — по красоте архитектуры.

Зеленский съезд, простирающийся почти на версту, устроен превосходно: он чрезвычайно отлог, почему весьма и удобен для подъема на гору тяжелых возов; над ним справа высится кремль, окаймленный бульваром, а слева — гора с террасой, которая по обрыву крутым уступом спускается в Почаинский овраг. Зеленский съезд выходит на Нижний базар несколько выше Рождественской улицы, у самой церкви Казанской Божией Матери.

Рождественская улица, известная более под названием Нижнего базара, начинается на западной стороне кремля от Ивановских ворот, переходит через Софроновскую площадь и оканчивается на Нижней Благовещенской, или Гремячей площади, близ Кунавинского перевоза, или того места, от которого начинается плашкоутный мост, наводимый во время ярмарки. Протяжение ее более версты; частью она вымощена камнем, частью же на ней проведено шоссе.

Сравнивая Большую Покровку с Кузнецким Мостом и Тверской, Рождественскую улицу можно сравнить, и с большей основательностью, с московской Ильинкой. Рождественская улица по красоте строений и многолюдству есть лучшая из всех улиц Нижнего Новгорода; на ней и вблизи ее сосредоточена главная коммерческая и промышленная деятельность города, как то: торговля хлебным товаром, солью, железом, снастями и прочим; на ней находятся Судоходная расправа, канцелярия начальника 3 дистанции II отделения V округа путей сообщения и публичных зданий, конторы Волжского и Камско-Волжского пароходств, вольной продажи соли господ владельцев Усольского и Ленвенского промыслов, продажи металлов господ Демидовых, маклерские, транспортов и дилижансов первого и шестого заведений, большая часть городских гостиниц, харчевен, ренсковых погребов, постоялых дворов, цирюлен и других заведений; также живет много ремесленников, портных, сапожников и других.

Церквей на Рождественской улице четыре: Иоанна Предтечи, Живоначальной Троицы, Козьмы и Дамиана, и Собора Богородицы, или Строгановская; при последних трех находится небольшие часовни; на этой же улице стоит Спасская часовня.

Деревянного строения здесь немного, не более пяти домов, да корпус лавок, называемый Посадским рынком; прочие же здания все каменные, огромные, большей частью в два и три этажа; архитектура их вообще хороша, а некоторых даже изящна. К числу замечательнейших из них принадлежат два корпуса гостиного двора, дома купца Шушляева и графини Строгановой: первый из домов находится на левой стороне улицы, рядом с церковью Собора Богородицы, за ним по горе расположен сад, придающий во время лета много красоты самому дому; второй стоит на правой стороне улицы, несколько далее церкви.

Рождественская улица соединяется с верхней частью города, кроме кремля, Кремлевским бульваром, Зеленским съездом, Почаинской, Ильинской и Суетинской улицами, Казанским и Троицким переулками, Успенским и Сергиевским оврагами, несколькими переулками, идущими от Соборобогородицкой церкви и съездами — Гремячим и Похвалинским, а с набережной — двумя проездами и переулками Троицким, Козьмодемьянским и Рождественским, и Софроновской площадью.

Первое здание Рождественской улицы с левой стороны есть Спасская часовня, стоящая между бульваром и церковью Иоанна Предтечи; самая же церковь, окруженная небольшой террасой, стоит несколько выше улицы, у Зеленской горы. От церкви начинается первый корпус гостиного двора: он в два этажа, с галереями; галерея нижнего этажа обведена арками, а верхняя украшена колоннадой; второй корпус, отстоящий от первого через проезд, имеет одинаковую архитектуру с первым, но только в три этажа.

За первым корпусом находится Малый Москательный ряд, а за вторым Холщевый, также каменные в два этажа.

В первом корпусе гостиного двора, со стороны улицы, помещается Большой москательный ряд, но в нем торгуют более чаем, сахаром и отчасти тульскими товарами, также фарфором, скобяным товаром и зеркалами; кроме того в нем есть лавка с серебряными и галантерейными вещами. Пред ним по улице помещаются столики менял, а по стороне, обращенной к Малому москательному ряду, находится Малый железный ряд. Лавки верхнего этажа этого корпуса заняты складкою товаров.

Торговля собственно москательным товаром производится в Малом москательном ряду, где также продается бумага и прочие канцелярские припасы.

Нижний этаж второго корпуса занят лавками с хомутным и торным товаром, а в среднем и части верхнего торгуют сукнами, шелковыми материями, ситцами и прочим, известным под названием красного или панского товара. Здесь лавка купца Бурмистрова и наследников Ламоновых считается лучшей по выбору товара, продаваемого по таксе. Нижегородские щеголихи купеческого сословия предпочитают эту лавку всем прочим однородным с нею и даже самым магазинам Переплетчикова и Брызгалова.

Проезд между корпусами ведет на Зеленский съезд и улицы Почаинскую и Ильинскую, при соединении которых стоит церковь Казанской Богоматери. В лавках, пристроенных к этой церкви, торгуют валеночным товаром: шляпами, сапогами и прочим; того же рода лавки находятся под домами, стоящими в конце Зеленского съезда. Около этих домов стоят ломовые извозчики, а на площадке с южной стороны церкви — извозчики, известные под названием Ванек.

По линии со вторым корпусом гостиного двора, через Казанский переулок, стоит дом, пожертвованный коммерции советником Ф. П. Переплетчиковым в пользу бедных мещан города; верх его занят гостиницей, низ — снастными ларьками. Рядом с этим домом — казенный дом, бывший Винный двор; в нем ныне помещается ведерная акцизно-откупного комиссионерства. Полагать надобно, что тут же находился и двор соляной, против которого в 1767 году была устроена пристань, где встретили императрицу Екатерину II восторженные жители Нижнего Новгорода. Далее — дом купчихи Паниной, или Панинское подворье (бывшее Бедаревское), а с ним рядом — церковь Троицы, выходящая западным фасадом в Троицкий переулок; в пристройке ее помещается часовня, торговля восковыми свечами и конторы маклеров. Далее, за переулком, находятся конторы Камско-Волжского пароходства и господ Демидовых, и аптека Гизеке. Отсюда начинается Софроновская площадь.

Справа от кремля Рождественская улица начинается Посадским рынком, выходящим с другой стороны в Живоносновскую улицу; рынок этот состоит из двух корпусов деревянных одноэтажных грязных лавок, резко противоречащих красивым зданиям, окружающим его. По новому плану эти корпуса назначены к сломке и на месте их предположено выстроить каменные. Со стороны Рождественской улицы в Посадском рынке торгуют чаем, сахаром и бакалейным товаром, а со стороны Живоносновской — разной разностью, старым железом, балалайками, простым табаком и книгами.

От Посадского рынка идет проезд на набережную, за ним по Рождественской улице, в двух домах, помещаются гостиницы и лавки с бакалейным и другим товаром; на площадке перед этим домом стоят легковые извозчики, а на конце ее находится колокольня и остатки церкви Святого Николая Чудотворца. В лавках, пристроенных к этой церкви, торгуют старым платьем, овчинами, тулупами, полушубками, шапками, поярковыми шляпами, сапогами, башмаками и кожевенным товаром.

Через второй проезд, идущий также на набережную, расположен в виде буквы «П» Шорный ряд, но в нем большая часть лавок заняты складкой железа, также торгуют валеночным и чулочным товарами, готовой обувью, шапками, фуражками и тому подобным. Против этого ряда, на площадке, бывает по средам и пятницам толкучий базар.

К Шорному ряду примыкает Щепной, в котором находится лавка почетных граждан братьев Пятовых, известных нижегородских снастных фабрикантов. Далее, под домами купца А. И. Заплатина, мануфактур-советника Рукавишникова, почетных граждан Пятовых и удельного крестьянина Бугрова, производится гуртовая торговля железом.

В верхнем этаже дома Пятовых, на углу Троицкого переулка, помещается гостиница Ермолаева и в том же доме находится контора Шестого заведения транспортов и дилижансов. Рядом с домом Бугрова стоит дом Нестерова, в котором квартиры для проезжающих и ренсковый погреб самого домохозяина. Этот погреб давно уже приобрел в Нижнем известность по качеству вин и умеренности цен. Через дом от Нестерова находится церковь Козьмы и Дамиана с часовней и домом священноцерковнослужительским; восточный фасад ее выходит в Козьмодемьянский переулок, а западный — на Софроновскую площадь.

Площадь Софроновская получила название свое от стоявшего на ней дома купца Софронова, прежде известного в Нижнем Новгороде по своей торговле. Эта площадь была невелика, но при последнем устройстве города распространена; в настоящее время она представляет параллелограмм, открытый к северо-западу, на набережную. На ней стоят легковые извозчики, а по веснам (в марте и апреле) производится складка тяжеловесных снастей, вырабатываемых на нижегородских фабриках для шейм и косяков[327], употребляемых на коноводных машинах и кабестанных пароходах; осенью же на ней торгуют яблоками, арбузами и прочими фруктами и овощами, привозимыми в лодках и на возах, в продолжение же целого года — горшечным товаром; тут же производится мелочная продажа казенной соли в особо устроенной лавочке.

Вся сторона Софроновской площади между Рождественской улицей и набережной, противоположная церкви, занята домом купца Блинова с лавками, где устроена домохозяином конная мельница для размолки эльтонской соли, которой он ведет значительный торг.

Далее площади, на левой стороне Рождественской улицы, стоит церковь Собора Богородицы, при ней в церковном доме — часовня; выше церкви в гору — дом графа Строганова, где его контора по делам соляных промыслов, и тут же, в особом деревянном доме, — больница для его же крестьян, приходящих из Пермской губернии на соляных караванах. На дворе каменного строгановского дома видны остатки фундамента того дома, в котором имели пребывание в 1722 году Петр Великий и Екатерина I.

В конце Рождественской улицы, в доме господ Лазаревых — контора продажи железа. Против церкви Собора Богородицы, на правой стороне улицы, в доме Блинова, помещается контора Волжского пароходства и далее, в доме князей Голицыных, — Главная контора вольной продажи соли, а при гостинице И. М. Бубнова, в доме Мичурина, последнем к Кунавинскому перевозу, — контора транспортов и дилижансов известного Коровина.

Гостиница Бубнова щеголяет столом и номерами, последние в ярмарку отдаются очень дорого, а именно: за 2 комнаты от 2 до 5, а за три от 8 до 10 рублей серебром в сутки.

На Нижней Благовещенской, или Гремячей площади, находятся биржа легковых извозчиков и несколько лавочек с хлебом и калачами, а во время ярмарки тут же бывают казацкая гауптвахта и лавочки, кроме хлебных, с ягодами, яблоками и разными съестными припасами. От этой площади, прямо против Рождественской улицы, начинается Благовещенская слобода, а налево выходит Похвалинский съезд.

Слобода Благовещенская прежде принадлежала нижегородскому Благовещенскому монастырю, потом была взята в казну, вероятно, в 1700 году, а в 1711 Петр Великий пожаловал ее Меньшикову[328]; с падением Меньшикова она опять сделалась государственной собственностью. Императрица Елизавета Петровна подарила ее генералу Рославлеву, Екатерина II, вследствие возникших на Рославлева жалоб со стороны крестьян, купила ее у него за 73 000 рублей, причем повелела именоваться жителям Благовещенской слободы крестьянами ее императорского величества и доставлять подати в собственные ее руки, для чего до самой кончины императрицы посылались в Петербург ежегодно выборные из слободских крестьян по десяти человек. В царствование императора Павла I крестьяне Благовещенской слободы получили дозволение от правительства записываться в купеческие гильдии и мещанское общество[329]. Для нижегородцев, да и для всех вообще русских, эта слобода замечательна тем, что в ней провел дни доисторической своей жизни Козьма Минин.

Слобода Благовещенская заключает в себе несколько улиц и переулков, они расположены частью под горой и частью по горе, в половине которой стоит Благовещенский монастырь. Главная часть слободы, или набережная, имеет протяжение более версты; она вымощена по местам деревом, по местам камнем. Во время весеннего разлития воды ежегодно нижние этажи домов ее затопляются.

В 1712 году Благовещенская слобода была почти совершенно истреблена пожаром, то же несчастье постигло ее ровно через столетие, в 1812 году, потом она еще горела несколько раз и, наконец, в 1855 году. После этого пожара строение на ней большей частью осталось каменное, красивое; есть дома довольно большие, изящной архитектуры, таковы дома почетных граждан Вяхиревых и Ненюковых; последний замечателен еще тем, что стоит, как полагают, на том месте, где был дом Минина.

В этой слободе находится церковь Иоанна Предтечи, она стоит в верхнем конце слободы, по переулку, несколько в гору, на площадке.

В слободе есть гостиница, несколько лавочек, контора княгини Бутеро-Родали, заведывающая продажей соли и железа заводов княгини, водочный завод и пивоварни. Гостиница, принадлежащая купчихе Верениновой, помещается в собственном ее доме, выходящем на площадь; контора Бутеро-Родали — рядом с гостиницей, также в собственном доме княгини; водочный завод — в овраге близ Гребешковского съезда, а пивоварни: Соснина — в полугоре, Барбатенкова — в верхнем конце слободы, на берегу Оки.

С верхней частью города слобода соединяется съездами Никольским и Гребешковским; первый идет от западной стороны монастыря, второй начинается от водочного завода; но эти оба съезда неудобны, особенно последний: он идет по острому отростку горы, называемому Гребешком.

Дома Благовещенской слободы почти все принадлежат купцам и мещанам и приносят домовладельцам значительные доходы: здесь по веснам и в ярмарку преимущественно имеют квартиры иногородние торговцы, занимающиеся хлебной, соляной и мочальной торговлей, а также и судопромышленники.

Эта часть города резко отличается от прочих его частей — она имеет характер пристани: по веснам и во все время навигации на набережной ее толпятся бурлаки, коноводы, крючники и другой рабочий люд, снуют суетливые приказчики, заботливые судовщики и мерно выступают «Домби русскаго склада».

Нравы и обычаи жителей Благовещенской слободы также имеют свою особенность: все обитатели ее чрезвычайно щедры на поклоны знакомым и незнакомым и любят вечерком посидеть в приятной компании на лавочках, устроенных у ворот и на самом берегу реки, поговорить о делах и делишках. Главный мотив их разговора — цены на хлеб и прочие товары в городе, равно в верху и на низу, т. е. в Рыбинске, Питере, Москве, Калуге и низовых пристанях, и цены на провоз тяжестей и наем рабочих, коноводов, лоцманов и прочего относящегося к торговле и судопромышленности. Хозяева и постояльцы являются в эти беседы не стесняясь, без церемонии, кто одетый в халат, а кто и того легче.

Прекрасный пол Благовещенской слободы также любит уличные беседы, для этого собирается кучками у ворот и ведет речи о том о сем, частью также о ценах (коммерческо-промышленный характер у жителей Благовещенской слободы в крови без различия пола и возраста), а частично о «женских делах и о других».

От дома Мичурина, выходящего, кроме Рождественской улицы, на Нижнюю Благовещенскую, или Гремячью площадь, и на Оку, начинается вниз по течению реки набережная, обстроенная так же, как и Рождественская улица, каменными домами; она оканчивается у старого Боровского перевоза, где построены два корпуса казарм.

Несколько выше казарм, у самой кремлевской стены, стоит церковь Живоносного Источника. Вблизи этого места находился Зачатейский монастырь, основанный в XIV столетии нижегородской княгиней Анастасией Ивановной.

Несколько ниже казарм, на Волге, находятся пристанские конторы Камско-Волжского пароходства и общества под фирмой «Меркурий», к которым пристают пароходы с открытия навигации до ярмарки.

Далее казарм берег Волги не обделан и пуст, только под разрушенной частью кремлевской стены, как птичьи гнезда, лепятся несколько маленьких ветхих домиков, назначенных по новому плану к сломке, — здесь в начале XVII столетия была одна из Стрелецких слобод. Пустырь соединяется близ Боровского перевоза с Английским садом. Прежде на этом месте были улицы, называемые Панскими, — жилище пленных литовцев, которые, получив от Хабара Симского свободу, остались в Нижнем, и ливонцев, переселенных из Дерпта Иоанном IV. Эти улицы соединялись с Печерской слободой, в них была церковь Святой Параскевы Пятницы, упраздненная при последнем устройстве города. Эту церковь назначено построить на Сенной площади. Панские улицы соединялись с Верхней набережной Коровьим съездом, также уничтоженным при последнем устройстве города, существовавшим, как гласит предание, до основания Нижнего Новгорода[330].

От церкви Живоносного Источника к Посадскому рынку, возле кремлевской стены, пролегает Верхняя Живоносновская улица, обстроенная каменными домами, из которых дом коммерции советницы Переплетчиковой, стоящий против самого Посадского рынка, замечателен по своей архитектуре. За проект его господин Кизеветтер, бывший в Нижнем городовым архитектором, получил высочайшую благодарность.

На этой же улице находится гостиница купца Фролова, известная более под названием «полицеймейстерских номеров»[331]; она предпочитается приезжающим купечеством более прочих гостиниц нижегородских. Между нею и Посадским рынком находится Обжорный ряд, в котором по веснам бурлаками и прочим рабочим народом выпивается необъятное количество квасу и съедаются тысячи пудов солонины, печенки, голов говяжьих, сушеного судака и прочего, и прочего.

В лавках, находящихся на Живоносновской улице, торгуют более старым железом, а также чаем, сахаром, бакалейным товаром, мылом, дичью и прочим.

В переулке, идущем с этой улицы прямо от Обжорного ряда к Волге, находятся живорыбные лавки нижегородского купца Водовозова, ведущего значительную торговлю живой рыбой к Москве и Петербургу.

Между Верхней Живоносновской улицей и набережной лежит улица Нижняя Живоносновская, на ней находятся торговые бани, выходящие на набережную; бани около этого места существовали еще в начале XIV столетия, что видно из Сотной грамоты. От Нижней Живоносновской улицы, между набережной и Рождественской улицей, расположены ряды: Рыбный, Мясной, Мучной и другие, там же торгуют вольной солью, кожевенным товаром и прочим.

За Шорным рядом, в Магистратской улице, находится дом городского общества, в котором помещаются: городская дума, магистрат, Сиротский и Словесный суды.

Из торговцев Нижнего базара известны по своему производству почетные граждане братья Пятовы, мануфактур-советник М. Г. Рукавишников, купцы А. Г. Горбачев, А. И. Заплатин, братья Щелоковы, Коптев, Везломцев, Болотов, Гребенщиков, Приезжев, Муратов, Пушников и наследники Змеицыны.

Братья Пятовы и Горбачев ведут торговлю произведениями своих снастных фабрик. Первые, кроме продажи частным лицам, поставляют свои изделия в черноморские порты; они также имеют стальной завод; Горбачев занимается значительной закупкой хлеба на низовых пристанях и доставкой его на своих коноводных машинах в верховье Волги; Рукавишников известен по выделке отличной стали на собственном заводе и обширной торговле железом; Заплатин и Щелоковы ведут торг чаем и сахаром; Коптев и Везломцев — хлебным товаром: крупчатка, выделываемая на их мельницах в значительном количестве, считается лучшей в Нижнем; лавка Болотова есть единственная в Нижнем, в которой можно купить серебряные, золотые и бриллиантовые вещи; Гребенщиков — самый значительный торговец бакалейным товаром; Приезжев, Муратов и Пушников ведут большую торговлю валеночными изделиями.

Портные, живущие в нижней части города, не славятся своим искусством: они обшивают скромное торговое сословие, не претендующее на модный фасон, ловкость покроя и чистоту работы, а любящее только дешевизну; зато сапожники Нижнего базара превосходят своих верхнебазарных собратий; из них по мастерству первые — братья Пузановы, представлявшие в 1849 году свою работу на Нижегородскую выставку.

Рождественская улица оживлена народом круглый год, но с начала весны (с марта) движение на ней усиливается; около гостиного двора являются для отыскания работы толпы бурлаков и другого рабочего народа, между которыми отличаются сановитым видом, басистыми голосами и яркими опоясками лоцмана; тут же являются судопромышленники для приискания кладей на свои суда и найма рабочих и кладчики, т. е. гуртовые торговцы хлебом, солью и другими товарами, поставщики и подрядчики и их приказчики — для заподряда судов под перевозку товаров. Лавки Пятовых и Горбачева служат пунктом свидания главных кладчиков и судопромышленников, а гостиницы Ермолаева (над снастными рядами) и Бубнова (в Рыбном ряду, а также выходящая и на набережную) — местом окончания многих торговых сделок. Последняя гостиница есть лучшая по столу и винам из всех находящихся в нижней части города.

С развитием весны Рождественская улица и вся вообще нижняя часть города делается еще люднее. По вскрытии Оки и Волги немедленно появляются на реках пароходы, суда и лодки, набережные покрываются толпящимся народом, торговля и судопромышленность кипят; также здесь по вечерам раздаются песни, звучат балалайки и гармоники и слышится топот трепака; являются вживе те картины, из которых одну могучей, неподражаемой речью изобразил Гоголь в своих «Мертвых душах»[332].

О Зеленском съезде уже сказано выше, о Кремлевском бульваре скажется в своем месте.

Улица Почаинская начинается между Зеленским съездом и Ильинкой у Казанской церкви; поднимаясь на гору, она выходит у церкви Жен Мироносиц в Мироносицкий переулок, идущий от Лыковой дамбы на Ильинку. В верхнем конце ее, направо, невдалеке от церкви, сохранился еще тот каменный двухэтажный дом, в котором в 1695 году Петр Великий провел целую неделю на пути в Азов; дом этот ныне принадлежит господам Польц. Кроме этого исторического памятника, Почаинская улица еще замечательна в другом отношении: на ней родились и провели свое младенчество угодники Божии Евфимий Суздальский и Макарий Желтоводский[333].

Ильинская улица начинается от того места, от которого и Почаинская, и сперва идет на юго-запад, а потом повертывает на юг и, у так называемой Ильинской решетки, где прежде был конец города и застава, или, по тогдашнему названию, решетка, соединяется с Большой Ямской.

Большая часть Ильинки идет в гору; на ней две церкви: Святого Пророка Илии и Вознесения Господня, первая — невдалеке от церкви Казанской Божией Матери, на повороте улицы, с правой стороны, вторая — в середине протяжения Ильинки, влево. На этой же улице находится Мариинский институт благородных девиц и Первый детский приют. Большая часть строений Ильинки каменная; почти все дома принадлежат купечеству. Здесь мало живет ремесленников и нет ни одного трактира, ни одной харчевни, словом, эта улица тихая и такая солидная, словно купчиха в гостях или на гулянье.

В историческом отношении на ней замечателен дом купца Г. А. Пушникова, стоящий на левой стороне, идя вверх, против Мироносицкого переулка; в этом доме дед нынешнего владельца, нижегородский бургомистр Пушников имел счастье в 1722 году принимать высокого гостя, Отца Отечества, императора Петра Великого. Из новейших зданий Ильинки замечательны дома: почетной гражданки Акифьевой, Первого детского приюта и наследников купца Рычина; все эти дома находятся в верхней части улицы: первый немного выше Вознесенской церкви; он обращает внимание проходящих и проезжающих цельными зеркальными стеклами в окнах и бронзовой, по местам отзолоченной, решеткой, отделяющей его от улицы — то и другое единственные во всем городе. Дом приюта стоит по той же линии; архитектура его проста, но чрезвычайно легка и грациозна, и еще кажется легче и грациознее от сравнения со стоящим почти напротив домом наследников Рычина, в фасаде которого фантазия архитектора Кизеветтера соединила величавость размеров с бесчисленным множеством хитро придуманных орнаментов.

В доме Рычина помещается временно Мариинский институт.

Переулки Казанский и Троицкий выходят на Ильинку, первый немного повыше Казанской церкви, второй к церкви Ильинской; но по нему сообщение с Ильинской только пешеходное. На Ильинку же выходит и Успенский овраг, близ того самого места, где она пересекается Сергиевской улицей, которая начинается налево от Ильинки и, проходя на запад, пересекает ее и Телячью улицу и упирается в Сергиевский овраг.

Между Ильинкой и Телячьей, на Сергиевской улице, стоит церковь Преподобного Сергия Радонежского — бывший монастырь на Петушкове[334]. Здесь есть несколько хороших каменных домов.

Вправо от Ильинской церкви начинается Успенская набережная, которую предположено по новому плану протянуть посредством мостов, устроенных на арках, через овраги Успенский и Сергиевский на Гремячью гору, или до Похвалинского съезда. С нее пролегает на Ильинку Успенский переулок; в нем на площадке находится церковь Успения Божией Матери. Против этой церкви, в доме Макаровского, помещаются конторы Первого страхового от огня общества и морского-речного страхования, под фирмой «Надежда». Между домами Успенского переулка замечательны два каменных, постройка которых относится, судя по архитектуре, к началу XVIII столетия.

Против церкви Вознесения идет улица Вознесенская, она так же, как и Сергиевская, пересекает Телячью и упирается в Сергиевский овраг, а влево, за церковью, начинается Плотничный переулок, который, переходя Сергиевскую улицу, оканчивается в Мироносицком переулке, против Почаинской улицы.

Большая Ямская оканчивается у Крестовоздвиженского монастыря, или Арзамасской заставы. Она вымощена частично камнем, частично железной рудой; строение на ней незамечательное, деревянное, выключая нескольких каменных домов, находящихся в конце, ближайшем к Ильинке. Из них лучший — купчихи Верениновой, в нем помещается гостиница. В Большой Ямской находится много мелочных лавок и ренсковый погреб.

Вправо от Решетки продолжается Малая Покровка, а против нее, за Телячьей, начинается улица на Гребешок; она выходит, как упомянуто выше, на Гребешковский съезд. С левой стороны ее идет овраг, оканчивающийся в Благовещенской слободе, у водочного завода; в этом овраге течет Жандармский ключ, получивший название от старых жандармских конюшен, находившихся на левой стороне оврага. Вода в этом ключе чистая, легкая, приятна на вкус; ее доставляли для употребления императрице Екатерине II, когда государыня изволила быть в Нижнем в 1767 году. Ее величество нашла, что вода этого ключа не уступает невской[335].

Вправо с Гребешковской улицы идут Телячья, Похвалинская, Похвалинский съезд, Никольская, Никольская Старая и Никольская Новая. Телячья улица пересекает Вознесенскую и Сергиевскую и соединяется с Суетинской улицей, выходящей к Соборобогородицкой церкви. Строение на Телячьей, выключая нескольких каменных домов, деревянное, незамечательное. На левой стороне этой улицы находится деревянный одноэтажный дом купца Курочкина, прежде принадлежавший ученику Кулибина, часовому мастеру Пятерикову, который в 1797 году имел счастье поправлять остановившиеся часы императора Павла Петровича, когда государь изволил быть в Нижнем. Щедрый монарх, узнав, что Пятериков не имеет собственного дома, пожаловал ему 500 рублей. Пятериков на эти деньги построил дом, и пока владел им сам и его наследники, на дому красовалась черная доска с надписью золотыми литерами: «Дом сей от щедрот Монарха».

Похвалинская улица бедна постройкою: на ней, кроме церкви Похвалы Богородицы, стоящей направо, нет ничего замечательного. К северу эта улица выходит на Сергиевский овраг, или Гремячью гору; с Сергиевской и Вознесенской улицами она соединяется Бушевой горой и переулком, лежащим параллельно с Телячьей улицей и выходящим к югу в Вознесенскую, а к северу в Телячью улицы; влево Похвалинская улица, через переулок, соединяется с Гремячим съездом.

Похвалинский съезд начинается рядом с Похвалинской улицей и оканчивается, как сказано выше, на площади у Кунавинского перевоза. Он проложен по оврагу, известному в старину под названием Гремячего: как овраг, так и самая гора носили название Гремячих по ключу, который протекал в овраге и гремел — журчал довольно сильно. В конце съезда стоит часовня Святого Алексия Митрополита.

Никольские улицы выходят к урезу горы, находящейся над Благовещенским монастырем; между ними стоит церковь Святого Николая Чудотворца на грядах. Прежде эта часть города, во времена патриаршества, также принадлежала к Благовещенской слободе. За оврагом, идущим возле Гребешковской улицы, лежат вдоль, поперек и вкось, новые улицы, как то: Малая Ямская, Малая Похвалинская, Малая Никольская, Архангельская и другие, а за ними уже стелется поле, где устроены снастные фабрики, но главные из этих заведений находятся за Крестовоздвиженским монастырем, влево от арзамасской дороги.

Глава вторая. КРЕМЛЬ НИЖЕГОРОДСКИЙ

Первоначальные укрепления Нижнего Новгорода, построенные в 1221 году великим князем Юрием, были деревянные с башнями и обведены рвами; они занимали, как полагают, только одну нагорную часть нынешнего Кремля[336].

Конечно, их поправляли много раз еще в то время, когда Нижний Новгород был пригородном суздальским; также, надо полагать, Константин, основывая в Нижнем свою столицу, возобновил его укрепления, а Андрей поддерживал их; но в летописях говорится только о поправке нижегородских укреплений под 7873 годом, когда Борис Константинович после смерти Андрея овладел в первый раз Нижним Новгородом[337].

В 1377 году они были разрушены почти до основания Арапшей; но потом опять возобновлены и существовали, под названием «Стараго Города», конечно, еще со многими поправками, до начала XVI столетия. Их уничтожил, со всеми внутренними строениями, пожар, вспыхнувший в нижней части города 1 августа 1513 года[338].

Старый город заключал в себе соборы: Преображенский, Архангельский и еще несколько церквей, также дворец великокняжеский и множество обывательских домов.

Дмитрий Константинович, видя, что столица его нередко подвергается нашествиям татар, мордвы и новгородцев, а также опасаясь и Москвы, предположил укрепить Нижний каменными стенами, которые и начал в 1372 году; но недостаток в деньгах и искусных зодчих, а также политические и военные бури, которыми была преисполнена вторая половина княжения Дмитрия Константиновича, попрепятствовали ему кончить свои предположения. Он успел выстроить только одну башню, известную ныне под названием Дмитровской, или Дмитровских ворот, да небольшую часть стены, которые и образовывали собой отдельную от старых укреплений цитадель, известную в летописях под названием «Меньшаго Города».

Борис и Кирдяпы мало думали о продолжении сооружения, начатого Дмитрием: они только ссорились между собой, да отнимали друг у друга Нижний, не заботясь ни о прочности его укреплений, ни о прочности своей власти.

Последовавшие за ними князья — присяжники, а иногда и противники Москвы, терпя от нее гонение, не имели уже средств продолжать укрепление столицы павшего своего княжества.

Так прошло с лишком столетие, пока мысль Димитрия-Фомы нашла себе отголосок.

Иоанн III, «Собиратель Земли Русской», замыслив освободить ее от тяготевшего, хотя уже и слабо, ига монгольского, решился сначала поколебать значение Казани, для чего признал необходимым укрепить Нижний Новгород — главный оплот Руси с востока.

В 1500 году начались в Нижнем вновь работы каменных укреплений, но и на этот раз кончились немногим: построили только еще башню — Тверскую, или нынешние Ивановские ворота и также часть стены, которые составляли вторую отдельную цитадель.

Нападение на Нижний Махмет-Аминя в 1505 году подвигнуто преемника Иоаннова, Василия, к осуществлению вполне мысли Димитрия-Фомы.

В то время при дворе Василия жил искусный зодчий, итальянец Петр Франческо, или, как его называли русские, Петр Фрязин, вывезенный из Венеции в 1494 году послами Иоанна Мануилом Ангелом и Дмитрием Момыревым; ему-то Василий поручил достроение твердыни нижегородской.

Весной 1508 года Франческо приехал в Нижний, но к постройке кремля приступил уже осенью. Вероятно, опытный зодчий лето провел в изучении формации гор нижегородских и придумывал средства, как утвердить на них, пронизанных множеством ключей, предполагаемый громадный кремль.

Первого сентября Франческо приступил к сооружению кремля; сначала он обложил старые рвы камнем, а потом к обеим цитаделям стал прикладывать стены, укрепляя их башнями и контрфорсами. Кроме башен Дмитровской и Тверской, Франческо возвел еще следующие башни: с восточной стороны кремля, или нынешней Верхнебазарной площади, — Георгиевскую, Пороховую, Кладовую; с южной, или нынешнего Зеленского съезда, — Никольскую, Коромыслову; с западной, или от Почайны, — Тайницкую и Часовую; а с северной, или Приволжской, — Северную, Белую, Борисоглебскую и Духовскую[339].

Башни Дмитровская, Ивановская, Георгиевская, Никольская и Борисоглебская были четырехугольные, с воротами, прочие — полукруглые, глухие.

Стены кремля нижегородского представляют собой неправильный девятиугольник, имеющий большее протяжение от севера к югу, а меньшее с востока на запад. Нагорная часть их, от башни Георгиевской до Северной, раскинута по ровному месту. Эта-то часть кремля и была окружена рвом с перекинутыми через него мостами[340]. От башни же Северной до Ивановских ворот и от Георгиевской до Духовской стены спускаются под гору уступами в виде громадных лестниц, да и остальное пространство стены — между Ивановскими воротами и Духовской башней — также не совершенно ровно, имеет еще небольшие уступы и лестницы, почему и высота самых стен неодинакова: с восточной стороны, или Верхнебазарной площади, они возвышаются только на две сажени, а у Георгиевской башни, со стороны Волги, доходят до десяти сажен; толщина же их везде около полутора сажен. Первоначальная окружность всего кремля была 1141 сажен 1 3/4 аршина[341].

Все это громадное сооружение Франческо кончил менее чем в три года.

Не однажды эти твердыни спасали Нижний Новгород от меча иноплеменцев и своих недостойных соотчичей; не однажды внутри них свирепствовали и пожары.

Из текста Нижегородской сотной грамоты видно, что в 1622 году кремль нижегородский был весь застроен: в нем было два собора — Преображенский и Архангельский; три монастыря — Духовской, Симеоновский и Воскресенский; два подворья монастырей Печерского и Дудина с церквами; подворья Сергиевской лавры, Симеонова монастыря и других; дворы: воеводский, дьячий, двадцать осадных изб и до пяти сот обывательских домов; но дворца князей нижегородских уже не было, вероятно, он сгорел в пожаре 1531 года.

Соборы Преображенский и Архангельский стояли на тех же местах, где стоят ныне; Воскресенский монастырь был у Никольских ворот, Симеоновский — где церковь Святого Симеона Столпника, а Духов — в полугоре, под нынешним военно-губернаторским домом, монастырские подворья стояли: Печерское, с церковью Воздвиженской, при самом входе в Дмитровские ворота, направо, Дудино, с церковью Рождества Иоанна Предтечи, в юго-западной части кремля, между башен Тайницкой и Коромысловой.

С южной стороны Преображенского собора, на площади, стояла съезжая изба для заседания воевод и приказных людей, а с северной был дом стряпчего Нефедья Козьмича Минина, пожалованный царем Михаилом Феодоровичем знаменитому отцу его, и дом Преображенского протопопа Саввы Евфимова, также пожалованный царем. В улице, шедшей от собора к Духову монастырю, были дома чашника Ивана Афанасьевича Плещеева и окольничего Артамона Васильевича Измайлова, а против Георгиевской башни — дом боярина Петра Петровича Головина.

Дом воеводский, который Олеарий в своих путевых заметках пышно называет дворцом, стоял на западной стороне Архангельского собора, дом дьячий — у Никольских ворот, там же был и Панский двор, в котором когда-то были заключены литовцы «Будило с товарищами»[342].

Против съезжей избы, через площадь, на большой улице, стоял один из домов царицы Марьи Петровны, несчастной супруги несчастного Василия Шуйского; другой дом ее находился за Симеоновским монастырем. Вблизи Ивановских ворот стоял дом боярина Федора Ивановича Головина; у самых же ворот, к горе, где ныне лестница на крепостную стену, была тюрьма, а напротив, через ворота, губная изба.

За домом воеводским, ближе к башням Часовой и Северной, были устроены часы, за которыми имел наблюдение особый смотритель, носивший название часовника[343].

Левее часов стоял государев житный двор, с шестью житницами, напротив его — дом боярина князя Афанасия Васильевича Лобанова-Ростовского и невдалеке дома бояр: князя Ивана Борисовича Черкасского и князя Димитрия Михайловича Пожарского. В этой же части кремля были дома: князей Федора Ивановича Пожарского, Семена Никитича и Ивана Михайловича Бологовских, Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского, Ивана Михайловича Воротынского, Юрия Юрьевича Сулешова, Василия Куракина; стольника Бориса Ивановича Морозова, бывшего нижегородского воеводы Димитрия Саввича Жедринского, Димитрия Васильевича Лодыгина — составлявшего вместе с Полтевым и Образцовым нижегородские писцовые книги, — губных старост Хохлова и Теряева[344].

Кремль нижегородский был поправляем в 1653 году; тогда на починку его было взято денег из нижегородского Печерского монастыря 33 рубля 10 копеек и 3 деньги. Вторая известная его поправка была в 1672 году, когда сообщники Разина, или Максим-самозванец со своими шайками, появились около Нижнего. Потом его поправляли при наместнике генерал-поручике фон Ребиндере, с 1788 по 1790 год.

В этот раз были разобраны за ветхостью башни Духовская и Борисоглебская и заложены ворота Георгиевские и Никольские; зубцы кремлевских стен сняты почти наполовину, да и высота башен, бывших от 12 1/2 до 15 сажен, уменьшена, отчего наружность кремля лишилась, так сказать, своей грандиозности: теперь зубцы кажутся как бы обрубленными, а башни, особенно круглые, будто присели и отчасти напоминают московскую башню Кутафью. При этой же переделке уменьшилась и самая обширность кремля, вследствие уничтожения цитаделей: ныне он имеет в окружности только 985 сажен[345].

Последнее устройство его, при котором он приведен в настоящее положение, произведено, по высочайшей воле государя императора Николая Павловича, с 1835 по 1841 год.

Вследствие пожаров и перестроек и самая внутренность кремля в течение 212 лет (с 1622 по 1834 годы) постоянно изменялась. Перед последним устройством он так же, как и ныне, делился надвое широким съездом, который, начинаясь у Дмитровских ворот, проходит мимо Часовой горы и оканчивается у Ивановских ворот. На половине протяжения своего съезд имеет поворот влево; у этого поворота была деревянная небольшая беседка в виде арки, куда нижегородские любители природы приходили наслаждаться широкой картиной, раскинутой по Заволжью и Заочью; другие же, менее поэтичные, а более положительные, рассуждали здесь с знакомыми и не знакомыми о своих, а более о чужих делах, а подчас пускались в археологию, разбирая отчего кремлевская гора, возвышающаяся по левую сторону съезда, называется Часовою — оттого ли, что на верху ее были устроены когда-то часы, или оттого, что будто бы, как сказал один путешественник, на нее нужно было входить целый час.

В 1834 году частные деревянные здания, между которыми были только два каменных дома, уже находились около самых стен кремлевских, да существовали еще остатки слободки, некогда принадлежавшей Духовскому монастырю; полуразвалившиеся домики ее были раскиданы по горе, начиная от Георгиевской башни до Борисоглебских, или Живоносновских ворот, и соединялись со съездом у беседки деревянным мостом, который был обстроен по обеим сторонам домиками также ветхими.

Следов монастыря Воскресенского и церквей, бывших на монастырских подворьях, уже не было даже и заметно.

Монастыри Духовской и Симеоновский были церквами; первая принадлежала единоверцам, вторая была приходом нижегородской внутренней стражи.

Кроме обывательских домов, существующих ныне зданий и церкви Святого Духа, в кремле тогда были еще:

1. Теплый собор Богоматери Всех Скорбящих Радости.

2. Старый каменный дом нижегородских архиереев.

3. Деревянная гауптвахта.

4. Винные подвалы.

Собор Богоматери Скорбящих Радости, построенный в 1745 году при епископе Димитрии Сеченове, находился против северной оконечности нынешнего арсенала; он имел в длину 17 1/2, а в ширину 8 сажен и 2 аршина; в его склепе прежде хранились казенные суммы, принадлежавшие Нижегородской губернской канцелярии.

Архиерейский дом стоял почти на том самом месте, где ныне находится Главная гауптвахта. Он был построен в начале XVIII столетия вместо прежнего деревянного, в котором жили нижегородские архиереи с открытия епархии (с 1672 года). Этот дом был двухэтажный, с двумя подъездами; длина и ширина его были равные — по четырнадцати с половиною сажен; в нем заключалось десять обширных комнат. К нему принадлежали еще два здания, также каменные, стоявшие почти на том самом месте, где стоит теперь военно-губернаторский дом; в них прежде помещались консистория, Духовный приказ и школы: певческая, славяно-латинская и эллино-греческая, а потом семинария. Когда архиереи жили в кремле, то при доме их была Крестовая церковь во имя Казанской Божией Матери; она примыкала к главному дому с северной стороны, а за домом был сад, который проходил к башням Георгиевской и Духовской; в нем из собранных родников были устроены садки для рыб. В 1753 году дом этот сгорел, но был вновь отделан епископом Феофаном[346].

С 1762 года архиереи стали жить в нынешнем своем доме, а кремлевский архиерейский дом отошел в казенное ведомство; в то же время, полагать надобно, упразднена и находившаяся при нем Крестовая церковь.

В 1767 году в этом доме изволила останавливаться во время пребывания своего в Нижнем Новгороде императрица Екатерина II, потому что он тогда был лучший в городе[347]; потом в нем помещался монетный двор, где перечеканивали старую медную монету. В восьмидесятых годах прошлого столетия в этом доме было Главное народное училище, потом военный госпиталь; после того он стоял несколько времени пустым и вновь был обращен в военную больницу, а наконец, в 1830 году, его занимали больницей для холерных[348].

Главная гауптвахта находилась у входа в Дмитровские ворота, направо.

Винные подвалы, которые за ветхостью стояли пустыми, были устроены в земле у западной стены кремля, между башнями Часовой и Тайницкой, и покрыты дерном.

Кроме существующих ныне ворот, были еще ворота Живоносновские, называвшиеся также Борисоглебскими и Симеоновскими[349], отводные Дмитровские и Духовские; первые находились близ Живоносновской церкви, вторые — у южной стороны гауптвахты, а Духовские — против церкви Святого Духа.

В 1834 году государь император Николай Павлович, осчастливя Нижний Новгород своим прибытием, соизволил обратить на столицу своих предков и древний кремль нижегородский — их построение — особенное внимание и отдал повеление об устройстве города по новому плану. После чего кремль нижегородский был очищен от обывательских домов, за которые владельцам были выданы деньги по собственному их назначению; винные подвалы уничтожены, старый архиерейский дом разобран; а также, по тесноте места, разобран и теплый собор Богоматери и построены военно-губернаторский дом с императорской в нем квартирой, арсенал и гауптвахта; около северной стены кремля разведен сад; церковь Святого Духа обращена в домовую военного губернатора; самые стены кремля исправлены; ворота Живоносновские, Духовские и Дмитровские — отводные — заложены, вместо последних пробиты другие у северной оконечности арсенала; башня Часовая названа Александрийской, а Северная — Николаевской.

В настоящее время кремль нижегородский делится надвое, как сказано выше, съездом, за которым направо от входа в Дмитровские ворота находятся: собор Преображенский, колокольня, военно-губернаторский дом, гауптвахта, арсенал и сад, в котором часовня Святого Духа и церковь Святого Симеона Столпника; влево от проспекта — Архангельский собор, церковь Успения Божией Матери, здание присутственных мест, три корпуса и манеж, принадлежащие 4-му учебному карабинерному (ныне стрелковому) полку, и разные хозяйственные его заведения; дом нижегородской городской полиции и памятник Минину и Пожарскому.

Нижегородский соборный храм Преображения Господня, или церковь «Спаса Святаго», основан также великим князем Юрием Всеволодовичем, года через четыре после построения Нижнего Новгорода и собора Архангельского[350].

Потомок брата основателя Нижнего, основатель великого княжества Нижегородского, Константин Васильевич, в 1350 году, перенеся престол свой из Суздаля в Нижний Новгород, возымел благочестивое желание видеть в новой столице своей храм, который был бы главной святыней всей земли Низовской, для того перестроил церковь Спаса, или точнее воздвиг вместо нее собор Боголепного Преображения. Этот храм был заложен в 1350 и окончен в 1352 году.

Константин Васильевич, великолепно украсив новозданную святыню и снабдив ее богатой утварью, поставил в ней древний образ Спаса Нерукотворенного, с которым пришел из Суздаля на княжение в Нижний Новгород.

Только двадцать пять лет существовал храм Преображенский в первоначальном благолепии своем: в 1377 году, после несчастной для княжества Нижегородского Запьянской битвы, его ограбил овладевший городом Арапша, а потом, в следующем году, вторично нахлынувшие на Нижний толпы татар Мамая лишили уже собор Преображенский всего великолепия. Летописцы чрезвычайно сожалеют о погибших при этом разграблении святых иконах и каком-то «чудном дне», а также о дверях церковных, которые «чудно беша устроены медью злаченою»[351].

Впоследствии Димитрий Константинович, возобновляя столицу свою, возобновил и собор, в котором в начале XVII столетия были, кроме главного Преображенского алтаря, еще два придела: Святого Николая Чудотворца и Святой Параскевы Пятницы[352].

В первой четверти XVII столетия храм этот стал приходить в ветхость. Благочестивый государь Михаил Феодорович и родитель его, патриарх Филарет Никитич, вероятно, в память заслуг нижегородцев, оказанных России во время междуцарствия, приняли намерение обновить главную святыню верного Нижнего Новгорода. Но исправить ветхости старого собора было уже нельзя, почему и построен новый храм, «государевою казною», саженях в пятнадцати от прежнего, ближе к северу.

Строителями его были, как должно полагать, известные архитекторы того времени, или, как называли их тогда, «государевы подмастерья» Лаврентий Возоулин и его пасынок Антипа.

Год построения нового собора в точности не известен, но из современных актов видно, что храм Преображенский был кончен около 1632 года; освящение же его совершено в царствование Алексея Михайловича 20 января 1652 года[353].

Храм, построенный Константином Васильевичем, не был разобран, а стоял после сооружения нового более сорока лет. В 1672 году митрополит Филарет, первый архиерей Нижегородский, видя, что он угрожает падением, перенес из него в новый собор гробницы князей и княгинь нижегородских и прах Минина, а потом, в 1674 году, перенес туда же и прах последнего независимого владетеля Нижнего Новгорода, несчастного Бориса Константиновича, покоившийся сперва в Суздале, а потом в Городце[354].

Главы, или, как называет летописец, маковицы нового собора, вероятно, не соответствовали величию самого здания, потому что тот же митрополит Филарет в 1683 году снял их и устроил другие — каменные, крытые зеленой черепицей, и вместо прежних крестов поставил другие — железные, золоченые[355].

Преемник Филарета, митрополит Павел, также пекся об украшении Преображенского собора: его стараниями в 1692 году стены собора были покрыты альфреско[356].

Но прошло с небольшим столетие, как и этот храм начал быстро ветшать. Его поправляли несколько раз: около 1762 года черепица с глав его была снята и заменена железом; причем перекрыта и самая кровля. На покупку железа в то время епископ Феофан употребил 5426 рублей 7 3/4 копеек. Через двадцать четыре года (в 1786 году) его опять поправлял епископ Дамаскин: тогда каменные главы сняты и сделаны из железа, крыша перекрыта, заделаны расщелины в стенах и произведены внутри и снаружи разные исправления. Епископ Павел также поправлял его в 1797 году, к приезду императора Павла I, и наконец архиепископ Вениамин II в 1800 году переделывал главы и крышу[357].

Но несмотря на все эти поддержки ветхость собора усиливалась более и более; показались сильные трещины в своде, вследствие чего при епископе Моисее в первой четверти нынешнего столетия служение в соборе прекратилось.

Этот храм был построен по образцу московского Успенского собора — с тремя выступами у алтаря и особо пристроенной папертью в готическом вкусе. Внутренность его также имела большое сходство с московским собором: четыре огромные круглые колонны, поддерживавшие правильной соразмерности купол, были покрыты, как и все стены, фресками итальянской школы. Знатоки с особенной похвалой отзывались о изображениях Спасителя в алтаре и Страшного Суда на западной стене.

Также замечательны были кафли из цветного гипса, украшавшие паперть с наружной стороны; их было более ста; они представляли различных птиц в арабесках. По яркости красок, контурам птиц, породы которых не обитают в России, и отличному исполнению полагают, что эти кафли были работаны едва ли не на Востоке.

Вообще храм Преображенский был одним из замечательнейших памятников церковного зодчества, господствовавшего в России в первой половине XVII столетия. Лекоент де Лаво, видевший его в 1827 году, говорит:

«Весьма достойно сожаления, что нельзя посредством исправлений сохранить сие здание, сколько замечательное по своей архитектуре, столько ж славное по своей огромности»[358].

Епископ Моисей, управлявший Нижегородской епархией с 1811 по 1825 год, ревностно старался о возобновлении главной нижегородской святыни и собирал для построения нового собора разные пожертвования, но не дожил до удовольствия видеть исполнение пламенного своего желания.

Преемник Моисея Мефодий, занимавший Нижегородскую кафедру только десять месяцев, представил смету на построение собора, составленную в 162 691 рубль. Смета была утверждена императором Николаем Павловичем уже при епископе Афанасии, который в 1829 году, по разобрании старого храма, положил первый камень в основание ныне существующего, на том самом месте, где стоял храм, воздвигнутый Константином Васильевичем.

Построение этого собора произведено по проекту бывшего в то время в Нижнем Новгороде архитектора Ефимова на счет казны и стоило более 300 000 рублей; освящение же совершено 17 сентября 1834 года епископом Амвросием с необыкновенной торжественностью.

Храм этот имеет отдаленное сходство с прежним, но превосходит его размерами[359]. Наружность его представляет параллелепипед, увенчанный пятью большими главами в византийском вкусе. Он освещается двумя рядами узких длинных окон, высоко поднятых от земли; такие же окна сделаны и во всех пяти главах. Длина его 20, ширина 13 сажен, кроме паперти, которая с крыльцом 7 сажен. Под всем протяжением собора сделан склеп.

Отсутствие всяких орнаментов снаружи, кроме неширокого карниза, много лишает его красоты и величия, неотъемлемой принадлежности всех зданий такого огромного размера.

Внутренность его несколько удовлетворительнее наружности; пятиярусный иконостас его, современный прежнему храму, прост, но величествен: гладкий с небольшими колоннами в нижнем ярусе, весь отзолочен под мат; только колонны и по местам фигуры ярко отполированы. В нем все иконы старинного письма также из старого собора. В нижнем ярусе их восемь: на правой стороне от царских врат — Спасителя, Преображения, Троицы и Вознесения; на левой — Иверской Богоматери, Скорбящих Радости, Владимирской и Казанской. Все эти иконы, кроме Вознесения, покрыты цельными серебряными ризами; на Вознесении же украшен серебром только Иисус Христос. Царские двери одного стиля с иконостасом; четыре евангелиста, изображенные на них, и Господь Саваоф, вверху, также покрыты серебряными ризами; во втором ярусе над царскими дверями изображена Тайная Вечеря, а по сторонам ее иконы Господних и Богородичных праздников; в третьем ярусе, посреди, образ Вседержителя с предстоящими — Богоматерью и Иоанном Предтечей — и двумя архангелами; в четвертом — образ Богоматери, сидящей на престоле; прочие иконы в этих ярусах изображают апостолов, пророков и праотцов; пятый ярус составлен из кругов, в которых изображены так же, как и во втором ярусе, праздники Господние и Богородичные. Самый верх иконостаса увенчан Распятием с предстоящими Богоматерью, Иоанном Богословом, Мироносицами, Логином-Сотником и Никодимом.

Стены покрыты живописью, но, к сожалению, самой посредственной работы. Их расписывал в 1837 году нижегородский художник Железнов. Внизу представлены вселенские соборы и Собор Апостольский (за правым клиросом), а под ними — разные события евангельские и изображения святых; над главными куполами изображены евангелисты, в самых куполах представлены в кругах апостолы и другие святые, своды же все расписаны белым колером по голубому фону и много удовлетворительнее стен, как будто совершенно другим художником.

Четырехугольные столпы, поддерживающие своды (их восемь — два в алтаре и шесть в трапезе), и пилястры отделаны под белый мрамор. У шести трапезных столпов стоят иконы в резных киотах, выкрашенных краской кофейного цвета и по местам позолоченных; с правой стороны, у первого столпа икона Спаса Нерукотворенного, которую принес с собой Константин Васильевич из Суздаля; она украшена богатой серебряной с позолотою ризой. У второго столпа изображение сорока двух угодников с частями их мощей, а в середине напрестольный крест, принесенный в дар Преображенскому собору в 1710 году Тихоном, митрополитом Казанским. В этом кресте часть Животворящего Древа и части многих Угодников Божиих. Он покрыт серебряными листами и украшен драгоценными каменьями и жемчугом. У третьего столпа икона Спасителя. С левой стороны: у первого столпа икона Богоматери Скорбящих Радости в серебряной вызолоченной ризе; у второго столпа икона Владимирской Богоматери, замечательная тем, что в надписи на серебряной вызолоченной ризе ее, сделанной при митрополите Трифилии в 1696 году, названа чудотворною; у третьего столпа икона Знамения Божией Матери, также украшенная богатой ризой с жемчугом и каменьями.

Стены алтаря расписаны: за престолом изображено Вознесение, за жертвенником — Тайная Вечеря, а на северной стороне — Омовение Ног; южная стена занята малой ризницей[360]; верхние части стен покрыты изображениями святых.

В стенах собора, ниже изображений вселенских соборов, вделаны темные бронзовые доски с золочеными надписями имен лиц, погребенных в склепе. Над тем местом, где лежит прах Минина, поставлены три чугунные доски, сделанные при епископе Моисее в 1815 году, на которых изображено в надписи историческое значение Нижнего и Минина[361], список с знамени князя Пожарского и пять знамен нижегородского ополчения 1812 года[362].

Список со знамени писан на шелковой материи масляными красками; ширина его 1 аршин и 13 вершков, а длина 2 аршина 9 вершков; он вставлен в золоченую раму и утвержден на древке. С одной стороны на нем изображен Спаситель в облаках, с Евангелием; наверху надпись: «Иисус Христос Вседержитель», а по кайме написаны вязью тропарь: «С вышних призирая, убогия приемля» и прочее, и кондак: «Всякия скверны, Всемилостиве, аз бых делатель» и прочее. На другой стороне изображен, на овальной подушке, архангел Михаил, держащий в правой руке обнаженный меч, а в левой ножны; перед ним на одном колене Иисус Навин, его меч у ног архангела; вдали видна Иерихонская крепость, а кругом надпись, состоящая из 13, 14, 15 и 16 стихов книги Иисуса Навина гл. З[363].

В алтаре за ризницей, над могилой католикоса Антония, сына царя грузинского, поставлено надгробие из белого мрамора с бронзовым ярко вызолоченным гербом Грузии.

Кроме описанного, в Преображенском соборе замечательно еще следующее:

1. Икона Одигитрии, писанная с подлинника в 1380 году в Константинополе, присланная в Нижний Новгород св. Дионисием. Она стоит в алтаре за престолом; мера ее в длину 5, в ширину 4 вершка.

2. Икона Иверской Богоматери, которой был благословлен митрополит Филарет в Москве в 1672 году, при отшествии своем на новоучрежденную Нижегородскую епархию. Эта икона стоит в иконостасе возле царских дверей с левой стороны.

3. Плащаница, устроенная митрополитом Исайей в 1702 году. Она вышита золотом и шелками по шелковой материи.

4. Харатейное Евангелие 1404 года.

5. Архиерейское место, устроенное в 1672 году митрополитом Филаретом. Оно стоит за правым клиросом.

6. Старинные облачения нижегородских архиереев, между которыми самые замечательные: а) все покрытое вышитыми изображениями херувимов, устроенное Григорием Дмитриевичем Строгановым при митрополите Филарете и б) из богатой парчи, устроенное епископом Иоасафом.

7. Хоругви и пелены XVI и XVII столетий.

8. Панагия, пожалованная императрицей Екатериной II епископу Антонию.

9. Пальмы иерусалимские, принесенные в старину паломниками.

В Преображенском соборе пять паникадил, из которых висящее посередине храма огромно.

Плиты и саркофаги, обозначающие могилы великих князей, княгинь и святителей нижегородских и Минина, в прежнем соборе находились в самом храме; по принесеньи же в новый их поставили в склеп.

Более пятнадцати лет эта усыпальница прежних властителей Нижнего Новгорода и знаменитого гражданина его Козьмы Минина была ничто иное, как темный подвал, в котором изредка, и более во время ярмарки, раздавалось надгробное пение за упокой души раба Божия Козьмы, совершаемое по желанию иногородних почитателей памяти незабвенного Минина. Наконец эта усыпальница превратилась в трехпрестольный храм, где ныне ежедневно совершается божественная служба.

Главный алтарь новой святыни нижегородской посвящен в честь Казанской Божией Матери, южный — во имя св. великомученика Димитрия Мироточивого, а северный — во имя св. бессребреников Козьмы и Дамиана.

Эти алтари для принесения бескровной жертвы Живому Богу воздвиглись вследствие религиозного и патриотического чувства граждан нижегородских.

Праздник 22 октября, в честь иконы Казанской Богоматери, установленный при царе Михаиле Феодоровиче в память избавления Москвы от ляхов (в 1612 году), имеет глубокое значение для нижегородцев. Сограждане Минина, преимущественно перед всеми людьми русскими, могут назвать этот праздник «своим праздником»[364], их предки первые восстали по гласу своего достойного согражданина на защиту царствующего града, на защиту всей земли Русской и православия.

Совершая достославное шествие свое от стен кремля нижегородского к стенам Кремля московского, нижегородцы встретили возвращавшуюся из стана князя Трубецкого (из-под Москвы) икону Казанской Богоматери и взяли ее с собой[365]; пред ней молились они о ниспослании одоления врагов, к ней обращали с верою взоры в роковые минуты битв 25 августа и 22 октября 1612 года, и пред ней же лили они благодарные слезы в московском храме Успения, когда совершили свое великое дело — спасение отчизны.

Благоговея пред памятью славного прошедшего, пред явным заступлением за православную Русь Святой Девы в ту тяжкую годину испытания, нижегородское городское общество пожелало праздновать 22 число октября с особенным торжеством. Вследствие этого общество имело собрание 19 ноября 1849 года, на котором было положено просить преосвященного Иакова, архиепископа Нижегородского и Арзамасского, чтобы его преосвященство дозволил устроить в усыпальнице Преображенского собора три вышесказанные придела на счет добровольных пожертвований (которых во время самого собрания было предложено 1052 рубля 20 копеек серебром); первый — в честь Казанской Божией Матери, в выражение особенной благодарности нижегородцев (как писали они в том же прошении) к Пресвятой Богородице, открывшей 21 октября 1612 года через преподобного Сергия, что «заутра град Москву предает Господь Бог в руце Христиан, и врагов их всех низложит»[366]; последние же два — в выражение почтения к мученикам, имена которых носили Минин и Пожарский.

При этом нижегородцы еще просили его преосвященство, чтобы «в воспоминание того шествия доблих воинов, под предводительством Минина и Пожарского с хоругвию Спасителя, которое кончилось низложением гордыни иноплеменной и спасением любезнаго Отечества и Православной отеческой веры, ходатайствовать, где следует, об учреждении ежегодного крестного хода в день 22 октября из Преображенского собора, по совершении в нем литургии, к памятнику Минина и Пожарского, стоящему в Кремле, на том самом месте, как полагают некоторые, где знаменитый сын отчизны произнес свое воззвание к нижегородцам, и там чтоб совершать благодарственное молебствие, с провозглашением многолетия Государю Императору и всему Августейшему дому Его, вечной памяти думному дворянину Козьме Минину, боярину и воеводе князю Димитрию Михайловичу Пожарскому и их сподвижникам, положившим во святой брани живот свой, а потом многолетия Христолюбивому Всероссийскому Воинству».

Преосвященный Иаков, муж просвещенный и высокой христианской добродетели, ревностный почитатель славного минувшего, а особенно памяти стратегов 1612 года[367], с удовольствием принял прошение нижегородцев и усердно содействовал благочестивому религиозному их желанию.

По его представлению последовало высочайшее соизволение, 29 декабря 1850 года, на устройство храма в усыпальнице, проект для которого был составлен начальником Путей сообщения и публичных зданий; но преосвященный Иаков не дожил до исполнения желаний нижегородцев, которые горячо разделял с ними.

Главный придел Казанской Богоматери был освящен 28 августа 1851 года преосвященным Иеремиею, преемником Иакова; Козьмы и Дамиана — 26 февраля 1852 года, а Димитрия Мироточивого — 26 октября 1853 года.

Иконостасы всех трех алтарей одинаковы — одноярусные, выкрашенные белой краской, с золочеными колоннами и по местам с резьбой; образа иконописные.

В приделе Козьмы и Дамиана на особой тумбе стоит старинный чудотворный образ митрополита Филиппа, который, как говорит предание, был прежде местным в церкви этого угодника, существовавшей под старой колокольней Преображенского собора и невредимо сохранившийся во время пожара.

Из числа образов, стоящих около стены этого храма, некоторые писаны в XVII столетии. Своды всей Казанской церкви расписаны альфреско с изображениями херувимов.

У южной стены, или в приделе Святого Димитрия, лежат прахи: великого князя нижегородского Константина Васильевича, сыновей его Андрея, Димитрия-Фомы и Бориса Константиновичей; сыновей Димитрия: Василия Кирдяпы и Иоанна Брюхатого; сына Борисова Иоанна, по прозванию Тугой Лук; княгини Анны Грековны, в инокинях Елены, первой супруги Константина Васильевича, и супруги Андрея Константиновича, Анастасии Ивановны, в иночестве Вассы, а в схиме Феодоры, основательницы нижегородского Зачатьевского монастыря, причисленной в Галиче к лику местночтимых святых; и князя Семена Михайловича[368]. В алтаре этого придела погребен католикос Антоний.

У северной стены, или в приделе Козьмы и Дамиана, погребены святители нижегородские: митрополиты Филарет, Павел; архиепископы Питирим, Вениамин; епископы Иоанн, Моисей. Гробница последнего отличается от прочих тем, что сделана из гранита; гробница же Вениамина украшена митрой, подушкой и ангелом из гипса[369].

Прах Минина покоится возле могил митрополита Павла и архиепископа Питирима, под высоким саркофагом, покрытым пеленой, сделанной из бархата и шитья по канве, и осененным вызолоченным балдахином, который обставлен иконами, принесенными в дар на гробницу Минина ратниками 1807 и 1812 годов[370]. Под самым же балдахином находится список со знамени князя Пожарского, сделанный в 1855 году по списку, стоящему в верхней церкви. По сторонам гробницы стоят восемь знамен нижегородского ополчения 1812 года, которые были присланы, вместе с пятью, стоящими в верхнем храме, императором Александром Павловичем[371].

В 1853 году нижегородское городское общество по предложению преосвященного Иеремии определило составленным между собой приговором собирать на расходы для этого храма с купцов 1-й гильдии по десяти, 2-й — по пяти, 3-й — по два рубля с каждого капитала, а с мещан по десяти копеек с души ежегодно, что и завещало на вечные времена своим потомкам.

Этой суммы собирается в год до 850 рублей; из нее предположено содержать священника и причт и исправлять все потребности храма; остатки же вносить в Приказ общественного призрения и, по накоплении их до значительной суммы, обращать на благолепие храма и гробницы Минина.

В этом храме ежегодно совершается поминовение по князю Пожарскому 26 октября, а по Минину 1 ноября.

Почетный гражданин Василий Климентович Мичурин, бывший в Нижнем Новгороде городским головой с 1852 по 1855 год, чтя память незабвенного Козьмы Минина, «знаменитейшаго из сословий» купцов, как удостоил выразиться государь император Николай Павлович, и желая как можно более запечатлеть о нем воспоминание в сердцах нижегородцев, своим распоряжением придал особую торжественность поминовению, совершаемому 1 ноября.

В этот день по приглашению городского головы и общества преосвященный совершает заупокойную литургию в приделе Козьмы и Дамиана и потом панихиду, при которых присутствуют, также по приглашению, все значительные лица города, штаб- и обер-офицеры, члены думы и магистрата в мундирах и купечество. По окончании служения духовенство, дворянство и другие лица приглашаются в дом городской думы, где по русскому православному обычаю, по совершении литии, предлагается поминовенный стол. В другом отделении этого же дома такой же стол предлагается отставным воинам, которым сверх того выдается и денежное пособие.

Так в этот день прекрасным, истинно русским чувством В. К. Мичурина соединена торжественно память о Минине с делом добра и любви к ближнему.

Колокольня Преображенского собора восьмигранная в один ярус, с каменным шатром и небольшой главой, стоит отдельно против соборной паперти. Она построена при последнем нижегородском митрополите Сильвестре, в 1716 году. По архитектуре своей она незамечательна, да и размеры ее не соответствуют размерам самого собора. Под ней была устроена церковь в честь святого мученика Феодора Стратилата и Иоанна Воина, но ныне упразднена и обращена в соборную ризницу. Главный колокол на этой колокольне имеет весу 715 пудов, полиелейный — около 200 и два по 100 пудов; малых восемь; все они современны построению колокольни[372].

Архангельский собор есть самый древнейший храм Нижнего Новгорода. Он необширен, с шатрообразным каменным верхом, оканчивающимся одной главой, крытой зеленою черепицей и увенчанной большим железным прорезным крестом.

Алтарь этого храма несколько ниже самых стен и выходит из них тремя полукруглыми выступами, как у московского Успенского собора и как было у прежнего нижегородского Преображенского; окна с железными решетками и ставнями невысоки и узки: ширина их не более пяти вершков.

С южной стороны собора пристроен низенький придел с небольшой колокольней, оканчивающийся маленькой каменной главой с крестом, принадлежащим, судя по полумесяцу, находящемуся в нижнем конце его, ко времени татарского владычества. С северной стороны также сделана небольшая пристройка в виде крыльца; в ней ныне сторожка, а прежде, во время наместничества, была кладовая, в которой хранились столовое серебро и прочие дорогие вещи наместников[373].

Между колокольней и шатром церкви устроена четырехугольная башня, в которую ход сделан в стенах самой церкви; в старину, во время набегов неприятельских, с этой башни делались наблюдения над окрестностями города.

Первоначально этот храм, вместе с основанием города, был построен св. великим князем владимирским Юрием Всеволодовичем в 1221 году деревянный; потом, как говорит Нижегородский летописец, в 1227 году каменный, причем Юрий наименовал его собором[374].

Константин Васильевич, переведя в 1350 году престол свой из Суздаля в Нижний Новгород и построив главную святыню земли Низовской — соборный храм Преображения, обратил Архангельский собор в свою придворную церковь[375].

Сын Константина, Андрей, в 1359 году перестроил эту церковь заново; но во время нашествия на Нижний татар, при княжении Димитрия Константиновича, она, как и другие храмы нижегородские, была ограблена и сожжена, а потом возобновлена и стояла до 1620 года. В этом году, по повелению царя Михаила Феодоровича, была поправлена, потому что от бывших в кремле пожаров клонилась к разрушению; в эту поправку старинные своды ее были разобраны и верх сделан шатром, который один путешественник, назвав восьмиугольным шпилем, сравнивает его с шатром церкви в селе Коломенском, что под Москвой[376].

При царе Алексее Михайловиче, в 1672 году, по благословенной грамоте патриарха Иосифа II, к епархии которого принадлежал тогда Нижний, построен придел во имя св. апостола и евангелиста Иоанна Богослова, над тем самым местом, где во время чумы, в 1658 году, священники Архангельского собора погребали мертвых.

Пожар 1704 года, свирепствовавший во всем кремле, опустошил снова Архангельский собор, и служение в нем прекратилось на целые двадцать восемь лет, и уже в 1732 году старанием и усердием нижегородского вице-губернатора бригадира Ивана Михайловича Волынского и попечением священнослужителей этого храма он был, по благословению Питирима, архиепископа Нижегородского и Алатырского, обновлен и в том же году освящен 18 марта[377].

Иконостас, устроенный в то время, существует и поныне.

В 1795 году бывший вице-губернатор нижегородский, князь Василий Иванович Долгорукий, желая почтить память основателя Нижнего и собора Архангельского св. великого князя Юрия, которому считал себя потомком в 17 степени, просил епископа Нижегородского и Арзамасского Павла II позволить ему отделать придел на свой счет с тем, чтобы придел этот был посвящен как св. евангелисту Иоанну, так и св. князю Юрию, на что и получил согласие.

В том же году придел был отделан и освящен самим епископом 15 декабря. К этому же времени относится и украшение стен главного храма альфреско, существовавшее до 1845 года.

С образованием в Нижнем 4-го учебного карабинерного полка из батальона кантонистов Архангельский собор сделан полковой церковью.

В 1845 году он был еще поправлен: тогда внутри главной церкви стены украшены изображениями, писанными на холсте, шатер покрыт голубой краской и расписан звездочками, а иконостасы обоих алтарей отзолочены.

Внутренность главного храма, как вообще все церкви старинного построения, несколько сумрачна, что придает шатру, высящемуся над серединой храма, вид как бы бесконечности и возвышает красоту иконостаса, также выгоднее выказывает стенные изображения работы нижегородского художника Железнова, из которых написанная на южной стене представляет св. Юрия, когда он явился с своими воинами на утесистом берегу Оки и Волги и, пораженный красотою местоположения, в мыслях своих представляет построение нового города и святого храма — и последний изображен в картине как видение.

На северной стене представлен архангел Михаил, поражающий змия, по тексту Апокалипсиса: «и бысть брань на небеси, Михаил и ангели его брань сотвориша со змием и змий брася и аггели его. И не возмогоша, и места не обретеся им ктому на небеси»[378].

Выше, по поясу шатра, изображены также по холсту разные притчи евангельские.

Иконостас четырехъярусный столярной работы, золоченый сплошь; в нем образа все живописные, выключая двух, стоящих в нижнем ярусе, из которых Успения Божией Матери находится с правой стороны царских врат, за образом Спасителя, а собора Архистратига Михаила на левой, за образом Божией Матери Виленской. Все эти четыре иконы украшены ризами: образ архистратига — серебряной, а прочие — медными посеребрянными с золочеными венцами. Царские врата отделаны мелкой резьбой; изображенные на них Пресвятая Дева, архангел Гавриил и четыре евангелиста украшены серебряными ризами; в такой же ризе и Тайная Вечеря, находящаяся над вратами, вверху которых вставлено изображение Святого Духа, писанное на стекле.

У правого клироса находится в резном киоте орехового дерева с позолотой большой образ Архангела Михаила в богатой серебряной с позолотою ризе: это приношение господ штабс- и обер-офицеров 4-го карабинерного полка, сделанное ими во время командования полком полковником Веймарном. У левого клироса в киотах красного дерева — также два образа в серебряных ризах: первый — св. Александра Невского — приношение госпожи Карповой, второй — св. апостолов Петра и Павла — приношение господина капитана Васильева.

Нижние части южной и северной стен обставлены иконами старинного письма, а западная сторона занята хорами, которые поддерживаются колоннами.

Особенно замечательны в этом храме:

1. Три потира, из которых два очень маленькие (не более 5 вершков в вышину), дискос и звездица, лжица, дарохранительница, дароносица и два блюдца, древность которых доходит, как полагают, до первоначального основания храма.

2. Две старинные иконы огромного размера; первая, стоящая у южной стены, — Печерской Божией Матери, с предстоящими святыми Антонием и Феодосием, вторая, на северной стороне, — Архангела Михаила, изображенного во время явления его Иисусу Навину[379]; на этом образе большой серебряный вызолоченный венец и жемчужная гривна.

3. Колокольчик медный с примесью серебра, весом от 4 до 5 фунтов, довольно хорошо вылитый; его также относят к числу вещей, принадлежащих первоначальному храму.

4. Священническое облачение, называемое княжеским, устроенное, как полагают по преданию, из одежды князей нижегородских. Оплечье ризы и епитрахиль из белого глазета, каймы ризы из густо-оранжевой шелковой материи, а самая риза из полосатой материи голубого и белого цветов, вытканной из шелка, пеньки и серебра; кайма по оплечью, крест и звездица вышиты гранеными, мелкими зеркальными стеклами; подбой под ризой белого холста, а оторочка желтой бумажной материи[380].

5. Старинная плащаница небольшого размера, шитая по шелковой материи шелками и золотом.

6. Мраморный подсвечник.

За обоими клиросами возвышаются каменные саркофаги, обнесенные железными решетками старинной работы; под ними погребены: Василий Юрьевич, последний великий князь нижегородский, получивший в 1446 году от Димитрия Шемяки в независимое владение Нижний Новгород; сын его Иоанн, владевший Нижним и Суздалем в качестве присяжника государя московского; Василий Симеонович Кирдяпа, внук Димитрия Константиновича, умерший в 1403 году[381]; Иоанн Васильевич, отказавшийся в 1448 году от Нижнего Новгорода в пользу Василия Темного, и еще князья Петр, Зиновий, Зосима и Иона (последние два — иноки) и княгиня Ирина. На паперти собора в 1816 году сделана надпись, которая начинается так: «Древле Низовскою Землею владели идолопоклонники Мордва. Благочестивый великий князь ныне духом в Бозе, а нетленным телом своим во граде Владимире почивающий, Георгий Всеволодович Владимирский, дабы обезпечить княжения свои от набегов соседственных народов, заложил в 6707 году на устье реки Оки град, нарек имя ему Нижний-Новгород…» и прочее. Далее следуют сведения об Архангельском соборе, которые приведены выше.

В приделе иконостас гораздо проще иконостаса главного алтаря, также столярной работы, выкрашенный темно-голубой краской и по местам позолоченный.

Архангельский собор имел от разных государей жалованные грамоты, в том числе от великого князя Василия Иоанновича и царей Иоанна IV, Василия Шуйского в 1606 году, августа 19, и Михаила Феодоровича в 1613 году, июля 18.

В день Архистратига Михаила, 8 ноября, в этот собор из Преображенского бывает крестный ход.

Церковь Успения Божией Матери, построенная нижегородской помещицей Марьей Александровной Мертваго, освящена в 1827 году. В ней три престола: главный в честь Успения Божией Матери, южный в честь Симеона Столпника и северный в честь Марии Магдалины. До построения нового Преображенского собора она была кафедральной, потом полковой карабинерного полка, а ныне к ней принадлежит батальон внутренней стражи. Она увенчана куполом, а все четыре фасада ее украшены колоннами дорического ордера; внутренность ее очень изящна: все три алтаря ее имеют один иконостас; он отделан под темный мрамор и украшен позолоченной резьбой; контур его имеет много сходства с контуром иконостаса петербургского Казанского собора; образа все живописные, хорошей работы.

Церковь Страстной Богоматери, или Симеона Столпника.

Церковь Симеона Столпника, бывший монастырь, когда и кем основанный неизвестно, но существовавший уже в начале XVII столетия, что видно из Нижегородской сотной грамоты, построена в настоящем виде нижегородским вице-губернатором князем Даниилом Андреевичем Друцким-Сокольницким в 1743 году. Главный алтарь этой церкви посвящен Страстной иконе Божией Матери; в трапезе южный — Введению Пресвятой Богородицы, а северный — Симеону Столпнику. До 1844 года эта церковь была батальонной нижегородского гарнизона; ныне же принадлежит единоверцам. В ней замечательна икона Божией Матери, к которой нижегородцы имеют особенное благоговение.

Духовская часовня построена на том самом месте, где была церковь Святого Духа — прежде монастырь, основанный в 1574 году одним опальным дворянином. Мирское имя этого дворянина неизвестно. Он вместе с другими соотчичами, после страшной казни, постигшей Новгород Великий в 1570 году[382], был сослан Иоанном Грозным в Нижний Новгород, где под именем Порфирия принял монашество. Примеру его последовали еще восемь новгородцев. Порфирий, построив на свой счет монастырь, назвал его Святодуховым, в память новгородского Святодухова монастыря.

В 1580 году опальный новгородец, покрытый уже вместо шлема клобуком, получил милости от Грозного. По челобитной Порфирия царь пожаловал Духовскому монастырю Муромский остров на Волге, против города, для посадки капусты и огурцов, пашни и сенного покоса. В царствование Феодора Иоанновича еще пожаловано было монастырю — в 1584 году земля близ Нижнего Новгорода. Она находилась в нижегородском уезде от Оки до Теплинского поля и от оврага Студеницкого до Щербинина межнина в Слуде. В 1586 году также 1402 десятины земли, озера и рыбные ловли на луговой стороне Волги, против Юркинских гор, от устья речки Керженца вверх по Волге, до устья речки Нуженки; в 1590 году — Чудской бортный ухожий близ Нижнего Новгорода за Окой, в так называемой Стрелице. Также Порфирию дана была (25 января 1585 года) тарханная грамота, которою Духовской монастырь охранялся от могущих последовать насильств людей посторонних, а владения его освобождались от постоев и других повинностей, требуемых государевыми посланными и другими служилыми людьми.

В 1599 году царь Борис Феодорович, по челобитной Порфирия, пожаловал Духовскому монастырю право на расчистку леса под пожни за Окой, где впоследствии поселены были бобыли, из которых образовалась монастырская слободка Гривка; в следующем 1600 году монастырь был еще пожалован от царя также лесом ольховым за Окою, в Стрелице, в верховьях речки Крутицы.

Порфирий помер в начале XVII столетия — в смутное время, последовавшее за явлением Лжедимитрия. В начале же XVII столетия, но неизвестно, когда именно, Духовской монастырь получил в свое владение Везломский, или Боровской, перевоз, доставлявший ему значительные выгоды.

В 1621 году в Духовском монастыре была церковь Сошествия Святого Духа, с приделом во имя Николая Чудотворца, деревянная, как и все прочее строение.

Михаил Феодорович в 1629 году дал «черному попу» Антонию, управлявшему Духовским монастырем, тарханную грамоту на владение вотчинами, рыбными ловлями и угодьями по писцовым и дозорным книгам. Этой же грамотой монастырю предоставлены были несудимые права, по примеру других монастырей нижегородских. Она была подтверждена во всем царем Алексеем Михайловичем в 1646 году.

В 1678 году монастырь не владел уже ни Гривкой, ни Везломским перевозом; то и другое было отдано во владение города, за что монастырю положена была руга в 10 рублей, сначала из нижегородских перевозных, потом из четвертных, и наконец из таможенных доходов.

В восьмидесятых годах XVII столетия монастырь пришел в ветхость и потом, неизвестно каким образом, лишился земли на Слуде, леса на речке Крутице и Чудского бортного ухожья; за ним только остались Муромский остров и земля между Керженцем и Нуженкою, на которые, по челобитной игумена Иакова, вместо обветшалых грамот царей Иоанна Васильевича и Феодора Иоанновича Петр Великий пожаловал в 1697 году новую грамоту.

После статридцатилетнего существования церковь Духовского монастыря сделалась совершенно неудобной к богослужению, почему и была построена новая каменная в честь Сошествия Святого Духа с приделом св. апостолов Петра и Павла. Митрополит Исаия освятил этот придел 15 января 1703 года. Новый храм имел внутреннее убранство точно в том же виде, какое было в первоначально основанной церкви.

При архиепископе Питириме, ревнителе православия, очищавшем землю Низовскую от расколов, настоятели Духовского монастыря были сделаны судиями по делам раскольническим, а самый монастырь, как ближайший к дому архиерейскому, сделан был местом, где заблудшие в расколе обращались в недра православия и укреплялись в истинах религии.

В 1724 году по ходатайству Питирима Святейший Синод, с утверждения императора Петра Великого, обратил этот монастырь в домовой архиерейский; с того времени настоятели его стали именоваться вместо игуменов архимандритами. К нему были приписаны четыре монастыря, также домовых архиерейских, а именно: Живоносновский и Ивановский в Нижнем Новгороде, Казанский в известном селе Лыскове и Николаевский на речке Кезе, в нынешнем Семеновском уезде. Для увеличения не очень-то больших доходов Духовского монастыря Питирим в 1730 году отдал в его владение две лавки, находившиеся на Нижнем базаре в рукавичном ряду.

В последние годы управления Нижегородской епархией преосвященного Питирима в Духовском монастыре было братий с настоятелем только девять человек. На монастырской земле, подле монастыря, жило 27 бобылей; в 1748 году их увеличилось до 62. В то время монастырь получал доходов 78 рублей 10 копеек[383].

Богослужение в нем совершалось ежедневно по уставу.

В 1738 году церковь была поправлена; потом через 23 года в приделе ее произошел пожар, от которого придел сгорел совершенно, но из главного храма иконы и прочие церковные принадлежности были спасены; после чего придел был упразднен.

После Питирима Духовской монастырь поддерживался тем, что, будучи домовым архиерейским, стоял рядом с домом самих архиереев; но когда епископ Феофан в 1762 году перешел из кремля в нынешний архиерейский дом, Духовской монастырь потерял всякое значение и при составлении штатов в 1764 году был обращен в приходскую церковь. Таким образом кончилось существование Духовского монастыря через 190 лет после его основания.

Духовская приходская церковь не владела Муромским островом, также и лавки, данные монастырю Питиримом, отошли от нее в 1782 году, когда был построен на Нижнем базаре гостиный двор; но воды и покосы между Керженцем и Нуженкой были в ее владении; также она пользовалась ругою за Гривку и оброком с живущих на церковной земле бобылей, которых в 1768 году было 54 человека. Все это приносило ей дохода до 65 рублей. Кроме того, приход ее состоял из 60 дворов.

В 1798 году, по высочайшему повелению императора Павла I, Духовская церковь была отдана для служения единоверцам, которые в 1800 году пристроили с южной стороны ее придел во имя Покрова Пресвятой Богородицы.

Вместе с церковью единоверцы получили воды и покосы, но руги и оброка с бобылей они уже не получали. В 1803 году большая часть земли, принадлежавшей Духовской церкви, была отдана по указу Синода крестьянам Ивановской экономической волости, у которых был недостаток в угодьях, и за которых ходатайствовал Межевой департамент правительствующего сената. Сорок два года владели единоверцы церковью Святого Духа, стараясь о благолепии ее.

В 1836 году государь император Николай Павлович, вторично посетив Нижний Новгород и обозрев начало работ, возникавших по его повелению в кремле и городе, высочайше повелеть соизволил: церковь Святого Духа, отделав снаружи и украсив внутри, отнюдь не переменяя старого иконостаса и древних икон, причислить к военно-губернаторскому дому, а единоверцам отдать церковь Симеона Столпника.

В 1840 году единоверцы сдали свою церковь со всем ее имуществом в ведение гражданского начальства. В следующие за тем два года в ней производились работы. Снаружи она была отделана заново в византийско-русском вкусе, по проекту Тона. Вместо прежней небольшой главы на ней был сделан огромный купол. Придел Покрова Богородицы был упразднен, но внутри главного храма согласно высочайшей воле вся древность была оставлена.

Ниже церкви Святого Духа, как сказано выше, есть родники, которые при последнем устройстве кремля были засыпаны; это разрыхлило землю в скате кремлевской Духовской горы; в 1844 году августа 18 земля сделала движение, и в церкви Святого Духа оказались трещины от самого основания до сводов, почему служение в ней было прекращено. Нижегородский военный губернатор князь М. А. Урусов ходатайствовал, чтобы высочайше дозволено было эту церковь перенести в одну из комнат третьего этажа военно-губернаторского дома, и, вследствие его ходатайства, ровно через год после разрушения церкви последовало высочайшее повеление такого содержания: «Существующую в саду военно-губернаторского дома в Нижнем Новгороде церковь Сошествия Святого Духа по случаю происшедших в ней трещин разобрать и устроить на месте ее маленькую часовню. Устроить церковь в доме военного губернатора согласно предположению генерал-майора князя Урусова в комнате верхнего этажа. В церковь эту перенести иконостас из церкви Святого Духа, назначенной к разборке, как он есть; если же этого нельзя по высоте комнаты, то снять верхнюю часть его»[384].

Вследствие таковой монаршей воли церковь Святого Духа в

1845 году была перенесена в одну из комнат военно-губернаторского дома, но часовня не была устроена после того целые десять лет.

В 1855 году нижегородский военный губернатор, свиты его императорского величества генерал-майор Ф. В. Анненков, сознавая религиозное уважение граждан Нижнего Новгорода к церкви Святого Духа, в которой около трех столетий возносились молитвы к Престолу Предвечного, поручил архитектору Фостикову на месте, где был алтарь храма, построить деревянную часовню в готическом вкусе, который более других соответствовал местности. Наружная форма часовни квадратная, каждая сторона в пять аршин, высота же часовни около двенадцати аршин. Внутренность ее восьмигранная и покрыта восьмигранным готическим сводом. Стены и свод украшены фиолетовым бархатом и золотыми резными арабесками. Двери часовни чугунные отлитые; они пожертвованы господами Шепелевыми.

Часовня в саду военно-губернаторского дома на месте Духова монастыря.

Просвещенный начальник губернии, для сохранения по возможности в этой часовне памятников о древнем храме Святого Духа, сделал распоряжение: оставшиеся от церкви Святого Духа иконы и утварь, хранившиеся в ризнице, поставить в часовне. Теперь в ней находятся следующие образа:

1. Образ Спасителя литой чугунный.

2. Икона Смоленской Богоматери Одигитрии древнего новгородского стиля, писанная около 1574 года.

3. Икона Сошествия Святого Духа, написание которой относится к 1737 году.

4 и 5. Иконы св. апостолов Петра и Павла, писанные в 1702 году.

6. Царские врата из бывшего при церкви придела Покрова Пресвятой Богородицы, устроенные в 1800 году; они поставлены к стене внутри часовни.

Освящение этой часовни совершено 1855 года 1 августа, в день Происхождения Честных Древ Креста Господня[385].

Трехэтажный военно-губернаторский дом находится прямо против северной стороны Преображенского собора. Он начат постройкой в 1837 и кончен в 1841 году. Архитектура его проста, но не лишена изящества; главные фасады его обращены: южный — к собору, а северный с террасой — в сад. Нижний этаж этого дома занимается начальником губернии; во втором находится императорская квартира, состоящая из залы в два света, столовой, гостиной, кабинета, спальни, уборной, ванной, буфета и еще нескольких комнат. Все эти комнаты отделаны и меблированы роскошно и с большим вкусом. Третий этаж занят жилыми комнатами и церковью Святого Духа, которая устроена в зале, выходящем на северо-восточный угол дома. Она была освящена 18 сентября 1845 года; преосвященный Иоанн, епископ Нижегородский и Арзамасский (ныне архиепископ Донской) совершал в ней первую литургию.

Вследствие высочайшей воли, изъясненной выше, иконостас в этой церкви поставлен из прежней разобранной церкви, только верхи его были сняты сообразно вышине зала. Иконы в ней все вообще старинного письма и украшены серебряными вызолоченными ризами; из них самые примечательные по своей древности:

1. Местная икона Николая Чудотворца, старого новгородского стиля; нижняя часть этой иконы от времени обветшала.

2. Богородицы Одигитрии, также местная и того же стиля. Весьма вероятно, что эти две иконы поставлены в старом храме еще самим Порфирием.

3. Икона Владимирской Богородицы — вклад в Духов монастырь 1685 года.

До 1849 года церковь имела вид обыкновенной комнаты с иконостасом; в этом же году под непосредственным наблюдением князя М. А. Урусова отделаны стены церкви и потолок лепной работой, повешено богатое паникадило и устроены чугунные вызолоченые клиросы[386].

В 1852 году к западному фасаду военно-губернаторского дома пристроен зимний сад; в нем посреди деревьев и растений южных стран устроены грот и фонтан[387].

С восточной стороны дома, у самой кремлевской стены, находится каменный двухэтажный флигель и такие же службы, а с южной — здание для главной гауптвахты. От дома к гауптвахте и флигелю идет красивая железная решетка, утвержденная на каменном цоколе.

Сад, принадлежащий к военно-губернаторскому дому, раскинутый по горе, спускается от самого дома к северной стене кремля. Он занимает в длину все пространство от Георгиевской башни до Ивановских ворот. Со стороны главного Кремлевского съезда он обнесен деревянной решеткой на каменном цоколе с каменными столбами.

Первое здание за съездом, влево от Дмитровских ворот, есть двухэтажный корпус, принадлежащий карабинерному полку, главный фасад его обращен к съезду; боковые — южный к кремлевской стене, а северный к прежнему плац-парадному месту. Прежде в этом корпусе были казармы нижегородского гарнизона, но в декабре 1828 года он сгорел. При последнем устройстве кремля его возобновили по высочайшему повелению и обратили в лазарет карабинерного полка.

За этим корпусом, далее к западу, через небольшой интервал находится здание присутственных мест. Оно построено в 1788 году для квартиры наместников, а с 1809 года занято присутственными местами. В 1797 году император Павел Петрович и великие князья Александр Павлович и Константин Павлович изволили останавливаться в нем во время двукратного проезда своего через Нижний Новгород. Это здание также имеет три фасада, из которых южный в три, а прочие в два этажа; фасады южный и северный связаны между собой одноэтажным флигелем. В корпусе помещаются: Губернское правление, Казенная палата, палата Уголовного суда, канцелярия губернского прокурора, уездное казначейство, губернская чертежная, а во флигеле — губернская типография.

По своему устройству, чистоте, порядку, красоте шрифтов нижегородская типография принадлежит к числу лучших заведений этого рода и едва ли не превосходит все губернские. В ней находятся шесть печатных станов и пресс чугунный, нового устройства, из Гамбурга, работы Шумахера; две скоропечатные машины, два литографических станка, множество литографических камней и отливных литер различных шрифтов. Все типографические и литографические принадлежности содержатся в наилучшем виде и стоят более пятнадцати тысяч рублей серебром. Служащих и рабочих при типографии состоит сорок человек, которые занимаются в шести просторных комнатах, по вечерам ярко освещенных солнечными лампами. Цветущим положением своим типография обязана заботливому попечению господина начальника губернии и деятельности господина смотрителя А. И. Д.

Против западного фасада присутственных мест находится новый плац, а за ним — трехэтажный корпус карабинерного полка, который, как и занимаемый лазаретом, имеет три фасада; главный из них, или восточный, в девяносто пять сажен длины. Часть этого здания — восточный фасад — построена в 1782 году и составляла особый корпус, в котором помещались присутственные места; в 1809 году корпус этот сгорел и стоял неотделанным до 1827 года; потом его возобновили по проекту инженер-полковника Бауса и пристроили северную часть, выходящую к стороне Часовой горы. С того времени в нем поместили батальон кантонистов. По сформировании же карабинерного полка корпус еще переделывали и пристроили южную часть его. Ныне это здание есть самое огромное во всем городе; фасады его украшены колоннами и пилястрами смешанного ордера, а фронтоны — лепной военной арматурой.

Рядом с северным фасадом этого корпуса находится двухэтажное здание полиции с каланчой, построенное в 1786 году. Оно также несколько раз было перестраиваемо, да и ныне в нем делаются поправки. Далее к крепостной стене расположен экзерциз-гауз карабинерного полка, построенный в 1841 году.

Третий корпус карабинерного полка лежит между главным и присутственными местами, ближе к южной части кремлевской стены, невдалеке от того места, где прежде стоял Воскресенский монастырь.

До 1827 года его занимал батальон кантонистов, ныне помещается в нем музыкантская стрелкового полка, мастерские и команда нижегородского арсенала.

Хозяйственные заведения, принадлежащие стрелковому полку, занимают почти все пространство около стены — от Дмитровских ворот до башен Александрийской и Николаевской.

Памятник Минину и Пожарскому поставлен против Архангельского собора и Успенской церкви, на старом плацу, между Главным стрелковым корпусом, присутственными местами, урезом Часовой горы и съездом. Он состоит из остроконечного высокого гранитного обелиска, поставленного на двойном пьедестале, также гранитном; нижний пьедестал складен из больших гранитных не полированных плит светлого цвета; вышина его 1 аршин 7 вершков, ширина по северной и южной стороне 4 аршина 11 вершков, по восточной и западной — 4 аршина 6 вершков; второй пьедестал из темного полированного гранита с карнизом; ширина его в каждую сторону 1 аршин 9 1/2 вершков, вышина 3 аршина; на нем уже утвержден самый обелиск также из полированного гранита, несколько светлее второго пьедестала и темнее первого. С южной стороны второго пьедестала сделано на бронзовой доске барельефное бюстовое изображение Минина; знаменитый нижегородец представлен с открытой головой, в рубашке с косым воротом; два гения держат над ним золоченый венок из дубовых листьев, а выше, на самом обелиске, на темной бронзовой же доске — надпись золотыми литерами:

ГРАЖДАНИНУ МИНИНУ

БЛАГОДАРНОЕ ПОТОМСТВО

1826 г.

С противоположной стороны таковой же бюст Пожарского; князь изображен в шлеме и латах, а выше надпись:

КНЯЗЮ ПОЖАРСКОМУ

БЛАГОДАРНОЕ ПОТОМСТВО

1826 г.

Монумент этот проектирован архитектором Мельниковым, имя которого вырезано на нижнем пьедестале. По проекту обелиск должен быть выше, чем он есть; но при перевозке его повредили и он лишился некоторой части вышины своей; следы повреждений заметны в верху его.

Памятник гражданину Минину и князю Пожарскому.

По мнению некоторых площадь, или старый плац, на котором находятся монумент, Архангельский собор и Успенская церковь, есть то самое место, где некогда Минин делал свое воззвание к нижегородцам; но, судя по тексту Нижегородской сотной грамоты, здесь не было площади, на которой могло бы поместиться почти все тогдашнее население города. Другие же полагают, что Минин держал речь к нижегородцам около церкви Благовещения, от которой шла площадь, что видно также из сотной грамоты, на севере или к нынешней Верхней набережной. Существует еще третье мнение, и едва ли не самое вероятное, что воззвание Минин сделал в нижней части города, именно около церкви Николая Чудотворца. Конечно, и на это нет никаких положительных фактов, но, соображая разные обстоятельства, последнее предположение кажется вероятнее прочих. Подробнее об этом сказано будет при описании Никольской церкви. С Часовой горы, против дома полиции, идет крутой съезд к колодцу, стоящему у проспекта, прямо к церкви Симеона Столпника. Когда Успенская церковь была кафедральной, то из нее в день Преполовения совершался крестный ход для освящения воды через Кремлевский съезд к этому колодцу, а потом поднимался по крутому съезду.

Над Дмитровскими воротами, или в Дмитровской башне, помещается губернский архив, а в Ивановской — Рождественский частный дом[388].

Внутренность кремля была опустошаема пожарами, начинавшимися в нижней части города, в 1513 и 1531 годах; в 1540 году, во время сильной грозы, разразившейся над Нижним Новгородом, когда устрашенные нижегородцы «лежали аки мертвы, помышляя яко от молнии кончина будет»[389], молния ударила в Дмитровскую башню и зажгла на ней крышу. Из пожаров прошлого столетия известны бывшие в 1704, 1715, 1753 и 1761 годах и нынешнего — в 1809, 1811 и 1828 годах. Но огонь, опустошая внутренность Кремля, не имел на его стены такого сокрушительного влияния, какое сделала вода. Выше упомянуто о разрушении церкви Святого Духа, а за пять лет до того (в 1839 году) от тех же самых причин — от засыпки горных родников — разрушилась часть кремлевской стены, выходящая на север; ныне место это укреплено частоколом.

Глава третья. ЦЕРКВИ И МОНАСТЫРИ ВНЕ КРЕМЛЯ

I. БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ СОБОР

Нижегородский Благовещенский собор, стоящий на Верхнебазарной, или Благовещенской, площади, по основанию своему есть один из древних храмов Нижнего Новгорода; прежде он именовался церковью Святого Димитрия Солунского. Эта церковь была построена в семидесятых годах XIV столетия великим князем нижегородским Димитрием Константиновичем в честь ангела своего.

Церковь Димитриевская много раз, как надо полагать, была опустошаема и сожигаема при набегах татар на Нижний Новгород, но всегда воссоздавалась усердием нижегородцев. В 1621 году она, как и все нижегородские церкви, исключая соборов, была деревянная; при ней был придел во имя Благовещения Пресвятой Богородицы.

По тогдашнему времени Димитриевская церковь была богата украшением икон и книгами; в ней находились: образ Благовещения Божией Матери, обложенный серебром, со сканным серебряным венцом; образ местный св. Димитрия с деяниями на прозелени, украшенный гривной; другой образ того же святого, обложенный серебром; Деисус на прозелени и пред ним медное паникадило; образ запрестольный Пресвятой Богородицы, украшенный серебряными басменными венцом и гривной и гривенками витыми, также серебряными; Евангелие печатное в десть, украшенное серебряными изображениями евангелистов басменной работы; крест воздвизальный, обложенный позолоченными серебряными листами, с литым серебряным же распятием, и украшенный каменьями; девятнадцать различных книг духовного содержания, большей частью печатных. На колокольне Димитриевской церкви было шесть колоколов, из которых большой в 24 пуда; но почему-то сосуды и ризница не соответствовали этому благолепию: сосуды были оловянные, а священническое облачение было одно и состояло из полотняной ризы с оплечьем красной камки, епитрахили и поручей из выбойки.

В конце XVII столетия церковь Святого Димитрия обветшала и клонилась к разрушению, и, как видно, не было желающих обновить ее; но Господу не угодно было, чтоб эта святыня земли Низовской, созижденная потомком брата св. Александра Невского, запустела и изгладилась из памяти нижегородцев, как запустели и изгладились из памяти их некоторые храмы и обители Нижнего Новгорода.

Еще в 1621 году, в приходе Димитрия Солунского, на Большой Печерской улице, невдалеке от церкви Святых Афанасия и Кирилла (нынешней Тихоновской), жил в собственном доме пушкарь Роман Иванов сын Войнов, с братом Иваном. Иван был усерден к церкви Божией, что свидетельствует вклад его в Димитриевский храм общей печатной Минеи, стоившей, по тогдашнему времени, значительной цены. Он имел сына Василия, женатого на Феодоре. Василий и Феодора сделались жертвой чумы: они померли оба в один день 5 октября 1659 года и похоронены в церкви Димитрия Солунского. После них остался сын Тимофей не более одного года. Жена подьячего Панкратия Самарина Наталия взяла к себе сироту — она доводилась ему теткой — и заботилась о его воспитании и насаждении в душе его благочестия.

В отроческом возрасте Тимофей твердо знал грамоту; любимым его занятием было чтение Святого Писания, молитва и пение в церкви Святого Димитрия, у гробов своих родителей.

Так проходили первые годы жизни Тимофея, он возрастал подобно Самуилу близ Святая Святых, готовясь, можно сказать, бессознательно в светильники Христовой церкви.

Панкратьева же, как евангельская Марфа, пеклась о многом: будучи бездетной, она желала передать все имение свое Тимофею и при жизни своей женить племянника. Едва достиг Тимофей полного возраста цветущей юности, тетка начала говорить ему о женитьбе, но Тимофей не думал о брачной жизни; все мысли его сосредоточены были на любви к Богу и уединении. Тетка настаивала на своем желании, и Тимофей решился тихонько покинуть дом ее и самый Нижний Новгород…

В то время за Волгой, в Чернораменских лесах, на реке Кезе, верстах в 60 от Нижнего Новгорода (в нынешнем Семеновском уезде), находился Никольский монастырь (ныне приходская Спасская церковь). В эту-то тихую обитель скрылся юноша, презревший суету мира, и там, предавшись подвижничеству, принял иноческий образ; но шумный мир не хотел скоро уступить тишине уединения того, кому в последствии назначено было держать в руках своих посох св. Гурия Казанского.

Благовещенский собор.

Панкратьева, узнав где находится ее племянник, стала хлопотать о возвращении его в мир; прибегла с просьбой к властям. Полагать надо, что она имела сильных покровителей в числе главнейшего духовенства, потому что достигла своей цели: Тимофей, инок XVII столетия, был разрешен от обетов и, вопреки своего желания, возвращен в мир; но за всем тем воля тетки вполне не была им исполнена: он остался не женатым. Когда же умерла Панкратьева, то все полученное от нее наследство Тимофей роздал по церквам и нищим и вступил в нижегородский Благовещенский монастырь, принадлежавший тогда веденью патриарха; там он был пострижен архимандритом Пафнутием и наречен Тихоном. И пошли дни его в безмятежном спокойствии, молитве, песнопении и вообще в иноческом подвижничестве.

По смерти архимандрита Пафнутия на его место был назначен иеромонах Благовещенского монастыря Иринарх, который должен был для посвящения в сан архимандрита ехать в Москву, куда и отправился, взяв с собой Тихона.

Иринарх, вполне ценя примерное благочестие Тихона, представил смиренного инока патриарху Иоакиму. Патриарх обратил особенное внимание на Тихона и, посвятив юного инока в иеродиаконы, сделал его своим ризничим. Преемник Иоакима Адриан в 1693 году возвел Тихона в сан архимандрита московского Новоспасского монастыря. Тихону тогда было только тридцать пять лет. Через два же года после того Тихон удостоился хиротонии на митрополию Сарскую и Подонскую.

Как сын Аханин Ниемия, Тихон постоянно стремился мыслью к гробам отцов своих; к храму, в котором получил святое крещение и где молился и славословил Господа в дни своей юности. Зная ветхость церкви Димитриевской, он возымел желание обновить ее, сделать памятником всех дорогих и благочестивых своих воспоминаний. Немедленно по вступлении в сан архимандрита Тихон приступил к исполнению своей благой мысли, и через два года после занятия им митрополии Сарской и Подонской на гробах родителей его возвышался уже каменный храм в честь Благовещения Пресвятой Богородицы, как памятник того, что Тихон был постриженик Благовещенского монастыря.

В том же году скончался нижегородский митрополит Павел; патриарх Адриан поручил совершить погребение его митрополиту Сарскому и Подонскому.

Тихон прибыл в Нижний Новгород в начале октября 1697 года и, совершив обряд погребения над митрополитом Павлом, приступил к освящению храма Благовещенского.

Ровно через тридцать восемь лет и три дня после смерти Василия и Феодоры Войновых, 8 октября, на гробах их была освящена новосозданная церковь тридцатидевятилетним сыном их, сидящим уже только одной ступенью ниже патриаршеского престола.

Храм Благовещения, вероятно, по благословению патриарха, был наименован собором; в нем, кроме главного алтаря, были устроены еще два придела: южный во имя св. Димитрия Солунского, а северный в честь трех святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого — в память по родителе Тихона.

Митрополит Сарский и Подонский много приложил разной утвари к Благовещенскому собору, а в 1700 году, проезжая через Нижний Новгород в Казань для занятия тамошней кафедры, пожертвовал еще колокол во 100 пудов 28 фунтов.

Храм Благовещенский в первоначальном своем благолепии стоял только восемнадцать лет; в 1715 году его опустошил пожар, известный в преданиях нижегородских под названием большаго. Этот пожар опустошил почти весь город, все церкви и три монастыря: Благовещенский, Зачатейекий и Происхожденский.

Тихон, узнав о несчастий родного города, поспешил в него с утешением и помощью. Тут сделал он опять богатые пожертвования в Благовещенский собор, собор Преображенский и Благовещенский монастырь, а также и в другие погорелые церкви.

Но этим не кончились заботы митрополита Казанского о Благовещенском соборе: Тихон до самой смерти своей, последовавшей в 1728 году, постоянно пекся о благосостоянии этого храма, что видно из писем архипастыря, которые писал он в 1721, 1724 и 1725 годах к племяннику своему, церковному старосте Благовещенского собора, Филиппу Краскову.

Кроме различных вкладов вещами в Благовещенский собор, Тихон присылал как священно-церковнослужителям, так и старосте деньги на жалованье, покупал в собственность храма свиные покосы, лавки и прочее.

Прошло с лишком столетие со времени обновления Благовещенского собора после пожара, храм несколько пообветшал, внутренность его померкла; но явился новый соревнователь благолепия древней святыни нижегородской — коммерции советник Ф. П. Переплетчиков; его стараниями и усердием собор Благовещенский опять засиял благолепием. Это было в 1831 году.

Иконостас главного благовещенского алтаря во вкусе начала нынешнего столетия, т. е. того времени, когда в общих контурах иконостасов старались более или менее приблизиться к расположению иконостаса петербургского Казанского собора. Фон благовещенского иконостаса желтый, резьба ярко вызолочена, но блеск ее скрадывается яркостью фона; четыре колонны — между царскими вратами, южными и северными — отделаны под белый мрамор. Царские двери очень широкие, резные; иконы все новейшего письма невысокой работы; находящиеся по сторонам царских дверей — Спасителя и Благовещения покрыты серебряными ризами. Правее южных врат находятся вставленные в местную икону, представляющую двух ангелов, двадцать четыре части угодников Божиих и часть древа Господня. Стены церкви украшены живописными изображениями, писанными на холсте, а верх сводов расписан водяными красками.

Иконостасы в обоих трапезных приделах одинаковые, выкрашенные синей краской, с колоннами, отделанными под белый мрамор, с ярко вызолоченой резьбой, которая в левом приделе несколько проще правого.

В этой церкви особенно замечательно следующее:

Иконы: первая — Христа Спасителя, находящаяся в алтаре южного придела; она большого размера, новгородского стиля, украшения ее заключаются в серебряных отзолоченых, высокой работы, венце и гривне. Вторая — Благовещения Божией Матери, также большого размера, покрытая серебряной ризой. Эти иконы были местными Димитриевской церкви. Третья — Боголюбской Божией Матери, греческого стиля, также старинная. Четвертая — Иоанна Богослова высокой академической работы; эта икона есть приношение Нижегородской гимназии.

Старинные большие серебряные сосуды.

Из вещей, пожертвованных митрополитом Тихоном, находятся:

Евангелие 1681 года в три четверти аршина длины и пол-аршина ширины; верхняя доска его серебряная, покрыта вся рельефными изображениями. Сошествие Господа во ад, представленное в середине, и четыре евангелиста по краям обнизаны бурмитским жемчугом и изумрудами.

Другое Евангелие меньшего размера с собственной надписью Тихона.

Напрестольный крест с частью животворящего древа Господня и частями угодников Божиих, длиной около десяти вершков, обложен серебряными листами и украшен каменьями, с литым распятием, под которым находится следующая надпись: «Построил в милости Божией смиренный Тихон, царствующаго града Казани и Свияжска и прочих градов митрополит; мироздания 7218, от рождества Бога 1710».

Водосвятная серебряная чаша весом около 4 фунтов.

Одежда на престоле главного алтаря.

И на колокольне два колокола, из которых на большом, упоминаемом выше, находится следующая надпись, сочиненная, как полагают, самим Тихоном:

Возопи в слух кимпане людем правоверным,

Возвещай час молитвы гласом твоим безмерным

Возбуждай ленивых к церкви приходили

Еже бы им молитвы к Богу приносити.

Аще твоего гласа слушали не станет

И на общую молитву с людми кто не встанет

Имати Бог таковаго ленивца смиряли

И в день страшнаго суда мщение воздати.

А на другом меньшем колоколе изображены следующие тексты:

Вверху: «Благовестите день от дня спасение Бога нашего».

Внизу: «Созижду церковь и врата адовы не одолеют ей».

Также в Благовещенском соборе почти весь круг церковных книг пожертвован Тихоном же.

Снаружи Благовещенский собор в византийском вкусе, с пятью главами и небольшой колокольней, устроенной над папертью в виде опрокинутого колокола. Большая глава с окнами, она покрыта железом, прочие главы глухие, покрыты, как и колокольня, черепицей. Кресты на них прорезные, едва ли не современные первоначальной Димитриевской церкви, потому что в подножии их знак луны. Ниже карниза всю ту часть церкви, где находится главный алтарь, или холодный храм, опоясывает кайма из расписанных зеленых кафлей, очень красивых и хорошо сохранившихся.

Под колокольней над папертью устроена ризница; в ней сохраняются: портрет митрополита Тихона, отчасти поврежденный, синодик его родных и сказание о его жизни.

К паперти справа и слева пристроены в 1813 году лавки, которые в настоящее время все пусты, выключая одной, занятой продажей восковых свечей. От лавок вокруг церкви идет ограда, состоящая из каменных цоколя и столбов, соединенных железной решеткой.

Вообще же наружность этой церкви довольно красива, хотя отчасти и искажена переделками и пристройками.

Благовещенский собор, как сказано выше, по усердию Тихона владел землями и другими угодьями, но лишился их по разным обстоятельствам[390].

II. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО АЛЕКСИЯ МИТРОПОЛИТА

Церковь эта основана в 1642 году, что видно из синодика ее 1716 года, и существовала, вероятно, до большого пожара. В 1717 году заложено нынешнее ее здание на счет прихожан и доброхотных дателей, но докончено на счет города. Главными храмоздателями ее были: приходские священник Петр Иевлев и диакон Андрей Поздеев, да подьячий Тимофей Чичагов; а в числе вкладчиков значатся: бывший вице-губернатор Юрий Андреевич Ржевский, капитан Ермолов и бароны Строгановы. Ржевский пожертвовал иконостас столярной работы, пожертвования Ермолова и Строгановых неизвестны.

Храм был окончен в 1719 году. Главный алтарь его освящен в честь Феодоровской Божией Матери, местная икона которой, украшенная серебряными венцом и полями и жемчужным убрусом, пожертвована храмоздателем Чичаговым.

В 1823 году церковь Святого Алексия Митрополита была переделана также на счет прихожан и доброхотных дателей, в числе которых был главным Ф. М. Стремоухов. В то время Стремоухов занимал должность нижегородского вице-губернатора и жил в Алексиевском приходе. При этой перестройке главный престол освящен вместо Феодоровской Божией Матери в честь Рождества Богородицы, а приделы в трапезе, или теплой церкви: южный — во имя св. Алексия Митрополита, северный — св. Александра Невского.

Иконостас главного алтаря одноярусный, в виде арки, так же как и Благовещенского собора (нижегородского), отчасти сходен с петербургским Казанским: он отделан под белый мрамор и украшен ярко вызолочеными резьбой и колоннами; царские двери сквозной резьбы — на них представлен в древесных ветвях семисвечник. Все иконы в иконостасе, исключая Спасителя и св. Алексия Митрополита, живописные, работы нижегородского художника и прихожанина Алексиевской церкви академика П. А. Веденецкого[391]; местные — Спасителя и Рождества Богородицы украшены богатыми серебряными отзолочеными ризами.

За клиросами находятся великолепные резные киоты в старинном вкусе с витыми колоннами, все ярко отзолоченные червонным золотом; в правом из них икона Воскресения Господня, а в левом — Феодоровской Божией Матери, бывшая храмовая, к которой жители Нижнего Новгорода имеют особенное уважение; она ныне украшена, кроме серебряных отзолоченых венца и полей, и жемчужного убруса, ризой, также жемчужной, с дорогими каменьями.

Стены холодного храма по местам покрыты живописными картинами — также работы господина Веденецкого, — представляющими страсти Христовы.

Трапезные приделы одноярусные, выкрашены белой краской и по местам отзолочены; образа в них частью иконописные, частью живописные.

Особенно замечательна в этом храме икона св. Алексия Митрополита, находящаяся в иконостасе главного алтаря, правее южных врат. Полагать надобно, что она перенесена из деревянного храма, потому что стиль ее чисто греческий и не подходит к стилю икон современных построению каменного храма, из которых в главном иконостасе сохранился образ Спасителя. Украшение иконы св. Алексия заключается в серебряном венце, ризе, низанной из стекляруса, четвероугольной панагии и кресте старинной работы, привешенных на серебряных цепочках. На лицевой стороне панагии, в середине, изображено в миниатюре красками, едва ли не акварельными, знамение Божией Матери, которое покрыто толстым выпуклым стеклом, а по углам вычеканены символы евангелистов. В этой панагии, как видно из надписи, сделанной на другой стороне ее, находится следующее: часть живоначального древа, волосы великомученицы Варвары и части мощей: родительницы Богоматери — Анны, Алексия Митрополита, священномученика Харлампия, Иоанна Войственника, Арсения Чудотворца, мученика Прокопия, Феодора Черниговского, Алексия человека Божия, первомученицы Феклы и Иоанна Блаженного. Крест же филигранной работы, весьма замечательной.

Многие иконы в этом храме, кроме упомянутых, украшены серебряными ризами.

В последнее время благолепию Алексиевской церкви много содействовал усердием и стараниями своими священник ее Ф. Т. Крутовский, находящийся при ней и поныне.

Снаружи Алексиевская церковь итальянской архитектуры, с одним большим, не очень высоким куполом; алтарь ее сделан выступом; южный и северный фасады украшены колоннами, колокольня ее невысока, но пропорциональна самому храму; она увенчана шпилем. Вокруг всей церкви устроена деревянная решетчатая ограда. Вообще же Алексиевская церковь очень красива[392].

III. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

Церковь Святого Георгия Победоносца (на Верхней Волжской набережной), полагать надобно, основана в XV столетии или в начале XVI, потому что при описи Лодыгина в 1621 году она была «ветха развалилась стояла безпенья». Рядом с ней находился другой храм — архидиакона Стефана; но в начале XVII столетия, при управлении Нижегородской епархией знаменитым Питиримом, в числе тридцати трех приходских церквей Нижнего, упоминается только одна Георгиевская, вероятно, возобновленная и соединенная со Стефановской.

Церковь Святого Георгия Победоносца.

В 1702 году нижегородский гость Иван Пушник, едва ли не отец того бургомистра Пушникова, который удостоился принимать в 1722 году в своем доме, как гостя, Петра Великого, построил настоящее здание Георгиевской церкви, снабдив ее иконами, утварью и книгами.

Церковь эта флорентийской архитектуры, глава ее выкрашена голубой краской и увенчана большим прорезным крестом. Колокольня этой церкви посредственной вышины. Главный алтарь в холодном храме посвящен великомученику Георгию, а трапезные: южный — Иоанну Златоустому, северный — Сретению Господню.

В холодной церкви великолепный пятиярусный иконостас в византийском вкусе изящной резной работы; он вызолочен сплошь червонным золотом; стены южная и северная также покрыты иконостасами, а равно и верхняя часть западной. Можно сказать, холодная церковь Георгия вся облита золотом.

На верху иконостаса, над царскими вратами, распятие с предстоящими Божиею Матерью и Иоанном Богословом, а от них, как по алтарному иконостасу, так и по стенным, идут фигуры евангелистов и апостолов.

Образа в той церкви все иконописные, выключая Иерусалимской Божией Матери; эта икона резной работы; она стоит с левой стороны северных дверей.

В трапезе, или теплой церкви, иконостасы в один ярус, золоченые сплошь, с резьбой рококо; образа также иконописные. Стены теплой церкви отделаны под мрамор.

В этом храме достойны особенного замечания:

Иконы: Одигитрии Смоленской Божией Матери, старинного письма, прославившаяся чудотворениями в 1655 году. К ней жители Нижнего питают особенное уважение, и в болезнях и напастях прибегают с теплыми мольбами. Эта икона большого размера в серебряной позлащенной ризе, богато украшенной жемчугом и каменьями. Вторая — упомянутая выше Иерусалимской Божией Матери — резная, также особенно чтимая нижегородцами. Третья — Георгия Победоносца старинного письма, местная, в главном алтаре. Четвертая — Распятия Христова, на которой сзади написан тропарь «Спаси Господи люди твоя» по старинному тексту, и шесть старинных икон малого размера, пожертвованных Пушником.

Антиминс 1701 года.

Серебряные старинные сосуды.

Евангелие времен патриарха Иова.

Евангелие времен патриарха Иосифа.

Евангелие, писанное неизвестно когда, но полагают, судя по тексту и стилю букв, не позднее начала XVII столетия.

Серебряная одежда на престоле в Сретенском приделе.

Вообще храм Святого Великомученика Георгия, представленный на приложенном рисунке, есть один из замечательных храмов Нижнего Новгорода по изяществу наружной архитектуры, равно и по внутреннему украшению. При этой церкви священников два[393].

IV. ЦЕРКОВЬ СРЕТЕНИЯ ГОСПОДНЯ ИЛИ СВЯТОГО ТИХОНА АМАФУНТСКОГО

Эта церковь известна еще в начале XVII столетия, но тогда она именовалась церковью Святых Афанасия и Кирилла и едва ли была не на подворье какого-либо монастыря, потому что в Нижегородской сотной грамоте она упоминается несколько раз при описании домов Большой Печерской улицы и слободки, которая стояла около самой церкви, но в подробности не описана, как прочие приходские храмы.

Нынешнее здание ее построено в 1742 году при епископе Иоанне (Дубинском); причем главный алтарь ее посвящен Сретению Господню, а трапезные в теплой церкви: южный — св. Афанасию и Кириллу, а северный — св. Тихону Амафунтскому.

Едва ли храм этот или, по крайней мере, придел св. Тихона, есть не строение родственников Тихона митрополита Казанского в память по нем, потому что дом его деда и отца был невдалеке от церкви Афанасия и Кирилла, о чем было сказано при описании Благовещенского собора.

В 1837 году трапеза, или теплая церковь Сретенского храма, была построена вновь на пожертвования доброхотных дателей, в числе которых по старанию и значительности пожертвований был первым коллежский советник Шнитников.

Иконостас главного алтаря в пять ярусов (первый снизу с двойным рядом икон) очень красивый; фон его высеребрен, а небольшие колонны нижнего яруса и все резные орнаменты верхних — позолочены; царские двери резные; иконы греческого стиля высокой работы; местные — в серебряных ризах.

Иконостасы теплой церкви одноярусные, в новейшем вкусе, украшенные тонкой, ярко вызолоченной резьбой, искусно расположенной по пунцовому фону. Северный иконостас несколько менее южного. Иконы различного письма и почти все покрыты серебряными ризами.

В этом храме достойно особенного внимания:

Иконы: первая — Божией Матери Казанской; вторая — Неопалимой Купины; третья — св. Николая Чудотворца; четвертая — св. Афанасия и Кирилла; пятая — Иоанна Воина.

Древность этих икон, особенно Николая Чудотворца, доходит едва ли не до XV столетия.

Большое Евангелие 1698 года, длиной двенадцать, шириной десять вершков; лицевая сторона его покрыта серебряной вызолоченой доской с рельефными изображениями Воскресения Христова и евангелистов. Это Евангелие, как полагают, передано в Тихоновскую церковь из церкви Казанской Богоматери, находившейся близ Благовещенского собора, перенесенной в 1794 году за город.

Напрестольный крест, обложенный серебром, с литым распятием. В этом кресте находятся части угодников Божиих (что видно из надписи на задней стороне его) архидиакона Евпла, Авксентия, Каллиника, Василия Ахкирского, Феофила, Ореста, Меркурия, Сергия, Еразма Печерского, Дионисия Печерского, Захария Постника и св. Марины. Этот крест пожертвован на поминовение родителей коллежским секретарем Филипповым в 1758 году, что и подтверждает то предположение, что родственники митрополита Тихона участвовали в сооружении храма, потому что Краскова, племянника Тихона, бывшего в 1721 и 1725 годах старостой в Благовещенском соборе, звали Филиппом и немудрено, что сын его или внук, поступив в коронную службу, принял фамилию Филиппова.

Другой крест также с мощами; он стоит в киоте над жертвенником главного алтаря.

Наружная архитектура этой церкви проста, как вообще архитектура большей части церквей, строенных около половины XVIII столетия; купол ее восьмигранный двойной, верхняя часть его расписана водяными красками и сведена под одну главу, сделанную из белой жести в виде чаши. Колокольня четырехугольная, с колоннами и с высоким шпилем из белой же жести[394].

V. ЦЕРКОВЬ СВЯТОЙ ВЕЛИКОМУЧЕНИЦЫ ВАРВАРЫ

Основание этой церкви относят к началу XVI столетия; настоящее же здание ее построено в 1760 году. Архитектура ее несколько сходна с церковью Святого Тихона; паперть и невысокая колокольня украшены колоннами; на последней также, как и на Тихоновской, находится высокий шпиль.

Престол в холодном, или главном храме, посвящен Владимирской Божией Матери, а в трапезе: южный — во имя св. Софии и трех дщерей ее — Веры, Надежды и Любви, северный — во имя св. великомученицы Варвары.

В главном алтаре иконостас в четыре яруса, иконы в нем живописные, довольно хорошей работы, фон иконостаса розовый, царские двери резные с позолотой; церковные стены расписаны альфреско, а шатрообразный свод, покрытый голубой краской, усеян золотыми звездами. В трапезных приделах иконостасы белые, с колоннами, и по местам отзолочены; царские двери глухие, белые же с золоченой резьбой. Образа иконописные. Трапезные стены и своды расписаны, по местам водяными красками, по местам масляными. Некоторые иконы в этой церкви украшены серебряными ризами, но особенно замечательного в ней ничего нет. При этой церкви два священника[395].

VI. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА (на Покровке)

Церковь Святого Николая Чудотворца на Верхнем посаде упоминается также в 1621 году, но нынешнее здание ее построено в 1740 году. Эта церковь, как почти все церкви нижегородские, с двойным рядом окон в главном храме и одноэтажной трапезой; купол ее отчасти напоминает купол Пизанского собора; четырехугольная колокольня ее без всяких украшений и шпиля, очень некрасива. С восточной и северной сторон Никольская церковь окружена сквером.

Главный престол этого храма во имя Тихвинской Божией Матери; приделы в трапезе: южный — св. Николая Чудотворца и св. Митрофания Воронежского, а северный — первомученика Стефана и Алексия, человека Божия.

Стены холодной церкви отделаны под мрамор; четырехъярусный иконостас украшен мелкой отзолоченной резьбой; четыре местные иконы огромного размера покрыты густо вы-золочеными ризами самой изящной работы. Прежде фон иконостаса был темно-вишневого цвета, что ярко оттеняло и мелкую резьбу, и блестящие ризы икон, но впоследствии его покрыли белой краской, что много отняло у него и блеска и изящества.

В теплой церкви одноярусные иконостасы отделаны под белый мрамор, а стены под палевый; резьба в иконостасах отзолочена, и некоторые иконы покрыты серебряными ризами. Своды церкви расписаны водяными красками посредственно. Оба придела соединены аркой, перекинутой над входом в холодную церковь и отделанной так же, как иконостасы, что дает им обоим вид целого. Жаль только, что арка много теряет своего изящества от приделанной к ней медной посеребренной драпировки, которая по рисунку и по исполнению не соответствует целому иконостасов.

Иконы в главном иконостасе греческого стиля, высокой работы, в приделах же — живописные. Ризница, паникадила и вся вообще утварь Никольской церкви великолепна и изящна; особенно замечательно по богатству своему священническое и диаконское облачение, сделанное из покрова бывшего губернского предводителя дворянства, статского советника Н. В. Шереметева.

По внутренней отделке, богатству украшений и ризницы, а особенно по вкусу, с каким все устроено и украшено в Никольской церкви, она есть одна из лучших церквей города и замечательна еще тем, что в пяток и субботу Страстной недели убирается трауром, чего не бывает в прочих городских церквах; а на Светлое Христово Воскресение иллюминуется (особенно колокольня) великолепнее всех церквей нижегородских[396].

VII. ЦЕРКОВЬ ПОКРОВА ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы существовала также до 1621 года, что видно из Нижегородской сотной грамоты, и была, как и все приходские церкви нижегородские, деревянная. Нынешнее же здание ее построено в 1709 году, а в 1824 году совершенно переделано и распространено. Наружный вид Покровского храма некрасив, тем более, что купол итальянской формы над главным алтарем, сделанный из листового железа довольно грубо, совершенно несоразмерен с нижней частью здания, имеющего византийскую архитектуру.

Полагать надобно, что на месте купола прежде была небольшая глава, какие часто встречаются на церквах, строенных в конце XVII и начале XVIII столетий, когда еще на Руси мало были знакомы с итальянским зодчеством и строго придерживались правил византийской архитектуры. Колокольня Покровской церкви построена в новейшем вкусе, невысока, но довольно красива.

В этом храме три алтаря, главный в холодной церкви в честь Покрова Пресвятой Богородицы, а в трапезе, которая очень обширна и делится натрое колоннами, с правой стороны — священномученика Никиты, а с левой — священномученика Харлампия.

Иконостас главного алтаря, современный построению каменного храма, — он отчасти сходен с иконостасом нижегородских соборов Преображенского и Архангельского — в четыре яруса, по местам украшен резьбой и сплошь отзолочен; царские двери глухие отзолоченые же; в них Тайная Вечеря, Пресвятая Дева, архангел Гавриил и четыре евангелиста покрыты серебряными ризами. Образа иконописные, местные, также украшены серебряными ризами. Стены этой церкви покрыты живописными изображениями, представляющими евангельские события и некоторых святых, а шатрообразные своды церкви расписаны водяными красками.

В трапезной церкви иконостасы одноярусные, белые с позолотой, и с иконами различного письма. Из икон замечательны по своей древности: Покрова Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца; они, как полагают, есть те самые, о которых упоминается в сотной грамоте. Икона Покрова Пресвятой Богородицы украшена богатой серебряной отзолоченой ризой с жемчугом и дорогими каменьями; также есть еще много икон, украшенных серебряными ризами. При Покровской церкви священников два[397].

VIII. ЦЕРКОВЬ ПОХВАЛЫ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

Церковь Похвалы Пресвятой Богородицы незамечательна по своей архитектуре; у нее высокий восьмигранный купол, сведенный под главу византийской архитектуры, и небольшая колокольня с шатровым верхом. В этой церкви два престола: главный — в холодном храме, в честь Похвалы Пресвятой Богородицы, и второй — в трапезе, с правой стороны, во имя св. Александра Невского. В холодной церкви иконостас в старинном вкусе, шатром, в пять ярусов, украшен резьбой и весь вызолочен; царские двери глухие; стены и купол расписаны водяными красками. В приделе иконостас одноярусный и так же, как и в главном алтаре, украшен резьбой и весь отзолочен. Образа в обоих иконостасах иконописные; местные и несколько стоящих около стен украшены серебряными ризами; всех украшенных икон тридцать шесть, из них восемнадцать большого размера, и сверх того в царских дверях изображения Благовещения и евангелистов покрыты серебряными же ризами.

Когда основана церковь Похвалинская, неизвестно. В первый раз о ней упоминается в переписной книге Нижнего Новгорода в 1678 году. В то время она была деревянная и стояла от нынешней сажен шестьдесят пять ближе к югу.

Пожар 1715 года истребил ее совершенно, со всем внутренним украшением и утварью; она сгорела, как говорит предание, не отпертою. Нынешнее ее здание построено в 1749 году пермских соляных промыслов секретарем Рогожиным.

Церковь Похвалы Пресвятой Богородицы.

Жители Нижнего Новгорода имеют особенное уважение к иконе Похвалы Пресвятой Богородицы, которая, как говорит предание же, была местной в сгоревшей церкви и чудесно уцелела во время пожара. Икона эта большого размера и украшена серебряной позолоченой ризой с жемчугом и каменьями.

Также носится предание, что Козьма Минин после освобождения России жил в похвалинском приходе и был похоронен на погосте Похвалинской церкви, а потом уже, по повелению царя Алексея Михайловича, перенесен в Преображенский собор. Хотя это предание не подтверждается никакими данными, но ему верили писавшие о Нижнем Новгороде и Минине: Орлов, Духове кой и Свиньин; о нем упоминает также и протоиерей Рожанский в письме своем к Н. А. Полевому.

То же говорил и господин Мельников в своих дорожных записках; но потом, в 1842 году, в «Отечественных записках», он же и поместил опровержение этого предания на основании различных выводов, из которых главнейшие заключаются в следующем: первое — дом, в котором жил Минин до 1612 года, был в Благовещенской слободе в приходе Иоанна Предтечи, а не похвалинском; второе — после 1613 года Минин жил постоянно в Москве и, приехав в Нижний Новгород незадолго до смерти, умер в пожалованном ему царем Михаилом Феодоровичем доме, который стоял в кремле, а похоронен в Преображенском соборе; третье — церковь Похвалинская не существовала в 7124 году, к которому относится смерть Минина.

Но из этих выводов несомненно доказывается историческими документами только то, что пожалованный Минину дом находился в кремле близ Преображенского собора, а все прочее есть ничто иное, как одни только догадки, более или менее вероятные.

Например, предположение, что дом Минина, находившийся в Благовещенской слободе, стоял ближе к церкви Рождества Иоанна Предтечи, чем к другим церквам, следовательно в приходе предтеченском, господин Мельников утверждает тем, что когда Марья Ивановна Хлопова, несчастная невеста царя Михаила Феодоровича (см. VI главу I части), жила в этом доме, то у ней был духовником предтеченский священник Димитрий, что видно из следственного дела Хлоповой, напечатанного в «Собрании государственных грамот и договоров». Но по этому еще нельзя совершенно утвердить, что дом Минина стоял именно в предтеченском приходе. Еще в недавнее время приходы нижегородских церквей были расположены довольно странно: так например, приход мироносицский проходил по Ильинке выше Вознесенской церкви, а по Сергиевской — почти вплоть до церкви Святого Сергия. Относительно духовника Хлоповой должно заметить, что она могла избрать себе духовного отца по желанию из любой нижегородской церкви.

Несуществование Похвалинской церкви в 1616 году господин Мельников доказывает тем, что о ней ничего не говорится в Нижегородской сотной грамоте, составленной в 1621 году и полученной нижегородцами в 1630 году, в которой будто бы все церкви нижегородские подробно описаны; между тем, как видно из самого же текста сотной грамоты, что о иных церквах только упоминается, а о других ни слова не сказано. Так, например, упоминается о церкви Афанасия и Кирилла (нынешней Тихоновской) и ничего не говорится о Происхожденской, бывшей в Происхожденском монастыре, которая существовала уже с 1618 года.

В сороковых годах нынешнего столетия в Нижнем были люди, которые, чтя память знаменитого своего согражданина, хотели объяснить предание о погребении его при Похвалинской церкви, хотели также отыскать и его потомство; но были и такие нижегородцы, которые святотатственно спекулировали памятью спасителя отчизны и старались доказать от него свое происхождение. На тех и на других направлял свои исторические заметки господин Мельников «О том, где жил и умер Минин», которые скорее резки, чем верны, и в свое время как гипотезы были довольно свежи и замечательны[398].

При Похвалинской церкви предположено устроить еще придел в честь св. Николая Чудотворца, для чего уже заготовляются материалы. Сооружение это предпринято проживающей в Нижнем Новгороде костромской помещицей Д. В. Никоновой в память мужа ее гвардии прапорщика Н. П. Никонова, умершего в 1855 году[399].

IX. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА ИЛИ ОДИГИТРИИ БОЖИЕЙ МАТЕРИ (на гряде)

Эта церковь построена в 1715 году; в ней три престола, главный — в холодном храме в честь Одигитрии Божией Матери, а в трапезе, с южной стороны, — во имя св. Николая Чудотворца, с северной — во имя Феодора Тирона.

В главном алтаре иконостас в старинном вкусе, в четыре яруса, весь отзолочен; царские двери все заняты изображениями Богоматери, архангела Гавриила и четырех евангелистов, помещенными в отдельных кругах и покрытыми серебряными ризами; церковный купол расписан альфреско. В трапезной церкви иконостасы одноярусные и также отзолочены сплошь, с гладкими колоннами; образа иконописные; царские двери глухие.

Арка, соединяющая теплую церковь с холодной, также украшена золоченым иконостасом с резьбой и витыми колоннами; того же стиля устроены и киоты вокруг столпов, поддерживающих своды трапезы. Паникадило в холодной церкви богато, но икон, украшенных серебряными ризами, немного.

В этом храме особенно замечательна по древности своей икона Нерукотворенного Спасителя, пожертвованная из дома купцов Щепетильниковых, находящаяся в алтаре правого придела: она мерой в длину девять, а в ширину семь вершков, обложена тонкими серебряными листами; на окладе ее находится восемь серебряных отзолоченых дробниц, на которых вырезана история чудесного исцеления Авгаря.

Наружная архитектура Никольской церкви смешанная: стены византийского стиля, а купол итальянского. Колокольня стоит особо; верх ее шатром[400].

X. ЦЕРКОВЬ ВОЗНЕСЕНИЯ ГОСПОДНЯ

Церковь Вознесения Господня в 1621 году была приходской Ямской слободы. Настоящее здание ее построено в 1715 году монахом Тихоном, который был ризничим у патриарха Адриана. Некоторые полагают, что это был Тихон митрополит Казанский, но в подписи на воздвизальном кресте, находящемся в главном алтаре Вознесенской церкви, сказано, что строитель ее монах Тихон до поступления в монастырь был ее прихожанином, и что он скончался в Макарьевском Желтоводском монастыре.

Новая Вознесенская церковь в первый же год построения лишилась всего благолепия во время пожара 1715 года, но вскоре ее обновили на свой счет прихожане-ямщики Григорий и сын его Никита Беспаловы; они, исправив храм, снабдили его изобильно ризницей, утварью и книгами. Могилы этих строителей, находящиеся близ самой церкви, сохранились и поныне; над ними устроен саркофаг из кирпича, на котором положена чугунная доска с надписью.

Вознесенская церковь была переделана несколько раз; при предпоследней переделке верх над главным храмом совершенно изменили: вместо главы византийской архитектуры, соответствовавшей стилю прочих частей здания, сделали что-то вроде итальянского купола и возвели еще по углам крыши такие же четыре малые; это лишило архитектуру всей церкви единства и стройности. При последней же переделке в 1846 году поправлены некоторые ветхости в самой церкви и колокольня; в то время черепичная крыша последней заменена белой жестяной. Это сделано усердием почетного гражданина Н. А. Акифьева, жившего в Вознесенском приходе и умершего в 1855 году.

Холодный, или главный храм, посвященный в честь Вознесения Господня, несколько тесен и темен, но темнота еще более возвышает красоту его шестиярусного иконостаса, доходящего до самых сводов, которым также покрыты стены южная и северная; образа в этом иконостасе все иконописные, выключая одного св. Николая Чудотворца — этот образ резной; царские двери резные же, золоченые.

Иконостас алтарный и на стенах покрыт синей краской; алтарный украшен во всех ярусах, кроме второго, золочеными колоннами; во втором же ярусе вместо колонн сделаны кронштейны; на колоннах первого яруса вырезаны ветви винограда, а прочие колонны витые; на стенных иконостасах вместо колонн сделаны золоченые пилястры.

В трапезе, которая очень обширна, устроены приделы: с южной стороны в честь Неопалимой Купины, а с северной — св. Николая Чудотворца; в них иконостасы белые, шатрами, с резьбой рококо. Два столпа, поддерживающие своды трапезы, украшены иконами, вставленными в киотах с выступами и колоннами, обращенными к западной стене, что впрочем много стесняет самую церковь.

Образа в иконостасах на столпах и около стен иконописные; из них три украшены бархатными ризами, богато вышитыми золотом, жемчугом и каменьями, и до двадцати пяти — серебряными ризами; из этих образов есть некоторые огромных размеров. По украшению икон Вознесенская церковь едва ли не первая в городе; также в ней замечательны по огромности своей свечи пред местными иконами.

Утварь и ризница богаты, особенно последняя: в ней более тридцати пар священнических и диаконских облачений из дорогой парчи и бархатов; между ними особенно замечательны два священнические и одно диаконское, устроенные почетным гражданином Акифьевым: они из малинового бархата, вышиты золотом, а по оплечью — жемчугом и каменьями; их ценят 4000 рублей серебром.

Древностей в Вознесенской церкви нет; самая старинная из всех вещей ее есть напрестольный крест 1646 года; он обложен серебром. Священников при этой церкви два[401].

XI. ЦЕРКОВЬ ПРЕПОДОБНОГО СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

В сотной грамоте 1621 года церковь Преподобного Сергия названа монастырем; в ней тогда находился придел Зосимы и Саваттия, соловецких чудотворцев. Кем и когда основан был этот монастырь, неизвестно, и когда упразднен, также нет сведений (по крайней мере, нет на то актов при самой церкви); но в 1723 году эта церковь уже именовалась приходской Нерукотворенного Спаса и Преподобного Сергия. Полагать надобно, что Сергиевский монастырь был ничто иное, как подворье Спасского толоконцева монастыря, упоминаемое в одной из грамот царя Михаила Феодоровича к нижегородским воеводам.

Церковь Святого Сергия Радонежского.

Нынешнее здание Сергиевской церкви построено в 1715 году (вероятно, после большого пожара) нижегородским посадским Афанасьем Фирсовичем Олисовым. Эта церковь одноэтажная и очень невелика, но в ней три престола: главный — в честь Спаса Нерукотворенного, второй — в трапезе, налево, св. Николая Чудотворца и третий — на паперти, с правой стороны, Иакова Брата Божия и Преподобного Сергия Радонежского.

Иконостас главного алтаря в старинном вкусе, в четыре яруса; в нем иконы греческого стиля, разделенные между собой маленькими золочеными колоннами, которые в первом, третьем и четвертом ярусах витые, а во втором гладкие; самый фон иконостаса синий; царские двери резные.

Иконостас в приделе Николая Чудотворца также выкрашен синей краской и украшен золоченой резьбой; образа в нем иконописные.

Местные иконы в главном алтаре и приделе Николая Чудотворца все в богатых серебряных ризах; такими же ризами украшены Благовещение и четыре евангелиста, представленные на царских дверях в главном иконостасе, и пять икон, находящиеся в арке над входом, соединяющим церковь с трапезой; всех же икон в серебряных ризах двадцать восемь, из которых значительная часть большого размера.

В этой церкви особенно замечательна икона Спаса Нерукотворенного, стоящая за правым клиросом главного алтаря; она, как полагают, писана в XVI столетии. Эта икона перенесена в Сергиевскую церковь из Спасской, которая была на Гремячей горе и сгорела около 1785 года.

Икона св. Николая Чудотворца, находящаяся в приделе, также старинного письма; к ней нижегородцы имеют особенное уважение.

Снаружи Сергиевская церковь византийской архитектуры с двумя главами: одна над главным храмом, другая над Никольским приделом; на обеих главах золоченые прорезные кресты. Вместо карнизов Сергиевская церковь отделана кафлями из цветного гипса, на которых изображены разные птицы; но эти кафли при последней отделке церкви забелены. О них один европейский путешественник, видевший Сергиевскую церковь в 1827 году, говорит как о художественном произведении старины, заслуживающем особенного внимания[402]. У этой церкви колокольня очень низенькая, шатровая.

XII. ЦЕРКОВЬ ЖЕН МИРОНОСИЦ, ИЛИ ЗНАМЕНИЯ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

Храм этот, до 1834 года именовавшийся собором, основанием своим древнее Благовещенского собора и церкви Святого Николая Чудотворца, что на Нижнем базаре. Первоначально он построен, когда еще Нижний Новгород был пригородком суздальским, и когда им владел Симеон Иоаннович (впоследствии известный под именем Гордого), а именно в первой половине XIV столетия. Полагать надобно, что Мироносицкая церковь сгорела в 1531 году, потому что в Нижегородском летописце под годом 7043 сказано: «Августа в 28 день, в Нижнем Новгороде, на Щипагове дворе, освящена церковь Жен Мироносиц». Нынешнее же здание построено после того через сто четырнадцать лет, в благополучное царствование Алексея Михайловича, в 1649 году, священником Михаилом.

Мироносицкая церковь пятиглавая, двухэтажная, с папертью и галереей, пристроенной с северной стороны. Стиль ее архитектуры византийский, но отчасти искажен. Прежде верхи глав ее были каменные, но в недавнее время их заменили железными, выкрашенными голубой краской и усеянными золотыми звездами, что придало красоту церкви, но лишило ее основного характера. Кресты на главах прорезные золоченые, с гривнами и полумесяцами, но, кажется, современные построению каменной церкви.

В верхнем этаже устроен холодный храм в честь Жен Мироносиц. В нем иконостас в четыре яруса, гладкий золоченый по полименту; образа все иконописные, местные разделены колоннами.

В галерее устроен придел преподобного Евфимия Суздальского. В нем замечателен иконостас: он сделан весь из кипариса, со сквозной, очень нежной резьбой, царские двери также кипарисные и также сквозной резьбы; они отзолочены, как и все прочие украшения иконостаса. Образа в этом приделе иконописные, а пол, как в алтаре, так и во всей галерее, раскрашен на манер ковра.

В нижнем этаже находятся три престола: главный — в честь Знамения Пресвятой Богородицы, в трапезе, направо — во имя преподобного Макария Желтоводского Чудотворца и в нижней галерее, под приделом преподобного Евфимия, придел во имя св. апостолов Петра и Павла: этот придел устроен в конце прошлого столетия прихожанином Мироносицкой церкви Петром Тихоновичем Переплетчиковым.

Церковь Жен Мироносиц.

Иконостас главного алтаря, отзолоченый по полименту, в один ярус, глухой, с легкой резьбой на пилястрах и на самом фоне; царские врата — одного стиля с иконостасом — глухие; в них Господь Саваоф, Божия Матерь, архангел Гавриил и четыре евангелиста покрыты серебряными ризами, а равно — все местные иконы в иконостасе и некоторые стоящие у столбов, поддерживающих своды церкви. Все эти образа иконописной работы и большого размера.

Иконостасы приделов преподобного Макария и св. апостолов Петра и Павла незамечательны, даже, можно сказать, бедны против прочих иконостасов; оба выкрашены белой краской и по местам отзолочены. Между иконами Мироносицкой церкви замечательны по древности своей две — Нерукотворенного Спасителя и Знамения Божия Матери; древность этих икон относят к XV столетию; они находятся возле царских дверей в иконостасе Знаменского алтаря. Серебряные отзолоченые ризы их изящной старинной работы. Икона Спасителя, кроме ризы, украшена серебряной отзолоченой гривной.

Мироносицкий храм особенно замечателен тем, что в приходе его родились два великих светильника русской церкви: Евфимий Суздальский и Макарий Желтоводский; последний и крещен в ней. В эту-то церковь носили его, еще бессловесного младенца, но алкавшего уже слушания слова Божия.

Церковь Мироносицкая еще в XVI столетии имела жалованную грамоту о платеже церковных податей в Москве, но грамота эта утратилась, почему в 1632 году декабря 2 патриарх Филарет Никитич дал попу Симеону да дьякону Михаилу новую, которой подтверждались прежние привилегии церкви и давались несудимость пред нижегородскими десятильниками и право всему мироносицкому причту являться на суд патриарха, или того, кому он прикажет, три раза в год: 25 декабря, 29 июня и 1 сентября.

В 1848 году в ночь на 1 августа в Мироносицкую церковь ударил гром; молния опалила слегка иконостас мироносицкого алтаря, растопила местную свечу и подсвечник и проникла в нижнюю церковь, не повредя ни чугунного пола верхней церкви, ни свода нижней.

Ризница, паникадило и прочие утвари Мироносицкой церкви, также и украшение икон, очень богаты, но особенно замечательна великолепная серебряная риза работы Сазикова на иконе Господа Вседержителя, стоящей у правого столпа Знаменской церкви. По художественности отделки этой ризе нет равной во всех нижегородских церквах. Говорят, что она стоит 1500 рублей серебром[403].

XIII. ЦЕРКОВЬ УСПЕНИЯ БОЖИЕЙ МАТЕРИ

Церковь Успения Божией Матери, так же как и Сергиевская, была монастырской; но когда и кем основан монастырь Успенский, также нет никаких положительных сведений (по словам священноцерковнослужителей Успенской церкви); упразднен же он между 1606 и 1621 годами. Так надобно полагать, потому что в тарханной грамоте, данной от царя Василия Ивановича Шуйского, соборам Преображенскому и Архангельскому августа 19-го 1606 года, между прочим говорится: «А с соборными спасским и архангельским протопопы и с братиею служити обедни и панихиды пети, вместе, Печерского монастыря архимандриту, да Успенскому да Семеновскому игуменом и проч.»; но в 1621 году монастырь уже не существовал, а находилась только приходская Успенская церковь на Ильинской горе деревянная.

Посадский Афанасий Фирсович Олисов в 1672 году построил нынешнее здание, которое не избегло страшного пожара 1715 года; но в том же году было возобновлено и освящено. Потом эта церковь была поправляема несколько раз, и в тридцатых годах нынешнего столетия трапеза ее была разобрана и построена вновь.

В Успенской церкви три алтаря: главный — в честь Успения Божией Матери, а в трапезе южный — во имя Алексия, человека Божия, а северный — св. Бориса и Глеба.

Иконостас главного алтаря, весь отзолоченый червонным золотом, украшен богатой резьбой и двойным рядом колонн; колонны первого ряда снизу до половины витые, а к верху граненые, колонны второго рада снизу граненые, к верху витые; между ними помещаются четыре ряда икон греческого стиля, из которых местные покрыты серебряными ризами; царские двери одного стиля с иконостасом. Стены церкви покрыты живописными картинами, представляющими разные события из Святого Писания.

В трапезных приделах иконостасы одноярусные, белые с колоннами и отзолоченой резьбой; в них иконы греческого же стиля и все украшены серебряными ризами, но древность их не восходит далее конца XVII столетия. В этом храме особенно замечательного, по уверению священноцерковнослужителей, ничего нет.

Снаружи Успенская церковь византийской архитектуры, с тремя выступами у алтаря и с пятью стройными главами, длинные шеи которых покрыты расписанными кафлями; но жаль, что обезображена без всякой надобности надстройкой фронтонов из листового железа. Кресты на главах прорезные золоченые с полумесяцами; больший из них, находящийся на средней главе, украшен гривной.

Вправо от паперти этой церкви находится маленький деревянный домик, принадлежащий ныне мещанину Докукину, прежде тут стоял дом И. П. Кулибина, доставшийся ему по наследству от отца; и еще правее был другой дом, довольно большой, двухэтажный, построенный самим Иваном Петровичем. Оба эти дома сгорели в 1814 году[404].

XIV. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО ПРОРОКА ИЛИИ

Первоначально храм Святого Илии построен в 1506 году на том самом месте, где пал шурин Махмет-Аминя, мурза ногайский, убитый пушечным выстрелом, направленным искусной рукой Феди Литвича (см. IV главу I части).

В 1621 году эта церковь была очень бедна, вероятно, вследствие опустошавших ее пожаров: ни один из образов ее не был украшен серебром или чем-нибудь ценным, а единственная находившаяся в ней священническая риза была полотняная с атласным оплечьем. В 1655 году вместо деревянного здания построено нынешнее каменное священником Стефаном.

В настоящее время церковь Святого Пророка Илии тесна и небогата сравнительно с прочими храмами Нижнего Новгорода; в ней два алтаря: главный, в холодной церкви, во имя св. Пророка Илии, а в трапезе, с левой стороны, Мины Египтянина.

Иконостас главного алтаря, покрытый синей краской, украшен отзолоченым резьбой двойным рядом колонн, между которыми находятся четыре яруса икон. В приделе одноярусный иконостас также выкрашен синей краской и по местам отзолочен. Как в холодной, так и в теплой церкви иконы различного стиля и некоторые покрыты серебряными ризами. Особенно же замечательного в этой церкви ничего нет, кроме паникадила, которое есть одно из лучших в городе[405].

Церковь Святого Пророка Илии.

XV. ЦЕРКОВЬ КАЗАНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРИ (на Нижнем базаре)

Церковь Казанской Божией Матери основана в XVII столетии; прежде она именовалась Риз Положения. Настоящее здание ее построено в 1687 году гостем А. Ф. Олисовым, строившим церкви Успенскую и Сергиевскую; оно византийской архитектуры, но с надстроенным круглым куполом из листового железа. Колокольня этой церкви невысока; она строена в недавнее время.

Казанская церковь пострадала от нескольких пожаров: в последний раз она горела в 1853 году, тогда пожар опустошил часть Нижнего базара, часть Ильинки и часть Почаинской улицы.

В этой церкви три престола: главный — в честь Казанской Божией Матери; в трапезе южный — Иоанна Воина, а северный — Димитрия Ростовского.

Иконостас главного алтаря в новом вкусе, в три яруса, покрыт темно-вишневой краской и украшен золоченой резьбой. В приделах иконостасы также в новейшем вкусе, но некрасивы, — белые с позолотой и колоннами под малахит.

Образа во всех иконостасах иконописные, современные построению настоящего здания; некоторые из них покрыты серебряными ризами, но особенно замечательного в этом храме ничего нет[406].

XVI и XVII. ЦЕРКВИ ИОАННА ПРЕДТЕЧИ И СВЯТОГО НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА (на Нижнем базаре)

Церковь Иоанна Предтечи византийской архитектуры о пяти главах, покрытых зеленой черепицей, на которых кресты прорезные с гривнами и полумесяцами; но кажется, что эти кресты работаны в XVII столетии, когда луна, на них изображенная, знаменовала уже не власть монголов над Русью, а победу христиан над поклонниками лжепророка.

Настоящее здание этой церкви построено в 1683 году посадским человеком Гаврилой Дранишниковым, но храм Предтеченский упоминается еще в начале XVII столетия и, кажется, он существовал гораздо ранее, потому что башня и ворота кремля исстари называются Ивановскими; так же именовались мост и улица, бывшие прежде близ них.

Церковь Иоанна Предтечи и Спасская часовня.

Церковь эта, как надо полагать, не избегла пожаров, опустошавших нижнюю часть города в конце XVII и начале XVIII столетий, и была переправляема несколько раз. В настоящее время в ней три алтаря: главный — во имя Иоанна Предтечи, а в трапезе: южный — во имя Симеона Богоприимца, северный — в честь собора Архистратига Михаила и прочих Бесплотных Сил.

Иконостас главного храма глухой до сводов; с первого взгляда кажется, что в нем соединены два иконостаса, поставленные один над другим; он украшен колоннами и резьбой и весь отзолочен по полименту; царские двери в нем резные. По всему заметно, что составлявший проект иконостаса хотел в нем соединить два стиля: старинный византийский и новейший, который господствовал в зодчестве иконостасов с построения нового петербургского Казанского собора до тридцатых годов нынешнего столетия, но это соединение вышло чрезвычайно неудачно и доказало только безвкусие составителя проекта. Иконы в этом иконостасе частью греческого стиля, частью живописные.

В трапезе иконостасы одноярусные, выкрашенные синей краской, с отзолоченой резьбой и пилястрами; в них все иконы греческого стиля, высокой кисти.

Во всех трех алтарях местные иконы покрыты серебряными ризами, а также и стоящие около стен. Из них замечательны: первая — Иоанна Предтечи, в главном алтаре; вторая — Спасителя Нерукотворенного, над аркой, ведущей из трапезы в холодную церковь. Полагают, что эти иконы есть те самые, о которых упоминается в Нижегородской сотной грамоте, и что древность их восходит до начала XV столетия. Третья — икона Главы Крестителя Иоанна, в правом приделе, и четвертая — на особой тумбе близ левого придела — Иоанна Богослова. Последняя, кажется, перенесена из Богословской церкви, которая также упоминается в начале XVII столетия и, вероятно, сгорела в 1715 году[407].

К церкви Иоанна Предтечи ныне приписана церковь Святого Николая Чудотворца, что на Нижнем базаре, основанная великим князем нижегородским Димитрием Константиновичем в 1371 году, следовательно, тремя годами ранее Димитриевской, или нынешнего Благовещенского собора.

Полагать надобно, что церковь Святого Николая Чудотворца, построенная Димитрием Константиновичем, сгорела в пожар 1513 года, опустошивший 1 августа почти весь город, и потом была скоро возобновлена, но снова подверглась той же участи в праздник Вознесения Господня в 1520 году. Когда после того она возобновлена, неизвестно, но в царствование Михаила Феодоровича ее строили вновь, что видно из грамоты патриарха Филарета Никитича, данной 20 мая 1630 года, и наконец в 1656 году известный в то время гость Семен Задорин и дьяк Климент Патокин соорудили каменное ее здание. В то время холодный храм ее был освящен в честь Воскресения Христова, а в теплом устроены два придела: первый — во имя св. Николая Чудотворца, второй — во имя Иоанна Милостивого. На колокольне же, сооруженной гораздо после самой церкви, были устроены башенные часы.

Несколько лет тому назад в этой церкви оказались ветхости. Нижегородское торговое сословие, храня к этой древней святыне города особое уважение, желало перестроить ее на свой счет, на что было получено разрешение Святейшего Синода, и в июле месяце 1850 года начата поправка храма, согласно утвержденного проекта Департаментом проектов и смет; но при разборке верхнего свода купола холодного храма и алтаря упали; оказалось уже невозможным исправить церковь, как назначено в проекте: нужно было переложить весь холодный храм снова, почему исправление церкви остановилось. Между тем богослужение в теплом храме продолжалось безостановочно, но в мае 1851 года было запрещено по распоряжению епархиального начальства, и причт Никольской церкви размещен по разным приходам. И вот уже почти пять лет как храм, первоначально созижденный одним из независимых великих князей нижегородских, предком благословенного Дома Романовых, храм, в котором молились современники Донского, сподвижники Иоаннов III и IV, и близ которого, как должно полагать, взывал Минин к нижегородцам в 1612 году, стоит полуразрушен, тогда как кругом его возвышаются лучшие здания города и кипит живая деятельность, резко противоположная запустелым стенам его.

В 1852 году городское общество приговором своим, единогласно утвержденным почетными гражданами, купцами всех трех гильдий и мещанами до 128 человек, просило бывшего тогда городского голову почетного гражданина В. К. Мичурина вторично ходатайствовать о возобновлении храма Святого Николая Чудотворца. Мичурин, усердный к храмам Божиим, поставил себе за долг исполнить желание нижегородцев. Ныне слышно, к удовольствию всех вообще жителей Нижнего Новгорода, истинно религиозных, истинно любящих священные памятники, отмеченные историческими событиями, что вследствие ходатайства Мичурина скоро воздвигнется новый храм Святителя Николая Чудотворца. Отрадно думать, что этот храм, выражая усердие нижегородцев к Господу Богу и почтение к великому угоднику, будет и историческим памятником славного прошедшего и благолепной наружностью своей украсит Рождественскую улицу и именно то место, где свершились многие события, дорогие для нижегородцев, дорогие для всей Руси.

В настоящее время большая часть имущества и иконы Никольской церкви хранятся в Предтеченской; в том числе и храмовый образ св. Николая, который, как полагают, современен деревянной Никольской церкви, построенной после пожара 1520 года[408].

XVIII. ЦЕРКОВЬ ЖИВОНОСНОГО ИСТОЧНИКА

Церковь Живоносного Источника и при ней мужской монастырь были основаны Исаией, четвертым митрополитом Нижегородским и Алатырским. Исаия рукоположен был в митрополиты 23 июня 1699 года (патриархом Адрианом и другими святителями того времени) из архимандритов московского Новоспасского монастыря и управлял Нижегородской епархией по 1707 год. Хотя Исаия был очень набожен и ревностен к церкви, но, держась старых обрядов и предрассудков, потворствовал раскольникам; в чем был обличен начальником Монастырского приказа Иваном Алексеевичем Мусиным-Пушкиным. Петр Великий, истинный христианин, враг лжеучений, справедливо разгневался на Исаию за его приверженность к старым обычаям, имевшим вредные последствия на земле Низовской, где давно уже гнездились расколы, и Исаия был лишен митрополии и послан в Кириллов Белозерский монастырь, где и скончался.

Церковь Живоносного источника.

Живя в Нижнем Новгороде, Исаия был болен глазами и это, кажется, побудило его основать монастырь в честь Божией Матери Живоносного Источника и перед храмовой иконой в церкви новосозданной обители устроить бассейн (как некогда было устроено в Грузии в Живоносновской церкви), в который вода была проведена из родника, текущего из кремлевской горы. Больной Исаия часто ходил в Живоносновский монастырь. Там, молясь перед ликом Богоматери и с верою примачивая свои больные глаза водой из бассейна, и получил облегчение болезни.

Живоносновский монастырь при составлении штатов упразднен и церковь его, освященная Исаией 2 ноября 1702 года, обращена в приходскую. В начале нынешнего столетия эта церковь сгорела; на месте ее поставлена небольшая глухая часовня, сохранившаяся и доныне. Имущество церкви было передано в нижнебазарную Никольскую, где для живоносновских прихожан совершал богослужение их священник. В 1819 году прихожане живоносновские пожелали воссоздать свой храм и с благословения епископа Нижегородского и Арзамасского Моисея заложили нынешнюю холодную Живоносновскую церковь, которая была освящена в 1821 году тем же епископом. Главными храмоздателями этой церкви были, при участии всех прихожан, священник ее Никита Николаев и церковный староста Петр Плотников.

В 1830 году нижегородский купец Климент Михайлович Мичурин к холодной церкви пристроил трапезу с двумя приделами: св. Николая Чудотворца — на южной стороне, и Михаила Архангела — на северной, а через семь лет сыновья Мичурина Кириак и Василий построили колокольню.

В холодной церкви, пред храмовым образом, был устроен, по примеру прежней церкви, бассейн, а другой такой же — в часовне, находившейся в нижней части колокольни.

При разрушении кремлевской стены в 1839 году (о чем сказано во II гл. этой части), Живоносновский храм был поврежден до такой степени, что в нем нельзя было совершать служения, причем источник иссяк. В. К. Мичурин (меньший из сыновей строителя храма) немедленно исправил теплую церковь, где потом и совершалось богослужение. В 1848 году, к празднику Святой Пасхи, он же, Мичурин, восстановил бассейн, провел в него воду и устроил при нем место, на которое поставлена храмовая икона Божией Матери. В самый день праздника Живоносного Источника (в Пяток на Пасхе) преосвященный Иаков, отслужа в Живоносновской церкви литургию и совершив освящение вновь устроенного бассейна, полного текущей воды, посетил Мичурина, бывшего в то время церковным старостой, и в доме его пастырским словом своим убеждал прихожан возобновить и холодный храм. Слово архипастыря не упало мимо: В. К. Мичурин на свой счет перестроил и отделал разрушенную холодную церковь, которая была освящена после кончины преосвященного Иакова, 17 августа 1850 года, управлявшим в то время Нижегородской епархией преосвященным Иустином, епископом Владимирским и Суздальским.

Иконостас главного алтаря, устроенный в арке, невелик, но изящен: он украшен богатой резьбой и отзолочен червонным золотом; иконы в нем греческого стиля. В боковых арках устроены ниши, также украшенные резьбой и позолотой; в правой из них находится икона Божией Матери Живоносного Источника. К этой иконе жители Нижнего Новгорода имеют особенное уважение. Перед ней в бассейне, сделанном в виде огромной вазы, струится источник, проведенный из кремлевской горы. Этот источник, вытекая из церковного бассейна, проходит в другой, устроенный вне церкви, из которого водой пользуются живоносновские прихожане и войско, проживающее в казармах, стоящих невдалеке от церкви.

Приделы, устроенные в трапезе, в один ярус; фон их выкрашен темно-синей краской, пилястры — белой, а резьба отзолочена, в них царские двери одинаковые: на каждых представлен резной отзолоченый крест с терновым венцом; образа иконописные. Как в холодной, так и в теплой церкви устроены хоры.

В Живоносновской церкви, кроме храмового образа, достойны особого замечания: иконы Преображения Господня и св. Николая Чудотворца, перенесенные из старой церкви; напрестольный крест, принадлежавший прежде Зачатейскому монастырю, что видно из сделанной на нем надписи; священнические ризы из золототканной материи с алым бархатным оплечьем, на котором вышиты изображения Божией Матери Живоносного Источника, св. Николая Чудотворца и мученика Исидора.

Наружность Живоносновской церкви, особенно колокольни, очень изящна, последняя есть самая красивая из всех колоколен города: она отделана под невыбеленный кирпич и украшена колоннами различных ордеров и множеством орнаментов из белого камня[409].

XIX. ЦЕРКОВЬ ТРОИЦЫ ЖИВОНАЧАЛЬНОЙ

Эта церковь основана прежде XVII столетия, но нынешнее здание ее построено в 1663 году нижегородским посадским человеком Иваном Григорьевичем Обрезковым. В ней три престола: главный, в холодном храме, в честь Троицы Живоначальной и два в трапезе: южный — в честь иконы Донской Божией Матери, а северный — во имя Феодосия Тотемского.

Иконостас главного алтаря в новом вкусе, очень красив и, так сказать, своеобразен: фон его весь покрыт тонкой резьбой, по сторонам царских врат по две колонны, украшенные фантастическими капителями, такие же колонны находятся у южных и северных дверей; самые же царские врата составлены из шести колонн, на которых в сиянии утверждены иконы Благовещения и четырех евангелистов. Образа в иконостасе иконописные, местные и на царских дверях украшены серебряными ризами. Стены холодной церкви покрыты живописными картинами, а на своде изображен масляными красками Господь Саваоф.

В приделах иконостасы одноярусные, украшенные ярко вызолоченой резьбой, фон их малиновый; образа иконописные, некоторые из них покрыты серебряными ризами. Особенно же замечательного в Троицкой церкви ничего нет[410].

XX и XXI. ЦЕРКОВЬ КОЗЬМЫ И ДАМИАНА И КОЗЬМОДЕМЬЯНСКАЯ ЧАСОВНЯ

Козьмодемьянская церковь существовала еще в XV столетии и, конечно, в то время была, как вообще приходские церкви Нижнего Новгорода, деревянная; потом, в конце XVI или начале XVII столетия было построено первое каменное здание ее; от него сохранились колокольня и трапеза, в архитектуре которых есть много общего с Сергиевской церковью. Колокольня козьмодемьянская также низка, как и Сергиевская и также шатрообразна; она украшена такими же кафлями, как стены Сергиевской церкви. Кафли и здесь забелены. Холодный храм Козьмодемьянский построен в начале XVII столетия.

Церковь Козьмы и Дамиана на Строгановской площади.

Вообще же, как снаружи, так и внутри, эта церковь красива, хотя и не обширна. Круглый купол ее невысок, но строен; с юга она украшена портиком с колоннами тосканского ордена. В ней три престола: главный, в холодном храме, в честь св. бессребреников Козьмы и Дамиана, а в трапезе — южный во имя священно мученика Антипы, северный посвящен Покрову Пресвятой Богородицы.

Иконостас Козьмодемьянского алтаря в три яруса, с золоченой резьбой и колоннами; образа в нем иконописные. Стены холодной церкви покрыты ярко-голубой краской и украшены живописными картинами, изображающими: в самом куполе, между окон — двенадцать апостолов; ниже на сводах — четырех евангелистов, а на стенах — Тайную Вечерю, Моление о Чаше, трех святителей: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста и св. Алексия Митрополита. По сводам, между евангелистов, сделана надпись золотыми литерами: «во всю землю изыде вещание их и во вся концы вселенныя глаголы их».

Трапезные иконостасы в один ярус; они выкрашены белой краской и по местам отзолочены.

В Козьмодемьянской церкви есть несколько икон, покрытых серебряными ризами, но особенно замечательных нет, кроме иконы св. Иоанна Богослова, с изображенным вокруг его Апокалипсисом; эта икона перенесена из Богословской церкви, упраздненной в конце прошлого столетия.

В часовне, принадлежащей к Козьмодемьянской церкви, находится образ Нерукотворенного Спасителя, также старинного письма; он прежде был храмовым в Спасской церкви, упраздненной в 1715 году. К этой иконе жители Нижнего Новгорода прибегают с особенным благоговением[411].

XXII. ЦЕРКОВЬ СОБОРА ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ (известная более под названием Рождественской, или Строгановской)

Еще в начале XVI столетия в Нижнем Новгороде существовали церкви Рождества Христова и Рождества Богородицы; первая стояла невдалеке от Успенской церкви, на краю горы над Успенским оврагом, который именовался тогда Рождественским ручьем; вторая — на берегу Оки, около нынешней Софроновской площади, где в то время оканчивался город. Последняя была приходской пермских солепромышленников, которые вблизи ее имели дома и для складки соли — амбары. В 1653 году один из таких солепромышленников, известный в то время гость Семен Задорин, строивший церковь Святого Николая Чудотворца на Нижнем базаре, построил вместо деревянной церкви Рождества Богородицы каменную близ двора своего, который находился несколько повыше нынешней Соборобогородицкой церкви.

В 1715 году сгорели обе Рождественские церкви, почему приходы их были соединены и вместо двух церквей построена одна, иждивением именитых людей Строгановых, которые так же, как и прочие солепромышленники, имели дома в приходе Рождества Богородицы. Эта новая церковь освящена в 1719 году в честь Собора Пресвятой Богородицы, но и поныне известна более под названием Рождественской.

По наружной архитектуре церковь, воздвигнутая Строгановыми, есть одно из великолепнейших готических зданий в России и имеет большое сходство с церковью Успения Божией Матери, что в Москве на Покровке. Она построена на левой стороне Рождественской улицы (идя из кремля), на скате горы, и с северной стороны утверждена контрфорсом, на верху которого сделана терраса, почему со стороны Рождественской улицы и самая церковь кажется построенной на террасе. Снаружи церковь не оштукатурена, а расписана по светло-красному фону темно-красными арабесками на манер московского Покровского собора (Василия Блаженного) и украшена витыми колоннами и множеством орнаментов, искусно высеченных из белого мячиковского камня. Верх ее с пятью главами, покрытыми железом рельефно, с различными украшениями, и выкрашенными зеленой краской; алтарь, как вообще у всех церквей старинной постройки, сделан тремя выступами; на нем особая глава.

Колокольня, соединенная с церковью небольшой галереей, или папертью, находится на южной стороне церкви; в общем контуре ее есть черты китайской архитектуры, орнаменты же еще богаче и разнообразнее самой церкви. На ней под крестом устроен флюгер, а внутри ее находились астрономические часы с курантами, показывавшие, кроме времени дня, фазы луны, время года и прочее; но они испортились еще в прошлом столетии и были заменены обыкновенными башенными, но ныне и эти не в действии.

Предание любит украшать историю всякого замечательного изобретения, всякого замечательного здания необыкновенными вымыслами; оно говорит: в Персии строитель дворца Хорватов, в России строитель московского Покровского собора, в Страсбурге мавр Бел-азан-бен, устроивший знаменитые часы на колокольне тамошнего собора, были ослеплены, потому что хотели повторить, и в великолепнейшем виде, свои произведения. Такую же легенду передает предание и о Рождественской церкви. Григорий Дмитриевич Строганов будто бы также спросил строителя своей приходской церкви, может ли он построить здание еще лучше. Строитель, не понимая к чему клонился вопрос, отвечал, что может, и его по приказанию Строганова будто бы ослепили. Нет надобности доказывать, насколько это предание справедливо: легенды о строителе персидском, московском и Бел-азан-бене существовали еще за несколько столетий до построения нижегородской Строгановской церкви.

Вид церкви Собора Богородицы, или Строгановской.

Церковь Собора Богородицы так же, как и Мироносицкая, в два этажа, из которых верхний предназначен был собственно для холодного храма, почему в восточной стене трапезы его сделаны для соединения с главной частью церкви три арки, а самая стена убрана великолепной лепной работой; но почему-то устройство теплого храма, назначенного в нижнем этаже, не состоялось, а вместо того устроили два придела в трапезе: с южной стороны во имя св. Онуфрия, а с северной — во имя св. Иннокентия Иркутского.

Как великолепна наружность Строгановской церкви, так великолепна и внутренность холодного храма: иконостас его в пять ярусов весь резной, наподобие иконостаса Георгиевской церкви, но только еще великолепнее и изящнее по рисунку и по исполнению, особенно нижняя часть его: он так же, как и георгиевский, весь отзолочен червонным золотом. Царские двери одного стиля с прочими частями иконостаса, а иконы, выключая две местных, того стиля, который некоторые называют строгановским.

Около южной, западной и северной стороны холодной церкви идут хоры с балюстрадой и резным золоченым бордюром; под ними вделана золотыми литерами следующая надпись: «Дом мой домом молитвы наречется». Стены в этой церкви отделаны под различный мрамор и украшены четырьмя живописными картинами, изображающими Страсти Христовы, а выше хоров и самые своды расписаны водяными красками.

Все знатоки живописи, видевшие Строгановскую церковь, удивляются красоте местных икон Спасителя и Божией Матери. Об этих иконах есть также предание, что будто бы они написаны художником Караваком по заказу Петра Великого для Петропавловского или Троицкого собора. Григорий Дмитриевич Строганов, увидя иконы, в отсутствие государя за границу, стал убеждать Каравака уступить их ему, представляя, что к приезду государя можно написать другие. Каравак согласился. Строганов, заплатив за иконы значительную сумму, отослал их в церковь, строившуюся в Нижнем Новгороде. Каравак же написал для государя другие иконы, но которые были в художественном отношении ниже первых, виденных государем вчерне перед отъездом за границу.

Года через три после того (в 1722 году) Петр Великий, посетив Нижний Новгород на пути в Персию, имел квартиру в доме Строганова и 29 числа мая, слушав всенощную службу в Строгановской церкви (см. I часть), узнал иконы Каравака, приказал запечатать церковь и исследовать, почему они находятся здесь.

О достоверности этого предания нет никаких положительных свидетельств, но действительно церковь почему-то была запечатана в 1722 году и открыта уже при Екатерине I в 1727 году.

Трапеза не соответствует ни наружности самой церкви, ни внутренней отделке холодного храма: она беднее и темнее всех церквей нижегородских; позолота одноярусных иконостасов ее почернела, да и самые иконостасы очень некрасивы.

В церкви Собора Богородицы замечательно, кроме упомянутых икон, еще следующее:

Старинные иконы: Владимирской Божией Матери и св. Николая Чудотворца, как полагать надобно, перенесенные из Христорождественской церкви.

Напрестольный крест, обложенный медными чеканными листами, в котором, как видно по надписи, сделанной на нем, находятся части мощей угодников Божиих: Василия Ахкирского, Калинина, Пантелеймона, Меркурия, архидиакона Евпла, Ореста и св. Марины. Этот крест пожертвован в церковь Рождества Богородицы в 1672 году.

Деревянный крест, обложенный ветхими медными листами; на лицевой стороне его, на серебряной пластинке, вырезано изображение св. Димитрия царевича, а внизу его надпись: «Крест моления Димитрия Андреевича и Григория Димитриевича Строгановых».

Евангелие, писанное неизвестно какого года, но по тексту и форме букв полагают, что в XVI столетии. В нем заглавия, зачала и стихи означены золотом; перед каждым Евангелием находятся изображения евангелистов, рисованные красками и золотом; между ними прокладки из шелковой материи; кроме того оно украшено множеством рисованных виньеток. Это Евангелие также пожертвовано в 1672 году московским купцом Иваном Болыним-Щепочкиным.

Храм Соборобогородицкий был возобновлен снаружи в тридцатых годах нынешнего столетия на счет господ владельцев Усольских и Ленвенских промыслов; в то же время отделана и внутренность холодной церкви[412].

XXIII. ЦЕРКОВЬ РОЖДЕСТВА ИОАННА ПРЕДТЕЧИ (в слободе)

Предание говорит, что в XV столетии, верстах в восьми от кремля и верстах в пяти от Благовещенской слободы, вверх по Оке, в лесу, называемом Слудою, в ущелье гор, был притон разбойника Сулейки. Этот разбойник со своею шайкой останавливал и грабил караваны судов частные и государевы, проходившие по Оке, а также иногда беспокоил и жителей Благовещенской слободы, но потом попался в руки правительства и получил возмездие за свои преступления. Грабежи на Оке прекратились. В ознаменование этого события неизвестно кем была воздвигнута часовня, а потом, через пять лет, по желанию жителей Благовещенской слободы, эта часовня была распространена и обращена в церковь Рождества Иоанна Предтечи.

В 1621 году Предтеченская слободская церковь была ветха, но, вероятно, впоследствии ее возобновляли, потому что она стояла еще столетие. Причт ее был всегда двукрильный, а в 1626 году при ней было три священника, что видно из грамоты патриарха Филарета Никитича к архимандриту Печерского монастыря Макарию от 16 числа июня 1626 года.

Между тем народонаселение Благовещенской слободы увеличивалось более и более, и храм Рождества Предтечи стал уже тесен для собирающихся в него на молитву, а притом и обветшал, почему в 1725 году вместо деревянного построен каменный, который сохраняется в том же виде и доныне. В нем три алтаря: главный в холодной церкви, в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы, а в трапезе, или теплой церкви, южный — в честь Рождества Предтечи, а северный — в честь Всех Святых.

Иконостас главного алтаря современен храму, в четыре яруса с резными кронштейнами и колоннами из виноградных гроздьев, очень замечательный по красоте рисунка и выполнению; царские двери сквозной резьбы, над ними два резные ангела с репидами. Самый же иконостас синий и довольно ярок; золоченье же на резьбе потускнело.

Стены раскрашены колерами: нижняя часть голубым, а верхняя зеленым; на западной стене, над аркой, соединяющей холодную церковь с теплой, написаны альфреско Спаситель, а выше — Воскресение Христово; своды купола также расписаны альфреско в клетку.

Иконостасы теплого храма в новом вкусе: одноярусные, покрытые пунцовой краской и украшенные отзолоченной резьбой рококо. Образа во всех иконостасах иконописные.

В этом храме замечательны по древности своей следующие иконы: Спасителя Нерукотворенного, Страстей Господних и изображение притчи «Изыде Сеятель». Эти образа, как полагают, современны построению деревянного храма Рождества Иоанна Предтечи.

Также замечателен образ Кипрской Божией Матери, тем что в 1771 году, во время морового поветрия, нижегородцы притекали к нему с молитвой и небезуспешно. С того времени по благословению епископа Нижегородского и Алатырского Иоасафа, установлено этому образу празднество 12 мая, которое совершается и доныне.

Наружность этого храма в византийском стиле: на нем одна глава; невысокая же колокольня его с шатровым верхом[413].

XXIV. ЦЕРКОВЬ ВСЕХ СВЯТЫХ ИЛИ СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ ПЕТРА И ПАВЛА (кладбищенская)

Петропавловская церковь существовала также ранее 1621 года. Она находилась на берегу Волги, в Панской улице, около того места, где начинается нынешний Английский сад; на настоящее же место перенесена в 1782 году усердием нижегородских посадских Егора и Александра Неудавиных. Наружность ее отчасти сходна с Варварской, только низенькая колокольня имеет форму опрокинутого колокола.

В этой церкви три престола; главный в холодном храме, в честь Всех Святых, и два в трапезе: южный — во имя св. апостолов Петра и Павла, северный — в честь Казанской Божией Матери.

Иконостас главного алтаря весь отзолоченый, величественных размеров, замечателен по своей архитектуре: он устроен в виде шатра, украшен резьбой рококо и витыми колоннами, оплетенными резными гирляндами. Образа в нем иконописные в пять ярусов, из которых в трех большого размера и в двух малого; местные покрыты серебряными ризами. Во втором ярусе, по сторонам среднего образа, находятся резные изображения Моисея и Аарона во весь рост, а по сторонам крайних икон — двенадцати апостолов, по шести на каждой стороне; в верхнем ярусе представлены такие же два ангела, а в самом верху иконостаса — Господь Саваоф, сидящий на херувимах. На царских дверях представлены: вверху Благовещение, а внизу четыре сидящие евангелиста, также резные во весь рост. Одежды всех этих изображений отзолочены, а лики расписаны красками.

Трапезные приделы одноярусные, белые, с колоннами и отзолоченой резьбой; в них царские двери в виде лучей; образа частью живописные, частью иконописные. Особенно же замечательного в Петропавловской церкви ничего нет[414].

На Петропавловском кладбище покоится вечным сном несколько поколений нижегородцев; на нем —

…Могилы меж собой,

Как испуганное стадо

Жмутся тесной чередой.

В числе этих могил есть одна, привлекающая внимание всякого образованного русского, хотя над ней стоит скромный, даже очень скромный памятник. В этой могиле покоится сын нижегородского мучного торговца, член и механик Императорской Академии наук Иван Петрович Кулибин.

Здесь не место для подробной его биографии, а потому нужно ограничиться кратким очерком его жизни.

Иван Петрович родился в 1735 году. Читать и писать его учил дьячок Успенской церкви, в приходе которой стоял дом Кулибина. Первую молодость свою Иван Петрович провел в мучной лавке отца, который считал его ни к чему не годным мальчишкой. В семнадцать лет Кулибин писал стихи и начал самоучкой делать деревянные стенные часы; между двадцатью девятью и тридцатью тремя годами своей жизни он сделал, также самоучкой, электрическую машину, микроскоп, телескоп и часы в форме яйца[415], которые удостоился поднести императрице Екатерине II; потом был принят в Академию наук и своими работами и изобретениями возбудил зависть в академиках.

Вельможи блестящего двора Екатерины удостаивали Кулибина вниманием; великолепный князь Тавриды постоянно был к нему благосклонен и принимал его запросто, во всякое время; Суворов обходился с ним дружески и называл его «ваша милость, ваша честь, ваша премудрость» и свидетельствовал почтение с глубокими поклонами; император Священной Римской империи Иосиф II на придворном балу, пожимая руку нижегородскому бородачу, сказал в присутствии императрицы Екатерины и всего двора ее, что «за счастие считает видеть такого человека, как Кулибин». Густав IV, король шведский, также жал руку Ивану Петровичу и осыпал его похвалами; Екатерина II называла его «Кулибин» и постоянно благоволила к нему, а державный сын ее, император Павел Петрович, встречаясь с Кулибиным во дворце или на улице, всегда называл его не иначе как Иваном Петровичем и спрашивал его о здоровье, а иногда подолгу удостаивал разговором; Александр Благословенный также благоволил к механику и даже два раза удостоил поцеловать его.

Тридцать лет провел Кулибин в Петербурге на службе в Академии, и чего не переделал он в эти тридцать лет! Сначала он улучшил механическую мастерскую Академии до такой степени, что в ней стали не только чинить, но даже во множестве делать математические, гидравлические, физические и астрономические инструменты и различного рода часы. Потом Кулибин делает английские телескопы, модель дугообразного деревянного моста через Неву и модель телеграфа; изобретает фонари, известные под названием кулибинских, самокатку, разные физические инструменты, искусственные ноги, действующие не хуже натуральных; исправляет автоматы, знаменитые часы с павлином и не менее знаменитый планетариум, поднесенный английскими купцами Петру Великому; устраивает огромный электрофор и судно, плавающее без парусов и весел против воды и ветра; придумывает занимательные игрушки для великих князей, фейерверки настоящие и из зеркал, и другие увеселения как при дворе, так и во дворце Потемкина; собирает паникадило работы Петра Великого; составляет чертежи для мельниц, проект для плоского потолка и крыши в шестьдесят и более сажен в ширину; снимает остановившийся на стапеле стодвадцатипушечный корабль «Благодать», в то время когда все механики и ученые, жившие в Петербурге, истощив все средства, потеряли надежду стащить корабль, и многое другое, так же полезное, изобрел и сделал Иван Петрович, живя в Петербурге.

За эти труды он получил несколько денежных наград; был уволен из податного оклада со всем семейством и пожалован золотой медалью на андреевской ленте с надписью: «Достойному».

Эта награда была по тогдашнему времени чрезвычайная: таких медалей всего роздано было только три. Она давала много привилегий и в том числе — вход во дворец с штаб-офицерами; для Кулибина же медаль была тем драгоценнее, что императрица собственноручно возложила ее на него.

Конечно, Иван Петрович получил бы более наград, его осыпали бы чинами и орденами, если бы он послушался графа Орлова и обрил бороду, но едва ли бы мог получить более внимания государыни, которая, узнав, что он решительно отказался обрить бороду, сказала ему, что она уважает его еще более за такое почтение к обычаю предков и что вместо титулов будет уметь давать ему отличия и награды.

По восшествии на престол государя императора Александра Павловича, Иван Петрович, получив позволение, удалился на родину. Здесь, живя в кругу своего семейства, мирно провел время, не переставая трудиться в пользу науки и отечества. Здесь он применил устройство маленького механического судна, изобретенного им в 1782 году, к волжским судам большого размера; но на этот полезный труд его не обратили надлежащего внимания: судно его велено было принять в ведение Нижегородской ратуши, а ему выдать 6000 рублей с копейками. Впоследствии ратуша кулибинскую машину продала с аукциона на дрова.

Кроме устройства этой машины, Иван Петрович, живя в Нижнем, постоянно занимался разными изобретениями по части механики, как то: составлением проекта железного моста через Неву, а более всего — изысканием perpetuum mobile (тайны вечного движения), в возможности которого он был убежден сначала, а под конец жизни, кажется, разуверился, что можно полагать по следующим заметкам, сделанным его рукой на чертежах perpetuum mobile: первая: «Надеющияся на Господа, яко гора Сион неподвижатся во век!»; вторая: «Моя наседка клоктала более 50 лет, ломала голову и кружила, и так меня объела, что привела в немалые долги, и во все то время раз до двадцати обманывала насиженными яйцами, кои все оказались болтунами».

Года три до кончины Иван Петрович, впав в тяжкий недуг, не вставал с постели и наконец, почувствовав приближение смерти, призвал к себе жену и детей, благословил их и сказал: «Бог и Государь сирот моих не оставят».

Это были последние слова его. Он умер 30 июня 1818 года.

Часовой мастер Пятериков (ученик Кулибина) при помощи нескольких родных покойного устроил приличные похороны бывшему своему хозяину, на которые вдова покойника заняла под залог последних стенных часов 300 рублей и еще у знакомых 175 рублей. Незабвенный Иван Петрович — мученик науки и притом друг человечества, — жертвуя последней копейкой на свои изобретения и в пользу страждущего человечества, не оставил после себя ровно ничего.

В день похорон Кулибина, 4 июля, стеклось такое множество народа, что не только дом, но и самый двор покойного не могли вместить всех посетителей. В то же время явились без приглашения учителя нижегородской гимназии, в мундирах, и все гимназисты, чтоб проводить великого механика до могилы. Старший из учителей нес подушку с медалью, а прочие с Пятериковым и почетными нижегородскими купцами несли гроб…[416]

Иван Петрович был женат три раза. От первой жены он имел сына и трех дочерей, от второй — четырех сыновей и дочь, и от третьей, на которой женился почти в 70 лет, — трех дочерей.

В частной жизни своей Иван Петрович был тих, скромен, добр, терпелив и при том глубоко религиозен[417].

Могила его находится при входе в ворота кладбища направо, почти у самой церковной паперти. Над ней поставлен памятник из белого камня, выкрашенный дикой краской и по местам отзолоченый. На нем с южной стороны сделана надпись, в коротких словах изображающая всю жизнь и все достоинства Ивана Петровича: «Верный сын Церкви и Отечества, добрый отец семейства, друг добродетели, утешитель несчастных, честь Нижнего Новгорода, красота сограждан, посвятивший России шестьдесят лет полезных изобретений, удостоенный благоволения Царей земных. О да сподобится на небеси милости Царя Царей!»[418].

XXV. ЦЕРКОВЬ ПРЕОБРАЖЕНИЯ ГОСПОДНЯ (единоверческая кладбищенская)

Церковь эта построена в 1834 году в русско-византийском вкусе и чрезвычайно красива: купол ее, сведенный под одну большую главу, необыкновенно легок; невысокая колокольня стройна и вполне гармонирует целому. Все наружные стены самой церкви и колокольни отделаны под небеленый кирпич и украшены множеством орнаментов из белого камня[419].

В этой церкви два престола: главный в холодном храме — в честь Преображения Господня, а трапезный — в честь Сошествия Святого Духа. Иконостас главного алтаря в три яруса в новейшем вкусе, отделан под темный мрамор и украшен колоннами и резьбой, и по местам отзолочен.

Придельный иконостас в один ярус, покрыт темной краской и украшен золоченой резьбой. Образа все вообще иконописные новейшей работы. Особенно же замечательного в этой церкви ничего нет.

XXVI. ПЕЧЕРСКИЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Печерский Вознесенский 1-го класса мужской монастырь находится не более как в одной версте от черты города и около четырех от кремля, за Казанской заставой, на берегу Волги, в полугоре. С восточной и западной сторон к нему примыкает Печерская слобода.

Монастырь этот основан св. Дионисием между 1328 и 1330 годами во время великокняжения Иоанна Данииловича Калиты, когда Нижний Новгород был пригородном суздальским и принадлежал Александру Васильевичу, старшему брату основателя великого княжества Нижегородского.

Неизвестно, где родился св. Дионисий и кто были его родители, но первые подвиги и искус иноческий он проходил в Киево-Печерском монастыре, где пострижен в монашество и получил священнический сан. Подражая преподобному Антонию Печерскому в деле иноческого подвижничества, он вздумал основать обитель, подобную Киево-Печерскому монастырю, для этого пришел в Нижний Новгород с несколькими иноками, принеся с собой икону Печерской Божией Матери.

В трех верстах от тогдашнего Нижнего Дионисий ископал собственными руками пещеру, где и поселился с своими спутниками; потом, когда к нему стали стекаться желающие разделять его уединение, он основал монастырь с церковью Вознесения Господня. В этом монастыре он сделался первым настоятелем, сначала в сане игумена, а потом архимандрита. Св. Дионисий, обладая знаниями и будучи высок в христианских добродетелях, старался образовать учеников своих так, чтоб они могли впоследствии сами быть наставниками других в православии и иноческом подвижничестве. Для того избрал он из среды братий новосозданного монастыря двенадцать человек, особенно отличавшихся строгостью жизни и, наставя их в боговедении, посылал в другие места для распространения истинной веры и устроения святых обителей.

В числе таковых учеников были нижегородские уроженцы преподобный Евфимий Суздальский и преподобный Макарий Желтоводский и Унженский; первый по прошению Бориса Константиновича основал Спасо-Евфимьевский суздальский монастырь, в котором и мощи его почивают нетленны; преподобный Макарий, по принятии иночества в Печерском монастыре, удалился из него тайно на реку Луг (что в нынешней Костромской губернии) и там основал обитель Богоявления Господня, которая ныне известна под именем Макарьевской пустыни и находится в Юрьевецком уезде Костромской губернии; потом перешел на Желтые Воды, где также построил деревянный монастырь Троицкий, прозванный Желтоводским, при котором впоследствии основалась знаменитая Макарьевская, ныне Нижегородская ярмарка.

В 1445 году Макарий был взят в плен Улу-Махметом и отведен в Казань, но кротость и смирение доставили ему свободу. Возвратившись из плена на Желтые Воды, святой муж нашел одни развалины своей обители, да тлеющие трупы убитых братий своих; погребя последних, он удалился в пределы Галича Костромского, на реку Унжу, и там основал третью обитель, ныне известную под названием Макариево-Унженского монастыря, в котором и скончался девяноста пяти лет от рождения. Мощи его почивают там же под спудом.

Таким образом обитель, основанная св. Дионисием, была училищем христианской веры и благочестия для многих обителей России.

Св. Дионисий своими христианскими добродетелями приобрел внимание многих знаменитых мужей того времени, как то: св. Алексия Митрополита и преподобного Сергия Радонежского; Борис Константинович Городецкий (впоследствии великий князь нижегородский), приезжая в Нижний Новгород к отцу своему, часто приходил к Дионисию беседовать с ним и удовлетворял Печерский монастырь всем нужным; великий князь Андрей также уважал св. Дионисия.

Провождая жизнь в трудах строгого иноческого подвижничества, Дионисий сподобился дара предвидения: он предсказал опустошение Нижнего Новгорода и разорение в нем святых церквей и монастырей, что и не замедлило исполниться.

В 1374 году св. Дионисий был рукоположен святым митрополитом Алексием в сан епископа Суздальского, но продолжал жить в Нижнем, где едва не лишился жизни в то время, когда Василий Кирдяпа вздумал убить посла Мамаева Сарайку (см. 1 часть).

Дионисий много сопротивлялся известному Митяю, любимцу Димитрия Донского, возложившему на себя самовольно митрополичий клобук, и был избран Собором всех святителей российских на место св. Алексия вопреки воле великого князя, за что попал в опалу: его заключили под стражу, но ходатайство св. Сергия умерило гнев Димитрия Иоанновича. Дионисий, получив свободу, тайно отправился в Константинополь, хотя и дал слово великому князю не ездить туда без его позволения. Карамзин называет эту поездку Дионисия обманом; но как согласить такой строгий приговор святому мужу с словами летописи, которая превозносит кротость, смирение, постническую жизнь и прочие добродетели Дионисия. Некоторые полагают, что Дионисий ездил в Константинополь по совету самого Сергия просить святителей Востока, чтобы они не делали гордого Митяя митрополитом Московским.

Живя в Константинополе, епископ Суздальский заслужил своим умом, познаниями и строгим воздержанием внимание патриарха Нила, который возвел его в сан архиепископа, дал ему полиставрион[420] и стихарь с источниками и поручил искоренение ереси, открывшейся в великом Новгороде, главой и распространителем которой был Карп Стригольников. Св. Дионисий успел убедить заблудших, после чего удалился в Суздаль.

Великий князь Димитрий Иоаннович, оценив заслуги Дионисия, вызвал его в Москву и приказал ехать в Константанополь для принятия от восточных святителей сана митрополита Московского; с ним отправлен был духовник великого князя, симоновский игумен Феодор, родной племянник св. Сергия.

В 1384 году св. Дионисий в Константинополе был поставлен в первосвятители Российской Церкви, но по воле Провидения ему не суждено было видеть свою митрополию: Владимир Ольгердович, князь киевский, остановил его на пути из Греции в Москву, объявив, что Киприан, митрополит Киевский, есть глава всей Российской Церкви[421], и заключил Дионисия под стражу, где святой муж скончался в 1385 году октября 15 дня. Он погребен был в киевской пещере св. Антония; мощи его пребывали нетленными, но впоследствии, при частых набегах татар, утрачены.

Таковы-то были жизнь, подвиги и кончина основателя нижегородского Печерского монастыря[422].

Внутреннее чиноположение нижегородской Печерской обители было по уставу Киево-Печерской лавры, откуда пришел ее основатель, а для церковного и хозяйственного порядка были особые уставы, под названием книг кормовых, или вкладных, и келарских.

Сначала монашеские и святительские подвиги св. Дионисия, а потом память о нем были причиной, что князья Суздальского дома и потомки Калиты особенно уважали нижегородский Печерский монастырь и делали в него значительные пожертвования; бояре, духовные и простолюдины следовали примеру их; иноверцы особенно желали просвещаться собственно в этой обители истинным учением Христовым и приходили в нее с приношениями. Все это обогащало монастырь и скоро привело его в цветущее состояние. Он имел свои больницы, богадельни, где получали помощь престарелые и нищие, и оказывал большие услуги не только частным лицам, но и целому государству: снабжал войска деньгами, хлебом и различной провизией, а также посылал на свой счет сформированных ратников в царские войска, а для царских работ своих мастеровых, как то: каменщиков, кирпичников, кузнецов, портных и прочих. Во время войны Петра I с Карлом XII и турками он строил корабль в Воронеже вместе с архиереями Белогородским и Воронежским и переяславскими монастырями — Даниловским и Никитским, и послал колоколов для литья пушек более 300 пудов. Также в Печерском монастыре содержались и государственные преступники.

К нему были приписаны четыре монастыря: Борисоглебский-Кидекшанский, Толоконцевская пустынь, Преображенский-Мурашкинский и Успенский-Заузольский[423] и церковь Святого Димитрия Солунского в Нижнем Новгороде, а также церкви в селах: Ельне, Нагавицыне, Ягодном, Плесце, Перевозе и других.

Монастырь Печерский имел три подворья в Нижнем Новгороде и одно в Москве; в какой части города находилось московское надворье, неизвестно; из нижегородских же подворьев два стояли в самом кремле и одно на Дмитровской улице[424]. В селе Высоково был монастырский скотный двор. Кроме того, монастырь имел много мельниц и других угодий. За ним, при составлении штатов, числилось 8236 душ и до 6000 десятин пахотной земли.

В 1597 году Печерский монастырь постигло величайшее несчастие: 18 июня, в третьем часу ночи, он был разрушен обвалом горы.

За несколько до того дней заметно было колебание земли, под ней слышался глухой гул; потом оказалась расселина в горе выше монастыря, длиною почти на версту, и гора стала сыпаться с лесом и пашнями, бывшими на верху ее, от чего сделался шум и треск; монастырские здания колебались.

Управлявший тогда монастырем архимандрит Трифилий приказал вынести всю утварь монастырскую, ризы, иконы и все, что можно было спасти; также и скот монастырский был выведен. Наконец, когда уже в монастыре нельзя было более оставаться, архимандрит взял крест и икону Печерской Богоматери, принесенную св. Дионисием, вышел из монастыря со священным собором и всей братией и начал творить молебное пение с плачем и слезами, чтоб Господь укротил праведный гнев свой. «И милостию Божиею, заступлением Пресвятыя Богородицы, — говорит летописец, — шла оная гора под монастырь землею и вышла в Волгу реку оказалась буграми, а которые струги под монастырем были на Волге реке, те стали на сухом берегу от воды в дальнем разстоянии; а в монастыре же означенною от горы оползиною, храм каменный Вознесения Христова разрушило до основания, только остался над жертвенником верх один, колокольня разсыпалась, теплый храм Пресвятыя Богородицы (Покрова) разшатало на сторону и опустило в землю близ окошек олтарных; святыя ворота, и в монастыре кельи, поварни и погреба обвалило и ограду переломало, а на берегу стоящий храм деревянный Николая Чудотворца сдвинуло с места, и паперти обломило, и слободе многия дворы пошатало»[425].

Разрушение этой древней обители летописец называет «великим предзнаменованием того что ожидало Русь», т. е. пресечения рода Калиты и за тем постигших Россию бедствий, которые окончились только восшествием на престол Дома Романовых.

В третий день после разрушения монастыря были обретены мощи схимника Иоасафа, который скончался за тридцать лет до этого времени. Архимандрит Трифилий с братией и игумен Дудина монастыря Евфимий осмотрели мощи и нашли тело, ризы и гроб нетленными, после чего гроб поставили в другое место.

В том же 1597 году архимандрит Трифилий ездил в Москву просить царя Феодора Иоанновича, чтобы он дозволил построить вновь монастырь на прежнем или другом месте.

Нижегородскому воеводе Леонтию Аксакову было приказано от государя осмотреть место, находившееся под развалинами монастыря. Аксаков призвал опытных зодчих и с ними освидетельствовал то место, где находился монастырь. По осмотру оказалось, что оно не годится для постройки каменных зданий, почему и позволено было Трифилию перенести монастырь на другое место.

В версте от прежнего монастыря, к верху по Волге, в полугоре, было семь холмов, и их-то выбрали под постройку монастыря, выровняли и поставили церковь Вознесения Господня деревянную и такие же кельи и ограду. На месте разрушенного монастыря также была построена церковь Преображения Господня «поминовения ради усопших братий».

Все это построение было произведено по повелению царя Феодора Иоанновича на счет государевой казны.

Монастырь скоро опять пришел в цветущее состояние и в первой половине XVII столетия постепенно стал украшаться вместо деревянных каменными зданиями и приобретать прежнее великолепие; этому способствовали щедроты государей и приношения богомольцев, которые стекались для поклонения мощам Иоасафа, почивающим под спудом в церкви Преображения, на месте старого монастыря, ныне именуемого Старыми Печерами[426].

Настоятели Печерского монастыря со времени св. Дионисия постоянно именовались архимандритами, имели от царей и патриархов разные привилегии, как то: суд над игуменами и священниками в приписных монастырях и селах монастырских; наблюдение за всем духовенством в уезде Нижегородском с правом рассылать от себя указы во все монастыри и церкви Нижнего Новгорода, Балахны, Курмыша, Ядрина и Гороховца; в 1625 году архимандриту Макарию поручено было патриаршей грамотой уничтожить во всех церквах Нижегородской десятины в требниках, в молитве при освящении Богоявленской воды слова «и огнем», что было и исполнено. Многие из архимандритов Печерского монастыря были требуемы по царским грамотам для совета с патриархами. Архимандрит Феодосий в 1613 году подписывал избирательную грамоту царя Михаила Феодоровича, а архимандрит Варсонофий был требован в С.-Петербург в 1725 году на погребение Петра Великого.

В 1652 году царем Алексеем Михайловичем дозволено архимандритам Печерского монастыря отправлять священно-служение, кроме архимандричьих преимуществ, с репидами, палицею и сулуком, облачаться среди церкви на ковре и во время литургии осенять свечою «якоже достоит епископу», что подтверждено грамотой патриарха Никона.

Архимандриты Печерского монастыря в церковной иерархии занимали всегда высшие степени от девятой до семнадцатой. При составлении штатов Печерский монастырь включен в 1-й класс, степенью седьмым. Вместо земель и вотчин ему, как и прочим первоклассным монастырям, назначено в жалованье 2017 рублей 50 копеек в год и к тому еще дополнено, по особенному благоволению императрицы Екатерины II, по 300 рублей в год[427].

В настоящее время в монастыре строение все каменное; церквей в нем пять.

1) Вознесения Господня соборная пятиглавая. Она построена в 1631 и 1632 годах по образцу Вознесенской церкви московского Вознесенского монастыря. Строителем ее был известный в то время архитектор Антипа Возоулин. По правильности плана и фасада церковь Вознесения может почесться образцом совершенства архитектуры XVII века. Внутренность храма утверждена на двух столпах, а снаружи он окружен с юга, запада и севера галереей, которая на восток соединяется с Успенской церковью, а на север ведет к настоятельским кельям.

Нижегородский Вознесенский Печерский монастырь.

Иконостас в этом соборе в старинном вкусе, в четыре яруса; царские двери сквозной резьбы; по сторонам их резные же витые колонны и такие же колонны между всеми местными образами и в каждом ярусе около средних икон; между прочими же иконами колонны точеные с яблоками и завитками. Все это отзолочено, а фон покрыт пунцовой краской; самый верх иконостаса украшен сорока тремя резными деревянными херувимами и серафимами, у которых лики расписаны красками. За правым и левым клиросами и на столбах находятся образа. Стены собора по местам покрыты живописью, представляющей разные предметы из евангельской истории.

В алтаре над престолом сень, привешенная на железных крючках; на ней изображено Сошествие Святого Духа. В верху — балдахин, украшенный деревянной вызолоченой короной, с крестом и восьмью живописными херувимами. За престолом — образ Божией Матери в серебряной ризе, унизанной жемчугом. Стены алтаря украшены живописью; жертвенник окружен иконами. На правой стороне алтаря ризница.

Трапеза украшена образами, поставленными в иконостасе с золочеными витыми колоннами. Все иконы в этом храме старинного письма, а лампады пред местными образами, числом одиннадцать, серебряные; паникадило висящее посередине церкви медное, с привешенным к нему строфокамиловым[428] яйцом.

2) Теплая одноглавая в честь Успения Божией Матери; она примыкает к Вознесенскому собору с южной стороны. Построение ее относится к 1647 и 1648 годам. Иконостас в ней в пять ярусов. В трапезе два придела: южный в честь иконы Печерской Божией Матери, северный — Рождества Пресвятой Богородицы. В первом иконостас старинный, трехярусный с золоченой резьбой, выкрашен зеленой краской; царские двери также резные с позолотой; во втором — в новом вкусе, одноярусный с аркой, покрыт зеленой краской, украшен четырьмя колоннами и резьбой, отзолоченой по полименту; царские двери резные, золоченые червонным золотом. Придел этот устроен в 1833 году. Иконы в Успенской церкви также, как в Вознесенской, старинного письма.

3) Во имя преподобного Евфимия Суздальского. Эта церковь построена в 1645 году над западными святыми воротами вместо деревянной, сгоревшей в 1640 году. Верх ее конусообразный, с одной главой византийской архитектуры. Иконостас в ней устроен в 1836 году, в новом вкусе, с отзолоченой резьбой; фон его покрыт розовой краской.

4) На восточной стороне монастыря, между двумя корпусами братских келий, во имя преподобного Макария Желтоводского; она построена в 1738 году. Иконостас в ней старинный; царские врата резные. В этой церкви погребен бывший архиепископ Рязанский и член Святейшего Синода Палладий, скончавшийся в 1789 году. Он сначала был архимандритом нижегородского Печерского монастыря, а потом, по увольнении с своей кафедры, жил здесь на покое и управлял монастырем.

5) Покрова Пресвятой Богородицы над западными воротами монастыря. Эта церковь основана в 1765 году; в 1800 она сгорела и возобновлена уже в 1848 году.

У северной стороны Вознесенского собора находится отдельно колокольня, построенная в одно время с собором. На ней главный колокол в 300 пудов, полиелейный — в 166 пудов и 25 фунтов, вседневный голландского литья, с голландской надписью; в числе малых колоколов есть два немецкой работы.

Кроме церквей и колокольни, в Печерском монастыре следующие здания: настоятельские двухэтажные летние кельи, находящиеся на северной стороне монастыря; они окружены галереей, образующей на север павильон, с которого открывается вид на город, реку и Заволжье; настоятельские зимние кельи, примыкающие к первым; кельи наместника, близ церкви Преподобного Евфимия; корпус в шестьдесят пять сажен длины и четыре ширины, в котором помещаются братские кельи; он идет от келий настоятеля к востоку и соединяется с Макарьевской церковью; другой корпус келий, в восточной части монастыря; он соединяется на юг с Покровской церковью, а на север — с Макарьевской[429]; третий корпус в западной оконечности монастыря; он занят Печерским приходским училищем.

Кроме этих зданий в ограде монастыря помещаются разные хозяйственные заведения и обширный фруктовый сад.

Кругом всего монастыря каменная ограда с пятью башнями; она устроена в 1765 году[430].

Местоположение монастыря очень красиво, особливо летом. Он стоит в полугоре, с вершины ее представляется весь открытым; за ним голубеет Волга, низменные берега ее, покрытые зелеными лугами (между которыми чернеют села, деревни и белеют церкви), широко раскидываются и, бледнея в отдалении, сливаются с небосклоном.

На юго-западе от монастыря, на вершине горы, недалеко от казанской дороги, стоит восьмиугольная часовня. Она сооружена в 1687 году. В ней поставлен деревянный крест с изображением Распятого и предстоящими ему Божией Матерью и евангелистом Иоанном; вверху его изображен Господь Саваоф. Крест этот мерой равняется Кресту Иерусалимскому. Он есть снимок с креста, поставленного патриархом Никоном в Воскресенском монастыре.

В дни Вознесения и Воздвижения в эту часовню стекается много богомольцев. В эти дни ежегодно совершаются крестные ходы: в первый — из нижегородского Преображенского собора в монастырь, а в последний — из монастыря в часовню.

Главные достопримечательности нижегородской Печерской обители следующие:

Икона Печерской Божией Матери, принесенная святым Дионисием. Она есть верный список с иконы, чудно изобразившейся в Успенском Киево-Печерском храме. Письмо ее относится к началу XIV столетия. Она покрыта серебряной позолоченой ризой, украшенной финифтью. В Вознесенском соборе этот образ есть местный и стоит во втором киоте с левой стороны от царских врат; когда же богослужение совершается в других церквах монастырских, то икона эта переносится туда и ставится в особом киоте.

Икона Божией Матери Владимирской, она покрыта серебряной позолоченной ризой, украшенной драгоценными каменьями. Эта икона, как и Печерской Богоматери, местная в Вознесенском соборе и переносится в другие храмы монастырские.

Также замечательны два древние напрестольные креста: первый, обложенный битым серебром и украшенный каменьями и жемчугом; второй, обложенный чеканным позолоченым серебром и обнизанный жемчугом до рукоятки, а верх его украшен яхонтами и четырьмя ладами. В этом кресте, как видно из надписи, находятся части мощей.

Два Евангелия 1605 года, и третье 1759 года, пожертвованное епископом Палладием; последнее мерою в длину шестнадцать, а в ширину одиннадцать вершков, верхняя доска его обложена чеканным серебром, а на задней только угольники серебряные.

Сосуды серебряные 1646 года, (весом 3 фунта 7 золотников) и 1749 и 1752 годов; при последних — стальное копие с серебряным отзолоченым чернем, осыпанным яхонтами и изумрудами, из которых тринадцать средних и девяносто один мелких.

Плащаница шитая по шелковой материи шелком, золотом и по местам жемчугом.

Ризница монастырская богата: в ней между прочим находятся одежды на престол, фелони, епитрахили, палицы, митры, воздухи, низанные жемчугом, серебряные кадила, блюдо, ковш, водосвятная чаша и прочее; много Евангелий, обложенных серебром, много жемчуга и других вещей.

В библиотеке монастырской семь писанных синодиков (в том числе один 1552 года); а также книги вкладные и другие.

Настоящим благолепием своим Печерский монастырь много обязан преосвященному архиепископу Нижегородскому и Арзамасскому Иакову, который управлял монастырем с 1847 по 1850 год.

В числе лиц, похороненных в Печерском монастыре, кроме епископа Палладия, находятся:

Митрополит Солунский Паисий, живший по какому-то случаю в Печерском монастыре и скончавшийся в 1632 году.

Бояре Приклонские: Федор Петрович и Михаил Иванович; первый скончался в 1655, а второй — в 1724 году.

Нижегородский гражданский губернатор действительный статский советник Андрей Михайлович Руновский — в 1813 году.

Князья: Петр Сергеевич Трубецкой — в 1817 году, Николай Григорьевич Шаховской — в 1824 году, Александр Петрович Кулунчаков — в 1831 году, Федор Николаевич Черкасский — в 1836 году, барон Константин Казимирович и баронесса Екатерина Евдокимовна Аш, шестилетний сын Николая Михайловича Карамзина Андрей, умерший в 1813 году марта 13, и другие.

От основания Печерского монастыря в нем, по настоящее время, восемьдесят пятый настоятель, который есть епископ Нижегородский и Арзамасский Антоний[431].

XXVII и XXVIII. БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ И АЛЕКСИЕВСКАЯ ЧАСОВНЯ

Когда и кем основан нижегородский Благовещенский мужской монастырь, именовавшийся прежде Спасским-Благовещенским[432], с точностью определить нельзя, но кажется, что первоначальное построение его современно Нижнему Новгороду. Господин Строев в ключе своем к «Истории государства Российского»[433], полагает, что Благовещенский монастырь есть тот Богородицкий, который разорил Пургас в 1229 году, что подтверждают и местные предания; но другое предание приписывает основание Благовещенского монастыря св. Алексию Митрополиту. В Степенной книге передается о построении этого монастыря так: «и посем времяни (после путешествия св. Алексия в Тверь и построения Андроникова монастыря) некоему мимошедшу, св. Алексий Митрополит всея Русии шествие творя в Нижний Новград, и тамо церковь каменну прекрасну воздвиже, во имя Пречистыя Владычицы нашея Богородицы честнаго ея Благовещения, и ту также всяческими добротами украсив, и монастырь устрой, и в нем общее житие состави, и селы и водами и всяческими потребами удоволив, и ту у князя Бориса Константиновича крести сына князя Ивана. Князь же Борис многа требования и вещи двигомыя и недвигомыя даде к тому же монастырю Благовещению Пречистыя Богородицы»[434].

Нижегородский летописец, передавая это событие, говорит: святой Алексий Митрополит, шествуя из орды, был в Нижнем Новгороде и «в Благовещенском монастыре церковь постави каменную во имя Благовещения Пресвятыя Богородицы»[435].

Местное предание прибавляет, что св. Алексий, ехавший в Орду ходатайствовать за угнетенную Русь, останавливался вблизи нынешнего монастыря и в тени бывшего тут густого леса, у источника, имел скромную трапезу, состоявшую из дорожных сухарей и ключевой воды; и тут, молясь Богу о даровании желанного успеха своему посольству, дал обет построить монастырь во имя Благовещения Божией Матери. Это было в 1359 году, когда кровожадный отцеубийца Бердибек прислал на Русь достойного себя разбойника Иткара с угрозами и насильственными требованиями ко всем князьям русским.

Ходатайство митрополита, при просьбах царицы Тайдулы, матери Бердибека, исцеленной за год до того св. Алексием, преклонило свирепого владыку Орды к милосердию: Русь и церковь получили желанный мир, и св. Алексий, возвратясь из Орды, исполнил свой обет.

Неопределенность текста Степенной книги и выражение Нижегородского летописца «и в Благовещенском монастыре церковь постави каменную» подтверждают предание, что св. Алексий не построил, а возобновил уже существовавший монастырь и завел в нем общежитие.

Нижегородский летописец относит построение каменной церкви в Благовещенском монастыре к 6878 году, но едва ли и это было не ранее, потому что в Степенной книге основание монастыря Благовещенского показано прежде построения московского Чудовского, построенного также св. Алексием в 1365 году. При том же, как в Степенной книге, так и в Нижегородском летописце говорится, вместе, о построении Благовещенского монастыря, или в нем церкви, и о крещении св. Алексием у князя Бориса Константиновича сына Ивана, в других летописях прибавляется: в Нижнем. Это заставляет также полагать, что монастырь возобновлен в то время, когда Борис, после смерти брата своего Андрея, в первый раз захватил Нижний Новгород, что было в 1365 году, между июлем и октябрем месяцами[436].

Димитрий Иоаннович, уважая митрополита за святость жизни и ревностные подвиги в пользу отечества и великокняжеской власти, сделал значительные пожертвования в пользу Благовещенской обители; великие князья нижегородские также обогащали Благовещенский монастырь своими приношениями, движимыми и недвижимыми, и давали ему разные права и преимущества; то ж делали по падении суздальского Дома и князья московские[437].

С самого начала своего Благовещенский монастырь принадлежал к Московской митрополии; при учреждении Нижегородской епархии он не вошел в состав ее и был причислен к Патриаршей области, а потом считался синодальным домовым монастырем[438].

Монастырь Благовещенский, как и другие монастыри, владел различными угодьями и населенными землями. Слобода Благовещенская, к которой принадлежала часть города, находящаяся между Гребешковским и Похвалинским съездами, также была собственностью монастыря и отошла от него при Петре Великом; но и за исключением ее населенные имения монастыря были довольно значительны: при составлении штатов в 1764 году за ним еще числилось 4197 душ.

В 1722 году, 17 сентября, при епископе Питириме, монастырь со всеми зданиями и церквами был опустошен пожаром; причем, как видно, потерпел и архив его: ныне в монастыре даже нет списка настоятелей, которые, как полагать надобно, с самого возобновления обители св. Алексием, именовались архимандритами[439] и только с учреждения штатов, когда монастырь введен был в 3-й класс, переименованы в игуменов. Настоятели Благовещенского монастыря именовались игуменами до 1797 года, потом опять восстановлена архимандрия на игуменском окладе.

Первым архимандритом, с учреждения вновь архимандрии, был Александр; он управлял монастырем в сане игумена с 1778, скончался же в 1809 году. С 1817 по 1824 год управлял монастырем архимандрит Макарий, после него Иоаким, на место которого в 1833 году поступил Платон, но управлял монастырем короткое время. Место его занял Иннокентий, скончавшийся в 1843 году, а с 1 февраля 1844 года до июня 1851 архимандритствовал Аполлоний; на его место поступил Феофил[440].

Монастырь Благовещенский находится от кремля расстоянием около двух верст; он расположен над Окой, в полугоре, между съездами Похвалинским и Никольским; обнесен невысокой каменной стеной с тремя башнями, северо-западная часть которой подперта контрфорсами и буквально висит над Благовещенской набережной.

В монастыре пять церквей и три жилых корпуса; все это строение каменное.

Вид Благовещенского монастыря.

Церковь соборная, в честь Благовещения Божией Матери, византийской архитектуры, с алтарем в виде трех выступов и с пятью большими главами, на которых прорезные кресты с полумесяцами; с западной и северной сторон ее идет крытая каменная, на арках, галерея. Эта церковь построена в 1647 году[441] вместо каменной же, строенной св. Алексием; внутри нее четыре огромные столпа (два в алтаре и два в самой церкви) поддерживают своды. Стены раскрашены под мрамор голубой краской, а на сводах представлены облака, но то и другое чрезвычайно неискусно. Иконостас в четыре яруса покрыт зеленой краской и украшен резьбой; в нем царские двери резные, над ними резные же два ангела с репидами; часть икон греческого стиля и часть живописных. Из местных образов два украшены ризами. Паникадило медное.

В этой церкви особенно замечательны две иконы.

Первая — Корсунской Божией Матери; полагают, что она вклад самого св. Алексия; мера ее в длину около 6 1/2, в ширину 5 вершков. Икона эта писана в Греции монахом Симеоном в 6501 году — через пять лет после принятия св. Владимиром и Русью христианства, что видно из греческой надписи, сохранившейся на ней. Эта икона украшена серебряной вызолоченной ризой и поставлена у правого столпа, на особом аналое из посеребренной меди с золочеными арабесками, самой изящной работы.

Вторая — святого Алексия, высокой греческой кисти, и также очень древняя; она покрыта старинной серебряной ризой, украшенной финифтью. Эта икона лежит на аналое у левого столпа. Вместе с нею находятся вделанные в особую цку[442] части (что видно из надписей): животворящего древа, ризы и крови Христовой, и части мощей: Иоанна Предтечи, евангелиста Матфея, Иакова брата Господня, Андрея Первозванного, Иоанна Милостивого, Алексия Митрополита и других угодников.

Вправо от Благовещенского храма, к самой южной стене, выходящей к горе, стоит одноглавая церковь Преподобного Сергия. Она сооружена ризничим патриарха Иосифа, иеромонахом Иоасафом, которого прах лежит под этой церковью, и была посвящена в честь св. Алексия Митрополита, но по благословению преосвященного Иеремии, епископа Нижегородского и Арзамасского, в 1854 году переименована в Сергиевскую. Иконостас в ней одноярусный, выкрашенный голубоватой краской и по местам отзолоченый; иконы живописные. Шатрообразный свод ее расписан водяными красками.

Под этой церковью есть небольшая пещера, выкопанная в гору, под монастырскую стену; другая пещера находится несколько правее; она больше первой и сделана извилинами; в первой бьет родник. Кто ископал эти пещеры, неизвестно.

В западной части монастыря находится теплая церковь Успения Божией Матери, с приделом Толгской Богородицы. Эта церковь византийской архитектуры, о двух шатрах, очень стройных. Рядом с нею находится колокольня такой же архитектуры. Иконостас успенского алтаря в четыре яруса, выкрашен пунцовой краской, по местам отзолочен и украшен четырьмя, также золочеными, колоннами; царские двери резные в клетку. Иконостас в приделе одноярусный, темно-коричневого цвета с позолотой. Образа в обоих иконостасах иконописные. На своде главной церкви изображен водяными красками Господь Саваоф.

К паперти этой церкви примыкает церковь Святого Апостола Андрея Первозванного, устроенная над западными воротами монастыря усердием шуйского купца Алексея Ивановича Посылина в память брата его Никиты Ивановича, похороненного в Благовещенском монастыре. Освящение ее совершено в 1840 году преосвященным епископом Иоанном 20 числа августа. Иконостас ее одноярусный белого цвета с позолотой. С правой стороны к ней примыкают настоятельские и братские кельи, занимающие северо-западный угол монастыря; они в 1836 и 1837 годах перестроены и расширены также на счет Посылина.

Пятая церковь Благовещенского монастыря находится близ восточных ворот; она построена в 1821 году при архимандрите Макарии, но освящена в 1834 году епископом Амвросием, при архимандрите Иннокентии. Эта церковь в основании своем имеет форму четырехконечного креста; верх ее украшен большим куполом и четырьмя малыми, а все четыре фасада — портиками с колоннами. В ней иконостас одноярусный, белый, с вызолоченой резьбой и колоннами, царские двери — резные в виде семисвешника; образа — иконописные на золоте. Стены в алтаре и церкви, а также и купол, расписаны масляными красками. На западной стене представлены события из жизни св. Алексия Митрополита. Церковь эта первоначально освящена была в честь Воскресения Христова, но с 1854 года по благословению епископа Иеремии посвящена св. Алексию Митрополиту.

Большой корпус братских келий расположен у южной стены между церквами Благовещенской и Алексиевской; другой, гораздо менее, выходит на Оку; между ним и настоятельскими кельями расположен небольшой фруктовый сад.

За алтарем Благовещенского собора под густой тенью лип погребено много московских и других городов купцов, умерших на ярмарке во время холеры в 1830 и 1831 годах[443].

Из келий настоятеля прекрасный вид на Оку: ярмарка и Кунавино видны, как в камеру-обскуру; за ними расстилается беспредельно плоское заочье и часть Заволжья, сливающиеся с горизонтом.

К этому монастырю принадлежит Алексиевская часовня, находящаяся несколько ниже его при самом конце Похвалинского съезда. Она основана также св. Алексием, на том самом месте, где он имел трапезу в 1359 году. При архимандрите Лаврентии, в 1725 году, вместо прежней часовни, вероятно, сгоревшей в 1722 году, построена новая каменная, и на стене ее сделана была следующая надпись: «6878 года (1370) иже во святых отец наших Алексий Митрополит, егда возвратился из Орды от царя Чанибека и прииде к великому князю Борису Константиновичу, у него же и сына крести, и приста выше Нижняго Новграда при источнике, возлюби место оно и возгради на месте том часовню…» и прочее[444].

Государь император Николай Павлович, бывши в Нижнем Новгороде в 1836 году, изволил обратить на эту часовню свое монаршее внимание и высочайше повелел составить на перестройку ее проект. В 1846 году нижегородский 1-й гильдии купец И. С. Веренинов изъявил усердие устроить по утвержденному плану Алексиевскую часовню (так она называется в честь основателя своего) на свой счет, что и исполнил.

Наружность ее видна на приложенном рисунке. Внутри же она убрана образами иконописной работы, вставленными в иконостас; посередине ее устроен медный небольшой бассейн в виде вазы; в него проведена вода из того самого ключа, из которого св. Алексий утолял свою жажду. Из внутреннего бассейна вода протекает в другой, находящийся на восточной стороне часовни[445].

Алексиевская часовня.

XXIX, XXX, XXXI. КРЕСТОВОЗДВИЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ, ЦЕРКОВЬ КАЗАНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРИ (кладбищенская) И ЧАСОВНЯ КРЕСТОВОЗДВИЖЕНСКОГО МОНАСТЫРЯ

Нижегородский Крестовоздвиженский девичий 1-го класса[446] монастырь находится рядом с Казанским кладбищем, в конце города, у Арзамасской заставы, расстоянием от кремля около трех верст. Этот монастырь заключает в себе все прежде бывшие в Нижнем Новгороде три монастыря: Зачатейский, Воскресенский и Происхожденский.

Зачатейский монастырь был основан между 1355 и 1365 годами великой княгиней нижегородской Анастасией Ивановной, которая после смерти мужа своего, князя Андрея Константиновича, постриглась в этой обители под именем Вассы, а пред смертью приняла схиму с именем Феодоры[447].

Монастырь этот первоначально стоял около нынешней церкви Живоносного Источника. Обогащенный благочестивой основательницей своей, он долго находился в цветущем состоянии. В 1621 году в нем была деревянная церковь Покрова Пресвятой Богородицы с приделом Михаила Малеина. По тогдашнему времени эта церковь, после соборов, была самая богатейшая из всех церквей города: в ней было много образов, украшенных серебряными золочеными ризами, окладами, цатами; Евангелия с серебряными, золочеными изображениями евангелистов; напрестольные кресты, обложенные серебром и осыпанные дорогими каменьями и жемчугом, два сосуда оловянных, несколько перемен священнического и диаконского облачения, в том числе некоторые из шелковых материй, что также было тогда за редкость[448].

Зачатейский монастырь по указам царей Михаила Феодоровича и Алексея Михайловича и патриарха Филарета Никитича получал на церковный обиход: за два ведра церковного вина, за десять фунтов ладану и за три пуда воску; на ругу игуменье, двум священникам, диакону, шестидесяти старицам, просфирне, пономарю и сторожу — 402 рубля 72 3/4 копеек; в число этой суммы входили панихидные и за 412 четвертей с осминою ржи и за столько же овса; и владел землями по грамотам царя Алексея Михайловича от 15 сентября 1653 года и 18 мая 1673 года и царей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича от 17 августа 1688 года.

В начале прошлого столетия этому монастырю принадлежали два сенных покоса за Волгой и лавка в крашенинном ряду; кроме того у него было приходу до двадцати дворов.

Зачатейский монастырь не раз подвергался пожарам и в 1685 году сгорел «без остатку»; потом такое же несчастье постигло его и в большой пожар (1715 года), после чего он выстроен был опять на прежнем месте, но через 28 лет снова совершенно выгорел; самая каменная его церковь, в честь Зачатия Пресвятой Богородицы с приделом Покрова, от ветхости и подмывавших ее родников, сделалась неспособной к возобновлению.

С той поры Зачатейский монастырь обеднел; монахини его, числом около семидесяти, не имели надлежащего пристанища и питались одним подаянием; наконец по распоряжению епископа Нижегородского и Алатырского Димитрия Сеченова им дана была земля около Происхожденского монастыря и Георгиевской церкви, где они построили кельи и обвели их оградой. С того времени монастырь Зачатейский стал называться Георгиевским по церкви Святого Георгия, в которую переданы были все иконы и все имущество Зачатейской церкви. Впоследствии сестры Георгиевского монастыря хлопотали о возобновлении древней своей обители на прежнем месте, освященном веками, но по различным обстоятельствам желание их не исполнилось; потом их хотели перевести к церкви Святого Алексия Митрополита, но и это предположение не состоялось. Наконец в 1764 году, при образовании штатов, по распоряжению епископа Феофана Зачатейский монастырь, существовавший около 400 лет, был причислен к Происхождейскому[449].

Монастырь Воскресенский находился в кремле между Никольской башней и нынешними зданиями 4-го стрелкового полка. Когда и кем он основан, неизвестно, но о нем упоминается в Нижегородской сотной грамоте 1621 года. В 1647 году нижегородский гость солепромышленник Семен Задорин, строивший церкви Святого Николая Чудотворца на Нижнем посаде и Рождества Богородицы, построил в нем церковь в честь Обновления храма Воскресения Христова с приделами Иоанна Златоустого и св. великомученицы Екатерины.

Воскресенский монастырь имел небольшой сенокос за Волгой и восемь лавок в разных рядах; лавки приносили доходу в год около семнадцати рублей, кроме того у него была земля, которая отдавалась в наем для поселения, и 140 дворов приходу, из которых до 30 дворов занимали соборные священноцерковнослужители и архиерейские певчие. Руги шло Воскресенскому монастырю за 4 фунта ладану, за 1 пуд воска, игуменье и 25 монахиням, священнику, диакону, просфирне и пономарю сто сорок один рубль двадцать три и одна четверть копейки.

В начале XVII столетия стариц в этом монастыре было только семь, почему преосвященный Питирим, на основании духовного регламента, в 1723 году, упразднив его, перевел монахинь в монастырь Происхожденский, к которому перешло и все его имущество. После того церковь Воскресения была несколько времени ружною, потом обращена в приходскую, и при епископе Дамаскине, в восьмидесятых годах прошлого столетия, за малочисленностью прихода, упразднена и за ветхостью разобрана; кирпич ее употреблен на постройку колокольни семинарской церкви[450].

Третий нижегородский женский монастырь, именовавшийся сначала Происхожденским, а потом Крестовоздвиженским, находился между Георгиевской башней и церковью Святого Георгия, расстоянием от крепостной стены к юго-востоку в 10 саженях. Предание говорит, что этот монастырь был основан в память того, что на место между крепостью и церковью Святого Георгия в 1611 году были снесены нижегородцами все пожертвования, сделанные ими вследствие воззвания Минина, и что тут же было совершено архимандритом нижегородского Печерского монастыря Феодосием торжественное молебствие о ниспослании успехов православным воинам, ополчившимся за веру и отечество.

Крестовоздвиженский девичий монастырь.

Но из достоверных источников видно только то, что Происхожденский монастырь основан в начале XVII столетия и строился государевою казной; ризы, образа и книги также пожалованы в него по государевой грамоте в 7129 году[451].

По грамотам царя Алексея Михайловича от 25 октября 1652 года и царей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича и царевны Софии от 16 сентября 1685 года Происхожденский монастырь получал руги в год: на содержание причта и монашествующих 209 рублей 21 алтын с полденьгою, да на 5 фунтов ладана и 1 1/2 пуда воску 6 рублей 8 алтын 2 деньги. С 1704 года, по именному указу Петра Великого, денежная руга была сокращена до 143 рублей 31 алтына и 4 деньги, но с тем вместе, по определению казанского губернатора боярина Петра Степановича Салтыкова, монастырь стал получать хлебной руги в год 109 четвертей ржи и столько же овса. Хлеб брали из государевых дворцовых и патриарших волостей. Из всего этого получали: священник монастырский 4 рубля 16 алтын и 4 деньги, да 11 четвертей ржи и столько же овса, причетники — по 2 рубля 16 алтын 4 деньги и по 4 четверти ржи и по стольку же овса; остальные деньги и хлеб шли на содержание игуменьи и сестер. Кроме того монастырь имел приход, состоявший из 24 дворов.

С самого основания Происхожденского монастыря в нем была церковь в честь Происхождения Честных Древ с приделом Василия Блаженного, которая со всеми монастырскими зданиями сгорела в 1715 году, но потом построена вновь стараниями инокинь и усердием доброхотных дателей и освящена Сильвестром, митрополитом Нижегородским и Алатырским 8 июля 1716 года в честь Воздвижения Честного и Животворящего Креста (придел по-прежнему остался во имя Василия Блаженного), почему монастырь наименован Крестовоздвиженским. При архиепископе Питириме в этот монастырь поступило много монахинь, обращенных из раскола; впоследствии из них некоторые были настоятельницами, как то: Иринарха (в 1754) и Матрона (в 1756 году).

При этом же архиепископе в 1723 году Крестовоздвиженский монастырь получил, с переходом в него монахинь Воскресенского монастыря, им принадлежавшие пожни и 5 лавок.

В 1736 году монастырская руга была еще уменьшена до 75 рублей 11 3/8 копеек; из этих денег определено на церковные расходы 6 рублей 5 копеек, игуменье 3 рубля 47 1/2 копеек и 29 старицам по 1 рублю 85 копеек; а священник и причетники не получали уже ничего и содержались на приношения доброхотных дателей. В 1764 году Крестовоздвиженский монастырь при составлении штатов и при присоединении к нему Зачатейского монастыря положен в третьем классе. Вскоре после того в Крестовоздвиженской церкви сделан был еще придел в честь Зачатия[452].

В таком положении Крестовоздвиженский монастырь находился 43 года. В 1807 году игуменья Дорофея Новикова[453], управлявшая монастырем с 1802 года, учредила в нем общежитие, по примеру Александровского Успенского первоклассного монастыря, в память общежития, существовавшего в Зачатейском монастыре со времени основательницы его великой княгини Анастасии Ивановны. Причем с высочайшего соизволения штат его сравнен, во уважение строго соблюдаемых правил общежития, со второклассными монастырями — в нем положено быть настоятельнице, казначее и 30 сестрам. К этому же времени относится двукратное пребывание в Крестовоздвиженском монастыре Парасковьи Григорьевны Лупаловой, известной более под прозванием Параши Сибирячки; дочерняя любовь которой и самоотвержение давно сделались достоянием литературы[454].

С образованием общежития число сестер в Крестовоздвиженском монастыре начало увеличиваться; церковь и вся обитель оказались уже тесными; к тому ж в 1809 году часть монастырских зданий и самая церковь, снаружи, пострадали от пожара, перекинутого из кремля. Настоятельница предположила соорудить новый храм, обновить и распространить обитель, почему, получив разрешение от епархиального начальства, отправилась в Москву и Петербург для испрашивания пособий от доброхотных дателей. В С.-Петербурге, по ходатайству Святейшего Синода, она имела счастье получить в пособие, на устройство монастыря, из кабинета его императорского величества 12 000 рублей, а за учреждение общежития и ревностное о том попечение награждена 23 июня 1811 года золотым наперсным крестом.

По возвращении из С.-Петербурга, в конце того же года, игуменья Дорофея начала заботиться о построении нового храма и о возобновлении всей обители; но по строгом рассмотрении оказалось, что гора, на которой расположены были монастырские здания, имела слабый грунт и, ежегодно осыпаясь, в течение последних десяти лет, оторвалась от материка на 2 1/2 аршина, а это угрожало опасностью не только предполагаемому храму, но и старым монастырским строениям и требовало сначала укрепления самой горы, что по соображению стоило бы огромных сумм. А между тем обитель вообще была тесна[455], потому что, как сказано выше, заведение общежития привлекало много желающих проводить в ней дни свои. К тому же, и самое местоположение Крестовоздвиженского монастыря было неудобно для мирной обители инокинь: с одной стороны шум городской, с другой, во время навигации, шум судоходный нарушали тишину его. Все это побудило игуменью Дорофею перенести монастырь на другое, более удобное и более тихое место.

Января 8-го 1812 года игуменья обратилась с прошением к управляющему тогда Нижегородской епархией епископу Моисею, чтобы позволено было ей избрать для построения обители другое место невдалеке от города. Достойный архипастырь вполне одобрил желание настоятельницы Крестовоздвиженского монастыря и сам указал ей на Казанское кладбище, о котором он еще при самом въезде своем в Нижний Новгород сказал: вот прекрасное место для обители[456].

Земля, избранная под построение новых монастырских зданий, принадлежала городу, но граждане с удовольствием уступили ее под храм Божий и мирную обитель инокинь, с тем однако ж, чтоб на Казанском кладбище дозволено было погребать всех без исключения жителей города.

В том же году, 20 апреля, Святейший Синод разрешил перенести монастырь на новое место, а следующей весной положено основание обители. К осени 1814 года были возведены наружные стены монастыря и внутри них колокольня со святыми воротами и двумя палатками, восемь корпусов и заложен фундамент соборной церкви, а вне монастыря устроен гостиный двор.

На все это строение употреблено было до 70 000 рублей. Тут поступили 12 000 рублей, пожалованные из кабинета, 48 000 рублей, пожертвованные разными лицами, (в числе жертвователей много было иногородних, особенно московских, имевших прибежище в Нижнем Новгороде в 1812 году), и 10 000 рублей, пожертвованные архимандритом Макарьево-Желтоводского монастыря Израилем, который был деятельнейшим сотрудником игуменьи Дорофеи при устройстве новых зданий обители[457].

В 1815 году по высочайшему повелению старые монастырские здания были взяты в ведение Приказа общественного призрения[458], с выдачей игуменье Дорофее 20 000 рублей. Эти деньги и пожертвования, последовавшие в 1815 году, игуменья употребила на окончательную отделку корпусов, устройство больничной церкви и продолжение возведения соборного храма.

В октябре месяце 1815 года игуменья и сестры оставили старую обитель и поселились в новой, где 6 ноября епископ Моисей освятил больничную церковь в честь Богоматери Скорбящих Радости, устроенную в одном из корпусов монастырских. В этой церкви отправлялось служение ранних обеден, прочие же службы епископ Моисей позволил игуменье с сестрами до построения соборной церкви слушать в кладбищенской Казанской церкви, для чего к ней был сопричислен положенный по штату причт монастырских священноцерковнослужителей.

Дальнейшее устройство монастыря продолжалось до 1823 года. В этом году 17 августа был освящен соборный Крестовоздвиженский храм тем же епископом Моисеем.

Все постройки монастыря по 1823 год стоили до 200 000 рублей; из них 158 000 рублей были собраны трудами и усердием игуменьи Дорофеи, которая, устроив, как позволили ей средства, обширную обитель, основала в ней больницу для бедных женского пола, больных и престарелых всякого звания, не имеющих родства и всеми оставленных.

В 1832 году, по кончине игуменьи Дорофеи, в настоятельницы Крестовоздвиженского монастыря была избрана из сестер той же обители монахиня Вера, которая так же, как и предшественница ее, деятельно занялась дальнейшим устройством монастыря.

В 1838 году, 1 декабря, стараниями настоятельницы открыто в монастыре училище, в котором двенадцать сирот женского пола духовного звания самых беднейших обучаются: закону Божию, чтению, чистописанию, арифметике, грамматике и рукоделиям, как то: золотошвейню, уборке икон фольгой, шитью по канве и другому.

В следующем году по ходатайству игуменьи Веры приобщено из городской выгонной земли к прежней монастырской (8 десятинам 1 899 саженям) еще 7 десятин 450 саженей.

Около 1845 года в Крестовоздвиженском храме оказались ветхости, почему настоятельница возымела благую мысль поправить его, что и исполнила. Храм переделан заново: вместо потолков в нем устроены своды и светлый купол, в главном алтаре поставлены новый иконостас, престол и жертвенник, написана часть новых икон, переменены внутри церкви колонны и пол, устроено новое помещение для ризницы, укреплены самые стены и переделаны входы, также перекрыта крыша и купола, — словом, от прежней церкви остались одни только стены. Все это стоило более десяти тысяч рублей серебром. Эта сумма была собрана от доброхотных дателей, усердием и неусыпными стараниями игуменьи Веры. Освящение Крестовоздвиженского храма совершено епископом Иаковом 17 августа 1848 года, в день, когда исполнилось двадцатипятилетие первому освящению храма.

Почти в то же время (6 августа) последовало высочайшее утверждение проекта, составленного, также по прошению игуменьи Веры, архитектором Брюловым, на построение близ ярмарки часовни для сбора на монастырь, которая впоследствии построена; совершенная отделка ее кончена в 1855 году.

Также старанием игуменьи Веры в 1851 году возведена каменная стена на восточной и западной сторонах монастыря, на расстоянии почти 200 сажен, и устроена в склепе главного храма, в честь Иверской иконы Божией Матери, церковь, которая освящена в 1854 году епископом Иеремией; а впоследствии сделаны значительные поправки в церквах больничной и Казанской Божией Матери и многие другие улучшения во всех частях монастыря и его хозяйственных заведениях.

Монастырь Крестовоздвиженский владеет пахотной землей в Горбатовском уезде, близ села Нагавицына, и мельницей в Макарьевском уезде, на берегу Волги, против села Бармина, и рыбными ловлями на Волге, в Балахнинском уезде, против села Колосова; но все эти угодья приносят незначительные доходы — около 600 рублей серебром. Кроме того монастырю принадлежит капитал, внесенный разными благотворителями в кредитные установления на содержание сестер монастыря: 31 735 рублей 62 3/4 копеек серебром, из которых 342 рубля 85 1/2 копейки поступили в 1812 и 1825 годах, а прочие собраны заботливостью и ходатайством нынешней настоятельницы.

Причт монастырский состоит из трех священников, одного диакона и двух церковнослужителей. Всех сестер в обители сто восемьдесят, в том числе: схимонахинь одна, монахинь тридцать и сто сорок девять белиц; хор состоит из сорока сестер (монахинь и белиц); рукодельем занимаются до пятидесяти пяти сестер. Главное рукоделье их составляют золотошвейные работы, как то: вышивка священнических облачений, риз на иконы, одежд на престолы, воздухов, плащаниц и прочего; низанье жемчугом, уборка икон фольгой и шитье церковных облачений; но особенно замечательно золотошвейне. Плащаницы работы сестер нижегородской Крестовоздвиженской обители и другие вещи этого рода можно встретить в Архангельске, Астрахани, Сибири, Закавказье и других местах России[459].

Крестовоздвиженский монастырь видел в стенах своих множество знаменитых путешественников и удостоился посещения высочайших особ. В нем были: в 1824 году 19 августа, принц Александр Вюртембергский, в 1834 году 31 июля, принц Петр Ольденбургский, в 1845 году августа 27, его императорское высочество герцог Максимилиан Лейхтенбергский и в 1850 году августа 12, их императорские высочества великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич. О последних трех посещениях по распоряжению игуменьи Веры сделаны подробные описания, которые украшают стены народной гостиной кельи, и сверх того, чтоб и в самом храме постоянно сохранялась память о посещении благословенной отрасли царственного Дома Романовых, усердием почтенной настоятельницы в Крестовоздвиженской церкви поставлен образ Архангела Михаила и праведного Николая Кочанова.

В настоящее время в Крестовоздвиженской монастыре находятся:

I. Каменный соборный храм, построенный крестообразно; длина и ширина его по 15 сажен; верх его украшен пятью главами, или, точнее, куполами, устроенными из деревянных брусьев, покрытых железом. Эта церковь четырехпрестольная и по внутреннему расположению очень сходна с санкт-петербургским Казанским собором; главный алтарь ее в честь Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, южный — в честь Похвалы Пресвятой Богородицы и св. мученика Дионисия Ареопагита, а северный — в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы, святителя Иннокентия Иркутского и св. великомученика Димитрия Мироточивого. В западной части церкви, против главного алтаря, устроены хоры.

Иконостас Крестовоздвиженского алтаря в новейшем вкусе, украшен изящной резьбой и шестью колоннами; он весь отзолочен. В верху его находятся: над царскими вратами — живописное коронование Божией Матери, по сторонам — резные отзолоченые символы Старого и Нового завета и арабески сквозной резьбы. Образа в иконостасе в три яруса; местные — большого размера, иконописной работы, а в двух верхних ярусах малого размера живописные; царские врата глухие, одного стиля с иконостасом; в них вставлены изображения Спасителя, Божией Матери и четырех евангелистов, а выше их находится икона Благовещения.

Иконостасы в приделах одноярусные, покрытые белой краской и украшенные отзолоченой резьбой и колоннами. На верху, в середине каждого придела, водружено резное из дерева отзолоченое распятие, а по сторонам его находятся коленопреклоненные ангелы; царские двери в обоих иконостасах одинаковые: они составлены из золоченых колонн, на которых крестообразно расположены изображения Благовещения и евангелистов.

Четыре столпа, поддерживающие своды храма, украшены живописными иконами работы нижегородского уроженца Базанова, обучающегося в императорской Академии художеств; в числе этих икон находится, на юго-западном столпе, над настоятельским местом, упомянутая выше — Архангела Михаила и Николая Кочанова. Самые стены храма украшены восьмью живописными изображениями, пожертвованными госпожой Ковалинской, и еще несколькими, присланными из Петербурга. Против главного алтаря висит большое медное отсеребренное паникадило, два такие же — против приделов, а одно — в западной части храма; в этих четырех паникадилах вставляется 116 свеч, имеющих весу до 12 пудов.

В этом храме достойно замечания:

1) Местная икона Иверской Божией Матери, высокого письма, греческого стиля, украшенная богатой серебряной вызолоченой ризой, с жемчугом и каменьями, и короной на венце из яхонтов, изумрудов и алмазов. На этой же иконе возложены два креста: первый из алмазов, второй серебряный отзолоченый, весом в тринадцать золотников; в нем хранится часть мощей апостола Конрада.

2) Животворящий крест с частями мощей, находящийся в местной иконе Воздвижения.

3) Небольшие серебряные отзолоченые крест и ковчег на местной иконе Воскресения Христова, в главном иконостасе; в первом вложена часть Животворящего Древа, во втором — части мощей угодников Божиих.

4) Разные вкладные старинные иконы, богато украшенные серебряными и жемчужными ризами, находящиеся в главном алтаре.

5) Старинная икона Иоакима и Анны, как полагают, перенесенная из Зачатейского монастыря, где была храмовой.

6) Икона св. Николая Чудотворца, писанная в Бар-Граде и присланная в дар монастырю господином Мартыновым, братом игуменьи Дорофеи.

7) Картина, представляющая видение апостолам Божией Матери по успении ее, списанная с оригинала, находящегося в Эрмитаже: эта картина — из числа пожертвованных госпожой Ковалинской.

8) Богатая плащаница, мерою в длину два аршина тринадцать вершков, в вышину два аршина. Она вышита по малиновому бархату золотом и серебром, жемчугом, кораллами и бисером. На Спасителе венец и препоясание украшены различными каменьями и жемчугом. Во всей плащанице камней в серебряной оправе 51, стразов 231 и 11 663 жемчужины. Кругом плащаницы вышит золотом тропарь «Благообразный Иосиф». Плащаница эта работы сестер обители, а материал пожертвован от игуменьи Веры с участием в том всех сестер.

В этом храме почти все иконы покрыты серебряными отзолочеными ризами.

Под самым Крестовоздвиженским алтарем, в склепе, находится церковь Иверской Божией Матери; в ней иконостас одноярусный, выкрашенный белой краской и украшенный золотой резьбой. В этой церкви, в самих царских вратах, покоится прах игуменьи Дорофеи, скончавшейся в 1832 году 22 февраля на семьдесят шестом году жизни и тридцатом настоятельства в Крестовоздвиженском монастыре.

II. Восемь каменных двухэтажных корпусов, крытых железом; каждый длиной десять, шириной пять сажен. Они расположены со всех сторон храма, по два на каждой, и соединены между собою деревянными галереями. В первом корпусе восточной стороны помещаются кельи настоятельницы, во втором живет казначея и рукодельные сестры; в южных: в первом находится трапезная, убранная иконами из Крестовоздвиженской церкви старого монастыря; в ней по обеим сторонам, во всю длину, устроены столы для младших сестер, а в восточном конце, на возвышении, для старших; посредине же самой трапезной, на возвышении же, стоит аналой для обычного чтения во время трапезы. В этом же корпусе помещаются кухня и пекарня. Во втором южном корпусе, лежащем к западу, устроены ледники, погреб и кладовые для съестных припасов, а вверху находится рухлядная и живут служащие в пекарне и кухне; в этом же корпусе пекут просфоры.

Два западные корпуса заняты сестрами обители и училищем; в северном, ближайшем к кельям настоятельницы, находится больничная церковь, больница, кельи для служащих в больнице и домашняя аптека; в другом же корпусе живут: благочинная, клирошанки, портные и часть рукодельных сестер.

III. Колокольня, лежащая в западной части монастыря, за корпусами, прямо западного выхода Крестовоздвиженской церкви. Она имеет в основании четыре квадратных сажени и пятнадцать сажен вышины до креста; под ней устроены святые ворота; они расписаны и украшены святыми иконами. По сторонам колокольни сделаны двухэтажные пристройки, из которых в одной живут старшие монахини, а в другой помещается башмачная. Колоколов на этой колокольне семь, из которых большой — в 197 пудов 18 фунтов, полиелейный — в 79 пудов 18 фунтов, будничный — в 43 пуда 20 фунтов, пять малых — в 17 пудов 13 фунтов и один неизвестного веса. Все эти колокола, кроме полиелейного, приобретены в 1848 году старанием игуменьи Веры из неокладной монастырской суммы и пожертвованной благотворителями.

IV. Кругом корпусов, расстоянием от них в пяти саженях, каменная ограда, на протяжении двухсот сажен, с четырьмя воротами и четырьмя башнями.

V. Вторая ограда с востока и запада, также с четырьмя башнями и двумя воротами[460].

VI. Кладбищенская церковь Казанской Божией Матери, причисленная к монастырю; она стоит в двадцати саженях от монастырской ограды на север. Эта церковь упоминается в 1621 году. Она находилась на Верхнебазарной площади и была так близко к Димитровской церкви, или Благовещенскому собору, что даже между их духовенством возникали споры об окружающей земле. В 1794 году Казанская церковь перенесена на нынешнее место и обращена в городскую кладбищенскую. Настоящее здание ее построено на иждивение нижегородского купца Стешева, от которого назначена была и руга на содержание причта — 120 рублей в год[461].

В Казанской церкви три престола: главный — в честь Казанской Божией Матери, а трапезные: южный — во имя Иакова, брата Божия, а северный — в честь Шуйской Божией Матери.

Иконостас главного алтаря в четыре яруса, шатром, с колоннами, украшенными резными гирляндами; он весь отзолочен; в нем царские двери резные, образа иконописные. Шатрообразные своды церкви расписаны водяными красками. Трапезные иконостасы одноярусные; они покрыты синей краской и украшены золоченой резьбой.

В этом храме также есть иконы, покрытые серебряными ризами; из них замечательны по богатству украшения две — Владимирской и Шуйской Божией Матери; убрусы на обеих иконах из жемчуга и камней; в иконе Владимирской Богоматери жемчугу 22 1/2 золотника (счетом 5438 жемчужин), в иконе Шуйской Богоматери — 33 золотника (счетом 16 115 жемчужин).

По древности же в этом храме самая замечательная есть икона Толгской Божией Матери. Кроме того в Казанской церкви находится несколько икон, перенесенных из старого монастыря, в том числе и Воздвижения Честного и Животворящего Креста, бывшая там местною в главном храме.

Снаружи Казанская церковь похожа на Петропавловскую, только колокольня ее с шатрообразным верхом. Главный колокол на этой колокольне в 129 пудов 30 фунтов, полнелейный — в 74 пуда 4 фунта, будничный — в 25 пудов 30 фунтов; в прочих пяти до 5 пудов.

Близ этой церкви от общего кладбища отделено баллюстрадой десять квадратных сажен для погребения монашествующих и благотворителей обители.

VII. Деревянные здания для монастырских служителей, конюшни, сад и огород, обнесенные деревянным забором. Они расположены с южной стороны монастыря, и занимают земли больше 7 десятин. На этой же стороне построены двухэтажные деревянные гостиные кельи, имеющие в длину до десяти сажен, в ширину до пяти.

VIII. Деревянные людские и скотные избы и прочие хозяйственные заведения находятся на западной стороне монастыря.

IX. Монастырская кузница, построенная на восток от монастыря в поле, за большой Арзамасской дорогой.

К Крестовоздвиженскому монастырю принадлежат две часовни: первая — деревянная, пристроенная к ограде Казанского кладбища, вторая находится на Московском шоссе, между ярмаркой и Кунавином; архитектура последней — в византийском вкусе. Эта часовня по наружному изяществу своему есть красивейшая из всех часовен нижегородских; внутренность ее убрана иконами. В пристроенной к ней келье живут две сестры Крестовоздвиженского монастыря для сбора от усердствующих подаяния.

Часовня Крестовоздвиженского монастыря близ Кунавинской слободы.

Украшение храмов, ризница и церковная утварь в Крестовоздвиженском монастыре богаче всех церквей и монастырей нижегородских: в его четырех церквах считается сорок три иконы, покрытые серебряными ризами, большей частью от-золочеными и украшенными жемчугом и каменьями. Всего серебра на этих иконах и на большом кресте, стоящем в Крестовоздвиженской церкви, 6 пудов 89 3/4 золотников. Пред некоторыми иконами повешены серебряные лампадки; таких лампадок 26, в которых весу 10 фунтов 52 1/2 золотника.

В ризнице монастырской находятся: два богатых архиерейских облачения, одно — из малинового бархата с золотом, другое — из золотой парчи; шестьдесят священнических и диаконских облачений из дородора, парчи, бархата и прочих дорогих материй; в числе их семь вышиты золотом, серебром и отчасти жемчугом.

Тринадцать экземпляров Евангелий, в том числе: девять в листе, одно в четвертую долю и три в восьмую долю листа. Из листовых Евангелий у шести обложены позолоченым серебром верхняя и нижняя доски, а у трех — только верхняя; из малых Евангелий у двух верхние доски обложены вызолоченым серебром, а нижняя украшена такими же наугольниками.

Крестов напрестольных серебряных позолоченых двенадцать; в них весу 18 фунтов 51 золотник; в числе этих крестов есть один с мощами.

Сосудов серебряных вызолоченых восемь; в них весу 29 фунтов 46 1/2 золотника.

Дарохранительниц серебряных вызолоченых три; в них весу 14 фунтов 41 золотник.

Дароносиц серебряных вызолоченных две; в них весу 1 фунт 6 1/2 золотника.

Кадил серебряных шесть, в том числе одно золоченое; в них весу 6 фунтов 6 1/2 золотника.

Кроме того в ризнице есть еще различные серебряные вещи, как то: блюда, чаши и прочее.

Большая часть украшений на иконах, ризнице и утвари сделана стараниями и усердием нынешней настоятельницы.

Нижегородский Крестовоздвиженский монастырь есть один из замечательных женских монастырей России: во-первых, по своей обширности, благолепию храмов, красоте зданий, внутренней чистоте и порядку; во-вторых, что в нем соединены три женских обители, из которых древность одной (Зачатейской) доходит до половины XIV столетия; в-третьих, что в нем учреждено общежитие, заведены больница для больных, престарелых, не имеющих родных и всеми оставленных и училище для бедных сирот духовного звания; словом, что в нем сделано истинно тихое пристанище, устраненное от всех забот мирских, для желающих вполне посвящать себя Богу, и для болезненной бесприютной старости, и для слабого бесприютного детства. Имена настоятельниц Дорофеи и Веры навсегда останутся памятными для Крестовоздвиженского монастыря: первая — учреждает общежитие, заводит больницу и устраивает новую обитель; вторая — поддерживает ее, перестраивает и украшает храмы, открывает училище, увеличивает собственность монастырскую, улучшает благосостояние обители и вообще возводит ее, можно сказать, на высшую степень возможного совершенства; и до всего этого достойная настоятельница достигает одной личной своей заботливостью и неусыпными попечениями, за которые она получила: в 1840 году — золотой наперсный крест, а в 1849 году — такой же кабинетский с бриллиантами[462].

Можно судить, как велики старания игуменьи Веры о благолепии и благосостоянии обители, уже только по тому, что в ее управление издержано на устройство, украшение и содержание монастыря по 1 января 1856 года 106 852 рубля 67 копеек, в числе которых штатных было только 7020 рублей 39 копеек[463].

В самой ограде монастыря близ Крестовоздвиженского храма погребены благотворители обители: коммерции советник Федор Петрович Переплетчиков, почетный гражданин ростовский купец Михаил Михайлович Плеханов, почетная гражданка Александра Михайловна Журавлева и чиновник Иван Лукич Коптев. На Казанском же общем кладбище похоронено много значительных лиц, в том числе княгиня Парасковья Евграфовна и княжна Дарья Леоновна Грузинские; первая — супруга, вторая — дочь князя Леона Александровича Грузинского, потомка царя Вахтанга. В том же отделении кладбища, где погребаются сестры обители, лежит прах Ирины Андреевны Гулимовой, которая в 1821 году 10 апреля была чудесно исцелена от тяжкой болезни, о чем напечатано во II части «Христианского чтения» того же года[464].

В Крестовоздвиженский монастырь приносится чудотворная икона Владимирской Божией Матери из мужского Оранского монастыря, отстоящего от Нижнего Новгорода около шестидесяти верст. Это бывает в субботу на Пасхе. Еще за день, за два и более многие из жителей Нижнего Новгорода и окрестных мест, несмотря ни на какую погоду, отправляются, кто пешком, кто на лошадях, в Оранский монастырь и сопутствуют до Нижнего Новгорода святой иконе, некогда избавившей нижегородцев от моровой язвы; к ним присоединяются жители селений, лежащих на пути шествия икон. В субботу же, почти после самой обедни, в городе делается движение: густые толпы горожан обоего пола и всех возрастов, жителей Кунавина, Бора, Печер и прочих окружных селений и деревень спешат к Крестовоздвиженскому монастырю, наполняют его стены и покрывают большую арзамасскую дорогу далее чем на десять верст.

На монастырской колокольне, когда с нее сделается видным шествие иконы, открывается благовест, а по приближении шествия к обители начинается звон. В это время монастырское духовенство с святыми крестами и хоругвями, настоятельница и все сестры выходят к восточным воротам обители и, приветствуя лик Святой Девы пением тропаря: «Днесь светло красуется Нижний Новград яко зарю солнечную восприимьие Владычице, чудотворную твою икону…» и прочим, вносят его в храм; там совершается молебен с акафистом, повечерие и всенощная.

Икона остается в монастыре до следующего дня. В воскресенье, в 9 часов утра, ее переносят из монастыря в Преображенский собор. В этот день также бывает огромное стечение народа, который наполняет монастырь, Большую Ямскую, обе Покровки и площади — Верхнебазарную и Кремлевскую. В крестном ходу участвует все духовенство города и архимандриты городских монастырей. Икону Богоматери, с хоругвями и крестами, несут из монастыря до собора священники. Епархиальные епископы прежде делали ей встречу из Благовещенского собора, ныне же это делается из церкви Святого Алексия Митрополита. Тут читается половина акафиста Пресвятой Богородицы, другую же половину читают у Дмитровских ворот. В этот день в соборе совершается литургия епископом соборне. На другой день к вечерне икона переносится в собор Архангела Михаила, а потом — по всем церквам города и находится при каждой по нескольку дней. Между службами икону носят по домам. Во всем городе нет ни одного дома (кроме иноверческих), в котором бы не был принят лик Святой Девы с благоговением и горячими молитвами.

Когда Пасха бывает рано, то икону носят в Балахну и Семенов, а потом она возвращается к 16 числу июня и стоит в соборе до 19 числа. В этот день, после литургии, совершаемой также епископом соборне в кафедральном Преображенском соборе, икона Богоматери провожается до Крестовоздвиженского монастыря, с таковой же процессией, как и встречается. В монастыре тамошнее духовенство служит молебен, после чего икону обносят по монастырским зданиям и провожают в лагерь 4-го стрелкового полка, находящийся невдалеке от монастыря; там также совершается молебен духовенством Михаило-Архангельского собора, а оттуда, уже в сопровождении иеромонаха и монахов, с крестами и хоругвями Оранского монастыря, икона Богоматери отправляется в свою обитель. Много нижегородцев и жителей окрестных мест провожают ее верст за 15 и более, а некоторые — до самого Оранского монастыря. Икона Оранской Божией Матери приносится в Нижний Новгород с 1771 года[465].

XXXII. СПАССКАЯ ЧАСОВНЯ

Часовня эта первоначально основана в 1694 году Оранским монастырем; она была деревянная. Архиепископ Вениамин II причислил ее к собору и построил в 1809 году вместо деревянной каменную.

Государь император Николай Павлович, в бытность свою в Нижнем Новгороде, изволил высочайше повелеть, чтоб эту часовню отделать прилично. Впоследствии был составлен проект на перестройку ее; и наконец, в 1849 году, нижегородский купец Веренинов, строивший часовню Алексиевскую, изъявил желание на свой счет построить вновь, по утвержденному проекту, и Спасскую часовню.

Снаружи Спасская часовня в готическом вкусе, на верху ее одна глава; внутри, на восточной стороне, устроен небольшой иконостас с несколькими иконами; южная стена также занята иконами в киотах, а посередине устроен бассейн, такой же, как и в Алексиевской часовне; вода в него проведена из колодца, находящегося внутри кремля[466].

В часовне находится икона Спаса Нерукотворенного. Откуда эта икона и как прославилась она, в точности не известно; но предание говорит, что она явилась где-то на берегу Волги, а потом стояла в запустелом каменном монастырском подворье, невдалеке от церкви Живоносного Источника, и оттуда в 1809 году архиепископом Вениамином перенесена с торжественным крестным ходом в построенную им часовню[467].

Жители Нижнего Новгорода и окрестных мест имеют к этой иконе особенное уважение, и часовня часто бывает наполнена молящимися; а так же часто и самая икона Спасителя носится верующими в дома. На ней серебряная вызолоченая риза, богато украшенная жемчугом и каменьями.

XXXIII. ЛЮТЕРАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ И КЛАДБИЩЕ

В Нижнем Новгороде богослужение по уставу Лютера совершалось еще в XVI столетии. К сосланным сюда Иоанном IV дерптским немцам приезжал несколько раз дерптский же пастор Веттерман для проповедования слова Божия (см. I часть). Впоследствии — в 1622 году — здесь жил постоянно лютеранский пастор, что видно из Нижегородской сотной грамоты, и имел собственный дом с огородом и садом. Дом этот стоял на Никольской улице, в Малом остроге у Никольских кремлевских ворот — нынешней Никольской башни, почти на том самом месте, где стоит дом Н. П. Васильева, и был в числе нетяглых.

Олеарий, бывший в Нижнем в 1636 году, пишет, что он нашел здесь общество лютеран, состоявшее из 100 человек, отправлявших свободное богослужение. Хотя он не упоминает, что в Нижнем Новгороде была лютеранская церковь, но говорит, что здесь приобщился Святых Таинств в день Пасхи, и что пастор нижегородский провожал его по Волге. Поэтому полагают, что в Нижнем Новгороде в то время существовала лютеранская церковь, и что она была в Немецкой слободе, или Панской улице, где, как видно из сотной же грамоты, находилось и немецкое кладбище. Потом, как полагают, в Нижнем Новгороде не было уже лютеранского прихода до конца прошлого столетия. В царствованье государя императора Павла Петровича здесь учредился приход, и куплен обществом лютеран деревянный дом на Большой Покровке, в котором в одной половине устроена была церковь, в другой помещался пастор.

В двадцатых годах нынешнего столетия в Нижнем жил полковник Свюберг, родом швед; он по смерти своей отказал на построение лютеранской церкви 25 000 рублей ассигнациями. К этому еще было собрано от прихожан председателем нижегородского Лютеранского церковного совета, действительным статским советником Карлом Максимовичем Ребендером до 15 000 рублей. На эту сумму и построено нынешнее здание церкви в 1828 году. Потом, года через три, построен близ церкви каменный двухэтажный дом для помещения пастора. Для этой постройки к сумме пожертвованной прихожанами выдано было из казны 9000 рублей ассигнациями.

Церковь лютеранская очень красива, с куполом и портиком, украшенным четырьмя колоннами; главные двери ее из дуба, покрыты богатой резьбой рококо. Внутренность самой церкви проста, как обыкновенно во всех лютеранских церквах, но величественна; на хорах, которые расположены внутри церкви с трех сторон — восточной, северной и южной — стоит против самого алтаря прекрасный орган.

Лютеранское кладбище находится рядом с Петропавловским; оно устроено в роде сквера, кругом обсажено липами; могилы расположены регулярно. Между памятниками этого кладбища есть очень много изящных[468].

Глава четвертая. УЧЕБНЫЕ, БОГОУГОДНЫЕ И ДРУГИЕ ЗАВЕДЕНИЯ, ВОДОПРОВОД И ФОНТАН, СОЛЯНЫЕ ЗАПАСЫ, УВЕСЕЛЕНИЯ

I. ДУХОВНЫЕ СЕМИНАРИИ И ДУХОВНЫЕ УЧИЛИЩА

Прежде описания Нижегородской семинарии необходимо сказать несколько слов о жизни основателя ее Питирима, архиепископа Нижегородского и Алатырского, лица замечательного в истории российской иерархии и истории Нижнего Новгорода, и трудах этого архипастыря в пользу православной церкви, имевших тесную связь с учреждением семинарии и первоначальным ее развитием.

Знаменитый иерарх, борец с расколом, любимый и уважаемый четырьмя венценосцами, родился около 1665 года в окрестностях Нижнего Новгорода, но в каком собственно месте, неизвестно; также неизвестно, какое носил он имя в миру и как звали отца его и мать, которые, принадлежа к сословию крестьян, были закоренелыми раскольниками и воспитали сына в духе своего заблуждения.

Питирим от природы был наделен светлым умом, твердостью характера, любознательностью и склонностью к монашеской жизни. Все это поняли собратья его по расколу, терпевшие уже справедливое гонение от последователей также нижегородского уроженца и также знаменитого в истории русской иерархии патриарха Никона[469]. Они поняли и то, что из Питирима может выйти надежная опора их лжеучению, почему и присоветовали ему удалиться на польскую границу, в Стародубскую область, где в то время под покровительством пана Халецкого был притон русских бродяг, недовольных правительством, и где процветали безнаказненно нелепые лжеучения. Там, как полагают, в раскольническом Покровском монастыре, бывшем в местечке Ветке[470], Питирим принял пострижение; но как в то время был наименован, также неизвестно. Скоро после пострижения Питирим по просьбе единоземцев и единомышленников воротился на родину и, поселясь в лесах керженских и чернораменских, начал подвизаться во славу лжеучения.

Еще с детства обученный грамоте, Питирим прилежно занимался чтением духовных книг, но книги, читанные им, были в духе раскола, которые, затмевая истину, могли только укоренять лжеучение и развивать фанатизм — коренное свойство вообще всех раскольников. Вступив в монашество и готовясь сделаться, так сказать, вождем раскола, Питирим видел бедность своих познаний; это побудило его приняться за подробное изучение Святого Писания, преимущественно Нового Завета. От Нового Завета он перешел к изучению соборных постановлений, сочинений отцов церкви, церковной археологии и письменности, и вообще всех книг церковных и истории Российской церкви. Целью трудов его была защита лжеучения, которое он считал тогда учением истины, но неисповедимое Провидение определило иначе: Питирим, просветя ум свой изучением боговдохновенных писаний, понял всю пустоту, всю ложь того, что досель считал чистым учением Христовым, и, отрешась от заблуждения, основанного на хитросплетениях невежества и своекорыстных целях людей неблагонамеренных, проклял его и искренно обратился в недра православия.

Хитрые расколоучители всячески старались опять привлечь к себе Питирима; они предчувствовали, чем впоследствии должен быть для них отпавший собрат, твердо знавший весь механизм шаткого их учения. Но ни лесть, ни угрозы, ни убеждения не могли поколебать решения будущего подвижника православия. Питирим не только остался верен своему новому избранию, но замыслил уже то, чего именно опасались расколоучители, — замыслил открыто восстать против раскола. И чтоб приготовиться к спасительным подвигам, он удалился в переяславский Никольский монастырь (что на болоте), принадлежавший тогда, как полагают, к Ростовской епархии[471].

Это случилось в то время, когда св. Димитрий Ростовский, облеченный уже святительской властью, гремел против расколов и поражал их. Полагают также, что Питирим избрал Никольский монастырь, собственно, потому, что хотел быть ближе к светильнику церкви св. Димитрию, которому решился подражать в будущих своих действиях.

Жизнью вполне чистой, исполненной христианских добродетелей, Питирим скоро обратил на себя внимание духовных властей: его сделали строителем того же Никольского монастыря. В этом сане узнал его Петр Великий, отыскивавший во всех званиях, на всех ступенях общества людей достойных и способных для исполнения своих великих предначертаний, и державным умом своим постиг, где и чем может быть полезен отечеству строитель переяславского Никольского монастыря. Через несколько лет после того (в 1707 году) Питирим был назначен по воле государя для искоренения расколов, усилившихся до невероятной степени в Нижегородской епархии, а особенно в приписных к Патриаршему дому, а после к Синодальной области, уездах Юрьевецком и Балахнинском[472].

Уполномоченный царским указом и благословением местоблюстителя патриаршего престола митрополита Рязанского и Муромского Стефана Яворского, Питирим начал обличать расколоучителей и отторгать от лжеучения людей разного звания. За подвиги свои он был утешен благодарностью и благословением св. Димитрия Ростовского, с которым встретился в 1709 году на пути около Ростова и имел продолжительную беседу, а потом получил от того же святителя для руководства список с соборного деяния, бывшего в Киеве в 1157 году, июня 7, против еретика Мартина Мниха и его последователей.

Проповедники раскола, озлобленные отпадением от них Питирима, теперь восстали против него со всем ожесточением бешеного фанатизма. Они, чтоб остановить успехи Питирима, принимали все меры, внушаемые злобным остервенением; чернили проповедника истины, уверяя своих последователей, что Питирим отпал от их согласия не по истинному убеждению в чистоте православия, а по расчету, ради почестей, и что он есть предтеча антихриста. Но Питирим мало обращал внимания на неистовые вопли изуверов и шел твердо по пути назначенному ему волей Господа и его помазанника. В течение первых семи лет своих апостольских подвигов Питирим обратил из раскола в недра православия более 2000 человек, за что по именному указу был возведен в сан игумена.

Изуверы, видя, что вопли и клеветы их, распускаемые между своими единомышленниками, мало вредят Питириму в его подвигах, прибегли к другим мерам. Чтоб стеснить его в действиях и заставить отказаться от борьбы с расколом, они посредством подкупа и всевозможных клевет, лжи и хитросплетений вооружили на своего обличителя светские власти, вследствие чего сам Питирим и посылаемые от него священники для обращения раскольников подверглись гонению. Городовые начальники, сельские приказчики и старосты, вопреки царскому указу, запрещали Питириму и его сотрудникам входить в дома раскольников и поучать заблудшихся. Сильвестр Волынский, пятый и последний митрополит Нижегородский и Алатырский, занимаясь только внешним устройством своей епархии, мало заботился о искоренении расколов и не подавал никакой помощи Питириму. Все это благоприятно действовало в пользу раскола: ересиархи не только получили средства защищать свое учение, но стали сильнее и сильнее развивать его и отторгать маловерных от лона апостольской церкви, соблазняя их тем, что самые власти презирают Питирима и покровительствуют расколу. Питирим сначала не хотел огорчать государя жалобами на встреченные препятствия в трудах своих и несправедливость местных властей, полагая побороть все кротостью и терпением, но наконец, видя себя стесненным отовсюду и видя сильное развитие раскола, решился донести обо всем государю, что и сделал 8 марта 1715 года.

Петр Великий, Отец Отечества, истинный христианин, глава и защитник православной церкви, как и все государи русские, изволил собственноручно написать 13 марта на самом донесении Питирима следующее повеление: «По сему прошению отца игумена Питирима запрещается всем ему возбранять в сем его равноапостольском деле; но повелевается паче ему вспомогать. Ежели же кто в сем святом деле ему препятствовать будет, тот без всякого милосердия казнен будет смертию, яко враг святыя Церкви; а буде кто из начальствующих не будет помогать, тот лишен будет имения своего»[473].

Грозное повеление справедливо разгневанного монарха заставило замолкнуть злобу и дерзость изуверов и обуздало корысть и своеволие светских властей, столь много вредивших Питириму, а его утешило за перенесенные оскорбления и одушевило новым рвением к дальнейшим трудам и подвигам. С этого времени старания Питирима имели успех; голосу его — голосу истины, стали внимать не только простые раскольники, но их духовные и монашествующие обоего пола. Это побудило Питирима основать для новообращенных несколько мужских и женских монастырей, в том числе и Кержебельмашский Успенский (в Юрьевецком уезде), в который в 1717 году, по именному указу, Питирим был поставлен архимандритом.

Еще за год до того (1 января 1716 года) Питирим сделал сто тридцать письменных вопросов раскольникам так называемого «диаконовского согласия», которое сильно размножилось в чернораменских лесах Балахнинского уезда. В этих вопросах Питирим требовал, чтоб раскольники объяснили ему: почему они удалились от церкви? как понимают они себя и православных? в чем состоит их учение, что оно заключает, и на чем основывается? Но раскольники вместо ответов сами прислали к Питириму двести сорок вопросов. Снисходительный проповедник, желавший обращать заблудшихся не силою власти, а духом кротости и убеждениями истины, приняв вопросы раскольников, изготовил на них ответы и дал знать о том расколоучителям, причем требовал, чтоб и они изготовили также ответы на его вопросы и назначили бы место и время для торжественного совещания и взаимного размена ответов. Но лжеучители чувствовали, что им невозможно состязаться с пламенным поборником православия, что все их хитрые лжемудрствования должны пасть во прах пред глаголами святителя, ратовавшего во имя истинного учения Христова, почему и старались всеми силами уклониться от подачи ответов и торжественного совещания. Так прошло около трех лет.

Петр Великий, вполне ценя заслуги Питирима и желая предоставить ему более средств к продолжению благих трудов его, повелел перевести нижегородского митрополита Сильвестра в Смоленск[474], а на место его назначить Питирима с саном епископа. С этой поры Нижегородская епархия, состоявшая из городов Нижнего Новгорода, Алатыря, Курмыша и Ядрина, из митрополии обратилась в епископию, но была значительно увеличена: к ней по именному указу государя были приписаны из Синодальной области города Балахна, Юрьевец-Поволжский и Галич с их уездами до реки Унжи.

Питирим был хиротонисан 23 марта 1719 года, а 1 октября он уже заставил явиться учителей различных расколов на торжественное состязание в село Пафнутьево[475], где, посрамив их в присутствии многочисленного народа, довел до того, что они всенародно сознались в своих заблуждениях, в лжи и невежестве. За это он получил монаршую благодарность, выраженную в собственноручном письме государя.

Дальнейшая жизнь Питирима была рядом блестящих подвигов во имя православия, в продолжение которой ревностный архипастырь обратил из раскола в недра Церкви Христовой более 80 000 человек обоего пола и, кроме того, просветил учением живого Бога несколько тысяч магометан и идолопоклонников.

Император Петр I до конца дней своих любил и уважал Питирима; не раз вызывал его в Петербург для совещаний и действий по делам церкви и для искоренения расколов, а в 1722 году указом еще более распространил Нижегородскую епархию, подчинив ведению Питирима, также из Синодальной области, города Ярополч с десятиною, Арзамас, Гороховец и Вязниковскую слободу с их уездами. В том же году Питирим имел счастье приветствовать императора и императрицу в своей епархии, причем удостоился вновь получить знаки доверенности и уважения монарха[476]. В 1724 году за труды свои, которые сам Петр Великий назвал равноапостольными, Питирим по воле государя возведен в сан архиепископа. Это был последний знак милости Великого достойному святителю. На следующий год Питирим имел горестную честь по распоряжению правительства присутствовать при погребении царя и благодетеля своего, благодетеля всего царства Русского. На возвратном пути из Петербурга в Нижний Новгород, в Москве, Питириму поручено было утвердить приведение к присяге раскольников по тому правилу, какое заведено было в его епархии. Зависть и злоба, смирявшиеся пред Питиримом при жизни любившего его государя, подняли свое жало, лишь только не стало Великого, и напали на архипастыря с ожесточением; но чистота жизни и труды его в пользу православия были верной его защитой и снискали ему любовь и уважение венценосцев, следовавших за Петром I[477]. Питирима вызывали в Петербург для священнослужения на чреду при Екатерине 1 в 1726 году, при Петре II в 1727 и не раз при императрице Анне Иоанновне, которая наконец, в 1737 году, назначила его в члены Святейшего Синода.

Питирим кончил многотрудную жизнь свою после восьмидневной болезни 8 мая 1738 года, близ 73 лет от рождения. Чтоб достойно почтить почившего иерарха, правительство особым указом от 18 мая 1738 года предписало по всем церквам и монастырям совершать по нем поминовение «в третины, девятины, полусорочины и сорочины». Для погребения же Питирима был назначен по указу Святейшего Синода Алексий Титов, архиепископ Рязанский.

Прах Питирима покоится в нижегородском Преображенском соборе рядом с прахом митрополита Павла.

Признательное духовенство Нижнего Новгорода устроило над могилой своего архипастыря гробницу 18 сентября 1738 года. Но лучшим и нетленным памятником Питириму будут его ответы раскольникам на заданные ими двести сорок вопросов. Они напечатаны по именному указу в 1721 году в С.-Петербурге, в Троицком Александровском монастыре, под названием «Пращицы противу вопросов раскольнических», и потом перепечатаны в 1726 году, также в Петербурге, а в 1752 году — в Москве. Эта пращица, поражавшая лжеучения при жизни сочинителя, поражает и теперь всякое лжеумствование заблуждающихся.

Вот краткий очерк жизни и трудов основателя Нижегородской семинарии[478].

При Питириме в Нижегородской епархии считалось церквей соборных, ружных и приходских, кроме монастырских и бесприходных, 952; монастырей мужских 52, женских 27; дворов 86 987. Из этого числа в настоящей епархии было церквей 492, дворов 39 753; в приписной — церквей 460, дворов 47 230. В самом Нижнем Новгороде было 33 церкви, 6 монастырей и 1767 дворов. Монастыри делились, по повелению императора Петра I, на настоящие и приписные. В обеих епархиях, настоящей и приписной, было монастырей мужских настоящих 20, приписных 32, женских настоящих 21, приписных 6. Следовательно, число духовенства и монашествующих относительно народонаселения было огромно; но значительная часть из него была еще под влиянием старых предрассудков и коснела в невежестве. Питирим, совершая свои подвиги, видел, что распространению расколов в Нижегородской епархии и Синодальной области много способствует слабость познаний самого духовенства, а потому, желая образовать его и приготовить себе и преемникам своим надежных помощников, немедленно по издании Духовного регламента в 1721 году первый из епархиальных архиереев завел у себя в доме, известном в то время под названием митрополии, две школы: эллино-греческую и славяно-российскую. В этих школах преподавались: чтение, пение, письмо уставное и скорописное, по-русски и по-гречески, цифирь или арифметика, церковная и гражданская политика; краткие грамматики русская и греческая были высшими предметами преподавания.

Но и здесь Питирим должен был вести упорную борьбу с предрассудками: невежество, не понимавшее благотворных следствий просвещения, смотрело на школы как на место бесполезных и тягостных мучений. Большая часть отцов и матерей духовного сословия старались как-нибудь освобождать детей своих от ученья в школах и считали счастьем, если успевали записывать их в церковники и даже в крестьяне. Только вследствие принуждения школы наполнились учениками, которых отцы и матери отпускали из домов с плачем, воплями и ропотом на распоряжения начальства. Дети учились неохотно, и большая часть из них употребляла все меры, чтоб быть исключенными из училищ, а некоторые просто убегали и скрывались у отцов и матерей. Училищное начальство, отыскивая беглецов, делало обыски в домах их, а в случае неотыскания заставляло родителей под присягой говорить правду.

Так прошло семнадцать лет, и учение мало-помалу стало пускать корни; невежество посмягчилось. Тогда Питирим нашел нужным и возможным завести, в последний год своей жизни, еще третью школу, высшую, под названием славяно-латинской, в которой ввел преподавание латинского языка.

Все эти три школы, в которых было уже учащихся 200 человек, стали называться семинариями. Кроме того в тот же год заботливый архиепископ завел в разных местах своей епархии тринадцать приготовительных школ[479].

После смерти Питирима, при епископе Иоанне I, семинария существовала в таком же виде около пяти лет. Преемник Иоанна, Димитрий Сеченов, завел в ней класс пиитики и риторики по образцу московской Академии; под его же надзором преподавалась несколько времени и философия. Епископ Вениамин I обратил особенное внимание на преподавание греческого языка, а епископ Феофан ввел в Нижегородскую семинарию преподавание языка французского и учредил особый класс философии.

В 1764 году в Нижегородской семинарии было уже десять классов, или школ, как то: философии, риторики, пиитики, греческого и французского языков, синтаксиса, инфимы, грамматики, фары и начал фары; последние три класса назывались также — инфимы, аналогии и начал аналогии. Для латинского языка не было отдельного класса, потому что его преподавали во всех десяти школах.

В это время в семинарии учеников уже было 277; они поступали в нее из приготовительных школ; учителей же было семь, которые получали жалованья от 15 до 80 рублей в год; младшие из них награждались по распоряжению архиереев, бывших единственными и главными начальниками семинарии, платками и кушаками, а за поздравительные речи — особыми деньгами.

Учителями семинарии были русские, малороссы и поляки, переселившиеся в Россию и принявшие православие. Из иностранных языков, преподаваемых в семинарии, латинский был, так сказать, господствующим: на нем писали речи и стихи разного рода; на русском же языке стали писать проповеди при Димитрии Сеченове, и с того же времени лучших студентов для доокончания наук стали отправлять в Московскую духовную академию. Епископ Феофан, кроме духовной академии, начал отправлять их в Академию медикохирургическую и Московский университет.

С 1775 года епископом Антонием введено в Нижегородской семинарии преподавание философии вместе с богословием и распространено преподавание арифметики.

Ученейший Дамаскин еще более ввел предметов в круг семинарских наук: при нем образовались классы истории, географии и языков немецкого, татарского, чувашского и черемисского; богословие отделено от философии; введено толкование катехизиса и объяснение Святого Писания. Этот же епископ учредил, по примеру Геттингенского университета, диспуты, на которых, кроме прений оппонентов и респондентов, читались с кафедры оды и речи на русском, латинском, греческом, немецком, французском, татарском, мордовском и чувашском языках. Эти диспуты привлекали много посторонних слушателей.

Еврейский язык до начала нынешнего столетия здесь преподавался частно, но потом и для него был открыт особый класс, и с того же времени введено преподавание краткой медицины и пасхалии.

В последней четверти XVII столетия семинария не была уже страшилищем для большей части отцов и матерей; не только духовенство, но и прочие сословия охотно отдавали в нее детей своих. Если же которые из духовных держались старых предрассудков, то епархиальное начальство вразумляло их, понуждая заботиться об образовании детей; почему число учащихся в семинарии постепенно увеличивалось: в 1787 году при епископе Павле II в ней было учащихся 450 человек, и 250 в пяти духовных гимназиях, которые образовались в последней же четверти XVIII столетия из прежних приготовительных школ[480]. Эти гимназии впоследствии, при архиепископе Вениамине II, по случаю определения настоящих границ Нижегородской епархии, в 1799 году соединены в одно Нижегородское духовное уездное училище.

Таким образом сложилось внутреннее устройство Нижегородской семинарии почти в течение столетия, и, наконец, оно получило окончательные формы вместе с прочими семинариями в 1818 году.

Нижегородская семинария с начала учреждения своего содержалась на основании Духовного регламента сбором хлеба с земель монастырских и церковных: с первых 20-й, а со вторых 30-й части приплода. В 1743 году хлебный сбор был отменен, а вместо того назначено было взимать по 1 копейке с каждого приходского двора, а с получаемых церквами ружных дач, жалованья и доходов с недвижимых имений по 3 %. Впрочем, с богатых монастырей сбор хлеба не прекращался до самого учреждения духовных штатов. К этим доходам семинарии присовокуплялись штрафы с тех священнослужителей и церковников, которых дети оказывались почему-либо неспособными к учению; также штрафы, взыскиваемые с духовенства «за непредставление детей в школу в известные лета, за укрывательство от школ, за держание бежавших из Семинарии, за невыучку на данные от семинарской конторы пашпортам термины и за позднюю явку после вакации». Оклад штрафов был неодинаков и назначался смотря по сану отцов и по вине детей, а именно — от 25 копеек до 3 рублей.

С половины XVIII столетия назначено было собирать с отцов за обучавшихся в семинарии детей по 7 рублей в год, но этот сбор шел не с такой точностью, как сбор штрафов, потому что большая часть духовенства не могла платить его.

В XIX столетии стали брать, также в пользу семинарии, штрафы с тех ученых священников и диаконов, которые почему-либо не говорили проповедей.

Но все эти доходы были недостаточны для обеспечения вполне нужд студентов, несмотря даже на то, что заботливые епископы к общим доходам семинарии прилагали часть из своих собственных доходов и «от доходов епаршеских архиерейскаго дома», почему студенты на самые необходимые свои потребности должны были искать средств для приобретения денег, которые и зарабатывали письмом, чтением и пением в церквах; также ходили по домам значительных жителей с поздравительными стихами, речами, диалогами, а во время святок и пасхи, по примеру киевских студентов — со звездами и вертепами, или райками, представлявшими Рождество или Воскресение Господне; и тогда же давали перед зрителями представления духовных драм, за что также получали деньги.

С учреждения духовных штатов, когда отобраны были вотчины от монастырей, церквей и архиерейских домов, Нижегородской семинарии назначен был на содержание годовой оклад в 816 рублей 93 3/4 копейки; в 1780 году его увеличили до 2000 рублей, а в 1797 году до 4000; потом — через десять лет — еще удвоили. С последнего же преобразования семинарий, когда нижегородская была причислена к 3-му разряду, на содержание ее и Нижегородского уездного училища назначено отпускать 20 390 рублей. Ныне же семинария с училищами нижегородским, печерским, двумя арзамасскими (уездным и приходским) и лысковским получает в год до 21 000 рублей[481].

Прежде Нижегородская семинария принадлежала к казанскому округу, потом была причислена к московскому и наконец с 1842 года ее снова причислили к казанским округу и академии.

Двадцать один год Нижегородская семинария находилась в кремле при архиерейском доме, а потом переведена на нынешнее место. Димитрий Сеченов купил у вдовы гостиной сотни Пушниковой за 700 рублей готовый каменный двухэтажный дом с надворным строением, огородом и садом, и, испросив позволение Святейшего Синода, велел разобрать синодальное, прежде бывшее патриаршим, рыбное подворье[482] и из его материалов построить при пушниковском доме церковь с трапезою и другие здания.

Пожар 20 октября 1744 года остановил было устройство семинарии, но Димитрий, любивший пламенно просвещение, употребил все меры для возобновления погоревших семинарских зданий и к концу своего управления Нижегородской епархией привел их в надлежащее устройство.

Преемники Димитрия, Вениамин I и Феофан, распространили семинарские место и здания. В 1765 году под семинарскими двором и строениями было земли 108 сажен в длину и 50 в ширину.

Дамаскин также устраивал семинарские здания, на что по его прошенью императрица Екатерина II назначила особую сумму. Он же построил колокольню семинарской церкви с палаткой для библиотеки, на что приказал употребить кирпич, бут и щебень от разобранных церквей Воскресенской в кремле и Казанской на Верхнебазарной площади. Этим же епископом устроена и аудитория в особом деревянном корпусе.

При Вениамине II семинария также перестраивалась: ему в 1807 году было отпущено из казны на постройку третьего этажа на главном семинарском корпусе 3500 рублей.

В 1818 году семинарские здания сгорели, но были поправлены стараниями епископа Моисея, который много заботился как о наружном, так и внутреннем устройстве семинарии[483]; потом опять сгорели в 1823 году. Тогда уже на возобновление их требовалась большая сумма, почему Моисей ходатайствовал о построении нового трехэтажного корпуса. Ходатайство его имело успех: приказано было составить смету. Смета простиралась до 122 141 рубля 45 копеек, и ее утвердили в 1824 году. Вскоре начата была постройка нового здания, которое окончено при епископе Афанасии в 1828 году.

О наружности Нижегородской семинарии уже сказано (в I гл. этой части). Внутренняя отделка ее также хороша, а вообще здание семинарии по обширности, красоте архитектуры и внутренней чистоте, есть одно из лучших зданий, занимаемых семинариями. В нем кроме классов и казеннокоштных воспитанников помещаются: ректор, инспектор и большая часть профессоров и учителей; некоторые из последних живут в надворном каменном двухэтажном строении, близ которого стоит отдельно церковь, посвященная Иоанну Дамаскину. Иконостас в ней под потолок, в три яруса, выкрашенный синей краской и украшенный отзолочеными по местам кронштейнами и колоннами; образа в нем иконописные.

Ныне (в 1855 году) в Нижегородской семинарии учащих 18, учащихся 410; в Нижегородском училище учащих 6, учащихся 337; в Печерском училище учащих 3, учащихся 770.

При семинарии находятся: физический кабинет, в котором замечателен фонарь работы известного Кулибина, и кабинеты минералогический и нумизматический. Начатки последних сделаны архиепископом Иаковом, пожертвовавшим для этого значительным собранием различных вещей и монет; и сверх того тот же архиепископ исходатайствовал от высшего начальства на дальнейшее устройство кабинетов ежегодное пособие в 2500 рублей серебром. Библиотека семинарии богата многими старинными книгами и рукописями; она значительно наполнена пожертвованиями преосвященного же Иакова. В ней всех книг, старых и новых, считается до 4300 экземпляров, в которых заключается 20 000 томов. Особенно замечательно в этой библиотеке собственноручное поучение Димитрия Ростовского.

К числу учеников Нижегородской семинарии принадлежат: Иоанн, архиепископ Донской, Палладий, епископ Рязанский, известный синолог архимандрит Петр Каменский, протоиереи: Раевский (в Вене), Соколов (в Берлине) и Певницкий (в Штудтгарте)[484].

II. ГУБЕРНСКАЯ ГИМНАЗИЯ, УЕЗДНОЕ И ПРИХОДСКИЕ УЧИЛИЩА

Императрица Екатерина II, заботясь о просвещении своих подданных, завела училища, из которых одни назывались Главными народными училищами, другие — Народными.

В Нижнем Новгороде Главное народное училище было открыто в 1781 году; оно помещалось в кремле, в старом архиерейском доме, и существовало до 1808 года; в этом году, 12 марта, преобразовано в губернскую гимназию, которая в то же время переведена на нынешнее место, в дом занимаемый до того Дворянским собранием. В 1835 году гимназия была вновь преобразована на общем положении.

Дом, занимаемый Нижегородской гимназией, принадлежит к числу самых огромных и красивых зданий города. Сначала он был гораздо менее, потом по бокам его построили два флигеля, а в последнюю переделку (с 1836 по 1841 год) все три здания сведены под один фасад и отделаны, можно сказать, великолепно, на что употреблено 52 225 рублей 78 копеек. В настоящее время дом Нижегородской гимназии по отзыву многих замечательных лиц, проезжающих через Нижний Новгород, по обширности, наружной архитектуре, внутреннему устройству, отделке и чистоте есть лучшее здание из числа занимаемых гимназиями в московском и казанском округах. О наружности его сказано при описании Верхнебазарной площади, а о внутренней его обширности можно судить по тому, что в нем помещаются кроме классов, рекреационной залы, физического кабинета, фундаментальной и публичной библиотек, директор, инспектор, все преподаватели (кроме законоучителя), канцелярия, служащие в ней чиновники и все служители, находящиеся при гимназии.

Преподавание наук в Главном народном училище, а потом в гимназии шло и идет доныне по правилам, назначенным общим положением для всех вообще гимназий. В настоящее время в Нижегородской гимназии преподается: Закон Божий, математика, физика, законоведение, история, русская словесность, география, языки: латинский, французский, немецкий; коммерческие науки, бухгалтерия, рисование, черчение и чистописание. Ныне (в 1855 году) в ней всех учащих 12, учащихся 178.

В Нижегородской гимназии получили первоначальное образование: В. И. Васильев, ныне известный лингвист, профессор языков китайского и тибетского в С.-Петербургском университете; В. А. Демидов — поэт, написавший много стихотворений, между которыми есть очень недурные, и С. В. Ешевский, обративший на себя внимание публики и журналов первым историческим трудом своим «Аполлинарий Сидоний»[485].

Из числа чиновников, служивших при Нижегородской гимназии, кроме Я. В. Орлова, о котором упоминается в VII главе I части этой книги, во второй четверти нынешнего столетия занимались учеными и литературными трудами и печатали свои сочинения П. Баталин, Грацинский, Духовской, Кротков, Мельников, Сахаров, Садоков и Сведенцов.

Нижегородскую гимназию удостоили своими посещениями следующие высочайшие особы: в 1834 году принц Петр Георгевич Ольденбургский[486], в том же году ив 1836 году государь император Николай Павлович, в 1837 году ныне здравствующий государь император Александр Николаевич, в 1839 году принц прусский Альберт и в 1845 году герцог Максимилиан Лейхтенбергский.

При гимназии находится публичная библиотека, состоящая из 450 экземпляров книг в 1398 томах. В гимназической же фундаментальной библиотеке считается книг 1780 экземпляров, в 3714 томах. Устройство физического кабинета гимназии стоит до 1600 рублей.

Нижегородское уездное училище помещается в доме ему принадлежащем на углу Тихоновской и Малой Печерской улиц; тут же находится Благовещенское приходское училище; прочие два училища помещаются в вольнонаемных домах: Ильинское — в Холодной улице, в доме господина Стремоухова, Кунавинское в Кунавине (см. V гл. этой части). Учащихся в уездном училище 68, во всех трех приходских 155; учащих в уездном училище 5, в приходских 6. Кроме того, при уездном училище находятся почетный и штатный смотрители[487].

III. ЗАВЕДЕНИЯ, ОСНОВАННЫЕ НИЖЕГОРОДСКИМ ДВОРЯНСТВОМ

Александровский губернский дворянский банк

В 1837 году Нижний Новгород был осчастливен посещением ныне здравствующего государя императора Александра Николаевича, и верное престолу дворянство Нижегородской губернии, чтоб охранить это радостное событие на вечные времена в памяти потомков, положило постановлением своим, 2 февраля 1838 года, основать в Нижнем Новгороде губернский дворянский банк и наименовать его в честь высокого посетителя Александровским.

Цели Александровского банка: 1) обеспечение содержания нижних воинских чинов, поступивших на службу из помещичьих имений Нижегородской губернии и уволенных в отставку или в бессрочный отпуск; 2) содержание Александровского дворянского института и 3) удовлетворение благотворительных и общеполезных назначений, как то: а) производство пенсий вдовам и сиротам дворянского происхождения; б)вспоможение недостаточным дворянам при отправлении их в учебные заведения или в военную службу; в) отправление в императорский Казанский университет отличившихся успехами в науках воспитанников, содержимых на счет дворянства в Александровском институте, для дальнейшего их образования; г) увеличение и улучшение нужных пособий в учебных заведениях, как существующих, так и могущих учредиться впредь на иждивении дворянства; д) вспоможение бессрочно-отпускным нижним воинским чинам в случае призыва их опять на службу, сколько дозволят исполнить это средства банка; е) удовлетворение, когда доходы банка будут на то достаточны, прочих непредвиденных расходов по постановлениям дворянства, высочайше утвержденным.

Капитал Александровского банка состоит из капитала основного и капитала неопределенного. Основной капитал составился: первое, из денежных пожертвований дворянства Нижегородской губернии, сбором с собственных доходов помещиков по числу владеемых ими крестьян, в продолжении 12 лет по 14 3/7 копеек серебром с души в каждый год; второе, из денежных сумм, определенных по положению дворянства 7 февраля 1834 года на учреждение при Нижегородской гимназии Благородного пансиона; третье, из сделанного, в дополнение к этому сбору, пожертвования дворянства, постановлением 2 февраля 1838 года, на содержание Александровского дворянского института, также сбором с помещиков по числу крестьян, в продолжении 12 лет, по 2 3/7 копейки с души и четвертое, из присоединения к капиталу банка особой, принадлежащей нижегородскому дворянству суммы 9500 рублей. Неопределенный капитал составляется: первое, из процентов получаемых от раздачи в ссуду капиталов банка и из процентов с этих капиталов, прирастающих в кредитных установлениях, когда за удовлетворением расходов оказывается от них остаток, и второе, из пожертвований, делаемых сословием дворянства или частными лицами на благотворительные предметы и собственно для усиления капиталов банка.

Банк раздает свои капиталы взаймы единственно дворянству Нижегородской губернии под залог одних недвижимых населенных имений, находящихся в Нижегородской же губернии, полагая от 60 до 80 рублей на каждую ревизскую душу. Ссуда эта делается преимущественно дворянам, имеющим небольшие имения, но не менее 5 ревизских душ, сроком на 26 и 37 лет, а также от 1 года до 3, а с отсрочкой включительно до 8 лет. По двадцатишестилетним ссудам Банк получает ежегодно по 5 % интереса и 2 % погашения, по тридцатисемилетним 5 % интереса и 1 % погашения, а единовременные премии по первым займам 1 %, по вторым 1 1/2 %. Ссуда же от 1 года до 8 лет выдается за 6 % в год.

Заложенные в Александровский банк имения, собственно за долг ему, не подвергаются продаже, кроме тех случаев, когда за всеми мерами, как помещиков, так и банка, имение окажется совершенно безнадежным к уплате ежегодно капитала и процентов. По частным же и казенным взысканиям имения, заложенные в Александровском банке, могут быть проданы по предварительному сношению с банком, в таком случае, когда при продаже их банк получает весь следующий ему долг сполна, преимущественно перед прочими долгами. В случае описи имения, заложенного в Александровском банке за неплатеж государственных податей и недоимок, банк принимает уплату их на себя, если они с долгом ему не превышают по первоначальному займу 60 рублей, а с надбавочной суммой 75 рублей на душу. Эту уплату банк ставит на владельца заложенного имения новым долгом, на праве кратковременных займов, т. е. из 6 % в год, но без срока, и взысканием этого долга распоряжается по правилам, означенным в своем уставе.

На заложенное в Александровском банке недвижимое имение никаких актов, по которым имение переходит от одного лица во владение к другому, присутственные места, без предварительного согласия банка, совершать не могут. Кроме того Александровский банк пользуется следующими преимуществами: капиталы его избавляются от всякой конфискации, а розданные взаймы взыскиваются во всяком случае преимущественно перед всеми долгами, как частными, так и казенными. Когда посылаются из него через почту излишние капиталы в кредитные установления для приращения процентами, то весовые деньги не платятся, а проценты из кредитных установлений получаются банком, подобно приказам общественного призрения по прошествии трех месяцев со дня взноса капитала. Также банк избавлен от употребления гербовой бумаги по всем делам своим[488].

Банк состоит под ведением Совета и управляется особым правлением. Совет состоит из председателя, двух почетных опекунов (все трое служат без жалованья), секретаря, контролера, помощника и его двух канцелярских служителей, из которых один первого разряда и один второго. В правлении банка находятся: директор, два его товарища, правитель канцелярии, столоначальник, бухгалтер, помощник его, шесть канцелярских служителей, из которых два первого разряда, а четыре второго, и два счетчика. На жалованье чиновникам совета и правления, на канцелярские расходы и на наем и обмундировку сторожей положено по штату 5365 рублей.

За учреждение Александровского банка нижегородское дворянство получило высочайшую грамоту от 6 числа октября 1838 года. Утверждение положения банка последовало 30 октября 1841 года, а открытие — в 1843 году.

Нет нужды говорить, как прекрасна основная филантропическая цель учреждения банка и как полезно заведение его для всех недостаточных дворян Нижегородской губернии. Ныне обороты банка доходят до 1 200 000 рублей.

Александровский дворянский институт

Александровский дворянский институт обязан устройством своим старанию двора его императорского величества камергера статского советника и кавалера Николая Васильевича Шереметева[489], который, избранный в 1833 году в должность попечителя Нижегородской гимназии, предложил дворянам завести при ней Благородный пансион. Предложение его было принято, и постановлением дворянства 7 февраля 1834 года назначены для заведения пансиона особые суммы, на которые пансион и был открыт в 1837 году. В следующем году Н. В. Шереметев предложил уже дворянству учредить особое от гимназии учебное заведение для образования молодых дворян Нижегородской губернии. Это предложение также нашло сочувствие между всем нижегородским дворянством и было принято единодушно. Причем назначено собирать к определенной сумме на содержание Благородного пансиона для устройства нового учебного заведения со всех владельцев Нижегородской губернии по числу владеемых ими крестьян, в продолжении двенадцати лет, по 2 6/7 копейки серебром в год за каждую душу. Таким образом положено основание учебного заведения, чрезвычайно благодетельного для дворян Нижегородской губернии, которое открыто с высочайшего соизволения 30 августа 1844 года и наименовано, в честь государя наследника цесаревича, ныне благополучно царствующего государя императора Александра Николаевича, Александровским дворянским институтом, в который поступили все воспитанники Благородного пансиона.

По уставу Александровского института в нем положено содержать воспитанников:

На счет дворянства Нижегородской губернии — 22.

Государственного казначейства — 7.

Пансионеров неопределенное число.

К тому прибавлено на счет суммы, особо определенной дворянством:

В 1851 году, в воспоминание посещения Нижнего Новгорода их императорскими высочествами великими князьями Николаем Николаевичем и Михаилом Николаевичем — 2.

В 1852 году, в воспоминание 25-летнего юбилея благословенного царствования в Бозе почивающего государя императора Николая Павловича, с наименованием питомцами князя Пожарского и гражданина Минина — 2.

И в том же году на счет суммы, внесенной в банк отставным флота капитан-лейтенантом М. Н. Сущевым в память брата его капитан-лейтенанта И. Н. Сущева, погибшего в волнах Камчатского моря — 1.

В Александровский институт на содержание дворян принимаются преимущественно сироты, дети недостаточных дворян Нижегородской губернии, и на содержание Государственного казначейства дети чиновников, также недостаточных; те и другие должны быть не моложе 10 и не старше 11 лет, и приготовлены так же, как приготовляются к поступлению в гимназию.

Курс наук в Александровском институте продолжается семь лет. Науки преподаются следующие: Закон Божий, история русская и всеобщая, русская словесность, математика, физика, естественная история, сельское хозяйство, законоведение, география; языки: латинский, французский и немецкий; рисование, черчение и чистописание; также музыка, пение, фехтование и танцы.

Воспитанники, отличившиеся успехами в науках, если пожелают, отправляются для дальнейшего образования в Императорский Казанский университет на счет дворянства; прочие пользуются правами, предоставленными средним учебным заведениям.

Управление института зависит от директора, который заседает в педагогическом совете института с инспектором и старшими учителями. Кроме того, дворянство избирает из среды себя попечителя института.

В Александровском институте, кроме директора и инспектора, находится 14 преподавателей: законоучитель (священник институтской церкви), 7 старших и 6 младших учителей, надзирателей комнатных — 6 и один больничный, врачи, эконом, письмоводитель, он же и бухгалтер, писец, фельдшер и разные служители.

Воспитанников в 1855 году было 81, из которых содержалось:

На счет дворянства — 26 (в том числе 2 в воспоминание посещения Нижнего Новгорода великими князьями и 2 питомца Минина и Пожарского).

На счет Государственного казначейства — 7.

На счет благотворителей — 1.

Пансионеров — 47.

На жалование директору, инспектору, преподавателям, врачу и прочим служащим при институте, на содержание воспитанников, церкви, больницы и на прочие расходы отпускается из сумм Александровского банка 14 158 рублей и из Государственного казначейства — 1 099 рублей 94 копейки.

За пансионеров платится по 150 рублей в год и единовременно, на первоначальное обзаведение по 28 рублей.

Александровскому институту принадлежат два обширных каменных дома, находящиеся на Варварской улице. В главном из них помещается самый институт, как то: классы, дортуары, актовый и занимательные залы, библиотека, кабинеты физический, минералогический и зоологический; церковь, больница, квартира инспектора, квартиры некоторых преподавателей и эконома, и кухни; в другом доме помещается директор и некоторые из учителей. Кроме того, на дворе главного дома находится трехэтажный флигель; нижний этаж его занят хозяйственными заведениями, а два верхних — квартирами учителей и надзирателей. В саду института устроен снаряд для гимнастических упражнений.

Институтская церковь посвящена в честь св. Александра Невского. В ней замечателен одноярусный резной и весь отзолоченый иконостас, устроенный по проекту нижегородского архитектора Пахомова; иконы в этом иконостасе кисти профессора академии Егорова.

Библиотека института состоит из 1093 названий книг, в 2782 томах. В ней особенно замечательны: Остромирово Евангелие 1056–1057 годов, Уложение царя Алексея Михайловича и Духовный регламент Петра Великого[490].

Мариинский институт благородных девиц

В 1841 году Россия торжествовала вступление в брак ныне здравствующего государя императора Александра Николаевича и государыни императрицы Марии Александровны. Дворянство Нижегородской губернии пожелало в ознаменование этого события вновь выразить свои верноподданические чувства августейшему дому монарха делом добра и любви к ближнему, почему в первое же свое губернское собрание, бывшее после этого радостного для всего русского царства события, 11 февраля 1842 года определило: учредить в Нижнем Новгороде на свой счет учебное заведение для девиц, дочерей недостаточных дворян Нижегородской губернии, и наименовать его, в честь высокой новобрачной, Мариинским институтом. Для основания этого заведения назначило жертвовать в течении восьми лет сумму с 345 440 душ, принадлежащих владельцам Нижегородской губернии, с каждой души ежегодно по 7 копеек серебром. Капитал, образующийся этим сбором, вносить, по мере накопления его, в нижегородский Александровский банк и, согласно банковым правилам, выдавать его в ссуду для приращения процентами под залог недвижимых имений.

Положение дворянства Нижегородской губернии было повергнуто господином министром внутренних дел на высочайшее рассмотрение. В Бозе почивающий ныне государь император Николай Павлович, приняв благосклонно это выражение усердия и преданности нижегородских дворян к престолу и стремление их к общей пользе и просвещению, соизволил, чтобы предположенный сбор на основание в Нижнем Новгороде учебного женского заведения был приведен в действие, и чтобы самое заведение, в честь государыни цесаревны, ныне государыни императрицы Марии Александровны, наименовано было Мариинским институтом благородных девиц.

К пожертвованию нижегородского дворянства еще присоединилось другое: дворянин Нижегородской губернии, коллежский советник Михаил Степанович Брехов[491], умирая, изъявил желание в своем духовном завещании, чтобы все его недвижимое имущество, состоявшее из 566 ревизских душ, со всеми землями также было обращено на устройство в Нижнем Новгороде женского учебного заведения, в котором воспитывались бы на правах Казанского Родионовского института дочери самых недостаточных дворян Нижегородской и Симбирской губерний; но если бы почему-либо такое заведение не учредилось в Нижнем Новгороде, то все имение Брехова по тому же завещанию должно было поступить на тех же условиях в пользу Родионовского института.

Нижегородский Мариинский институт был открыт 23 апреля 1852 года и, впредь до построения для него особого здания, помещен на Ильинской улице в доме купца Рычина.

Нижегородский Мариинский институт благородных девиц.

Первоначально было принято в него 25 воспитанниц, но потом число их скоро возросло до 55, и совет института, по недостатку помещения, принужден был остановиться в дальнейшем приеме.

Это быстрое возрастание численности воспитанниц служит неопровержимым доказательством, во-первых, того, как необходимо было учреждение в Нижнем Новгороде женского учебного заведения, а во-вторых, того, что Нижегородский Мариинский институт в короткое время своего существования достиг во всех частях своих, как то: экономической, учебной и в надзоре за детьми до наилучшего состояния, и, став данным ему порядком и направлением наравне с столичными женскими учебными заведениями, удовлетворяет самым взыскательным требованиям и заслуживает общее доверие родителей, пекущихся о воспитании дочерей своих. Этим он обязан особенному попечению бывшего начальника Нижегородской губернии князя Михаила Александровича Урусова и бывшей начальницы института статской советницы Натальи Львовны Ренкевич, которая с просвещенным умом соединяла в себе неутомимую деятельность и истинно материнскую любовь к детям, чем приобрела любовь и уважение всех воспитанниц, родителей их и преподавателей[492].

В Нижегородском Мариинском институте преподается следующее: Закон Божий, история, география, русская словесность, арифметика; языки французский и немецкий; чистописание, рисование, музыка, пение, танцы и различные женские рукоделья.

Совет института состоит из председателя (начальника губернии), начальницы института, губернского предводителя дворянства, члена по учебной части (директора училищ) и члена по хозяйственной части. По учебной части находятся при институте: инспектор классов, девять учителей, три учительницы и пять классных дам, по врачебной: врач и лазаретная надзирательница; по хозяйственной: эконом (он же и полицеймейстер), письмоводитель и кастелянша.

В 1855 году всех воспитанниц в Мариинском институте было 55, из которых 2 содержались щедротами государыни императрицы Марии Александровны, 26 штатных, 2 экстерны и 27 частных пансионерок[493].

IV. ДЕТСКИЕ ПРИЮТЫ

Нижегородское губернское начальство по предложению главного попечителя детских приютов графа Строганова с июня 1840 года приискивало средства, чтоб открыть детский приют в Нижнем Новгороде, но в течение трех с половиною лет (по 1 января 1844 года) была собрана на этот предмет сумма, пожертвованиями от различных лиц, только 1615 рублей 57 копеек серебром, чего было очень недостаточно, чтоб приступить к заведению приюта. Князь Михаил Александрович Урусов, занявший должность начальника Нижегородской губернии с 1844 года, и супруга его Екатерина Петровна деятельно озаботились скорейшим открытием этого вполне полезного христианского заведения.

В течении августа 1844 года попечениями князя и княгини Урусовых было собрано в пользу приюта 3727 рублей 68 копеек серебром. Сбор этой суммы и надежда на благотворителей дали возможность устроить приют 12 февраля 1845 года для тридцати пяти детей обоего пола. Только недостаток мебели и других принадлежностей замедлили его открытие с лишком на два месяца.

В высокоторжественный день тезоименитства августейшей покровительницы детских приютов ее императорского величества государыни императрицы Александры Федоровны, после литургии, совершенной в кафедральном соборе преосвященным Иоанном, епископом Нижегородским и Арзамасским (ныне Донским), с высшим духовенством, был торжественно открыт детский приют молебствием, при котором присутствовали начальник губернии, непременные и почетные члены приюта, губернские чиновники и купечество. Причем священник Никольской нижнебазарной церкви (ныне Ярмарочного собора) В. И. Сахаров[494], принявший на себя безвозмездное преподавание в приюте Закона Божия, сказал в назидание детей поучительное слово; директор приюта, инспектор врачебной управы Б. Я. Быковский прочел приличную торжеству речь и ведомость о состоянии сумм, принадлежащих Губернскому попечительству о детских приютах. Потом последовало испытание детей и обед их. После того почетный старшина приюта, мануфактур-советник М. Г. Рукавишников предложил посетителям завтрак, во время которого, при тостах за здоровье августейших покровителей приютов, дети пропели народный гимн.

В этот день находившиеся при открытии приюта пожертвовали в пользу его до тысячи рублей ассигнациями.

Неусыпной заботливостью князя и княгини Урусовых капитал приюта быстро возрастал, и менее чем через шесть лет после открытия первого приюта его уже было достаточно на заведение второго, который и был открыт в высокоторжественный день восшествия на престол ныне в Бозе почивающего государя императора Николая Павловича, 20 ноября 1851 года.

О цели и пользе детских приютов здесь неуместно распространяться, та и другая понятны всякому благомыслящему человеку, всякому истинному христианину.

Ныне (в 1855 году) в обоих приютах находится учащих 7, детей 336; из числа последних в первом приюте приходящих мальчиков 60, девочек 81, живущих девочек 25; во втором приюте приходящих мальчиков 40, девочек 93, живущих мальчиков 16, девочек 21.

В обоих приютах всех детей обучают грамоте по методу Ланкастера, письму, первым правилам арифметики, священной истории, Закону Божию, отчасти естественной истории и пению.

Живущие девочки, а равно и приходящие, кроме поименованных предметов, обучаются различным рукодельям, как то: вышиваньям, вязаньям, шитью белья и прочему; работы их продаются для приумножения приютского капитала, которого ныне больше 42 000 рублей серебром.

Приютам принадлежит два каменных дома на Ильинке и один деревянный в Жуковской улице[495]; в одном из каменных домов помещается первый приют. Нижний этаж этого дома занят парадными сенями, столовой, дортуаром, гардеробной и кухней; верхний — лестницей, классной комнатой, рекреационной залой и гостиной; в антресолях помещаются надзирательница и две ее помощницы.

Красивая отделка этого приюта и наблюдаемые в нем чистота и порядок заслуживают особенного внимания; также все части в нем — экономическая, учебная и надзор за детьми доведены до наилучшего состояния. Этим приют обязан заботливости начальников губернии и попечительниц и неусыпной деятельности смотрительницы девицы Е. Ф. Эйзеншмидт, которая с материнскою любовью и полным знанием своих обязанностей заведует приютом с 1852 года.

Второй приют, по неудобности прочих приютских домов, помещается в доме господина Чиркова, на Ошарской улице и также устроен хорошо[496].

V. ЗАВЕДЕНИЯ ПРИКАЗА ОБЩЕСТВЕННОГО ПРИЗРЕНИЯ

Училище детей канцелярских служителей

Это училище образовалось в 1830 году. В него принимают детей канцелярских служителей, преимущественно сирот и самых беднейших, от 10 до 11 лет, которые обучаются и содержатся бесплатно. Классов в этом училище три, а на весь курс учения положено шесть лет, в продолжение которых преподается: Закон Божий, священная история, история всеобщая и русская, русская грамматика, арифметика, алгебра, бухгалтерия и основание геометрии, география всеобщая и русская с основанием математической географии, чистописание, черчение, рисование и форма производства дел судебного порядка.

Учащих в этом училище 7, учащихся 60, в числе последних на счет Приказов общественного призрения — нижегородского 7, пензенского 20 и казанского 15, и на счет казначейств — нижегородского 8 и симбирского 10.

Окончившие курс наук в училище детей канцелярских служителей поступают на службу в присутственные места тех губерний, на счет приказов и казначейств которых были воспитаны.

Училище детей канцелярских служителей с самого основания своего отличалось превосходным порядком, чистотой и примерным поведением учеников, так что оно в 1834 году удостоилось даже внимания в Бозе почивающего государя императора Николая Павловича. Из учеников, окончивших курс в этом училище, большая часть занимает классные места и даже многие служат в высших должностях губернских присутственных мест в разных губерниях.

Училище детей канцелярских служителей помещается на Мартыновской улице в трехэтажном каменном доме, принадлежащем Приказу общественного призрения; им заведует особый смотритель, при котором два помощника и 11 служителей.

Мартыновская больница

Прежде больница помещалась в различных частях города, была и в кремле, а потом в Богадельной улице, в том самом доме, где ныне находится богадельня. В 1825 году для больницы был куплен у полковника С. М. Мартынова деревянный дом в Жуковской улице, к которому впоследствии пристроили два флигеля. Этот дом сгорел в 1830 году; вместо его построили каменный, потом построили второй корпус для женской больницы, и наконец третий — для дома умалишенных, и несколько флигелей для разных помещений. Все эти дома с юга, запада и севера окружены садом, в котором во время лета для больных устраиваются бараки.

В настоящее время Мартыновская больница по обширности своей, порядку, чистоте и вообще по устройству всех частей своих есть одно из замечательнейших заведений в своем роде. В ней находится 250 кроватей для больных обоего пола.

В течение 1855 года в ней пользовалось мужчин 4187, женщин 492. В доме умалишенных, устроенном на неопределенное число страждущих, находилось в том году мужчин 7, женщин 5.

В главном доме Мартыновской больницы устроена церковь в честь Божией Матери Скорбящих Радости, при которой находится священник и причетник. Иконостас этой церкви одноярусный; четыре местные образа иконописные, большого размера, покрыты серебряными ризами.

Богадельня

Богадельня, как и больница, также помещалась в различных частях города; ныне она находится в Богадельной улице, на том самом месте, где некогда стоял Ивановский монастырь, основанный последним митрополитом Нижегородским Сильвестром и упраздненный в прошлом столетии[497].

Каменный дом с двумя флигелями, ныне занимаемый богадельней, был пожертвован в 1825 году, собственно под это заведение, нижегородским купцом Александром Ивановичем Костроминым, но в этом доме долго находилась больница; потом он назначен был для помещения лазарета 4-го карабинерного полка, и наконец был вновь отделан и обращен, согласно воле жертвователя, в богадельню, в которой в 1855 году находилось 103 мужчины и 65 женщин.

При церкви, устроенной в доме богадельни еще Костроминым в честь св. Александра Невского, находятся священник и причетник.

Дома смирительный и рабочий

Оба эти заведения прежде находились на Мартыновской площади, а ныне помещаются в деревянном здании в Богадельной улице, против самой богадельни. Они так же, как и все заведения Приказа общественного призрения, содержатся в отличном порядке. В течение 1855 года в смирительном доме находилось: мужчин 115, женщин 27, в рабочем — мужчин 45, женщин 28.

При всех заведениях Приказа общественного призрения находятся: смотритель, два помощника, пять врачей (1 старший, 4 младших), управляющий аптекой, помощник его, ученик, семь фельдшеров (3 старших и 4 младших), 4 писца, 66 служителей, 2 надзирательницы (при рабочем доме) и 16 прачек. Содержание всех заведений Приказа общественного призрения стоит в год до 115 500 рублей.

VI. ДОМ, ПОЖЕРТВОВАННЫЙ КОММЕРЦИИ СОВЕТНИКОМ ПЕРЕПЛЕТЧИКОВЫМ В ПОЛЬЗУ БЕДНЫХ МЕЩАН НИЖНЕГО НОВГОРОДА

Жители Нижнего Новгорода многим обязаны пожертвователю этого дома; кроме того и самая личность Переплетчикова заслуживает особенного внимания, как человека необыкновенного ума и глубоко проникнутого любовью к ближнему.

Федор Петрович Переплетчиков родился в 1779 году 17 февраля. Отец его был человек очень достаточный, но следовал правилам старины, которым следует и ныне большая часть провинциального купечества, и не счел нужным учить сына более ничему как читать, писать и счетоводству. Однако такое воспитание не помешало Переплетчикову впоследствии обогатить себя различными познаниями и развить ум свой полезным чтением.

Еще в молодости Переплетчиков достиг личными своими достоинствами уважения всего нижегородского коммерческого сословия; это подтверждается тем, что он 28 лет был выбран в гласные от купцов второй гильдии, а на тридцать пятом году (в 1814) имел счастье предстать пред лицо Миротворца Европы императора Александра Благословенного в качестве депутата нижегородского городского общества, которое вместе со всеми сословиями России спешило повергнуть к стопам обожаемого монарха верноподданическую благодарность за спасение Отчизны от порабощения, которым угрожало ей ненасытимое честолюбие Наполеона.

Депутат нижегородский был обласкан государем, после чего Переплетчиков получил совершенное первенство между нижегородским купечеством. В 1816 году он был избран в звание городского головы и служил до 1819 года, потом он занимал эту же должность с 1825 по 1828 год и с 1834 по 1837; в 1824 и 1832 годах был выбираем в директора Ярмарочного банка, а в 1827 году, по назначению правительства, его избрали в члены мануфактурного комитета и присутствующим в комиссии составления Ярмарочной инструкции. Кроме того Переплетчиков находился в разное время членом оспенного комитета и губернской строительной комиссии, также присутствовал в комитете для устройства Нижнего Новгорода, образовавшемся в 1834 году.

Служа во всех этих должностях, Переплетчиков был неутомим и строг в исполнении своих обязанностей. За полезные труды свои для общества и неутомимую деятельность он был награжден в 1824 году золотой медалью на анненской ленте, в 1826 году такой же на александровской, в 1835 году орденом св. Станислава 4-й степени и золотой медалью с бриллиантами на андреевской ленте, в 1837 году орденом св. Анны 3-й степени, а в 1843 году пожалован в звание коммерции советника.

В 1826 году Переплетчиков, как глава нижегородского купечества, присутствовал при священнейшем короновании в Бозе почивающего императора Николая Павловича; после чего, при общем приеме, бывшем 25 августа в тронном зале, удостоился внимания монарха, который изволил сказать ему: «Я буду у вас в Нижнем, непременно». Государь не позабыл ни своего обещания, ни Переплетчикова: через восемь с лишком лет, прибыв в Нижний Новгород, он изволил опять сказать Переплетчикову, который представился его величеству как городской голова: «…видишь, я исполнил свое обещание». В этот приезд государь император удостоил Переплетчикова своим доверием относительно предположений по устройству города, и Переплетчиков своими быстрыми действиями при выполнении желаний государя и открытием источников для постройки казарм без участия казенных сумм заслужил следующие лестные слова монарха: «…благодарю тебя за содействие».

В 1836 году, во второе посещение государем императором Николаем Павловичем Нижнего Новгорода во время ярмарки, Переплетчиков, явившись к государю в числе депутации от купеческих обществ знатнейших городов России, был удостоен высочайшего внимания прежде прочих депутатов, «как представитель купцов местных, хозяев ярмарки и сограждан знаменитейшаго из этаго сословия Козмы Минина»[498].

По окончании представления, Переплетчиков имел честь быть приглашенным к высочайшему столу.

Нижний Новгород многими улучшениями обязан Переплетчикову, который постоянно, всю жизнь свою, старался быть полезным своим согражданам; так например, при переводе ярмарки из Макарьева в Нижний Новгород Переплетчиков был одним из деятельнейших и ревностнейших защитников предположения графа Румянцева[499].

Коммерческие дела Переплетчикова шли всегда очень успешно. Главное производство его было торговля канатами собственной фабрики, которые, кроме продажи их на суда, грузившиеся в Нижнем Новгороде и близлежащих от него пристанях, Переплетчиков отправлял в Астрахань и черноморские порты.

Изделия нижегородских снастных фабрик всегда считались лучшими из всех приготовляемых во внутренних губерниях России, а из них, в свое время, были первыми снасти Переплетчикова, что признало и московское отделение мануфактурного совета на Московской выставке 1843 года. В следующем году это отделение совета присудило Переплетчикову за искусство в отделке канатов серебряную медаль.

Как служебная и общественная жизнь Переплетчикова отличилась неусыпными трудами и строгим исполнением обязанностей, так частная была преисполнена добра и любви к ближнему.

В 1812 году Федор Петрович, пожертвовавший в пользу Отечества значительной частью своего достояния, нажитого трудами, отворил дом свой для москвичей, искавших убежища в Нижнем Новгороде и старался, сколько возможно, облегчить нужды и тех несчастных изгнанников первопрестольной столицы, которые не могли воспользоваться его гостеприимством.

Бедные Нижнего Новгорода не отходили от его порога без утешения и помощи. Для бедных мещанского сословия Переплетчиков не раз испрашивал у городского общества значительные пособия, и не раз закладывал за мещан, не имевших средств оплачивать подати, собственную сумму. Он же убедил нижегородское общество составить особую кассу на постоянное пособие бедным горожанам, из которой поныне получают вспоможение многие бедные семейства; в эту кассу Переплетчиков пожертвовал значительные суммы из своей собственности.

К украшению церквей Божиих Переплетчиков также был очень усерден: его приношения находятся во многих нижегородских храмах, но более всего в Благовещенском соборе, которого он был прихожанином.

Много лет тщательно трудился Федор Петрович для отыскания действительных потомков Козьмы Минина и достоверных сведений о первоначальном месте погребения его. И он первый из нижегородских городских голов положил основание капиталу, который по документам городской думы значится под наименованием Мининского. Этого капитала ныне более 1500 рублей серебром. Цель Федора Петровича была, увеличив этот капитал, основать на него богоугодное заведение под названием дома Минина.

Переплетчиков умер после продолжительной болезни, как истинный христианин, 10 января 1845 года, и первоначально был погребен на Петропавловском кладбище, возле первой жены своей, умершей холерой в 1830 году, и двух дочерей, умерших в цветущем возрасте в 1831 году, в течение одной недели; потом, через несколько лет, прах его с разрешения правительства перенесен в Крестовоздвиженский монастырь.

Как истинный христианин, как друг человечества, Федор Петрович хотел и из-за гроба делиться с неимущими своим достоянием, приобретенным честным трудом: он отказал принадлежащие ему лавки, известные под названием Никольского рынка, приносящие дохода до 500 рублей, и большой каменный дом с флигелями, приносящий дохода до 3500 рублей серебром, в неотъемлемую собственность бедных нижегородских мещан. Лавки находятся близ Никольской нижнебазарной церкви, а дом — на Рождественской улице, рядом с гостиным двором; низ дома занят снастными лавками, а верх и флигель — гостиницей[500].

Ноября 1 числа, в день торжественного поминовения по Минине, в этом доме совершается поминовение и по Переплетчикове; сюда собираются все, получающие пособие из доходов, приносимых домом, и другие бедные мещане. Священнослужители совершают литию за упокой души славного сподвижника Пожарского и почившего благотворителя, затем следует поминовенный обед, приготовляемый по распоряжению городского головы для всех неимущих города. Это торжественное поминовение о упокоении души Федора Петровича, ревностного почитателя памяти Минина и благодетеля бедных нижегородцев, заведено бывшим городским головой почетным гражданином В. К. Мичуриным.

VII. ВОДОПРОВОД И ФОНТАН

В Нижнем Новгороде давно было предположение поднять воду в верхнюю часть города, где недостаток воды был чрезвычайно ощутителен, но это требовало больших расходов, покрыть которые город не имел средств. Около 1835 года составлялось было и общество для устройства водоподъема, и явился какой-то механик, обещавший устроить бассейны и фонтаны на горе и наводнить их водой из Оки или Волги; но по его расчету нужно было сделать сбор с каждого городского дома по ста рублей ассигнациями. Такое условие нижегородцам показалось невыгодным, и они решились остаться без водоподъема и фонтанов.

Так прошло около десяти лет. Князь М. А. Урусов, с самого начала своего управления Нижегородской губернией (с 1844 года) обративший внимание на недостаток воды в верхней части города, в которой живут почти две трети всех его горожан, деятельно занялся приисканием средств осуществить давнишнее желание нижегородцев — устроить водоподъем.

Скоро заботливый начальник нашел возможность устроить водопровод и фонтан безо всяких налогов на город и безо всяких пожертвований со стороны жителей. Он обратил на это полезное устройство остаток от сумм, собранных с обывателей для построения казарм, и деньги, собранные в разное время на украшение города, — всего сорок тысяч рублей серебром — и поручил составить проект водоподъема инженер-подполковнику (ныне полковнику, заведующему московскими водопроводами) барону А. И. Дельвигу, который прежде участвовал в работах московского Мытищенского водопровода и написал о нем сочинение на французском языке, очень уважаемое инженерами.

По получении высочайшего утверждения проекта, составленного бароном Дельвигом, в высокоторжественный день рождения государыни императрицы Александры Федоровны, 1 июля 1846 года, совершена была, с духовной процессией, закладка водопроводного здания и фонтана. Год и три месяца трудился барон Дельвиг над устройством подъема воды на нижегородские горы.

На самом берегу Волги, у соединения съездов Георгиевского и Печерского, построили красивое здание в готическом вкусе, в котором поместили водоподъемную машину и собрали испытанные врачебной управой двенадцать ключей, текущих из горы, начиная от Живоносновской церкви до новых казарм.

Паровая машина в семнадцать сил посредством нагнетательного насоса поднимает воду по чугунным трубам в гору через Английский сад к Мартыновской больнице, близ которой устроен кран; отсюда трубы идут по Жуковской улице до дома консистории, потом поворачивают влево к фонтану, который, как сказано выше (в 1 главе этой части), устроен на Верхнебазарной площади, близ Благовещенского собора, а оттуда проведены в кремль, в военно-губернаторский дом, и по Алексеевской улице, а потом по Дворянской и через Большую Покровку на Лыков съезд, где близ дамбы также устроен водоем. Впоследствии, по неудобности труб, лежащих по Алексеевской и Дворянской улицам, вода не стала доходить в Лыковский водоем, почему для него собрали ключи, текущие в Почаинском овраге и пустили их также по трубам.

Машин в водоподъемном здании устроено две, чтобы в случае порчи одной могла действовать другая. Эти машины, равно трубы, фонтан и бассейн, работаны на Выксунском заводе господ Шепелевых (находящемся в Ардатовском уезде), изделия которого по прочности и художественной отделке превосходят все русские изделия этого рода и даже могут соперничать с английскими.

Покуда устраивались водопровод и фонтан, в городе было много толков pro и contra[501]. Скептики говорили, что вода едва ли может быть поднята на гору, имеющую отвесной высоты до тридцати семи сажен, что ничего подобного еще не устроено у нас в России, да едва ли есть где и в Европе, а если нет в Европе, то как же может быть в Нижнем Новгороде?!

Но все сомнения рассеялись, все толки кончились 1 октября 1847 года, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы. В этот день по распоряжению начальника губернии назначено было торжественное освящение водопровода и фонтана, о чем жители Нижнего Новгорода были извещены печатными объявлениями, коими приглашались в Преображенский собор к благодарственному молебствию за успешное окончание общеполезного сооружения.

После литургии, совершенной, за отсутствием архиепископа Иакова, архимандритом Благовещенского монастыря Аполлонием, духовная процессия в сопровождении начальника губернии, дворянства, военных и гражданских чиновников, купечества и выбранных мещан, двинулась из кафедрального собора на Верхнебазарную площадь.

Густые толпы народа окружили фонтан, перед которым устроен был амвон, покрытый красным сукном, а на нем поставлен аналой. Здесь архимандрит с прочим городским духовенством начал обычное богослужение для освящения воды, и когда он произнес последние слова водосвятительной молитвы, фонтан был пущен; чистая вода брызнула кверху и рассыпалась серебристыми струями; в толпах народа пронесся радостный говор. В то же самое время, при пении тропаря «Спаси Господи люди твоя», хоругви склонились над бассейном, животворящий крест был погружен в струи его. Потом кружки с фонтанной водой стали переходить из рук в руки: всякий желал попробовать «новой воды». Протоиерей Благовещенского собора П. И. Лебедев, взойдя на пьедестал фонтана, произнес слово, которое начиналось так: «Пророче Божий! и здесь пред взором нашим исполнилось твое проречение: на горах станут воды»[502].

По окончании слова было провозглашено многолетие государю императору и всему августейшему дому его, Святейшему Синоду, правителям и жителям Нижнего Новгорода. После того процессия возвратилась в собор при звоне колоколов на всех городских колокольнях.

Начальник губернии по случаю этого торжества давал в парадных комнатах военно-губернаторского дома завтрак, к которому приглашены были высшее духовенство, дворянство, чиновники и почетные купцы. После тостов, нераздельных с каждым торжеством русских, в честь государя императора, государыни императрицы и всей августейшей фамилии, присутствовавшие на завтраке единодушно предложили тост в честь князя Михаила Александровича как виновника торжества, как исполнителя давнишнего желания всех жителей Нижнего Новгорода.

В тот день, несмотря на пасмурную осеннюю погоду, около фонтана образовалось гулянье: народ до поздней ночи не сходил с площади, экипажи с лицами высшего нижегородского общества беспрестанно подъезжали к фонтану; все пили и хвалили воду, которую, после удаления от фонтана духовной процессии, повезли и понесли по всем домам города.

Фонтан может давать воды в день до 40 000 ведер, чего достаточно для употребления жителей верхней части города и для запаса на случай пожаров.

Все устройство водоподъема, со зданием, машинами, трубами и бассейном, стоит только 40 000 рублей, почти 1/75 той суммы, которую назначили на подъем воды на ту же самую гору в 1816 году[503]. Пар о дешевил устройство водоподъема, пар поднял воду на гору без perpetuum mobile, над отысканием которого более полстолетия трудился наш известный механик Кулибин, желавший приложить его к подъему воды на свои родные горы нижегородские.

«На горах станут воды» — написано золотыми литерами над входом в водоподъемное здание, но жаль, что тут же не написали, чья заботливая рука провела воды на горы нижегородские. Впрочем, признательные нижегородцы и без того никогда не забудут, что воды стали на горах их попечением заботливого начальника губернии князя Михаила Александровича Урусова[504].

VIII. СОЛЯНЫЕ ЗАПАСЫ

Еще с XVI столетия Нижний Новгород был средоточием соляной торговли; в нем жили гости Соликамские, занимавшиеся соляным промыслом, доверенные Пыскорского монастыря, владевшего нынешним Дедюхинским заводом[505], и приказчики главных солепромышленников — знаменитых Строгановых.

Все солепромышленники имели в Нижнем Новгороде дома для жительства и амбары для складки соли, которые были расположены по берегу Оки, начиная от нынешней Соборо-богородицкой церкви до Благовещенской слободы.

В 1616 году, когда по приговору Боярской думы собирали со всего имущества русских «пятую деньгу», в Нижнем Новгороде находилось соли, принадлежащей одним Строгановым, на 20 030 рублей 50 копеек. Нужно принять в соображение тогдашний курс денег, ценность всех продуктов и съестных припасов[506] и то, что соль, по выражению современников, метали тогда за бесценок.

Когда императрица Екатерина II обратила продажу соли в статью государственного дохода, в Нижнем Новгороде учреждена была Соляная экспедиция и построены казенные магазины для хранения соли, потом из экспедиции образовалась Комиссия снабжения солью государства, а из нее — Солевозная комиссия и контора соляных запасов. Под непосредственным заведованием последней состояла вся казенная соль, находившаяся в Нижнем Новгороде. В 1827 году Солевозная комиссия и контора запасов соединены, и из них образовалось нижегородское Соляное правление, которое заведовало развозом соли по двадцати четырем губерниям[507] и запасами нижегородскими и рыбинскими.

В нижегородские запасы доставлялось выварочной соли ежегодно с казенного Дедюхинского завода миллион и более пудов и с Усольских и Ленвенских промыслов, принадлежащих графу и графине Строгановым, князьям Голицыным, княгине Бутеро-Родали и господам Лазаревым — до 5 000 000 пудов. Также иногда доставлялась в нижегородские запасы соль самосадочная, добываемая в озерах Астраханской губернии — Эльтонском и других[508].

Вся эта соль привозилась в Нижний Новгород во время навигации водой, коноводными машинами, а иногда, в последнее время, и кабестанными пароходами, в судах, называемых бархотами, ладьями, подчалками и баржами[509].

Из нижегородских запасов соль отправлялась под распоряжением Соляного правления в рыбинские запасы, в ржевские оптовые магазины, в губернии: Костромскую, Ярославскую, Тверскую, Казанскую, Тамбовскую, Владимирскую, Рязанскую, Московскую, Калужскую, Тульскую, Орловскую и Петербург. Во все эти места, выключая губернии Костромскую и Тамбовскую, перевозки соли производились водой.

Количество соли, перевозимой из нижегородских запасов под распоряжением Соляного правления в разные места, доходило иногда в год до 2 000 000 пудов. Кроме того поступало на вольную продажу в руки частных торговцев от четырех до четырех с половиною миллионов ежегодно. Небольшую часть этого количества торговцы продавали в Нижнем Новгороде, но главные массы отправляли в верховья Волги и Оки и в Москву.

Перевозками казенной соли заведовали комиссионеры, которых было в последнее время три.

С 1855 года, по упразднении Соляного правления, нижегородские запасы поступили в ведение Нижегородской казенной палаты, а за год до того отменена в них доставка соли с владельческих промыслов; назначено перевозить только с Дедюхинского завода до 1 200 000 пудов и самосадочной до 1 500 000 пудов из николаевских запасов и камышинских оптовых магазинов, находящихся под ведением Саратовской казенной палаты[510].

Нижегородские запасы расположены по берегу Оки, по течению ее выше города, на протяжении почти трех верст. Они состоят из сорока трех деревянных корпусов различной величины, в 2, 4 и 6 отделений, в которых считается до 132 номеров или амбаров; в каждом амбаре может помещаться соли насыпью от 55 000 до 60 000 пудов, во всех сорока трех корпусах — до семи с половиной миллионов.

Между корпусами находится шесть каменных двухэтажных караулок и дежурство запасов, также каменное, построенное в готическом стиле, В караулках помещаются вахтеры и рабочие, находящиеся при запасах, а также и воинская команда, присылаемая к запасам для содержания караула. В верхних этажах всех караулок находятся особые комнаты, в которых во время приема и отпуска соли помощники пристава запасов обедают, а иногда, во время дурной погоды, и ночуют. Самое дежурство состоит из нескольких комнат; в нем, кроме живущих постоянно вахтера и приходящей воинской команды, бывает ежедневно по два дежурных из числа помощников пристава.

Почти в середине протяжения линии запасов устроен на гору, называемой Лысой, въезд, пролегающий более чем на версту; он весь выложен камнем.

Все запасы находятся в непосредственном распоряжении пристава, подчиненного ныне ведению Нижегородской казенной палаты, при котором состоит двадцать четыре помощника.

Помощники принимают доставляемую с судов соль в амбары, хранят ее и отпускают в казенные перевозки и на вольную продажу, ведя ей счет по выдаваемым от начальства ежегодно шнуровым книгам, и вполне отвечают за целость ее. Прием соли во время навигации и отпуск ее во всякое время года производится целый день безостановочно, исключая только обеденное время.

Нижегородские соляные запасы в нынешнем столетии удостоились обозрения его императорского высочества герцога Максимилиана Лейхтенберского (в 1845 году) и их императорских высочеств великих князей Николая Николаевича и Михаила Николаевича (в 1850 году).

IX. УВЕСЕЛЕНИЯ

Черный пруд

Черный пруд находится невдалеке от Верхнебазарной площади и Большой Покровки. Он окружен садом, выходящим на улицы Алексеевскую, Осыпную и Ошарскую и проезд, соединяющий между собой первую и последнюю улицы. Чернопрудский сад имеет длины (между Алексеевской и Ошарской) до 125 саженей, ширины (между Осыпной и проездом) до 65 саженей.

Черный пруд существовал еще до 1621 года; тогда он назывался и Черным, и Поганым[511]. Надо полагать, судя по этим названиям, что он и тогда служил, как служит ныне, местом стока весенней и дождевой воды со всех окрестных возвышенностей верхней части города.

В первой четверти нынешнего столетия Черный пруд обсадили кругом аллеей лип. По городскому плану, составленному в 1826 году, находившиеся на северной стороне пруда строения назначено было снести, но это предположение не приводилось в исполнение около пяти лет. В 1831 году по распоряжению начальника губернии, военного губернатора генерал-майора М. П. Бутурлина, северная сторона пруда была очищена от строений, а оханский купец Е. М. Медовиков, содержавший нижегородский питейный откуп, вычистил на свой счет заглохший пруд и вокруг его развел сад, в котором построили красивую беседку в виде ротонды. Все это устройство пруда стоило Медовикову до 3500 рублей серебром.

Покуда Медовиков был содержателем нижегородского откупа, то каждогодно давал на Черном пруде праздник 1 числа мая. Эти праздники были такие, каких уже Нижний Новгород не видал после того. Посередине пруда устраивался плавучий храм, великолепно иллюминованный китайскими фонарями; берега пруда и все аллеи сада освещались стаканами и плошками; беседку также иллюминовали и убирали лимонными и померанцевыми деревьями и множеством различных растений в цвету. Музыка гремела в разных частях сада; песенники разъезжали по пруду в лодках. Радушный хозяин угощал всех гуляющих десертом и прохладительными напитками; в буфетах, устраиваемых в клумбах, можно было получать чай, кофе, легкую закуску и водку. Гулянье 1 мая на Черном пруду всегда продолжалось почти до самого света.

При последнем устройстве города пруд был вновь вычищен, а сад разбит по новому плану и обнесен красивой решеткой — со стороны Осыпной улицы железной, на белом каменном цоколе, а с прочих сторон деревянной. Все это стоило до 12 000 рублей.

Ныне чернопрудский сад тенист, но гуляющих в нем очень мало: он опустел с тех пор, как устроили Английский сад. Беседка, построенная Медовиковым, сгорела лет десять тому назад, и покуда еще не нашлось желающих возобновить ее.

Английский сад

Этот сад разведен при последнем устройстве города. Он разбит по волжскому Откосу, между набережными Верхней и Нижней; окружность его более двух с половиной верст. Аллеи его извиваются по уступам горы; на одной из них устроен павильон, в котором помещается кондитерская.

С начала весны до открытия ярмарки по воскресеньям и праздничным дням около павильона играет музыка; в торжественные дни сад иногда освещается на счет содержателя кондитерской китайскими фонарями и плошками. Главное гулянье в Английском саду бывает 1 числа мая и в день Вознесения.

Вид из верхней части сада во время лета без преувеличения можно назвать очаровательным: широкая Волга к верху и низу своего течения открывается более чем на 50 верст; также видны устье Оки, часть ярмарки, села Бор, Копосово, Козино и множество деревень, раскиданных по плоским зеленым Заволжью и заочью; вдали синеют леса, сливаясь с горизонтом, в западной части которого белеют двенадцать церквей балахнинских и чернеет дым тамошних варниц.

По веснам Волга и Ока, соединяя свои воды, затопляют луговые берега в ширину верст на пятнадцать, и тогда все, видимое из сада, Заволжье и заочье принимает вид огромного озера, усеянного островами, покрытыми жилищами и церквами.

В 1850 году Английский сад удостоился во время праздника, данного нижегородским обществом, посещения их императорских высочеств великих князей Николая Николаевича и Михаила Николаевича, о чем подробнее сказано в VII главе 1 части.

Бульвар

Бульвар, как сказано в первой главе этой части, идет около кремля, с восточной, южной и западной сторон его, на протяжении почти полуторы версты. Он разведен большей частью над крепостными рвами при последнем устройстве города. Вид с западной стороны его так же, как и из Английского сада, очень хорош, только здесь меньше видно Заволжья, зато шире открывается заочье; к тому ж отсюда видна значительная часть города. Но публика гуляет здесь редко — только ранней весной, когда идет лед на Волге и Оке. Прежде, в день Преполовения, когда освящение воды совершалось на Волге, духовная процессия, возвращаясь в собор, проходила бульваром до Дмитровских ворот.

Народные гулянья

Народных гуляний в Нижнем Новгороде шесть. Первое из них, начиная с весны, бывает на Святой неделе в кремле, на старом плац-парадном месте, или Часовой горе, у памятника Минину и Пожарскому. Полагать надо, что это гулянье образовалось с давнего времени вследствие обычая наших предков посещать в праздники, а особенно на Пасхе, местные святыни. Главные же святыни нижегородские — соборы Преображенский и Архангельский — находятся в кремле.

Прежде, лет двадцать пять тому назад, когда по венцу Часовой горы был бульвар, на кремлевское гулянье собиралось много лучшей городской публики, особенно когда в это время разливались Волга и Ока; ныне же и простой народ мало посещает это гулянье, хотя здесь постоянно к Святой устраиваются качели, питейная выставка, кукольная комедия и палатки с недорогими лакомствами. В 1845 и 1846 годах даже здесь устраивали летние горы, и хотя это была новинка, невиданная в Нижнем Новгороде, но и она не привлекла публики, не оживила кремлевского гулянья.

Второе народное гулянье бывает в день Вознесения, на поле за Казанской заставой. Происхождение его, кажется, современно основанию Печерского монастыря, главный храм которого посвящен в честь Вознесения Господня, почему в этот день и бывает крестный ход из кафедрального собора в монастырь.

В старину народ приходил в монастырь к молебнам, а потом гуляли около него на поле, где устраивались кабаки, что видно из одного письма 1619 года, писанного властями Печерского монастыря к настоятелю своему Иову, проживавшему тогда в Москве[512]. Ныне также в хорошую погоду много народа отправляется в монастырь за крестным ходом, и еще более приходит и приезжает туда прямо к обедне; гуляющие же собираются на поле часам к четырем. Там обыкновенно заблаговременно устраиваются круговые качели, харчевни, палатки с разными лакомствами и со всеми сортами питий, подлежащих продаже акцизно-откупного комиссионерства; также бывает на Вознесенском гулянье нечто называемое кондитерской, кукольная комедия, райки и тому подобное.

Третье нижегородское гулянье — в Семик; происхождение его, конечно, всем известно; тогда гуляющие собираются также на поле между Петропавлавским кладбищем и тюремным замком.

В роще подле села Высокова, верстах в трех от черты города, бывает четвертое гулянье в Троицын день; оно отличается от прочих нижегородских гуляньев тем, что гуляющие бывают прикрыты от лучей солнца тенью вязов, берез и прочих. Это гулянье продолжается три дня.

Пятое гулянье бывает в день Всех Святых на берегу Оки, над соляными амбарами. Отсюда вид тоже превосходный: ярмарка, Кунавино, села Гордеевка, Копосово, Козино, деревня Варя с прекрасным барским домом, Мышьяковский винный завод, Сормовская машинная фабрика, прямое, как стрелка, уходящее в горизонт, Московское шоссе, извилистая балахнинская дорога, обсаженная кудрявыми березами, и наконец Балахна группируются в этом ландшафте справа; влево видны крутой горный берег Оки, уходящий полукругом на запад, покрытый мелким лесом, окаймленный по верху аллеями старой московской дороги, луга, лежащие светло-зеленой гладью по заочью, с белеющей среди них церковью села Карпова, оттененные густым сосновым бором. Две величайшие реки Севера оживляют этот ландшафт, имеющий в черте под горизонтом более полутораста верст.

Шестое и последнее гулянье бывает в день Иоанна Предтечи, 24 июня, за Арзамасской заставой, невдалеке от Крестовоздвиженского монастыря и лагеря 4-го стрелкового батальона.

Лет двадцать пять тому назад нижегородцы посещали и загородные гулянья, особенно высоковское: туда съезжалось все лучшее общество города; ныне же все гулянья посещает только простой народ да средний класс горожан; кареты и коляски там появляются редко и то, большей частью, с детьми; да и самый простой народ год с годом гуляет чиннее, церемоннее, оставляя дедовские обычаи гуляньев.

На всех называемых «полях» нижегородских[513] мало слышно уже звона балалаек, топота трепака и песен; мало видно хороводов, горелок и борьбы. Разве когда два-три хвата, или, как говорят французы, «деревенские петушки», хлебнув немного ради куража, под белым шатром, «русской простоты», пожелают выказать пред почтеннейшей публикой свои ловкость, удаль, отвагу: поборются или выкинут какое-либо лихое коленце в трепаке, да зальются песней заунывной, или уж самой удалой под звуки гармоники, ныне вошедшей во всеобщее употребление между деревенскими виртуозами, в ущерб национальной балалайке, некогда удостоенной Пушкиным занять место в строках «Евгения Онегина».

Случаются на нижегородских гуляньях и другие картины, в которых русский кулак играет главную роль; но бдительная полиция уничтожает их всегда в начале.

Театр

В последней четверти прошлого столетия, около того времени, когда в Нижнем Новгороде переводили драмы Шекспира и Кальдерона (см. ч. I гл. VI), между нижегородцами явились любители сценического искусства, образовалась труппа артистов. Состав ее нам вполне не известен; сохранились только в памяти старожилов некоторые из главных ее деятелей — Харитонов, Грымзалкин и Козловский; первый занимал амплуа повес и так называемых больших слуг, а впоследствии резонеров; второй — драматических злодеев и пройдох, а последний — благородных отцов.

Труппа артистов-любителей давала свои представления сначала в зале Дворянского собранья — в нынешнем доме гимназии, потом был устроен театр на Печерской улице. Но этот театр был только театром любителей, публичный же открылся в 1798 году.

Полковник князь Николай Григорьевич Шаховской, помещик Нижегородской губернии, зиму живший в Москве, лето — в своем селе Юсупове (Ардатовского уезда), имел, как и все более или менее значительные помещики того времени, огромную дворню, человек более четырехсот, в том числе музыкантов, певцов, певиц, актеров и актрис, которые пели и играли на его домовых театрах в Москве и Юсупове.

С 1798 года князь Шаховской постоянно стал жить в Нижнем Новгороде и, как истинный любитель театра, захотел показать свою труппу публике; захотел, чтоб его артисты и артистки, между которыми были очень даровитые, подстрекаемые вниманием и одобрением знатоков или, по крайней мере, любителей сценического искусства, развивали более и более свои способности, почему и стал давать публичные спектакли на том же театре, на котором прежде играли артисты-любители.

Всех персонажей в труппе князя Шаховского было обоего пола и разного возраста более ста человек, из которых лучшими считались: И. Залеский на амплуа трагических и драматических героев; Я. Завидов — также драматический артист, певец-баритон, музыкант, композитор и балетмейстер; А. Вышеславцев — на амплуа вертопрахов и первый тенор; Д. Завидова и Н. Пиунова славились как драматические актрисы, Залеская, Т. Стрелкова и Ф. Вышеславцева — как комические. Но главным украшением труппы князя Шаховского были Роза-певица и Поляков-буфо, который был более известен под собственным именем Миная. Любители и знатоки театра того времени, видевшие известного петербургского артиста Воробьева, находили, что Поляков был выше его в роли Тарабара. Кроме того, Минай был превосходен в ролях Богатонова («Провинциал в столице»), портного Фибса («Опасное соседство»), Ведеркина («Воспитание»), Бирюлькина («Своя семья») и т. п.

На Нижегородском театре во время князя Шаховского давались все те же трагедии, драмы и комедии, какие давались в Петербурге и Москве, из опер же — «Титово милосердие», «Сандральона», «Дианино древо», «Калиф багдадский», «Редкая вещь» и другие, также давалась и «Волшебная флейта» Моцарта.

Поспектакльная плата была за кресло 2 рубля 50 копеек, партер 50 копеек, парадиз 25 копеек ассигнациями; партер был устроен за самым оркестром, а кресла стояли уже за ним, в глубине зала.

Публика, привыкшая к сценическим представлениям артистов-любителей, охотно посещала публичный театр, тем более, что труппа князя Шаховского год с годом совершенствовалась в искусстве и пополнялась новыми сюжетами. Впоследствии князь сформировал очень недурной балет.

Скоро здание театра по числу публики оказалось тесным, а притом оно уже порядочно и обветшало; нужно было построить новое. Князь Шаховской затруднялся в средствах, но высшая городская публика, любившая театр и уважавшая лично князя за его радушие и хлебосольство, предложила свое пособие. В 1811 году явилось новое деревянное здание театра, в котором было двадцать семь лож, до пятидесяти кресел, партер человек на сто и верхняя галерея, или парадиз, человек на двести.

Из числа двадцати семи лож было четыре больших, семнадцать средних и шесть малых, из последних же две — с решетками, для желавших быть в театре инкогнито. Все эти ложи размещены были в двух ярусах, исключая решеточные, которые находились в третьем ярусе с боков парадиза, у самой сцены. Средняя ложа, во втором ярусе против сцены, была украшена драпировкой и назначалась для губернатора.

Во время Макарьевской ярмарки, бывшей до 1817 года в Макарьеве (в 107 верстах от Нижнего Новгорода), труппа отправлялась туда и там давала представления в особо устроенном деревянном здании, принадлежавшем князю Шаховскому. С переводом ярмарки в Нижний Новгород князь и здесь построил, особо от городского, театр, который существует и поныне, конечно, со значительными поправками[514].

Кроме постоянной княжеской труппы на нижегородской сцене по приглашению князя являлись и посторонние артисты. Так например, в 1821 году во время ярмарки был здесь известный артист императорских московских театров Канищев, в то время находившийся на ярославской сцене.

Современные знатоки находили его превосходным в комедиях, на амплуа вертопрахов, а в пляске восхитительным. Он за приезд на ярмарку получил бенефис, в котором дана была комедия «Чудные встречи, или Суматоха в маскараде»; бенефициант исполнял в ней роль Разъездова и заслужил игрой своей «особую признательность публики, бросившей ему кошелек с значительной суммой»[515].

С лишком четверть столетия князь Шаховской доставлял нижегородской публике удовольствие своей труппой, совершенствуя ее более и более. В 1824 году он помер; театр перешел в заведование его наследников, которые не имели уже его любви к драматическому искусству и, не зная, как управлять сложным механизмом закулисного мира, повели дела сценические кое-как; лишили труппу многих выгод, которыми она пользовалась при князе, и наконец до того распространили свои экономические расчеты, что даже не стали по зимам топить театр. Все это наложило оковы на дарования артистов и начало расхолаживать (особенно по зимам) публику, которая, была свободна посещать и не посещать залу театра, не желала дрогнуть вместе с крепостными Ярбами, Балдуинами, Клитемнестрами и Заирами.

Это едва было не нанесло совершенного удара Нижегородскому театру; но в 1827 году два любителя театра, или точнее, два благоразумных капиталиста — чиновник Распутин и купец Климов, понимавшие вполне выгоды, какие может принести Нижегородский театр при ловком распоряжении, купили у наследников князя здания театра, городское и ярмарочное, со всем гардеробом и принадлежностями, и дома, где помещалась труппа.

Распутин и Климов также внесли и за труппу деньги, с тем, чтобы актеры и актрисы, числом с детьми девяносто шесть человек, получили от наследников князя Шаховского вольность и обязались играть на Нижегородском театре в пользу их, Распутина и Климова, десять лет.

Приобретение зданий, гардероба и прочего, и выкуп труппы стоили антрепренерам до ста тысяч рублей ассигнациями; капитал этот обещал принести значительные проценты. Однако Климов почему-то скоро отказался от распоряжения театром и передал его в полное владение Распутина, который управлял им до 1839 года.

Это был второй период Нижегородского театра и самый блестящий. В труппе, перешедшей к Распутину от наследников князя Шаховского, кроме Миная Полякова, бывшего во всей силе своего таланта и умерших вскоре И. Залеского и А. Вышеславцева, были молодые очень талантливые актеры и актрисы, как то: в драмах — Е. и А. Поляковы, П. Надежина, А. Вышеславцева; в комедиях же и водевилях — А. Залеский, П. Надежин, А. Ершов, Л. Вышеславцева, Л. Надежина и Третьякова; в операх — П. Бешенцев, Р. Карева и Аксакова; в балетах — А. и Н. Стрелковы, Здобнов, А. Карева, Порецкая и другие. Кроме того, Распутин в течении управления своего Нижегородским театром ангажировал многих посторонних актеров и актрис, из которых замечательнее прочих были Ширяев, Мочалов, Караулов, Немчинов, Попов, Сахаров, Рамазанов, Мочалова-Франциева и Виноградова.

Все эти артисты, исключая Сахарова, Рамазанова и Виноградову, были по преимуществу драматические: Ширяев — известный артист императорских театров, Мочалов — брат знаменитого Мочалова, занимавшего первое амплуа в трагедии и драме, Караулов, тот самый, о котором И. Н. Скобелев сказал, что «только этот артист может вполне передать роль Кремнева». Немчинов ныне с честью подвизается на московской сцене.

Попов играл и в драмах, и в комедиях; лучшими ролями его были: Кардильяк («Огненная палата»), Иеран («Иоанн, герцог финляндский»), Истома Туренин («Юрий Милославский») и путешествующий банкир («Мирандолина»); Сахаров пел в операх, играл в комедиях, а иногда и в драмах, и так же, как и Немчинов, поступил на московскую сцену.

Рамазанов был единственный Филатка, в этой роли он едва ли не превосходил известного петербургского артиста Воротникова; Мочалова-Франциева в свое время была известна московским любителям театра; Виноградова танцевала недурно.

Любимицей публики в этом периоде была Л. Вышеславцева, талант которой развился под влиянием советов Ширяева. Сначала она играла в одних только драмах и заставляла рыдать (тогда еще не стыдились плакать в театрах) в ролях Терезы («Женевская сирота»), Амалии («Жизнь игрока»), Эрнестины («Невидимый свидетель»), Екатерины («Иоанн, герцог финляндский») и т. п. Потом она начала являться в большой комедии и водевиле на амплуа светских дам и «агнес». Все постоянно посещавшие в этот период Нижегородский театр, конечно, хорошо помнят, какой фурор произвела Вышеславцева, явясь в первый раз в водевиле («Хороша и дурна»), в роли Наденьки. Театр буквально дрожал от взрывов рукоплесканий и криков; вызовам не было конца.

С появления Вышеславцевой на сцену прошло уже около тридцати лет и на Нижегородском театре перебывало много драматических, комических и водевильных артисток, но подобно Вышеславцевой в драме еще не являлось[516]. Наверно, можно полагать, что если бы у ней физические средства были равны таланту, то она заняла бы почетное место на одной из столичных сцен.

Также в это время был замечателен в некоторых пьесах Н. Завидов. Роли Вальтера («Женевская сирота»), Варнера («Жизнь игрока»), Мити («Юрий Милославский»), Яши («Скопин-Шуйский») и несколько подобных он выполнял, можно без преувеличения сказать, артистически, но зато во всем прочем был невыносим: в комедиях отвратителен, а в драмах жалкосмешон, что делало еще замечательнее, еще рельефнее игру его в упомянутых ролях.

Кроме драм на Нижегородском театре шли комедии, водевили, оперы и балеты. В комедиях и водевилях были очень хороши, кроме Миная Полякова и Рамазанова, А. Залеский на амплуа вертопрахов, Я. Звездаков и А. Ершов на амплуа больших слуг; последний потом играл комических дядей, мужей-простаков, оригиналов-чиновников и Тарабара. Третьякова была под пару Рамазанову: лучшей Федоры («Филаткина свадьба») нельзя было видеть в провинции. Л. Вышеславцева была жива, ловка на амплуа молоденьких светских девиц и малороссиянок — например, в ролях Лизы («Муж на случай»), Маруси («Казак-стихотворец»).

Из больших опер во время распутинского управления были поставлены:

«Русалка» — все четыре части, — «Князь-невидимка», «Волшебный стрелок», «Чертов замок», «Леон, или Черногорский замок», «Двенадцать спящих дев», «Пан Твардовский», «Аскольдова могила» и другие. Из них лучше всех были обставлены и больше всех привлекали публику «Русалка», части первая и вторая, и «Невидимка». В них, да и во всех операх, первенствовали сначала Бешенцев — тенор, Р. Карева — легкое сопрано, а потом Сахаров и Л. Залеская; последняя была очень мила в роли Кетли. В «Русалке» Минаю Полякову, этому единственному Тарабару, превосходно вторила в роли Ратимы Т. Стрелкова. П. Надежин (умерший в молодых годах) хорошо выполнял роль Личарды (в «Невидимке») и Гикши («Пан Твардовский»), но на настоящем своем амплуа в ролях простаков, как то: Тони («Как дороги утки»), Суфле («Секретарь и повар»), Митрофанушки («Недоросль») обещал очень многое. При Распутине из больших балетов давались: «Дон-Жуан», «Альцеста», «Венгерская хижина», «Морской разбойник» и другие.

В этот период на сцене Нижегородского театра играли во время ярмарки артисты императорских театров: Петербургского — Григорьев, Воротников; Московского — Щепкин, Мочалов, Сабуров, Лавров, Орлов, Живокини; артистки: Петербургского — Дюр, Московского — Львова-Синецкая, Орлова, Филис; также на городском театре играли московские Степанов П. и Степанова.

В городе театр был открыт круглый год, исключая дни Великого поста и ярмарки; спектакли шли три раза в неделю: в воскресенье, среду и пятницу; на Святой, Святках и Масленице — каждый день; на последней с четверга давались еще дневные спектакли. На Ярмарочном же театре с 8 июля по 8 сентября, не исключая суббот и Успенского поста, играли каждодневно[517].

Бенефисов с начала распутинского управленья театром давалось мало; их получали только артисты московские и петербургские, приезжавшие на ярмарку, да те из постоянной нижегородской труппы, которые не принадлежали к труппе Шаховского; потом антрепренер в знак своего особого благоволения стал назначать бенефисы Минаю Полякову, Вышеславцевой и еще некоторым.

Годовой абонемент состоял из ста номеров и весь выполнялся на городском театре. На него стоили ложи большие 400 рублей, средние 300 рублей и маленькие 200 рублей; кресла — 100 рублей ассигнациями; поспектакльная плата была в обыкновенные спектакли за ложи большие 12, средние — 10 рублей, кресла — 2 рубля 50 копеек и 3 рубля, партер — 1 рубль, парадиз — 50 копеек. Когда же ловкий антрепренер давал спектакли не в счет абонемента, для которых выбирал лучшие пьесы, обставляя их как можно тщательнее и роскошнее (впрочем роскошь костюмов не простиралась далее плису, мишурных гасов и такового же шитья), то цена на ложи увеличивалась несколькими рублями, а на кресла, партер и парадиз удваивалась; но публика не сердилась на антрепренера за эти контрибуции, налагаемые на ее любопытство, и постоянно наполняла театр до такой степени, что в нем часто недоставало мест. Это побудило Распутина переделать здание театра; сначала он уничтожил решеточные ложи, чем распространился парадиз, потом устроил бенуары и места за креслами: первые — между лож нижнего яруса, у входов в кресла (входы в кресла были с обоих сторон зала) и под губернаторской ложей; вторые — на месте партера, в замене которого была отделена часть парадиза, находящаяся прямо против сцены, и названа амфитеатром.

Распутин также переделал и Ярмарочный театр, в котором при князе Шаховском не было лож и верхней галереи; тогда за креслами был расположен партер, а за ним парадиз, в котором зрители должны были наслаждаться спектаклями стоя. Распутин устроил там ложи, верхнюю галерею, а над ней — парадиз; внутренность театра стала тогда и красивее, и удобнее для зрителей.

Спектакли, как в городе, так и на ярмарке, составлялись всегда из одной большой трехактной, или пятиактной трагедии, драмы, комедии, оперы или балета, также трехактного или пятиактного; после трагедий, драм, комедий постоянно давались одноактные комедии, оперы, водевили, балеты или дивертисменты; последние обыкновенно составлялись всегда из разных танцев и пения. Перед большими балетами давались одноактные и двухактные пьески, но перед большими операми — «Русалкой», «Невидимкой» и т. п. — и после них уже не давалось ничего.

Антрепренер умел угождать публике, а публика умела поддерживать его; в невыгоде были одни актеры княжеской труппы, которые получали очень ограниченное жалованье: так например, годовой оклад Миная Полякова не превышал 240 рублей, Вышеславцевой — 170 рублей ассигнациями. Впрочем, кроме жалованья все актеры и актрисы труппы Шаховского по заключенному в 1827 году условию получали от Распутина на содержание в месяц пуд ржаной муки, двадцать пудов крупы и деньгами 10 рублей ассигнациями.

Когда же кончился срок контракта, заключенного Распутиным с труппой, и когда актеры и актрисы получили полную свободу, то начали требовать от антрепренера большего жалованья и бенефисов, и многие оставили нижегородскую сцену. Авторитет ее был так велик в приволжском крае, что в Симбирске, Казани, Саратове и Ярославле антрепренеры театров считали за честь иметь на своих сценах нижегородских актеров, которых тамошняя публика принимала точно так же, как Нижний Новгород принимал московских и петербургских артистов.

Распутин, чтоб не расстроить совершенно своей труппы, в необходимости нашелся лучшим актерам и актрисам бывшей княжеской труппы платить огромное жалованье: так например, чтоб удержать в своей труппе Вышеславцеву, он назначил ей жалованья 3000 рублей ассигнациями и два бенефиса — один в городе и один в ярмарке. Но такие расходы не понравились расчетливому антрепренеру, и он в 1838 году сдал театр артисту императорских московских театров В. И. Живокини, который впоследствии передал его Кологривову и Вышеславцеву, а те передали Никольскому, который управлял нижегородской сценой до апреля 1847 года.

Это был третий и самый печальный период Нижегородского театра. Сначала Живокини принялся было улучшать труппу и давать роскошные спектакли, как по выбору пьес, так и по монитировке. В это время на нижегородской сцене появились превосходные декорации работы М. И. Живокини; в костюмах плис заменился настоящим бархатом и атласом, мишура — золотом и серебром. В то время дан был «Цампа» так отчетливо, что не только артисты, но и декоратор и машинист, наконец, даже и сам антрепренер были вызваны.

Переходя из рук в руки, Нижегородский театр падал ниже и ниже и при Никольском совершенно упал. Большая часть лучших актеров и актрис исчезли с его сцены.

Во время управления Никольского театром возобновлены «Волшебный стрелок», «Аскольдова могила» и другие оперы, но все это было, как говорится, из рук вон плохо и по монитировке, и по сюжетам. Из оперной труппы того времени без крайнего оскорбления вкуса можно было еще слушать Стрепетову и Кулешову (обе невысокие сопрано); первая с тем вместе была очень даровитая водевильная артистка. В этот же период нижегородская публика в первый раз увидела на своей сцене петербургских артистов: Максимова, Самойлова, Мартынова, Марковецкого, Смирнова, Славина и московского Бантышева; и тогда же вполне развились таланты Стрелковой, Соколова и Трусова, которые в продолжение этого девятилетия были главными деятелями на нижегородской сцене.

Стрелкова принадлежала к труппе князя Шаховского; при Распутине она играла в водевилях и некоторые роли в драмах, при Никольском же амплуа ее сделалось всеобъемлющим; так например, в начале спектакля она играла Марину Мнишек («Смерть Ляпунова»), или Амалию («Жизнь игрока»), а в конце — Матрену Марковну («Что имеем не храним») или Варвару Тимофеевну («Чиновник по особым поручениям»), В драме она редко была удовлетворительна и еще реже хороша, но в водевилях, на амплуа сварливых женщин среднего и низшего сословия не было бы ей соперниц на нижегородской сцене, да почти и вообще в провинции, если б она имела побольше вкуса и в порывах своих сценических гнева и сварливости помнила, что она на сцене, где на все есть условия и границы, за которые натура не должна переходить.

Соколов и Трусов поступили на Нижегородский театр еще при Распутине, по призванию. Первый начал было с драматических ролей, но скоро перешел на комические и водевильные. Амплуа его, как и Стрелковой, было обширно, но при всем наружном разнообразии своем имело внутреннее единство — комизм. Соколов играл старых волокит, молодых повес, чиновников-дельцов, мужей под башмаком, двусмысленных резонеров и вообще оригиналов и простаков, и везде был хорош, везде был встречаем и провожаем единодушными и вполне заслуженными аплодисментами. Лучшими его ролями были Флюгеров («Булочная»), Командор («Материнское благословение»), Жионвиль («Стряпчий под столом») и Морковкин («Что имеем не храним»); особенно в последней был он чрезвычайно хорош.

Трусов поступил прямо на амплуа jeune premier[518], потом начал являться на первых ролях в драме.

Этот артист также замечателен в своем роде, и едва ли где в провинции найдется ему соперник. Игра его в комедиях и водевилях свободна, благородна, манеры просты и изящны, без вычурности, которую большая часть провинциальных актеров, исполняющих роли светских молодых людей, принимают за ловкость — за bon ton[519]. В драме Трусов играл обдуманно, и если не всегда верно с характерами исполняемых ролей, то и без оскорблений вкуса самых разборчивых зрителей; в некоторых же драмах он доставлял им игрой своей вполне эстетическое наслаждение. К числу лучших драматических ролей его принадлежат роли Андрэ («Хохот») и Ирмуса («Хризомания»), Иногда необходимость, без чего едва ли существует одна сцена, управляемая антрепренерами, заставляла Трусова брать роли, основанные чисто на комическом элементе, но тогда уже он, как говорится, был не в своей тарелке: игра его становилась натянутой до невозможности.

Кроме этих актеров, в третьем периоде Нижегородского театра, действовали следующие: Караулов, Немчинов, Санковский, Хрисанфов, Афанасьев, Трусова (бывшая Л. Вышеславцева, а потом Мочалова), Немчинова, (бывшая Чистякова из труппы князя Шаховского) и Вышеславцева, которая не раз оставляла нижегородскую сцену для других. В это же время на нижегородской сцене проскользнула незамеченною Косицкая, нынешняя любимица московской публики; она здесь выходила только в дивертисментах.

В этом периоде на Нижегородском театре были отдельные таланты, но не было уже труппы, которая могла исполнять пьесы с ансамблем, да не было уже и публики, постоянно наполнявшей театр; она являлась в его грязную обветшалую залу только в чрезвычайных случаях: или во время приезда артистов московских и петербургских, или в бенефисы Соколова, Трусова, Вышеславцевой, Стрелковой, Трусовой.

Напрасно антрепренер поднимался на разные хитрости: составлял афиши гиперболических размеров, выбирал пьесы с прегромкими заглавиями и приделывал названия, большей частью самые нелепые, почти к каждому явлению под рубрикой картин; напрасно его услужливые приятели расхваливали Нижегородский театр и бранили публику печатно, доказывая ей, что стыдно не любить театр, менять его на балы и преферанс[520]. Публика оставалась равнодушна: ее вкус, давно образованный лучшими сценическими представлениями, не мог сносить пошлого гаерства, которым вздумал угощать ее неловкий антрепренер.

Наконец дело дошло до того, что актерам часто приходилось играть почти для собственного своего удовольствия да для удовольствия двух-трех присяжных театралов (присяжные театралы водятся и в Нижнем Новгороде) и нескольких приятелей антрепренера, посещавших театр бесплатно.

К этому же несчастному периоду Нижегородского театра относится и заведение театральных вольных маскарадов. Обыкновенно они следовали за спектаклями. Мужчины, имевшие билеты в кресла и ложи, пользовались правом входа бесплатно, а не имевшие таких билетов платили за вход в театральный зал по 50 копеек с персоны; женские же маски впускались туда бесплатно. Сначала маскарады были очень многолюдны, но потом и они опустели вследствие неуменья Никольского обращаться с публикой.

Четвертый период Нижегородского театра начался после смерти Никольского, с апреля 1847 года, и кончился в январе 1853 года, когда сгорел городской театр почти со всеми принадлежностями. Этот период был также неудовлетворителен: Соколов перешел в Москву; его амплуа занял Башкиров, актер очень и очень дюжинный, хотя фамилия его печаталась в афишах чуть не полвершковыми буквами; Трусовы постоянно оставались здесь; Вышеславцева опять оставляла нижегородскую сцену. В драме постоянно свирепствовали Стрелкова и Милославский; последний так же артист со всеобъемлющим амплуа; он, как Макар Алексеевич Губкин, может сказать:

Был в Казани

И Рязани…

и заслуживает своего рода известность тем, что он, как и Стрелкова, играл все не задумываясь: для него спектакль начать Гамлетом, а кончить, пожалуй, Филаткой не составляло затруднений.

Есть ценители и судьи, которые восхищаются такими проделками и называют Милославского несомненным талантом, пишут ему панегирики и печатают их; но у людей со вкусом, глядящих беспристрастно на подобные, так сказать, сценические метаморфозы, невольно родится вопрос: талант ли это?.. не фокус ли покус?

После Милославского на нижегородской сцене первое драматическое амплуа занимал Рыбаков, актер с большими дарованиями; он также был хорош и в комедии: роли Скотинина («Недоросль») и Земляники («Ревизор») исполнял артистически. Жена его в некоторых драмах играла первые роли недурно; в комических же ролях перезрелых дев и вообще пожилых кокеток была очень хороша.

Для оперы была ангажирована Эвелина Шмидгоф, из провинциальных хорошая певица, но очень слабенькая актриса; она также часто бралась не за свои роли. К ней под пару был и певец Леонов. И вот Нижегородский театр огласился до того не слыханными звуками «Нормы», «Фра-Диаволо» и других; но все эти звуки были ни что иное, как слабо исполненные отрывки — клочья произведений великих maestro. Потом здесь же раздались на короткое время тоже отрывки: Ломбардов, Лючии, Лукреции Борджиа, Капулетга и Монтекки, Сомнамбулы и других; но эти музыкальные отрывки были получше первых, — их передавали Амалия и Луиза Корбари, Поццолини и Заруцкий[521].

В том же периоде появились: в драме — Мочалова, в водевиле — Стрелкова 2-я и Глазунова; последняя была очень талантливая актриса.

В этот период, во время ярмарки, из артистов императорских театров играли Щепкин, Марковецкий, Живокини, Самарин, Бантышев, Немчинов, Самойлова, Косицкая, Немчинова и Мартынов; последнему, в 1852 году в его бенефисе на ярмарке, за исполнение роли Скакункова в «Мнимой Фанни Эльслер» почитатели его таланта поднесли золотой браслет с драгоценными каменьями.

После пожара почти два года в городе не было театра: он открывался только в ярмарку. С 1855 года он поступил в заведование дирекции, что имело очень выгодное влияние и на труппу, и на публику; на нем в ярмарку 1855 года играли Щепкин, Живокини, Марковецкий, Лазарев, Леонидов и Иванова.

В городе театр открылся 1 декабря 1855 года, в доме крестьянина Бугрова на Верхнебазарной площади. В театральном зале всех лож в двух ярусах 44, кресел 65, мест за креслами 59; в верхней галерее может помещаться человек сто, в парадизе столько же. Театр расположен довольно удобно; он чист, тепел и хорошо освещается. Первоначально цены местам в обыкновенные спектакли были назначены: ложам бельэтажа 4 рубля, 1-го яруса 3 рубля, литерным 2 рубля, креслам 1 и 2 ряда 1 рубль 50 копеек, 3, 4, 5 и 6-го — 1 рубль, местам за креслами 75 копеек, галерее 40 копеек, парадизу 20 копеек.

Труппа зимнего сезона (с 1 декабря 1855 по 27 февраля 1856 года) состояла не более как из тридцати персонажей обоего пола; в ней находились: Трусов, Платонов, Башкиров, Александров, Афанасьев, Вышеславцева, Трусова, Мочалова, Башкирова, Эвелина и Люция Шмидгоф и другие.

Все сценические аксессуары Нижегородского театра очень хороши; обстановка пьес делалась тщательно, а самый выбор их — со вкусом и глубоким соображением средств труппы; роли раздавались сообразно с талантами и способностями каждого персонажа, разучивались и выполнялись добросовестно, от чего все спектакли шли очень удачно, а некоторые даже превосходно.

Кроме постоянной труппы на Нижегородском театре, во время зимнего сезона 1855–1856 года, играли по нескольку спектаклей Сахаров и Бантышев, да аматер Кулебакин[522], который порядочно исполнил роль Подколесина («Женитьба»); также в этот сезон дана была новая пьеса нижегородского автора Вильде, под названием «Женихи, или Седина в бороду, а бес в ребро», и автор был вызван.

Публика вполне оценила заботливость дирекции, не жалевшей ни трудов, ни издержек, чтоб поставить сцену во всех отношениях в удовлетворительное положение, и постоянно наполняла театр снизу доверху, а в бенефисы, на Святках и на Масленице, так же, как и при Распутине, недоставало мест. Значит, напрасно говорили и даже писали и печатали господа защитники нижегородской сцены третьего периода, или точнее, защитники Никольского, что публика охладела к театру, что преферанс убил любовь к сценическим представлениям. Напротив, тогда нижегородскую публику охладило к театру неудачное распоряжение управлявших сценой — вот вся тайна.

Театр существует в Нижнем Новгороде пятьдесят семь лет[523]; в течение пятидесяти пяти лет (до пожара) он, при всех своих видоизменениях, а иногда стеснительных обстоятельствах антрепренера, не закрывался ни разу несвоевременно, даже не пропускал ни одного обычного и не отказывал ни одного объявленного спектакля. На его сцене играли все лучшие артисты Московского театра и многие Петербургского; с его сцены артисты находятся на многих сценах, а также и на московской, как то: Соколов, Сахаров, Немчинов, Здобнов, Косицкая и Немчинова[524].

В 1850 году Нижегородский ярмарочный театр был осчастливлен посещением их императорских высочеств великих князей Николая Николаевича и Михаила Николаевича[525].

Глава пятая. АЛЕКСАНДРОВСКАЯ СЛОБОДА (Кунавино) И НИЖЕГОРОДСКАЯ ЯРМАРКА

Александровская слобода, или третий квартал Макарьевской части, известная более под старинным названием Кунавино, и здания ярмарочного гостиного двора, а также часть ярмарочных временных помещений расположены на левом, песчаном отлогом берегу Оки.

Когда основано Кунавино — неизвестно; но оно уже существовало в начале XVII столетия. В Нижегородской сотной грамоте 1621 года говорится: «Да против Нижняго-Новгорода посаду, за Окою, слободка кунавинская, и в ней живут мелкие тяглые люди, а тягло тянут нижегородцы с посадскими людьми по невелику, а кормятся своим рукодельем».

В 1621 году в Кунавине было 32 двора и 6 пустых мест.

Эта слобода стояла на низменном месте, на самом берегу Оки, и терпела много от весеннего ее разлития; при том же у ней не было ни выгону, ни строевого, ни дровяного леса. За топливом и бревнами для постройки кунавинцы ездили в «Государев черный лес, промеж болот, на гривы», но соседние владельцы не стали пускать их туда и даже били их и грабили.

Эти стесненные обстоятельства заставили кунавинцев прибегнуть с челобитной к царю Михаилу Феодоровичу о выгоне и лесах. В 1621 году им даны были по царскому повелению леса для въезда, а в 1624 году — «выпуск из болота» для выгона и для «убежища во время водополья»[526].

Близ Кунавина была еще другая слобода, называемая Гривкой, основанная в 1599 году строителем нижегородского Духовского монастыря Порфирием, на земле, пожалованной монастырю царем Борисом Феодоровичем Годуновым (см. IV гл. 1 части и II гл. 2 части).

Местоположение Гривки было лучше Кунавина: она стояла выше последней и не затоплялась в водополье. В 1621 году в ней было две деревянные церкви, построенные Порфирием же, первая в честь «Сретения Владимирския Пречистыя Богородицы», вторая, теплая — Успения Божией Матери с приделом св. мученицы Параскевы; 29 дворов и два пустопорожних места. Из этих дворов 4 принадлежали священнику и дьячку, а 25 отдавались из оброка, за что Духовской монастырь получал доходу 3 рубля 7 алтын.

Гривка для торговли и промышленности была удобнее Кунавина, оттого в ней начали селиться разные нижегородские промышленники и ремесленники, а это развивало ее благосостояние, но возбудило зависть не только в соседях-кунавинцах, но и в самых жителях Нижнего Новгорода, и нижегородцы захотели отнять ее у монастыря.

При описи земель, деланной Лодыгиным в 1621 году, нижегородцы, от лица которых действовал посадский земский человек Федор Марков, убедили писцов, конечно, не одними словами и поклонами, не ставить между Кунавином и Гривкою межевых знаков, чтоб после можно было завести процесс с монастырем. Расчет дальновидного Маркова был верен: через десять лет после описи Лодыгина нижегородцы предъявили права свои на Гривку, стали требовать с жителей ее пошлины в городской доход, завели ябеды; дело пошло по судам, от чего терпели и жители Гривки, и самый Духов монастырь.

В 1632 году патриарх Филарет Никитич по просьбе настоятеля и братии Духова монастыря приказал протопопу Архангельского (нижегородского) собора Иоасафу разобрать споры монастыря с городом, поставить межевые знаки и дать монастырю размежевальную грамоту; но Иоасаф был не добросовестен: он поладил с Федором Марковым и земским старостой Степаном Фирсовичем Олисовым, взял с посадских людей поминок — взятку и, вместо того, чтобы сделать надлежащие границы между Кунавином и Гривкой, отчислил из 64 дворов Гривки, принадлежавших монастырю, 36 во владение города.

Настоятель и братия Духова монастыря опять прибегли с челобитной патриарху. Филарет Никитич поручил разъяснение этого дела архимандриту нижегородского Печерского монастыря Рафаилу. Как поступил в этом деле архимандрит, неизвестно, но тяжба за Гривку продолжалась долго и кончилась в пользу города[527].

В 1678 году Гривка, в которой было уже 142 двора, принадлежала городу, она соединилась с Кунавином, или точнее, Кунавино соединилось с нею; причем Гривка утратила свое название — вся заокская часть Нижнего Новгорода стала известна под общим именем Кунавинской слободы.

С этой поры население Кунавина постепенно росло; в 1816 году в ней уже было до 400 домов.

Главный промысел кунавинцев состоял в ковке мелкого гвоздя, начиная от тифтика до однотесу, частью в судостроительстве и поставке припасов, материалов и других потребностей на суда, сплывавшие с верховья Оки, называемые мокшанами, которые и доныне останавливаются несколько повыше Кунавина для приготовления к верховому ходу по Волге; здесь судохозяева ставят деревья (мачты), оснащиваются и заготовляют провизию для пути. Жительницы же Кунавина занимались тканьем тесемок в большом количестве. Все это и поныне составляет постоянный промысел кунавинцев.

Перевод ярмарки из Макарьева в Нижний Новгород, и построение ее близ Кунавина совершенно изменили положение этой слободы и открыли ей новые значительнейшие источники благосостояния.

Правительство позволило в черте Кунавина занимать места чиновникам ярмарочной конторы и всем горожанам. Скоро в слободе появились красивые дома и широкие улицы; и хотя несколько раз Кунавино опустошали пожары, но оно, как баснословный Феникс, быстро обновлялось из пепла, и в лучшем виде. Ныне большая часть Кунавина со стороны ярмарки обстроена красивыми каменными и деревянными домами, в числе которых есть очень большие. Всех домов в слободе до 800, из них каменных до 60.

Эта часть Нижнего Новгорода, в течение целых девяти месяцев тихая, делается с половины июня до половины сентября самой многолюдной, оживленной, веселой: тогда в домах ее помещаются приезжие не только из разных концов России, но и из разных государств Европы и Азии. Это приносит кунавинским домохозяевам значительные доходы.

Церкви кунавинские исстари были богаты, или, по крайней мере, богаче многих городских церквей; иконы их еще в 1621 году украшались серебром, драгоценными каменьями и жемчугом, редкими в то время в других церквах города; нынешние же церкви в благолепии своем далеко уступают многим городским церквам.

Приходская церковь пятиглавая, с колокольней; она построена на месте бывшей деревянной в 1734 году; кругом ее ограда с каменным цоколем и такими же столбами, соединенными деревянной решеткой; на восточной, южной и северной сторонах ограды сделаны каменные часовни в византийском вкусе.

Главный алтарь этой церкви посвящен в честь Владимирской Божией Матери; в шестиярусном иконостасе его, отзолоченом под мат и увенчанном распятием с предстоящими Богоматерью и Иоанном Богословом, все иконы греческого стиля; некоторые из местных украшены ризами аплике, искусной работы. С левой стороны царских врат находится редко встречающаяся икона, называемая Единородный Сын.

Стены и купол этого храма расписаны водяными красками; на западной изображен Христос, поучающий во храме, на боковых — хоры с различными святыми, а выше их евангелисты, в самом же куполе — Господь Саваоф.

Трапеза или теплая церковь обширна; потолок ее поддерживают две колонны и две арки. В ней южный придел в честь преподобного Макария Желтоводского Чудотворца, а северный — в честь святителя Николая. В обеих приделах иконостасы одноярусные, с вызолоченой резьбой, расположенной по зелено-золотистому фону.

В южном приделе находится икона Боголюбской Божией Матери, а в северном — Всех Скорбящих Радости; обе старинного письма; первая украшена серебряной ризой с позлащенными венцами и гривной, на второй же только серебряные оклады и венцы, а риза из голубого и алого бархата, вышитая золотом и жемчугом.

К этим иконам, особенно к первой, кунавинцы, да и самые жители Нижнего Новгорода, имеют особое уважение. Предание говорит, что теплые молитвы жителей Кунавина, излитые в 1771 году перед ликом Боголюбской Богоматери, прекратили моровое поветрие. В память этого события совершается в день сошествия Святого Духа крестный ход вокруг слободы, в котором носят икону Боголюбской Божией Матери. Второй крестный ход бывает в Кунавине в день Воздвижения Честного и Животворящего Креста.

К числу старинных же икон относят образ Спасителя, бывший прежде внутри купола деревянной церкви. Этот образ ныне стоит под аркой северного придела[528].

Плащаница Владимирской церкви богата: она вышита по бархату золотом и серебром, а местами — жемчугом. Ризница и утварь также хороши, особенно ризы, устроенные из покрова московского фабриканта Соловьева, умершего в Кунавине в конце августа 1855 года.

Кладбищенская церковь находится в верхнем конце слободы. Она устроена в 1829 году тщанием и усердием жителей слободы нижегородского купца В. В. Монахова (которым также устроен придел преподобного Макария во Владимирской церкви) и дворянина Я. А. Быстрицкого на суммы, собранные от приношения доброхотных дателей.

Не обширность и не богатство украшений делают эту церковь замечательным храмом Нижнего Новгорода, а глубокие религиозные мысли, изображенные в общем построении ее и во всех подробностях ее украшений.

Снаружи основание ее имеет эллипс с двумя выступами — на восток и на запад; внутренность же ее образует четырехконечный крест.

Одноярусный иконостас главного алтаря ее, посвященного в честь Преображения Господня, отделан под белый мрамор с легкими золочеными орнаментами; в нем только два иконописных образа: вправо от царских врат — Преображения Господня, влево — Божией Матери, именуемой Толгской, и благоверных князей Феодора, Давида и Константина — ярославских и смоленских чудотворцев. Царские двери, покрытые живописными изображениями херувимов и серафимов, служат символом Херувимской Песни; обычные же на них иконы Спасителя и Божией Матери утверждены над двумя живописными же изображениями ангелов. Вверху дверей изображен Господь Саваоф, окруженный ризным сиянием. На южных дверях представлен архангел Гавриил, а на северных — священник Захария. Через сквозную арку, перекинутую над иконостасом, видна Тайная Вечеря, изображенная водяными красками в верхней части главной стены алтаря, устроенного в восточном выступе эллипса; ниже Тайной Вечери представлены Царь Славы с предстоящими Богоматерью и Иоанном Крестителем; на той же стене изображены: вправо — Иаков, брат Божий, передающий потир Василию Великому, а влево — Мелхиседек и Аарон; на внутренней же стороне царских врат и в их притворе — девять чинов ангельских. В самой церкви, в куполе, представлены: Преображение, Моление о Чаше, Распятие и Снятие со Креста, между ними — евангелисты, вверху изображен Господь Вседержитель. По поясу, идущему ниже купола, между верхними и нижними окнами, изображены хоры, а на них — пророки и праотцы.

Церковь эта богата утварью, между которой заслуживают особого внимания серебряные вызолоченые сосуды, напрестольный крест и Евангелие, оклад которого весь серебряный вызолоченый. Все эти вещи работы Сазикова.

На хорах, в западном выступе, устроен купцом Сарачевым придел в честь Игнатия Богоносца. Этот придел служит теплой церковью, но чрезвычайно мал: в нем может помещаться не более пятидесяти человек. Цель устроения этого придела была та, чтоб во время зимы храм не оставался без служения и чтоб по субботам совершалась заупокойная литургия по всем погребенным на Преображенском кладбище.

Купол храма восьмигранный из теса, покрыт железом; западный вход в церковь снаружи украшен колоссальными изваяниями из белой глины св. апостолов Петра и Павла, поставленных в нишах по сторонам дверей.

Под церковью находится склеп, предназначенный строителями для погребения усопших, но ныне отдаваемый для складки товаров в пользу Владимирской церкви.

Преображенская церковь окружена террасой, возвышающейся от земли на три аршина; между стенами террасы и основанием храма также погребаются покойники за особый вклад в пользу церкви. Тут на правой стороне храма погребен строитель его Василий Васильевич Монахов, окончивший жизнь свою не в цветущем положении; над могилой его поставлен памятник на счет доходов устроенной им церкви.

Преображенский храм особого причта не имеет; служение в нем отправляет духовенство Владимирской церкви, при которой три священника, диакон и два причетника.

В ярмарочное время года в Александровской слободе существуют несколько трактиров, один ренсковый погреб, два питейных дома и до десяти лавок с бакалейным и хлебным товаром, и разной провизией.

Также в Кунавине находится приходское училище, основанное упомянутым Монаховым. Этот достойный житель слободы отличался, кроме усердия к храмам Божиим, любовью к ближнему и к просвещению. Видя, что кунавинцы недостаточного состояния пренебрегают учением детей своих вследствие отдаления слободы от училищ, находившихся в центре города, Монахов в 1825 году испросил позволение у училищного начальства завести приходское училище в самой слободе; причем для помещения его он отдал один из своих домов, давал учебные пособия на свой счет и склонил священника Владимирской церкви Иоанна Колосовского к безвозмездному преподаванию в училище Закона Божия, а дьякона той же церкви — к первоначальному преподаванию русской и славянской грамоты и чистописания, производя ему жалование из своей собственности, что и продолжалось два года. По прошествии этого времени училищное начальство, признавая полезным существование кунавинского училища, поставило его в разряд училищ Нижегородской губернии.

Нравы жителей Кунавинской слободы имеют отчасти еще сельский оттенок: там, как и в Благовещенской слободе, можно увидеть жительниц, сидящих у ворот или делающих визиты коротким приятельницам, а иногда и прогуливающихся в домашнем дезабилье; мужчины же в характере своем имеют частичку англомании: в них сильно развита охота к травле собак, боям гусиному и петушьему, а подчас и к старинному дедовскому — кулачному.

Во второе воскресенье Великого поста в Кунавине бывает приходский праздник, в воспоминание освящения храма Владимирской Богоматери; в этот день городские жители (среднего сословия) обоих полов и всех возрастов ездят и ходят в Владимирскую церковь к обедне, а имеющие в слободе родных или знакомых проводят там целый день. Тогда улицы Кунавина кипят народом, раздается веселый говор, молодежь кунавинская отличается в борьбе; травля и гусиный бой бывают на славу; в прежние времена бывали кулачные бои, на которых зубы и ребра кунавинцев и нижегородцев терпели зело, но это дела давно минувших лет. Близость ярмарки и временное население Кунавина в ярмарочное время значительно изменили большую часть патриархальных нравов коренных жителей этой слободы.

В Нижнем Новгороде ярмарка существовала еще в XIV столетии. Когда меч монголов уничтожил Атель и Болгарию, (куда обитатели Востока привозили свои парчи, дорогие металлы, драгоценные каменья, пряности и благовоние для обмена на произведения Биармии, Болгарии и Руси) образовались ярмарки в различных приволжских местах, в том числе и в Нижнем Новгороде.

На ярмарку нижегородскую стали съезжаться так же, как съезжаются и ныне, гости московские и гости иноземные, как то: армяне, татары, болгары и другие; пристань нижегородская устанавливалась так же, как и ныне, различными судами, которые летописцы называют карбесами, паузками, ладьями, учанами, мокшанами, стругами и прочее, на которых торговцы иноземные привозили бесчисленное множество своих товаров. Эту-то ярмарку и разграбили в 1366 году «молодые люди» новгородские[529].

Когда первоначально образовалась Нижегородская ярмарка XIV столетия и когда уничтожилась — неизвестно; но полагают, что она образовалась в то время, когда Нижний Новгород сделался столицей великого княжества Нижегородского и средоточием всей Низовской земли — около 1350 года, и существовала с небольшим двадцать лет, а именно: до того времени, когда княжество Нижегородское, разоряемое болгарами, татарами, мордвой и новгородцами, стало клониться к упадку; когда лучшие его торговые люди, или гости, начали оставлять владения Димитрия Константиновича. Но эта ярмарка не оставила по себе никаких следов, кроме заметки в летописях.

Когда же в XV столетии на развалинах Болгарии возникло новое независимое царство Казанское, в столице его Казани образовалась и ярмарка, сделавшаяся знаменитой по всему Поволжью.

Близ Казани стали собираться к 24 числу июня купцы «изо всей земли русской» и купцы восточные и там на Арском поле производить мену своими товарами. На торжище это выезжали сами цари казанские, и здесь в раскинутых палатках они жили во все продолжение ярмарки, пировали с двором своим и подчас грабили и резали мирных торговцев[530].

Великий князь Василий Иванович в 1523 году, после злодейских поступков Махмет-Аминя с нашими купцами, запретил русским ездить в Казань на ярмарку, а назначал им собираться для обмена своих товаров в Новгороде-Василе, незадолго до того построенном. Ему хотелось и обеспечить своих подданных от своеволия полудиких азиатцев и подорвать торговлю Казани; но желание его не исполнилось: ярмарочная торговля в Василе не развилась. Купцы восточные редко приезжали в Василь; они не доверяли русским и имели на то уважительные причины: русские в то время не понимали важности торговли и общенародного права, не считали грехом пограбить, побить и порезать всякого бесерменина, лишь бы выпал случай.

Потом развитию ярмарочной, да и вообще всякой торговли в русских приволжских владениях препятствовали войны с Казанью, бунты чуваш и черемис, монополия англичан, которые по благосклонности Иоанна IV, заведя факторию в Астрахани для торговых сношений с Персией, овладели всей торговлей по Волге. Наконец, смутные времена самозванцев и волжские разбойники окончательно нанесли удар ярмарочной торговле. Но когда мудрое правление Михаила Феодоровича обновило Русь извне и внутри, волжская торговля стала оживать, явилась и ярмарка. Некто Алексий, родом из Мурома, живший долгое время в селе Мурашкине Княгининского уезда и постригшийся в Тетюшевском монастыре[531] под именем Авраамия, возымел желание возобновить Троицко-Желтоводскую обитель, основанную св. Макарием и разоренную Улу-Махметом в 1439 году, что и совершил с помощью крестьян села Лыскова в 1624 году.

При обновленной обители образовался в день св. Макария (25 числа июля) сельский торг, на который крестьяне из окружных населенных местностей начали свозить разные изделия, как то: кресты, перстни, серьги, холст, посуду, шляпы, валенки, меха, тулупы и т. п. Торг этот год от году усиливался и наконец превратился в значительную ярмарку, на которую стали съезжаться торговцы из разных отдаленных мест. Сначала на этой ярмарке торговали неопределенное время, не платя никакой пошлины, кроме условной цены за наем амбаров и лавок, построенных на счет Макарьевского монастыря.

В 1641 году Михаил Феодорович, по челобитной игумена Макарьевского монастыря Пафнутия, повелел, кроме платы за помещение товаров, собирать с торговцев за один день торговли (25 июля) таможенную пошлину в пользу монастыря, равную той, какая взималась в городах, а остальное время ярмарочной торговли оставить бесплатно.

Ярмарка развивалась более и более. Лет через двадцать пять от положения пошлины на нее стали уже съезжаться, как на ярмарку казанскую, торговцы со всей России, а также и купцы восточные; торговля уже продолжалась две недели.

В 1667 году царь Алексей Михайлович повелел торговать всяким торговым людям пять дней бесплатно, а потом взимать пошлину на государя с цены привозимого товара по 5 %; монастырю же предоставлены были сборы с лавок и амбаров и дана была руга.

Сбор пошлин с Макарьевской ярмарки в 1667 году поручен был нижегородскому посадскому человеку Андреяну Гаврилову[532]. В следующем году доход этот простирался до 3500 рублей.

В 1681 году власти Макарьевского монастыря через иеромонаха Флорищевой пустыни Илариона (впоследствии архиепископа Суздальского и Юрьевского), пользовавшегося особенным уважением и даже дружбой царя Феодора Алексеевича, выхлопотали сбор ярмарочных пошлин в пользу монастыря, на что и был дан указ 25 августа 1681 года[533].

Во время стрелецких бунтов, занимавших все внимание правительства, местные власти окружных городов, — Арзамаса, Алатыря, Чебоксар и других, делали различные притеснения торговым людям и богомольцам, приезжавшим в Макарьевский монастырь, отчего тех и других стало уменьшаться, и ярмарка стала упадать, но архимандрит Сергий выхлопотал подтверждение указа 25 августа 1681 года: от имени царей Иоанна и Петра Алексеевичей послана была 10 ноября 1682 года память в Арзамас, Алатырь, Симбирск, Лысково и другие места к таможенным головам, целовальникам и откупщикам, которой запрещалось этим лицам осматривать и поверять товары, привозимые на ярмарку, а при провозе с ярмарки повелено зачитать пошлины согласно выписей, выдаваемых торговцам от Макарьевского монастыря.

До 1700 года монастырь Макарьевский в разное время получал от правительства относительно ярмарки то распространение своих прав, то ограничение[534]. Наконец в этом году Петр Великий, приняв намерение обратить монастырские имения в казну, уничтожил все существовавшие в России тарханы, а относительно монастыря Макарьевского восстановил учреждение царя Алексея Михайловича, повелев сбор с ярмарки и все пошлины, получаемые монастырем, собирать в пользу казны[535].

До того времени все управление ярмарки, хозяйственное, полицейское и судебное, было сосредоточено на властях Макарьевского монастыря[536]; но с 1700 года ярмарка поступила в ведение Казанского дворца и Приказа большой казны, а потом, в 1718 — коммерц-коллегии, которая по указам государя в 1719 и 1720 годах отправляла асессора Мошкина для подробного описания Макарьевской ярмарки. Полицейское же управление ярмаркой с того времени предоставлено было гражданским чиновникам.

С 1704 года пошлины собирались с товаров на ярмарке согласно изданному в том году уставу о внутренней торговле.

В конце царствования своего Петр Великий, хотя и возвратил духовным обществам и лицам имение, но Макарьевская ярмарка осталась в гражданском ведомстве, потому что торговля ее начала уже иметь влияние на внешнюю торговлю России. Впрочем, Петр Великий дозволил монастырю отдавать свои помещения внаем, с платой части в казну, и дал право содержать перевозы через Волгу и извозы по дорогам, с платой в казну 10 %; кроме того монастырю выдавалось еще из пошлинных сборов 2000 рублей[537]. Причем монастырь обязан был содержать на ярмарке стражу из трехсот человек монастырских служителей. В то же время пошлины приказано было взимать не по уставу 1700 года, а по уставной грамоте 1654 года и уставу 1667 года по 5 % с цены товаров.

В 1728 году император Петр II повелел начинать Макарьев-скую ярмарку с 29 июня, а оканчивать 8 июля, чтобы торговцы могли поспевать на ярмарки в Севск и в Кролевец, где ярмарки начинались: в первом — с 1 августа, в последнем — с 15 сентября.

Со времени восстановления указа 1667 года доход казны с Макарьевской ярмарки значительно увеличился: с нее в царствование Анны Иоанновны сбиралось уже до 32 000 рублей.

Хотя со времени Петра Великого казна стала пользоваться от Макарьевской ярмарки значительными доходами, а нижегородские вице-губернаторы иметь над ней главный надзор[538], но в сущности она оставалась все еще собственностью монастыря, находясь на его земле и в его помещениях; власти монастыря заведовали еще сбором пошлин, в котором они и отдавали отчет коммерц-коллегии. Императрица Елизавета Петровна благорассудила обратить знаменитое торжище России совершенно в собственность государственную; для этого она сначала назначила смотрителей из гражданских чиновников и из московского купечества, как первого по ярмарочной торговле, которые должны были наблюдать за верностью получаемых с ярмарки сборов. Через четыре года после того императрица повелела принять ярмарку уже совершенно в ведение казны и построить для торговли деревянные балаганы на берегу Волги; этих балаганов было выстроено 829 номеров. Вскоре за тем были изданы правила о суде и об охранении купцов от обид на ярмарке[539].

С этой поры монастырь уже утратил влияние свое на ярмарку и стал пользоваться только доходами с кладовых, в которых купцы оставляли до следующей ярмарки непроданные товары.

Доходу в казну с ярмарочных лавок было в 1756 году 300 рублей, а в первые годы царствования императрицы Екатерины II — до 1000 рублей. В 1766 году императрица указом повелела отдать ярмарку на откуп ярославскому купцу Дмитрию Барсову. Но откупная система повлекла ярмарку к упадку, а через то понесла вред и фабричному производству, тесно связанному с оборотами ярмарки.

Видя это, императрица, с открытием нижегородского наместничества, повелела взять ярмарку в ведение Нижегородской казенной палаты, под главное начальство нижегородского губернатора.

С той поры торговля Макарьевской ярмарки постоянно развивалась; в 1790 году сбор с лавок доходил уже до 15 000 рублей, а между тем строения 1755 года ветшали, и вместо них, по мере надобности, возводили новые, также деревянные, но без единства в плане, отчего и происходил беспорядок в помещениях. Правительство видело еще в конце прошлого столетия необходимость построить прочные и удобные ярмарочные здания[540], но медлило, изыскивая средства, которыми бы можно было произвести эти сооружения, требующие значительных сумм. Наконец казанский купец Евреинов, занимавшийся разными подрядами, предложил построить здания ярмарки по предполагаемому плану на свой счет и платить ежегодно в казну по 28 000 рублей, с тем, чтобы ему пользоваться всеми ярмарочными доходами в течение двадцати лет, а после этого срока сдать ярмарку в казну безденежно.

Купечество, зная по опыту, какой вред сделал торговле и фабричности откуп Барсова, не одобрило этого предложения; того же мнения держались и некоторые правительственные лица; но сметливый Евреинов нашел себе сильных покровителей, с помощью которых успел заключить с казной на изложенных выше условиях контракт. Цель Евреинова была, как цель всякого откупщика, — личные выгоды, а не процветание общей торговли, и вредное влияние откупа скоро обнаружилось: высокие пошлины, наложенные Евреиновым на право торговли, повели ярмарку, как и при откупе Барсова, к упадку; привоз товаров с году на год стал уменьшаться.

Государь император Александр Павлович, заботясь о процветании внутренней торговли и признав откуп Евреинова монополией, указом 22 января 1804 года повелел заготовленные Евреиновым материалы для построения ярмарочных зданий купить в казну, а откуп, стеснявший торговлю, уничтожить и учредить Ярмарочную контору.

Постройка новых ярмарочных зданий продолжалась пять лет; медленность сооружений происходила от высокого разлива весенней воды в 1807, 1808 и 1809 годах, которым были даже разрушены некоторые части гостиного двора, построенные в 1806 году.

Новый гостиный двор состоял из двадцати четырех деревянных двухэтажных корпусов, вмещавших в себе 1400 лавок. Корпуса эти образовывали площадь в триста сажен длины и восемьдесят ширины, на которой стояли три каменных здания и одно деревянное; первые были заняты Ярмарочной конторой, гауптвахтой и пожарной командой, а последнее вмещало в себя биржевой зал.

Казна употребила на эту постройку до 600 000 рублей, но издержки ее скоро окупились: в то время доход с гостиного двора и временных помещений простирался до 126 000 руб[541].

Кроме этих зданий, возведенных на счет казны, купечество построило на свой счет вне гостиного двора двенадцать корпусов, также деревянных двухэтажных, с 1800 лавками.

Трактиры, театр, комедиантские и другие балаганы, окружавшие ярмарку, также были построены на счет частных людей[542].

Местоположение Макарьевской ярмарки представляло большие удобства при первоначальном ее основании и могло способствовать ее развитию; но когда торговля Макарьевской ярмарки приняла вполне характер государственного рынка и вполне достигла развития, оно оказалось с значительными невыгодами[543].

Во-первых, весь левый берег Волги, где стояла ярмарка, заливался в весеннюю пору водой на значительную высоту, что препятствовало постройке прочных зданий, соответствовавших значению ярмарки, к тому ж ежегодно берег обрывало напором воды, из-за чего необходимо было сделать береговые укрепления, которые по проектам инженеров стоили больших сумм.

Во-вторых, для облегчения перевозки товаров по глубокому песку, которым покрыт был весь левый берег Волги, занимаемый ярмаркой, настилалась деревянная мостовая, которую для предохранения от разлива воды ежегодно снимали, а это стоило казне по 10 000 рублей ассигнациями в год, а между тем все-таки перевозка тяжелых товаров, с берега в гостиный двор, обходилась торговцам очень дорого; почему все тяжеловесные товары, как то: железо полосовое и листовое, чугунные изделия, медь, сырые кожи, воск, щетина, соль, мерлушка и другие, складывались на правом берегу Волги в селе Лыскове, принадлежавшем князю Г. А. Грузинскому. От этого разделения ярмарки казна теряла свои выгоды, потому что доход за право торговли, производимой на горном берегу Волги, поступал в собственность князя Грузинского; а торговцы имели ту невыгоду, что для коммерческих сношений и денежных оборотов должны были ездить в Макарьев через Волгу иногда по нескольку раз в день, что отнимало много времени и не всегда было безопасно: были даже случаи, что торговые обороты останавливались на несколько дней от того, что ветры препятствовали сообщению на перевозах.

В-третьих, товары, оставшиеся непроданными, не могли оставаться в зданиях ярмарки до будущего года: лавки, как сказано выше, заливались по веснам водой, а к тому же ничто не обеспечивало их от грабежа и пожара. Город Макарьев был малолюден, глух, полиция его незначительна, и потому товары должно было увозить обратно, а как главная торговая и мануфактурная часть России лежит по правую сторону течения Волги, то переправа их сопряжена была с значительными издержками и затруднениями.

В-четвертых, все дороги, ведущие к Макарьеву, были затруднительны по причине множества гор, песков, болот и оврагов, через которые должны были проходить обозы.

В-пятых, болота, окружавшие город и ярмарку, своими испарениями наполняли воздух и делали его нездоровым.

В-шестых, для приезжих на ярмарку не было никаких удобств для жизни: квартиры, содержание для людей и лошадей были непомерно дороги, о наемных экипажах нельзя было и думать; с графа Румянцева, приезжавшего на ярмарку в 1816 году, просили, чтоб довезти его, в день св. Макария Чудотворца, от квартиры до церкви 30 рублей ассигнациями[544].

На основании этих неудобств носились слухи, что ярмарка будет в Нижнем Новгороде, чего нижегородское купечество желало с радостью. Приезд на ярмарку в 1816 году государственного канцлера графа Николая Петровича Румянцева подтвердил эти слухи. Но долго слухи эти оставались бы слухами, или многое что предположением, если бы непредвиденный случай не ускорил перевода ярмарки.

В 1816 году, только что кончилась ярмарочная торговля, как пожар превратил все ее здания в головни и пепел; остались в целости каменные корпуса, колодезь, здания театра и несколько трактиров. Это случилось 15 августа: пожар начался в 5 часов пополудни и кончился в 5 пополуночи. Убыток, произведенный им, ценили в два миллиона рублей.

Государь император немедленно повелел ассигновать из государственного казначейства 239 130 рублей для возобновления ярмарки на прежнем месте. Но потом отпуском денег по-велено было остановиться, а графу Румянцеву, лично обозревавшему ярмарку, представить мнение о том: возобновить ли гостиный двор на прежнем месте, или построить его на другом, более удобном. Граф 28 октября представил свое мнение, в котором изложил все неудобства Макарьевской ярмарки и писал в заключение следующее: «Макарьевскую Ярмарку прилично поставить у самого Нижняго-Новгорода, на пространной нагорной площади между городом и Печерским монастырем. Заметить должно, что Макарий Чудотворец, постриженец Печерского монастыря, кончил жизнь свою в монастыре на Унже, где мощи его почивают, а в том монастыре, при котором Ярмарка собирается, имел только временное пребывание. Для тяжеловесных товаров, которые составляют торг в Лыскове, очистить приличное место, так сказать, на подоле Нижняго-Новгорода, на берегу самой Волги, дабы по примеру того, что делается в Лыскове, большая часть таковых товаров до продажи их оставалась невыгруженными на своих судах. Если правительство решится на перемещение Ярмарки, то необходимо должно возвестить о том, не теряя времени, по всем губерниям, не обозначая на первый раз сию перемену, яко постоянную. Должно дать повеление нижегородскому губернатору тотчас приступить к построению временных балаганов и доставить ему нужные средства и деньги, и для приведения таковой меры в действие, составить на месте Комитет, которому дозволить на пользу ярмарки обратить остатки погоревшаго огромного каменного строения присутственных мест, если по местным сведениям сие сочтено быть полезным.

Ярмарка от Нижняго-Новгорода многим в нуждах своих приспособится и нетрудно то предсказать, что сей город оною возведен будет на степень третьей Государственной столицы»[545].

Мнение это как нельзя более было согласно с высочайшей волей государя.

Ноября 9 того же года нижегородский гражданский губернатор С. А. Быховец получил с эстафетой при письме от графа Аракчеева, писанном 31 октября, предписание управляющего министерством полиции, призывавшее его в С.-Петербург.

Письмо Графа Аракчеева было следующего содержания:

«Милостивый государь мой,

Степан Антипович!

После случившагося в Макарьеве пожара Государь Император, предполагая на будущий год по большой удобности сей Ярмарки быть в Нижнем-Новгороде, повелеть мне соизволил сообщить Вашему Превосходительству, дабы Вы по местному пребыванию вошли немедленно в соображение: можно ли учредить на будущий год в Нижнем Ярмарку, и, снабдив себя полными о том сведениями, равно и подробным планом города Нижняго с окрестностями, прибыли в Санкт-Петербург для решительнаго о том постановления и чтобы к своему времени успеть построить на том месте уже временные балаганы.

Вследствие сего получаете Вы вместе с сим и предписание Господина Управляющаго Министерством Полиции о прибытии в С.-Петербург. Имею честь быть с истинным почтением

Вашего Превосходительства

Покорным слугою

Граф Аракчеев»[546].

Губернатор немедленно отвечал, что с своей стороны перемещение ярмарки из Макарьева в Нижний находит весьма удобным и полезным; а потом, собрав нужные сведения о положении города, отправился в Петербург, где вскоре после приезда его составился комитет о переводе Макарьевской ярмарки в Нижний Новгород, членами которого были назначены: генерал-лейтенант Бетанкур, начальник путей сообщения, генерал-майор Апухтин и Быховец, а впоследствии его заменил А. С. Крюков, поступивший на место его в начальники Нижегородской губернии.

Несмотря на благую цель правительства относительно перевода ярмарки, нашлись недовольные этим распоряжением: выставляли различные неудобства, которые будто бы должна встретить торговля с переводом ярмарки; говорили, что сибирские и астраханские товары не будут поспевать вовремя по причине мелей, находящихся на Волге между Нижним и Макарьевом. Купечество московское, ярославское и жители города Макарьева подавали в министерство внутренних дел против перевода ярмарки протест; но министерство отвергло его вследствие представления, сделанного господином Быховцом согласно записки, составленной нижегородским городским головой Переплетчиковым. Однако предположение графа Румянцева построить ярмарку на Печерском поле не состоялось: нашлись различные неудобства и затруднения, из которых главным был подъем воды на гору, что вместе со съездами стоило бы по соображению тогдашних инженеров до десяти миллионов рублей[547].

Потому Бетанкур и выбрал для построения ярмарочных зданий левый берег Оки, почти при самом впадении ее в Волгу. Место это представляло все удобства для построения самых зданий и для торговли, сопряженной с судоходством.

Сначала построили временные помещения: их начали 15 числа июня 1817 года, при чем епископ Нижегородский и Арзамасский Моисей совершал молебствие с водоосвящением. Июля 10 торжественной духовной процессией был открыт мост, устроенный также Бетанкуром через Оку, для сообщения ярмарки с городом[548].

Первая ярмарочная торговля в Нижнем Новгороде была открыта 20 июля того же 1817 года и шла чрезвычайно успешно, так что нужно было построить против прежнего числа балаганов и лавок еще до 1000 нумеров. На следующий год стечение торговцев и привоз товаров были еще более. Ярмарка 1818 года продолжалась до 20 числа августа. В 1819 году на нее было привезено товаров на сорок миллионов рублей серебром и занято ими до 3668 мест. В 1820 году было построено лавок и балаганов до 3000, из которых занято до 2600. Сборка и постановка их купечеству стоила до двадцати трех тысяч рублей серебром и прибавка к старым материалам лубья и тесу — до пятнадцати тысяч рублей серебром; доходу получено было казной до ста тысяч рублей серебром, а привоз товаров простирался до 40 300 000 рублей серебром[549].

Эти блестящие результаты показали ошибочность предположений противников перевода ярмарки; все купечество вообще поняло выгоды настоящего ее местоположения. Ярмарка придвинулась к Москве и местам мануфактурным — Владимирской и Костромской губерниям — на 107 верст. Обозы, идущие оттуда на ярмарку и с ярмарки обратно, не затруднялись уже перевозами через Оку и Волгу. Водяное сообщение с Москвой и Петербургом также сократилось; товары, отправляемые туда с ярмарки водой, избавились от почти ежегодных зимовок, причинявших большие затруднения и остановки в коммерческих оборотах. Товары астраханские и сибирские не опаздывали на ярмарку. Попечительное правительство устранило затруднения, встречавшиеся на волжских мелях между Нижним Новгородом и Макарьевом и даже ниже; оно назначило для провода судов через мели опытных лоцманов из прибрежных жителей, которые совершенно знали фарватер[550].

Первоначальные временные помещения Нижегородской ярмарки были расположены от берега Оки до Мещерского озера и Волги.

Между тем Бетанкур составил всем постоянным зданиям план и фасад, которые и были высочайше утверждены. По ним сначала сделали модели и в 1818 году, во время ярмарки, выставили их на рассмотрение купечества, чтобы оно имело ясное понятие о расположении и достоинстве всех частей новых ярмарочных зданий.

Августа 1-го 1818 года положены были, с приличной церковной церемонией, первые камни в основание ярмарочных собора и прочих постоянных зданий. Четыре года продолжались работы, и наконец в 1822 году, в день открытия ярмарки, при стечении множества народа было освящение гостиного двора. Епископ Моисей с городским духовенством совершил молебствие и водоосвящение среди главной ярмарочной площади, на нарочно устроенной для того эстраде. Потом все здания были окроплены святой водой.

Через десять дней после того, в самый праздник св. Макария Чудотворца, был освящен, также епископом Моисеем, Ярмарочный собор. При провозглашении многолетия, после освящения храма, на судах, стоявших на Волге и Оке, загремели пушки и толпы разноплеменного и разноверного народа соединили молитвы свои о здравии и долгоденствии щедрого царя, по державной воле которого среди песков и трясин явился храм для молитвы и громадные здания для торжища, кормящего и обогащающего миллионы народа.

Нижегородский гражданский губернатор А. С. Крюков по этому случаю давал 15 числа завтрак, а 25 — большой обед для духовенства, дворянства, чиновников и купцов[551].

Вскоре после того построены были: дом для священно- и церковнослужителей Ярмарочного собора с теплой церковью и колокольней, церковь армянская и мечеть. Сооружение всех постоянных зданий Нижегородской ярмарки стоило казне до 3 500 000 рублей серебром[552].

Перевод Макарьевской ярмарки в Нижний Новгород совершенно ослабил в нем некоторые статьи торговли, как то: суконным, панским, пушным, серебряным, галантерейным, скобяным, бакалейным товарами; также чаем, сахаром, фарфором и хрусталем. Торговля этими вещами в самом городе незначительна, даже бедна в сравнении с прочими приволжскими городами; и не только ниже торговли ярославской и казанской, но даже костромской, симбирской и саратовской.

Но эта невыгода, можно сказать, относительная: перевод ярмарки хотя и не возвел Нижний Новгород на степень третьей государственной столицы, как в 1816 году предрекал граф Румянцев, да и едва ли когда и возведет так высоко, но много содействовал вообще к благосостоянию нижегородцев; это доказывается тем, что в Нижнем в 1820 году было жителей всего 14 000 человек, а в числе двух тысяч домов его половина была полуразвалившихся избушек, лепившихся в беспорядке по горам, и только тридцать зданий каменных, да и те, за исключением казенных, были незначительны.

Нижний Новгород пользуется с ярмарочных помещений пятью процентами с полавочного сбора и акцизом с трактиров, харчевен, водогреен, балаганов мясных, хлебных и квасных, хлебных столов, квасных выставок, за продажу вразнос-ку съестных припасов, квасу и сбитня, с ледников, конторок рыбных судов, бань, театра, комедиантских балаганов, кондитерских и платьемоен[553]. Также город получает особый акциз с торговцев, занимающих некоторые из временных помещений, за право торговли, производимой до 15 июля и после закрытия ярмарки.

Также ярмарка способствует сбыту различных произведений промышленности Нижегородской губернии, а следовательно, и развивает самую промышленность. Из произведений, принадлежащих собственно Нижегородской губернии, в большом количестве привозятся на ярмарку сталь, стальные, железные и чугунные изделия, проволоки, овчины, кожи, сундуки, окованные железом; хомуты, шлеи и прочая упряжь, рукавицы, пеньковые канаты, короба, экипажи, телеги, деревянная посуда, кузнечные меха, валяная обувь и поярковые шляпы. Впрочем, нужно заметить, что сбыт поярковых шляп, несмотря на их доброту, делается год от году менее, торговля ими год от году становится незначительнее. Товар этот, вероятно, упадает оттого, что между простым народом более и более входят в употребление фуражки, которые гораздо легче и дешевле поярковых шляп.

Все каменные ярмарочные здания представляют собой параллелограмм в направлении от юга к северу.

Он заключает в себе:

1) Главный дом, или дворец.

2) Два квадратных жилых здания.

3) Собор.

4) Дом для помещения ярмарочного духовенства с теплой церковью и колокольней.

5) Шестьдесят корпусов с лавками.

Главный дом и квадратные жилые здания расположены в южной оконечности параллелограмма; пред ними, на юг, находится площадь, имеющая протяжение от востока к западу 125, от юга к северу 30 сажен. Она окружена восьмью двухэтажными корпусами, построенными наугольниками, по два в ряд; внизу их устроены лавки, а вверху — комнаты для помещения торгующих. Все корпуса окружены крытыми галереями с чугунными колоннами.

Главный дом изящной архитектуры; южный и северный его фасады украшены легкими портиками и фронтонами. Часть верхнего этажа занимают в ярмарку начальник губернии и комендант ярмарки; другие части заняты залом, столовой и парадными гостиными; в нижнем этаже помещается канцелярия начальника губернии, клуб и ресторация. Под самой серединой дома в галерее устроены магазины, в которых торгуют разными предметами роскоши и искусств, как то: шелковыми материями (европейскими и азиатскими), косметическими и галантерейными товарами, разными принадлежностями дамского и мужского туалета, екатеринбургскими изделиями из дорогих камней и мозаиками, эстампами и другим. По вечерам эта галерея ярко освещается лампами, посредине ее на эстраде играет оркестр музыки. С самых сумерек в галерею сходится многочисленная публика за покупками, для свидания со знакомыми или послушать музыку. В это время в галерее бывает такая теснота, что если нужно из дверей северной стороны ее пройти на южную, или наоборот, то в меньшее время можно обойти кругом пять раз самый дом. Часов около девяти в галерее делается просторнее; публика начинает расходиться; к 11 часам галерея пустеет, музыка умолкает и огни гаснут.

В боковых зданиях или флигелях Главного дома помещаются: в восточном, вверху, полиция, словесный суд, квартирная комиссия, контора коммерческого банка; полицмейстер, доктор; внизу биржевой зал, аптека и часть пожарной команды; в южном — ярмарочная контора, директор и чиновники ее, почтмейстер и чиновники почтового ведомства; внизу — почтовая контора, продажа гербовой бумаги и гауптвахта.

Перед главным домом на север также небольшая площадка, на которой устроен палисадник, в нем — кондитерская[554], далее идут сорок восемь корпусов гостиного двора, одинаковой архитектуры с описанными выше; они расположены в двенадцать линий по четыре корпуса в каждой. В каждом корпусе по двадцати одной сквозной лавке, или 42 нумера, кроме двух первых от Главного дома, в которых сквозных лавок семнадцать, или 34 нумера.

Эти корпуса перерезаны четырнадцатью улицами, из которых одиннадцать идут от юга на север и три с востока на запад; ширина этих улиц, кроме главного проспекта, по шести сажен; проспект же, идущий от северного портика Главного дома к собору, имеет ширины пятнадцать сажен; на нем устроен бульвар и четыре помповых колодезя. На бульваре по вечерам также бывает много гуляющих.

У оконечности бульвара находится собор, построенный по проекту Монферрана.

Ярмарочный собор.

Архитектура его проста: пять его куполов легки, колонны и все наружные украшения принадлежат к коринфскому ордеру.

В нем три престола: главный — в честь Происхождения Честных Древ, правый — во имя св. Макария Желтоводского, а левый — во имя св. Александра Невского. Иконостас главного алтаря устроен в С.-Петербурге по проекту архитектора Кузьмина и поставлен в 1847 году. Он весь вызолочен червонным золотом; иконы работы Скотти. Стены, столпы, поддерживающие купол, и самый купол украшены изящной лепной работой и живописными изображениями, представляющими разные события евангельские и из церковной истории и лики святых.

В соборе множество богато украшенных икон, пожертвованных купечеством различных городов России; ризница и прочая утварь его также отличаются богатством и вкусом, и также есть приношение торгующего на ярмарке купечества. Но самое замечательное в этом храме — великолепная серебряная одежда на главном престоле, стоящая более 10 000 рублей серебром[555]. Она устроена в 1835 году по распоряжению бывшего нижегородского военного губернатора, генерала-майора М. П. Бутурлина на церковные деньги; в ней весу 7 пудов 1 фунт 86 золотников; верх ее гладкий, а по четырем сторонам — барельефы, представляющие Рождество Христово, Положение во Гроб, Воскресение и Вознесение. О художественном исполнении ее стоит только сказать, что она вышла из мастерской известного Сазикова. Также заслуживают внимания архиерейское облачение и облачение для всех служащих при архиерейской службе, одежды на престол, жертвенник и аналои из одинаковой богатой золотокружевной материи.

Против северной стороны собора находится дом для священноцерковнослужителей, над которым возвышается колокольня, по красоте своей равная храму. Теплая церковь, устроенная в верхнем этаже этого дома, посвящена Казанской Божией Матери. Отзолоченый иконостас этого храма сооружен казанским купечеством. Тут же находится древняя икона Казанской Богоматери, украшенная богатой ризой, осыпанной дорогими каменьями. Икону эту прислал в дар храму в 1824 году виновник перемещения ярмарки из Макарьева в Нижний Новгород, покойный государственный канцлер граф Н. П. Румянцев.

Наше купечество, верное православию и обычаю, завещанному предками, не начинает и не кончает никакого дела, не прибегнув с молитвами к Подателю всех благ, почему храмы ярмарочные в начале и в конце ярмарки буквально не запираются, и пение в них не умолкает. Кроме того, во все течение ярмарки в Происхожденском соборе и Казанской церкви служат ежедневно две обедни, а по праздникам — три; для чего к Ярмарочному собору присовокупляется духовенство нижегородского Спасо-Преображенского собора.

День св. Макария Чудотворца, покровителя всей земли Низовской вообще и Нижегородской ярмарки в особенности, праздновали всегда с приличной духовной церемонией; но с 1849 года праздник этот получил новый блеск. Когда в 1848 году холера, свирепствовавшая в Нижнем Новгороде и на ярмарке, стала прекращаться, первым чувством жителей города и иногороднего купечества было благодарение Всевышнему. Вследствие этого, по предварительному согласию губернского начальства с епархиальным, сделаны были в городе два крестных хода, 18 и 20 чисел июля, и третий вокруг ярмарки в день св. Макария Чудотворца, 25 числа; после чего московское и других городов купечество, участвующее в ярмарочной торговле, ходатайствовало о том, чтобы крестный ход вокруг ярмарки, в день св. Макария Чудотворца, был совершаем ежегодно. Эта просьба — выражение религиозных чувств русского народа — была уважена. Святейший Правительствующий Синод с высочайшего соизволения назначил ежегодно отправлять 25 июля вокруг Нижегородской ярмарки крестный ход.

Ряды для кяхтенской, или китайской, торговли, замыкающие параллелограмм с севера, расположены по обоим сторонам собора к востоку и западу. Они состоят из четырех корпусов, по два в ряд, построенных в китайском вкусе, с галереями и киосками. Киосков на каждом корпусе по три; под ними устроены большие лавки, за которые платится в два с половиною раза более цены прочих лавок. Всех же лавок в Китайском ряду восемьдесят четыре.

Прежде Китайские ряды были раскрашены пестро, но ныне отделаны однообразно с прочими корпусами: стены их выкрашены желтой краской, а крыши — красной; киоски уставлены гипсовыми фигурами, изображающими китайцев и китаянок.

Параллельно с Китайскими рядами, за канавой, построены: к западу — армянская церковь, а к востоку — мечеть суннитского толку. Оба эти здания в основании одинаковой архитектуры: круглые с перистилем, поддерживаемым колоннами; на армянской церкви устроен купол, увенчанный крестом, а на мечети — небольшой минарет с высоким шпилем, оканчивающимся полумесяцем.

Для служения в армянской церкви приезжает григорианское духовенство из Астрахани. Прочие иноверцы, бывающие на ярмарке, также не лишены религиозного утешения: к католикам приезжает из Москвы католический священник, который совершает службу в одном из домов Кунавинской слободы, к магометанам приезжает муфтий и муллы, к евреям — их раввины.

Против южного фасада гостиного двора находятся две каменные пирамиды со спицами для флагов, поднимаемых в день открытия ярмарки и опускаемых при закрытии ее.

С восточной и западной сторон гостиного двора идут подземные галереи для собрания нечистот; для схода в них сделаны с каждой стороны по десяти каменных палаток в турецком вкусе, в которых каждодневно, в продолжении ярмарки, топятся печи для очищения от сырости и дурного запаха. Самые же галереи очищаются водой по нескольку раз в день из канала, окружающего ярмарку; вода уносит нечистоты в трубы, проведенные нарочно в Оку. Устройство этих подземелий, столь полезных при стечении многочисленного народа, возбуждает удивление даже всех европейских путешественников, видевших их; оно доказывает заботливость правительства о народном здоровье и делает честь изобретательному уму их соорудителя.

Канал, который упоминается, окружает гостиный двор с трех сторон — с восточной, западной и северной; на нем устроены для проезда четыре моста и шесть для пешеходов; первые длиною по 47, а шириною по 5 сажен.

Вода в канал проведена из Мещерского озера, находящегося в северо-восточной стороне ярмарки. Первоначально было предположение, чтоб через этот канал суда ходили из Оки к самой ярмарке; но это оказалось неудобным, или точнее, невозможным: уровень Оки лежит много ниже уровня озера. Ныне назначение канала заключается в чистке подземных галерей и доставлении воды на разные потребности; но, кажется, не для питья, потому что канавная вода не очень-то хороша. Из этого же канала проведена вода в помповые колодцы, устроенные на главном ярмарочном проспекте.

Всех лавок в гостином дворе считается 2521; под главным домом 26, кроме шкафов.

Все корпуса имеют особые названия; окружающие площадь вмещают в себя ряды: большой и малый Овощные, Зеркальный, Запасный, Свечной, Бумажный, Шляпный, Фруктовый и Бакалейный, Тульский, Оружейный, Часовой, Меняльный, Скобяной, Медный и Оловянный; в Запасном ряду торгуют иконами, игрушками, щетками, счетами; тут же лавки портных и другие.

На главном проспекте находятся ряды: вправо от дворца Модный, Серебряный и Галантерейный, два Суконных.

За этими корпусами идут ряды: в 1-й линии — два Суровских, два Чулочных; во 2-й — два Суровских, Игольный-Ярославский, Кафтанный; в 3-й — два Панских розничных, Игольный-Московский, Лоскутный и запасные лавки; в 4-й — два Панских розничных, Русский-Китаичный, Ивановский; в 5-й — три Панских гуртовых, Шуйский-Бухарский. С левой стороны проспекта: Книжный, Серебряный, Галантерейный, Фарфоровый и Хрустальный; за ними в 1-й линии — Черевичный, Жемчужный и Малый Серебряный, Холщевый и Китаичный-Сибирский; во 2-й — Козловый, Большой Астраханский, Суконный, Армянский и запасные лавки; в 3-й — Шорный и Кожевенный, Малый Астраханский, два Армянских; в 4-й — Шляпный-Нижегородский, Малый Ярославский и два Армянских; в 5-й — два Пушных и два Казанских.

Конечно, эти названия даны рядам для правильной классификации товаров, но несмотря на то нередко встречается продажа табаку в Китайском ряду, а галантерейных товаров в Книжном и дамских нарядов в Черевичном и Фарфоровом и т. п.

Кроме каменных лавок гостиного двора, торговля производится во временных деревянных помещениях, из которых часть строится каждогодно и после ярмарки немедленно разбирается. Таких помещений более 2800 номеров[556]. Они расположены вокруг гостиного двора за канавой и затоном.

Временные помещения, лежащие с восточной стороны гостиного двора, соединяются с городом мостом, который состоит из трех частей, совокупленных между собой; первая часть его, собственно через Оку, расположена на двадцати четырех плашкоутах; протяжение ее 246 1/2 сажени; вторая, через песок, на столбах, длина ее 60 сажен, а третья, через залив, на расстояние 70 сажен, утверждена на 9 террасах; вся же длина моста от города до ярмарки 376 1/2 сажени, ширина — 7; с обеих сторон его тротуары. В середине плашкоутной части мост разводится во время ночи для пропуска судов; для чего часы назначаются от начальства особыми объявлениями.

В части моста, лежащей на столбах, устраиваются с правой стороны (идя из города) — биржа для чернорабочих и трактир, а с левой — справочное место для торговцев, казачья гауптвахта, два трактира, меняльные столики и балаганчики часовых мастеров. В части же, лежащей на террасах, с обеих сторон моста, за перилами над водой, устраиваются буквально в висячем положении лавочки, в которых торгуют фуражками, шляпами, книгами, стальными павловскими изделиями, шапками, старыми и новыми самоварами, разными мелочами и тем сортом красного товара, который у торговцев называется кустарным; тут же торгуют квасом, калачами, яблоками и другим. Мост оканчивается со стороны ярмарки двумя трактирами, стоящими с обеих сторон его.

Налево от моста, между Окой и затоном, на песках, на которые с моста устроены съезды, находятся ряды: к берегу Оки — Железный-Сибирский, а за ним Хлебный, Мучной, Овсяный, Мясной, Икорный, Зеленной, Сычужный, овсяные и сенные балаганы, два трактира, несколько харчевен и питейных домов, постоялые дворы, Круглый двор (вольные ямщики) и кузницы. Эти строения лежат кверху по Оке до самого Кунавина и соединяются с гостиным двором мостом, выходящим к флаговым пирамидам. Длина этого моста 87 сажен, ширина 6 сажен. Он устроен на двенадцати террасах.

От моста, соединяющего город с ярмаркой, прямо идет проспект, а влево — шоссе. С правой стороны проспекта находится восемь напиточных корпусов, из которых семь расположены диаметрально, а восьмой, стоящий за ними, параллельно; далее по проспекту расположены комедиантские балаганы, трактир Ермолаева, в особенности посещаемый торговцами средней руки, за ним — постоялые дворы, а близ Мещерского озера — торговые бани, от которых идет выстланная камнем мостовая на Сибирскую пристань, лежащую на Волге далее двух верст от центра ярмарки.

Правее Напиточной линии, по берегу же затона, расположены ряды Железный-Ярославский, Железный-Нижегородский, Мелочный, Проволочный, Стеклянный, Валеночный, Варежный, Мурашкинский, Рукавичный, Щепной, Ложечный, Канатный и Сырейные лавки; тут же продаются изразцы и находятся: конная площадь, судоходная расправа, торговая депутация и контора водяной коммуникации; тут же есть несколько трактиров, харчевен и питейных домов. Отсюда по направлению к северу раскиданы постоялые дворы, харчевни, водогрейни, кухни, торговые бани и другие заведения, и Хомутные ряды.

По левую сторону проспекта находятся лавки с готовым платьем невысокого сорта, Шорный ряд, трактир, комедиантские балаганы и гауптвахта; далее, несколько вправо, против трактира Ермолаева — кондитерская, а за нею театр, длинное красивое деревянное здание, потом постоялые дворы. По левую сторону театра — площадка; с нее по направлению к мечети идут ряды Башкирский, Сырейный и Экипажный; далее, к малому каналу, через который проведена вода из Мещерского озера в ярмарочный канал, расположен Краснобумажный александровский ряд, а еще далее — Краснобумажные армянские ряды.

Влево от театра к мосту, находящемуся на канале, пролегает проспект, на котором находятся: с правой стороны — аптека Гизеке и два трактира, а с левой — кафе-ресторан, маклерские конторы и два трактира. По канаве, по направлению к мечети, расположены трактир и харчевни русские и татарские, а по направлению к шоссе — также трактир, балаганы портных и Иконный ряд; за балаганами портных находится дом акцизно-откупного комиссионерства. Между Иконным рядом и гостиным двором, под открытым небом, на земле, производится продажа овчинных мехов, которыми преимущественно торгуют татары.

От угла Иконного ряда по шоссе начинается длинная линия балаганов, оканчивающаяся на проспекте, идущем от большего моста; в ней соединены рады Мебельный, Подносный, Сундучный-Сибирский и Сундучный-Макарьевский. Позади этих радов, между большим проспектом и каналом, находятся рады Мыльный, Табачный, Бакалейный, Тулупный.

По другую сторону шоссе, напротив Мебельноподносносундучной линии расположены так называемые лавки на шоссе, в которых торговля производится разнородными товарами: тут продают обои, ковры, книги, картины, фарфор, овчины и овчинные тулупы и полушубки, химические произведения и сарептские товары — горчицу, масло, бальзам и прочее.

За этими лавками находятся ряды Бакалейный, Кошемный и Платочный; в последнем торгуют ситцем невысокого сорта[557].

Сибирская пристань занята складкою чая; там же расположены все конторы и пристани пароходства; также там есть трактиры, харчевни и другие заведения. Между пристанью и временными ярмарочными строениями находятся кузницы и производится складка мочала, ободьев и других лесных изделий; также эти товары и шадрик, поташ, тряпье, дрова и строительные материалы складываются по берегу Волги до устья Оки и частью по ее берегу.

Между Кунавиным и гостиным двором находятся ряды на шоссе: Москательный большой и Москательный малый, а далее по направлению к армянской церкви: Ваточные, Пушные, Пестрядинные, Мурашкинский-Меховой; тут же, каменный пакгауз для складки остающихся за продажею товаров, несколько трактиров, харчевен, армянские кухни, водогрейни, колотильные балаганы (галандра), казачий двор и гауптвахта, и ресторация Егорова (лучшая по столу из всех трактирных заведений ярмарки), а далее ее — торговые бани.

Главное начальство над ярмаркой вверено начальнику Нижегородской губернии. Он во все продолжение ее имеет пребывание в Главном ярмарочном доме. Также во все продолжение ярмарки живет в ней штаб-офицер корпуса жандармов в качестве коменданта и, сверх того, для сохранения тишины, порядка и спокойствия, личной безопасности и разбирательства жалоб в ярмарке, постоянно находятся старший полицмейстер, частный пристав Макарьевской части, 8 квартальных надзирателей, и ежегодно командируются: отряд оренбургских казаков для содержания пикетов и разъездов, как в самой ярмарке, так в окрестностях ее и по всем большим трактам губернии; караул нижегородского гарнизонного батальона для занятия главной гауптвахты и постов внутри гостиного двора; словесный суд для разбирательства не важных словесных жалоб; отделение почтовой конторы для ежедневного приема писем, посылок и денег; временная контора Государственного коммерческого банка и устраивается больница на тридцать кроватей[558].

Контора ярмарочного гостиного двора по штату, утвержденному 13 февраля 1835 года, состоит из директора, помощника его, секретаря (он же и бухгалтер) и пяти канцелярских чиновников — одного высшего, двух среднего и двух низшего оклада. По тому же штату при конторе находится архитектор, десять надзирателей, из которых шесть старших и четыре младших. Сверх того, при конторе находятся команды: воинская — из обер-офицера, 4 унтер-офицеров и 55 рядовых; пожарная — из брандмейстера, 2 унтер-офицеров и 24 рядовых.

Ярмарочная контора непосредственно управляет ярмаркой. Главные обязанности ее состоят: 1) раздавать торговые помещения на основании существующих постановлений; 2) взимать с них определенные по таксе деньги; 3) отдавать отчет в них; 4) решать споры между торговцами при найме лавок и размещении товаров; и 5) наблюдать за порядком и чистотой, как в гостином дворе, так и во временных помещениях.

Правила, на основании которых контора отдает лавки и другие помещения, заключаются:

1) Каждый купец может нанять одну или, смотря по обширности торга, несколько лавок, но с следующим ограничением:

а) В одной линии не дозволяется иметь одному купцу две лавки в разных местах, но если одной лавки для помещения товара недостаточно, то он может нанять несколько рядом и соединить их в одну к концу линии.

б) Купец, имеющий разного рода торги, может иметь лавки в разных линиях, но не иначе как на свое имя, и торговать в оных должен сам или через приказчика своим товаром.

2) Купец, взявший лавку, не имеет права уступить ее или часть оной другому, т. е. не дозволяется двум или более хозяевам торговать в одной лавке, равно как и брать несколько на имя такого-то с компанией для раздачи лицам под предлогом, что они его компаньоны. Нарушивший сии правила будет устранен от ярмарочного торга.

3) Билеты на лавки выдаются и объявления на оные принимаются в течение целого года, исключая декабрь месяц и с тем притом ограничением, что билет не иначе выдан будет, как лично самому хозяину или тому, который прислан будет от него с узаконенной доверенностью, объявления же могут быть высылаемы и через почту[559], но прямо на имя ярмарочной конторы, и должны быть писаны непременно на гербовой бумаге 60-ти копеек достоинства.

4) Купец, не возобновивший своего билета до 2 июля, теряет навсегда после сего срока право нанять ту лавку, которую занимал в прошедших годах, оная будет отдана первому изъявившему на оную желание, а в случае требования многих желающих на одну лавку и в одно время, оная отдана будет по жребию, который должен быть брошен в ярмарочной конторе; на огневые же и мелочные временные помещения окончательным сроком возобновления билетов полагается 15 июня.

5) Если торговцы, нанявшие одну или несколько лавок, не могут приехать на ярмарку или прислать приказчика своего к 25 июля, то должны непременно пред наступлением сего срока и отнюдь не позже оного, письменно извещать ярмарочную контору о том, что они на открывшуюся ярмарку приедут не позже 1 августа. В случае неприбытия сих торговцев или их приказчиков на вышеозначенное число или неполучения от них к 25 июля письменного отзыва, взятые ими помещения отданы будут вновь другим лицам, изъявляющим желание занять их, на одну ту ярмарку, а деньги за лавки, ими заплаченные, останутся в пользу казны.

6) Если купец по случаю болезни или по другим причинам пожелает отказаться от своей лавки, то он не может передать ее от себя другому, а должен сдать ее ярмарочной конторе, которая возвращает ему деньги, но не прежде, как по отдаче лавки на тот год в наем. Отказавшийся таким образом от лавки своей купец не теряет, однако же, права преимущества для найма сей лавки на следующий год, отказавшийся же или не занявший своей лавки два года сряду, теряет уже сие право совершенно.

7) Купец, построивший балаган или иное строение на свой счет, не может уступить его другому или продать строительные материалы, на него употребленные, ибо всякое строение, на ярмарочной земле находящееся, подлежит ярмарочным правилам и, коль скоро построивший оное перестает им пользоваться, то оно поступает в казну; не дозволяется по окончании ярмарки увозить с ярмарочной земли никаких строительных материалов, оные имеют быть описаны, а для складки их отведены будут от ярмарочной конторы места, на коих они должны храниться.

8) Прежде занятия лавки каждый купец должен объявить, какой именно товар составляет его главный торг, дабы ярмарочная контора могла поместить его сообразно сему объявлению в приличное место; сделавший ложное объявление удаляется от ярмарочного торга.

9) В рядах, где с обеих сторон корпусов торгуют одинаковыми товарами, лавки преимущественно отдаются сквозными и ни под каким видом не дозволяется занять двух лицевых нумеров рядом без задних, особенно же в Модной линии.

10) Во временных помещениях каждый должен занять то число сажен, за которые он заплатил деньги, и всякий балаган должен быть узаконенной меры, не дозволяется занимать полуторных нумеров, а если по количеству товара одного нумера торговцу недостаточно, то он должен занять два или более нумеров, с тем однако же, чтобы сие не стесняло торгующих с ним в одном ряду и по взаимному согласию, или может взять оставшиеся порожние нумера и соединить их в один в конце линии; за всю излишне занятую самоправно землю взысканы будут деньги вдвое.

11) Строжайше запрещается выбрасывать всякую нечистоту перед лавками, занимать галерею товаром своим или отдавать углы и простенки другим торговцам, за таковую отдачу с виновным поступлено будет, как сказано во 2 пункте.

12) Каждый торговец или его приказчик по приезду на ярмарку обязаны прежде всего явиться в ярмарочную контору и предъявить билет свой, ежели таковой он имеет, буде же оный еще не выдан или остался у хозяина, то контора в первом случае выдает немедленно билет, а во втором — ярлык на занятие лавки до приезда самого хозяина или доверителя с подлинным билетом. Не предъявивший для подписания билета или не получивший ярлыка не должен ни под каким видом занимать лавки без ведома конторы, хотя бы за оную и были внесены деньги.

13) Буде торговец пожелает оставить в лавке своей до следующей ярмарки какие-либо вещи ему принадлежащие, то должен оные сдать по описи надзирателю своего квартала; несоблюдший сего порядка не имеет права по приезде своем требовать, чтобы вещи его были в сохранности.

14) Когда на ярмарке в какой-либо линии гостиного двора все нумера лавок будут проданы, а между тем к занятию в этой линии лавок будут еще желающие, то им дозволяется со дня окончания ярмарки подавать объявление о сем, представляя причитающиеся деньги на предмет освобождения какого-либо нумера на следующую ярмарку, но с тем, чтобы эти объявления были ежегодно возобновляемы, если желание торговца занять лавку, какая окажется в той линии свободной, продолжается. Не возобновивших до истечения годового срока сего рода объявлений торговцев ярмарочная контора признает не желающими занять лавки в следующую ярмарку и представленные ими деньги возвращает по принадлежности.

15) В деревянных помещениях не дозволяется иметь огня ни в какое время; в палатках же каменного гостиного двора дозволяется иметь зажженные свечи и лампы до пробития на ярмарке зари, т. е. до 11 часов вечера. Трубки, сигары, папиросы и прочее в каменных и деревянных гостиных дворах запрещается курить во всякое время; запрещается в лавках и палатках греть самовары[560].

За наем каменных лавок взимается определенная плата за каждый номер, за временные помещения — посаженно, по установленной таксе. С переводом ярмарки в Нижний Новгород такса изменялась несколько раз. До 1819 года цена на помещение существовала сообразно цене Макарьевской ярмарки, в этом году новой таксой она была возвышена почти втрое[561], что отяготило торгующих; они после ярмарки 1822 года вошли к нижегородскому гражданскому губернатору А. С. Крюкову с прошением, в котором объяснили, что для них слишком стеснительна такса 1819 года, почему и просили, чтоб губернатор ходатайствовал у высшего начальства о понижении цен на помещения. Губернатор исполнил желание торговцев и, вследствие его представления, по высочайшему повелению 27 июня 1824 года цены на помещение понижены на третью часть. Потом такса была еще изменена в 1832 году, и наконец составлена новая в 1853 году[562].

В каменных рядах ныне платится за каждую лавку от 26 до 350 рублей, за временные помещения посаженная плата также взимается различная. Кроме того, как за каменные, так и за прочие помещения взимается еще по 40 % с полавочного сбора, из числа которых определяется 20 % на ремонт ярмарочных строений, 15 % на содержание ярмарочной конторы, казачьего отряда, воинской, пожарной и вольнонаемной команды и расходы по ярмарочному помещению, и, как сказано выше, 5 % в доход города.

Движение на ярмарке начинается тотчас по открытии моста, который с приличной процессией освящается духовенством Происхожденского собора в присутствии ярмарочного начальства постоянно 25 июня; с этого времени появляются приказчики, подрядчики и рабочие и мало-помалу начинается поправка постоянных и постройка временных помещений. В последних числах июня приходят караваны с сибирским железом, за ними гребные суда из Астрахани с астраханской рыбой; в это же время приплывают по Оке полубарки с орловскими жерновами, и приходят первые пароходы с товарами и пассажирами с низовья Волги и из Камы. В начале июля с верховья Волги приплывают, а снизу приходят расшивы и другие суда, а по Оке сплывают гусянки с товарами разного рода; в то же время появляются и обозы, сначала с Коренной и Корсунской ярмарок, а потом из Москвы, Казани и других мест.

Журналом комитета ярмарочного гостиного двора в 23 день июля 1821 года постановлено: открывать ярмарку непременно 15 июля. В этот день в Происхожденском соборе большей частью литургию совершает епископ Нижегородский и Арзамасский, а потом в сопровождении духовенства с иконами и хоругвями отправляется к флаговым башням; там в присутствии начальника губернии, директора ярмарки и прочих значительных лиц города совершается молебствие, флаги окропляются святой водой и поднимаются; тем официально начинается ярмарка. Но тогда в ней бывает еще пусто; в лавках или отделывают, или много что разбирают товары; только в фарфоровых и мебельных рядах в этот день открывается настоящая торговля, потому что в начале ярмарки на фарфор и мебель бывает значительное требование для ярмарочных трактиров и харчевен.

Так проходит несколько дней после открытия, и ярмарка день ото дня оживляется более и более; к 1 августа она развивается совершенно: везде появляется народ — и на мосту, и в гостином дворе, и на Сибирской пристани, также в галерее Главного дома, в гостиницах, театрах и комедиантских балаганах; но это развитие ярмарки только наружное; настоящее бывает, когда кяхтинские торговцы продадут чай.

Августа 25 бывает опять духовная процессия к флаговым башням, где совершается благодарственное молебствие за благополучное окончание ярмарки, провозглашается многолетие государю императору и всей августейшей фамилии его, и опускаются флаги в знак закрытия ярмарки; но торговля продолжается почти всегда до сентября, а иногда и далее, смотря как оканчиваются расчеты между продавцами и покупателями. Из всех торговцев винные дольше прочих остаются на ярмарке, потому что закупка вина делается всегда в конце ярмарки; затем следует отправка товара и расчеты, так что все это продолжается до 8 и 10 числа сентября.

Съезд купечества на ярмарку бывает со всех концов России, но главный двигатель торговли есть купечество московское. Кроме того на ярмарку приезжают значительные торговцы из нежинских греков, астраханских и нахичеванских армян и бродских евреев и другие иностранцы различных наций, более из Азии, как то: бухарцы, кокандцы, хивинцы, ташкентцы и персияне. Кроме этих торговцев считаются также в числе самых значительных покупателей ходебщики, известные в просторечии под названием офеней; они покупают ежегодно различного товара на значительные суммы и развозят его в течении года по России и даже по Сибири.

Цель и объем этой книги не позволяют сделать подробного описания, какого по значению своему заслуживает торговля Нижегородской ярмарки, почему здесь прилагается только самый легкий и краткий очерк ее.

Эта ярмарка — базар России, меновой двор Европы с Азией, Вавилонский Столп, к которому стекаются пятьдесят племен европейских и азиатских — дает движение внешней торговли нашей и развивает нашу фабричную промышленность.

Торговлю Нижегородской ярмарки можно разделить на три главных разряда, к первому разряду относятся русские товары, ко второму — европейские и колониальные, к третьему — азиатские. Последний разряд заключает в себе еще три особые отдела: торговлю бухарскую, или среднеазиатскую, персидско-закавказскую и китайскую, или кяхтинскую.

Торговля кяхтинская есть главный двигатель Нижегородской ярмарки, которая развивается только тогда, когда оканчиваются торговые сделки кяхтинских торговцев с их гуртовыми покупателями; в то время в ярмарке устанавливаются постоянные цены на все товары, появляются деньги и, так сказать, начинается кипучесть торговли. Это бывает между 1 и 10 августа. Но на всех ярмарочных оборотах, а особенно на торговле фабричными произведениями, отражается влияние кяхтинской торговли: убыточная, или хотя безвыгодная, она делает застой во всех ярмарочных делах.

Кяхтинская торговля состоит из продажи чаев байховых (черного, цветочного и зеленого) и кирпичного, небольшой части шелковых материй (канфы, канчи, фанзы, крепа), туши, соковых красок, штор, фарфора, чубуков и фруктов, и покупки для мены в Китай грубых сукон, известных под названием масловых и мезерицких, плиса, нанки, пушных товаров, кожевенных изделий, зеркал, часов, холста, писчей бумаги, золотокружевного товара, золотых, серебряных и других металлических изделий, также польского серебра в вещах и в массе.

Кроме того кяхтинские торговцы делают на ярмарке значительные закупки вин, русских и иностранных, и разных предметов роскоши для потребления в Сибири.

Чаи вымениваются в Кяхте[563]; оттуда до Перми их доставляют сухопутно, а из Перми до Нижнего Новгорода — водой, большей частью пароходами Камско-Волжского пароходства и пермского купца Любимова. На ярмарке небольшая часть чаев помещается в Китайских рядах, но главные массы его остаются на Сибирской пристани; там цыбики с чаем, укладенные штабелями, занимают большое пространство по обеим сторонам дороги, пролегающей через пристань. Там же продаются в балаганах, у живущих в них приказчиков главных чайных торговцев, прочие китайские товары, которые и привозятся собственно приказчиками.

В 1855 году было привезено чаев байховых 35 000 ящиков на сумму 5 165 500 рублей, кирпичных — 13 000 ящиков на 594 000 рублей, прочих китайских товаров на 30 000 рублей; куплено же кяхтинскими торговцами мезерицких сукон, переяславской нанки, плису и прочего на 1 647 400 рублей; также увезено было много, для Китая, звонкой монеты, преимущественно золота; но пушных товаров почему-то не было куплено.

Бухарская, или среднеазиатская торговля заключается в привозе из Бухарин, Хивы, Коканда и Ташкента хлопчатой бумаги (хлопка и пряжи), бумажных и шелковых тканей, шелковых кушаков, шитых халатов, кашемирских шалей, мерлушки, лисицы-караганки, волчьих шкур и других, бараньих кож, марены, бирюзы, кинжалов и сухих плодов и покупки на ярмарке сукна низшего сорта, плису и других бумажных тканей, парчи низшего достоинства, стекла, фаянса и кожевенных изделий.

В 1855 году всех среднеазиатских товаров было привезено на 916 220 рублей. Главные статьи этого привоза были: хлопок (до 67 000 пудов) на 420 000 рублей и пушные товары почти на 300 000 рублей. И все продано высокими ценами. В этом году среднеазиатского пушного товара было куплено одними бродскими евреями для отправки в Германию на 285 600 рублей.

Но в этот год для отправки в Среднюю Азию куплено товаров не более как на 250 000 рублей; остальная же выручка была увезена золотой монетой, за которую бухарцы платили по 15 копеек на полуимпериал.

Товары из Бухарин, Хивы, Коканда и Ташкента идут на Нижегородскую ярмарку, а с нее — во все места Средней Азии через Астрахань, Оренбург, Троицк и Семипалатинск.

Из Персии и Закавказья привозится шелк-сырец, шелковые ткани (термалама, канаусы, кушаки), бумажный хлопок, бумажные ткани, шерстяные платки (известные под названием багдадских), ковры, пушной товар — лисицы и куницы, ловимые в Персии и кавказских горах, персидская выдра, выделанные меха — лисьи, куньи, хорьковые, москательный товар — индиго, марена, канцелярское семя, чернильные орешки, пальмовое и кипарисное дерево, китовый ус и бараньи кожи.

В 1855 году было привезено всех персидских товаров более чем на 800 000 рублей; в том числе хлопка до 18 000 пудов почти на 100 000 рублей, и шелку различных сортов до 1670 пудов более чем на 130 000 рублей.

Прежде значительную статью в привозе персидских товаров занимали ковры, но ныне привоз и самая ценность их значительно уменьшились: в России стали более и более входить в употребление ковры отечественных фабрик — булавчатые и бархатные, которые добротой и величиною не уступают персидским, а по рисункам много изящнее их.

В этот год предметы, закупленные персиянами, были железо, сталь, томлянка, дощатая медь, проволока, различные металлические изделия, сундуки, писчая бумага, сукна и мешочный холст и составляли сумму до 1 500 000 рублей; кроме того было приобретено для Персии русской звонкой монеты на 500 000 рублей.

Из Закавказья было привезено: марены 85 000 пудов на 463 000 рублей, шелку до 1450 пудов на 110 200 рублей, шемаханских шелковых товаров на 170 000 рублей, куницы 11 000 пар на 21 000 рублей, горской лисицы и прочих горских товаров на 90 565 рублей, шмаку 4000 пудов на 12 000 рублей, оленьего рогу 600 пудов на 4200 рублей. Вообще весь привоз закавказских товаров доходил до 900 000 рублей.

Замечательно, что в этот год не было в привозе закавказской выдры, а прочие пушные товары были почти все куплены бродскими евреями по высоким ценам.

В торговле русскими товарами на Нижегородской ярмарке самая главная статья есть различные ткани, как то: хлопчатобумажные, шерстяные (тяжелые, легкие, смешанные), шелковые (тяжелые, легкие), льняные и пеньковые, парчи, золотокружевные и мишурные изделия.

Бумажные ткани: ситцы, плис, коленкор, нанка привозятся на ярмарку с фабрик, находящихся в Москве, Александрове, Юрьеве и Шуе, Московском, Богородском и Суздальском уездах, селе Иванове, Гавриловском посаде и других местах северной части Владимирской губернии. Высокие же сорта ситцев идут с петербургских фабрик, а кумач — из Казанской губернии.

Тяжелые шерстяные ткани, сукна привозятся с фабрик, находящихся в Москве, западных губерниях и Польше; легкие шерстяные ткани — драдедамы, казанеты, полутерно, меринос и другие, а также смешанные с шелком, пенькой и бумагою — идут преимущественно с фабрик московских и из Московской губернии.

Шелковые ткани — тяжелые: бархат, полубархат, штоф и другие, легкие: атлас, граднапель, сандупль и другие — работаются на фабриках, находящихся в Москве, Коломне, Московском, Коломенском и Богородском уездах.

Золотокружевные изделия и мишурные — парча, драдоры, глазеты, гасы, позументы и прочее — приготовляются в Московской губернии, а преимущественно — в Москве и Коломне.

Холст, парусина, равендук, полотно, пестрядь, столовое белье, платки и прочие льняные и пеньковые ткани привозятся из Москвы и губерний Владимирской, Костромской, Нижегородской, Вятской, Казанской, Рязанской, Тамбовской и Пензенской. Эти ткани бывают фабричные, крестьянские и, так называемые, ткацкие — с господских же фабричных заведений.

Часть бумажных тканей идет, как сказано выше, в Кяхту, Коканд, Ташкент, Бухарию, Персию и Закавказье. Прежде требование в последние пять мест было огромное, но потом стало мало-помалу прекращаться, потому что Средняя Азия наполняется товарами этого рода из Англии, через Индию, а в Персию начали возить бумажные ткани с Лейпцигской ярмарки, сортом выше русских, а ценой дешевле. Из Персии эти европейские ткани попадают и в Закавказье под названием азиатских, с обыкновенной пятипроцентной пошлиной с ценности товара, положенной на азиатские бумажные товары.

Главные же покупщики всех хлопчато-бумажных тканей — торговцы красным товаром и ходебщики, через которых ткани расходятся во все места России и по Сибири. Эти же торговцы покупают шерстяные материи, чистые и смешанные, и шелковые; последних более всего покупается в Сибирь.

Часть золотокружевного и мишурного товара идет в Кяхту для обмена в Китай, парчи же низшего сорта идут в Бухарию и другие страны Средней Азии; но большая часть золотокружевного и мишурного товара распродается городовым купцам.

Тонкие сорта сукон распродаются также городовым торговцам, а мезерицкие покупают для Кяхты; последние сорта приготовляются на фабриках по предварительным заказам кяхтинских торговцев; также часть сукон низшего сорта идет в Бухарию, Коканд, Ташкент и Персию. Сукна из верблюжьей шерсти скупают наши татары для продажи калмыкам.

Холст (различных сортов), парусина, равендук и полотно (фламское) сбывается в значительных количествах казенным комиссионерам и подрядчикам, также и судопромышленникам. Прочие товары, как то: столовое белье и полотно, покупаются городовыми торговцами и ходебщиками.

В 1855 году в ярмарку было привезено:

бумажных тканей — на 6 200 000 рублей;

сукон (кроме мезерицких) — 3 706 400 рублей;

шерстяных легких тканей — 400 000 рублей;

то же, смешанных с шелком — 370 000 рублей;

то же с бумагой и пенькой — 700 000 рублей;

шелковых — 2 200 000 рублей;

льняных и пеньковых — 1 867 850 рублей;

золотокружевных товаров — 600 000 рублей;

мишурных — 170 000 рублей.

За тканями, по ценности привоза, следуют металлы, как то: железо, сталь, медь, чугун, металлические изделия — золотые, серебряные, медные и другие.

Железо привозится с заводов Пермской губернии: казенных, Яковлева, Демидовых, графини Строгановой, князей Голицыных, Всеволожского, Лазаревых и Губина; и Оренбургской: Сухозанета и княгини Белосельской-Белозерской. Яковлевское и демидовское железо считается лучшим по качеству руды, чистоте и правильности обделки, особенно шинное и листовое; также очень хорошо железо заводов графини Строгановой.

Большая часть железа покупается для внутреннего употребления; почти третья часть его идет вверх по Волге — в Петербург, Череповец и Устюжну (Новгородской губернии), и губернии Костромскую, Ярославскую и Тверскую; небольшая часть идет и на низ Волги, в губернии Казанскую, Симбирскую, Саратовскую, Самарскую и Астрахань. По Оке железа отправляется больше, чем по Волге: оно идет в Москву, Тулу, в Рязанскую, Тамбовскую губернии и в Калугу, а из последней сухопутно — в Брянск, а оттуда водой — в Киев; а также из Калуги бывает отправка и сухопутно в Киев и другие города южной России.

Также делается значительная закупка железа для стальных заводов и других заведений, находящихся в Нижегородской губернии, и для Персии.

Железа привозится на ярмарку от 3 000 000 до 3 500 000 пудов на сумму от 4 000 000 до 4 200 000 рублей; большая часть его продается во время ярмарки, а иногда даже и все без остатку; не проданное же на ярмарке железо оставляется в городе и распродается во время зимы.

Торговля железом по цифре стоимости всего привозимого товара значительна в сумме оборотов Нижегородской ярмарки, но не имеет ни малейшего влияния на общий ход ярмарочных дел, потому что вся вырученная сумма за железо остается в руках заводчиков, которые закупают на ярмарке небольшое количество нижегородских снастей для отправки в Пермь.

Для Нижегородской же губернии ярмарочная торговля железом имеет огромное значение: близость гуртовой продажи железа поддерживает и развивает производство стальных и железных изделий как в самом городе, так и в уездах: Нижегородском, Горбатовском, Семеновском и Балахнинском.

Сталь томлянка доставляется с заводов, находящихся в Нижнем Новгороде, Нижегородском и Горбатовском уездах, лучшая считается с нижегородского завода мануфактур-советника М. Г. Рукавишникова.

С ярмарки сталь идет в Петербург, Ярославль, Калугу, Москву, Рязанскую и Московскую губернии, в Закавказье и в Персию. Стали иногда привозится на 120 000 рублей и более, и иногда вся продается во время ярмарки без остатка.

Медь привозится, как и железо, с уральских заводов господ Яковлева, Демидова и Расторгуева; она бывает штыковая, листовая и дощатая. Главный сбыт ее в Москву, Тулу, Петербург, Ярославль, Закавказье и Персию; ее привозится на полмиллиона рублей и более.

Золотые и серебряные вещи, накладное и польское серебро, бронза привозятся из Москвы. Главная закупка этих предметов делается для Кяхты и собственно Сибири и Бухарин. Этих изделий бывает на ярмарке на миллион рублей, а иногда на два и более, в том числе накладного и польского серебра на 400 000 и 500 000 рублей.

Медные изделия, как то: самовары, посуда идут из Тулы, церковная утварь — из Москвы; колокола привозятся из Ярославля, Костромы, Слободского (Вятской губернии) и льются в Нижнем. Сбыт их производится во все места, лежащие по Оке и Волге. Вес привозимых колоколов на продажу редко превосходит 150 пудов; но привозимые по заказу бывают 500–800 и даже до 1000 пудов. Сбыт прочих медных изделий бывает большей частью в Сибирь; также много идет медной посуды, нарочно приготовленной, в Азию, особенно в Персию.

Прочие металлические изделия, как то: ножи, бритвы, ножницы, замки, слесарные инструменты, оружие, огнестрельное и белое, и прочее доставляются из Тулы и Горбатовского уезда; проволока заводская — из Пермской губернии, ручная — из Нижегородского и Семеновского уездов; скобяной товар идет из Тулы и Ярославля; игольный — из Рязанской губернии и Москвы; щепетильный — из Москвы и Ярославской губернии; жестяные изделия, особенно подносы, — с уральских заводов, преимущественно с демидовского Нижнетагильского; оловянное изделие — из Ярославской губернии и Тулы.

Из заштатного города Плеса (Костромской губернии) привозится много топоров; косы идут с заводов: казенного (из Сибири), Баташева и Шепелева (из Владимирской и Нижегородской губерний); гвозди — из Семеновского и Балахнинского уездов, а так называемые фабричные — с уральских заводов.

Пожарные трубы доставляются также с уральских заводов и из Арзамаса, из заведения известных братьев Лысковцевых; чугунное литье — с Выксунских и других заводов.

Изделия тульские, павловские сбываются для внутреннего употребления и частью в Персию и Закавказье; проволока, кроме внутреннего употребления, идет в Бухарию, Хиву и Персию; трубы идут в низовье Волги, Москву, в губернии Рязанскую, Владимирскую, Костромскую и Ярославскую, прочие изделия — во все места России.

Медных изделий привозится на ярмарку на 500 ООО и 600 000 рублей; прочих металлических изделий, щепетильного и другого товара — на миллион и более.

Невыделанный пушной товар идет из Северной Америки, Сибири, северо-восточной и северной части России, Украины и других мест. Из Америки привозятся еноты, илька, чернобурая и красная лисица, выдры, бобры; из Сибири — соболь, куница, белки, волчьи, медвежьи, рысьи шкуры, хорек, сурок, выхухоль, горностай и красная лисица, которая также идет из Сибири и восточной части европейской России. Из Олонецкой губернии идут белки и другие звери северного края европейской России; из Украины — мерлушка и выхухоль; мерлушка также идет из Крыма и внутренних губерний; заячьи шкуры идут из Астрахани и разных мест внутренней России; черная кошка скупается в разных местах по деревням и городам, а выделывается и красится особенными мастерами, которых много во внутренних губерниях, но более — в Костромской.

Выделанные меха — енотовые, медвежьи, волчьи, собольи, куньи и лисьи — привозятся из губерний Астраханской, Казанской, Калужской и Московской; беличьи — из Каргополя (Олонецкой губернии); заячьи — из Арзамаса, Ярославля и села Дуденева (Суздальского уезда Владимирской губернии); мерлушичьи — из села Мурашкина (Княгининского уезда Нижегородской губернии); так же много привозится овчин, овчинных тулупов, полушубков и прочего из разных мест; между ними считаются лучшими романовские (Ярославской губернии).

Вообще выделанного пушного товара привозится на 1 миллион рублей.

Прежде в значительном количестве шли в Кяхту лисьи хребты, лапы и хвосты, черная кошка, обская белка, русская выдра, выхухоль и мерлушка русская и украинская; но требования в Китай на наши пушные товары уже более десяти лет стали уменьшаться; бывают годы, в которые туда из этих товаров ничего не требуется. Но это не нанесло вреда пушной торговле: бродские евреи, покупавшие прежде только соболей, куниц, высокие сорта белок, барсуков и шкуры сибирских медведей и волков, начали покупать низшие беличьи шкуры и хвосты, колонка, кошку, меха калмыцкие высшего сорта и простые, а также тулупы дубленые и черные мурашкинские, хребтовые меха заячьи дуниловской выделки.

Невыделанные соболи, куницы, лисицы, енот и прочее идут в Москву и Калугу, где из них приготовляются меха; заячьи шкуры, также для обработки в меха, идут в Ярославль, Арзамас и Дунилово.

Меха и воротники всех сортов покупаются городовыми купцами для сбыта во все города России.

Невыделанные кожи привозятся из губерний Оренбургской, Вятской, Пермской и из Сибири; а выделанные и юфть белая и красная преимущественно доставляются из Москвы и соседних с нею губерний, также Казани, Казанской, Симбирской и, в особенности, Оренбургской губерний; подошвенные кожи, сафьян и опойки — из губерний Нижегородской, Казанской, Вятской, Тверской и Пермской.

Невыделанные кожи и юфть покупают для отправки в Европу и Бухарию, также для нашей армии и внутренних фабрик. Греки и бродские евреи, ведущие торг с Германией, покупают юфть красную и самого высокого сорта, бухарцы покупают красную же, но низших сортов.

Строченый товар, т. е. сапоги, башмаки, рукавицы, перчатки и прочее, привозится: высшего сорта — из Москвы, а низшего — из Казанской, Костромской, Тверской и Владимирской губерний; рукавицы преимущественно поставляются из Богородска (Горбатовский уезд Нижегородской губернии). Сапоги и башмаки отправляются большей частью в Сибирь и Закавказье, рукавицы идут по всей России.

Всего кожевенного товара привозится на ярмарку на 1 500 000 и на 2 000 000 рублей.

Мебель красного, орехового и других дерев привозится из Москвы; частью оттуда же идут и зеркала, но главный привоз их из Владимирской губернии, Судогодского уезда, и Рязанской — с Кирицкой фабрики (в Спасском уезде). Мебель покупается преимущественно в Сибирь, зеркала туда же и в низовые волжские губернии, в Пермь и Кяхту, для обмена китайцам; также зеркала покупают персияне, бухарцы и в Закавказье. Ценность мебели и зеркал, привозимых на ярмарку, бывает от 300 000 до 400 000 рублей.

Фарфор и фаянс идет с заводов Московской губернии, лежащих в уездах Богородском и Дмитровском; хрусталь — из Владимирской, Орловской и Калужской губерний; стекло, называемое бемским, — из Судогодского и Меленковского уездов Владимирской губернии, простое же — из Костромской и Нижегородской губерний. Сбыт всех этих товаров производится в разные места России, преимущественно в юго-восточный край и в Сибирь; небольшая часть хрусталя и фарфора высших сортов идет в Закавказье и Персию. На ярмарке бывает фарфора и фаянса на 250 000 и на 300 000, хрусталя и стекла — на 550 000 и на 700 000 рублей.

Сахар доставляется из Петербурга, Архангельска, Вологды и с внутренних свекловичных заводов, а сбывается в Закавказье и городовым купцам различных мест; его привозится на ярмарку на 150 000 и 200 000 рублей.

Бумага писчая, оберточная и других сортов привозится с фабрик Тверской, Ярославской, Московской, Вятской, Владимирской и Нижегородской губерний и с Императорской петербургской фабрики. Она сбывается в Сибирь, во внутренние и восточные губернии и в Азию — Персию и Закавказье. Бумаги иногда привозится: писчей — до 250 000 стоп и прочей — до 100 000 стоп ценою тысяч на шестьсот и более, и продается без остатка.

Цифра хлебной торговли в Нижнем Новгороде во время ярмарки значительна между цифрами других товаров; но нижегородскую торговлю хлебом, в тесном смысле, нельзя включить в число ярмарочных оборотов: нижегородская хлебная торговля есть ни более, ни менее как торговля пристанская, а с этой точки зрения она незначительна сравнительно с торговлей Рыбинска и других пристаней. Сюда привозится разного хлебного товара не более как на 3 миллиона рублей, а иногда почти на половину менее. В этом числе бывает большая часть пшеницы, которая доставляется в Нижний из Сызрани, Хвалынска, Волжска, Самары, Самарской губернии, Саратова и Камышина, оттуда же идет и пшено.

Рожь, ржаная мука и овес идут из губерний Казанской и Симбирской; крупитчатая мука идет из Казани, с низовых пристаней и мельниц, находящихся около Нижнего Новгорода.

Пшеница из Нижнего Новгорода отправляется более к Рыбинску и в Москву, а также в города, лежащие по Волге выше Нижнего Новгорода и по Оке; рожь, ржаная мука, овес — в верховье Волги.

В 1855 году соли было привезено с пермских промыслов и Эльтонского озера до 4 000 000 пудов почти на 2 миллиона рублей; отправка ее из Нижнего Новгорода бывает в Москву, Калугу и по Волге; но эта статья торговли еще менее хлебной относится к ярмарке.

Рыбный товар привозится из Астрахани, отчасти из Саратовской губернии и небольшое количество — с Дона и Урала.

Из Астрахани идут: соленая коренная (белуга, севрюга, осетр, сом), сухая (сазан, судак, лещ), тешка белужья, паюсная икра, вязига, клей, жир рыбий, балык и тюлений жир; с Дона — балык, шемая и другая провесная рыба; с Урала — икра, из Саратова — балык, провесная белая рыбица, живые осетры и стерляди; кроме того, последние идут со всего Поволжья, начиная от Камышина до Нижнего Новгорода, и с Суры.

Всех сортов рыбы, а особенно свежей, много потребляется на ярмарке; прочие сорта идут в верховье Волги и другие места; тюлений жир закупается на мыловаренные заводы, находящиеся в Нижегородской губернии. Рыбного товара привозится до 350 000 пудов ценою на 1 миллион рублей и более.

Вина русские привозятся из Кизляра и Крыма, с Дона и Кавказа и раскупаются для развоза в разные места, а более в Сибирь. Этих вин и кизлярской водки бывает на ярмарке тысяч на семьсот и более.

Дамский модный товар: шляпки, уборы, цветы и прочее приготовляются частью в Москве, частью во время ярмарки; мужские шляпы и фуражки также идут из Москвы. Главный сбыт этих вещей в Сибирь и восточный край России, а также в некоторые внутренние губернии. Модного товара привозится на ярмарку на 400 000 и 450 000 рублей, шляп и фуражек — на 300 000 и на 350 000 рублей.

Курительный табак внутреннего приготовления привозится из Петербурга, Москвы, Саратова; нюхательный — из Москвы и Владимира, листовой — из Саратова; сбыт его — куда и предыдущего товара. Привоз всего табаку иногда достигает до 900 000 рублей.

Мыло большей частью привозится из Казани и распродается в разные места, его привозится тысяч на двести рублей.

Из европейских и колониальных произведений главные статьи привоза: москательный, аптекарский, овощной и бакалейный товары, вина, портер, сукна, шелковые, бумажные, шерстяные, льняные и пеньковые ткани, разные модные товары.

Товары москательные с Нижегородской ярмарки идут почти во все места России, а более в те губернии, где развита фабричная промышленность. Аптекарские припасы покупают для внутренних и восточных губерний, а также и для Сибири; туда же идет значительная часть бакалейных и овощных товаров.

Вина имеют также главный сбыт в Сибирь, в восточный край России, и скупаются в другие места помещиками Нижегородской и смежных с нею губерний; сукна, материи шелковые и другие раскупаются городовыми торговцами.

В 1855 году было привезено:

москательных товаров, кроме индиго — на 1 990 430 рублей;

индиго — 1 005 000 рублей;

бакалейных и овощных товаров — 509 000 рублей;

вин, кроме шампанского — 774 000 рублей;

шампанского — 162 000 рублей;

рома, коньяка, бордосской водки — 65 000 рублей;

портера — 125 000 рублей;

шелковых товаров — 600 000 рублей;

шерстяных — 550 000 рублей;

льняных, бумажных, пеньковых — 800 000 рублей;

модных — 700 000 рублей;

бриллиантов — 100 000 рублей;

галантерейных вещей — 100 000 рублей;

часов различного сорта, роялей, фортепиан, органов —

600 000 рублей.

Но из числа этих товаров иногда привозится гораздо более; так например, шелковых тканей бывает на ярмарке на i миллион и даже 1,5 миллиона рублей, бумажных, льняных и пеньковых на полтора и на два миллиона, модных товаров на миллион и более.

Кроме означенных товаров на ярмарку привозится множество других, из которых мы упомянем только о некоторых, более важных по количеству привоза, с обозначением той суммы, на какую было их привезено в 1855 году:

кошм, веревок, мочала, кулей, циновок, рогож, снастей и т. п. — на 740 000 рублей;

русских и французских чулочных и перчаточных товаров — 350 000 рублей;

готового платья (с простонародным), овчин, овчинных тулупов и полушубков — 315 000 рублей;

воска и восковых свечей — 264 700 рублей;

шерсти, привезенной из Саратова, Пензы и Воронежа — 264 000 рублей;

стеариновых свечей — 159 000 рублей;

шелка сученого, поясов, лент простонародных — 140 000 рублей;

духов — 150 000 рублей;

орехов грецких — 105 000 рублей;

свечей сальных — 95 000 рублей;

шадрика и поташа — 90 750 рублей;

сарацинского пшена — 85 000 рублей;

пуговиц разного сорта — 78 000 рублей;

обоев французских и русских — 70 000 рублей;

валяной обуви — 57 000 рублей;

сундуков — 40 000 рублей;

пера — 23 000 рублей.

По переводе ярмарки из Макарьева в Нижний Новгород торговля на ней значительно усиливается, что доказывается следующими цифрами:

в 1825 году было занято помещений 3342 1/2 на 279 939 рублей ассигнациями;

в 1835 году — 3961 1/2 — 428 402 рублей ассигнациями;

в 1845 году — 5774 1/2 — 158 810 рублей 34 3/4 копейки серебром.

Товаров было:

в 1825 году привезено на 70 806 314 рублей, продано на 46 845 824 рубля ассигнациями;

в 1835 году — 142 591 640–116 965 740 рублей ассигнациями;

в 1845 году — 55 211 725 — 48 408 152 рублей серебром;

В 1855 году было занято каменных и деревянных помещений 5 283, в том числе: театр — 1;

комедиантских балаганов — 11;

аптек — 3;

контор маклерских — 7;

кондитерских — 2;

трактиров — 21;

харчевен (в том числе 9 татарских) — 78;

торговых бань — 10;

цирюлен — 6;

портных балаганов — 5;

платьемоен — 2;

кузниц: серебряных — 2, медных — 2, железных — 29;

постоялых дворов — 43;

питейных выставок — 21;

портерных лавочек — 8;

штофных лавочек — 9;

кухонь — 42.

Сумма всего сбора с помещений простиралась до 164 699 рублей 30 копеек.

Привезено товара на 62 850 925 рублей.

Продано на 57 004 725 рублей.

Весь же оборот капитала ярмарочной торговли всякого рода, включительно с монетою, разменяною в ярмарке, выпеченным хлебом (которого продается на 160 и на 170 тысяч рублей) и выручкой в трактирах и других заведениях, простирается на 63 784 795 рублей серебром.

Следовательно, количество помещений 1855 года превосходит количество помещений 1825 года 1940 нумерами; сбор ярмарочного дохода увеличился в течение 20 лет более чем вдвое, привоз втрое, а продажа — почти в 4 1/2 раза[564].

А. Экземплярский. СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЕ ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО

И ныне господа, отцы и братья, если я где ошибся, или переписал, или не дописал, читайте, исправляя, ради Бога, а не осуждайте, поскольку книги ветхие, а ум молод, не достиг зрелости.

Лаврентьевская летопись

СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЕ ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО

режде, чем приступим к хронологическо-биографическому обзору суздальско-нижегородских владетельных князей за татарский период русской истории, скажем несколько слов о судьбах главных центров Суздальско-Нижегородского княжества до появления татар, чтобы иметь, так сказать, цельное, до некоторой степени, представление об этих центрах.

Суздаль, теперь уездный город Владимирской губернии, стоит на левом берегу реки Каменки, впадающей в реку Нерль (а Нерль — в Клязьму); он расположен на ровном месте и со всех сторон окружен полями; земляной вал, окружающий кремль, как и по сию пору называется главная часть города, имеет протяжения 700 сажен; этот вал отделен от материка рвом, наполнявшимся, конечно, водою. Кроме того, город огибается с трех сторон рекой Каменкой[565].

Относительно времени основания города в летописях не находим никаких указаний. Есть местные позднейшие сказания об основании города: так, и до сих пор не редкость встретить во Владимире и Суздале рукопись «О богоспасаемом граде Суждале», составленную ключарем Рождество-Богородицкого монастыря во Владимире Ананией Федоровым[566], около 1770 года митрополит Евгений указывает на списки ее в библиотеках канцлера графа Румянцева и графа Толстого. Три сына Афетовы, по этой рукописи, — Сан, Авесхасан и премудрый Асан — удалились из южных стран в северные; Сан и Авесхасан дошли даже до моря Варяжского и построили там Новгород, а младший, премудрый Асан, остановился на берегу реки Каменки и поставил тут город, который, по его мудрому суждению, как он судил (?), назвал Суждалем. Анания тут же предлагает и свое мнение о происхождении названия города: именно от слов сухой дол, сух-дол, по местоположению. По местному преданию, город поставлен был первоначально на реке Нерль, в трех верстах от того места на Каменке, куда потом он перенесен был. Причиной перенесения города была болотистая местность на реке Нерль. Однако на этом месте все-таки осталось селение, которое и теперь называется Кидекшей потому, что здесь прежде хотели основать город, но кинули (кидать — Кидекша) его по сырости местности и перенесли за три версты на реку Каменку в сухой дол, почему и город назван Суждаль, Суздаль. Некоторые, наконец, производят название Суждаля от того, что здесь князья судили народ[567].

Если отечественные любители старины искажали так дело, что сказать об иностранцах? Мы разумеем известного венгерского летописца, так называемого Нотария, короля Белы: он говорит, что угры под начальством воеводы Альма, родственника Аттилы, в 884 году тронулись из Скифии, вошли в Суздаль и, переправившись в окрестностях Киева через Днепр, вздумали овладеть Россией и т. д. и т. д.[568] У Татищева есть известие, что в 982 году «иде Владимир (святой) в поле и, покорив землю Польскую, град Суздаль утвердил». Татищев ссылается на Стриковского, между тем как последний признается, что Суздаль ему неизвестен[569].

Оставляя все эти басни в стороне надобно, однако, сказать, что в X веке Суздаль уже существовал: в первой половине XI века он уже упоминается в летописи; нельзя же допустить, чтобы город, упоминаемый в летописях в первой четверти XI века, не был уже хотя бы в конце X века! Так у Нестора[570] читаем под 1024 годом: «В се же лето всташа влсви в Суждали, избиваху старую чадь по дьяволю наученью и бесованью, глаголюще, яко си держать гобино»; великий князь Ярослав нашел необходимым лично усмирить этот мятеж, а потому «приде Суждалю». В древней Успенской суздальской церкви была надпись о времени основания города; за ветхостью эта церковь была снесена и на место ее поставлена новая, в которой воспроизведена к помянутая надпись старой церкви. Эта надпись гласит: «В лето 6505 (997 год) Великий Князь Владимир, пришед во град Суздаль и крестя Суздальскую землю, заложил в Кремле города сего первую церковь Пресвятыя Богородицы честнаго и славнаго ея Успения»[571].

Надобно, впрочем, заметить, что Владимир приходил в Суздальскую землю в 987 году (по другим известиям — в 999 году), а в 997 году он приходил в Новгород, а не в Суздальскую землю; притом надписи, подобные вышеприведенной, измышлялись, кажется, в новейшее время.

Но кому принадлежал Суздаль до личного замещения его собственными князьями?

Карамзин говорит, что дети Ярославовы, исполняя его завещание, разделили между собой государство. Область Изяславова, сверх Новгорода, простиралась от Киева на юг и запад до гор Карпатских, Польши и Литвы. Князь черниговский взял еще отдаленный Тмутаракань, Рязань, Муром и страну вятичей; Всеволод, кроме Переяславля — Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье, или берега Волги. Карамзин основывается в данном случае на одной летописи XV века и на Новгородской летописи попа Иоанна[572]. Хотя более важные списки летописей, изданные Археографической комиссией, и говорят только о Переяславле (южном), доставшемся Всеволоду[573], тем не менее приводимое Карамзиным известие из летописи XV века (синодальная библиотека, № 349) о том, что Всеволод получил Ростов, Суздаль и т. д., нужно признать достоверным, так как история Ростовско-Суздальской земли показывает, что эта последняя была постоянно во власти потомков Мономаха[574].

Сын Мономаха Изяслав, выгнанный из Смоленска Давидом Святославичем, после злоключений в Черниговской области прибежал в 1096 году в Муром и здесь должен был отстаивать принявший его город от своего крестного отца, Олега Святославича, который справедливо считал Муром своей отчиной. Изяслав, готовясь к бою с Олегом, призывал к себе войска из Ростова, Суздаля и Белаозера[575]; в происшедшей 6 сентября битве Изяслав пал; Олег после того взял Муром, Суздаль и Ростов. Брат Изяслава, сидевший тогда в Новгороде, отправил к Олегу послов сказать ему, чтоб он не занимал чужой волости и шел опять в Муром; Мстислав обещал при этом примирить его с отцом своим. Олег не только не оставил занятых им городов, но думал взять еще и Новгород: он послал к Новгороду со сторожевым отрядом брата своего Ярослава, а сам расположился в поле, близ Ростова. Мстислав, в свою очередь, также выступил против Олега, послав наперед себя со сторожевым отрядом Добрыню Рагуиловича. Ярослав поспешил известить об этом Олега, который ушел к Ростову, а Мстислав тем временем пришел на Волгу, продолжая наступление на Олега, который направился к Суздалю. Узнав, что Мстислав продолжает преследовать его, Олег приказал зажечь Суздаль, который и был истреблен пожаром почти дотла. Олег после того бежал к Мурому.

Мстислав искренне желал мира и с этой целью пересылался с своим крестным отцом, но последний хитрил: он соглашался на мир и в то же время готовился нечаянно напасть на Мстислава, распустившего свои полки. Однако к последнему вовремя успели собраться новгородцы, ростовцы и белозерцы; кроме того, он получил известие, что отец послал к нему на помощь брата его Вячеслава с половцами… Бой произошел в пяток второй недели Великого поста, на реке Колокше. Мстислав, «преиде Пожарь», одержал верх, а Олег бежал к Мурому; здесь он оставил брата своего Ярослава, а сам бежал далее, к Рязани, до которой преследовал его Мстислав. Последний, заручившись здесь от Олега словом, что он «обратится ко братии своей с молбою», возвратился в Суздаль, а отсюда ушел в свой Новгород[576].

Ростовско-Суздальскую землю часто посещал Владимир Всеволодович Мономах, отцу которого по завещанию Ярослава кроме Переяславля южного достались Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье. Здесь Мономах поставил город и назвал его своим именем — Владимир (на Клязьме), а в Суздале основал церковь Пресвятой Богородицы[577]. Не вдаваясь в подробности, заметим только, что мы видим затем в Ростовско-Суздальской земле Юрия Владимировича (Долгорукого), сына его Василька в 1149 году, затем другого сына его, Андрея, который жил в основанном им городе Боголюбове (а столицей его был город Владимир). Но по смерти отца в 1157 году его признали великим князем и Ростов с Суздалем, в которых до указанного года сидели наместники Юрия. Не будем распространяться и о событиях в Ростовско-Суздальской земле по убиении Андрея — об избрании вечем племянников его, Ярополка и Мстислава Ростиславичей, о двукратном призыве владимирцами из Чернигова Михаила (Михалка) Юрьевича, который брал с собой и младшего брата своего Всеволода (Большое Гнездо), о битве Михаила с Мстиславом Суздальским и Ростовским, о занятии им Владимира, откуда Ярополк бежал в Рязань, а Мстислав — в Новгород; наконец, не будем говорить об обстоятельствах вокняжения Всеволода Юрьевича во Владимире и о признании его князем — после боя на Юрьевском поле — Ростовом и Суздалем, а также о ссоре по его смерти сыновей его, Константина и Юрия: рассказ об этих событиях слишком много занял бы места, а для нашей цели достаточно краткого указания на судьбы города до покорения Руси татарами. Заметим только, что Константин Всеволодович, занявши великокняжеский стол, дал брату своему Юрию, до того времени великому князю, сначала Городец, а потом и Суздаль. По смерти Константина Юрий во второй раз занял великокняжеский стол, и Суздаль соединился с великим княжеством.

По уходе татар из северо-восточной Руси, в 1238 году во Владимире сел старший из оставшихся братьев великого князя Юрия, павшего в битве с татарами на реке Сити, Ярослав Всеволодович; тогда же этот последний отдал младшим братьям своим: Святославу — Суздаль, а Ивану — Стародуб[578]. Надобно полагать, как сейчас увидим, что Святослав владел Суздалем до того времени, когда ему пришлось занять великокняжеский стол, т. е. до 1246 года включительно, когда умер старший брат его Ярослав.

Как видно из летописных известий[579], Ярослав перед последней поездкой в Орду (в 1245 году), а может быть, и раньше, распорядился насчет уделов, которые должны быть даны его сыновьям: «А братаничи свои», т. е. детей Ярослава, Святослав «посажа по городом, яко же уряди брат его, князь великий Ярослав Всеволодич, он же не премени (не изменил) слова его», как говорят летописи. Суздаль с пригородками — Городцом и Нижним Новгородом, — как видно из последующих событий, Святослав отдал племяннику своему, Андрею Ярославичу. О Святославе мы уже говорили в своем месте[580], а потому здесь заметим только, что в 1248 году, в бытность Андрея и Александра Ярославичей в Орде, он согнан был с великокняжеского стола самым младшим племянником его, московским князем Михаилом Хоробритом (Храбрым), павшим в том же году в битве с литовцами. На праздный великокняжеский стол вступил младший из сыновей Ярослава Всеволодовича Андрей[581]. Кто сидел в Суздале с 1248 года с достоверностью сказать нельзя: можно предполагать, что там был или старший сын Андрея, если он был в летах[582], или наместник его, а Святослав довольствовался Юрьевом-Польским. Дальнейший переход Суздаля из рук в руки мы увидим при биографическом обзоре суздальских князей.

Теперь мы могли бы перейти прямо к биографическому перечню суздальско-нижегородских князей, но по принятому нами плану — передать читателю краткую повесть того или другого княжества до татарского нашествия и вместе с тем передать, хотя кратко, историю главных центров княжеств, иначе — главных городов их, мы должны сказать несколько слов о Нижнем Новгороде и Городце на Волге, входивших в состав Андреева удела и потом обособившихся, а также несколько слов и о других городах княжества.

Вся Ростовско-Суздальская земля носила название Низовской земли, или Низа, данное ей новгородцами, сообразно с географическим положением этой земли и Новгорода Великого. Так называют эту землю новгородцы в своих договорах с великими князьями владимирскими и потом московскими; так же иногда называют ее, со слов новгородцев, и великие князья. Таким образом, Новгород на Волге и Оке назван Нижним только по отношению к Новгороду Великому, как лежащий ниже последнего, на Низу, в Низовской земле[583].

Основание Нижнего Новгорода великим князем Юрием относят к 1212, 1220, 1221, 1222 годам и даже к более раннему году — 1199, который показан в надписи нижегородского Архангельского собора, сделанной, впрочем, в 1816 году[584]. Однако к этой надписи, как и к другим подобным ей, надобно относиться весьма осторожно: в подобных случаях часто дается слишком много места личным соображениям и естественному желанию более определенно восстановить родную старину при отсутствии положительных данных на то.

Местный историк родного города[585] говорит, что в 1199 году Юрий еще не был великим князем, а в 1212 году хотя и занял великокняжеский стол, но немедленно увлечен был в междоусобную войну с братом Константином: год 1220 также нельзя считать годом основания Нижнего Новгорода, потому что Юрий, вторично вступив на великокняжеский стол по смерти старшего брата Константина (1219 год), сначала посылал войска свои по просьбе Ингваря Рязанского на половцев, а потом на болгар. Этот последний поход продолжался все лето 1220 года, а зима прошла в переговорах с болгарскими послами. Таким образом — заключает местный историк — надобно полагать, что первоначальные укрепления Нижнего Новгорода начаты в 1221 году, а окончены в 1222 году.

Может быть, это так и было; но мы не имеем никакого основания оставлять без внимания прямое свидетельство летописей, что в 1221 году Юрий заложил на устье Оки город, который назвал Нижним Новгородом[586]. Само собой разумеется, что город рос постепенно и что укрепления его могли быть оконченными и до и после 1222 года.

На востоке и юго-востоке новые приобретения великого князя владимирского граничили с землями мордовских племен, из которых самым многочисленным было племя эрзня (эрзя), имевшее, так сказать, свою столицу, Эрземас, ныне Арзамас, и жившее в нынешней Нижегородской губернии по рекам Волге, Оке, Кудьме, Пьяне, Теше, Суре и Алатырю. Вся же мордва занимала пространство от устья Оки до верховьев рек Суры, Вороны или Воронежа и Цны[587]. Далее мордвы на восток жил более развитой и торговый народ — болгары.

С этими народами часто приходили в неприязненные столкновения сначала великие князья владимирские, а потом и суздальско-нижегородские. Так Андрей Боголюбский зимой 1172 года посылал на болгар сына своего Мстислава с детьми князей рязанского и муромского. Но «бысть не люб путь всем людем сим, зане непогодье есть зиме воевати Болгар, и поидуче не идяху». Однако державший весь наряд в этом походе воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич взял шесть сел и седьмой — город[588]. По Татищеву и «Запискам» Екатерины II, разоренный Борисом Жидиславичем город стоял на месте нынешнего Нижнего Новгорода. Город расположен был на Дятловых горах[589].

Во вновь основанном городе Юрий поставил и первую церковь во имя архистратига Михаила, сначала деревянную, а в 1227 году — каменную. По другим известиям, каменная церковь, поставленная Юрием, была соборная церковь во имя Преображения Господня, заложенная в 1225 году[590].

Основанный Юрием город имел весьма важное значение как в торговом, так и политическом отношении. С одной стороны — две громадных реки, при которых поставлен Нижний Новгород, Ока и Волга, связывают с северо-востоком Руси русский же юг и инородческий юго-восток, откуда шли на Русь купцы бухарские, хивинские, закавказские; с другой стороны — это был важный стратегический пункт для наблюдения за мордвой и вообще за восточными соседями[591].

Конечно, мордва понимала, какая опасность грозила ей со стороны вновь основанного города, и ежечасно должна была ждать грозы с этого пункта. Эта гроза не замедлила разразиться над ней. Спустя четыре года по основании города (в 1226 году) великий князь Юрий послал на мордву братьев своих Святослава и Ивана, которые разорили много селений, взяли бесчисленный полон и возвратились домой «с победою великою»[592]. Это обстоятельство образумило мордву: разрозненные дотоле мордовские племена сплотились и выбрали общего главу, Пургаса, как это видно из последующих столкновений русских с мордвою.

Пургас хотел уничтожить недавно поставленный город и вообще оттеснить русских на запад; но Юрий зорко следил за движениями мордвы. В 1228 году он опять послал на мордву, на этот раз племянника своего Василька Константиновича Ростовского; но поход был неудачен, «зане погодья им не бысть» от дождей, почему великий князь и воротил рати назад. Судя по непогодью, поход этот был осенью, а 14 января того же года великий князь сам выступил в поход на мордву с братом Ярославом Всеволодовичем, с племянниками Васильком и Всеволодом Константиновичами и с муромским князем Юрием Давидовичем[593].

В отмщение за этот поход в апреле следующего 1229 года, Пургас осадил Нижний Новгород, но нижегородцы дали ему сильный отпор, и он ограничился только тем, что сжег укрепления (вероятно, какие-нибудь посады), причем сгорели Богородицкий монастырь и церковь за городом. В том же году Пургас разбит был своим соплеменником, Юриевым ротником (присяжником), сыном Пуреша, истребившим при содействии половцев остатки Пургасовой мордвы и всю, еще до сих пор загадочную, «Пургасову русь». Сам Пургас «едва в мале утече»[594].

В продолжение следующих трех лет мордва жила в покое. Но в 1232 году покой ее был нарушен: зимой помянутого года великий князь Юрий почему-то посылал на мордву сына своего Всеволода с другими князьями, которые жестоко опустошили Мордовскую землю[595]. Не успела Мордовская земля хорошенько оправиться от этого удара, как над ней в 1237 году, а потом, в 1238 году, и над Русью, разразилась грозная туча: нашли татары и поработили как мордву, так и Русь. Из летописей не видно, чтобы Нижний Новгород потерпел что-нибудь от татар; полагают, что он каким-то образом избег разорения[596].

По уходе татар великий князь Ярослав Всеволодович наделил братьев своих уделами: Святослав получил Суздаль, а следовательно, и Городец с Нижним Новгородом, как пригородки Суздаля. В 1247 году Святослав, как старший в роде, занял великокняжеский стол, а волости свои отдал сыну Ярослава Андрею Ярославичу, от которого и пошли князья суздальско-нижегородские и городецкие[597]. Надобно, впрочем, заметить, что Городец был во владении Андрея Александровича до самой смерти его и потом уже перешел в семью Андрея Ярославича.

Говоря о главных центрах Суздальско-Нижегородского княжества, мы сказали бы не все, если бы не посвятили, как и обещали выше, хотя несколько строк Городцу-Волжскому, который имел своих самостоятельных князей.

Волжский Городец, или Радилов Городец, ныне село Городец Балахнинского уезда, в 15 верстах от уездного города, стоит на Волге, почему и назывался Волжским. В летописях мы встречаем его уже в 1172 году; в нем тогда останавливался сын Андрея Боголюбского Мстислав, которого отец посылал в то время на болгар[598]. В 1176 году в Городце скончался Михаил Всеволодович; в 1216 году, после Липецкой битвы, побежденный Юрий Всеволодович, по заключенному миру с его братом-победителем, Константином, получает от последнего Городец Радилов, а потом и Суздаль[599]; наконец, там скончался в 1263 году Александр Невский[600].

А. С. Гациский в изданном им Нижегородском летописце говорит, что Городец-Волжский основан в 1164 году великим князем псковским Юрием, сыном Всеволода Ярославича[601]. Не знаем, откуда господин Гациский почерпнул известие о времени основания Волжского Городца. Конечно, если Городец этот упоминается в летописях уже в 1172 году, то можно допустить что он существовал и в 1164. Но великого князя псковского Георгия, сына Всеволода Ярославича, мы не знаем. Может быть, господин Гациский разумел здесь сына Всеволода не Ярославича, а Всеволода Юрьевича, т. е. великого князя владимирского, брата Константинова? Но мы не находим известий и о том, был ли когда-нибудь в Пскове Юрий Всеволодович[602], не говоря уже о том, что в 1164 году его и на свете еще не было.

Как о городках, не игравших выдающихся ролей, не будем говорить ни о Юрьевце-Поволжском (он же Повольский), ни о Бережце и прочих. О Шуе, которая только и дала князьям суздальско-нижегородским фамилии с прибавками по личным прозвищам князей, говорить можно было бы много, но, в конце концов, нельзя было бы определить ее значения, так как краткие баснословные сказания о ней не таковы, как о других старых городах (чтобы хоть не очень ясное понятие дать о значении города): она была каким-то собирательным именем для всех собственно суздальских князей, начиная с Кирдяпы и Семена Димитриевича.

Итак, Суздальско-Нижегородским княжеством владело потомство Андрея Ярославича, имевшего троих сыновей: Юрия, Василия и Михаила. Из них старший, по смерти отца (в 1264 году) сел в Суздале, средний — в Нижнем Новгороде, где потомство его правило наследственно, а младший — в Городце. Это, впрочем, только предположение, что так, а не иначе были разделены уделы, или, лучше сказать, что все они владели уделами: так как потомство Василия утвердилось в Нижнем Новгороде, который с 1350 года сделался даже главным городом Суздальско-Нижегородского княжества, то естественно предполагать, что Василий сел в Нижнем; старший брат — в Суздале, а Михаил — в Городце. Но, как увидим, биографии помянутых князей указывают на то, что Нижний Новгород был во владении московских князей… Мы, со своей стороны, отвергаем это последнее мнение, но тем не менее странным кажется, почему о городецких и нижегородских князьях нет известий за то время, в которое сидели на помянутых уделах московские князья? Где были эти городецкие и нижегородские князья? Правда, мы увидим, что Андрей Александрович в 1304 году скончался в Городце, что он раньше помянутого года приезжал и пребывал здесь… Где же был Михаил, который скончался позднее своего двоюродного брата?

Остается еще заметить для предисловия, что некоторое время Городцом и Юрьевцем владел Владимир Андреевич Серпуховско-Боровский (Храбрый), но неизвестно, с какого и до какого времени. Есть договор (№ 38 в Собрании государственных грамот и договоров) великого князя Василия Димитриевича с Владимиром Храбрым, и по этому договору великий князь дает Владимиру взамен Волока и Ржевы Городец и Углич. Нельзя ли здесь разуметь Городец Волжский? Грамоту относят к более раннему году, чем 1405 год. Но в духовной грамоте самого Владимира Храброго (он умер в 1410 году) говорится, что он дает детям своим, Семену и Ярославу, Городец на Волге, что Городец и Углич освобождаются от дани, а в договоре Василия Ярославича Серпуховско-Боровского (внука Владимира Храброго) с великим князем Василием Темным говорится, что последний недодал первому Углича с волостьми, Городца с волостьми и прочего[603]. Нам желательно было бы сделать, так сказать, синхронистическо-параллельную таблицу князей Суздальско-Нижегородского княжества, но, как видит читатель, это невозможно сделать при запутанности известий как о самих князьях, так и о их генеалогии.

Теперь переходим к биографическим очеркам князей суздальско-нижегородских.

СВЯТОСЛАВ ВСЕВОЛОДОВИЧ

р. 1196 † 1253[604]

Святослав Всеволодович, сидевший до 1238 года в одном только Юрьеве-Польском, получил в помянутом году от брата своего, великого князя Ярослава Всеволодовича, еще Суздаль, а следовательно, и пригородки этого последнего, Городец и Нижний Новгород. По смерти Ярослава Всеволодовича (в 1246 году) он, как старший в роде, занял великокняжеский стол, а Суздаль отдал племяннику своему, Андрею Ярославичу.

АНДРЕЙ ЯРОСЛАВИЧ

1238 † 1264

Андрей Ярославич владел Суздалем сначала как удельный князь до 1248 года, а потом до 1252 года и как великий князь. В 1252 году Андрей вынужден был бежать в Швецию от приведенных братом его Александром татар, между тем как последний занял великокняжеский стол. Когда в 1256 году Андрей возвратился в Суздальскую землю, Александр Невский хотел дать ему Суздаль, но боялся сделать это без воли разгневанного на Андрея хана. Впрочем, в том же году Александр успел примирить хана с братом своим, и тогда же, конечно, Андрей Ярославич вступил в обладание и Суздалем. В 1259 году из Новгорода Великого, где он был вместе с братом Александром Невским и татарами, исчислявшими Новгородскую землю, Андрей возвратился в Суздаль. Он владел этим последним, как и пригородками его, до своей кончины, т. е. до 1264 года.

По смерти Андрея Ярославича мы видим на одном из пригородков Суздаля, Городце, племянника его, Андрея Александровича. Надобно полагать, что сын Невского получил Городец вскоре по смерти Андрея Ярославича и сидел там до кончины своей, т. е. до 1304 года, по крайней мере знаем, что он умер в Городце. Тогда же, вероятно, ему дан был и Нижний Новгород. Во всяком случае, мы видим, что в Нижнем Новгороде в год смерти Андрея Александровича народ избивает по решению веча бояр его. Каким образом попали бы в Нижний Новгород бояре князя городецкого, если бы последний не владел им? А начал он владеть им, естественнее предположить, с того же времени, с какого и Городцом. Сам Андрей жил в Городце, где и скончался и погребен, а в Нижнем, очевидно, распоряжались его бояре, и распоряжались, должно быть, очень круто, почему народ, терпевший прежде обиды и притеснения бояр из страха к своему князю, по смерти последнего разнуздался и дал волю накипевшей на сердце его страсти — отомстить своим притеснителям, и по решению веча отомстил.

Заметим здесь, кстати, что этот эпизод из нижегородской истории косвенным образом указывает и на то, что после Андрея Александровича детей не осталось: в противном случае народ видел бы в них мстителей за бояр и не решился бы, вероятно, прибегнуть к самоличной расправе с приближенными людьми своего князя.

Из летописей мы знаем, что Михаил Андреевич, возвращаясь из Орды в 1305 году, следовательно уже много спустя по кончине Андрея Александровича, остановился в Нижнем Новгороде и казнил вечников, побивших бояр Андрея Александровича. Но значит ли это, что Михаил наказал вечников за бояр отца своего, Андрея Ярославича, а не двоюродного брата, т. е. того же Андрея Александровича? Нет, Михаил мог наказать вечников уже только потому, что они проявили свою волю посредством отжившего уже свое время органа власти — веча, которое, если и собиралось кое-где и кое-когда в северо-восточной Руси, то, все-таки, имело совершенно случайный характер.

Самая поездка Михаила в Орду, как увидим, объясняется его стремлением выхлопотать в Орде возвращение к Суздалю пригородков его, которые становились выморочными по смерти бездетного князя. Переход Андреевых бояр из Городца в Тверь мотивируется нашими историками тем, что эти бояре искали лучшего положения, чем то, в каком они должны были оказаться по смерти своего князя, занимавшего великокняжеский стол, при детях его, князьях удельных: они хорошо понимали, что по смерти Андрея Александровича великокняжеский стол занят будет тверским князем.

Однако справедливо ли такое объяснение? Нам кажется, что, напротив, если бы после Андрея Александровича остались дети, то бояре его предпочли бы остаться при них, так как перспектива служения новому князю, не связанному с ними никакими интересами предыдущей их жизни, не могла им улыбаться: известно, как недружелюбно смотрели на таких перебежчиков те бояре, которые считались при своем князе родовыми и старались оттеснить от последнего втиравшихся в их среду новых пришельцев.

Итак, суздальские пригородки, по смерти Андрея Ярославича заняты были Андреем Александровичем (см. несколько выше), а на долю детей первого остался Суздаль, где и сел Юрий Андреевич, проживавший, впрочем, большею частью в Нижнем Новгороде.

ЮРИЙ АНДРЕЕВИЧ

1264 † 1279

Юрий Андреевич, о времени рождения которого до нас не дошло известий, выступает на историческую сцену в 1267 году.

В 1266 году в Псков пришел литовский князь Довмонт; псковичи приняли его и объявили своим князем, без согласия великого князя Ярослава Ярославича (Тверского). Последний хотел наказать псковичей и с этою целью привел в Новгород свои полки; новгородцы, однако, не допустили Ярослава до междоусобной войны. Уезжая из Новгорода, великий князь оставил там племянника своего, Димитрия Александровича; но через год или немного более Димитрия Александровича уже не было там: в 1267 году, а по другим известиям — в 1268 году, мы видим там Юрия Андреевича[605]. В названном году «сдумаша новгородцы с князем своим Юрьем, хотеша ити на Литву»: они пришли уже в Дубровну[606], но тут произошла распря: одни хотели идти на Литву, другие — на Полоцк, а третьи — за реку Нарову (т. е. на ливонских рыцарей). Последние взяли верх, и войско пошло за Нарову, к Раковору[607]. Города они не смогли взять и, потерявши под ним семь человек, в том числе и «мужа добра, Федора Сбыславича», ограничились только опустошением неприятельской земли: «много земли их потратиша», как выражается летопись[608].

Но новгородцы не хотели этим ограничиться: в том же году они призвали к себе на помощь Димитрия Александровича из Переяславля[609], отправили послов к великому князю с просьбой о помощи, и Ярослав Ярославич «в себя место» отпустил к ним (осенью) с тверскими полками сыновей своих, Святослава и Михаила. Января 23-го 1268 года к Раковору выступили князья Димитрий Александрович, Святослав и Михаил Ярославичи, Константин Ростиславич Смоленский (женатый на Евдокии, дочери Александра Невского), какой-то Ярополк, князь псковский, псковский же князь Довмонт и другие князья, в числе которых был и Юрий Андреевич Суздальский.

Соединенные князья направились к Раковору тремя путями и встретились с немцами на реке Кеголе. Тут собралась, говорит летопись, вся немецкая земля; битва была чрезвычайно кровопролитная: «бысть, говорит летописец, страшно побоище, яко не видали ни отци, ни деди». Новгородцы взяли верх. Об участии Юрия Андреевича в этой битве до нас дошел совсем нелестный отзыв летописца: Юрий «еда плечи», т. е. показал тыл неприятелю, бежал с поля битвы. Впрочем, летописец сомневается, чему приписать этот поступок Юрия, а потому замечает: «или перевет (сношение с неприятелем, измена) был в нем, то Бог весть»…

Новгородцы с князьями преследовали «божиих дворян», как они величали рыцарей, в три пути, на протяжении 7 верст, до самого города. Это было 18 февраля. На обратном пути они увидели другой немецкий полк, как он называется в русских летописях, «железный полк великой свиньи», который врезался в новгородский обоз. Ночь приостановила военные действия; ждали утра, но немцы ночью бежали. «Новгородцы же стояша на (ко) стех 3 дни»[610]. Немцы, однако, не хотели оставить этого поражения без отмщения и в следующем 1269 году, в начале второй половины мая[611], подступили к Пскову, под которым стояли десять дней, но не могли сделать городу большого зла; они даже бежали, когда на помощь Пскову пришел с новгородцами Юрий Андреевич, — так что «божьи дворяне» вынуждены были заключить мир с новгородцами «на всей воле новгородской»[612].

Юрий Андреевич скончался 8 марта 1279 года[613]. Неизвестно, был ли Юрий женат; но, во всяком случае, потомства после него не показывают ни летописи, ни родословные.

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ

1264–1305

По смерти Юрия в Суздале сел второй сын Андрея Ярославича, Михаил[614].

Есть основание предполагать, что Городец и Нижний Новгород оставались в руках Андрея Александровича до самой смерти его, т. е. до 1304 года, о чем мы только что говорили, говорили и о том, что он и погребен в Городце, в Михайловской церкви, что по смерти его городецкие бояре его ушли в Тверь к дяде его, Михаилу Ярославину, который должен был занять великокняжеский стол; что его бояр в Нижнем Новгороде по решению веча перебила нижегородская чернь.

Нам известно, что Андрея Александровича народ не любил как князя беспокойного, причинившего своим искательством великокняжеского стола много зла земле Русской, на которую он наводил татар. При жизни князя нижегородцы по необходимости должны были молчаливо переносить обиды его бояр, а по смерти его избили их в 1304 году. В следующем, 1305 году, Михаил Андреевич из Орды, где — по известию местного нижегородского летописца — он получил суздальские пригородки, «приеха в Нижний Новгород и изби вечники»[615].

Михаил Андреевич женился на неизвестной по имени Ордынке в 1305 году[616]. От этого брака некоторые приписывают ему сына Василия, вероятно, на основании Никоновской летописи, в которой под 1309 годом сказано: «преставись князь великии Василеи Михаилович суздалскии». Не говоря уже о том, что по другим известиям[617] в 1309 году умер Василий, сын Андрея, следовательно брат Михаила, вышеприведенное известие Никоновской летописи опровергается другим местом той же самой летописи[618]. Под 1365 годом в названной летописи сказано: «Того же лета князь Дмитреи Костянтинович суздалскии, внук Васильев, правнук Михаилов, праправнук Андреев, препраправнук Александра Ярославича, приде в Новгород Нижнии на великое княжение с материю своею с Еленою»; там же, ниже, говорится: «посадишиа (татарские послы) на Новгородцком княжении князя Бориса Костянтиновича, внука Васильева, правнука Михайлова, праправнука Андреева Александровича». По этим известиям, Василий является сыном Михаила и внуком Андрея, но не Ярославича, а Александровича. Михаил, как уже нам известно, женился в Орде в 1305 году, следовательно, Василию, если он был сын его, в год его смерти, т. е. в 1309 году, было от роду года четыре, если даже предположить, что он родился в первый год супружества Михаила. Мог ли, спрашивается, четырехлетний ребенок иметь сына (Константина)? Очевидно, Василий был не сын Михаила, умершего бездетным, а брат его[619], и то место Никоновской летописи, где Василий назван Михайловичем, надобно отнести к Василию Андреевичу, а не Михайловичу, которого совсем не было.

ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ

1264–1309

По смерти Михаила в Суздале сел брат его, Василий Андреевич, о котором до нас дошло только одно известие, что он скончался в 1309 году[620].

Василий Андреевич имел двух сыновей, Александра и Константина. Александр по смерти отца занял Суздаль. Некоторые на весьма, впрочем, шатких основаниях полагают, что в первые годы княжения Александр не владел Нижним Новгородом и Городцом, которые принадлежали будто бы великому князю владимирскому, Юрию Данииловичу. Полагают, что Нижний Александр получил едва ли не по занятии великокняжеского стола Иваном Калитой, в 1328 году[621].

АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ

1309 † 1332

Старший сын Василия Андреевича, Александр, начинает упоминаться в летописях с 1327 года. В этом году (15 августа) в Твери истреблен был татарский отряд и предводитель его Шевкал. Вскоре после этого события Иван Данилович Калита отправился в Орду, откуда возвратился уже зимой с пятью темниками, которые вместе с московским князем должны были, по приказанию хана Узбека, наказать тверского князя Александра. В походе к Твери участвовал и Александр Васильевич Суздальский[622]. Но тверской князь бежал в Псков.

В следующем году Иван Данилович, вместе с братом бежавшего князя, Константином Михайловичем, опять пошел в Орду. Хан признал Константина тверским князем, но требовал как от него, так и от Калиты, чтобы они доставили к нему тверского князя-беглеца. В 1329 году Иван Данилович прибыл в Новгород, откуда ратью пошел к Пскову. Кроме Константина Тверского, в этом походе участвовал и Александр Васильевич Суздальский[623].

В конце княжения Александра Васильевича исполнилось предположение основателя Нижнего Новгорода: св. Дионисий построил монастырь Вознесения, известный под именем нижегородского Печерского[624].

Александр Васильевич скончался в 1332 году[625].

Потомства он не оставил.

КОНСТАНТИН ВАСИЛЬЕВИЧ

1309 † 1355

По смерти Александра в Суздале сел брат его, Константин, но также — как некоторые, впрочем, на шатких основаниях полагают, — без пригородков, т. е. без Нижнего и Городца. До 1340 года Нижним владел будто бы Семен Гордый[626]. С указанного года в летописях только что начинает упоминаться Константин Васильевич. В этом году хан, разгневанный чем-то на Ивана Александровича, князя смоленского, — может быть, тем, что смоленский князь вступил в союз с Гедимином и, кажется, хотел добиться полной независимости от татар, как объясняет Карамзин[627], — послал на Смоленск татарскую рать под начальством Товлубия, с которым шел и бывший тогда в Орде рязанский князь Иван Коротопол. Иван Калита по приказу хана также должен был отрядить свои полки в помощь Товлубию; сам Калита не ходил, впрочем, к Смоленску, а послал туда подручных князей: Константина Ростовского, Ивана Ярославича Юрьево-Польского и других, в числе которых был и Константин Васильевич Суздальский[628].

По смерти Ивана Даниловича князья северо-восточной Руси пошли в Орду; пошел (из Нижнего Новгорода, по Никоновской летописи) и сын Калиты Семен. Некоторые из них по родовому старшинству могли надеяться на получение великокняжеского достоинства, как Константин Васильевич Суздальский и Константин Михайлович Тверской; но Иван Данилович еще при жизни своей поставил интересы своего дома, по отношению к Орде, на твердой почве; кроме того, московский князь был сильнее и богаче остальных князей северо-восточной Руси: великокняжеское достоинство хан утвердил за Семеном, «и все князи рускиа под руце его даны». Константин Васильевич по некоторым известиям получил тогда все Суздальско-Нижегородское княжество. Бывшие в Орде князья, в том числе и Константин Васильевич, в том же 1340 году должны были соединить свои полки с московскими и принять участие в походе великого князя на Новгородскую землю[629].

В следующем 1341 году умер хан Узбек, и сын его Чанибек взошел на ханский трон по трупам братьев своих; русские князья, в том числе и Константин Васильевич, в 1342 году поспешили в Орду — представиться новому хану[630]. Года через два (в 1344 году) Семен Иванович с братьями Иваном и Андреем опять пошел, неизвестно зачем, в Орду; в летописи замечено, что «и все князи рустии тогда были во орде», а следовательно, и Константин Васильевич[631].

Выше мы говорили, что соперниками московским князьям могли явиться суздальско-нижегородский и тверской князья. Но как Калита, так и сын его Семен, купленною милостью хана крепко сидели на великокняжеском столе, и соперники их не могли предъявлять своих прав на великокняжеское достоинство.

Честолюбивый Константин, видя, что дом князей московских бесповоротно утверждается на великом княжении, стремится к первенству и преобладанию над прочими княжескими домами, опасался за самостоятельность Суздальского княжества, во многом уже утратившего прежнее свое значение, а потому решился основать новое самостоятельное княжество, которое хотя бы и не превосходило Москвы в блеске и величии, но — по крайней мере — могло бы в этом отношении равняться с нею. С этой целью он перенес в 1350 году престол свой из Суздаля в Нижний Новгород; мирно подчинил себе часть мордовских земель и мирно заселял их русскими, выведенными им из собственно Суздальской волости и вызванными из других княжеств. Люди шли охотно, потому что Константин давал волю выбирать места по их желанию; пришельцы селились по Волге, Оке и Кудьме в нынешних уездах Нижегородском и Горбатовском.

В том же 1350 году Константин заложил (а окончил — в 1352 году) храм Боголепного Преображения, главную святыню Низовской земли, и поставил в нем древний образ Спаса, писанный в Греции и бывший до того времени в Суздале. Только кафедра епископов, называвшихся с 1276 года суздальскими, новгородскими, т. е. нижегородскими, и городецкими, по-прежнему оставалась в Суздале[632].

Кроме Нижнего, Суздаля и Городца в состав нового великого княжества входило три пригорода: Бережец на устье Клязьмы, Юрьевец на Волге и Шуя, так что границы княжества от независимой мордвы отделялись реками Теша и Вад, а от Муромского и Стародубского княжеств — Окой и Клязьмой; все Поволжье от Юрьевца до устья Суры и берега этой последней до рек Киша и Алгаш принадлежало также Константину, а от этих рек граница проходила берегами Пьяны до реки Вад; от собственно Городецкой или Белогородской волости, как она называется и теперь, владения Константина шли к западу, занимая нынешние Шуйский и Суздальский уезды и северную часть Вязниковского; от владимиро-московских земель Нижегородская область отделялась теми же рубежами, которыми ныне отделяется Суздальский уезд от Владимирского и Юрьевского[633].

Относительно Бережца, Юрьевца и Шуи надобно заметить следующее. Мы положительно знаем, что Шуя входила в состав собственно Суздальского княжества; но кому принадлежали Бережец и Юрьевец в те времена, когда в Суздале, Нижнем Новгороде и Городце были отдельные князья, на это положительных указаний нигде не находим. Надобно полагать, что они примыкали к тем центрам, к которым были ближе, так что Юрьевец примыкал, вероятно, к Городцу, а Бережец — к Нижнему Новгороду.

В конце апреля 1353 года скончался великий князь Семен Иванович, и нижегородский великий князь нашел минуту удобной для открытого предъявления своих прав на великое княжение Владимирское, так как преемником Семена был брат его Иван, человек слабый и духом и телом.

«Сперся, сказано в летописи, о великом княжении, князь Иван Иванович московский да князь Костянтин суздальский Васильевич». Новгородцы, много терпевшие от московских князей, естественно, взяли сторону Константина: они отправили к хану послом Семена Судакова, который должен был хлопотать в Орде об утверждении Константина в великокняжеском достоинстве. Но «не послуша их царь, даст великое княжение князю Ивану Ивановичю»[634].

Константин не мог простить этого Ивану и помешал ему наказать новгородцев за происки их в Орде. Впрочем, в 1355 году «князь великий Иван Ивановиче взя любовь со князем Костянтином Васильевичем суздалским»[635]. Незадолго до смерти своей Константин Васильевич вошел в родственные связи с литовским княжеским домом: как скоро увидим, сын его Борис женился на дочери Ольгерда.

Константин Васильевич скончался 21 ноября 1355 года, принявши иноческий образ и схиму, и похоронен в основанной им церкви Святого Спаса. По словам летописи, он «княжил 15 лет честно и грозно, боронил отчину свою от силных князей и от татар»[636].

Константин Васильевич был женат дважды: на дочери греческого (манкупского) князя Василия Анне, упоминаемой только в «Слове о житии и преставлении великого князя Димитрия Ивановича Донскаго»[637] и на Елене, известной нам только по имени. Некоторые думают, что от первого брака Константин имел только одного сына Андрея, а прочие сыновья родились от второй его супруги[638]; другие, напротив, всех детей приписывают второму браку[639].

Как бы то ни было, у Константина Васильевича было четыре сына: Андрей, Димитрий (в иночестве Фома, а в схиме Феодор), Борис и другой Димитрий, по прозванию Ноготь, родоначальник угасших князей Ногтевых.

АНДРЕЙ КОНСТАНТИНОВИЧ

1323 † 1365

Андрей Константинович не упоминается в летописях до 1355 года, т. е. до кончины отца своего[640]. Под названным годом, отметивши кончину Константина Васильевича, летописи говорят, что в ту же зиму Андрей пошел к царю Чанибеку «и чествоваше его царь и пожалова его и даде ему стол отца его, княжение Суздалское и Нижнии Новгород и Городец»[641]. Из Орды Андрей Константинович возвратился летом, уже в следующем 1356 году[642], «с честию и с пожалованием».

До нас дошло известие, что в том же 1356 году великий князь Иван Иванович и Андрей Константинович съезжались на свидание в Переяславле, что Иван Иванович щедро одарил своего молодшего брата и отпустил его с миром[643]. Причины этого съезда в летописи не обозначены, но об них можно догадываться. Мы уже знаем, что отец Андрея Константиновича по смерти Гордого претендовал на великокняжеский стол и, следовательно, оказался соперником Ивану Ивановичу. Вероятно, по своему мягкому и миролюбивому характеру, Иван Иванович не желал продолжения распри и первый сделал шаг к примирению.

Андрей Константинович, сделавшись главою Суздальско-Нижегородского княжества, дал уделы младшим своим братьям: Димитрию — Суздаль, Борису — Городец с Поволжьем и берегами Суры, а самый младший, Димитрий-Ноготь, кажется, не получил никакого удела и жил в Суздале[644].

В первые годы княжения Андрея Константиновича в Орде происходили смуты: один хан убивал другого и занимал его место. Так, в 1359 году убит был хан Бердибек, сын Чанибека; преемник его Кулпа царствовал немного более полугода и убит был Неврусом. В эти «бранныя времена» Андрей Константинович был в Орде, может быть, для представления новому хану, «и едва упасе его Бог от горкия смерти от рук поганых». В том же году все русские князья, а следовательно и Андрей Константинович, ходили в Орду к новому хану Неврусу «и биша челом царю о разделение княжение их»; хан «смири их и раздел положи княжениям их»: каждый из князей получил свою отчину[645].

Почти в то же время жукотинские князья жаловались в Орде на новгородских разбойников, которые в Жукотине ограбили и избили многих татар. Хидырь, недавно занявший место Невруса, чрез троих послов, с которыми прибыли на Русь и жукотинцы, требовал от русских князей выдачи разбойников. Зимой 1360 года в Костроме собрались князья Димитрий Константинович, тогда великий князь владимирский, старший брат его, Андрей Нижегородский, и Константин Ростовский. На этом съезде положено было выдать разбойников, что и было приведено в исполнение[646].

В следующем 1361 году все князья отправились к новому хану Хидырю: Димитрий Иванович Московский, Димитрий Константинович, великий князь владимирский, старший брат его Андрей, Константин Ростовский и Михаил Ярославский (собственно, Моложский). Димитрий Московский выехал из Орды раньше других князей, при которых «бысть… замятия велия в орде»: Хидырь, «тихии и кроткий и смиренный», был убит старшим сыном своим Темир-Ходжей, который в свою очередь также был убит.

В этой суматохе, «замятие», по характерному выражению летописи, русским князьям приходилось плохо, и они спешили удалиться от бурной и кровавой сцены. Андрей Константинович также пошел восвояси, но в дороге на него напал какой-то татарский князь Ратихоз (Рятякозь). Андрей, впрочем, — отбившись ли, или успевши бежать от этого князя, — благополучно прибыл в Нижний Новгород[647].

Для того, чтобы последующие события представились нам в более ясном свете, мы должны возвратиться несколько назад.

В 1359 году хан Кулпа был убит Неврусом, который и занял ханский престол. Князья русские, естественно, должны были представиться новому хану — представился и Андрей Нижегородский. Неврус предлагал ему владимирское великое княжение, но Андрей, по своему кроткому характеру, «по то не ялся», почему Неврус и передал великокняжеское достоинство младшему, следующему за Андреем, брату Димитрию[648].

Но торжество Димитрия Константиновича было непродолжительно. В 1361 году убийца отца своего Хидыря, хан Темир-Ходжа бежал от возмутившегося против него темника Мамая и был убит; в низовьях Волги явилось два хана: в Сарае — Мурат, а на правом берегу Волги — Абдул, креатура Мамая. Димитрий Московский сначала получил ярлык на великое княжение от Мурата, а потом не отказался от такого же ярлыка, предложенного ему Абдулом. Мурат, в досаде на этот поступок московского князя, отправил с князем Иваном Белозерским посла к Димитрию Константиновичу, которому давал ярлык на великое княжение. Но московский князь выгнал Димитрия Константиновича и из Владимира, и из Суздаля. Тогда же соперники заключили мир; суздальский князь ушел в Нижний Новгород, к старшему брату своему Андрею[649]. Это было уже в 1363 году.

Конец десятилетнего княжения Андрея Константиновича омрачен был бедствиями, постигшими Нижний Новгород:

«Бысть (в 1364 году), говорит летопись, мор велик в Новеграде в нижнем и на всем уезде его, и на Саре и на Кише»; люди харкали кровью, «а инии железою болезноваху день един или два, или три днии, и мало нецыи пребывше, и тако умираху». Остававшиеся в живых не успевали погребать умерших, так как в день умирало по 50, 100 и более человек. Другое бедствие — это страшная засуха, так что не только леса, но и болота загорались сами собой; в продолжение трех месяцев воздух насыщен был дымом и гарью; маленькие речки пересыхали совсем, а в больших засыпала рыба: «бысть, говорит летописец, страх и ужас на всех человецех и скорбь велия»[650].

В том же 1364 году Андрей Константинович, чувствуя приближение смерти, постригся в иноческий чин, а 2 июня следующего 1365 года скончался, приняв схиму, и погребен в Спасо-Преображенском соборе. Занесши эти факты на страницы своего бытописания, летописец так характеризует этого князя: «преставись кроткий и тихии, и смиренный и многодобродетелный князь Андрей Костянтинович суздалскии и Новагорода Нижняго и городецкии», а раньше, говоря о принятии Андреем иноческого чина, тот же летописец заметил о нем: «духовен зело и многодобродетелен»[651].

Андрей Константинович был женат, по одним известиям, на неизвестной по происхождению Анастасии, а по другим — на тверянке, дочери Ивана Киясовского и матери Анны[652]. Как бы то ни было, но потомства его не видим ни по летописям, ни по родословным[653].

ДИМИТРИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ СТАРШИЙ

р. 1324 † 1383

Димитрий Константинович старший, второй сын Константина Васильевича, не упоминаемый в летописях до 1359 года, родился, по некоторым соображениям, в 1323 или 1324 году[654].

По смерти великого князя Ивана II Ивановича (в 1359 году) суздальские князья Андрей и Димитрий Константиновичи ходили в Орду, где новый хан Неврус, убийца своего предшественника Кулпы, давал великокняжеский сан Андрею Константиновичу Нижегородскому, — но последний «по то не ялся», почему хан и отдал великокняжеский стол младшему брату Андрея, надобно полагать, более честолюбивому Димитрию Константиновичу, князю суздальскому, и дал «не по отчине, не по дедине»[655].

Весной 1360 года Димитрий Константинович выехал из Орды и за неделю до Петрова дня въехал во Владимир[656], а 12 июля при нем поставлен был там митрополитом Алексием в архиепископы Новгорода и Пскова Алексий[657]. Тогда же Димитрий Константинович отправил в Новгород своих наместников, которых новгородцы, желавшие видеть на великом княжении еще отца Димитриева, приняли с честью, «посадили» у себя и «суд дали», «домолвяся с князем»[658]. Наконец, в том же 1360 году, зимой, Димитрий Константинович был в Костроме на княжеском съезде. Но об этом съезде мы уже говорили в своем месте[659].

Между тем в Орде поднялась, по выражению летописи, великая замятия: из-за Урала пришел Хидырь, обольстил ордынских вельмож, убил при помощи последних хана Невруса и сел на его место. После костромского съезда поспешили в Орду к новому хану князья: Димитрий Иванович Московский, Димитрий и Андрей Константиновичи, Константин Ростовский и Михаил Моложский. Что происходило тогда в Орде и какой был результат поездки туда князей, об этом мы говорили уже в биографии Андрея Константиновича, а потому отойдем от этих событий несколько дальше.

В 1364 году сын Димитрия Константиновича Василий, прозванием Кирдяпа, возвратился из Орды и привез отцу от хана Азиза ярлык на великое княжение. Но, зная силу Москвы и бессилие ханов, Димитрий Константинович отказался от ярлыка в пользу князя московского. Между тем в следующем 1365 году скончался Андрей Константинович, и Нижний Новгород по старшинству должен был занять Димитрий Константинович; но младший брат его Борис предупредил его: когда Димитрий Константинович с матерью и суздальско-нижегородским и городецким епископом Алексием подошел к Нижнему, Борис не пустил их.

Тогда старший брат отправился к великому князю и попросил у него помощи. Великий князь для примирения братьев послал в Нижний Новгород игумена Сергия с приглашением Бориса в Москву; Борис не хотел ехать, и Сергий, как ему наказано было митрополитом Алексием, решился затворить все нижегородские храмы; однако Борис, кажется, и этому воспротивился; по крайней мере, была же какая-нибудь причина, по которой митрополит отчислил владения Бориса, т. е. Городец и Нижний Новгород, от епархии суздальского епископа Алексия, так что нижегородский князь остался без пастыря.

Тогда великий князь дал своему прежнему сопернику войско, с которым Димитрий Константинович и пошел к Нижнему. Только теперь Борис Константинович увидел, что ему трудно бороться с братом, а потому с покорной головой встретил последнего в Бережце, бил ему челом, уступая Нижний Новгород, и ушел в свой Городец. Димитрий Константинович, заняв Нижний, отпустил московские войска домой[660].

Таким образом, прежние соперники теперь оказались как бы в дружественном союзе. Этот союз вскоре скреплен был союзом тесного свойства: 18 января 1366 года великий князь Димитрий Иванович женился на Евдокии, дочери Димитрия Константиновича; свадьба сыграна была в Коломне[661].

Борис Константинович, как только что сказано, ушел в Городец. Оставался Суздаль; его великий князь нижегородский отдал старшему сыну своему Василию, по прозванию Кирдяпа[662].

К тому же году относится одиноко стоящее летописное известие о том, что новгородские молодцы, «ушкуйники», или, как иногда называет их Никоновская летопись, «младые дворянчики», под предводительством воевод Осипа Варфоломеевича, Василия Федоровича и Василия Абакумовича в 200 ушкуях подплыли к Нижнему Новгороду и пограбили здесь татарских, армянских, бесерменских и других гостей и ушли с великой добычей[663].

В следующем 1367 году, в начале лета, был опять набег на Волгу в пределах ее течения по Нижегородскому княжеству, но уж не со стороны своих, а со стороны ордынского выходца князя Булат-Темира (Пулад-Темира), во время ордынской «замятии» овладевшего средним течением Волги; он пограбил волости Бориса Константиновича по Волге до Сундовика и направился к Нижнему Новгороду. Против него выступил Димитрий Константинович с братьями, и тот бежал за реку Пьяну. Преследуя беглецов, русские князья многих из них побили; много татар утонуло в Пьяне[664].

Относительно того, в каких отношениях Димитрий Константинович находился к соседям-инородцам, летописи мало дают известий. Судя по таким фактам, как нападение Булат-Темира, они представляются неприязненными. Но Булат-Темир не должен идти здесь в расчет: он был временным соседом, и уже потому, что, побитый нижегородскими князьями, он бежал в Орду (где был убит ханом Азизом), представляется бродячим предводителем разбойничьей шайки. Другое дело — более оседлый сосед, как болгарский князь Асан (или Осан). Сохранилось летописное известие о столкновении Димитрия Константиновича с этим Асаном, но по воле хана. Осенью 1370 года Димитрий послал на него брата своего Бориса и сына Василия с большим войском; с князьями находился в походе и царев посол Ачихожа. Асан выслал навстречу им своих людей с челобитьем и многими дарами; те дарами воспользовались, но на болгарском княжестве посадили какого-то Салтана, Бакова сына (или Салтан-Бакова сына?) и возвратились домой[665].

Через два года после этого похода Димитрий Константинович, опасаясь, конечно, нападений как со стороны своих (ушкуйники), так и со стороны инородцев, «заложи Новгород Нижнии камен»[666].

Затем в продолжение двух лет в летописях не встречается никаких известий о Димитрии Константиновиче. В 1374 году к Нижнему Новгороду пришло полторы тысячи татар во главе с несколькими послами. Димитрий Константинович с женой, братьями, детьми и боярами был в это время на крестинах у своего зятя, великого князя московского, против которого, кажется, и шли помянутые татары (вероятно, передовой отряд), так как Димитрий Иванович в это время был в размирье с Мамаем. Нижегородцы перебили и татар и нескольких послов, а старшего посла, именем Сарайка, они взяли живьем вместе с его дружиной и заперли в крепости. По возвращении от зятя, Димитрий Константинович приказал развести татар по разным местам; но Сарайка успел пробиться на архиерейский двор и зажег его; татары стреляли оттуда в граждан, многих ранили, многих положили на месте; стреляли и в епископа Дионисия, но неудачно: только одна стрела зацепила мантию его. Народ, однако, одолел татар и перебил их всех. Татары не хотели оставить этого безнаказанным и вскоре прошли берега Киши с огнем и мечом, пограбили все Запьянье, людей или повырезали, как например, боярина Парфения Федоровича, или позабрали в полон[667]. Точно так же Мамай, поддерживавший Михаила Тверского, не хотел оставить безнаказанным и того, что Димитрий Константинович с сыном Семеном и братом Борисом Городецким участвовал, в том же 1375 году (июль и август), в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь. Татары подошли к Нижнему Новгороду и спрашивали: «почто естя ходили на великого князя Михаила Александровича тверского?», затем пограбили нижегородскую землю и с большим полоном ушли в Орду. Но еще несколько раньше татар, когда Димитрий Константинович был в походе под Тверь, на Нижний Новгород опять нападали и разорили его ушкуйники. На этот раз, впрочем, разбои их по Волге не остались безнаказанными: они добрались до Астрахани и приняты были тамошним владетелем Сальгеем, как хлебосольным хозяином: он угостил ушкуйников до того, что они «быша пиани, аки мертвы». В таком виде, по приказу Сальгея, они все были перерезаны[668].

Димитрий Константинович в следующем 1376 году, зимой, в отмщение, кажется, за разорение нижегородских волостей в 1375 году, задумал предпринять поход на болгар, «рекше на Казань». Он просил помощи у зятя своего, и Димитрий Иванович прислал рать свою под предводительством князя Димитрия Михайловича Волынского, а Димитрий Константинович выставил многочисленную рать, во главе которой стояли дети его Василий и Иван. 16 марта русские подошли к Казани; казанцы вышли из города на бой: одни начали стрелять, другие «з города гром пущаху, страшаще руские полки»; некоторые стреляли из самострелов, а иные выезжали на верблюдах, «полошаще кони руские». Но все эти хитрости не достигали своей цели: русские сильно устремились на болгар, как один человек. Те не выдержали натиска и, преследуемые и избиваемые русскими, бежали в город. Села, зимовища и суда болгарские были истреблены огнем. Тогда болгарские князья Асан и Мехемет-Салтан добили челом великому князю и тестю его двумя тысячами рублей, а на воинов их дали 3000 рублей; кроме того, они обязались принять к себе дарагу и таможника великого князя[669], следовательно, обложены были данью.

В 1377 году из Синей орды (от Синего или Аральского моря) пришел за Волгу в мамаеву Орду какой-то царевич Арапша «свиреп зело и ратник велий и мужествен и крепок». Неизвестно в каких отношениях находился он к Мамаю, но что не без его ведома он пошел ратью на Нижний Новгород, это несомненно. Димитрий Константинович известил о грозившей ему опасности зятя своего, который и пришел к своему тестю на помощь с многочисленными полками. Но слухи об Арапше вдруг смолкли, и великий князь, оставив полки свои в Нижнем, возвратился в Москву. Вскоре, однако, опять пошли слухи, что татары находятся в поле и что Арапша скрывается у Волчьих Вод[670]. Димитрий Константинович послал из Суздаля сына своего Ивана и какого-то князя Семена Михайловича с большой ратью, которая, соединившись с московской, пошла за реку Пьяну. Князья узнали, что Арапша находится на Волчьих Водах, очень далеко, а потому вели себя неосторожно: доспехи, щиты и шеломы клали на повозки; рогатины, сулицы и копья не были приведены в боевой вид, а иные не были даже насажены на древки. «И ездиша порты своя с плеч спущающе, а петли растегавше, аки в бане растрепаша, бе бо в то время знойно зело»; но главное то, что все «мед пиаху допиана и ловы деюще, потеху себе творяще». Разгоряченные крепкими напитками, воины хвастались, что каждый из них выйдет на сто человек татар; князья, воеводы и бояре тоже веселились, пили «и ковы деюще, мняшесь дома суще». Между тем мордовские князья тайно навели на них татар, которые, разделившись на пять отрядов, ударили на русских и окружили их «в тыл, бьюще, колюще и секуще»; русские в беспорядке бросились к Пьяне; татары преследовали их и избивали, между прочим убили и князя Семена Михайловича и множество бояр. Князь Иван Димитриевич, доскакавши до реки, бросился в нее на коне и утонул; с ним утонуло так же много бояр, воевод, слуг и простых воинов. Татары «сташа на костех». Так кончилась битва на реке Пьяне.

«По истине пословка и доныне зовется: за Пьяною пьяни», замечает летописец. Это было 2 августа. Оставивши здесь полон и вообще военную добычу, татары изгоном пустились к Нижнему Новгороду. Димитрию Константиновичу нечего и думать было об обороне при таких обстоятельствах, и он ушел в Суздаль; многие из граждан также ушли по Волге к Городцу. Августа 5 татары были уже в Нижнем, перебили оставшихся там жителей, а город, церкви и монастыри предали огню. Как велик и как богато обстроен был город, показывает, между прочим, то обстоятельство, что в описываемое нападение татар сгорело 32 церкви, если верить известию Никоновской летописи. Два дня татары хозяйничали в городе; потом, оставивши его, начали пустошить огнем и мечом нижегородские волости и забирать полон. Вскоре в Нижний Новгород прибыл из Суздаля Василий Димитриевич Кирдяпа и послал отыскивать трупы брата Ивана и князя Семена Михайловича. В то же время Арапша пограбил и пожег все Засурье. Таким образом Нижегородское княжество было чрезвычайно опустошено и ослаблено. Вероятно, это обстоятельство дало смелость мордве в том же году напасть на Нижегородский уезд, побить множество людей, взять полон и пожечь оставшиеся после татарского набега селения. Но мордве не прошло это даром: Борис Константинович догнал «поганую» мордву у реки Пьяны и сильно побил ее, причем много мордвы потонуло в реке[671].

Этого мало: зимой того же 1377 года Димитрий Константинович послал на мордву с своими полками брата Бориса и сына Семена; великий князь московский также прислал свою рать под начальством воеводы Федора Андреевича Свибла. Русские рати произвели полнейшее опустошение Мордовской земли: как выражается летопись, «землю их всю пусту сотвориша»; селения были разграблены и преданы огню; из жителей одни истреблены, другие, особенно лучшие, забраны в полон; мало было таких, которым удалось избыть русского меча или полона. Раздражение против поганой и коварной мордвы было до того сильно, что в Нижнем предавали пленных различным казням; между прочим, некоторых из них вывели на Волгу, волочили по льду и травили псами[672].

В следующем 1378 году Мамаевы татары, как некоторые думают, в отмщение за разорение подвластных Мамаю мордовских земель, изгоном опять напали на Нижний Новгород в то время, когда князя не было в городе: жители края разбежались, граждане Нижнего также бежали за Волгу. Димитрий Константинович, пришедши из Городца, увидел, что столице его не устоять против татар, а потому послал последним откуп с города; татары откупа не взяли, а город сожгли. Уходя, они забирали полон, повоевали Березовое поле и весь уезд[673].

Затем для Димитрия Константиновича прошло спокойных года четыре или несколько более, если можно судить о спокойствии по отсутствию за указанное время всяких летописных известий о нижегородском князе. Даже такое блестящее событие, как Куликовская битва 1380 года, кажется, совсем не коснулось нижегородских князей. Впрочем, местный историк, указывая на последние разорения татарами Нижнего Новгорода, как на время, с которого нижегородский князь из союзника Москвы делается опять искателем ханских милостей, как на первое доказательство его положения, указывает на то обстоятельство, что в 1380 году Димитрий Константинович хотя и выслал свои полки против Мамая, но ни сам, ни дети его не участвовали в Куликовской битве. Но мы не знаем, на чем местный историк основывается[674].

В 1382 году на Москву начала надвигаться страшная, грозная туча, не предвещавшая добра и другим княжествам: на Русь шел новый хан Тохтамыш, победитель Мамая. Желая спасти свою землю от татарского разорения, Димитрий Константинович выслал на встречу к Тохтамышу сыновей своих, Василия и Семена, которые догнали его уже около Рязанской границы. Они находились при полках хана все время пребывания его в пределах Руси. Возвращаясь в Орду, Тохтамыш, по разорении Рязанской земли, отправил к Димитрию Константиновичу посольство, во главе которого был шурин его Ших-Ахмет (Шихмат, Шахомат); с этим посольством он отпустил и младшего Константинова сына Семена, а старшего, Василия Кирдяпу, взял с собой в Орду, вероятно, как заложника. В следующем, 1383 году, Борис Городецкий пошел в Орду с дарами, а через несколько месяцев за ним пошел и сын его Иван. Димитрий Константинович был настолько уже дряхл, что не мог отправиться в Орду лично, а отправил туда сына Семена[675].

Вскоре после того, а именно — 5 июля того же 1383 года Димитрий Константинович, названный Фомой, а в схиме — Феодором, скончался и был погребен в каменной церкви Святого Спаса на правой стороне, подле своего отца. Говоря о его кончине, летописи замечают, что на великом княжении (Владимирском) он был два года, а в своей отчине на великом княжении (Суздальско-Нижегородском) — 19 лет, а «жив всех лет 61»[676].

Димитрий Константинович был женат на Анне, известной нам только по имени[677], от брака с которой имел троих сыновей: Василия Кирдяпу, Ивана и Семена[678], и двух дочерей, из которых старшая, Мария, была за Николаем Васильевичем Вельяминовым, а младшая, Евдокия — за Димитрием Ивановичем Донским.

БОРИС КОНСТАНТИНОВИЧ

1340 † 1394

По смерти Димитрия Константиновича Борис занял великокняжеский стол, конечно, получив на него ярлык от хана; Городец, как бывший его удел, остался за ним же, а Суздаль, как увидим, за его племянниками, Василием и Семеном Димитриевичами.

О времени и месте рождения Бориса Константиновича до нас не дошло известий; судя, впрочем, по времени его женитьбы, он родился раньше 1340 года. В первый раз в летописях он упоминается именно по поводу женитьбы его на дочери великого князя литовского Ольгерда в 1354 году[679].

По смерти старшего из Константиновичей, Андрея, нижегородский стол должен был занять следующий за ним по старшинству брат его Димитрий; но Борис предупредил его: он занял Нижний Новгород раньше Димитрия, и когда этот последний подошел к Нижнему, не пустил его в город. Димитрий Константинович обратился за помощью к зятю своему, великому князю московскому, который через игумена Сергия хотел примирить братьев и звал Бориса в Москву. «Князей судит только Бог», с достоинством отвечал Борис на зов великого князя. Но московские полки, которые Димитрий Константинович получил в помощь от зятя и повел к Нижнему Новгороду, заставили Бориса смириться: он уступил Нижний Новгород старшему брату, а сам должен был удовольствоваться своим прежним Городецким уделом[680]. Это было в 1365 году.

Братья, судя по последующим отношениям их друг к другу, примирились искренне и шли, как говорится, рука об руку. В 1367 году на берега Волги, в пределах Нижегородского княжества, набежал ордынский князь Булат-Темир, завладевший перед тем Болгарией, опустошил Городецкие волости и хотел идти к Нижнему Новгороду, но примирившиеся братья совместными силами прогнали его за реку Пьяну[681].

Булат-Темир бежал в Орду и был убит там ханом Азизом, а в Казани (Болгарии) мы видим уже другого князя, Асана. В 1370 году Димитрий Константинович по приказанию хана посылал на этого князя Бориса Константиновича, который и посадил на место Асана какого-то Салтана, Бакова сына (или Салтан-Бакова сына), хотя и взял от Асана дары[682]. Вероятно, со стратегической целью, как сторожевой пункт для наблюдения за восточными соседями, Борис Константинович заложил в 1372 году на берегу реки Суры город Курмыш (в северо-восточном углу нынешней Симбирской губернии).

В 1375 году наряду со старшим братом своим Борис Константинович принимал участие в походе Димитрия Ивановича Московского на Тверь[683], а с лишком через год (в 1377 году) он побил на берегу Пьяны мордву, разграбившую Нижегородский уезд. Димитрию Константиновичу казалось, что этого урока для мордвы было мало, и в том же году он посылает на нее сына Семена и брата Бориса[684].

В 1382 году, как мы уже видели, на Москву набегал Тохтамыш, который, миновав Нижегородское княжество и не простирая своих действий на Тверское, шел через Рязанское как до Москвы, так и обратно, и разорил последнее на обратном пути, несмотря на то, что рязанский князь указывал ему путь к Москве. Может быть, в благодарность за пощаду, тверской и городецкий князья пошли в том же году в Орду. Последний, впрочем, предвидя скорую кончину брата, может быть, имел намерение похлопотать о закреплении за собой Нижнего Новгорода. Борис Константинович, по летописям, пошел с дарами; вслед за ним пошел в Орду и сын его Иван. В следующем 1383 году скончался Димитрий Константинович, когда Борис был еще в Орде. Хан, выразив сожаление по поводу кончины своего улусника, отдал Суздальско-Нижегородское княжество Борису, который и сел на княжение с сыновьями своими и племянниками, по замечанию летописи, «в мире и любви», хотя последующие события и не оправдывают последней заметки летописца, по крайней мере, по отношению к племянникам его[685], занимавшим Суздальское княжество.

Затем до 1386 года летописи ничего не говорят о Борисе; под названным же годом отмечают его поездку в Орду, откуда он возвратился осенью того же года[686].

В то время, когда Борис Константинович был в Орде, там же находился и его племянник, Василий Димитриевич Кирдяпа, взятый Тохтамышем еще в 1382 году на возвратном пути из-под Москвы, до которой Кирдяпа вместе с братом Семеном сопровождал хана. Соскучившись, вероятно, о родном гнезде и тяготясь полуподневольною жизнью, Кирдяпа бежал из Орды, но на пути его поймал какой-то ордынский посол, который привел его опять в Орду, где Василий принял «от царя истомление велие». Но он успел чем-нибудь умилостивить хана, так как последний в 1387 году отпустил его и притом с пожалованием: дал ему Городец. В том же году Кирдяпа и брат его Семен задумали отнять у дяди Нижний Новгород: они собрали свои суздальские и городецкие полки, выпросили помощь у Димитрия Ивановича Донского и подступили к Нижнему; простояв здесь восемь дней, они заставили дядю отступиться от Нижнего и удовольствоваться Городцом. Испытав на себе непостоянство счастья и превратность судьбы, дядя, как бы прозревая будущее, заметил при этом племянникам: «Милыи мои сыновцы! ныне яз от вас плачю, потом же и вы восплачете от врагов своих»[687].

В 1389 году скончался Димитрий Иванович Донской, и Борис отправился в Орду хлопотать о возврате Нижнего Новгорода. Но он не застал Тохтамыша в Орде, так как тот выступил в поход к персидской границе против Темир-Аксака (Тамерлана). Борис догнал его, шел с ним 30 дней и наконец отпущен был ханом обратно в Сарай. По возвращении из похода хан отпустил его, дав ему Нижегородское княжество[688].

Есть позднейшие известия, будто Борис Константинович, в третий раз занявши Нижегородский стол, заключил Василия Кирдяпу в темницу в Городце, жену и детей Семена, который успел бежать, посадил под стражу в Нижнем, во дворце Юрия, основателя Нижнего Новгорода[689].

Но на этот раз и самому Борису недолго пришлось господствовать в Нижнем. В 1392 году великий князь Василий Димитриевич сложил к нему крестное целование и отправился в Орду «со многою честию и дары». Желая отнять Нижний Новгород у Бориса, он «умзди князей царевых, чтоб печаловались царю Тахтамышу». Последнего Василий Димитриевич, само собою разумеется, более всех умздил и добился своего — получил Нижегородское княжение. В сопровождении ханского посла Василий пошел на Русь; из Коломны он отправился в Москву, а ордынского посла с своими боярами и ханским ярлыком отпустил в Нижний Новгород. Борис Константинович, узнавши об этом, созвал бояр своих и говорил им по этому случаю: «Господия моя и братия, бояре и друзи! попомните, господие, крестное целование ко мне и любовь нашу и усвоение к вам». Старейший из бояр, Василий Румянец, оказавшийся потом предателем своего господина, сказал от лица своих товарищей князю: «Ни скорби, ни печалуй, господине княже, вси есмы единомыслении к тебе, и готови за тя главы своя сложити и кровь излияти». Этот Румянец сносился с Василием Димитриевичем, которому обещал выдать своего господина… А между тем к Нижнему подошли московские бояре с ханским послом, которых Борис не хотел впустить в город. Румянец говорил своему князю, что они пришли подтвердить мир и любовь, а что он, князь, «сам брань и рать воздвизает». Тот же Румянец, когда посол и бояре вошли в город, заявил князю: «Господине княже! не надейся на нас, уже убо есми мы отныне не твои и несть с тобою есмя, но на тя есмы». Через несколько времени в Нижний Новгород приехал великий князь. Он посадил здесь наместником своим Димитрия Александровича Всеволожского, а Бориса Константиновича с женою, детьми и приближенными его приказал развести по разным городам «и вериги железныя связати, и в велицей крепости держати их». После того явился от Тохтамыша посол, который звал Василия Димитриевича в Орду. Хан принял его крайне любезно, как ни одного из прежних князей, и утвердил за ним Нижний и Городец «совсем», а также Мещеру и Тарусу. Любезность и щедрость хана, кажется, не без основания некоторые историки (Карамзин) объясняют тем, что Тохтамыш боялся, как бы Василий Димитриевич не перешел на сторону врага его, Тамерлана[690].

Борис Константинович по одним известиям скончался в 1393, а по другим — и это, кажется, вернее — в 1394 году мая 12[691] в заточении (в Суздале), где скончалась и супруга его в 1393 году. Прах его сначала покоился в суздальском Рождество-Богородицком соборе, а потом, неизвестно когда и кем, перенесен был в городецкий Михайловский собор[692].

Борис был женат с 1354 года на дочери великого князя литовского Ольгерда, которую одни из родословных называют Марией, а другие — Агриппиной. Может быть, и то и другое верно, и в таком случае необходимо одно из имен считать монашеским. От брака с этой Ольгердовной у него было два сына: Даниил и Иван, по прозванию Тугой Лук.

Так с Борисом Константиновичем кончилось самостоятельное существование Суздальско-Нижегородского княжества, и, согласно нашей цели и нашему плану, мы здесь должны были бы остановиться. Но, во-первых, нам нужно сообщить известия, сколько их дошло до нас, о самом младшем из братьев Константиновичей, Димитрии-Ногте, так как он жил в цветущую пору самостоятельного существования княжества и едва ли, хотя бы и совместно с братом, не владел Суздалем; во-вторых, мы должны сообщить биографии детей, происшедших от Константиновичей, так как некоторые из них жили еще во время независимого существования княжества, а некоторые даже владели им, хотя и недолго и несамостоятельно; наконец, в-третьих, надобно заметить, что с 1393 года до года кончины Василия Димитриевича последний не всегда мог назвать Нижний Новгород своим, а следовательно, этот последний иногда переходил опять в руки отдельных князей. Так во втором духовном завещании, относимом к 1423 году, Василий Димитриевич (умер в 1425 году) говорит: «А оже ми даст Бог Новгород Нижний, а яз и Новым городом Нижним благословляю сына своего князя Василья»… Очевидно, Нижний Новгород был не в его руках: им владел, вероятно, сын Александра Брюхатого Семен и притом с соизволения самого великого князя. Только уже в последнем, третьем духовном завещании своем, писанном перед смертью, Василий Димитриевич распоряжается Нижним Новгородом как собственностью: «А сына своего князя Василья благословляю своими примыслы, Новым городом Нижним совсем»[693].

ДИМИТРИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ НОГОТЬ

1350–1375(?)

Димитрий Константинович, младший из четверых сыновей Константина Васильевича, встречается в некоторых летописях только два раза: в 1367 году вместе со старшими братьями, великими князьями Димитрием и Борисом Константиновичами, он выходил против Булат-Темира, разорявшего Борисовы волости по Волге, а в 1375 году ходил вместе с великим князем московским Димитрием Ивановичем на Тверь. Эти известия, однако, подвергаются сомнению[694].

Димитрий-Ноготь скончался неизвестно когда с иноческим именем Дионисий. Его супруга, именем Мария, в иночестве Марина, скончалась и погребена в Суздале, в женском монастыре, что ныне приходская церковь Святого Александра Пертского[695].

Димитрий Константинович имел только одного сына Юрия, известного нам исключительно по родословным, через которого он считается родоначальником угасших князей Ногтевых. Ниоткуда не видно, чтобы этот Юрий имел какой-нибудь удел, а потому об нем, как и его потомстве, мы и не будем говорить. Но волости, конечно, он имел.

ВАСИЛИЙ ДИМИТРИЕВИЧ КИРДЯПА

1350 † 1403

Старший сын Димитрия-Фомы Константиновича Василий, по прозванию Кирдяпа, начинает упоминаться в летописях со второй половины XIV века.

По смерти Андрея Константиновича (в 1365 году) Нижегородский стол должен был занять следующий по старшинству брат, Димитрий-Фома; но его предупредил Борис, занявший Нижний Новгород, и Димитрий, по некоторым известиям[696], сначала послал сыновей своих, Василия и Семена, для переговоров с Борисом и в Орду для получения ярлыка. Борис не пустил племянников в город, и Василий отправился далее, в Орду, а Семен — в Суздаль, к отцу. Кирдяпа возвратился из Орды с ханским послом в том же году и привез отцу ярлык на Владимирское великое княжение, от которого тот отказался в пользу князя московского[697].

Димитрий Константинович, отказавшись от великого княжения Владимирского, добился своей отчины при помощи московских полков. Занявши Нижний Новгород, Городец он отдал брату Борису, который сидел в нем и прежде, а Суздаль — сыну Василию[698].

Затем в продолжение десяти лет, т. е. до 1376 года, Василий Кирдяпа упоминается только два раза: по случаю похода его в 1367 году на Булат-Темира, которого преследовал вместе с отцом своим и дядей, а в 1370 году на Казань против князя Асана[699].

В 1376 году Димитрий Константинович опять собирал рать на болгар и просил помощи у зятя своего, великого князя, который и прислал московскую рать под начальством князя Димитрия Михайловича Волынского. Во главе нижегородской рати стояли братья Василий Кирдяпа и Иван[700]. Впрочем, здесь мы не будем передавать подробностей этого похода, так как говорили уже о нем в биографии Димитрия Константиновича.

В следующем 1377 году русские полки были побиты татарами на берегу реки Пьяны, причем утонул младший из сыновей Димитрия Константиновича Иван. Василий Кирдяпа не участвовал в этом походе; он был в Суздале, откуда, вскоре после Пьянского боя, прибыл в Нижний Новгород и распорядился отысканием тела утонувшего брата[701].

Куликовская битва, в которой нижегородские князья не участвовали, не прошла для Москвы безнаказанно. В 1382 году новый хан Тохтамыш шел наказать московского князя за поражение Мамая, хотя этот последний и был врагом его; вероятно, Тохтамыш хотел только поддержать в глазах русских князей авторитет хана вообще. Рязанский князь, чтобы спасти свою землю от татарского разорения, явился к Тохтамышу с услугами: он указывал ему путь к Москве. То же чувство самосохранения руководило, кажется, и нижегородским князем: Димитрий Константинович предупредительно послал в Орду сыновей своих, Василия Кирдяпу и Семена, которые, не заставши хана в Орде, — «бе бо борзо шествие его», — догнали его близ рязанской границы у Сергача и отсюда сопровождали до самой Москвы. Москвичи не хотели отворять ворот хану, несмотря ни на какие убеждения татар в безопасности их; наконец к ним вышли для переговоров нижегородские князья-братья и — вольно или невольно — клялись жителям Москвы в добрых намерениях хана и были причиной ужасного кровопролития. На обратном пути из-под Москвы Тохтамыш отпустил Семена домой, а Василия Кирдяпу взял с собой, надобно полагать, в качестве аманата[702]. До 1386 года Кирдяпа томился в Орде; наконец не выдержал и бежал. Но на дороге он был пойман и опять доставлен в Орду, где принял от хана «истому велику»[703]. Впрочем, он успел, как видно, умилостивить хана, который в 1387 году отпустил его, дав ему Городец. В том же году[704], при помощи московских полков, данных ему Димитрием Донским, он вместе с братом своим Семеном отнял у дяди Бориса Нижний Новгород, и Борис должен был удовольствоваться одним Городцом[705].

Когда Борис оставлял Нижний, он сказал своим племянникам, что теперь плачет от них, но наступит время, когда и они будут плакать от врагов своих. И это предсказание сбылось. В 1393 году великий князь Василий Димитриевич купил ярлык на Нижегородское княжество (тогда бывшее опять в руках Бориса), которое и взято было за великого князя. Но в Суздале оставались еще племянники Бориса, а Василию Димитриевичу не только нужно было обезопасить от них новый примысел, но и округлить его присоединением к нему Суздаля. И вот, в том же 1393 году он пошел ратью против Василия Кирдяпы и брата его Семена. Чем окончился этот поход — неизвестно. Если верить Татищеву, то события 1393–1394 годов можно объяснить весьма удобно и притом правдоподобно. Дело в том, что у Татищева под 1394 годом есть известие, что Василий Димитриевич ходил к Нижнему Новгороду на Василия Кирдяпу и брата его Семена «и выведя их, даде им град Шую» и прочее. Из этого известия последующие события весьма удобно могут объясняться тем соображением, что братья, как самые старшие теперь в роде князей суздальско-нижегородских, были весьма недовольны таким незначительным уделом как Шуя. Этим-то недовольством и может быть объяснено летописное известие того же 1394 года, что Василий и Семен Димитриевичи побежали в Орду к Тохтамышу добиваться своей отчины (разумеется, Суздальско-Нижегородского княжества), что великий князь Василий Димитриевич послал за ними погоню, но братья ускользнули от нее[706].

Между тем как Семен Димитриевич, не отчаиваясь в достижении преследуемых целей, хлопотал в Орде о своих делах, служил ханам «не почивая», брат его Василий Кирдяпа, кажется, примирился с великим князем; по крайней мере, со времени бегства его из Суздаля в Орду он ни разу не упоминается в летописях до самой кончины его, последовавшей в Городце в 1403 году. Он погребен в нижегородском Спасо-Преображенском соборе[707].

От брака с неизвестной Василий Кирдяпа имел четверых сыновей: Ивана, Юрия, Федора и Даниила.

ИВАН ДИМИТРИЕВИЧ

1355 † 1377

О втором сыне Димитрия-Фомы Константиновича до нас дошло только три летописных известия. В 1367 году он вместе с отцом, дядей Борисом и братьями преследовал Булат-Темира[708], в 1376 году участвовал в походе на болгар к Казани[709]; затем он участвовал 2 августа 1377 года в битве с татарами при реке Пьяне, в которой утонул, преследуемый татарами. Тело его вскоре, по распоряжению старшего брата его Василия Кирдяпы, было найдено в реке и погребено в нижегородском Спасском соборе[710].

Неизвестно, был ли женат Иван Димитриевич, но во всяком случае, потомства не оставил.

Судя по тому, что в поход 1377 года Иван Димитриевич отправился из Суздаля, надобно полагать, что он или владел Суздалем сообща с братьями, или имел владения вообще в Суздальской волости.

СЕМЕН ДИМИТРИЕВИЧ

1355 † 1402

Самый младший сын Димитрия-Фомы Константиновича Семен начинает появляться на страницах летописей с 1375 года, хотя есть полное основание утверждать, что он участвовал в преследовании Булат-Темира в 1367 году[711]. В 1375 году вместе с отцом и дядей Борисом он участвовал в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь[712]. Года через два после этого похода мордва, после поражения русских татарами при реке Пьяне, разорила Нижегородский уезд, и нижегородские полки вместе с московскими ходили на мордовскую землю, которую «всю пусту сотвориша». В этом походе во главе нижегородских полков стояли Борис Константинович и его племянник Семен Димитриевич[713].

Затем, в продолжение лет пяти, летописи ничего не говорят о Семене Димитриевиче.

Выше мы уже говорили, что отец посылал его вместе с старшим братом его на встречу Тохтамышу, в 1382 году предпринявшему поход на Москву, что братья «не обретоша его (хана в Орде) и гнаша в след его несколько дней, и переяша дорогу его на Сергаче и постигоша его на Рязани»[714]. Но не будем здесь повторять того, о чем говорили уже несколько выше; скажем только, что на обратном пути от Москвы Тохтамыш, оставив Василия Кирдяпу при себе, отпустил Семена к отцу вместе с шурином своим Ших-Ахметом, который, вероятно, должен был сказать Димитрию Константиновичу ласковое слово хана за его хорошее поведение. Вскоре потом князья поспешили в Орду, вероятно, с дарами и заверениями в верности и преданности хану: московский князь послал сына своего Василия; из нижегородских князей пошли Борис Константинович и Семен Димитриевич вместо отца, который по болезненной старости лично не мог представиться хану[715].

Василий Кирдяпа, как мы видели, в 1387 году отпущен был из Орды ханом, который дал ему Городец. Но Кирдяпа не хотел довольствоваться одним Городцом: он хотел иметь Нижний Новгород. В том же 1387 году, выпросивши военную помощь у великого князя Димитрия Ивановича, он вместе с братом своим Семеном подступил к Нижнему с суздальцами и городчанами и заставил дядю Бориса уступить ему главный стол княжества, а самому удовольствоваться одним Городцом[716].

По смерти Димитрия Донского (в 1389 году) Борис Константинович опять выхлопотал в Орде ярлык на Нижегородское княжество. Раньше он не мог хлопотать об нем, кажется, потому, что племянники его находили поддержку в своем зяте, московском князе. О том, как Борис Константинович по занятии Нижнего распорядился своими племянниками, мы уже говорили в его биографии. Но сам Борис на этот раз ненадолго удержал за собой Нижний: в 1392 году великий князь Василий Димитриевич отнял у него Нижний, имея на него ярлык от хана, «поймал князей и княгинь в таль» (военнопленный), а князь Семен убежал в Орду. В каком положении находились племянники Бориса в то время, когда Нижний перешел к Василию Димитриевичу, неизвестно. Судя по летописным известиям, что великий князь «поймал князей и княгинь в таль», надобно полагать, что кроме Семена все князья суздальско-нижегородские были взяты и отправлены куда-нибудь в заключение. Но есть одиноко стоящее известие, что в 1393 году великий князь ходил к Нижнему на Василия и Семена Димитриевичей. Соображения по поводу этого похода мы уже высказали в биографии Василия Кирдяпы[717].

Впрочем, Василий Кирдяпа, кажется, успокоился, потеряв всякую надежду на возвращение отчины, а Семен Димитриевич еще не хотел оставить своих мечтаний. В 1395 году, собравши большие силы, он вместе с татарами (казанскими), во главе которых стоял царевич Ейтяк (Гентяк, Ентяк, Ектяк), подступил к Нижнему и долго стоял здесь. В Нижнем были воеводы: Владимир Данилович, Григорий Владимирович и Иван Лихорь. Долго Семен и Ейтяк стояли и наконец заключили мир: христиане целовали крест, а татары «роту пили по своей вере». Но ротники преступили клятву: 25 октября они ворвались в Нижний и разграбили его. «Не яз творих лесть, но татарове; а яз в них не волен, а с них не могу», оправдывался князь Семен. Татары стояли в Нижнем Новгороде две недели; наконец, услышав, что на них идет великокняжеская рать, «возвратишася в свою землю в Казань», или, лучше, не возвратились, а — по другим известиям — бежали, бежал и Семен в Орду[718]. Года через четыре Семен Димитриевич, должно быть, опять хотел сделать попытку овладеть Нижним, о чем узнали и в Москве: в 1399 году Василий Димитриевич высылал за ним погоню до Казани, «но не угониша» его[719].

В 1401 году Василий Димитриевич послал воевод своих, Ивана Андреевича Уду и Федора Глебовича отыскать и привести в Москву Семена Димитриевича или его семейство (значит, жена Семена успела бежать из заключения), или, наконец, бояр его. Воеводы пошли в мордовскую землю и нашли там жену Семена Александру в месте или селении, называвшемся Цыбирцы, взяли ее вместе с детьми и, ограбивши, привели ее в Москву, где она заключена была на дворе боярина Белеута. Семен Димитриевич, скрывавшийся тогда в Орде, узнав о пленении своего семейства, послал великому князю челобитье, прося у него опасу (опасной грамоты) для прибытия в Москву. Примирившись с великим князем, Семен Димитриевич с семейством своим отправился в Вятку и там, через пять месяцев по прибытии, скончался в 1402 году[720] декабря 21. «Сей же князь Семен Дмитреевич суздолский из Нижняго Новагорода многи напасти подъят и многи истомы претерпе во Орде и на Руси, тружався добиваясь своея отчины, и 8 лет не почивая по ряду во Орде служил 4-м царем: первому — Тахтамышу, 2-му — Аксак-Темирю (Тамерлану), 3-му — Темир-Кутлую, 4-му — Шадибеку; а все то поднимая рать на великого князя Василья Дмитреевича московского, како бы ему наити свою отчину — княжение Новагорода Нижнего, и Суздаль и Городец; и того ради мног труд подъя, и много напастей и бед претерпе, своего пристанища не имея и не обретая покоя ногама своима, и не успе ничтож». Так летопись рисует напрасные заботы и хлопоты Семена Димитриевича о возвращении своей отчины.

От брака с Александрой, известной нам только по имени, Семен Димитриевич имел неизвестное нам количество детей, из которых мы знаем одного только сына его Василия, князя шуйского[721].

Борьба великого князя с князьями суздальскими, надобно полагать, была весьма ожесточенна, так как вызвала некоторое вмешательство в нее духовенства, а именно Кирилла, игумена Белозерского монастыря, представители которого, по занимаемому ими месту, чтимы были не только простым народом, но и лицами высокопоставленными и даже князьями и царями русскими. Послание игумена Кирилла к великому князю Василию Димитриевичу[722] о том, чтобы он примирился с суздальскими князьями, не имеет даты, но, судя по содержанию, несомненно должно относиться к тому времени, когда жил и действовал Семен Димитриевич. «Смущение велико — слышал игумен Кирилл, почему и пишет великому князю — между тобою и сродники твоими князми суждальскими. Ты, господине, свою правду сказываешь, а они — свою; а в том, господине, межи вас крестьяном кровопролитие велико чинится. Ино, господине, посмотри того истинно, в чем будет их правда пред тобою, и ты, господине, своим смирением поступи на себе; а в чем будет твоя правда пред ними, и ты, господине, за себе стой по правде. А почнут ти, господине, бити челом, и ты бы, господине, Бога ради, пожаловал их по их мере, занеже, господине, тако слышел есмь, что доселе были у тебе в нужи, да от того ся, господине, и возбранили. И ты, господине, Бога ради, покажи к ним свою любовь и жалованье, чтобы не погибли в заблужении в татарских странах, да тамо бы не скончались».

Из последующих биографий мы увидим, что вследствие ли этого послания, или по другим каким-нибудь причинам между великим князем и князьями суздальскими состоялась какая-то сделка, вследствие которой потомки Кирдяпы спокойно владели Суздальской волостью и даже назывались великими князьями. Об Александре Ивановиче Брюхатом (см. его биографию) мы знаем из официального документа, что он был в ссоре с великим князем, но потом взял мир с ним. Впрочем, как увидим ниже, суздальские князья переходили иногда и на сторону врагов великого князя, детей Бориса Константиновича, добивавшихся Нижнего и Городца.

ДАНИИЛ БОРИСОВИЧ

1370–1418

О времени и месте рождения Даниила Борисовича до нас не дошло известий. В первый раз, хотя и безымянно, он упоминается в летописях под 1392 годом. Великий князь, отобравши в названном году Нижний Новгород у Бориса Константиновича, приказал как самого Бориса, так и жену его и детей развести по разным городам[723]. Неизвестно, когда Даниил освободился из заключения и где потом скитался или проживал. Надобно, впрочем, полагать, что он долго жил в Орде, но, ничего не добившись там, как и двоюродные братья его, дети Димитрия Константиновича, перешел в Болгарию к казанским татарам.

Между тем как двоюродные племянники Даниила, дети Василия Кирдяпы, покорившись великому князю, под рукой этого последнего владели своими отчинами, старый отчич Нижнего Новгорода, как летописи называют Даниила[724], не имел ничего, хотя как старший между наличными суздальско-нижегородскими князьями мог бы занимать главный стол княжества. Он и добивался этого последнего, как сейчас увидим.

В 1411 году Даниил и брат его Иван Тугой Лук, добиваясь отчины, пошли к Нижнему Новгороду с болгарскими, жукотинскими и мордовскими князьями. Василий Димитриевич выслал против них брата своего Петра Димитриевича и с ним ростовских, ярославских и суздальских (Кирдяпиных) князей. Бой произошел при селе Лыскове 15 января: «Бысть межи их сеча зла», замечает летописец; с обеих сторон пало много людей; тут пал, между прочим, и один из суздальских князей, Даниил, сын Василия Кирдяпы. Борисовичи одержали верх, но не видно, чтобы дело их выиграло от этой победы; по крайней мере, в летописях прямо ничего не говорится о том, овладели ли они отчиной или нет. В том же году Даниил Борисович (в летописи прибавлено: «Нижняго Новагорода», но значит ли это, что он овладел Нижним?) «укрывся тайно от всех, приведе к себе царевича Талыча»; с этим Талычем он послал изгоном на Владимир боярина своего, Семена Карамышева: Владимир страшно был опустошен и разорен; соборный храм ограблен; ключаря, священника Патрикия, родом грека, запершегося в храме и скрывшего церковные сокровища, разломав двери, извлекли из храма и подвергли ужасным мукам (ставили на раскаленную сковороду, содрали кожу и прочее), чтобы выпытать от него, где скрыты церковные богатства, — но напрасно!.. Это было 3 июля[725].

Что победы Даниила Борисовича не принесли ему пользы, об этом говорит то обстоятельство, что он с братом опять ушел в Орду хлопотать о ярлыке на Нижегородское княжество. В летописях находим известие, что братья выехали из Орды от Зелени Салтана, который, в гневе на великого князя, пожаловал их Нижегородским княжеством. Но что значило это пожалование для великого князя? Василий Димитриевич в том же году сам поехал в Орду «со множеством богатства». Но Зелени Салтан, к счастию его, тогда же был убит братом своим Керимбердеем, который уверил московского князя в своей дружбе к нему и в неотъемлемой принадлежности ему Нижегородского княжества[726]. Тем не менее братья Борисовичи хотели, кажется, еще продолжать борьбу, занявши Нижний Новгород. По крайней мере, есть известие, что в 1414 году против них к Нижнему послан был великим князем Юрий Димитриевич Галицкий, который прогнал их за реку Суру[727].

При таких обстоятельствах нижегородским князьям ничего не оставалось делать, как только покориться великому князю. Но в этом они еще не скоро убедились: только в 1416 году они явились в Москву и примирились с великим князем, но ненадолго, так как зимой следующего 1418 года они бежали из Москвы неизвестно куда[728]. На этом прекращаются летописные известия о Данииле Борисовиче.

Даниил Борисович имел единственного сына Александра, по прозванию Взметень, от брака с неизвестной нам по происхождению Марией (в иночестве — Марина), умершей позднее мужа, в княжение Василия Васильевича[729].

ИВАН БОРИСОВИЧ ТУГОЙ ЛУК

р.1370 † 1418

Иван Борисович, по прозванию Тугой Лук, младший из двух сыновей Бориса Константиновича, родился в Нижнем Новгороде в 1370 году и там же крещен был митрополитом Алексием.

Общественная деятельность этого князя начинается весьма рано, с двенадцатилетнего возраста его. В 1383 году, после разорения Москвы Тохтамышем, Борис Константинович отправился к хану с дарами, а спустя несколько времени туда же отправился и сын его Иван. Вместе с отцом, получившим в Орде, по смерти старшего брата, великое княжение Нижегородское, и двоюродным братом, Семеном Димитриевичем, Иван Борисович выехал из Орды 8 ноября того же года[730]. Года через три (в 1386 году), еще до выхода Василия Кирдяпы из Орды, где он содержался в качестве аманата, Борис Константинович зачем-то посылал Ивана к хану[731]. Может быть, он предвидел опасность со стороны племянников, если бы они стали действовать против него совместно, и в таком случае не хлопотал ли Борис о том, чтобы Кирдяпу задержали в Орде?..

После этой поездки в Орду, в продолжение лет пятнадцати, Иван Борисович упоминается в летописях только один раз и то безымянно, в 1392 году, когда великий князь отобрал у Бориса Нижний Новгород, а самого Бориса, жену и детей его приказал развести по городам. Когда Иван Борисович освободился из заключения, неизвестно[732].

В биографии брата Иванова мы уже говорили о бое Борисовичей с великокняжеским братом Петром при селе Лыскове в 1411 году и о том, что в 1412 году братья выхлопотали у хана Зелени Салтана ярлык на княжество Нижегородское, что это ни к чему не повело[733], что, тем не менее, братья в 1414 году сделали еще попытку к достижению своей цели, но опять безуспешно[734].

Борьба была Борисовичам не под силу, и вот в 1416 году они, а также Иван Васильевич, сын Кирдяпы, явились в Москву. Но еще раньше их годами двумя в Москву прибыл сын Ивана Борисовича, Александр[735]. Однако Борисовичи не могли почему-то ужиться в мире с великим князем: в 1418 году, зимой, они бежали из Москвы неизвестно куда[736]. Известно только, что Иван Борисович в том же году скончался в Нижнем и погребен в нижегородском Спасо-Преображенском соборе[737].

Неизвестно, на ком женат был Иван Борисович. Что же касается его потомства, то относительно этого вопроса родословные несогласны: одни из них считают его бездетным, а другие дают ему сына Александра Брюхатого и внука Семена. Те родословные, в которых он значится бездетным, считают Александра Ивановича внуком Василия Кирдяпы. Трудно разобраться в этой путанице. Однако, не решая вопроса положительно, приведем те факты и соображения, которые говорят за и которые против происхождения Александра Брюхатого от Ивана Борисовича.

Известно что Александр Иванович Брюхатый — все равно пока Борисов ли внук, или Василиев — был женат с 1418 года на дочери великого князя Василия Димитриевича Василисе[738]. Но он в том же 1418 году скончался. В Троицкой летописи[739] читаем: «Преставися (1418 год) князь Александр Иванович Брюхатой Суждальской, зять великого князя; князь же великий дасть дочь свою Василису за другова мужа, за князя Александра Взметня Даниловича суждальского и нижегородского». Если Александр Брюхатый был сын Ивана Борисовича, то мог ли, по каноническим правилам, на его вдове жениться Александр Даниилович Взметень, его двоюродный брат? Это — во-первых; во-вторых: в одном списке родословной книги читаем: «А князь Данилов сын Борисовича, князь Александр, прозвище ему Взметень, бездетен, а была за ним дочь в. кн. Василия Димитриевича Васса, а наперед того была за князем Александром Ивановичем за Брюхатым, за князем Васильевым, внуком Кирдяпиным»[740]. Этот брак Взметня на вдове троюродного племянника канонически возможен. Наконец, в жалованной грамоте нижегородского великого князя Александра Ивановича Спасо-Евфимиеву монастырю об освобождении приписного к последнему Гороховецкого монастыря людей от пошлин и повинностей бессрочно, читаем такую подтвердительную приписку другого князя: «…се аз князь Федор Юрьевич, взрев в сию грамоту в своего брата, государя нашего князя Александра Ивановича, пожаловал архимандрита Филиппа с братьею по тому жо»[741]. Нам кажется несомненным, что здесь под Федором Юрьевичем надобно разуметь сына Юрия Васильевича, внука Кирдяпы; этот Федор Юрьевич — а другого такого из суздальских князей мы не знаем — действительно приходится двоюродным братом упоминаемому в грамоте великому князю нижегородскому Александру Ивановичу, если последнего считать внуком Василия Кирдяпы.

Но, с другой стороны, в летописях, а главное, в подобных же вышеприведенным официальных документах находим указания, которые заставляют, в свою очередь, вести происхождение Александра Брюхатого от Ивана Борисовича. Так, в летописях читаем[742]: «Тогож лета (6924 года) приехаша к великому князю Василью Димитриевичу на Москву князи новогородстии Нижнего-Новагорода, князь великий Иван Васильевич, внук Дмитриев, князь Иван Борисович, да сын его (конечно, Ивана Борисовича?) князь Александр наперед его приеха за два года» (значит, еще в 1414 году). Наконец, в жалованной грамоте великого князя Василия Васильевича и матери его, Софьи Витовтовны, Спасо-Евфимиеву монастырю на село Мордыш читаем: «Се яз кн. в. Василей Васильевич да моя матерь…по приказу мне, великому князю, своего сестрича и моей матери великой княгини Софьи внука[743] князя Семена Александровича, дали есми святому Спасу (Мордыш)… на поминок его родителей, по великом князе Константине и по его прачуре, и по князе Борисе, и по князе по Иване, и по его (конечно, Семена) отцы, по князе по Александре, и по его матери, по княгине по Василисе, и по нем по князе по Семене…»[744]. Другим подобным же документом великий князь Василий Васильевич дает Спасо-Евфимиеву монастырю кроме того же Мордыша еще глушицу и перекопань реки Нерль по своем «сестричи, по князе по Семене Александровиче, да (еще дает) что кн. Иван Борисович перекопал Нерль реку»[745]… Нисходящее и восходящее родство Александра Ивановича здесь очевидно.

Кому же и чему верить? Мы должны отдать предпочтение официальным документам. Что же касается близкого родства между мужьями Василисы, то необходимость заставляет предполагать, что это, так сказать, каноническое неудобство каким-нибудь путем было устранено. Но что сказать о грамоте Александра Ивановича, подтвержденной Федором Юрьевичем Кирдяпиным, который называет эту грамоту Александра грамотой своего брата? Если Брюхатого признать происходящим от Бориса, то он был братом троюродным не Федору Юрьевичу, а отцу его, Юрию Васильевичу. Ввиду двукратного указания на происхождение Александра Брюхатого от Бориса, что находим в грамотах великого князя Василия Васильевича, приходится признать пока слова Федора Юрьевича: своего брата, или в переносном смысле, или ошибкой переписчика.

Итак, мы должны пока считать Ивана Борисовича отцом Александра Брюхатого и дедом князя Семена, далее которого потомство его не пошло.

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ

1390 † 1417

Мы уже выше говорили о том, что суздальские князья, дети Кирдяпы, вошли в сделку с великим князем Василием Димитриевичем и сидели спокойно в своей волости. Но двоюродные дядья их, дети Бориса Константиновича, продолжали борьбу с великим князем за Нижний Новгород. Как сейчас увидим, Кирдяпины, хотя и не все, кажется, входили в какие-то сделки с своими дядьями и нарушали установившиеся отношения к великому князю. По крайней мере, это известно об Иване Васильевиче.

В 1412 году Борисовичи выхлопотали у Зелени Салтана ярлык на Нижегородское княжество. Еще в предыдущем году они приходили на Нижний с князьями казанскими, жукотинскими и мордовскими и одержали верх над московским войском в битве при селе Лыскове. Теперь они шли с ярлыком и успели занять Нижний или его околицы. Но Зелени Салтан тогда же был убит братом своим Керимбердеем, который покровительствовал московскому князю. Зимой 1414 года Василий Димитриевич послал к Нижнему брата своего Юрия, князя галицкого; там находились: Даниил и Иван Борисовичи, Иван Васильевич и Василий Семенович, внук Димитрия-Фомы Константиновича. Юрий прогнал их за реку Суру, но далее не преследовал[746].

Теперь эти князья, должно быть, поняли, что старого им не вернуть, и в 1416 году они действительно явились в Москву. В следующем 1417 году Иван Васильевич скончался, а через год по его кончине Борисовичи бежали из Москвы[747].

Неизвестно, имел ли Иван Васильевич детей. Некоторые родословные дают ему сына Александра Брюхатого и внука Семена, но в предыдущей биографии мы указали на те официальные документы, которые в данном случае сильно подрывают кредит этих родословных.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

IV–XV в.

Юрий Васильевич, второй из четырех сыновей Кирдяпы, известен нам только по родословным, как первый князь шуйский и как отец сыновей Василия, Федора и бездетного Ивана, князей шуйских. У Василия Юрьевича было два сына: Василий, по прозванию Бледный, бывший при Иване III наместником во Пскове, а потом — в Нижнем Новгороде[748], и Михаил; средний из троих сыновей Василия Бледного, Иван-большой (в отличие от Ивана-меньшого, по прозванию Хрен), по прозванию Скопа, был образователем особой ветви шуйских князей, князей Скопиных-Шуйских. Известный герой Смутного времени, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, приходится правнуком этому Ивану Скопе. У второго сына Василия Юрьевича, у Михаила Васильевича, было два сына: бездетный Иван и Андрей, дед царя Василия Ивановича Шуйского[749].

Дети Юрия Васильевича, Василий и Федор, жили в самое бурное время XV века, когда происходила упорная борьба между великим князем Василием Васильевичем и претендентами на великокняжеский стол, князьями галицкими. Пользуясь смутой, Юрьевичи, бежавшие из своей отчины в Новгород Великий, где старший из братьев, между прочим, в 1445 году отбивался от немцев, осаждавших Ям (Ямбург), будучи приглашены Шемякой, заключили с ним договор, по которому «когда Бог даст ему (Шемяке) достать свою отчину великое княжение», они должны получить в независимое владение Нижний Новгород, Суздаль, Городец и даже Вятку, с правом непосредственного сношения с Ордой. Этим договором определены были и отношения князей друг к другу: Василий по отношению к Шемяке становится сыном, а Федор — братаничем; по отношению к Ивану, сыну Шемяки, Василий — равный брат, а Федор — молодший; Шемяка не вступается в отчину Юрьевичей; кроме того, последние выговаривают у Шемяки: «А что, Господине, в нашо неверемя ваши князи служилые и ваши бояре покупили в нашой отчине в Суздале у нас и у нашой братьи и у наших бояр и у монастырей волости и села, или в Новегороде, и на Городце или что князь великий подавал в куплю, и грамоты свои подавал купленые: ино те все купли не в куплю»: им должны быть возвращены те села и другие места, которые продал князь Иван Можайский, держа их отчину. Но великий князь Василий Васильевич взял верх над Шемякой, и Юрьевичи должны были, заключив договор, смириться перед ним[750].

ФЕДОР И ДАНИИЛ ВАСИЛЬЕВИЧИ

XIV–XV в.

Из двух младших сыновей Василия Кирдяпы Федор известен нам только по родословным, которые считают его бездетным, а о самом младшем, Данииле, летописи передают только один факт: он, находясь в рядах великокняжеских войск, участвовал в 1411 году в битве при селе Лыскове с своими же родичами, детьми Бориса Константиновича. В этой битве он и пал, не оставив потомства[751].

ВАСИЛИЙ СЕМЕНОВИЧ

1414

О Василии Семеновиче, удельном князе шуйском, единственном сыне Семена Димитриевича, внуке Димитрия-Фомы Константиновича, до нас дошло одно только летописное известие, что в 1414 году он находился в Нижнем Новгороде вместе с Даниилом и Иваном Борисовичами, получившими перед тем ярлык на свою отчину от Зелени Салтана, и Иваном Васильевичем, сыном Кирдяпы, когда против них шел великокняжеский брат Юрий Димитриевич Галицкий, который потом прогнал этих князей за реку Суру[752]. Дальнейшая судьба его неизвестна. Из шести безудельных сыновей Василия Семеновича, Александр, по прозванию Глазатый, был родоначальником угасших князей Глазатых; через одного из сыновей своих, Ивана Барбашу, Александр считается также родоначальником угасших князей Барбашиных; другой сын Василия Семеновича, Иван, по прозванию Горбатый, был родоначальником угасших князей Горбатых[753]; из остальных сыновей Василия Семеновича можно отметить двоих: Андрея, по прозванию Лугвица, павшего в бою у Суходрова, и Василия, по прозванию Гребенка, бывшего князем и воеводой в Пскове и Новгороде Великом без согласия Москвы и потом перешедшего на службу к великому князю Ивану III в 1477 году.

АЛЕКСАНДР ДАНИИЛОВИЧ ВЗМЕТЕНЬ

1400–1419

Единственный сын Даниила Борисовича Александр по прозванию Взметень упоминается в летописях только однажды, по случаю женитьбы его на вдове князя Александра Ивановича Брюхатого, скончавшегося в 1418 году. Потомства после него не осталось[754].

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ БРЮХАТЫЙ

1414 † 1418

О происхождении Александра Ивановича Брюхатого мы говорили уже в биографии Ивана Борисовича (Тугой Лук). Здесь отметим только то, что находим о нем в летописях и некоторых официальных документах.

В 1414 году мы находим в Нижнем Новгороде Даниила и Ивана Борисовичей, выхлопотавших в 1412 году ярлык у Зелени Салтана, Ивана Васильевича Кирдяпина и Василия Семеновича. На них послан был великим князем Юрий Димитриевич Галицкий, который прогнал собравшихся в Нижнем князей за реку Суру. Далее, под 1416 годом в летописях говорится о приезде в Москву нижегородских князей; приехал и «князь Иван Борисович, а сын его Александр наперед его приехал за два года», значит — в 1414 году и, всего вероятнее, после похода Юрия Димитриевича к Нижнему Новгороду. Как видно, Александр Иванович был в стачке с остальными суздальскими князьями против Василия Димитриевича, но незадолго до 1414 года, а может быть, и в этот самый год успел примириться и даже породниться с великим князем, женившись в 1418 году на его дочери Василисе. Дело о браке началось, вероятно, раньше 1418 года и еще до брака, может быть, в виде приданого, Александр Иванович получил Нижний Новгород и писался великим князем. Так в жалованной грамоте его Спасо-Евфимиеву монастырю (суздальскому) об освобождении людей приписного к нему Гороховецкого монастыря от пошлин и повинностей[755] он называет себя великим князем, а в конце грамоты находим такую приписку: «А дана грамота тое… (пропуск в подлиннике) коли великий князь Александр Иванович взял мир с великим князем», т. е. Василием Димитриевичем. В 1418 году он скончался, оставив сына Семена, который, надобно полагать, считался также владетелем Нижнего Новгорода. На это предположение указывает то обстоятельство, что Василий Димитриевич в своей духовной грамоте, относимой к 1423 году, еще не считает Нижнего Новгорода вполне своим: «А оже ми дасть Бог Новгород Нижний, и яз и Новым городом Нижним благословляю сына своего, князя Василья со всем». Только в последней своей духовной грамоте, относимой к 1424 году, Василий Димитриевич распоряжается Нижним как собственностью: «А сына своего князя Василья благословляю своими примыслы, Новым городом Нижним со всем» и прочее[756].

Потомство Александра Ивановича далее сына его Семена не пошло.

Родословное древо князей Великого Суздальско-Нижегородского княжества по А. В. Экземплярскому

Из биографических очерков суздальско-нижегородских князей мы видим, что до половины XIV века летописцы редко упоминают о Нижнем Новгороде, так как он был до того времени только пригородком Суздаля. Нижний Новгород начинает возвышаться с 1350 года, когда перенес в него свою резиденцию Константин Васильевич и когда княжество стало называться великим. Те земли, которые входили в состав Суздальско-Нижегородского княжества, за исключением мордовских земель, приобретенных после 1350 года, составляли сначала удельное княжество Суздальское с пригородками: Городцом на Волге, Нижним Новгородом и Шуей. Как удельное, Суздальское княжество существовало несколько более ста лет, т. е. с 1238 года, когда Святослав Всеволодович получил в удел Суздаль от старшего брата своего, великого князя Ярослава, до 1350 года, когда Константин Васильевич перенес резиденцию в Нижний Новгород. С этого времени последний начинает затмевать Суздаль; княжество начинает называться Нижегородским или Суздальско-Нижегородским великим княжеством, и князья — великими. Как великое, Суздальско-Нижегородское княжество существовало недолго, всего с небольшим 40 лет, т. е. до 1392 года, когда оно отнято было великим князем московским Василием Димитриевичем у Бориса Константиновича, которого и надобно считать последним великим князем суздальско-нижегородским. Хотя после Бориса, как мы видели, и были в Нижнем Новгороде князья, которые назывались великими, но эти князья были, так сказать, случайными: они занимали Нижний Новгород, и то на короткое время, только тогда, когда случайно обладали силой для занятия бывшей отчины своей, или получали Нижний Новгород, даже с титулом великого князя, из рук великого князя московского. Но уже самое получение великокняжеского достоинства из рук другого князя, указывает на подчиненное положение последних суздальско-нижегородских князей.

Примечания

1

Как то: Голиков, Ильин, Малиновский, Орлов, протоиерей Рожанский, Духовской, Свиньин, Лекоент де Лаво, Теряев, Сахаров, архиепископ Иаков, профессор иеромонах (ныне архимандрит) о. Макарий, протоиерей Лебедев, священник Добротворский, Садоков, Коротков, Журавлев, Пискарев, Лопатин и другие, а исключительно о ярмарке — Гурьянов, Зубов, Веретенников, Марков и другие. Больше всех о Нижнем Новгороде и ярмарке писал Мельников. — Авт.

2

Сура берет начало свое в Пензенской губернии; в Нижегородской же течет по Васильскому уезду и впадает в Волгу при самом городе Василе, в 162 верстах от Нижнего Новгорода; Ворона (Воронеж) и Цна вытекают в Тамбовской губернии; первая впадает в Дон (в Воронежской губернии), последняя в Оку, близ города Елатьма.

3

Кудьма течет в Нижегородском уезде и впадает в Волгу при селе Кадницы, в 40 верстах ниже Нижнего Новгорода; Теша, вытекая близ города Лукоянов, течет по уездам: Лукояновскому, Арзамасскому и Ардатовскому; она впадает в Оку ниже Мурома. Алатырь течет по Лукояновскому уезду и впадает в Суру близ города Алатырь (Симбирская губерния) Пьяна имеет начало и конец в Симбирской губернии, в Нижегородской же течет по уездам Сергачскому, Княгининскому и Ардатовскому.

4

Арзамас — лучший город Нижегородской губернии, расстоянием от Нижнего Новгорода в 111,5 верст.

5

Ныне село и при нем монастырь, Владимирской губернии и уезда, в 11 верстах от губернского города, по тракту к Нижнему Новгороду.

6

См. Лаврентьевскую летопись.

7

См. «Историю» Татищева и «Записки» императрицы Екатерины II касательно российской истории.

8

Березопольем называлась южная часть Нижегородского уезда и уезд Горбатовский.

9

Легенда эта сообщена одним любителем старины и владетелем множества старинных книг и манускриптов.

10

Город Глядень находился в пяти верстах от нынешнего Устюга Великого; он отстоял на высокой горе, с которой можно было глядеть на все его окрестности. См. «Историю государства Российского», т. III, прим. 187.

11

См. Лаврентьевскую летопись.

12

В «Книге Большому чертежу» также говорится, что Нижний Новгород стоит на Дятловых горах. Приведенная легенда отыскана господином Мельниковым в одном сборнике XVII столетия и помещена в «Нижегородских губернских ведомостях», 1845, № 3 и 1847, № 7.

13

См. Нижегородский летописец.

14

В Нижегородском летописце: «6735 г. Великий Князь Юрий Всеволодович в Новегороде Нижнем заложил церковь каменную Архистратига Михаила»; в Лаврентьевской: «…в лето 6733 г. заложи Великий Князь Гюрги камену церковь, на усть Окы Новегороде, Спаса святаго».

15

Надпись на паперти Архангельского собора начинается так: «Древле Низовскою Землею владели идолопоклонники Мордва. Благочестивый Великий Князь, ныне духом в Бозе, а нетленным телом своим во граде Владимире почивающий, Георгий Всеволодович Владимирский, дабы обеспечить владения свои от набегов соседственных народов, заложил в 6707 году на устье реки Оки град, нарек имя ему Нижний-Новгород» и прочее.

16

См. Лаврентьевскую летопись. Господин Мельников полагает, что Русь Пургасова были рязанцы. См. «Нижегородское великое княжество», в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 2. О Богородицком монастыре см. во 2 части этой книги, главу III.

17

Суздальская епархия учреждена великим князем Георгием в 1215 году. См. «Историю государства Российского», т. III, гл. 1.

18

По Воскресенской летописи Георгий въехал в Суздаль 11 сентября 1217 года.

19

См. «Историю государства Российского», т. III и прим. 303.

20

См. «Историю государства Российского», т. III, Степенную книгу и «Словарь исторический о святых».

21

Господин Мельников. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 3.

22

Даниил Романович получил от папы римского титул короля лишь в 1254 году. — Ред.

23

См. «Историю государства Российского», т. III, и Степенную книгу.

24

См. Нижегородский летописец.

25

См. Нижегородский летописец, летописи Воскресенскую и Львовскую, «Описание нижегородского Печерского монастыря» сочинения Добротворского и III главу 2 части этой книги.

26

См. Нижегородский летописец и Ростовскую летопись.

27

См. Нижегородский летописец и Никоновскую летопись.

28

Бережец — ныне село Бережны Владимирской губернии Гороховецкого уезда; Шуя и Юрьевен уездные города: первый Владимирской губернии, второй — Костромской; река Вад течет в Арзамасском уезде; она впадает в Тешу. По левой стороне Волги граница Нижегородского княжества проходила до рек Унжа и Ветлуга, но там было мало народонаселения.

29

См. Нижегородский летописец, Троицкую, Новгородскую и Никоновскую летописи; «Историю государства Российского», т. IV, прим. 376 и 377; надпись на гробнице великой княгини Анны в нижегородском Преображенском соборе и статью господина Шаганова «О древних гробницах в Суздале» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 40.

30

Димитрий-Ноготь при нашествии Булат-Темира на области нижегородские, в 1366 году, жил в Суздале, где впоследствии, как надо полагать, и скончался в иночестве под именем Дионисия. Год кончины его и место погребения неизвестны. Супруга Димитрия-Ногтя Мария, в иночестве Марина, скончалась в 1362 году; тело ее погребено в Суздале, в женском монастыре — ныне приходская церковь Св. Александра Пертского. См. Троицкую летопись и статьи Мельникова «Нижегородское великое княжество» и «О месте погребения великого князя Димитрия Константиновича» и господина Шаганова: «О древних гробницах в Суздале» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, №№ 7, 32 и 40.

31

По смерти Джанибека престол сарайский занял сын и убийца его Бердибек, но и он был убит вместе с любимцем своим Товбулием, который присоветовал ему убить отца и двенадцать братьев. Потом сел на царство ордынское Кулпа; его владычество продолжалось всего пять месяцев: он убит Неврусом, а Неврус убит Хидырем, Хидырь же пал от руки сына своего Темир-Ходжи. Темник Мамай, убив этого отцеубийцу и провозгласив ханом Абдула, перешел с ним с луговой стороны Волги на горную. В то же время явился еще претендент на престол сарайский, какой-то Кильбидек, выдававший себя за сына Джанибека, но также был убит. В Сарае же заперся вместе с несколькими вельможами брат Хидыря, Амурат; его также называют Муратом и Мюридом. Все поименованные убийства произошли в течение четырех лет — с 1357 по 1361 год. См. Степенную книгу, «Историю государства Российского», т. IV, гл. XI и XII, и «Историю» Устрялова, ч. 1, стр. 261.

32

См. летописи Лаврентьевскую и Никоновскую и Софийский временник.

33

См. летописи Никоновскую и Ростовскую.

34

См. летописи Никоновскую и Архангельскую. В последней сказано, что начальника ушкуйников звали Анфимом Никитичем. Ушкуями, или вушкуями, назывались легкие лодки.

35

См. Никоновскую летопись.

36

См. Нижегородский летописец.

37

См. Никоновскую летопись.

38

Город Бездеж был в земле Ясской, ЯССЫ же жили между морями Черным и Каспийским. См. «Историю государства Российского», т. IV, стр. 215, и прим. 147.

39

См. Никоновскую летопись.

40

См. Степенную книгу.

41

См. Нижегородский летописец и «Акты исторические», т. I, стр. 434 и 435.

42

Московские тысяцкие имели свою благородную дружину. Они, как полагает Карамзин, были избираемы гражданами и предводительствовали ими в военное время. Димитрий Донской уничтожил этот важный сан, неприятный для власти государей и для бояр, обязанных уступать первенство народному чиновнику. См. «Историю государства Российского», т. V, стр. 39. При этом двойном браке Димитрий Константинович подарил обеим дочерям своим по поясу. Пояс Евдокии был богаче Мариина, с золотыми цепями, осыпанными дорогими каменьями; Василий Вельяминов, прельстясь им, подменил его Марииным. Этот пояс впоследствии был историческим яблоком раздора между Василием Темным, Василием Косым и Димитрием Шемякой. См. там же, т. V, стр. 245.

43

См. Никоновскую летопись. В Львовской летописи говорится, что ушкуйники еще разорили Нижний Новгород в 1371 году. В этот раз ими предводительствовали какие-то Прокоп и Емельян, или Смольянин, которые погибли со своими товарищами в Астрахани: тамошний владетель Сальгей, напоив ИХ допьяна, велел зарезать. «И тако погибоша злии разбойницы, якоже рече Христос: внюже меру измерите, возмерится и вам», прибавляет летописец, описав смерть ушкуйников. См. Львовскую летопись, II, стр. 143.

44

См. Нижегородский летописец, Никоновскую летопись и Степенную книгу. О Благовещенском монастыре см. III главу 2 части этой книги.

45

См. Нижегородский летописец, Никоновскую и Троицкую летопись.

46

См. Троицкую летопись.

47

Город Бирск, Оренбургской губернии, расстоянием от Нижнего Новгорода в 1231 версту. Господин Мельников в своих «Исторических записках о Нижнем Новгороде» полагает, что урочище Волчьи воды должно искать в Симбирской или Пензенской губерниях. См. «Отечественные записки», 1842, т. XI, стр. 17, отд. 1.

48

См. Нижегородский летописец и Никоновскую летопись; «Историю государства Российского», т. V, стр. 50 и 78; «Историю» Устрялова, Ч. I, стр. 262. В Никоновской летописи Симеон назван Михайловичем, а в Нижегородской — Димитриевичем, сыном Димитрия-Фомы; но из этой же летописи видно, что у Димитрия-Фомы было только три сына: Василий, Иоанн и Симеон; последний действовал после Запьянской битвы и умер уже по падении княжества Нижегородского, что видно из всех летописцев, не исключая и Нижегородского. Князь Симеон, павший в Запьянской битве, не был ли сыном Димитрия-Ногтя?

49

См. Нижегородский летописец и Никоновскую летопись. Речка Сундовик впадает в Волгу при известном селе Лыскове, находящемся на правом берегу Волги, в Макарьевском уезде, в ста верстах от Нижнего Новгорода.

50

См. Нижегородский летописец, Троицкую и Никоновскую летописи, Степенную книгу и «Словарь исторический о святых». Анастасия скончалась по Нижегородскому летописцу в 1375 году, по Троицкой летописи в 1377, а по Степенной книге в 1378 году.

51

См. Троицкую летопись.

52

Карамзин полагает, что князь Остей был прислан в Москву великим князем Димитрием Иоанновичем. См. «Историю государства Российского», т. V, стр. 80.

53

См. Нижегородский летописец, Троицкую, Архангельскую, Ростовскую летописи и Степенную книгу.

54

См. Нижегородский летописец и Никоновскую летопись. В прежнее время младенцам давали имена тех святых, которым праздновалось в день их рождения; другое же имя давалось уже при крещении: так Иоанн 111 был назван Тимофеем, а сын его Василий — Гавриилом. См. «Историю государства Российского», т. V, прим. 257 и т. VI, прим. 205 и Степенную книгу.

55

См. конец Лаврентьевской летописи.

56

См. Никоновскую летопись.

57

См. Ростовскую летопись.

58

См. Степенную книгу и Нижегородский летописец, Никоновскую и Троицкую летописи.

59

См. «Древнюю Российскую Вивлиофику», т. VI, стр. 2, т. VIII, стр. 350 и т. IX, стр. 504.

60

См. Никоновскую летопись. Кирдяпы хотя и владели Нижним Новгородом, но короткое время; притом, обязавшись служить Димитрию Иоанновичу, они потеряли уже свою независимость.

61

Спасо-Евфимиевский монастырь в Суздале, Михайловский собор в Городце, собор в Курмыше и другие.

62

См. синодик нижегородского Печерского монастыря, писанный в 1648 году и «Акты Археографической экспедиции», т. I, № 12. По Степенной книге и Нижегородскому летописцу, Василий Димитриевич ходил в Орду в 1391 году и в том же году свергнул Бориса, но по прочим летописям и «Истории государства Российского» это случилось в 1392 году. Грамота же Бориса, данная архимандриту Благовещенского монастыря на рыбные ловли, писана декабря 8-го 1393 года. Бобры в Нижегородской губернии, кроме Суры, водились в Заузольской волости и на Михалчикове острове. Где был этот остров, неизвестно, а Заузольская волость заключала в себе: юго-восточную часть нынешнего Балахнинского уезда, почти весь Семеновский и часть Макарьевского; бобры водились там даже до конца XVII столетия. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, № 19.

63

См. Троицкую летопись и статью господина Шаганова «О древних гробницах в Суздале» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 40.

64

См. Нижегородский летописец и Троицкую летопись. В последней это событие отнесено к 1395 году.

65

См. Троицкую летопись. Где покоится прах Симеона, неизвестно. В нижегородском Преображенском соборе есть гробница, в которой, как говорит надпись, будто бы погребен Симеон Кирдяпа; но это неверно: в ней лежит тот князь Симеон, который пал в Запьянской битве. См. выше прим. 46.

66

См. Троицкую летопись.

67

См. Троицкую летопись.

68

См. Нижегородский летописец и Троицкую летопись. Карамзин, придерживаясь последней, говорит, что битва на Оленьей горе была за год до того времени, как Зелени Салтан объявил Даниила и его брата законными наследниками княжества Нижегородского. См. «Историю государства Российского», т. V, стр. 198.

69

См. Нижегородский летописец и Никоновскую летопись.

70

См. Никоновскую летопись.

71

Впрочем, это одна догадка: в Троицкой летописи о погребении Иоанна Васильевича Суздальского сказано только: «…и положиша его в церкви Архангела Михаила», а где, В Москве или Нижнем, не объяснено.

72

О титуле Александра Брюхатого и ссоре его с великим князем см. «Акты Археографической экспедиции», т. I, № 17, а о женитьбе и смерти — в Троицкой летописи, где дочь Василия Димитриевича названа Василисой.

73

См. Троицкую летопись и «Акты Археографической экспедиции», т. 1, № 18.

74

См. Троицкую летопись и в I томе «Собраний актов исторических» грамоту Василия Темного, данную Спасо-Евфимиевскому монастырю. Из последней видно, что и Васса умерла ранее 1440 года. Троицкая летопись первого мужа Вассы, Александра Брюхатого, называет сыном Ивана Борисовича Туголукого, но в одном списке родословной книги, которым пользовался господин Мельников при составлении статьи «Утвари в селе Медведеве» (См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, № 46), сказано: «А князь Даниилов сын Борисовича, князь Александр, прозвище ему Взметень, бездетен, а была за ним дочь великого князя Василия Димитриевича Васса, а наперед того была за князем Александром Ивановичем за Брюхатым, за князем Васильевым, внуком Кирдяпиным». Последнее показание, кажется, вероятнее, иначе бы Васса была в замужестве за двумя двоюродными братьями.

75

См. Никоновскую летопись, Нижегородский летописец, «Энциклопедический лексикон», т. XV, стр. 338, синодик нижегородского Печерского монастыря, 1648, «Историю государства Российского», издание третье, т. V, прим. 118 и «Акты Археографической экспедиции», т. I, № 18.

76

См. «Историю государства Российского», т. V и VI и надпись на гробнице Иоанна Борисовича.

77

См. Нижегородский летописец и Никоновскую летопись.

78

Около 8,4 гекталитра. — Ред.

79

См. Нижегородский летописец. Карамзин говорит, что в Нижнем оков ржи продавался только по 6 рублей. См. «Историю государства Российского», т. V, стр. 210.

80

См. Нижегородский летописец.

81

См. Степенную книгу. Полагают, что в 1434 году Васса Димитриевна с сыном своим жила в Нижнем Новгороде и что она-то, в память пребывания в Нижнем брата своего Василия Темного пожертвовала апреля 9 в нижегородский Преображенский собор напрестольный крест, который ныне находится в Троицкой единоверческой церкви села Медведева, отстоящего от Семенова около 4 верст. См. статью господина Мельникова «Утвари в селе Медведеве» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1846, № 46.

82

См. «Казанскую историю» Бажанова, ч. I.

83

См. летописи Нижегородскую, Никоновскую, Псковскую, Софийский временник и Степенную книгу.

84

См. «Древнюю Российскую Вивлиофику», т. II, стр. 275 и 276 и т. IX. стр. 246 и 434 и «Собрание государственных грамот и договоров», т. I, стр. 135 и 185.

85

См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II, стр. 185.

86

См. Никоновскую летопись.

87

См. Никоновскую летопись.

88

См. летописи Никоновскую, Львовскую и Царственную и Софийский временник.

89

В 1471 году Иоанн казнил сына Марфы Василия, но о ней, как бы из презрения, не хотел упомянуть в договоре с новгородцами. См. «Историю государства Российского», т. VI, гл. I. В житии св. Зосимы Соловецкого сказано: «Боярыня та (Марфа) повелением великого князя послана в заточение в Нижний Новгород». См. Четьи-Минеи. В селе Млеве Тверской губернии Вышневолочского уезда, лежащем на берегу реки Меты, при церкви Спаса Нерукотворенного показывают могилу какой-то Марфы. Местное предание, слышанное автором в 1841 году от жителя Млева, столетнего старика, утверждает, что тут погребена Борецкая, умершая на пути в Москву, и что вечевой колокол по приказанию царя брошен тут же в реку Мету. Но несправедливость этого предания доказана еще Карамзиным. См. «Историю государства Российского», т. VI, прим. 180.

90

См. Никоновскую летопись.

91

См. Львовскую летопись и Софийский временник.

92

См. «Путешествие в Чердынь и Соликамск» Берга и Казанскую и Никоновскую летописи.

93

См. Казанскую летопись.

94

См. Нижегородский летописец.

95

См. Нижегородский летописец.

96

См. Нижегородский летописец и Герберштейна.

97

Рассказ об этом передан господином Мельниковым в его «Записках на пути из Симбирской губернии в Сибирь» (см. «Отечественные записки», 1839, т. VII, отд. VIII) и в «Нижегородских губернских ведомостях», 1846, № 52.

98

См. Нижегородский летописец, Никоновскую летопись и Софийский временник.

99

См. Царственную летопись.

100

См. Нижегородский летописец, Никоновскую и Львовскую летописи. Рождественский ручей есть нынешний Успенский овраг, который начинается близ Сергиевской улицы и выходит на Рождественскую близ дома купца Панина.

101

См. летописи Никоновскую и Львовскую и Нижегородский летописец.

102

Деревня Ельня в Нижегородском уезде, а село Работки в Макарьевском, на берегу Волги; первая в 17 верстах, второе в 100 верстах от Нижнего Новгорода.

103

См. Царственную летопись.

104

См. Царственную летопись.

105

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 34.

106

См. Царственную летопись.

107

См. Царственную летопись.

108

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, № 56.

109

См. II главу 2 части этой книги.

110

См. летописи Никоновскую и Царственную и Нижегородский летописец.

111

См. Царственную летопись.

112

См. Летопись о мятежах и Никоновскую.

113

См. настольную грамоту нижегородского митрополита Филарета, напечатанную в XVIII томе «Древней Российской Вивлиофики».

114

См. Нижегородский летописец и III главу 2 части этой книги.

115

См. Никоновскую летопись и «Историю государства Российского», т. XI, глава 2.

116

См. Летопись о мятежах.

117

См. Летопись о мятежах.

118

См. «Акты исторические», т. II, № 107.

119

Шереметев вместе с Иваном Салтыковым и Иваном Плещеевым были посланы против бунтовавшей Астрахани. См. Летопись о мятежах.

120

Села Копосово и Козино в Балахнинском уезде; первое в 11 верстах, второе в 20 от Нижнего. Прежде они принадлежали Троицкой лавре.

121

См. Никоновскую летопись, «Акты Археографической экспедиции», т. 11—104, «Акты исторические», № 112, 113. Павловский острог — ныне село на берегу Оки, в 70 верстах от Нижнего, Ворсма 12 верстами ближе к Нижнему. Оба эти села принадлежат графу Шереметеву.

122

См. «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время», статья господина Мельникова в «Отечественных записках», т. XXIX, отд. II.

123

Ныне Слюдой называется небольшой лесок около города за старой Московской заставой.

124

При своем восшествии на престол Шуйский целовал крест — «ни над кем ничего не делать — без собору ни какого дурна». См. Летопись о мятежах.

125

См. Никоновскую летопись и статью «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

126

См. там же села Яковцево и Клин Владимирской губернии Муромского уезда.

127

См. Никоновскую летопись. Село Решма Костромской губернии, в 22 верстах от города Кинешма, который отстоит от Нижнего в 220 верстах; Холуйская слобода Вязниковского уезда Владимирской губернии.

128

См. Никоновскую летопись. Село Дуденево Владимирской губернии Шуйского уезда.

129

См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—146, 186 и Никоновскую летопись.

130

См. Летопись о мятежах и «Сказание Палицына».

131

См. Никоновскую летопись и «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—390 и «Историю государства Российского», т. XII, прим. 561.

132

См. Летопись о мятежах. Хорошавские поля близ Москвы.

133

См. «Сказание Палицына».

134

См. статью «Нижний и нижегородцы в Смутное время». О принятии в Нижнем присяги Владиславу говорит только Немцевич. См. «Историю государства Российского», т. XII, прим. 608.

135

См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—496.

136

См. «Акты Археографической экспедиции», т. II—174, 175 и 176.

137

См. Летопись о мятежах и Никоновскую.

138

Родион Моисеев и боярский сын Роман, или Рахман, Пахомов, презирая опасности, переносили вести из Москвы в Нижний и обратно. См. статью «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

139

См. «Акты Археографической экспедиции», т. II.

140

См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II— 506 и 522.

141

См. Никоновскую летопись. Шествие на осляти — известный церковный обряд, отмененный Петром Великим.

142

См. Никоновскую летопись.

143

См. Летопись о мятежах.

144

Это подтверждается тем, что грамоты, которыми народ призывался на защиту отечества, были писаны большей частью одним Ляпуновым. См. «Акты Археографической экспедиции», т. II—182, 185 и 188.

145

См. «Акты Археографической экспедиции», т. II—197.

146

См. Летопись о мятежах.

147

См. «Историю государства Российского», т. XII и «Историю» Устрялова, ч. V.

148

См. «Историю государства Российского», т. XII и «Историю» Устрялова, ч. V.

149

См. Летопись о мятежах.

150

См. статью «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

151

См. «Сказание Палицына» и «Акты Археографической экспедиции», т. II— 190.

152

См. «Исторические заметки» в «Отечественных записках», 1842, № 8, смесь.

153

Митрополит Платон. См. «Описание жизни и подвига Минина», составленное Н. Ильинским, С.-Петербург, 1799.

154

См. «Историю» Устрялова, ч. V, стр. 162.

155

См. «Послание к коринфянам» апостола Павла, гл. I, стр. 27 и 28.

156

См. Летопись о мятежах.

157

Господин Смирнов в статье «Боярин и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский» полагает, что Минин мог иметь такое значение, какое он имел во время похода, только при князе Пожарском, который был в высшей степени недоверчив к себе. См. «Отечественные записки», 1849, № 12, отд. II.

158

См. «Биографию Пожарского» сочинения Малиновского, «Историю государства Российского», т. XII, прим. 335 и статью господина Смирнова «Боярин и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский», «Отечественные записки», 1849, № 12. Господин Мельников в своей статье «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время» говорит, что Пожарские владели Стародубом на Клязьме. Село Пурех в Балахнинском уезде в 60 верстах от Нижнего.

159

См. «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

160

См. «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

161

См. Летопись о мятежах.

162

Голиков, Малиновский и Чичагов (в биографии Пожарского), Мельников (в статье «Нижний и нижегородцы в Смутное время») и другие говорят, что Пожарский с радостью согласился по первой просьбе принять начальство над нижегородцами; но Пожарский в грамоте в Путивль пишет: «и посылали по меня Князя Димитрия из Нижняго многажды». См. «Древнюю Российскую Вивлиофику», ч. II, и «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—281.

163

См. Летопись о мятежах.

164

См. Летопись о мятежах.

165

См. Летопись о мятежах.

166

См. Летопись о мятежах и в Нижегородском летописце. В последнем сказано, что Пожарский вступил в Нижний в 7120 году, т. е. не ранее сентября 1611 года. Господин Мельников полагает, что это случилось в ноябре или декабре; но из одной грамоты, помещенной в «Собрании государственных грамот и договоров» (II—217) видно, что Пожарский был уже в Нижнем в августе 1611 года.

167

См. «Акты Археографической экспедиции», т. II— 202. Ратным людям, пошедшим с князем Пожарским и Мининым на очищение Московского государства, было выдано в Нижнем денег 5206 рублей, и в этой сумме было более 4/5 строгановских денег. См. «Временник отделения императорского московского общества истории и древностей российских», книга XVIII.

168

См. Летопись о мятежах.

169

Летопись о мятежах говорит, что казанцы явились, когда уже Пожарский был в Ярославле; но из «Актов Археографической экспедиции» видно, что они застали его еще в Нижнем (см. т. II, стр. 201). Но как бы то ни было, казанцы были плохие помощники нижегородцам: напитанные духом Шульгина, они принесли в соединенный стан свары и смуты и ушли из Ярославля обратно домой, производя по дороге страшные беспорядки, или как говорит летопись — «лише многую пакость земли соделаша!» Из числа казанцев остались в Ярославле только двадцать мурз и князей, дворян тридцать, головы: казацкий Лукьян Мясной и стрелецкий Постник Неелов, с первым было несколько казаков, с последним сто стрельцов. Мясной и Неелов впоследствии много потерпели от Шульгина. См. Летопись о мятежах.

170

См. Летопись о мятежах.

171

См. Летопись о мятежах.

172

См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II— 276 и 277.

173

См. Летопись о мятежах.

174

См. Летопись о мятежах.

175

О Кинешме сказано уже в прим. 124. Плес — заштатный город на Волге, 54 верстами ниже Костромы.

176

См. Летопись о мятежах. О костромских ратниках см. «Взгляд на историю Костромы», сочинение князя Козловского.

177

В Летописи о мятежах сказано, что Пожарский узнал об этом еще в Решме, но в окружной грамоте, писанной из Ярославля, Пожарский говорил, что он узнал о новом предательстве Трубецкого и Заруцкого в Ярославле, почему там и остановился. См. «Собрание государственных грамот и договоров», т. II—28.

178

См. «Сказание Палицына».

179

Село Шопна в 26 верстах от Ярославля, на нынешнем московском тракте.

180

Не говоря уже о его предательствах самозванцам, что может оправдать его поступки в день этой битвы?

181

См. Летопись о мятежах и «Сказание Палицына».

182

См. Летопись о мятежах. Иоанн Васильевич Горбатый, правнук Димитрия Константиновича, отказавшийся по договору с Василием Темным от Нижнего Новгорода (см. IV главу этой книги), имел сына Иоанна Иоанновича Горбатого — Суздальского, который был при Иоанне III наместником в Пскове. У Иоанна Иоанновича был сын Борис, у Бориса — Александр и дочь Варвара, по другим сведениям Евдокия. Она вышла замуж за боярина Никиту Романовича Захарьина и имела сына Феодора Никитича Романова, впоследствии патриарха Филарета, родителя царя Михаила Феодоровича. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 10.

183

См. Летопись о мятежах, «Сказание Палицына» и «Собрание государственных грамот и договоров», т. I, 203.

184

Этой иконе прежде праздновали в день ее явления 16 августа. См. «Описание костромского Успенского собора», составленное протоиереем Арсеньевым Московским в 1837 году.

185

Феодосий подписался семнадцатым от начала приложивших к грамоте руку и девятым между архимандритами; князь Пожарский — сорок вторым, между боярами — одиннадцатым; двое выборных нижегородских подписали в самом конце грамоты; ниже их подписался только один выборный ливенский поп Гаврило. См. «Древнюю Российскую Вивлиофику», т. V, стр. 273, 275 и 293.

186

Село Богородское в Горбатовском уезде в 40 верстах от Нижнего.

187

Малиновский и Чичагов в биографии Пожарского и Мельников в статье «Нижний и нижегородцы в Смутное время».

188

См. статью господина Смирнова «Боярин и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский», «Отечественные записки», 1849, № 12.

189

См. статью господина Смирнова «Боярин и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский», «Отечественные записки», 1849, № 12. Род Пожарских по женской линии перешел в фамилии Репниных, Милославских, Долгоруковых, Куракиных и Голицыных посредством браков внучек князя Дмитрия — Анны, Агриппины и Евдокии.

190

См. письмо протоиерея Рожанского к Н. А. Полевому в «Сыне Отечества», т. I, отд. III. Протоиерей Рожанский полагает, что сына Минина, известного в современных актах под именем Нефедья, звали не Мефодием, а Неофидом или Неофитом.

У Минина были братья Сергей и Бессон, от одного из них, как некоторые полагают, происходят балахнинские купцы Минины. Также считают, по преданию, потомками сестры Минина, Дарьи, Подсевальщиковых, из которых в настоящее время есть купцы (в Казани) и мещане (в Нижнем), из последних некоторые служат в военной службе. Через Подсевальщиковых считаются потомками Дарьи Минишны проживающие в Нижнем: дочь чиновника Гурьянова Надежда и сын его, старший писарь 10-го стрелкового батальона Павлин Гурьянов; дочь нижегородского купца Тимофея Олисова Авдотья, мещанка Авдотья Колмыкова и купцы и мещане нижегородские Соснины, Вознесенские, Кожелевы, Каменевы, Ремизовы и Ветошниковы и казанские Кулыгин и Гончаров.

Бывший нижегородский городской голова Ф. П. Переплетчиков деятельно трудился об открытии действительного происхождения Подсевальщиковых и прочих поименованных лиц от Дарьи Минишны, но фактов не было отыскано: все опиралось на одни предания. О братьях Минина см. «Нижегородскую сотную грамоту», «Акты Археографической экспедиции», т. III, №№ 71 и 85; о Подсевальщиковых — «Сын Отечества», 1838, № 1, отд. III и «Отечественные записки», 1842, № 7, отд. VIII.

191

Почти не подлежит сомнению, что первый самозванец был не что иное, как создание, хотя и неудачное, иезуитов, неутомимых ревнителей католической пропаганды.

192

Лисовчиками назывались в летописях и современных актах войска Лисовского. В то время как Москва приняла присягу Михаилу Феодоровичу, Шульгин с казанцами, бывши в Арзамасе, не хотел принимать присяги и уговаривал к тому казанцев и арзамасцев, но его не послушали. Он бежал в Казань, но казанцы не пустили его в свой город; потом Шульгин был схвачен и отвезен в Москву, а оттуда в Сибирь. См. Летопись о мятежах.

193

Они зимовали в Казани. См. Летопись о мятежах.

194

Села Верхний Услон и Нижний Услон находятся близ Казани, на правом берегу Волги.

195

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 5.

196

См. Летопись о мятежах.

197

Заруцкий был посажен на кол, сын Марины повешен, а она умерла в заключении. См. Летопись о мятежах.

198

Ныне село Василевское; оно лежит на правом берегу Волги в Балахнинском уезде, верстах в ста от Нижнего Новгорода.

199

См. Летопись о мятежах.

200

См. «Акты Археографической экспедиции», т. II—79; указ 1616 года апреля 20 числа.

201

Деньги эти взысканы были в 1618 году. В то время у Строгановых было соли в Нижнем Новгороде на 20 030 рублей 50 копеек, в Муроме — 2050 рублей, в Архангельске — 230 рублей деньгами. В Казани — 6516 рублей, солью и деньгами, также кроме того соли 280 000 пудов; в Калуге около 23 000 пудов, в Вологде 7883 рубля. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, № 7.

202

См. Нижегородский летописец. Мост, построенный Лыковым, существовал до 1839 года; ныне тут сделана дамба, также называемая Лыковой.

203

См. «Акты нижегородских монастырей Печерского и Благовещенского», № 77, в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, № 19.

204

См. «Историю» Устрялова, ч. II, стр. 189 и 190.

205

См. Нижегородский летописец.

206

См. «Нижегородскую сотную грамоту». Церкви Архидиакона Стефана, Рождества Христова, Иоанна Богослова, Николая Чудотворца на Нижнем базаре, Бориса и Глеба, Параскевы Пятницы, Воскресения Христова, Успения Божией Матери в Кунавинской слободе, а также и бывшие на монастырских подворьях, ныне не существуют — Казанской Божией Матери и Святых Апостолов Петра и Павла перенесены на другие места; Димитрия Солунского ныне именуется Благовещенским собором, а Афанасия и Кирилла — Тихоновской; Петушково — нынешняя Сергиевская улица; Дудин Николаевский Амвросиев монастырь находился в 55 верстах от Нижнего, на берегу Оки, и принадлежал к Синодальной области; он упразднен в 1764 году; за ним числилось 1296 душ. О монастырях см. III главу 2 части этой книги.

207

См. «Акты нижегородских монастырей Печерского и Благовещенского», № 110, в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, № 21.

208

См. Нижегородский летописец и «Акты нижегородских монастырей Печерского и Благовещенского», № 121 и 200, в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, №№ 22 и 23.

209

Супруга Шуйского, дочь князя Петра Ивановича Буйносова-Ростовского, Екатерина также при вступлении в брак с царем получила другое имя: ее назвали Марией. См. «Историю государства Российского», т. XII, прим. 163.

210

Верхотурье, ныне уездный город Пермской губернии, почти в 1650 верстах от Нижнего Новгорода.

211

Впоследствии Иосиф был архиепископом Псковским, а потом патриархом. См. Летопись о мятежах.

212

См. «Царствование Михаила Феодоровича», сочинения Берха, т. I, «Собрание государственных грамот и договоров», т. II, следственное дело о болезни Клоповой и Летопись о мятежах.

213

«Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно» (нем.). — Ред.

214

«Фридрих» строился на Волге против нынешних казарм.

215

См. «Путешествие» Олеария, «Собрание государственных грамот и договоров», ч. I и «Нижегородские губернские ведомости», 1845, №№ 1 и 2 В 1636 году в Нижнем, как пишет Олеарий, продавались: цыпленок — 1 копейка, 15 яиц также, а баран — от 12 до 18 копеек.

216

См. Нижегородский летописец.

217

См. Нижегородский летописец и «Описание нижегородского Печерского монастыря» сочинения Добротворского.

218

См. Нижегородский летописец.

219

См. Нижегородский летописец.

220

См. Нижегородский летописец.

221

Село Дедново лежит на левом берегу реки Оки Рязанской губернии в Зарайском уезде.

222

Иоанн Стрюс, бывший тогда на этом корабле, пишет, что в то время в Нижнем было можно накормить досыта рыбой 4 человек за 2 копейки. См. «Древнюю Российскую Вивлиофику», ч. I.

223

Ныне село Мурашкино в Княгининском уезде, в 87 верстах от Нижнего.

224

См. «Описание Макарьевского монастыря» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1846, № 73.

225

См. Нижегородский летописец и «Повесть о самозванцах». Село Безводное в Нижегородском уезде на правом берегу Волги, в 33 верстах от Нижнего; село Бор — против самого города за Волгой.

226

См. Нижегородский летописец.

227

Около 2,1 гектолитра. — Ред.

228

См. Нижегородский летописец.

229

См. статью «Учреждения Нижегородской епархии» сочинения иеромонаха, ныне архимандрита о. Макария, в «Нижегородских губернских ведомостях», 1849, № 24.

230

См. прим. 224, Нижегородский летописец, «Историю иерархии», ч. I, настольную грамоту нижегородского митрополита Филарета, напечатанную в XVIII томе «Древней Российской Вивлиофики» и «Собрание государственных грамот и договоров», т. II— 95 и IV— 182.

231

См. Нижегородский летописец.

232

См. Нижегородский летописец.

233

См. Нижегородский летописец.

234

См. Нижегородский летописец.

235

Состав 2 отделения вполне не известен.

236

См. «Санкт-Петербургские ведомости», 1847, №№ 2, 3 и 4 и «Нижегородские губернские ведомости», № 11.

237

См. биографии нижегородских митрополитов Трифилия, Исайи и Сильвестра сочинения о. Макария в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, №№ 34, 47 и 48.

238

См. дела Нижегородского губернского архива.

239

См. «Нижегородские губернские ведомости», № 48 и «Отечественные записки», 1820, № 8.

240

Нижним Новгородом управляли тогда вице-губернаторы. Рескрипт этот хранится в Нижегородском губернском правлении.

241

Монастырь Кержебельмашский был построен Питиримом в Юрьевецком уезде.

242

О подвигах этого иерарха см. 2 часть этой книги, главу IV.

243

См. Желтоводскую летопись.

244

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 13.

245

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 14.

246

См. Желтоводскую летопись, «Деяния Петра Великого», ч. VIII и «Нижегородские губернские ведомости», 1845, №№ 42 и 43 и 1846, № 65.

247

См. «Полное собрание законов», т. XV, №№ 8004, 8075 и 8236, «Словарь исторический о святых» митрополита Евгения, т. II, биографии нижегородских архиереев сочинения Макария и его же статьи «Федор Догада» и «О трудах Димитрия Сеченова», помещенные в «Нижегородских губернских ведомостях» за 1848 и 1849 годы. После Питирима упомянутые архиереи занимали нижегородскую кафедру в следующем порядке: Иоанн (1739–1742), Димитрий Сеченов (1743–1748), Вениамин (Григорович) (1748–1753) и Феофан (1753–1773).

248

Галер было шесть: «Тверь» (на ней путешествовала сама императрица), «Волга», «Ярославль», «Казань», «Углич» и «Кострома»; экипажное судно — «Симбирск», лазаретное — «Ржев-Володимиров», провиантское — «Новгород» и еще два судна — «Лама» и «Савастьяновка».

249

Соляной двор находился около нынешней Софроновской площади.

250

См. прибавление к Нижегородскому летописцу письменное, «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 1, «Взгляд на историю Костромы» князя Козловского; «Отечественные записки», 1820, № 8.

251

Из дел Нижегородского губернского архива видно, что крестьяне во время Макарьевской ярмарки не хотели платить пошлин, следующих содержателю ямских сборов юрьевецкому купцу Василию Козину, который подавал об этом прошение 11 сентября 1774 года нижегородскому губернатору Ступишину.

252

Что Пугачев был орудием раскольников, всегда враждебных православию и правительству, видно из того, что мысль наименовать его императором явилась на Яике у казаков, тогда закоренелых раскольников; также это подтверждается и участием в бунте купца Долгополова, принадлежавшего к ржевскому обществу, а город Ржев (Тверской губернии) был тогда гнездом упорных изуверов.

253

Рычков в летописи своей о Пугачевском бунте говорит, что посланцев Пугачева схватили крестьяне из села Фокина, принадлежавшего дворянину Демидову, которое находится на берегу Волги, в 30 верстах от Нижнего Новгорода (см. «Сочинения» Пушкина, издание Анненкова, т. VI, стр. 517). Но село Фокино находится ниже Лыскова, а от Нижнего отстоит не в 30, а более 130 верст. Не были ли крестьяне, представившие посланцев Пугачева к Ступишину, березопольцы из окрестностей села Богородского, из деревни Демидова.

254

См. «Историю Пугачевского бунта», биографию епископа Антония в «Нижегородских губернских ведомостях», 1849, № 1 и дела Нижегородского губернского архива и Духовной консистории. Антоний управлял Нижегородской епархией с 1773 по 1783 год.

255

Перевоз и Починки ныне заштатные города: первый — Княгининского, а второй — Лукояновского уездов.

256

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 1.

257

Об открытии нижегородского наместничества см. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 18. Слова и речь епископа Антония напечатаны были в 1780 году в университетской типографии у Новикова.

258

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 38.

259

Описание обеда, данного епископом Антонием, и праздника семинарии напечатано у Новикова же при словах Антония.

260

В Арзамасе, Лукоянове и Починках присутственные места открывал нижегородский губернатор Обухов; в Макарьеве, Василе и Сергаче — председатель Нижегородского уголовного суда Белокопытов; в Горбатове, Балахне и Семенове — председатель Нижегородского уголовного суда Ульянин; в Княгинине и Перевозе — председатель Нижегородской уголовной палаты Безруков. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 18.

261

Кроме того Антоний в знак особенного доверия императрицы был посылаем по ее повелению для открытия наместничеств в Казани и Симбирске. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 18 и 1849, № 1.

262

См. «Отечественные записки», 1820, № 8.

263

Дамаскин обучался в Геттингенском университете и был одним из ученейших архипастырей своего времени; нижегородскую кафедру занял после Иосифа, который был нижегородским архиереем после Антония только год и два месяца (с 28 июня 1782 года по 22 сентября 1783 года). См. «Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 7.

264

См. «Русскую историю» Глинки, «Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 7. Черновой словарь хранится в библиотеке Нижегородской семинарии.

265

См. дела Нижегородского губернского архива.

266

Сочинение Н. Ильинского имеет титул: «Описание жизни и бессмертного подвига славного мужа нижегородского купца Козьмы Минина», а стихи следующего содержания:

На месте том стоя, где Минин погребен,

Казалось будто я в те веки принесен,

В которые сей муж усердьем воскрыленный,

Увидя пламенник, врагами воспаленный;

Сынов Отечества внимая скорбный стон,

Попранну веру зря и Божеский закон,

И самую Москву носящу тяжки узы,

Разрушенну любовь, прерванные союзы;

Воззря на тьмы врагов, лиющих русску кровь,

Слезами грудь кропя, восчувствовал любовь;

И пламень искренний в душе своей питая,

Из челюстей врага Россию свобождая,

Сокровище свое к сему он посвятил,

Бессмертным подвигом всех спас и защитил.

Се здесь, я возопил! тот прах неоцененный,

Что был толикою любовью оживленный,

Кто спас Отечество, Монарховросских Трон,

Кто веру подкрепил и Божеский закон;

Кто россам показал к бессмертию дорогу,

Любить отечество, и жертвовать всем долгу.

Когда я подвиг сей во мысли представлял,

Прославить я его сердечно возжелал;

Но сей бессмертный муж отечеством прославлен,

И памятник ему в сердцах уже поставлен;

Великих росских дел пресладостный певец,

Неподражаемый соплел ему венец,

Казанску сильну брань, Херасков возглашая,

Грядущи времена Царю изображая,

Виденьем некиим в восторг его привел,

И в виде таковом Россию Царь узрел:

«Се Трон колеблется, хранимый многи веки;

Москву наполнили поляки, будто реки;

Забвенны древние природные князья;

Ты стонешь, Иоанн! стеню и плачу я!

Иноплеменники Москвою овладели…

При сем видении небесны своды рдели;

Опустошенные являются поля,

Кровавые кусты, багровая земля;

Растерзанны тела гробов не обретают,

И птицы хищные над ними вкруг летают;

Отринула Москва от персей томных чад.

Российским ратникам приходит бледный глад.

Мечи из рук падут, душевны слабнут силы,

Преобращаются вкруг стен шатры в могилы;

И глад бы пламенно геройство погасил,

Когда бы Минин их сердец не воскресил,

Сей друг отечества на бурю взор возводит,

Берет сокровище, к Пожарскому приходит;

Богатство тлен и прах, но славно есть оно,

Коль будет общему добру посвящено.

Познал имения такую Минин цену;

Он злато изострил, дабы попрать измену;

Российской храбрости удерживает вес

И се разит Орла российской Геркулес!

Как бурный вихрь Москву Пожарский окружает

Кидает молнии, поляков поражает;

С другой страны дарит Отечеству покой,

Бросая гром на них Димитрий Трубецкой».

Се подвиг Минина, преславный, несравненный!

Хераскова пером мы зрим изображенный!

Не слезы я теперь над прахом сим лию,

Но, славою пленясь бессмертной, вопию:

Почий великий муж! почий, к тебе вещаю,

Ты друг отечества! сердечно я желаю,

Да память дел твоих дотоле не пройдет,

Пока земный сей шар, разрушася падет.

267

См. письмо протоиерея Рожанского к Н. А. Полевому, «Сын Отечества», 1838, № 1.

268

См. «Биографию нижегородского епископа Павла» сочинения о. Макария, «Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 10. Павел поступил на место Дамаскина в 1794 году и управлял Нижегородской епархией до 1798 года.

269

См. дела Нижегородского губернского архива.

270

О переводе Шекспирова «Ричарда III» см. «Отечественные записки», 1842, т. XVIII, в смеси. Яков Васильевич Орлов был в Главной нижегородской школе учителем истории натуральной, истории гражданской и географии. Помянутая книга «Мое отдохновение» заключает в себе 56 пьес, из которых 38 в стихах и 18 в прозе. Самое капитальное произведение этой книги есть стихотворение под названием «Россия», оно занимает 30 страниц и снабжено множеством примечаний. для образчика нижегородской музы девяностых годов прошлого столетия прилагается из «Отдохновения» Орлова первая его пьеса, которая носит двойное название.

РАЗГОВОР С ЭХОМ

Нижний Новгород

О! эхо громкое гласяще все неложно

Теперь мне что-нибудь сказать тебе возможно?

Эхо. Можно.

Итак, теперь мои вопросы принимай,

Скорей ответами меня ты навещай.

Эхо. Вещай.

Нет на уме побед, меня не занял Юлий.

Кто Нижний основал, неси ту весть, Меркурий.

Эхо. Юрий.

О! вестник из страны в страну ты пролетай,

И лучшая места для жизни выбирай.

Эхо. Рай.

Где ж оной рай найти ты думаешь собою?

Какой страну почтешь меж Волгой и Окою?

Эхо. Кою?

Где окска с волжскою мешается вода,

Не должно ль землю ту Эдемом звать всегда?

Эхо. Да.

Ока нам Тигр, Евфрат всем Волга представляет

А Павел Бог земной иль нас не навещает?

Эхо. Вещает.

Кого любить должны мы более всего,

Не с Богом ли Царя, Монарха своего?

Эхо. Его.

Не сам ли Бог Царей на Царство поставляет,

Не сам ли Царь Царей десницей Скиптр вручает

Эхо. Чает.

Он знает: без Царя погибнут и умы

Без крови тело что, и кровь что без главы?

Эхо. Вы.

Так точно, Эхо, мы, мы грудью защищали,

Поляки на Москву с оружьем как напали.

Эхо. Пали.

Не Минин ли Козьма, любя Царя закон,

Прехрабро защищал Романов дом и Трон?

Эхо. Он.

Так из потомков кто его когда забудет,

И в наших он сердцах не вечно ли пребудет?

Эхо. Будет.

На небе Ангелы сплели венец кому?

Не Минину ль Козьме, любимцу своему?

Эхо. Ему.

Из нас кто на бою Монарха защищает,

Не Минина ли тем достойно прославляет?

Эхо. Являет.

О Нижний, Мининым прославленный стократ,

Не всякой ли Тебе уступит в этом град?

Эхо. Рад.

Рад будет уступить и сердцем и устами,

Зря на Кулибина своими очесами.

Эхо. Сами.

Механик сей от нас во град Петров утек,

Сколь долго проживет сей умный человек?

Эхо. Век.

Простой он человек, нигде он не учился,

Но механизм его кому б не полюбился?

Эхо. Бился.

Потел он и дошел, часы сам делать стал.

Голландец пред его моделию ниспал!

Эхо. Пал.

Вот Нижний каковых на свет людей рождает!

Баранщикова свет, еще ли свет не знает?

Эхо. Знает.

Ты, Эхо, имя их мчи из страны в страну,

А я другое петь теперь уже начну?

Эхо. Ну.

271

См. «Биографию архиепископа Вениамина II», «Нижегородские губернские ведомости», 1850, № 61. Вениамин Румовский-Краснопевкин занимал нижегородскую кафедру с 1797 по 1811 год.

272

См. «Памятную книжку Нижегородской губернии за 1855 год».

273

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, №№ 8 и 9; воспоминания С. Н. Глинки о 1812 годе и стихотворения В. Л. Пушкина. Василий Львович вскоре по приезде в Нижний Новгород написал (сентября 20) следующее стихотворение.

К ЖИТЕЛЯМ НИЖНЕГО НОВГОРОДА

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов.

Примите нас, мы все родные!

Мы дети матушки Москвы!

Веселья, счастья, дни златые,

Как быстрый вихрь промчались вы!

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов!

Чад братий наших кровь дымится

И стонет с ужасом земля!

А враг коварный веселится

На башнях древнего Кремля!

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов!

Святые храмы осквернились,

Сокровища расхищены!

Жилища в пепел обратились!

Скитаться мы принуждены!

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов!

Давно ли славою блистала?

Своей гордилась красотой?

Как нежна мать нас всех питала!

Москва, что сделалось с тобой?

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов!

Тебе ль платить позорны дани?

Под игом пришлеца стенать?

Отмсти за нас Бог сильный брани!

Не дай ему торжествовать!

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов!

Погибнет он! Москва восстанет!

Она и в бедствиях славна;

Погибнет он! Бог русских грянет!

Россия будет спасена.

Примите нас под свой покров,

Питомцы волжских берегов!

Карамзин жил на Тихоновской улице в доме Аверкиева (что ныне Келейникова).

274

См. воспоминания С. Н. Глинки о 1812 годе.

275

В 1820 году в Нижнем Новгороде было 14 000 жителей, 2000 домов и в числе их только 30 каменных. См. «Отечественные записки», 1820, № 8.

276

Моисей поступил на место Вениамина. Насчет приезда митрополита Агафангела рассказывают следующее: когда извозчики спрашивали греков, едущих с Агафангелом, куда им нужно ехать, то греки отвечали дурно по-русски — в Нежин, а ямщики по сходству звуков полагали, что в Нижний, и привезли туда митрополита, который, как полагать надо, ехал на долгих.

277

См. 2 часть этой книги, главу II.

278

Последний католикос Грузии Антоний был сыном царя грузинского Александра. Он родился в 1762 году 8 января, а скончался 1827 года декабря 21.

279

См. дела Нижегородского губернского архива.

280

См. 2 часть этой книги, главу IV.

281

См. прим. 179.

282

Епископ Амвросий поступил в 1832 году на место Афанасия, управлявшего Нижегородской епархией с 1827 года. Перед Афанасием же (после Моисея, с 1826 года) занимал нижегородскую кафедру 10 месяцев епископ Мефодий.

283

Государь император прибыл в 1834 году с ярославского тракта.

В ожидании приезда его величества плашкоутный мост через Оку, всегда снимаемый в конце сентября, не был еще снят.

284

Тогда еще московский тракт лежал через Горбатов и государь прибыл в Нижний Новгород через нынешнюю арзамасскую заставу.

285

Ныне архиепископ Донской. Он был переведен на нижегородскую кафедру из Пензы вместо Амвросия в 1835 году.

286

Собственные слова государя императора. См. 2 часть этой книги, главу IV.

287

См. 2 часть этой книги, главу IV.

288

Место это называлось Зеленей или Зелейной потому, что тут прежде стоял зелейный т. е. пороховой двор.

289

При этом устройстве по тесноте и неудобству места разобраны: в кремле теплый собор Скорбящей Богоматери, в Панской улице церковь Параскевы Пятницы и приделы у церкви Георгия, что на Верхне-Волжской набережной, и у церкви Иоанна Предтечи, что у Ивановских ворот, кроме того у последней церкви также разобраны лавки, принадлежащие ей. Пятницкую церковь назначено выстроить на Сенной площади.

290

Правом 1-й гильдии пользовались те из купцов, которые строили здания в 10 тысяч рублей серебром. За места, приобретаемые в пользу города у частных лиц, выдавались денежные вознаграждения по цене, назначенной самими владельцами. На устройство же города было занято нижегородским городским обществом в приказах общественного призрения в 1836 году: нижегородском — 300 тысяч по 6 %, ярославском — 150 тысяч по 7 % и 265 тысяч по 5 %, казанском — 300 тысяч по 5 %; в 1837 году: ярославском — 370 тысяч, вятском — 30 тысяч и киевском — 275 тысяч по 5 %; в 1838 году: ярославском — 50 тысяч, киевском — 300 тысяч, курском — 100 тысяч, тверском — 100 тысяч, симбирском — 300 тысяч, рязанском — 50 тысяч по 5 %; в 1842 году: нижегородском — 69 700 по 6 %; в 1847 году: волынском — 100 тысяч и гродненском — 200 тысяч по 5 %; а всего 3 229 700 рублей ассигнациями — этот долг рассрочен на 42 года; уплата его производится сбором с приходящих к нижегородской пристани и отходящих от нее судов, по 1 рублю с 1000 рублей ценности груза.

291

Татар и мордвы всех трех племен.

292

См. «Памятную книжку Нижегородской губернии за 1855 год».

293

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1840, №№ 44, 48, 52 и 53.

294

В 1847 году вместо епископа Иоанна нижегородскую кафедру занял епископ Яков, удостоенный впоследствии сана архиепископа. Он в конце 1849 года был вызван в С.-Петербург на полгода для присутствия в Святейшем Синоде, где и скончался 20 мая 1850 года. С отъезда его в Петербург до прибытия в Нижний епископа Иеремии Нижегородской епархией управлял епископ Владимирский Иустин, который в 1850 году прожил несколько месяцев в Нижнем Новгороде.

295

Также их высочества изволили обозревать соляные магазины во время производства в них выгрузки из судов соли. Управляющий соляным правлением статский советник Н. К. Якоби имел счастье поднести их высочествам описание как самих запасов, так путей и способов доставки соли, во всех тех губерниях, которыми заведовало нижегородское соляное правление, за что и удостоился получить от высоких путешественников в подарок бриллиантовый перстень. Их высочества в садике у дома дежурства соляных запасов изволили кушать чай, причем играл оркестр духовой музыки.

296

См. 2 часть этой книги, главу IV.

297

См. 2 часть этой книги, главу IV.

298

См. отчет исправляющего должность нижегородского губернского предводителя дворянства с 1852 по 1855 год.

299

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1853, № 49, 1854, №№ 12 и 13.

300

См. отчет исправляющего должность нижегородского губернского предводителя дворянства с 1852 по 1855 год.

301

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1854, № 30.

302

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1854, № 30.

303

См. «Санкт-Петербургские ведомости», 1855, № 6.

304

См. «Памятную книжку Нижегородской губернии за 1855 год».

305

То же надобно заметить и о прочих дружинах Нижегородской губернии.

306

В это же время в Нижнем обучался 4-й батальон стрелков императорской фамилии.

307

Действительный статский советник Андрей Лаврентьевич Львов управлял Нижегородской губернией до 1767 года. После сего в Нижнем были следующие начальники губернии, гражданские губернаторы: тайный советник Егор Федорович Кудрявцев 1798–1802, статский советник Андрей Максимович Руновский 1802–1810, действительный статский советник Степан Антонович Быховец 1810–1818, действительный статский советник Александр Семенович Крюков 1818–1826, статский советник и камергер Николай Иванович Кривцов 1826–1827, действительный статский советник и камергер Иван Семенович Храповицкий 1827–1829, действительный статский советник Илларион Михайлович Бибиков 1829–1832.

Военные губернаторы, управляющие гражданской частью: генерал-майор Михаил Петрович Бутурлин 1832–1844, генерал-лейтенант князь Михаил Александрович Урусов 1844–1855, свиты его императорского величества генерал-майор Федор Васильевич Анненков 5-й в 1855–1856, а после него — генерал-майор Александр Николаевич Муравьев.

308

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1855, № 30.

309

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1855, № 8.

310

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1854, №№ 14, 20 и 22.

311

См. выше в этой же главе.

312

Писано в ноябре месяце 1855 года.

313

От Костромы — 289, Владимира 271, Тамбова — 548 1/2 Рязани — 586 1/2, Пензы — 394 1/2, Симбирска — 448 1/2, Казани — 385 1/2 верст.

314

В Твери и Ярославле, хотя набережные отделаны лучше нижегородских, но местоположение обоих городов не так возвышенно, как местоположение Нижнего Новгорода, а в Симбирске, хотя гора и будет равна нижегородской, но по симбирскому Заволжью нет таких роскошных видов, как по Заволжью нижегородскому.

315

Магазин Пендрина переведен в дом Кемарского, где была булочная фон Голлена; фон Голлен же приобрел дом Заварова.

316

В доме арестантской роты устроена в 1857 году церковь в честь Казанской Божией Матери. Напротив же восточного фасада этого дома, через Покровку, построены здания для 1-й кремлевской части и для отделения пожарной команды.

317

См. Нижегородский летописец и IV главу 1 части этой книги.

318

Известный музыкальный критик Ростислав называет господина Улыбышева достойным биографом Моцарта, глубокомысленным музыкальным рецензентом, внимание которого почел величайшею наградою за свои труды. См. фельетон в «Северной Пчеле», 1854, № 180.

319

В настоящее время полиция помещается в главном корпусе общественного верхнебазарного дома, со стороны Большой Покровки.

320

Кокоревым заплачено за места 10 000 рублей серебром.

321

Окружное управление переведено в Старую Петропавловскую улицу, в дом госпожи Быстрицкой.

322

На углу Алексеевской и О сыпной улиц, против Черного пруда, в доме купца Вальяжникова, открыт магазин Донского, занимающий весь дом; в этом магазине продаются накладное и польское серебро, бронзы, разные галантерейные вещи, фарфор, фаянс, хрусталь, обои, игрушки, мужские шляпы, фуражки, обувь — дамская и мужская, зонтики, трости, перчатки и прочее. Напротив этого магазина, на Осыпной, в доме госпожи Соколовой открыта виноторговля А. Кальсен; этот погреб по качеству вин и умеренности цен считается из лучших в городе.

323

Сын царя грузинского Вахтанга Бакар, правивший Грузией во время плена отца своего, взятого персиянами, был вынужден прибегнуть к покровительству России. Петр Великий в 1724 году дозволил ему прибыть в Москву вместе с освободившимся из плена царем Вахтангом и братом Георгием. У Бакара были дети Александр и Леон: первый есть отец князя Георгия Александровича, скончавшегося в своем селе Лыскове в 1852 году.

324

По новому плану западная оконечность этой улицы должна выходить через Почаинский овраг, по особо устроенной дамбе, на Ильинку к Вознесенской церкви.

325

См. прим. 489.

326

По последнему распоряжению эта площадь оставлена незастроенной; в восточном конце ее построены здания для 2-й кремлевской части и отделения пожарной команды, на средине же — заложена 4 июня 1856 года каменная церковь в честь Живоначальной Троицы. Сенной базар переведен на новую Сенную площадь, расположенную в южном конце города, между новыми зданиями 1-й кремлевской части, Большой Покровкой и чертой города.

327

Шеймой называется тот канат, к которому причаливается становой якорь, а косяками те, к которым причаливаются ходовые якоря; шеймы бывают длины 50 сажен, весу 150 пудов, косяки — длины 150 сажен, весу 200 пудов.

328

См. дела Нижегородского губернского архива.

329

Из рассказов старожилов. О покупке слободы Екатериной II у Рославлева см. «Сын Отечества», 1838, № 1.

330

См. 1 часть этой книги, главы I и IV.

331

Эта гостиница получила название «полицеймейстерских номеров», потому что дом, в котором она помещается, принадлежал господину Махотину, который был в Нижнем Новгороде долгое время полицеймейстером.

332

См. «Мертвые души», часть 1.

333

См. «Сказание о жизни и чудесах преподобного Макария». Москва, 1850. Составлено профессором иеромонахом (ныне архимандритом) Макарием. По преданию, дом родителей преподобного Макария находился на северной стороне Мироносицкой церкви, а преподобного Евфимия — на южной.

334

Петушковым, или Петушком, назывался овраг, лежащий вправо от нынешней церкви Святого Сергия.

335

Слышано от нижегородских старожилов.

336

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, № 58.

337

См. Нижегородский летописец.

338

См. 1 часть этой книги, главу IV.

339

Эти названия башням даны, кажется, в последствии времени.

340

См. «Акты Археографической комиссии», III— 176.

341

По описи Нелюба Морнева в 7179 году (1671). См. Нижегородский летописец.

342

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

343

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

344

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

345

См. «Описание нижегородского Печерского монастыря» сочинения Добротворского, «Краткую повесть о бывших в России самозванцах» и надпись над Ивановскими воротами.

346

См. «Биографию епископа Нижегородского и Арзамасского Феофана» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, № 71, прим. 8.

347

По другим (и более вероятным) сведениям, императрица Екатерина II останавливалась в нынешнем архиерейском доме.

348

См. «Исторические известия о нижегородском Духове монастыре и церкви Святого Духа, что во дворце». Нижний Новгород, 1855, прим. 19.

349

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

350

См. 1 часть этой книги, главу II.

351

См. летописи Нижегородскую и Никоновскую.

352

См. «Акты исторические», II— 69.

353

См. Нижегородский летописец и «Акты Нижегородских монастырей», в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, № 22. Там под № 21 в четвертой челобитной архимандрита Рафаила к царю и патриарху, между прочим говорится: «А осталось государи в Нижнем-Новгороде вашие государские извести у соборных церквей, у Преображения Спасова, да у Архангела Михаила, за каменным делом, бочек сто с тридцать, да четыре сажени бутова камня и проч».

354

См. Нижегородский летописец.

355

См. Нижегородский летописец.

356

В соборе, разобранном в 1829 году, пониже фресок была следующая надпись: «Благословением Вседержителя Бога Отца, властию Бога и Спаса нашего Иисуса Христа и содействием Святаго и Животворящаго Духа, начато сие стенное иконописание, во святой соборной апостольской церкви Преображения Бога и Спаса нашего Иисуса Христа при державе благочестивейших Государей Царей и Великих Князей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцах, при великом государе Кир Адриане, Архиепископе Московском и всея России и всех северных стран Патриархе; благословением и снисканием благолепия в дому Божии господина Преосвященнейшаго Павла Митрополита Нижегородского и Алатырского, в лето мироздания 7200 месяца Майя в 20 день, на память Святаго Мученика Фалалея, и совершися того же года Августа в 15 день, на день Успения Пресвятыя Богородицы и Приснодевы Марии». См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 11.

357

См. биографии нижегородских архиереев Феофана, Дамаскина, Павла II и Вениамина. Сочинение иеромонаха о. Макария в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, № 71, 1849, № 9 и 10 и 1850, № 7.

358

См. «Описание Нижнего Новгорода и ежегодно бывающей в нем ярмарки» составленное Лекоентом де Лаво.

359

Собор, построенный в 1632 году, был длины 17 сажен, ширины — 12 сажен.

360

В 1857 году на месте ризницы устроен алтарь в честь Богоматери Всех Скорбящих Радости.

361

Текст надписи: «Господь с нами заступник наш Бог Иаковлев! От времен благоверного и равноапостольного Великого Князя Владимира и до благословенного дванадесятого лета царствования Великого во бранех и мире Государя нашего, ИМПЕРАТОРА и Самодержца Всероссийского АЛЕКСАНДРА I троекратно Россия испытывала, по неисповедимым судьбам Всемогущаго, — рог правоверных и во обстояниях возвышавшаго, сильнейшая и лютейшая нападения многочисленных врагов своих; каковы явились в самой еще древности, Татары и различный их поколения, потом Литовцы, и другие подобные им изменники, а наконец Галлы, в сонме двадесяти других язык, враждовавших России: — и, от всех сих нашествий иноплеменных Россия спасена чудодейственно и благопромыслительно от Господа сил.

Трикраты убо и низовская земля Новаго Города споспешествовала победительным образом к преодолению врагов отечества, то изгоняя их из среды самыя России, то прогоняя за пределы оные, отъемля из рук вражеских похищенное достояние свое.

По ослаблении Киевского великого Княжества возникло в 1157 году Всероссийское Княжество благопромыслительностию Великого Князя Юрия Владимировича в странах Белыя и Великая России, с такой силою, и могуществом, что сын его Андрей Юрьевич воевал уже победительно против Волгских и Камских Татар, которых покорив со всеми принадлежащими к ним народами, столичным их градом завладев к России присоединил, и сей город обновленный с 1212 года стал известный под именем Нижняго Нова-града, толь много по сему еще из среды самой древности споспешествовавшаго наконец и к совершенному свержению ига Татарского, Царем Иваном Васильевичем. — А избавление России от Поляков бывшее в 1612 году, по освобождению Москвы содействием приснопамятного сына Отечества Козмы Минина, чрез собранные полчища в странах Нижняго сего Новгорода и руководимый к сокрушению врага пламенным Пожарским, уже известно Россиянину всякому. — И сие последнее избавление России от нашествия Галлов в 1812 г. совершилося, по занятии уже врагами древния столицы Москвы, остановленными на пути своих Богопротивных движений и вспять обращенными при виде конечно новопоявленных сильных ополчений сосредоточиваемых в нем же Богоспасаемом граде Нижнем.

Знаменася на нас свет лица Твоего Господи, и о имени Твоем возрадуемся во веки».

Сия сказательная доска при гробе Козмы Минина устроена в 1815 году.

362

В Преображенском соборе находятся и иконы, принадлежащие Нижегородскому ополчению 1855 года.

363

«Бысть егда бяше и Исусу у Ерихона и возре очима своима видя человека стояща пред ним и меч обнажен в руце его и приступив к нему рече: наш ли ecи или от супостат наших; он же рече: аз Архистратиг силы Господня ныне приидох семо и паде Исус поклонися лицем своим на землю и рече: Владыко, что повелевавши рабоу твоемоу: и рече Архистратиг Господен ко Исусоу: изуй сапог твой с ногу твоею место бо, на нем же стоиши, свято есть, и сотвори Исус тако».

364

См. статью «Несколько слов о празднике 22 октября, для нижегородцев» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 66.

365

См. Летопись о мятежах.

366

См. «Сказание Палицына».

367

До приезда архиепископа Иакова по Минину не совершалось никогда особенной торжественной панихиды; Иаков, первый из архиереев нижегородских, отслужа первую обедню в Преображенском соборе, 23 февраля 1847 года отслужил и первую панихиду по Минину.

368

В «Историческом словаре о святых, прославленных в Российской Церкви, и о некоторых подвижниках местночтимых» сказано, что Анастасия Ивановна основала Зачатейский девичий монастырь в Галиче и там будто бы была 22 года игуменьей, имея под начальством 160 инокинь, и кончила жизнь 47 лет от рождения, в 1378 году. Но в этом показании есть большое несходство с летописями: Анастасия Ивановна, скончавшаяся не позже 1378 года, не могла быть двадцать два года игуменьей, потому что князь Андрей Константинович умер в 1365 году, и Анастасья Ивановна, по свидетельству же летописей, приняла иночество через два года после его смерти.

369

Епископ Моисей и католикос Антоний были погребены в теплом соборе Всех Скорбящих, по разобрании которого перенесены уже в Преображенский собор.

370

На гробе Минина следующие иконы:

1) Спасителя;

2) Различных праздников и угодников Божиих;

3) Св. Николая;

4) Михаила Архистратига и Иоанна Воина.

Внизу гроба сделана на особой доске следующая надпись:

Избавитель Москвы отечества любитель,

И издыхающей России оживитель,

Отчизны красота, Поляков страх и месть,

России похвала и вечно слава честь

Се Минович Косма зде телом почивает

Всяк, истинный кто Росс, да прах его лобзает.

371

В этом же соборе поставлены одиннадцать знамен Нижегородского ополчения 1855 года.

372

В прежнее время на соборной колокольне были башенные часы с боем; говорят, что ныне предположено устроить их вновь.

373

Прежде наместники жили в деревянном доме, около того места, где стоит памятник Минину и Пожарскому.

374

Здесь год построения Архангельского собора показан согласно Нижегородской летописи.

375

См. III главу 1 части этой книги.

376

Лекоент де Лаво, в своем описании Нижнего Новгорода и ярмарки.

377

Полагать надобно, что придел Иоанна Богослова был освящен ранее, именно — около 1722 года.

378

См. Апокалипсис, гл. XII, стр. 7 и 8.

379

См. прим. 358.

380

Но кажется, эти ризы новейшего времени и едва ли не последней половины XVIII столетия. С подобным шитьем есть ризы в Вологодской церкви Зосимы и Савватия и называются там наместническими. Церковь Зосимы и Савватия во время наместничества была придворной наместников.

381

По другим сведениям это Василий Васильевич Гребенка-Шуйский, другой сын Василия Юрьевича, бывший при Иоанне III присяжным владетелем Нижнего Новгорода.

382

Какое участие принимал Порфирий в заговоре архиепископа Пимена из летописей неизвестно, но полагают, что он был человек очень значительный. В Ардатовском уезде (Нижегородской губернии), где было поселено много новгородцев, поется и доныне следующая песня:

Грозен был воин чарь наш батюшка

Первый чарь Иван Васильевиць,

Сквозь дремучий лес войском силою

Он прошол в страну татарьскую.

Себе чарьство взял Казаньское

Госьподарство Астраханьское.

Вывел Перфила из Нова-города,

Не вывел измену в каменной Моськве.

Эта песня списана со слов крестьянина Ардатовского уезда, села Кужендеева, с сохранением местного выговора. См. «Историческое известие о нижегородском Духовском монастыре».

383

Деньги эти расходовались следующим образом: На свечи, ладан, вино, масло и просфоры; ружные деньги за гривку 10 рублей; казенных пошлин за владение рыбными ловлями и пожнями 5 рублей 77 копеек; жалованье архимандриту 6 рублей, а жалование иеромонаху, священнику, иеродиакону и диакону по 3 рубля 12 копеек. Жалованье казначею, монахам, пономарю и псаломщику по 1 рублю 50 копеек. Всем на пищу 20 рублей; на соль 3 рубля; на дрова 15 рублей. Всего расхода 77 рублей 77 копеек. Остальные 33 копейки и приношения доброхотных дателей употреблялись на другие расходы по монастырю. См. «Историческое известие о нижегородском Духовском монастыре».

384

См. высочайшее повеление, объявленное 17 апреля 1845 года главноуправляющим путей сообщения и публичных зданий.

385

См. «Нижегородскую сотную грамоту», акты нижегородских монастырей Печерского и Благовещенского, помещенные в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848 и 1849 годов, и «Историческое известие о нижегородском Духовском монастыре».

386

См. «Историческое известие о нижегородском Духовском монастыре».

387

Зимний сад уже не существует.

388

На башнях Дмитровской и Ивановской, над воротами, с обеих сторон находятся иконы, пред которыми день и ночь теплятся лампады, устроенные в фонарях. В 1856 году Дмитровские ворота отделаны внутри и уставлены по стенам иконами, пред которыми, также иногда, затепливаются лампады. Рождественская часть из Ивановской башни переведена в дом почетных граждан Мичуриных, на Живоносновскую улицу.

389

См. Нижегородский летописец.

390

См. «Нижегородскую сотную грамоту», рукописное сказание о житии митрополита Тихона, находящееся в ризнице нижегородского Благовещенского собора. Письма митрополита Тихона. Биографию Ф. П. Переплетчикова («Нижегородские губернские ведомости», 1845, №№ 12, 23 и 24)

391

Петр Афанасьевич Веденецкий служил учителем рисования при Главном нижегородском народном училище и гимназии более 35 лет.

Он также был известен в Нижнем Новгороде как хороший портретный живописец, также он много писал икон для церквей, нижегородских и в Сибири. Он умер в 1847 году.

392

См. синодик Алексиевской церкви.

393

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

394

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

395

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

396

См. «Нижегородскую сотную грамоту». Холодный храм Никольской церкви приведен в благолепное состояние прихожанином почетным гражданином Александром Ивановичем Костроминым, который кроме украшений и утвари церковной пожертвовал еще сумму на постройку домов для священноцерковнослужителей. Дома эти построены уже после его смерти, последовавшей в 1829 году.

При устройстве же теплой церкви главными жертвователями были генерал-майор Антон Ефимович Махотин и супруга его Александра Федоровна (урожденная Щукина); вдовая нижегородская купчиха Александра Алексеевна Щукина и сын ее Алексей Федорович. А. А. Щукина умерла в 1848 году, А. Е. Махотин — в 1851 году.

397

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

398

См. «Отечественные записки», издание Свиньина, 1820, № 7, «Памятник событий под 20 января», статьи «Отечественных записок», 1839, т. VII, отд. VIII и 1842, т. XXIII, отд. VIII, «Сын Отечества», 1838, № 1, отд. III.

399

Ныне придел уже устроен.

400

См. «Биографию митрополита Сильвестра» и «Нижегородскую епархию при Питириме» сочинения иеромонаха Макария («Нижегородские губернские ведомости», 1848, №№ 48 и 62).

401

См. «Нижегородскую сотную грамоту» и надпись на воздвизальном кресте Вознесенской церкви.

402

См. «Нижегородскую сотную грамоту» и «Акты нижегородских монастырей», № 57 («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 14), Нижегородский летописец, «Описание Нижнего Новгорода и ярмарки» Лекоента де Лаво.

403

См. Нижегородский летописец под годами 7043–7157. «Сказание о житии и чудесах преподобного Макария», составленное профессором иеромонахом Макарием, Москва, 1850. «Акты нижегородских монастырей Печерского и Благовещенского», № 140 («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 31).

404

См. «Акты исторические», т. II— 69 и «Нижегородскую сотную грамоту». О месте жительства Кулибина слышано от старожилов.

405

См. этой книги 1 часть, IV главу, Нижегородский летописец и Сотную грамоту.

406

См. Нижегородский летописец, «Нижегородскую епархию при архиепископе Питириме» («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 62).

407

См. «Нижегородскую сотную грамоту» и Нижегородский летописец.

408

См. Царственную летопись и Нижегородский летописец, под годами 6879, 7021, 7028 и 7164, «Акты нижегородских монастырей», №№ 111 и 115 («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 21).

409

См. летописец, хранящийся в библиотеке Живоносновской церкви, «Биографию митрополита Исаии», составленную иеромонахом Макарием («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 34), «Историческое известие о нижегородском Духовском монастыре».

410

См. «Нижегородскую сотную грамоту» и Нижегородский летописец.

411

См. «Нижегородскую сотную грамоту» и «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 35.

412

См. «Нижегородскую сотную грамоту», летописцы Нижегородский и Макарьевского монастыря, «Строгановские здания» сочинения Мельникова, («Нижегородские губернские ведомости», 1846, № 9).

413

См. «Нижегородскую сотную грамоту», «Акты нижегородских монастырей», № 108 («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 20). О Сулейке же и первоначальном построении храма сведение заимствовано из народных преданий церкви.

414

См. «Нижегородскую сотную грамоту», «Биографию епископа Антония», сочинение иеромонаха Макария («Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 1).

415

Эти часы видом и величиною со среднее гусиное яйцо и заключают в себе, кроме обыкновенного часового механизма, следующее: в исходе каждого часа отворяются в средине их двери, за которыми виден великолепный чертог, в нем стоит гроб Господень с дверью, заваленной камнем. По сторонам гроба — два стража с копьями. Через полминуты является ангел, камень от гроба отваливается и дверь разрушается, стражи падают ниц, и через полминуты являются к ангелу две жены Мироносицы, а между тем В часах музыка играет трижды: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Этот стих повторялся с 8 часов пополуночи до 4 пополудни; а в остальные часы слышна, но однажды, гармония напева «Воскресе Иисус от гроба, якоже прорече, даде нам живот вечный и велию милость». Сверх того всякий раз по пробитии полудня часы играли кантат, которого слова и музыку сочинил сам И. П. Кулибин. См. «Кабинет Петра Великого», стр. 261 и 262 и «Отечественные записки», издание Свиньина, 1819, стр. 234 и 235.

416

И. П. Кулибин скончался в собственном доме на Ильинке. Дом этот стоял невдалеке от нынешнего дома Первого детского приюта.

417

См. «Отечественные записки», издание Свиньина, 1819 и «Нижегородские губернские ведомости» за 1845 год. Для желающих иметь понятие о литературном таланте нижегородского механика здесь помещаются кантат и ода, которые он поднес императрице Екатерине II. Первый — в бытность ее величества в Нижнем Новгороде, а последнюю — в Петербурге, когда явился с оконченными уже часами.

КАНТАТ

Воспой Россия к щедрому Богу,

Он бо излия милость премногу;

Десницей щедрой во всей вселенной

Возвеличил Тя:

Избрал он россам на трон Царицу

И увенчал сам Императрицу

Екатерину, милость едину

Предрагим венцем.

Тебя едину, о наша Матерь!

Всем Монархиню послал Создатель;

Да Ты царствуешь, владычествуешь

Над нами вечно.

Толь процветает Твоя Держава,

Везде сияет под солнцем Слава,

Луч простирает и досягает

До других Держав.

В Твоей деснице скипетр блистает,

Во всей России всех озаряет,

Сыплет отрады в низовы грады

Всемилостивно.

Егда под небом орел летает,

Любезно к детям всегда взирает,

С высот слетевшие, крылы простерши

Всех покрывает.

Тако Ты свет наш, Матерь благая,

Сирым и бедным милость драгая,

К детям грядеши и покрывши

Как орел птенцов.

Шествуешь славно в низовы грады,

Даруешь равно щит и ограды

От горделивых и возносливых

Народу всему.

Не токмо знатных Ты наблюдаешь,

Но и загнанных всех защищаешь

Вси рекуть гласно и поют присно:

Послал Ю нам Бог.

Едина всем нам радость и милость,

Боюся сердцем, чтоб не в противность

Превысочайшей персоне Вашей

Что рек без наук.

Простру в том руки к щедрому Богу,

Чтоб дал науки и милость многу

Сердце Царицы в Его десницы

Хранимо всегда.

За преблагия Твоя доброты,

И вседрагия ко всем щедроты

Свыше правитель и покровитель

Той Зиждитель всех.

ОДА

Благословенна ты Россия

Десницей вышняго Творца,

В тебе лиет Он дни златые

Во многи веки до конца,

Премудро строит по судьбине,

Вручив престол Екатерине,

Любезной Отчеству всему,

За истинную добродетель

Послал к нам Сам ея Содетелъ

От всех избраннейшу ему.

Венец, власть, скипетр и державу

Сам вышний Бог Ей даровал,

И, оградив, облек во славу,

России радость всей послал.

О коль цветет Ея Держава!

Со скипетром гремит и слава

Во все державы стран других!

Главы Ея венец блистает,

Подданных всех увеселяет:

И так живем век дней златых.

Императрица милосерда,

Пучина всех драгих доброт,

К подданнейшим благоусерда

Лист на всех блага шедрот.

Все россы Матерь предрагую,

Зря в милости ко всем благую,

Всяк тщится глас свой воссылать

В мольбах к Зиждителю и Богу,

Во всем послать Ей помощь многу

И век должайший даровать.

Когда орел высокопарный

Под солнцем где бы ни летал,

Всегда бы к детям свышедалъный

В любезной радости взирал.

Тому подобно льет отрады

Всем посетивши росски грады

Российски Матерь всех доброт,

Любляща чистою душею,

Блестяща милости лучею

На весь подданнейший народ.

Потщися Нижний-Новград ныне

Всерадостнейшим торжеством;

Приспело время уж године,

Сия в Царицыным венцом.

О месяц Май и час всезлатый

И день пресветлый двадесятый

Привел к нам радость не в пример:

Все жители того желали,

На пристань вышед ожидали

По Волге шествия галер.

В параде стоя гренадеры,

Метали артикул ружьем,

И храбрые чиня примеры,

Во ожиданьи были все при сем:

Но вдруг трубою загремели,

И Музов гласы полетели,

Прерадостный являя знак.

На пристань вшед Екатерина

Яви лице светлее крина,

Презелъно тщился видеть всяк.

Какое щастие постигло

Во оный час блаженный там,

Когда желание достигло

Самодержавну видеть нам!

Той светлой радости нет меры

И превозшедшей все примеры,

Всем озарившия сердца;

Един другаго угнетали

И в радость видеть все желали

Ее пресветлаго лица.

Но как во внутрь градский вступила

Преукрашенная венцем,

Творцу и Богу приносила

Благодарение о всем,

Лучею милости сияла

И награждении вручала

Тем, кто достоин был принять.

В том хвалится Градодержатель,

Даров Ее драгих принятель

Ея тем тщится прославлять.

Какую радость ощущали

Верноподданнейших сердца?

Но так, как пламенем пылали,

В желаньи зреть Ея венца

И самы красны дни сияли,

С яснейшим воздухом играли,

О славном шествии известясъ,

Царицы росскими градами,

Носимый чистыми водами

До мест желанных веселясь:

Вы, Волга и Ока, широка

Разлейтеся по всем странам,

Что Матерь россов превысока,

Явила благости все к нам.

О сем струи играйте с нами,

Промчите радость меж горами,

В брега ударьте звучный гром,

Явите славу всей России,

Спешите быстро до Азии,

Везде как орлиим крылом.

Все грады светло торжествуют,

Стоящие при тех реках,

Поля и холмы ликовствуют,

Лежащие на их брегах.

От Твери даже до Симбирска

Прошед Монархиня российски,

Все грады шествием драгим

Премилосердо посетила,

Лучею света озарила,

Очей воззрением благим.

Небес и всех тварей Зиждитель,

Источник благости всея,

Царице нашей покровитель,

Ты Сам послал владеть

Ея Подсолнечной великой частью,

Утешь Ея народы властью,

Преславный век Ты Ей подай,

Умножи всезлатыя леты.

Пошли в народ мирны советы,

Десницей свыше ограждай!

418

Этот памятник устроен лет тому пятнадцать дочерью Кулибина статской советницей Елизаветой Ивановной Поповой. Прежде же над могилой Ивана Петровича стоял памятник деревянный, с портретом самого знаменитого механика, писанным масляными красками, но в 1833 году он сгорел вместе с другими деревянными памятниками и крестами от неосторожности мальчика, прислуживавшего в церкви, который после обедни выбросил из жаровни угли близ поленицы дров, лежавших на кладбище; дрова от этого затлелись, а потом вспыхнули и произвели пожар на кладбище.

419

Ныне Преображенская церковь снаружи выбелена.

420

Политаврион, или полиставрий, фелонь многокрестная, как в Греции, так и у нас, имела особенное достоинство. В Греции при Вальсамоне и Зонаре (XII столетие) полиставрий был собственно одеждою патриарха, и только по особенному преимуществу в него облачались некоторые экзархи (каппадокийский, эфесский, фессалоникский и коринфский); но при Симеоне Солунском он принадлежал уже всем епископам. У нас фелонь многокрестная в древности также была собственно принадлежностью митрополита и только в знак особенной чести давалась некоторым архиереям. Так в XII веке митрополит Иоанн благословил Илию, новгородского епископа, называться архиепископом и даровал ему ризы крещатые. В XIV столетии такие же ризы присланы были от константинопольского императора Иоанна Палеолога и патриарха Филофея новгородскому архиепископу Моисею. С 1675 года, по определению Собора московского, эта риза сделалась у нас принадлежностью всех архиепископов и епископов. (См. «Христианские чтения», 1848, ч. 1, стр. 337 и 338).

421

Св. Киприан был изгнан великим князем Дмитрием Иоанновичем за то, что при нашествии Тохтамыша в 1482 году покинул Москву. См. «Историю государства Российского», т. V, гл. 1.

422

См. летописи Троицкую и Никоновскую, «Акты исторические», I—25, «Историю государства Российского», т. V, гл. 1, «Описание Киевской лавры 1837 года», «Описание нижегородского Печерского монастыря», сочинения Садокова («Нижегородские губернские ведомости», 1845). Описание того же монастыря Добротворского, «Памятник событий церкви и Отечества», «Словарь исторический о святых, прославленных в Российской Церкви».

423

Все эти монастыри ныне приходские церкви. Первая — в 3 верстах от Суздаля, вторая — в Балахнинском уезде, третья — в Семеновском (верстах в 10 от Нижнего Новгорода), и четвертая — в селе Мурашкине Княгининского уезда.

424

Дмитровская улица была в Новом Остроге, она начиналась позади церкви Димитрия Солунского (что ныне Благовещенский собор) и оканчивалась на нынешней Осыпной улице, где стоят дома Казенной палаты (бывший Соляного правления) и действительного статского советника Н. К. Якоби.

425

См. Нижегородский летописец. В прежнем монастыре были следующие церкви:

1. Вознесения Господня;

2. Покрова Пресвятой Богородицы;

3. Святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова;

4. Святого Николая Чудотворца;

5. Святых Бориса и Глеба

6. Преподобного Сергия Радонежского.

За монастырем была церковь Святого Николая Чудотворца, с приделом преподобного Евфимия Суздальского. Кроме того, внутри монастыря была особая колокольня, братские кельи, сушила, погреба и многие другие службы.

426

Храм этот трехпрестольный; в нем главный алтарь, в холодной церкви, — в честь Преображения Господня; в трапезе, или теплой церкви, южный придел во имя св. апостола и евангелиста Иоанна Богослова, а северный — во имя св. Николая Чудотворца. В этом храме есть несколько старинных икон. Гробница схимника Иоасафа находится в пещере, в которую ход из холодной церкви, с левой стороны.

427

См. летописи Нижегородскую и Печерского монастыря, «Акты нижегородских монастырей», напечатанные в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848 и 1849, «Историю церковной иерархии», V—164, описания нижегородского Печерского монастыря Садокова и Добротворского.

428

Страусиным — Ред.

429

Ныне этот корпус занимает епископ Иеремия, живущий на покое в Печерском монастыре. Епископ Иеремия управлял Нижегородской епархией с 1851 по 1857 год.

430

Внутри монастыря, около ограды, была деревянная галерея, по которой совершались, в известное время, крестные ходы; галерея эта уничтожена не очень давно. См. «Описание Печерского монастыря» Добротворского.

431

См. «Описание Печерского монастыря» Добротворского.

432

См. «Акты Археографической экспедиции», т. 1—12, «Акты нижегородских монастырей», № 1 и 105 (в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, №№ 2 и 21).

433

См. «Ключ к „Истории государства Российского“», II—101.

434

См. Степенную книгу, II—461.

435

См. Нижегородский летописец.

436

См. 1 часть этой книги, главу II.

437

См. «Акты Археографической экспедиции», т. 1—12, 17, 18 и 21 и «Акты нижегородских монастырей», №№ 1, 5, 6, 7, 8, 13, 18, 25, 31, 49, 81, 89, 91 и 105 (в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848).

438

В Никоновской летописи (IV— 60) говорится: «…и есть той монастырь (Благовещенский) в Нижнем Новгороде и до ныне митрополичъ». В грамотах митрополит Геронтий (в 1478) называет «своим», а патриарх Иов (в 1591) — «извечным патриаршим богомольем». Тот же патриарх в 1605 году дал Благовещенскому монастырю грамоту о неподсудимости нижегородским десятильникам. См. «Акты Археографической экспедиции», 1—105, «Акты нижегородских монастырей», №№ 22 и 46 (в «Нижегородских губернских ведомостях», №№ 7 и 11).

439

Жалованная грамота великого князя Бориса Константиновича, 1393 года, на воды и бобровые гоны, данные Благовещенскому монастырю, писана на имя архимандрита Ионы. См. «Акты Археографической экспедиции», I—12.

440

Архимандрит Феофил в 1857 году рукоположен в сан епископа Самарского, а вместо него в настоятели Благовещенского монастыря назначен архимандрит Паисий.

441

См. Нижегородский летописец.

442

Доска. Ред.

443

В ризнице Благовещенского монастыря, как говорят, есть вещи замечательные по своей древности и ценности; также много вкладов постриженника этого монастыря митрополита Казанского Тихона, а в библиотеке хранится сборник, в котором находится собственноручное сочинение страдальца патриарха Гермогена о явлении иконы Казанской Богородицы (см. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, № 61); но в осмотрении ризницы и библиотеки монастырской мне было отказано.

444

См. «Записку о нижегородском Благовещенском монастыре», «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 15.

445

Во время ярмарки из бассейнов часовни берут много воды для употребления приезжие торговцы.

446

Крестовоздвиженский монастырь возведен в 1-й класс в 1856 году.

447

См. 1 часть этой книги, главу III.

448

См. Нижегородскую сотную грамоту.

449

См. летописи Нижегородскую, Никоновскую, Троицкую, Степенную книгу, «Нижегородскую сотную грамоту» и статью иеромонаха Макария «Зачатейский женский монастырь в Нижнем Новгороде» («Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 11).

450

См. Нижегородский летописец, Сотную грамоту и статьи сочинения иеромонаха Макария: «Воскресенский женский монастырь в Нижнем Новгороде», «Биография епископа Нижегородского и Арзамасского Дамаскина» и «Учреждение Нижегородской епархии» («Нижегородские губернские ведомости», 1849, №№ 9, 11 и 23).

451

См. «Историю российской иерархии», IV— 869, ведомость, представленную в Святейший Синод епископом Нижегородским и Арзамасским Антонием 12 августа 1781 года, и донесение Святейшему Синоду епископа Мефодия от 15 мая 1826 года, № 42.

452

А не церковь, как пишет о. Макарий, в своей статье «Происхожденский женский монастырь в Нижнем Новгороде» (См. «Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 12). Другой храм в старом Крестовоздвиженском монастыре был при больнице в честь Иверской Божией Матери.

453

Урожденная Мартынова, по мужу Новикова.

454

Лучшее и вернейшее описание жизни П. Г. Лупаловой сделал на французском языке граф Ксавье де Местр, под названием «La jeune Siberienne», которое в русском переводе называется «Параша Лупалова». Оно издано литографом И. Селезневым в 1845, в С.-Петербурге.

455

Всей земли было под монастырем около 2735 кв. сажен, при том же это пространство лежало частью на горе, частью на скате ее и частью под самой горой.

456

См. описание торжества при освящении храма в нижегородском Крестовоздвиженском монастыре, бывшего 17 августа 1848 года, сочинения протоиерея П. Лебедева («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 61). Епископ Моисей, подъезжая к Нижнему Новгороду, оставил экипаж и шел несколько верст, до самого Казанского кладбища, пешком, что и доставило ему случай вполне заметить красоту места и удобство его для обители. Слышано от монашествующих Крестовоздвиженского монастыря.

457

При устройстве нового Крестовоздвиженского монастыря много содействовал игуменье Дорофее монастырский протоиерей Андрей Петрович Ключевский, который священствовал с 1793 по 1807 год в селе Ключищи (Княгининского уезда), а потом — в Крестовоздвиженском монастыре, при котором и скончался 26 февраля 1845 года. Андрей Петрович, при чистоте своей жизни и христианскому смирению, имел глубокий дар утешать в несчастий и наставлять в правилах благочестия, почему и пользовался искренним уважением не только нижегородцев и подгородных жителей, но и жителей самых дальних мест Нижегородской губернии: к нему многие издалека приезжали за советами. Также он оказал большие услуги епархиальному начальству по обращению раскольников, за что был награждаем правительством неоднократно.

458

Кроме церкви, которая была разобрана; кирпич ее употреблен на здания в новой обители.

459

Иконы, шитые серебром и золотом, работы сестер Крестовоздвиженской обители игуменья Вера имела счастие поднести в бозе почивающему государю императору Николаю Павловичу 18 августа 1836 года. Достопочтенная настоятельница никогда не могла говорить без особенного умиления о благосклонном приеме, каком удостоена была тогда от Державного Отца России. Также В 1850 году игуменья Вера имела счастье поднести золотошвейные иконы с пеленами, на которых вышиты российские гербы, великим князьям Николаю Николаевичу и Михаилу Николаевичу.

460

Эта ограда еще не вполне окончена.

461

См. «Акты нижегородских монастырей», № 101, «Биографию епископа Дамаскина» («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 20 и 1849, № 6) и акты Крестовоздвиженского монастыря.

462

Игуменья Вера скончалась 8 числа декабря 1857 года, на 67 году от рождения. Она погребена в приделе Боголюбской Божией Матери, близ игуменьи Дорофеи.

463

Большая часть этих сведений заимствована из рукописных описаний, хранящихся в Крестовоздвиженском монастыре, и монастырских документов, которые по благосклонности настоятельницы игуменьи Веры позволено было мне видеть. За что считаю долгом выразить здесь ее высокопреподобию истинную признательность.

464

В «Нижегородских губернских ведомостях» статья об исцелении Гулимовой перепечатана, с одобрения духовной цензуры, в следующем виде:

ЧУДЕСНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ

Одной девицы в светлый день Воскресения Христова,

Апреля 10 д.1821 года, в Нижнем-Новгороде

Уже более месяца получены здесь, в Санкт-Петербурге, из Нижняго-Новгорода, не только частныя известия, но и оффициальныя донесения об этом исцелении; на сих же днях получено оттуда подробное и совершенно несомненное сведение, основанное на наследовании, произведенном по распоряжению духовнаго и гражданскаго начальства. Следующее извлечение из сих сведений сделано со всевозможною точностию, и большею частию словами самых донесений.

Исцелевшая девица Ирина Андреева 35 лет; местожительства ея в приходе Благовещенскаго Собора, в доме роднаго брата своего, тит. сов. Кесария Андреева Гулимова. По удостоверению родственников ея и соседей, на 17 году своей жизни она сделалась больна горячькою и ломотою в голове, при чем из ушей ея текла сильная материя, и потом выпала заушная косточка. Таковая болезнь продолжалась у ней около года; и хотя она получила облегчение, но стала мало слышать, и тупо говорить. В таком положении была она до 31 года своей жизни, чувствуя в голове своей почти всегдашнюю боль. Впрочем при всей слабости своего здоровья, она занималась портным мастерством для себя и других; но с 29 числа Августа 1817 года она начала чувствовать в здоровье своем большую слабость, и наконец лишилась зрения, слуха, языка и ног. В таком увечном состоянии находилась три года и семь месяцев, так что и с помощию других едва могла приподниматься, чтобы сесть на постеле, прислонясь к стене; а сидеть на постеле просто и сходить с оной совсем не могла. Когда нужно было, ее носили на руках; пищу брала она из посторонних рук ощупью; а в случае какой-либо просьбы она давала знаки, стуча рукою, и мыча ртом. И в ночи на самый день Светлаго Воскресения Христова лежала она на том же болезненном одре своем с матерью своею, которая при старости своей, служила ей в болезни без всякой надежды ея выздоровления. — Но вдруг страдалица почувствовала легкость в ногах, облегчение в голове, свет в глазах, свободу в языке и способность слышать. В неизреченной радости она встала с постели сама по себе, и пошла в ближнюю горницу, в коей первый попавшийся ей предмет было зеркало, в котором увидев себя она сказала: «ах! как я худа, — совершенно мертвая». Мать ея, увидя, что она ходит и говорит, от недоумения едва могла сделать ей несколько первых вопросов. Когда же она спрашивала ее о образе столь скораго освобождения от болезни, то исцелевшая рассказала: за несколько дней до праздника Светлаго Воскресения Христова, было ей во сне видение. Видела она себя в некоем храме, коего красота превышает всякое описание, и в нем некоего мужа, читающаго книгу, украшенную золотом. Муж сей, думает она, был Иоанн Креститель; ибо лицо его весьма похоже на образ Иоанна Крестителя, находившийся в ея комнате. Муж сей благословил ее, и послал к другому, тут же находившемуся мужу, в архиерейском облачении черезвычайнаго величия и красоты. В деснице его был крест. Дивный Святитель повелел ей приближиться к себе, но она в трепете от его величия не могла ступить с места. Он вторично повелел ей, и она, со страхом приближась к нему, пала к стопам его. В сие время увидела она на ногах Его по глубокой ране; а после увидела, что таковыя же раны были и на руках Его. Он благословил ее крестом, который был в деснице Его, и, дав облобызать ей спасительный крест, приклонился к ея уху и сказал: страдании твои кончились; в день Воскресения Моего ты будешь здорова.

После сего видения, она видела другое. Именно, за несколько часов до ея выздоровления видела она также во сне пришедшую к ней прекрасную девицу, которая приветствовала ее с праздником Воскресения Христова обыкновенным выражением: Христос Воскресе, и сделалась невидимою. Проснувшись после сего последняго видения, она почувствовала в себе то исцеление, которым пользовалась до конца своей жизни.

Хотя от бывшей продолжительной болезни приметна была в ней слабость; но зрение — чисто, как необыкновенный дар Божий, и хождение твердо. На другой день Светлаго Воскресения ходила она сама собою в Соборную Архангельскую церковь слушать обедню, и после оной служила молебен в благодарение Господу Богу, воздвигшему ее от одра болезни.

По причине столь чудеснаго с нею события она решилась посвятить себя монашеской жизни, отказалась от употребления скоромной пищи и начала употреблять постную.

Вскоре по исцелении девица Гулимова, по обету ею данному, вступила в Нижегородский Крестовоздвиженский девичий монастырь. Здесь она вела примерную жизнь. Крест свой несла с великодушием истинной последовательницы Христовой. Кротость, беззлобие, послушание, были ея украшением и неизменными свойствами. Кроме бедной ризы, своего ничего не имела. По этой благочестивой жизни называли ее: Божий человек. Нередко вспоминала она о том дивном явлении, какое предшествовало ея исцелению в 1821 году, и при этом воспоминании всегда приходила в необыкновенную восторженность. Иногда взирая на небо, с чувством глубокаго благоговения, говорила: вот Бог мой! Сия раба Божия скончалась мирно в 5 ч. утра, 13 Июля 1827 года. (См. «Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 54).

465

В царствование Михаила Феодоровича, при патриархе Филарете Никитиче, в 1629 году, в окрестностях Нижнего Новгорода жил один благочестивый человек по имени Петр Гладков. Он служил в военной службе и владел в окрестностях нынешнего Оранского монастыря вотчиной. Этот человек имел большую веру к образу Владимирской Богородицы, находящемуся в московском Успенском соборе и писанному, по преданию, св. апостолом и евангелистом Лукою.

Руководимый этой верою, Гладков просил протоиерея Успенского собора по имени Кондрат, занимавшегося иконописью, списать ему копию с Владимирской иконы в точных размерах. Протопоп Кондрат, вместе с другим изографом Григорием Черным, взялся исполнить благочестивое желание Петра Гладкова и через несколько времени вручил ему копию со знаменитой иконы, составляющей предмет особенного почитания всех русских. Гладков отвез эту копию в свою вотчину, село Бочеево. Здесь, в церкви Святого Николая и в доме помещика, эта икона находилась пять лет.

В 1634 году, ночью с пятницы на субботу пятой недели Великого поста, когда по уставу православной церкви совершается неседальное бдение в память чудес, совершенных Богородицею во время войны греческого императора Ираклия с персидским шахом Хозру-Парвизом, Петр Гладков слышал во сне голос: иди семо. Он будто бы пошел и увидел себя на какой-то горе и слышал новый глас, повелевавший ему на этом месте построить храм в честь иконы Владимирской Богородицы, а прежде создания храма водрузить на горе крест. Такой сон Гладков видел три раза. Проведя в посте и молитве остальные дни Великого поста и торжествовав благочестиво Святую Пасху, Гладков в субботу на Святой неделе вышел из дома своего отыскивать ту гору, которую он видел во сне. Когда он шел густым дремучим лесом к полю называемому Орано поле, то зашел в лес непроходимый И увидал на так называющей Славянской горе огонь. Предполагая тут найти людей и боясь заблудиться в неизвестных дебрях, Гладков пошел к этой горе и вскоре заметил, что виденный им свет был сверхъестественный. День тогда был дождлив, и все небо было покрыто густыми облаками, но на том месте было как бы солнечное сияние, столбом восходившее до небес. Взойдя на гору, он увидел то самое местоположение, которое представлялось ему в сонном видении.

Гладков после того немедленно поспешил в Москву и получил доступ к патриарху Иосафу, к епархии которого принадлежал тогда Нижний Новгород с его уездом. Он поведал Иосафу обо всем бывшем и испросил у него храмозданную грамоту на сооружение храма Владимирской Богородицы на Славянской горе. Получив грамоту, Гладков возвратился в село Бочеево, и первым делом его было водрузить на предназначенном для храма месте мраморный крест величиною в пять пядей, хранившийся в роде Гладковых и переходивший от отца к сыну через несколько поколений. Вскоре приступлено было и к сооружению храма.

В окрестностях Славянской горы жили мордвины, бывшие еще идолопоклонниками; они в лесу имели борти — пчеловодство составляло их главный промысел. Имея притязание на владение Славянской горою, мордва с злобою смотрела на воздвигаемое Гладковым здание. Несколько человек из них решились было разрушить его в самом начале; в продолжение семи недель они ходили по окрестностям Славянской горы со злобной целью, но заступлением Богородицы Бог не допустил их совершить своего намерения. Наконец храм был освящен, в это время мордва была изумлена различными чудесами. Желая отнять у Гладкова место, на котором он построил храм, мордва написала челобитную царю, в которой сказала, что Петр Гладков насилием своим воздвиг в их мордовском бортном лесу церковь и значительную часть их земель себе несправедливо присвоил. Челобитная попала в руки думного дьяка Ивана Тарасьевича Грамотина, который в последствии времени был известен своей службой в Посольском приказе. Грамотин, упрошенный мордвою, принял участие в их деле и переменил даже некоторые слова в их челобитной: именно выскоблил слова «Петр Гладков поставил церковь», собственноручно написал на этом месте: «Петр Гладков поставил насильством двор свой, а не церковь, и людей своих устроил тут жительствовать, и землю мордовскую вспахал». После того Грамотин послал в Нижний Новгород царского величества грамоту к бывшему тогда нижегородским воеводой Василию Петровичу Шереметеву с товарищами и написал в этой грамоте, чтобы двор Петра Гладкова с того места снести, и людей оттуда свести, и землю возвратить старинным владельцам ее мордве. Воевода Василий Петрович Шереметев послал немедленно для обыска нижегородского стрельца Томилу Оболнянилова, который, собрав понятых, осмотрел место и нашел на нем церковь и при ней кельи, в которых жили иеромонах Феодорит и семь монахов. Удостоверясь в несправедливости мордовской челобитной, воевода Шереметев тотчас же отписал об этом в Москву, и после того было повелено оставить церковь и обитель на Ораном поле и Славянской горе. Обитель эта получила название Оранской. Думный дьяк Иван Грамотин, бывший долгое время болен, считал болезнь свою наказанием Божиим, раскаялся в своем подлоге и обнаружил таким образом все дело. Молва о чудесах от иконы достигла до патриарха. Архимандриту Печерского монастыря Рафаилу повелено было удостовериться в этом, и когда этот архимандрит донес об истине чудес, то патриарх доложил об этом царю Михаилу Феодоровичу, который и повелел устроить на Ораном поле обитель по уставу Василия Великого. (См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, №№ 35 и 36).

466

Вода из колодца в часовню проведена сыном строителя часовни С. И. Верениновым.

467

См. «Биографию архиепископа Вениамина», сочинение иеромонаха Макария («Нижегородские губернские ведомости», 1850, № 7).

468

См. «Нижегородскую сотную грамоту», «Путешествие» Олеария, летописи Нижегородскую и лютеранского прихода, хранящуюся при лютеранской церкви.

469

Патриарх Никон, как и Питирим, был сын крестьянина. Он родился в селе Вельдеманове (Княгининского уезда Нижегородской губернии). Отца его звали Миной, мать — Матреной. См. «Житие патриарха Никона». С.-Петербург, 1784.

470

Местечко Ветка ныне Белицкого уезда, Могилевской губернии, в 205 верстах от Могилева.

471

Переяславский Никольский монастырь был основан в 1392 году преподобным Димитрием Прилуцким.

472

В Нижегородской епархии и уездах Юрьевецком и Балахнинском тогда существовали следующие согласия: софонтиевщина, онуфриевщина, арсентиевщина, диаконовщина, поморы. Около нынешнего города Княгинина существовала секта самосожигателей или «демонских мучеников», так называет их св. Димитрий Ростовский; Павлово и Работки наполнены были христовщиной, последователи которой почитали простых крестьян за Христа и Богоматерь; в других местах учения расколонаставников были столь же нелепы и богопротивны. См. «Розыск св. Димитрия Ростовского», ч. 3, гл. 11, 17 и 18, и «Биографию архиепископа Питирима» сочинения иеромонаха Макария («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 55).

473

Этот ответ хранится в Нижегородской духовной консистории.

474

Сильвестр Волынский, родственник известного кабинет-министра императрицы Анны Иоанновны Артемия Петровича Волынского, замечателен своими короткими отношениями со св. Димитрием Ростовским и превратностью своей судьбы. После одиннадцатилетнего управления Нижегородской епархией Сильвестр был переведен в Смоленск в 1719 году, а оттуда, в 1720 году, в Тверь, хотя с саном митрополита, но стоять ему показано было ниже Воронежского архиерея и носить черный клобук. В 1723 году его перевели в Рязань с саном епископа, а в 1725 году — в Казань в архиепископы, где в 1727 году он был вновь возведен в сан митрополита; но в 1731 году декабря 31, как пишут, по некоторому делу отлучен и послан в Александро-Невский монастырь. См. «Биографию митрополита Сильвестра» сочинения иеромонаха Макария («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 48).

475

Село Пафнутьево в 14 верстах от города Семенова, в 59 1/2 от Нижнего Новгорода.

476

См. 1 часть этой книги, главу VI.

477

На Питирима делали доносы: в 1726 году, 7 марта архимандрит арзамасского Спасского монастыря Лаврентий с братией; в 1727 году, 15 сентября, игумен юрьевецкого Пушавинского монастыря Варсонофий, отрешенный Питиримом за преступные дела. Вследствие этих жалоб некоторые части приписной епархии отошли от ведения Питирима, но впоследствии клевета обнаружилась. Питирим был вполне оправдан; в 1730 году по указу императрицы Анны Иоанновны предоставлены в его управление все отнятые у него города. См. «Биографию архиепископа Питирима» («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 63).

478

Полная биография архиепископа Питирима, из которой заимствованы все эти сведения, составлена профессором иеромонахом (ныне архимандритом) Макарием как по печатным источникам, так и по документам, хранящимся в Нижегородской духовной консистории; она помещена в «Нижегородских губернских ведомостях», 1848, №№ 55–67.

479

Приготовительные школы были в пятинах: Работкинской, Лысковской, Терюшевской, Павловской, Катунской, Алатырской, Порецкой и Курмышской, а также в Балахне, Юрьевце, Арзамасе, Вязниковской слободе и Галицком уезде. См. «Историю Нижегородской семинарии» сочинения иеромонаха Макария («Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 66).

480

Гимназии находились в Лыскове, Арзамасе, Балахне, Юрьевце и Алатыре.

481

Нижегородское училище образовалось из бывших духовных гимназий при архиепископе Вениамине в 1799 году; приходские Печерское и Арзамасское — при епископе Моисее в 1822 году, Арзамасское уездное — при епископе Иоанне в 1839 году, а Лысковское — при архиепископе Иакове в 1849 году.

482

Это подворье было на самом берегу Оки, близ рыбного государева двора, около нынешних казарм; потом тут был семинарский огород.

483

Епископ Моисей, недовольный методом преподавания наук в Нижегородской семинарии, написал для нее новую программу, которой неизменно держались в Нижегородской семинарии до преобразования ее, т. е. до 1818 года. См. «Биографию епископа Моисея» («Нижегородские губернские ведомости», 1849, № 17).

484

См. «Историю Нижегородской семинарии», «Епархию при Питириме» и биографии нижегородских архиереев сочинения иеромонаха Макария, напечатанные в «Нижегородских губернских ведомостях» за 1848, 1849 и 1850 годы.

485

Ныне С. В. Ешевский служит профессором истории при Московском университете.

486

Принц Петр Георгиевич Ольденбургский вторично посетил гимназию в 1857 году.

487

О высочайших посещениях Нижегородской гимназии и о сумме, употребленной на устройство ее, см. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 6.

488

См. «Положение Александровского губернского дворянского банка», часть I, гл. 1, § 112, часть II, гл. 1, §§ 147–153, гл. 2, §§ 159–162.

489

Николай Васильевич Шереметев родился в 1802 году, умер 5 февраля 1849 года. Краткий очерк его биографии напечатан в «Нижегородских губернских ведомостях», 1849, № 8.

490

См. «Положение Александровского дворянского института», отчет нижегородского губернского предводителя дворянства с 1852 по 1855 год, «Памятную книжку Нижегородской губернии на 1855 год»

491

Михаил Степанович Брехов умер 17 октября 1842 года, 66 лет от рождения. Он погребен в Печерском монастыре за алтарем Вознесенской церкви.

492

Госпожа Ренкевич умерла в августе 1854 года, во время отпуска, в С.-Петербурге.

Мариинский институт процветает и при нынешнем начальнике губернии генерал-майоре А. Н. Муравьеве и нынешней своей начальнице, подпоручице М. А. Дороховой. В сентябре 1857 года институт изволил посетить его высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский неоднократно и нашел его в отличном порядке во всех отношениях, за что удостоил начальницу благодарностью, а воспитанниц, отличившихся в науках, наградил нотами своего сочинения с собственноручными надписями. Августа 19 и 20 их императорские величества государь император и государыня императрица Мария Александровна также осчастливили это заведение своим посещением и также остались довольны.

493

См. «Положение Нижегородского Мариинского института» и отчет нижегородского губернского предводителя дворянства с 1852 по 1855 год.

Февраля 9-го 1858 года был первый выпуск из Мариинского института; всех воспитанниц, кончивших курс было 23, из которых 12 штатных, 1 казеннокоштная, 9 частных пансионерок и 1 экстерна.

Из числа их две — Н. Стремоухова и М. Семенова — удостоились получить шифры имени ее императорского величества, две — Е. Беляева и К. Фомичева — награждены золотыми медалями, три — Н. Томашевская, Н. Томас и А. Ладога — серебряными, четыре — Н. Тихова, Н. Горбунова, А. Александрова и 3. Лукина — книгами; прочие же двенадцать воспитанниц получили прекрасные аттестаты. С 5 октября 1858 года институт переведен в построенное для него нижегородским дворянством особое здание, находящееся в восточном конце города. Главный, или северный, фасад этого дома обращен на Волжскую набережную, задний, или южный, на старую Сенную площадь. Это здание по наружной архитектуре есть лучшее во всем городе; внутренность его также превосходна во всех отношениях, особенно роскошна чугунная ажурная лестница. Вода проведена во все этажи здания из водопровода и поднимается в два резервуара, заключающие в себе 1500 ведер, особо устроенной в подвале машиной. Церковь в честь равноапостольной Марии Магдалины, устроенная в третьем этаже, отделана просто, но со вкусом. Проект этого здания составлен главным архитектором заведений императрицы Марии статским советником Плавовым, а выполнен под наблюдением производителя работ, впоследствие губернского архитектора, Л. В. Фостикова. Приобретение земли под здание института и самое здание стоят дворянству более 250 000 рублей. Августа 19 это здание также удостоилось обозрения их императорских величеств.

494

В. М. Сахаров умер в 1856 году.

495

Деревянный дом в Жуковской улице и пустой каменный на Ильинке проданы частным лицам. В последнем из них нижегородское городское общество предполагает устроить женскую гимназию, на которую предложило жертвовать по 6000 рублей серебром ежегодно.

496

Об открытии приютов см. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, мм 16 и 17 и 1851, № 47.

Второй детский приют ныне помещается в прекрасно устроенном деревянном доме на Тихоновской улице, пожертвованным для него макарьевским 1-й гильдии купцом А. С. Калининым (он же Шишляев).

497

Кажется, что Ивановский монастырь упразднен раньше 1764 года.

498

Собственные слова в бозе почившего государя императора Николая Павловича.

499

См. в следующей главе. Граф Румянцев удостоил Переплетчикова своим знакомством во время бытности в Нижнем Новгороде и на Макарьевской ярмарке в 1816 году.

500

Подробная биография Переплетчикова помещена в «Нижегородских губернских ведомостях», 1845, №№ 2, 6 и 7.

501

За и против (лат.) — Ред.

502

«Слово протоиерея Лебедева», напечатанное в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 63.

503

См. V главу этой части.

504

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, №№ 1, 3, 51, 1847, №№ 62 и 63 и «Москвитянин» № 4.

505

Дедюхин ныне горный город Пермской губернии, в Соликамском уезде, в 180 верстах от Перми и 25 от Соликамска. Пыскорский монастырь отстоял от Дедюхина в 5 верстах. Этот монастырь упразднен в начале прошлого столетия.

506

О сборе пятой деньги см. VI главу 1 части этой книги; о ценности припасов — прим. 198.

507

Нижегородская, Костромская, Ярославская, Вологодская, Олонецкая, Архангельская, С.-Петербургская, Новгородская, Смоленская, Псковская, Тверская, Московская, Калужская, Орловская, Воронежская, Тамбовская, Тульская, Рязанская, Владимирская, Пензенская, Казанская, Саратовская, Вятская и Пермская.

508

Села Новое Усолье и Ленва находятся в Пермской губернии Соликамском уезде, на Каме; первое на правом берегу, второе — на левом, ниже по течению реки от горного города Дедюхина верст 5. Озеро Эльтонское лежит в Астраханской губернии в Царевском уезде, но принадлежит ведомству Саратовской казенной палаты.

509

Суда эти строятся плоскодонные; они поднимают груз: ладьи и подчалки — до 80 тысяч, а бархоты — до 50 тысяч пудов.

510

Камышинские оптовые магазины находятся в городе Камышине Саратовской губернии в 180 верстах от Саратова, николаевские запасы — в Николаевской слободе, лежащей на левом берегу Волги, в Астраханской губернии Царевском уезде, верстах в 7 от города Камышина.

511

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

512

См. «Акты нижегородских монастырей» № 77 («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 19).

513

В Нижнем Новгороде простой народ, говоря о гуляньях, называет их полями, так например: вознесенское поле, ивановское поле.

514

Это здание с другими деревянными помещениями ярмарки сгорело 23 октября 1857 года.

515

См. «Отечественные записки», 1821, стр. 373 и 374.

516

Здесь, разумеется, исключая петербургских и московских.

517

Только накануне Успения спектакль или совсем не давался, или давался в 12 часов пополудни.

518

Герой-любовник (фр.) — Ред.

519

Хороший тон (фр.). — Ред.

520

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1846, №№ 62, 63, 64, 65 и 66.

521

Труппа итальянских оперных артистов давала свои представления в 1850 году, проездом в Казань, с 5 по 22 ноября. Всех спектаклей было дано 8. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1850, № 57.

522

Впоследствии Кулебакин поступил на нижегородскую сцену и был на ней более года; он с большим успехом выполнял комические роли, но особенно — роль городничего в «Ревизоре».

523

В 1858 году минуло открытию Нижегородского театра шестьдесят лет.

524

Кроме того дебютировали на петербургской сцене Бешенцов, сестры Стрелковы и Рыбаков.

525

Автор считает нужным сказать, что кроме нижегородской сцены, которую он знает с 1828 года, видел следующие: петербургскую с 1839 по 1842, московскую с 1835 по 1855, ярославскую и рыбинскую с 1838 по 1850, воронежскую с 1842 по 1854, тамбовскую в 1844, казанскую в 1847 и 1854, тверскую и вологодскую в 1849, калужскую в 1849 и 1850, орловскую в 1854 и 1855 годах.

Сентября 6-го 1857 года ярмарочный театр удостоился посещения его высочества принца Петра Георгиевича Ольденбургского.

526

См. «Нижегородскую сотную грамоту».

527

См. «Нижегородскую сотную грамоту», «Акты нижегородских монастырей», № 139 («Нижегородские губернские ведомости», 1848, № 31) и «Историческое известие о нижегородском Духовском монастыре».

528

В очертании этой иконы есть сходство с изображением Спасителя, написанным в куполе новгородского Софийского собора.

529

См. 1 часть этой книги, главу III.

530

См. «Казанскую историю».

531

Город Тетюши в Казанской губернии, на берегу Волги, 159 верст ниже Казани. Монастыря же в нем ныне не существует.

532

См. «Акты Археографической экспедиции», IV— 157.

533

См. «Акты исторические», V— 49.

534

См. «Акты исторические», V— 99-227, «Акты Археографической экспедиции», т. IV— 289.

535

См. «Деяния Петра Великого», II— 31-338.

536

См. «Акты исторические», V— 227.

537

См. «Словарь юридический», I— 391 и 432.

538

См. «Материалы для истории Макарьевской ярмарки», напечатанные в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 77.

539

См. дела Нижегородского губернского архива.

540

См. «Полное собрание законов», т. XIII и «Словарь юридический», II— 664 и дела Нижегородской губернской канцелярии 1730 года.

541

См. «Отечественные записки», издание Свиньина, 1820, № 8.

542

См. дела нижегородского губернского правления.

543

См. «Казанские известия», 1816, и «Журнал министерства внутренних дел», 1829, № 1.

544

Граф Румянцев в мнении своем, поданном государю императору Александру Павловичу 28 октября 1816 года. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 35.

545

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, №№ 36 и 37.

546

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, №№ 36 и 37.

547

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 62.

548

См. «Отечественные записки», 1820, № 8. Мост этот был сначала плавучий из бревен; за проход и проезд по нему взималась плата.

549

См. «Отечественные записки», 1820, № 8.

550

См. «Отечественные записки», 1820, № 8.

551

См. «Отечественные записки», 1822, № 30.

552

См. «Нижегородские губернские ведомости», 1850, № 44. В описании же Нижегородской ярмарки господина Мельникова показано только 11 000 000 ассигнациями.

553

См. «Сенатские ведомости», 1853, № 58.

554

На площадке справа и слева построены в 1856 году два железных небольших корпуса, в которых торгуют, как и под главным домом, при освещении, разными модными товарами, шелковыми заграничными материями, косметикой и т. п.

555

35 238 рублей ассигнациями. См. «Описание ярмарки» Зубова.

556

В 1858 году было занято более 2500 номеров.

557

После пожаров, бывших в 1857 и 1858 годах, Платочный ряд построен на прежнем месте, против него — Малый Овощной, Кошемный, Городецкий-пряничный, далее лавки на шоссе, в южном конце которых выстроена каменная аптека Тейкнера. Ряды Мебельный, Подносный и Сундучные расположены на старом же месте, только каждый корпус отделен интервалом; часть Сундучного ряда заворачивается по Большому проспекту. Далее на проспекте, с левой стороны от моста, расположен Шорный ряд, магазин акцизно-откупного комиссионерства и трактир Горинова; от него к канаве идет линия маклерских контор, на которой есть несколько лавочек и кондитерская; эта линия завершается трактиром Фокина, возле которого по канаве расположена аптека Эвениуса, от нее же по направлению к гостиному двору идет Тулупный ряд, а от него к Мебельному — Иконный и Семянной; ряды Табачный и Мыльные идут с проспекта на канал, между мебельно-подносно-сундучной линией и линией маклерских контор. Далее по каналу, через площадь, трактиры Барбатенкова и Верениновой, которые построены на старом месте, за ними, на Малом проспекте, где были прежде конторы маклеров, — трактир Глазкова, а позади их к Большому проспекту — цирк. На площади же, образующейся между каналом и Большим проспектом, линией маклерских контор, трактира Барбатенкова и небольшого ряда лавочек, находится театр с жилыми флигелями, позади которых, на Большом проспекте, построено депо ярмарочной пожарной команды. На Малом проспекте, между Большим проспектом и каналом, напротив трактира Веренинова, расположен очень большой трактир Смирнова, фотографические балаганы и аптека Гизеке. По канаве, по направлению к мечети, построен Бухарский ряд, на Большом проспекте, в том же направлении — Каретный, а между ними Сырейный, за ними дом акцизно-откупного комиссионерства и несколько харчевен. От напиточной линии, по левой стороне Большого проспекта, расположена гостиница с номерами Ермолаева, состоящая из трех корпусов, за нею — Старолоскутный ряд; далее же находятся харчевни (русские и татарские), комедиантские балаганы, балаганы панорам, два самоката и зверинец. Все это образует площадь, которая называется увеселительною.

558

Эта больница помещается в устроенном для нее каменном доме в Кунавине, на шоссе, близ Московской заставы.

559

В течение ярмарки экстра-почта ходит из Москвы в Нижний Новгород и обратно ежедневно.

560

Кроме этих правил к числу ярмарочных постановлений должно отнести и высочайшее повеление, отданное в Нижнем Новгороде в 1836 году, чтоб по плашкоутному мосту езда была не иначе как шагом. См. об этом в «Справочном листке Нижегородской ярмарки», 1858, № 1.

561

Ярмарочный доход с 1819 года поднялся от 126 тысяч до 335 тысяч рублей. См. дела Нижегородского губернского архива.

562

См. «Сенатские ведомости», 1853, № 58.

563

Прежде чаи шли и через Семипалатинск, но ныне там уже не существует менового двора.

564

Все подробности о торговле на Нижегородской ярмарке 1855 года заимствованы частью из «Нижегородских губернских ведомостей», 1855, №№ 45, 46 и 47, а частью из других самовернейших источников.

565

«Географический словарь» Щекатова, V, 1236 и «Географический статистический словарь» Семенова под словом Суздаль.

566

Списки со сказания Федорова и до сих пор ходят по рукам во Владимирской губернии. Нам пришлось видеть один такой список в самом Владимире. Сказание Анании напечатано в «Вивлиофике» Новикова.

567

«Географический словарь» Щекатова, V — 1237, статья Н. Шаганова «Кидекша», «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 68, «Словарь исторический духовных писателей» митрополита Евгения, 1— 34.

568

Карамзин, «История государства Российского», I, прим. 302.

569

Там же, прим. 432. Под Польской землей тут разумеется, вероятно, Суздальская, в которой есть названия городов с прибавлением прилагательного «польский», как Юрьев; так же назывались иногда «залесские» города, Переяславль и Владимир; а господин Шаганов в вышеупомянутой его статье неизвестно откуда ВЗЯЛ «Польскую землю или Опольскую в нынешней Владимирской губернии».

570

Полное собрание русских летописей, I, 63–64, также V— 135.

571

«Географический словарь» Щекатова, V— 1237.

572

Карамзин, «История государства Российского», II, 39–41, прим. 50 и 115.

573

Полное собрание русских летописей, I— 70, II— 268, V— 139, VII—333.

574

Это видно будет как из краткой истории Суздаля, так и из биографии суздальско-нижегородских князей.

575

Полное собрание русских летописей, I— 98, 107; II— 281; VII— 8, 10, 242.

576

Полное собрание русских летописей, I, 108–109; II— 282; V— 150; VII-11. «Преиде Пожарь» — так корректировал издатель Воскресенской летописи, а В Лаврентьевской летописи «перешедъ пожарь». В Ипатьевском и Хлебниковском списках читаем «пежарь», а в «Рукописях Московского архива министерства иностранных дел» № 5 — «пъжаръ». Нельзя ли разуметь здесь Погара, от которого произошло прозвище князей Пожарских? Географические соображения не оставляют, кажется, в этом сомнения.

577

Полное собрание русских летописей, 1— 189; VII— 129; Карамзин, «История государства Российского», II—98.

578

Полное собрание русских летописей, 1— 199, 225; II— 338; VII— 144 Никоновская летопись, III—2 5.

579

Полное собрание русских летописей, VII— 156; Никоновская летопись, III, 26–27. А Тверская летопись (стр. 386) называет Ивана князем стародубским еще тогда, когда Ярослав был в Орде.

580

Экземплярский А. В. «Биографические очерки», С.-Петербург, 1889, 1-20.

581

С. М. Соловьев (III— 191) удивляется, что Андрей занял великокняжеский стол, а старший брат его Александр — Киев, Новгород и Переяславль-Залесский; а П. Н. Петров («История родов русского дворянства»), напротив, видит доказательство старшинства Андрея именно в том, что Андрею, а не Александру ханом дан Владимир… Но дело в том, что годов рождения мы не знаем ни того, ни другого брата, а что хан назначил великокняжеский стол Андрею, так это очень немудрено: во первых, ханская власть хоть и признавала в своих русских улусах такие обычаи, как право старшинства, но она же часто и нарушала эти обычаи… Может быть, соображение наших историков о том, что хан видел в Александре, как человеке с умной головой, опасность какую бы то ни было, правдоподобно, — а тогда и не мудрено, что он хотел лишить его тех материальных средств, какими мог располагать великий князь, хотя в чувствах этих братьев и ошибся: мы припоминаем возглас Андрея насчет татар, когда от этих последних ему приходилось бежать из Руси.

582

Известий о годах рождения детей Андрея Ярославича в летописях нет.

583

Покойный П. И. Мельников усиливался (помнится, в «Нижегородских губернских ведомостях» за 1842 год) доказать, что Новгород на Оке назван Нижним потому, что первоначально этот город стоял выше теперешнего его положения, а потом перенесен был ниже, по течению Волги. Что касается перемещения города с одного места на другое — это верно; но производить отсюда название Нижняго — дело личного взгляда на вещи. Основывая Новгород на Оке, Юрий, естественно, должен был дать ему еще придаточное название, чтобы отличать свой Новгород от Великого. Тот же П. И. Мельников (см. его статью «Историческое известие о Нижнем Новгороде» в «Отечественных записках», 1840, № 7) высказывает мнение, что Юрий дал название построенному им на берегах Оки и Волги городу Новгород потому, что владения свои и великокняжеский титул свой «считал не полными, не имея во власти своей города, носившаго название столицы Рюрика»; обладание таким городом было и в понятиях князей и в понятиях народа синонимом княжеского старейшинства.

584

См. «Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода» Н. Храмцовского, Нижний Новгород, 1857, часть 1. В следующих примечаниях мы будем для краткости выставлять только фамилию автора «Краткого очерка истории и описания Нижнего Новгорода». Храмцовский много пользовался Нижегородским летописцем, издание которого до последнего времени было два: в «Вивлиофике» Новикова и в «Ученых записках Казанского университета» (1836, кн. II). Но в последнее время вышло издание местного деятеля по русской истории, господина Гациского, и издание замечательное тем, что издатель отступил от той рутины, которая общепринята при подобных изданиях.

Он издал текст Нижегородского летописца по всем известным спискам и при том синхронистически поставил эти списки в столбцах примерно так, как напечатан Указатель к Полному собранию русских летописей. Есть и перевод на современный язык. При всех этих достоинствах издания нельзя не упрекнуть издателя за некоторые, по нашему мнению, промахи: во-первых, как давнишний деятель по истории не только в крае, но и вообще и, кажется, секретарь статистического комитета, он должен был бы объяснить все географические названия, встречающиеся в летописце (известно всякому, не обладающему большой библиотекой, какие трудности представляют справки о подобных вещах); во-вторых, в летописце чрезвычайно много ошибок, говоря кратко, и этого издатель почти нигде не исправляет в примечаниях. По летописцу выходит, что Димитрий Донской жил в ХIII веке, а издатель молчит! Наконец, в-третьих, года от Рождества Христова в одних столбцах верно проставляются с годами от сотворения мира; в других — совершенно различно. Даже такие даты встречаются: в одном столбце годы от сотворения мира и Рождества Христова верно поставлены, но в следующем столбце год от сотворения мира тот же, что и в первом, а рядом с ним в скобках год от Рождества Христова уж совсем не подходящий! Что же это значит?

585

Храмцовский, часть 1.

586

Полное собрание русских летописей, I— 189; VII— 128. Почти каждый старинный город имеет свою легенду о первоначальном своем существовании. Нижний Новгород также имеет свою легенду. Передаем эту последнюю так, как передает ее автор статьи «История Н. Новгорода до 1350 года» (в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 2) Мельников, нашедший эту легенду в одном сборнике XVIII века.

Во времена стародавние, на том месте, где теперь стоит Н. Новгород, жил месегетинин, или мордвин, по имени Скворец, друг и помощник Соловья-разбойника, связанного Ильей Муромцем. Скворец имел 18 жен и 70 сыновей; все они жили вместе, занимались скотоводством, пасли стада по горе и по вечерам гоняли их на водопой на Оку-реку. Здесь же, в ущелье горы, жил старый чародей Дятел, бывший также другом Соловья. Его спрашивал Скворец о будущей участи своего потомства.

«Если потомки твои, отвечал Дятел, будут жить мирно между собою, то долго будут владеть этими местами; но если станут враждовать друг с другом, то придут от запада русские, разгонят их и построят на устье Оки град камень крепок зело-зело и не одолеют его силы вражеский». Потом Дятел просил Скворца «о честном ему погребении», и когда умер, то Скворец похоронил его на месте нынешнего Благовещенского монастыря. И прозвалось то место Дятловы горы. Потомки Скворца, размножась, забыли пророчество Дятла, стали ссориться, и великий князь Андрей Юрьевич разорил их город, а Юрий Всеволодович построил русский город, о котором прорек чародей.

587

Кудьма — река в Нижегородском уезде, впадает в Волгу при селе Кадницах на 40 верст ниже Нижнего; Пьяна течет в Симбирской и Нижегородской губерниях по Сергачскому, Княгининскому и Ардатовскому уездам; Теша впадает в Оку ниже Мурома, а Алатырь — в Суру. См. Храмцовского, главу I.

588

Полное собрание русских летописей, 1—155; VII—88.

589

Полное собрание русских летописей, 1—189; VII—128; Никоновская летопись, II—348; «История» Щербатова, II —507. «А ниже Балахны 20 верст под Нижним Новым-градом пала в Волгу река Ока у Дятловых гор» («Книга Большому Чертежу», стр. 139).

По одной легенде, найденной покойным Мельниковым в одном сборнике XVII века, мордвин Абрам, или Ибрагим, вышедши из-за реки Кудьмы, поселился при впадении Оки в Волгу на Дятловых горах, покрытых тогда дремучим лесом. У него было 14 сыновей и 3 дочери, для которых он построил 17 домов на том месте, где ныне архиерейский дом. Эта колония названа была Абрамовым или Ибрагимовым городком, а сам Ибрагим выбран был всеми мордовскими племенами в правители (старшина или князь). На этот-то городок и ходили, но не совсем удачно, суздальские войска. Абрам, по словам легенды, заслышав о том, что суздальские, муромские и рязанские рати идут к его городку, стал укреплять последний: он обнес его тыном, валами и рвами. В городке было уже до 500 человек. Абрам устроил в двух пунктах укрепления по воротам: одни, широкие — с южной стороны вала, с дубовыми створами, которые засыпал землей, другие — потайные, на север от въезда с Волги на гору (Коровий взвоз). Подошедши к городку с 14 000 воинов, князь Мстислав, не желая напрасно проливать крови, вступил с Абрамом в переговоры: он предлагал ему оставить Дятловы горы и признать над мордовскими племенами власть князя суздальского. Абрам отвечал, что он не прирожденный владыка мордовских племен, а только выборный правитель их, почему и не может самолично принимать никаких условий. Он просил дать ему четыре года для сношений со всеми мордовскими племенами, но Мстислав согласился дать только четыре дня. Абрам немедленно разослал через тайные ворота гонцов в ближайшие мордовские селения, требуя немедленной помощи. В две ночи чрез тайные ворота вошло в городок более пяти тысяч человек мордвы, и Абрам, не дожидаясь истечения данного ему срока, вышел чрез южные ворота и ударил на суздальскую рать. Это, впрочем, не принесло мордве пользы: Абрам пал в битве со всей своей ратью, жители городка были перебиты, а самый городок русскими сожжен. Мстислав оставил там 1000 конных и строго приказал им жить почему-то не в городке, а около него. Узнавши о судьбе Абрама и его соратников, мордва задумала отомстить своим врагам. Но суздальцы, имевшие в мордве шпионов, которые известили их о замыслах своих соплеменников, предупредили вшестеро сильнейшего врага: они выехали навстречу мордве, верстах в 10 от городка встретились с ней, с криком пробились через нестройную массу ее и Березопольем поскакали к Боголюбову. Опомнившись от неожиданной встречи, пешая мордва хотела преследовать врага своего, но конные суздальцы успели ускакать от преследования.

Березопольем, которое упоминается в этой легенде, называлась в то время местность в нынешнем Нижегородском и частью в Горбатовском уездах, покрытая едва проходимыми в старину березовыми лесами. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1845, № 3 и 1847, № 7, где напечатана эта легенда.

590

Полное собрание русских летописей, 1—190; IV—28; VII—133; Нижегородский летописец, под данным годом.

591

Перетяткович, «Поволжье в XV и XVI веках. (Очерки из истории края и его колонизации)»; Хвольсон, «Ибн-Даста», 188.

592

Полное собрание русских летописей, 1—190; VII—133.

593

Полное собрание русских летописей, I—191; Нижегородский летописец, изданный Гациским.

594

Нижегородский летописец. Мельников думает, что Русь Пургасова — это рязанцы. См. его статью «Нижегородское великое княжество» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 2.

Сколько ни приходится тут думать, но, кажется, сказать можно только одно: о скрещении славянского племени с инородческим (финским, говоря вообще) до сих пор, кажется, еще ничего не было, хотя в антропологических обществах накопился некоторый материал.

595

Полное собрание русских летописей, I—196; VII—138.

596

«Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 3 (статья Мельникова).

597

С. М. Соловьев (а за ним и некоторые другие историки) в своей «Истории России» (том III, стр. 278, а также в «Архиве» Калачева и еще раньше «Архива» Калачева в «Симбирском сборнике», М., 1845), усиливается доказать, что князья суздальско-нижегородские происходят не от Андрея Ярославина, брата Александра Невского, а от сына последнего, Андрея Александровича. При этом наш историк ссылается на Никоновскую летопись, где Михаил Андреевич Суздальский является сыном Андрея Александровича. В этой летописи под 1365 годом говорится: «Преставися кроткий, и тихой, и смиренной и многодобродетельной князь Андрей Константинович Суздальский, Новагорода Нижнего и Городецкий, внук Васильев, правнук Михайлов, праправнук Андреев, препраправнук Александров, пращур Ярославов… и положен бысть в церкви святого Спаса в Новеграде в Нижнем, иде же бе отец его, князь великой Константин Васильевич». В своем месте мы обратим внимание на то, что Василий является здесь сыном не Андрея (Ярославина или Александровича, об этом пока не говорим), а Михаила; но обращаем здесь внимание на то, что в той же Никоновской летописи находим подтверждение того, что Михаил был сыном Андрея Ярославича. Так, под 1264 годом (т. III—43) в летописи говорится: «Того ж лета преставися князь великии суздалскии Андрей Ярославич, внук Всеволожъ… Сего сынове: Юрьи, Михайлов». Под 1279 годом в той же летописи (III—67) сказано: «Того ж лета преставись князь великий Юри Андреевич суздальский, внук Ярославль, правнук Всеволожъ… И по нем сяде брат его (следовательно, тоже внук Ярославль!) на великом княжении в Суздале князь Михаило Андреевич». Одно и то же событие казни нижегородских мятежников в 1305 году разными летописями рассказывается разноречиво: Новгородская четвертая (Полное собрание русских летописей, IV—47) говорит, что тогда «кн. Михаил Андреевич из орды приеха в Нижний Новгород и изби вечники», а в одном варианте (рукописи Царского) Софийской первой (т. V—204) вместо Андреевич по подскобленному слову написано Ярославин, то же и в Воскресенской летописи, в тексте (VII—184). В Никоновской летописи под тем же годом сказано, что в Нижнем Новгороде черные люди избили бояр князя Андрея Александровича, что в том же году Михаил Андреевич пришел из Орды в Нижний Новгород и «изби всех вечников». Это, однако, еще не значит, что Михаил вступился за отца: он мог наказать вечников уже за одно только своеволие. Но С. М. Соловьев, по-видимому, очень важным доказательством происхождения князей суздальских от Андрея Александровича считает то обстоятельство, что царь Василий Шуйский, потомок князей суздальских, публично заявлял о своем происхождении от Невского… а ему ли, дескать, не знать своего родословия? Но этот аргумент, по нашему мнению, более чем слаб. Надобно помнить, при каких обстоятельствах Василий Шуйский протолкался до царского трона, и тогда похвальба его перед боярами и толпой о происхождении от Невского будет понятна: ему нужен был знаменитый предок для того, чтобы его власть была, так сказать, санкционирована в глазах народа.

Но есть еще весьма веское доказательство в пользу происхождения князей суздальских от Ярославина, а не от Александровича, на которое указывал уже в своих лекциях по русскому праву (издание 1887 года) профессор Сергеевич. Андрей Александрович женился в 1294 году на Василисе, дочери ростовского князя Димитрия Борисовича (Полное собрание русских летописей, 1—228; VII—181). В Никоновской летописи, III— 93, по ошибке сказано, что он «ноя дщерь Василкову ростовского», и мы не имеем никаких данных хотя бы предполагать, что это был второй брак. Правда, Карамзин (т. IV, прим. 183), говоря о женитьбе Андрея на Василисе, в скобках замечает, что это был второй брак Андрея; но не говорит ни о первом браке, ни об источниках, на основании которых считает Василису второй женой Андрея. Вероятно, это было простое соображение историографа. Итак, если Михаил Андреевич был сын Андрея Александровича, женившегося в 1294 году, то мог ли он сам жениться в 1304 году, когда ему было лет десять, а в 1305 году, когда ему было лет одиннадцать, избить вечников? Мог ли сын Михаила, внук Александровича, Василий, умирая в 1309 году (по Никоновской летописи, III—105), оставить (по родословным) сыновей Александра и Константина? Очевидно, Михаил был сын не Александровича, а Ярославина. Бархатная книга (1—67) считает Андрея Александровича бездетным, а Андрею Ярославичу дает только двух сыновей (бездетного Юрия и Василия), между которыми Михаила нет; тоже и в родословной «Временника». Другие известия, как увидим в тексте, дают Андрею Александровичу сыновей Юрия (1295–1297), Бориса (1297–1303) и Михаила, а Андрею Ярославичу — Юрия (умер в 1279), Михаила и Василия. Вообще, надобно заметить, что наши родословные князей страдают путаницей не только относительно князей суздальско-нижегородских, но и многих других. Известия о детях Андрея Александровича, Юрии, Борисе и Михаиле, взяты из «Зерцала» Мальгина. Но можно ли, положа руку на сердце, ссылаться на него? Мы, со своей стороны, даже и Бориса, приписываемого Александровичу, готовы были бы приписать кому-нибудь другому, тому же Ярославичу, и считать его не шестилетним ребенком, когда он вводил в Великом Новгороде владыку в «сени» и умирал в Костроме. В приложении скажем о них только несколько слов. См. прим. 608.

598

Полное собрание русских летописей, VII—88; Нижегородский летописец, изданный Гациским, стр. 8.

599

Полное собрание русских летописей, I—186, 214–215; III—35; IV, 25–26; V—172, 123–125. Здесь же отметим, что в 1220 году Юрий Всеволодович, собираясь войною на болгар, послал в Ростов к Васильку Константиновичу сказать, чтобы он шел в Городец. Встретившись в этом последнем с Васильком, Юрий тут же принимает болгарских послов (третье посольство), от которых берет дары и заключает мир, приведя их к присяге по их закону (Полное собрание русских летописей, VII—128). При нашествии Батыя в числе других городов татарами разорен был и Городец.

600

Наши энциклопедические словари смешивают Городец волжский с Городцом на Оке, который впоследствии получил имя Касимова. Александр Невский скончался в волжском Городце, между тем словарь Щекатова (II—67) и словарь Плюшара (XV—19) указывают на Городец на Оке.

601

Нижегородский летописец, изданный Гациским, стр. 8, прим.

602

В виде дополнения к этому очерку состава Суздальско-Нижегородского княжества см. о составе его еще в биографии Константина Васильевича.

603

В биографиях последних князей будут указаны противоречия, встречающиеся даже в официальных документах.

604

Если годы рождения и смерти известны, то они обозначаются символами р. и †, в противном случае приводятся годы, когда известно, что князь уже жил и еще не умер.

605

Полное собрание русских летописей, VII—167, Никоновская летопись, III—46.

606

Там же, V—193; VII—167. Дубровки или Дубровка — погост в Порховском уезде на реке Удоке, притоке Шелони. См. Н. Барсова, «Материалы для историко-географического словаря России», 71.

607

Ныне — Везенберг, Эстляндской губернии. (Сейчас Раквере — прим. ред.).

608

Полное собрание русских летописей, III—59; IV—40; V—193; VII— 167; Никоновская летопись, III—46. Новгородская четвертая, не в пример всем другим летописям, помещает этот эпизод под 6774 годом, а под 6776 годом, кратко заметивши, что «князь Юрьи с новгородцы воева Заноровье», переходит к походу князей к Раковору и Раковорской битве, между тем как все остальные летописи совмещают оба эти эпизода под одним 6776 годом. Несмотря на то, что в данном случае Новгородская четвертая стоит одиноко, естественно полагать, что новгородцы с своим князем сначала пробовали бороться собственными средствами, а потом, убедившись, что их сил недостаточно для этой борьбы, обратились за помощью к другим князьям. Остальные летописи могли совместить оба эпизода под одним годом потому, что дело касается одного и того же предмета, в силу, так сказать, желания обобщить однородные факты.

609

В Никоновской летописи (III—46) сказано, что новгородцы «послаша в Ярославль по князя Дмитрея Александровича, зовуща его к себе на помощь». Очевидно, здесь вместо Ярославля надобно читать Переяславль, в котором княжил тогда Димитрий Александрович.

610

Полное собрание русских летописей, III—60; IV—41 (здесь Юрий назван, конечно, по ошибке Александровичем); V—194; VII—168; Никоновская летопись, III, 46–48. В летописях сказано, что новгородцы стали «в лице против железному полку великой свиньи». Под последними двумя словами разумеется форма боевого строя не развернутым фронтом, а углом, клином, наподобие свиной морды. Архангелогородский летописец (стр. 60), помещающий этот эпизод под 6777 годом, плохо понимая дело, говорит, что воеводой у немцев был тогда «Великая Свинья».

611

В летописях сказано: «в неделю всех святых», а неделя эта (воскресенье) обыкновенно приходится в девятое воскресенье по Пасхе, считая тут и пасхальное воскресенье. В 1269 году Пасха была 24 марта, следовательно Неделя всех святых приходилась на 19 мая.

612

Полное собрание русских летописей, III—61; V—195; VII—169; Никоновская летопись, III—49.

613

Там же, IV—43; V—199 (по ошибке назван здесь Юрием Александровичем); VII—174; Никоновская летопись, III—67. Юрий погребен в суздальском Рождество-Богородицком соборе.

614

Никоновская летопись, III—67, где сказано под 1279 годом: «Ино нем (по Юрии) сяде брат его на великом княжении в Суздале князь Михаиле Андреевич». В других летописях этого нет.

615

Полное собрание русских летописей, III—68, 222; IV—47; V— 204; VII—184; Никоновская летопись, III—104; Нижегородский летописец в издании Гациского.

616

Карамзин, «История государства Российского», IV, прим. 209.

617

Храмцовский, «Краткий очерк истории Н. Новгорода», глава I.

618

Никоновская летопись, IV—9.

619

Некоторые, неизвестно на каком основании, дают Андрею Александровичу детей: Юрия (р. 1295 † 1297), Бориса (р. 1297 f 1308 в Костроме) и Михаила, а Андрею Ярославичу — Юрия († 1279), Михаила и Василия (см. «Зерцало» Мальгина, стр. 297). Борис, сказано здесь, родился в 1297 году. По летописным известиям (Полное собрание русских летописей, III, 67, 222; IV—45; Никоновской летописи, III—96), он в 1299 году в Новгороде, как новгородский князь, вместе с гражданами вводит новоизбранного архиепископа Феоктиста на владычный двор. Но мог ли Борис, родившийся, по приведенному известию, в 1297 году, будучи двухлетним младенцем, княжить в Новгороде и вводить на владычный двор нового архиепископа? Одно это обстоятельство заставляет подозревать верность приведенного известия относительно детей Андрея Александровича вообще. См. прим. 587.

620

Никоновская летопись, III—105, неверно назван здесь Михайловичем.

621

Летописи под 1312 годом отмечают сильный пожар в Нижнем Новгороде. См. Полное собрание русских летописей, X—177. О принадлежности пригородков суздальских при Александре Юрию Данииловичу Московскому, а при Константине — Семену Ивановичу (Гордому) говорят Мельников и Храмцовский. Основанием для таких предположений служат не совсем ясные известия летописей, по которым в 1311 году тверской княжич, двенадцатилетний Димитрий Михайлович с большим войском хотел идти на Нижний Новгород на князя Юрия; летописи так об этом выражаются: «Князь Дмитрий Михаилович тферьский сьбра вой многы, и прииде ратью в Нижний Новгород на князя Юрья, и не благослови его митрополит столом в Володимерь, и стояв 3 недели и возвратися всвояси». См. Полное собрание русских летописей, IV—47. То же самое находим в V—205, т. е. в Софийской первой летописи, где впрочем, вместо «в Володимерь» читаем «в Володимери»; далее: «Князь Дмитрий Михайлович тверьский, собрав воя многы и хоте ити на Новгород Нижний ратью и на князя Юрья» и т. д. (там же, VII—168); наконец, Никоновская летопись говорит только, что Дмитрий Михайлович хотел идти на Нижний Новгород, но о Юрии не упоминает… Можно ли из этих известий заключать, что Юрий владел Нижним Новгородом? Да и был ли он в 1311 году в этом городе?

В Воскресенской летописи говорится, что Димитрий пошел на Нижний Новгород и на князя Юрия, а это еще не значит, что Юрий владел Нижним Новгородом, тем более что никаких известий о том, когда и как московский князь завладел Нижним Новгородом, нигде не находим. И когда этот суздальский пригородок опять перешел к суздальским князьям? Предполагают, что в 1340 году в Нижнем сидел также московский княжич (Семен Гордый) на основании одной только Никоновской летописи (III—172), которая говорит, что Семен Иванович (Гордый) не присутствовал при погребении отца, потому что был в Нижнем Новгороде. Что же, от 1311 до 1340 года Нижний Новгород непрерывно был за Москвой? Нет, потому что в 1328 (или 1329 году), по Никоновской летописи (III—151), нижегородцами распоряжается князь суздальский; «Кн. Александр Васильевич суздальский пояша всех новгородцев» (конечно, нижегородцев) в поход к Пскову на тверского князя Александра. Почему же в летописях мы не находим известий о переходах Нижнего Новгорода и Городца из одних рук в другие? А не может быть, чтобы эти переходы совершались без борьбы, о которой летописцы упомянули бы. Итак, трудно сказать что-нибудь более или менее определенное о том, владели или нет московские князья суздальскими пригородками, хотя очевидно, что в пользу этого мнения шансов меньше, чем в противоположную сторону. Мнение о том, что Юрий и Семен владели Нижним и Городцом, высказал П. И. Мельников в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, №№ 3 и 4, в статье «Нижегородское великое княжество», а за ним Храмцовский в своем «Кратком очерке истории Нижнего Новгорода».

622

Полное собрание русских летописей, VII—200; по Никоновской летописи (III—138) хан сам позвал Калиту в Орду.

623

Полное собрание русских летописей, III—74; IV—51 (под 1330 годом); V—218 (то же); VII—201; Никоновская летопись, III, 151–152.

624

Степенная книга, 1—66; «История российской иерархии» Амвросия, V—164; Нижегородский летописец; Добротворский, «Описание нижегородского Печерского монастыря».

625

Полное собрание русских летописей, IV—53; V—220; VII—203 (во всех под 1332 годом), XV—417 (под 1331 годом); Никоновская летопись, III—160 (под 1333 годом).

626

Никоновская летопись, III—71; Храмцовский, «Краткий очерк истории Нижнего Новгорода»; см. также прим. 606.

627

Карамзин, «История государства Российского», IV, 146–147.

628

Полное собрание русских летописей, IV—55; V—222; VII—206; XV—421 и в Никоновской летописи, III—171, под 1339 годом.

629

Полное собрание русских летописей, III—79; IV—54; V—222 (под 1341 годом); VII—206; Никоновская летопись, III—171 (где сказано, что когда умер Калита, Семен был в Нижнем, откуда и отправился в Орду), 173; Карамзин, IV—154. Семен выехал из Орды осенью.

630

Никоновская летопись, III—179; Полное собрание русских летописей, VII—206 и V—222 под 1341 годом; в IV—55 сказано под тем же годом, что князья поехали в Орду весной; в III—81 говорится под 1342 годом только о Семене Гордом.

631

Полное собрание русских летописей, VII—209; Никоновская летопись, III—180.

632

Нижегородский летописец; Храмцовский «Краткий очерк истории Н. Новгорода»; Никоновская летопись, III—192, 198; Полное собрание русских летописей, 1—230. Вероятно, под заложением храма здесь разумеется возобновление старого, так как в Лаврентьевской летописи под 1225 годом читаем: «Заложи великий князь Гюрги (основатель Нижнего) камену церковь, на усть Окы Новегороде, Спаса святого».

633

Бережец — ныне село Бережны при устье Клязьмы; Юрьевен — ныне уездный город Костромской губернии; река Вад, протекая Арзамасским уездом, впадает в реку Тешу. По левой стороне Волги граница Нижегородского княжества проходила до рек Унжа и Ветлуга, но здесь народонаселение было незначительно по количеству.

«А Нижегородское и Городецкое великое княжение, сказано в Нижегородском летописце, бысть от Суздаля. И великий князь Константин Васильевич (в летописце по ошибке Юрьевич) прииде от Суздаля в Новгород (Нижний) и повеле людем селитися по Оке и по Волге и по Кудьме рекам на мордовских селищах, где кто похощет». Этим объясняют то обстоятельство, что в Березополье, т. е. в нынешнем Горбато в с ком и части Нижегородского уезда, между Волгой и Кудьмой, не осталось теперь ни малейших следов мордовского племени, между тем как за Кудьмой они очень заметны. См. статью «Нижегородское великое княжество» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 4.

634

Полное собрание русских летописей, III—86; IV—62; V—228; VII— 217; Никоновская летопись, III, 202–203; Татищев, IV—180.

635

Никоновская летопись, III—205.

636

Полное собрание русских летописей, 1—230; V—228; VIII—9; XV—422; Никоновская летопись, III—205. Гели, по Никоновской летописи, Константин княжил 15 лет, то он сделался князем в 1340 году, что согласно с высказанным в тексте предположением, что до 1340 года Нижним владел Семен Гордый, — так что Никоновская летопись берет только последние 15 лет, в продолжение которых он был князем не только суздальским, но и нижегородским. Впрочем опять заметим, что нельзя утверждать положительно, что Нижним владели московские князья.

637

Полное собрание русских летописей, IV—350; VI—104; VIII—53.

638

Хмыров, № 328.

639

Храмцовский в выше цитированном труде его.

640

Если, по некоторым соображениям, следующий за Андреем сын Константина Димитрий родился в 1331 году, то Андрей Константинович должен был родиться по крайней мере годом раньше. См. П. Н. Петрова «История родов русского дворянства» (таблица князей суздальско-нижегородских), и М. Д. Хмырова, № 72. См. прим. 643.

641

Полное собрание русских летописей, IV—63; V—228; VIII—10; Никоновская летопись, III—205.

642

Никоновская летопись, III—207.

643

Полное собрание русских летописей, V—228 (Софийская первая, по рукописи Царского): «Съезд бысть в Переславли в. кн. Ивану Ивановичю с кн. Андреем Костянтиновичем; и дары многи и честь велику сотвори брату своему молодшему, и отпусти его с миром».

644

Впрочем о Димитрии-Ногте мы еще будем говорить.

645

Никоновская летопись, III, 212–213.

646

Полное собрание русских летописей, VIII—11; Никоновская летопись, III—216; Архангелогородская летопись под 1360 годом, где начальник ушкуйников назван Анфимом Никитичем. По Никоновской летописи (стр. 212) в предшествовавшем году Андрей Константинович поставил в Нижнем церковь во имя архистратига Михаила.

647

Там же, IV—64; V—229; VIII—11; Никоновская летопись, III— 212, 217–218; «Временник» Строева, I—339.

648

Никоновская летопись, III—212, 214–215.

649

Никоновская летопись, IV, 4–6. Под тем же годом здесь помещен рассказ о бывшем в Нижнем Новгороде чуде: в послеобеденное время владыка суздальский Алексий благословил князя Андрея Константиновича крестом, из которого, к общему удивлению присутствовавших, потекло миро.

650

Никоновская летопись, IV—6. М. Д. Хмыров (№ 328) говорит, что в 1363 году Андрей Константинович ссорился с Константином Васильевичем, князем ростовским. Это не Андрей Константинович, а Андрей Федорович, племянник Константина Ростовского и сам князь ростовский, владетель Сретенской стороны Ростова.

651

Полное собрание русских летописей, I—231; IV—65; V—230; VIII— 13; Никоновская летопись, IV, 7–8.

652

Известия о супруге Андрея Константиновича чрезвычайно перепутаны: одни называют ее Анастасией, в иночестве Вассой, другие — Василисой, в иночестве Феодорой. Годы рождения, замужества, вдовства также чрезвычайно перепутаны. Сведения о ней получаются из ее жития, Степенной книги (1—486), Никоновской летописи (IV—18, 78–79) и карамзинской Троицкой летописи (Карамзин, V, прим. 4). В Никоновской летописи о супруге Андрея сказано, под 1367 годом:

«Того же лета в нижнем Новегороде пострижесь великая княгиня Андреева Костянтиновича Настасья во святыи ангельский иноческии чин».

Но в той же летописи, под 1378 годом, жена Андрея называется иначе: «Того же лета преставися княгини Василиса князя Андрея Константиновича нижнего Новагорода в иноческом чину, имя ей иноческое Феодора, и положена бысть в монастыре святаго зачатия, его же сама создала». Далее в той же летописи говорится, что она родом тверянка, отец ее — Иван Киасовский, а мать — Анна. Василиса по той же летописи родилась в 1331 году в царствование византийского императора Андроника, при великом князе Иване Данииловиче, и выдана в замужество за Андрея Константиновича двенадцатилетней девочкой. После тринадцатилетнего супружества Андрей Константинович скончался, а Василиса приняла ангельский чин. По карамзинской Троицкой летописи она вышла за Андрея также двенадцати лет, во вдовстве была четыре года, постриглась лет сорока, в черницах была восемь лет. Степенная книга против Никоновской летописи добавляет, что Василиса хотела идти в монастырь, но родители ее не согласились на то и двенадцатилетнею девочкой выдали за князя Андрея Константиновича и прочее.

653

Господин Шилов в «Родословных таблицах», составленных им, как и его же «Указатель» к «Истории России» С. М. Соловьева (Степенная книга от Рюрика, 17, № 74), дает Андрею сына Ивана, умершего в 1357 году. Но в летописях мы не находим ни одного Ивана, который бы умер в 1357 году. В летописях (Полное собрание русских летописей, IV— 63; V—228; VIII—10; Никоновской летописи, III—211) под 6866 (1358 годом, а по Никоновской летописи, 6866–1357, по мнению издателей) сказано, что умер князь Иван Андреевич. Но здесь разумеется князь Иван Андреевич Боровский.

654

Прямых указаний на год рождения Димитрия Константиновича старшего нет в летописях. Но в Воскресенской летописи (Полное собрание русских летописей, VIII—49) и в Никоновской (IV—142) сказано, что он «бысть на великом княжении два лета, а в своей отчине на великом княжении 19 лет, а жив всех лет 61». Итог из сопоставления цифровых данных очевиден. Но всего вероятнее годом рождения Димитрия Константиновича нужно считать 6832 год, так как по другим летописям (Полное собрание русских летописей, IV—91; V—239) он умер в 6892, да и по самой Воскресенской летописи выйдет то же, если мы будем считать девятнадцатилетнее сиденье Димитрия на великом княжении Нижегородском с года смерти старшего брата его, т. е. с 1365 года. Мальгин, в своем «Зерцале» (стр. 336), говорит, что Димитрий родился в Твери в 1332 году (1323?); М. Д. Хмыров (№ 72) говорит, что он родился, по некоторым сказаниям, в Твери в 1321 году. Что касается Мальгина, то надобно заметить, он смешивает Димитриева отца с Константином Васильевичем Ростовским, почему и называет Димитрия Константиновича Суздальского внуком Ивана Калиты; относительно же «некоторых сказаний» Хмырова сказать что-нибудь определенное трудно, так как он под «некоторыми сказаниями» часто разумеет того же пресловутого Мальгина.

655

Никоновская летопись, III, 214–215; то же в Троицкой летописи (см. Карамзин, IV, прим. 392). По другим летописям (см. следующие примечания) Димитрий Константинович получил великое княжение от Хидыря. В Троицкой летописи под 1360 годом читаем: «Тое же весны выйде из орды на великое княжение Дмитрий Костянтинович и въехав в Володимерь за неделю до Петрова дни. Тое же весны приде на царство Вольжское некий царь с Востока (в других — „Заяицкий“) именем Хидырь, и бысть лесть во князех ординских, и убиен бысть царь Наврус от Хидыря».

656

Полное собрание русских летописей, I—230; III, 87; IV—63; V— 228; VIII—11; XV—428; Никоновская летопись, III, 214–215.

657

Полное собрание русских летописей, III—87; IV—63; V, 228–229; VIII—11; Никоновская летопись, III—215.

658

Полное собрание русских летописей, III—87; IV—63; Никоновская летопись, III—215.

659

См. биографию Димитриева брата Андрея.

660

Полное собрание русских летописей, IV—65; V—230; VII—220; VIII, 13–14; продолжение Несторовской летописи, 103; Татищев, IV— 203. В Никоновской летописи (IV—8) и следовательно, как и в Нижегородском летописце, эти события и относительно хронологии, и относительно других обстоятельств представляют разницу, хотя, впрочем, незначительную. Нижегородские старожилы знают пословицу: «Дмитрий да Борис за город подрались», которую некоторые относят к спору братьев за великое княжение Нижегородское («Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 6).

На обратном пути из Нижнего в Москву Сергий поставил пустынь близ Гороховца, на берегу реки Клязьмы, во владениях князей шуйских. В первом томе «Актов исторических» есть грамота царя Федора Ивановича от 1 августа 1591 года, в которой, между прочим, говорится: «В Гороховском уезде пустынька Сергия чудотворца, а был в ней храм Живоначальная Троица да Христов мученик Георгий, а поставил деи ту пустыньку и храм сам чудотворец Сергий в те норы, как его посылал в Нижний Новгород прадед наш великий государь, князь великий Димитрий Иванович ко князю Борису Константиновичу».

661

Полное собрание русских летописей, IV—65; V—230; VIII—14; Никоновская летопись, IV—18.

662

Нижегородский летописец; Храмцовский, «Краткий очерк истории Нижнего Новгорода».

663

Полное собрание русских летописей, IV—65; V—230; VIII—14; Никоновская летопись, IV—12. К этому известию в Никоновской летописи есть добавление: «Тако же и Новгородцких (т. е. избили гостей или вообще жителей) и жены, и дети их избиша и товар их безчисленно пограбиша, и суды их вся изсекоша»; любопытен перечень этих судов для сравнения их с настоящими: «и паузски и кербасы и лодьи и учаны и мишаны и бафьты и струги, и все огню предаша, а сами отидоша в Каму».

664

Полное собрание русских летописей, VIII—14; Никоновская летопись, IV—17; Храмцовский, «Краткий очерк истории Нижнего Новгорода», 24.

Река Сундовик впадает в Волгу при селе Лыскове.

665

Полное собрание русских летописей, VIII—17; Никоновская летопись, IV—24. См. соответственное место в биографии Бориса Константиновича. В том же году зимой в Нижнем Новгороде «уползе мног снег и упаде з горы высокий и великия, ее над Волгою за святым Блоговещением и засыпа и покры дворы и с людми». Никоновская летопись, IV— 25. П. И. Мельников заместителя Асана называет Мегеметом, сыном султана Бакуя. См. «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 7.

666

Никоновская летопись, IV—34. А в предшествовавшем году он поставил каменную церковь Святого Николая на Бечеве. Полное собрание русских летописей, VIII—18.

667

Полное собрание русских летописей, VIII, 21–22; Никоновская летопись, IV—38, 40–41. Последняя под 1374 годом говорит, что нижегородцы побили полторы тысячи татар и с послами, а старшего из послов, Сарайку, с его дружиной, взяли руками и привели в Нижний Новгород. О князьях ничего не говорится; только немного ниже замечено, что Димитрий Константинович в том же году 26 ноября был у зятя на крестинах. Под следующим 1375 годом она говорит, что Димитрий Константинович приказал развести татар по разным местам, причем говорит и об избиении их. Карамзин (V—20) видит причину избиения татар в каком-то оскорблении Димитрия Константиновича, который, может быть, исполняя предписание великого князя, велел или дозволил народу умертвить послов. Соловьев (III—157) только передает факт. По Нижегородскому летописцу Сарайку убил в отсутствие отца Василий Кирдяпа. См. «Краткий очерк истории Нижнего Новгорода» Храмцовского. В том же 1374 году, по Никоновской летописи (IV—88), пограблено Засурье (волости за рекой Сурой).

668

Полное собрание русских летописей, IV—70; V—233; VIII—22; XV, 434–435; Никоновская летопись, IV, 42–46. Вторичное разорение Нижнего ушкуйниками, по Львовской летописи (II—143), было в 1371 году.

669

Полное собрание русских летописей, VIII, 24–25; Никоновская летопись, IV, 47–48. Отметим здесь, что в следующем 1377 году монах Лаврентий окончил для Димитрия Константиновича переписку летописи, называемой в настоящее время по имени переписчика. См. Полное собрание русских летописей, I—209.

670

П. И. Мельников полагал, что урочище Волчьи Воды надобно искать в Симбирской или Пензенской губернии. (См. «Отечественные записки», 1842, т. XI, отд. I, стр. 17). Речек с этим названием было, по «Книге Большому Чертежу», две: «А от Самары до Волчьих вод верст с 20; а Волчьи воды пали в Самару»; в другом месте той же книги читаем: «А от речек от Холки и от Холани, на правой стране Изюмския дороги, речка Волчьи воды пала в Донец». Теперь она называется рекой Волчьей. С. М. Соловьев принимает, очевидно, эту последнюю речку, так как говорит, что Арапша пришел на Пьяну с Дону. Но едва ли Арапша был на Пьяне; по крайней мере, летописи, не называя именно его, говорят, что мордовские князья тайно подвели к Пьяне татар, что, побивши здесь русских, эти татары разорили Нижний, и уже тогда, когда в последний раз пришел Василий Кирдяпа, говорится об Арапше, что он пограбил и пожег Засурье.

671

Полное собрание русских летописей, III—91; IV, 73–74; V—236; VIII, 25–26; XV, 436–437; Никоновская летопись, IV, 51–54. Все эти события в одной половине указанных летописей занесены под 1377 годом, а в другой — под 1378. Что касается павшего в бою при Пьяне князя Семена Михайловича, то Карамзин, ссылаясь на Нижегородский летописец, а Соловьев без всякой оговорки, считают его Димитриевичем, т. е. сыном Димитрия Константиновича. Но мы увидим, что Семен Димитриевич жил еще долго, до 1402 года. Разве у Димитрия Константиновича было два Семена? Но этого ниоткуда не видно. Если мы не знаем, что за князь был этот Семен Михайлович, то отсюда еще не следует, чтобы он был Димитриевич.

Где-то нам приходилось читать, что река Пьяна названа так по сравнению с движениями пьяного человека, так как она почти на каждом шагу делает зигзаги.

672

Полное собрание русских летописей, VIII— 26; Никоновская летопись, VI, 54–55.

673

Никоновская летопись, IV—79.

674

Храмцовский, «Краткий очерк истории Нижнего Новгорода».

675

Полное собрание русских летописей, IV-84, 86, 89; VI-98, 100–111, 103; VIII, 42, 45, 47–48; Никоновская летопись, IV, 131–132, 137–142.

676

Полное собрание русских летописей, IV—91 (под 1384 годом); V-238 (под 1383 годом), 239 (под 1384 годом); VIII, 48–49; Никоновская летопись, IV—142.

677

Некоторые родословные («Родословная» Головина)называют жену Димитрия Константиновича Василисой; М. Д. Хмыров (№№ 24 и 41) говорит, что одни сказания (не знаем, какие) называют ее Василисой, а другие — Анной и, во всяком случае, в монашестве Ириной. Какая-то княгиня Ирина похоронена в нижегородском Архангельском соборе (см. Храмцовский, «Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода», II часть).

Если жена Димитрия Константиновича, какое бы мирское имя она ни носила, в иночестве называлась Ириной, то погребенная в Архангельском соборе княгиня Ирина должна быть, по всей вероятности, женой Димитрия. К сожалению, господин Храмцовский, говоря о гробницах Архангельского собора, не упоминает, откуда он знает, кто именно тут или там лежит. Надобно полагать, что на гробницах есть надписи. В таком случае любопытно было бы знать, как древни эти надписи и самые гробницы и не названа ли в надписи Ирина женой Димитрия…

Мы называем жену Димитрия Константиновича Анной на основании Никоновской летописи (IV—185), где, в конце княжения Донского, помещено нечто вроде похвального слова ему, в котором сказано: «Седми же на десять лет поят (Димитрий Иванович) дщерь великого князя Дмитрея Костянтиновича суждалского и великия его княгини Анны именем Евдокею».

678

М. Д. Хмыров (№ 72) дает ему четверых сыновей, из которых по имени называет только старшего, Василия Кирдяпу. Как звали четвертого, не знаем. Во всяком случае, если он и был, то должен быть известен только по родословным. П. И. Петров («История родов русского дворянства») отмечает тоже четвертого сына, Александра, но со знаком вопроса.

679

Полное собрание русских летописей, IV—62; V—228; VIII—9; Никоновская летопись, III—204. Здесь заметим, что так как большая часть фактов исторических, касающихся Бориса, касаются и Димитрия Константиновича, в биографии которого они и изложены, то в настоящей биографии факты эти будут излагаться в самом кратком виде.

680

Полное собрание русских летописей, IV—65; V—230; VIII—13; Никоновская летопись, IV, 9—10.

681

Полное собрание русских летописей, VIII—14; Никоновская летопись, IV—17. Под тем же годом в Никоновской летописи отмечено, что в городецком Лазаревском монастыре гром побил чернецов и черниц; то же было и по селам. Года два спустя (в 1369 году) Борис Константинович поставил в Городце соборную церковь во имя архангела Михаила. Полное собрание русских летописей, VIII—16; Никоновская летопись, IV—23.

682

Полное собрание русских летописей, VIII—14, 17; Никоновская летопись, IV—24, 34. См. о том же в предыдущей биографии, а также прим. 654.

683

Полное собрание русских летописей, IV—70; V—233; VIII—22; XV—435; Никоновская летопись, IV, 42–44.

684

Полное собрание русских летописей, VIII—26; Никоновская летопись, IV—54.

685

Полное собрание русских летописей, VIII, 48–49; Никоновская летопись, IV—138, 142–143.

686

Полное собрание русских летописей, VIII—50; Никоновская летопись, IV—149.

687

Полное собрание русских летописей, IV—95; V—242; VIII—52; Никоновская летопись, IV, 55–56. Храмцовский говорит, что переговоры между дядей и племянниками длились с 19 по 24 марта.

688

Полное собрание русских летописей, VIII, 60–61, Никоновская летопись, IV—191, 202.

689

Храмцовский, «Краткий очерк истории Н. Новгорода».

690

Никоновская летопись, IV, 239–241; Нижегородский летописец, изданный Гациским; Полное собрание русских летописей, VI—122; VIII— 62; XV—446. По Софийской первой Всеволожский назначен наместником в 6901, а по Воскресенской — в 6900 году. Храмцовский говорит, что назначив наместника, Василий уехал в Москву 25 декабря. Вообще, надобно заметить, что хронология этого события спутана. Есть жалованная грамота Бориса Константиновича Спасскому и Благовещенскому монастырям на рыбные ловли и бобровые гоны по реке Суре; эта грамота писана 8 декабря 1393 года («Акты Археографической экспедиции», т. I, № 12). Надобно полагать, таким образом, что Борис лишился Нижегородского княжества не в 1392 году, а позднее — 8 декабря 1393 года.

691

Полное собрание русских летописей, IV—99; V—245; VI—123 — во всех под 6901 годом, VI—124; VIII—64; Никоновская летопись, IV— 254 — под 6902 годом.

692

См. статью Шаганова «О древних гробницах в Суздале» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1847, № 40.

693

«Собрание государственных грамот и договоров», I, №№ 41, 42.

694

Об участии Димитрия-Ногтя в преследовании Булат-Темира говорит только Никоновская летопись (IV—17); Воскресенская летопись (Полное собрание русских летописей, VIII—14), говоря о том же, упоминает только великого князя суздальского Димитрия Константиновича с братом его Борисом и детьми. О походе Димитрия-Ногтя к Твери говорит также Никоновская летопись (VI—42), причем называет его не только Константиновичем, но и Ногтем. Тверская летопись (стр. 435) так перечисляет ходивших к Твери князей: Владимир Андреевич (Храбрый), Димитрий Константинович Суздальский, Борис Константинович, Андрей Федорович Ростовский, князь Димитрий Новгородский, князь Семен Димитриевич и прочие. Здесь под словом новгородский надобно разуметь, конечно, нижегородский, и в таком случае под Димитрием должен разуметься именно Димитрий-Ноготь. Все это так, но до нас дошел один официальный документ, как нам сдается, неправильно помеченный 6761 (1253) годом, — это данная на села Мининское и Романовское суздальскому Васильевскому монастырю грамота (см. «Акты юридические», I — №№ 63—1). Начало этого документа утрачено; приводим его в таком виде, в каком он дошел до нас: «…и по благословенью государя своего князя Дмитрея Костянтиновича, во мнишеском чину Дионисья, се яз раба Божия Марина черница управила есми душу господина своего Деонисьеву, дала есми по его пострижение ко св. Василью в монастырь на поминок душе его село Мининское» и пр. Ни в половине XIII, ни в половине XIV столетий мы не находим никакого Димитрия и именно Константиновича с монашеским именем Дионисий, к которому мог бы относиться приводимый нами документ, кроме Димитрия-Ногтя. В таком случае надобно признать, что в данном случае мы имеем дело с ошибкой писца, который вместо 6861 поставил 6761 год, и следовательно должны признать, что Димитрий-Ноготь скончался в 1352, если не в самом 1353 году. По смерти Андрея Константиновича (в 1365 году) Нижним Новгородом и года не владел Борис Константинович, который должен был уступить столицу Нижегородского великого княжества старшему брату своему Димитрию, а сам удовольствоваться прежним своим уделом, Городцом на Волге. Занявши Нижний Новгород, Димитрий Константинович отдал Суздаль, уже с 1350 года нижегородский пригородок, старшему сыну своему, Василию Кирдяпе. Неужели он обошел бы младшего брата своего, Димитрия-Ногтя, если бы этот последний жив был тогда? Но в таком случае что же сказать о летописных известиях, заставляющих Димитрия-Ногтя жить не только в 1367, но и в 1375 году? Пока удовольствуемся общей фразой: тут какая-нибудь ошибка. О сыне Димитрия Юрии говорится, что он не имел удела, но, само собою разумеется, он владел волостями в Суздальском уделе, как и Ноготь, что видно из официального документа, о котором говорилось в этом примечании.

695

Имя Марии, жены Димитрия-Ногтя, взято, конечно, с надгробной надписи. См. «Краткий очерк истории Н. Новгорода» Храмцовского, прим. 28.

696

См. «Краткий очерк истории Н. Новгорода» Храмцовского.

697

Полное собрание русских летописей, VIII—13; Никоновская летопись, IV, 8—10.

698

Нижегородский летописец, издание Гациского; Храмцовский, «Краткий очерк истории Н. Новгорода» и прочее.

699

Полное собрание русских летописей, VIII—14, 17; Никоновская летопись, IV—17, 24. Есть известие, что он с нижегородскими гражданами перебил свиту татарского посла Сарайки в 1374 году.

700

Полное собрание русских летописей, VIII—24; Никоновская летопись, IV, 47–48.

701

Полное собрание русских летописей, VIII—26; Никоновская летопись, IV—53.

702

Полное собрание русских летописей, IV—84, 86–87, 89; VI—98, 100–101, 103; VIII, 42–43, 45, 47; Никоновская летопись, IV—132, 135–137.

703

Полное собрание русских летописей, VIII—50; Никоновская летопись, IV—149.

704

Подробности см. в биографии Бориса Константиновича.

705

Полное собрание русских летописей, IV—95; V—242; VIII—52; Никоновская летопись, IV, 155–156.

706

Полное собрание русских летописей, VI—124; VIII—64; Никоновская летопись, IV, 254, 256; Татищев, IV—375. См. соответственное место в биографии брата Василиева Семена.

707

Полное собрание русских летописей, IV, 107, 145 (под 1405 годом); V—253; VI—132; Никоновская летопись, IV—307. Никоновская летопись говорит о кончине Кирдяпы еще под 1405 годом: очевидно, разные источники, несогласные в хронологии, сбили с толку неискусного составителя этого летописного свода.

708

Полное собрание русских летописей, VIII—14; Никоновская летопись, IV—17. В обеих летописях сказано, что Димитрий Константинович преследовал Булат-Темира с братом Борисом и «с детьми».

709

Полное собрание русских летописей, VIII—24; Никоновская летопись, IV, 47–48. Подробности см. под Димитрием Константиновичем.

710

Полное собрание русских летописей, III—91; IV—73; V—236; VIII, 25–26; XV, 436–437; Никоновская летопись, IV, 51–53. См. подробности на стр. 495 и 498.

711

См. конец 697 прим, («с детьми»).

712

Полное собрание русских летописей, V—233; VIII—22; XV—435; Никоновская летопись, IV, 42–44.

713

Полное собрание русских летописей, VIII—26; Никоновская летопись, IV, 54–55. См. подробности под Димитрием Константиновичем.

714

См. под Василием Кирдяпой.

715

Полное собрание русских летописей, IV—84, 86–87, 89; VI—98, 100–101, 103; VIII, 42–43, 45–47; Никоновская летопись, IV—132, 136–137, 142.

716

Полное собрание русских летописей, IV—95; V—242; VIII—52; Никоновская летопись, IV, 155–156.

717

См. соответственные места в биографии Василия Кирдяпы. Надобно заметить, что за хронологию 1392–1395 годов не ручаемся, так как летописи (III, IV, V, VI и VIII тома) относительно этого предмета разногласят, а официальный документ, приведенный нами в биографии Бориса Константиновича (жалованная грамота) и относящийся к 1393 году, прямо подрывает хронологию летописей.

718

Полное собрание русских летописей, IV—101; V—247; VI—128, 130 и VIII—72 — под 1399; Никоновская летопись, VI—267 и Тверская летопись, 461, 470 — под 1400.

719

Никоновская летопись, IV—278.

720

Никоновская летопись, IV, 303–304; Полное собрание русских летописей, V, 243–254; VI—131 (умер 21 декабря).

721

В Никоновской летописи и Софийской первой говорится, что Александра взята с «детьми».

722

«Акты исторические», I, № 12.

723

Тверская летопись, 446; Никоновская летопись, IV—241.

724

Полное собрание русских летописей, III—104; IV—112. Около этого времени Городцом на Волге владел Владимир Андреевич Храбрый, который в своем духовном завещании назначает его в совместное владение сыновьям своим Семену и Ярославу. Вскоре Городец опять перешел к великому князю, который около 1451 года отдал его князю суздальско-шуйскому Ивану Васильевичу Горбатому на правах простого вотчича, подручного Москве. «Собрание государственных грамот и договоров», I, №№ 40, 73, 78 и 80.

725

Полное собрание русских летописей, III—104; IV—12; V—258; VIII—85; XV—48, 5; Никоновская летопись, V, 36–39; Нижегородский летописец.

726

Никоновская летопись, V—44; Нижегородский летописец.

727

Тверская летопись, 487.

728

Полное собрание русских летописей, I—235; V—261; VI—141; VIII, 88–90; Никоновская летопись, V—70. Храмцовский в своем «Кратком очерке истории Нижнего Новгорода» говорит, что Даниил между 1423–1442 годами опять являлся в Нижнем Новгороде, раздавал жалованные грамоты, в которых назывался великим князем нижегородским и прочее. Судя по другим претендентам на Нижегородский стол, нельзя не согласиться с тем, что и Даниил, уж если добился Нижнего, желал изобразить из себя великого князя. Но мы нигде не находим даже и намеков на то, чтобы Даниил существовал на белом свете в 1423–1442 годах. Правда, в «Актах Археографической экспедиции» (т. I, № 18) есть его жалованная грамота Спасскому и Благовещенскому архимандриту Малахии, в которой он называет себя великим князем; она оканчивается так: «А дана грамота майя в 8 того лета, коли князь великий Данило Борисович вышол на свою отчину от Махмета царя в другий ряд». О Магмете говорится в летописях под 1426–1437 годами (Карамзин, прим. 215). Но нет ли тут какой ошибки? Великий князь Василий Димитриевич отдает перед смертью (в 1425 году) Нижний Новгород сыну Василию, как уже полную собственность свою!..

729

См. в «Актах исторических», I, № 29 ее данную Спасо-Евфимиеву монастырю на село Омуцкое. Грамота дана «доложа в. кн. Василия Васильевича»; даты не имеет.

Надо полагать, что именно эта Марья упоминается в духовной грамоте Юрия Димитриевича Галицко-Звенигородского, который приходится двоюродным племянником Даниилу Борисовичу: «…а благословляю сына своего Дмитрея (Шемяку): икона Спас, окована, что мя ею благословила княгиня Марья Данилова». «Собрание государственных грамот и договоров», I—51.

730

Полное собрание русских летописей, VIII, 48–49; Никоновская летопись, IV—142 (7 ноября прибыл в отчину свою).

731

Никоновская летопись, IV—155.

732

См. соответственное место под Борисом Константиновичем и Даниилом Борисовичем.

733

Там же.

734

Там же.

735

Полное собрание русских летописей, I—235; VI—140; VIII—88; Никоновская летопись, IV—67. В VIII неверно назван сын его Александр братаничем его.

736

Полное собрание русских летописей, V—261; VIII—90; Никоновская летопись, IV—70.

737

Храмцовский говорит, что он умер и погребен в Спасо-Преображенском соборе в 1448 году, как видно из надгробной надписи. Хмыров (№ 799) считает годом смерти его 1418 год. Не опечатка ли у Храмцовского (вместо 1418 поставлено 1448 год)?

738

Полное собрание русских летописей, V—261 (в вариантах); VIII— 90; Никоновская летопись, V—73. Выдана в неделю мытаря и фарисея.

739

Карамзин, «История государства Российского», V, прим. 254.

740

Этим списком родословной пользовался Мельников. См. его статью «Утвари в селе Медведеве» в «Нижегородских губернских ведомостях», 1846, № 46.

741

«Акты исторические», I, № 25.

742

Никоновская летопись, V—67; Полное собрание русских летописей, I — 235; VI—140; VIII—88.

743

Если бы Александр Иванович Брюхатый был внук Василия Кирдяпы, то сын его Семен приходился бы Софье Витовтовне не внуком, а правнуком.

744

«Акты исторические», I, № 38.

745

Жалованная грамота великого князя Василия Васильевича Спасо-Евфимиеву монастырю на село Мордыш, глушицу и перекопань реки Нерль в «Актах исторических», I, № 58.

746

Полное собрание русских летописей, I—235; VI—140; VIII—88; XV—487; Никоновская летопись, V—67.

747

Полное собрание русских летописей, VI—141; VIII—88. В этих летописях смерть его смешивается со смертью Ивана же Васильевича, сына великого князя Василия Димитриевича, так что невозможно вполне утверждать, что здесь разумеется сын Кирдяпы. Сын великого князя называется здесь нареченным великим князем Нижнего Новгорода, и совершенно справедливо, так как он был наследником великокняжеского стола. По смерти Ивана наследником являлся следующий за ним брат Василий, о котором во второй духовной отца его говорится: «а оже ми даст Бог Новгород Нижний, и яз и Новым городом Нижним благословляю сына своего князя Василья со всем»; а в последнем духовном завещании Василий уже вполне и безусловно благословляется Нижним Новгородом, как примыслом великого князя. См. «Собрание государственных грамот и договоров», I, №№ 41 и 42.

748

Полное собрание русских летописей, VI—18, 22; Никоновская летопись, VI—115; П. Н. Петров, «История родов русского дворянства».

749

Строев («Ключ к „Истории государства Российского“ Карамзина»; роспись XII) неверно производит Ивана Горбатого и братьев его от Юрия, сына Василия Кирдяпы, а Долгоруков («Родословная книга», 1—233) царя Василия Шуйского производит не от Ивана Андреевича, правнука Василия Юрьевича, как бы следовало, а от Ивана Петровича, происходящего от Федора Юрьевича, младшего брата Василия Юрьевича.

750

«Собрание государственных грамот и договоров», I, № 62.

751

См. соответственные места под Даниилом и Иваном Борисовичами.

752

Полное собрание русских летописей, XV—487. Дети Василия Семеновича: Александр, Иван и Василий по договору с Василием Темным (1451 год) владели: первый — Нижним Новгородом, второй — Городцом, а третий — Суздалем, но на правах простых вотчичей. (Договор — во II томе «Собрания государственных грамот и договоров»).

753

Горбатые дали своей фамилией или прозвищем название селу Горбатову, из которого, в свое время, образовался город. Село Горбатово прежде было деревней, которая называлась Мещерской Порослью; в 1672 году, по учреждении в Нижнем Новгороде епархии, в этой деревне воздвигнута была церковь во имя св. Евфимия — и явилось таким образом село Горбатово, по прозвищу владевших им князей шуйских. Прежде производили название Горбатова от находящейся при нем горы, имеющей подобие горба. (См. «Нижегородские губернские ведомости», 1847, № 68, статью Н. Шиганова «Для истории Горбатова»).

Иван Горбатый под договору (1451 года) с Василием Темным обязался отдать ему ярлыки на Нижний Новгород и Суздаль, за что получил от великого князя Волжский Городец, конечно, не как удел, а как простую вотчину.

754

Полное собрание русских летописей, V—261; VIII—90; Никоновская летопись, V—73; карамзинская Троицкая летопись (V, прим. 257). См. также конец биографии Ивана Борисовича.

755

«Акты исторические», I, № 25. Есть еще грамота его в «Актах Археографической экспедиции» (т. I, № 17); но в этой грамоте он не называется великим; она оканчивается так: «А дана грамота июля того лета, коли князь Александр Иванович сел на своей отчине на Нове городе».

756

Полное собрание русских летописей, I—235; V—261; VI—140; VIII—88, 90; XV—487; «Акты исторические», I, № 25; «Собрание государственных грамот и договоров», I, №№ 41–42. О Семене Александровиче см. в биографии Ивана Борисовича.

Content

Николай Храмцовский
КРАТКИЙ ОЧЕРК ИСТОРИИ И ОПИСАНИЕ НИЖНЕГО НОВГОРОДА

Историк Нижнего Новгорода

Часть первая. ОЧЕРК ИСТОРИИ

Предисловие

Глава первая. СОБЫТИЯ, ПРЕДШЕСТВОВАВШИЕ ОСНОВАНИЮ НИЖНЕГО НОВГОРОДА (1171–1222)

Глава вторая. НОВГОРОД НИЖНИЙ — ПРИГОРОДОК СУЗДАЛЬСКИЙ (1222–1350)

Глава третья. НИЖНИЙ НОВГОРОД — СТОЛИЦА ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА НИЖЕГОРОДСКОГО (1350–1392)

Глава четвертая. НИЖНИЙ НОВГОРОД ПОД ВЛАСТЬЮ МОСКВЫ (1392–1605)

Глава пятая. НИЖНИЙ НОВГОРОД В СМУТНОЕ ВРЕМЯ (1605–1613)

Глава шестая. НИЖНИЙ НОВГОРОД ОТ ВОСШЕСТВИЯ НА ПРЕСТОЛ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА ДО ОТКРЫТИЯ НАМЕСТНИЧЕСТВА (1613–1779)

Глава седьмая. ОТ ОТКРЫТИЯ НАМЕСТНИЧЕСТВА ДО НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ (1779–1856)

Часть вторая. ОПИСАНИЕ ГОРОДА

Глава первая. ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА НИЖНИЙ НОВГОРОД

Глава вторая. КРЕМЛЬ НИЖЕГОРОДСКИЙ

Глава третья. ЦЕРКВИ И МОНАСТЫРИ ВНЕ КРЕМЛЯ

I. БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ СОБОР

II. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО АЛЕКСИЯ МИТРОПОЛИТА

III. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

IV. ЦЕРКОВЬ СРЕТЕНИЯ ГОСПОДНЯ ИЛИ СВЯТОГО ТИХОНА АМАФУНТСКОГО

V. ЦЕРКОВЬ СВЯТОЙ ВЕЛИКОМУЧЕНИЦЫ ВАРВАРЫ

VI. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА (на Покровке)

VII. ЦЕРКОВЬ ПОКРОВА ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

VIII. ЦЕРКОВЬ ПОХВАЛЫ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

IX. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА ИЛИ ОДИГИТРИИ БОЖИЕЙ МАТЕРИ (на гряде)

X. ЦЕРКОВЬ ВОЗНЕСЕНИЯ ГОСПОДНЯ

XI. ЦЕРКОВЬ ПРЕПОДОБНОГО СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

XII. ЦЕРКОВЬ ЖЕН МИРОНОСИЦ, ИЛИ ЗНАМЕНИЯ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

XIII. ЦЕРКОВЬ УСПЕНИЯ БОЖИЕЙ МАТЕРИ

XIV. ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО ПРОРОКА ИЛИИ

XV. ЦЕРКОВЬ КАЗАНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРИ (на Нижнем базаре)

XVI и XVII. ЦЕРКВИ ИОАННА ПРЕДТЕЧИ И СВЯТОГО НИКОЛАЯ ЧУДОТВОРЦА (на Нижнем базаре)

XVIII. ЦЕРКОВЬ ЖИВОНОСНОГО ИСТОЧНИКА

XIX. ЦЕРКОВЬ ТРОИЦЫ ЖИВОНАЧАЛЬНОЙ

XX и XXI. ЦЕРКОВЬ КОЗЬМЫ И ДАМИАНА И КОЗЬМОДЕМЬЯНСКАЯ ЧАСОВНЯ

XXII. ЦЕРКОВЬ СОБОРА ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ (известная более под названием Рождественской, или Строгановской)

XXIII. ЦЕРКОВЬ РОЖДЕСТВА ИОАННА ПРЕДТЕЧИ (в слободе)

XXIV. ЦЕРКОВЬ ВСЕХ СВЯТЫХ ИЛИ СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ ПЕТРА И ПАВЛА (кладбищенская)

XXV. ЦЕРКОВЬ ПРЕОБРАЖЕНИЯ ГОСПОДНЯ (единоверческая кладбищенская)

XXVI. ПЕЧЕРСКИЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

XXVII и XXVIII. БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ И АЛЕКСИЕВСКАЯ ЧАСОВНЯ

XXIX, XXX, XXXI. КРЕСТОВОЗДВИЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ, ЦЕРКОВЬ КАЗАНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРИ (кладбищенская) И ЧАСОВНЯ КРЕСТОВОЗДВИЖЕНСКОГО МОНАСТЫРЯ

XXXII. СПАССКАЯ ЧАСОВНЯ

XXXIII. ЛЮТЕРАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ И КЛАДБИЩЕ

Глава четвертая. УЧЕБНЫЕ, БОГОУГОДНЫЕ И ДРУГИЕ ЗАВЕДЕНИЯ, ВОДОПРОВОД И ФОНТАН, СОЛЯНЫЕ ЗАПАСЫ, УВЕСЕЛЕНИЯ

I. ДУХОВНЫЕ СЕМИНАРИИ И ДУХОВНЫЕ УЧИЛИЩА

II. ГУБЕРНСКАЯ ГИМНАЗИЯ, УЕЗДНОЕ И ПРИХОДСКИЕ УЧИЛИЩА

III. ЗАВЕДЕНИЯ, ОСНОВАННЫЕ НИЖЕГОРОДСКИМ ДВОРЯНСТВОМ

Александровский губернский дворянский банк

Александровский дворянский институт

Мариинский институт благородных девиц

IV. ДЕТСКИЕ ПРИЮТЫ

V. ЗАВЕДЕНИЯ ПРИКАЗА ОБЩЕСТВЕННОГО ПРИЗРЕНИЯ

Училище детей канцелярских служителей

Мартыновская больница

Богадельня

Дома смирительный и рабочий

VI. ДОМ, ПОЖЕРТВОВАННЫЙ КОММЕРЦИИ СОВЕТНИКОМ ПЕРЕПЛЕТЧИКОВЫМ В ПОЛЬЗУ БЕДНЫХ МЕЩАН НИЖНЕГО НОВГОРОДА

VII. ВОДОПРОВОД И ФОНТАН

VIII. СОЛЯНЫЕ ЗАПАСЫ

IX. УВЕСЕЛЕНИЯ

Черный пруд

Английский сад

Бульвар

Народные гулянья

Театр

Глава пятая. АЛЕКСАНДРОВСКАЯ СЛОБОДА (Кунавино) И НИЖЕГОРОДСКАЯ ЯРМАРКА

А. Экземплярский. СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЕ ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО

СУЗДАЛЬСКО-НИЖЕГОРОДСКОЕ ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО

СВЯТОСЛАВ ВСЕВОЛОДОВИЧ р. 1196 † 1253

АНДРЕЙ ЯРОСЛАВИЧ 1238 † 1264

ЮРИЙ АНДРЕЕВИЧ 1264 † 1279

МИХАИЛ АНДРЕЕВИЧ 1264–1305

ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ 1264–1309

АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ 1309 † 1332

КОНСТАНТИН ВАСИЛЬЕВИЧ 1309 † 1355

АНДРЕЙ КОНСТАНТИНОВИЧ 1323 † 1365

ДИМИТРИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ СТАРШИЙ р. 1324 † 1383

БОРИС КОНСТАНТИНОВИЧ 1340 † 1394

ДИМИТРИЙ КОНСТАНТИНОВИЧ НОГОТЬ 1350–1375(?)

ВАСИЛИЙ ДИМИТРИЕВИЧ КИРДЯПА 1350 † 1403

ИВАН ДИМИТРИЕВИЧ 1355 † 1377

СЕМЕН ДИМИТРИЕВИЧ 1355 † 1402

ДАНИИЛ БОРИСОВИЧ 1370–1418

ИВАН БОРИСОВИЧ ТУГОЙ ЛУК р.1370 † 1418

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ 1390 † 1417

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ IV–XV в.

ФЕДОР И ДАНИИЛ ВАСИЛЬЕВИЧИ XIV–XV в.

ВАСИЛИЙ СЕМЕНОВИЧ 1414

АЛЕКСАНДР ДАНИИЛОВИЧ ВЗМЕТЕНЬ 1400–1419

АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ БРЮХАТЫЙ 1414 † 1418

Примечания