Эллери Квин

«НЕСЧАСТЛИВЫЙ ГОРОД»

Часть первая

Глава 1

МИСТЕР КВИН ОТКРЫВАЕТ АМЕРИКУ

Эллери Квин стоял на платформе райтсвиллского железнодорожного вокзала, заваленный по колено багажом, и думал: «Я чувствую себя адмиралом — адмиралом Колумбом». Под карнизом здания вокзала — приземистого сооружения из красного кирпича — на ржавой тележке сидели двое мальчишек в рваных синих комбинезонах. Они болтали грязными ногами, жуя резинку, и без всякого выражения глазели на Эллери. Гравий вокруг вокзала был усеян лошадиным навозом. По одну сторону железнодорожного полотна теснились двухэтажные каркасные домики и маленькие лавчонки — очевидно, с этой стороны находился город, ибо на круто поднимающейся вверх мощенной булыжником улице Квин узрел более высокие сооружения и зад удаляющегося автобуса. На другой стороне находились только гараж, бывший трамвай с надписью «Закусочная Фила» и кузница с неоновой вывеской. Все остальное вокруг заросло зеленью и выглядело более приятно.

— Местечко вроде бы недурное, — с энтузиазмом пробормотал Эллери, ибо повсюду господствовали приятные глазу зелено-желтые цвета, и небо казалось более голубым, а облака — более белыми, чем виденные им когда-либо раньше. К тому же, похоже, именно на этом месте, где Райтсвиллский вокзал словно напоминал удивленной земле, что сейчас двадцатый век, встречались город и деревня.

Отели «Холлис», «Апем-Хаус» и «Келтон» не смогли предложить приезжему свободный номер. Казалось, обогнав Квина, в Райтсвилл пришел туристический бум. Последнюю комнату в «Холлисе» у него из-под носа увел толстяк, на котором едва ли не буквально было написано: «Оборонная промышленность». Нисколько не обескураженный, Эллери оставил багаж в «Холлисе» и не торопясь съел ленч в кафе, читая «Райтсвиллский архив», газету, издаваемую и редактируемую Фрэнком Ллойдом. Он постарался запомнить побольше имен, упомянутых в ней в качестве местных знаменитостей, купил две пачки сигарет «Пэлл-Мэлл», затем приобрел в киоске план Райтсвилла и зашагал под жарким солнцем через вымощенную красным кирпичом Площадь.

У лошадиной кормушки в центре Площади Эллери Квин задержался, чтобы полюбоваться Райтом — основателем города. Вероятно, некогда основатель был бронзовым, но теперь стоял покрытый мхом, а каменной кормушкой, на которой он возвышался, очевидно, не пользовались годами. Типичный для янки нос покрывал засохший птичий помет. Текст на табличке гласил, что Джезрил Райт основал Райтсвилл в 1701 году от Рождества Христова, на месте бывшего индейского поселения, вспахал землю, построил ферму и стал процветать. Целомудренно чистые окна Райтсвиллского национального банка, возглавляемого президентом Джоном Ф. Райтом, улыбались Эллери Квину с другой стороны площади, и он улыбнулся им в ответ: «Ох уж эти пионеры!»

Затем обошел круглую площадь, заглянув в магазин мужской одежды Сола Гауди, универмаг «Бон-Тон», винную лавку Данка Маклина и страховую контору Уильяма Кетчема, обследовал три позолоченных шара над магазином Дж. П. Симпсона, а в аптеке в Хай-Виллидж, принадлежащей Майрону Гарбеку, наполненные красной и зеленой жидкостью стеклянные сосуды, и начал обозревать улицы, отходящие от площади, как спицы от центра колеса. Одна из них выглядела широким проспектом, на котором находились ратуша из красного кирпича, библиотека Карнеги,[1] небольшой парк с высокими деревьями и группой новых белых домов, походивших на здания Администрации проектов работ.[2] Другую «спицу» образовывала улица, где размещались магазины. Она была полна женщин в домашних платьях и мужчин в рабочей одежде. Сверившись с планом, Эллери выяснил, что эта торговая улица именуется Лоуэр-Мейн, и зашагал по ней. Увидев редакцию газеты «Райтсвиллский архив», заглянул в нее и обнаружил там старого Финни Бейкера, начищавшего до блеска печатный станок после утренней работы. Двинувшись дальше, он сунул нос в переполненную галантерейную лавку, миновал кинотеатр «Бижу» и агентство по продаже недвижимости Дж. С. Петтигру, зашел в кафе-мороженое Эла Брауна, съел порцию «Нью-Йоркского колледжского» и послушал болтовню загорелых парней и румяных девушек старшего школьного возраста. Свидания на субботний вечер назначались направо и налево — на танцплощадке в роще, которая, как понял Эллери, находилась у разъезда в трех милях по железнодорожному полотну и вход куда стоил один доллар. «Только, ради бога, Мардж, держи свою мамашу подальше от автостоянки, ладно? Не хочу, чтобы она нас застукала, как две недели назад, и довела тебя до слез».

Квин бродил по городу, вдыхая запах мокрых листьев и жимолости. Ему понравились чучело орла в вестибюле библиотеки Карнеги и пожилая библиотекарша мисс Эйкин, которая бросила на него резкий взгляд, словно предупреждая: «Не вздумайте воровать здесь книги!» Еще ему понравились извилистые узкие улочки Лоу-Виллидж. Там он зашел в универсальный магазин Сидни Готча, где под предлогом покупки пачки жевательного табака «Старый моряк» подышал запахом кофе, резиновой обуви, уксуса, сыра и керосина. Ему также понравились недавно открытый вновь механический цех и старая хлопкопрядильная фабрика, расположенная по диагонали от памятника павшим в мировой войне.[3] Сидни Готч рассказал ему об этой фабрике. Одно ее здание долгое время пустовало, затем в нем размещался обувной магазин, а затем оно опять оказалось бесхозным. Эллери обратил внимание на дыры в его оконных стеклах. Это мальчишки из Лоу-Виллидж по пути к увитому плющом дому на Лоуэр-Дейд-стрит — приходской школе Святого Иоанна — летом бросали в них камни, а зимой — снежки. Но теперь по фабрике рыскали охранники с суровым взглядом и кожаными кобурами на бедрах, поэтому ребятишки, по словам Сидни Готча, пробегали мимо, предпочитая закусочную Мюллера на углу Уистлинг-авеню. А фабрика начала принимать военные заказы.

— Сейчас в городе бум! Неудивительно, что вы не смогли раздобыть комнату, — сообщил он. — У нас с Бетси живут дядя из Сент-Пола и кузен из Питсбурга!

Короче говоря, Эллери Квину понравилось все. Глянув на большие часы на пирамидальной крыше ратуши, он обнаружил, что уже половина третьего, и зашагал назад к Лоуэр-Мейн, не останавливаясь до тех пор, пока не добрался до офиса с вывеской «Дж. С. Петтигру. Недвижимость».

Глава 2

НЕСЧАСТЛИВЫЙ ДОМ

Когда Эллери вошел в офис Петтигру, Дж. С. дремал, положив ноги в солидного размера ботинках на стол. Он только что вернулся с еженедельного ленча, устраиваемого Торговой палатой в «Апем-Хаус», и его желудок был набит жареным цыпленком мамаши Апем. Квин разбудил его и представился:

— Моя фамилия Смит. Я только что прибыл в Райтсвилл и подыскиваю небольшой меблированный дом с ежемесячной оплатой.

— Рад познакомиться, мистер Смит, — отозвался Дж. С., влезая в габардиновый «офисный» пиджак. — Ужасно жарко! Меблированный дом? Сразу видно, что вы не местный. В Райтсвилле нет меблированных домов, мистер Смит.

— Тогда, возможно, меблированную квартиру…

— То же самое. — Дж. С. зевнул. — Прошу прощения. Становится все жарче, не так ли?

— Безусловно, — согласился Эллери.

Мистер Петтигру откинулся на спинку вращающегося кресла, вытащил зубочисткой из слоновой кости застрявший в зубах кусочек цыпленка и внимательно его осмотрел.

— С жильем у нас проблема. Да, сэр. Люди сыплются в город, как зерно в кузов. Особенно для работы в механическом цехе. Одну минуту!

Мистер Квин послушно подождал, пока Дж. С. щелчком не смахнул с зубочистки кусочек мяса.

— Мистер Смит, вы суеверны?

Эллери удивился вопросу, но ответил:

— Едва ли.

Дж. С. просиял.

— В таком случае… — начал он, но оборвал фразу. — А по какому делу вы здесь? Не то чтобы это имело значение, но…

Эллери заколебался.

— Я писатель.

Риелтор разинул рот.

— Вы пишете рассказы?

— В том числе, мистер Петтигру. Я пишу книги.

Дж. С. просиял еще больше.

— Для меня честь познакомиться с вами, мистер Смит! Смит… Странно! Я много читаю, но не припоминаю автора с такой фамилией… Как, вы сказали, ваше имя, мистер Смит?

— Я этого не сказал, но меня зовут Эллери. Эллери Смит.

— Эллери Смит… — задумчиво повторил Дж. С.

Эллери Квин улыбнулся:

— Я пишу под псевдонимом.

— Ага! Под псевдонимом… — Увидев, что мистер «Смит» продолжает молча улыбаться, Дж. С. потер подбородок и спросил: — Полагаю, у вас есть рекомендации?

— Плата за три месяца вперед послужит мне хорошей рекомендацией в Райтсвилле, мистер Петтигру?

— Теперь улыбаться должен я! — усмехнулся Дж. С. — Пойдемте со мной, мистер Смит. У меня есть как раз такой дом, который вы ищете.

— Что вы имели в виду, спросив, не суеверен ли я? — осведомился Эллери, когда они сели в ядовито-зеленый двухместный автомобиль Дж. С. и отъехали от тротуара. — Это дом с привидениями?

— Не совсем, — отозвался Дж. С. — Хотя с ним связана странная история — возможно, она подаст вам идею для очередной книги, а?

Мистер «Смит» согласился, что такое не исключено.

— Дом стоит на Холме рядом с домом Джона Ф. Райта — президента Райтсвиллского национального банка.

Это старейшее семейство в городе. Три года назад, сэр, одна из трех его дочерей — средняя, Нора, — обручилась с Джимом Хейтом. Джим был старшим кассиром в банке Дж. Ф. Он не местный — приехал в Райтсвилл из Нью-Йорка за пару лет до того с отличными рекомендациями. Начал помощником кассира и хорошо себя проявил. Джим — надежный парень. Он сторонился дурной компании, часто бывал в библиотеке, не слишком много развлекался — полагаю, только посещал кинотеатр «Бижу» Луи Кейхана или стоял с другими ребятами на концертах духового оркестра, наблюдая за девушками, жуя попкорн и поддразнивая их. Джим усердно работал и крепко стоял на ногах. Нам всем он нравился. — Мистер Петтигру вздохнул, а Эллери про себя удивился, почему столь радужная характеристика действует на его собеседника так угнетающе.

— Очевидно, мисс Норе Райт он нравился больше, чем остальным, — заметил он, чтобы смазать колеса повествования.

— Верно, — кивнул Дж. С. — Она была без ума от него. До появления Джима Нора слыла тихоней — она носила очки и, вероятно, поэтому считала себя непривлекательной, так как сидела дома, читая, вышивая или помогая матери в ее организаторской работе, покуда Лола и Пэтти прогуливались с парнями. Но Джим изменил все это, сэр. Он был не из тех, кого останавливают очки. Нора — хорошенькая девушка, и, когда Джим начал ухаживать за ней, она сразу изменилась… — Дж. С. нахмурился. — Очевидно, я слишком много болтаю. Но вы поняли суть. Когда Джим и Нора обручились, весь город считал их прекрасной парой — особенно после того, что произошло со старшей дочерью Джона, Лолой.

— А что с ней случилось, мистер Петтигру? — быстро осведомился Эллери.

Дж. С. свернул на широкую сельскую дорогу. Они уже выехали из города, и обильная зелень радовала глаза Эллери.

— Разве я сказал что-то о Лоле? — смущенно переспросил риелтор. — Ну… она сбежала из дома с актером гастролирующей труппы и через некоторое время вернулась в Райтсвилл разведенной. — Дж. С. поджал губы, и мистер Квин понял, что больше он ничего не услышит о мисс Лоле Райт. — Джон и Гермиона Райт решили подарить Джиму и их Норе на свадьбу меблированный дом. Джон отделил часть своего поместья и построил там дом рядом со своим, так как Герми хотела, чтобы Нора жила как можно ближе к ним, поскольку они… уже потеряли одну из своих девочек.

— Лолу, — кивнул мистер Квин. — Вы сказали, что она развелась и вернулась сюда. Значит, Лола Райт больше не живет с родителями?

— Нет, — кратко отрезал Дж. С. — Поэтому Джон построил для Джима и Норы шестикомнатный домик по соседству. Гермиона уже завезла туда ковры, мебель, портьеры, постельное белье, столовое серебро, когда все это внезапно случилось.

— Что именно? — спросил Эллери.

— По правде говоря, мистер Смит, этого никто не знает, — признался риелтор. — Никто, кроме Норы Райт и Джима Хейта. Все у них было прекрасно, однако за день до свадьбы Джим неожиданно уехал. Сбежал! Это произошло три года назад, и с тех пор о нем никто ничего не слышал. — Они ехали вверх по извилистой дороге. Эллери видел старые дома на зеленых лужайках и вязы, клены, кипарисы, плакучие ивы, которые были куда выше их. — На следующее утро Джон Ф. обнаружил на своем столе в банке заявление Джима об уходе, в котором ничего не говорилось о причине. И Нора тоже не проронила ни слова — просто закрылась в спальне, плакала там и не выходила ни к отцу, ни к матери, ни к сестре Патриции, ни даже к старой служанке Луди, которая практически вырастила трех девочек Райт. Моя дочь Кармел и Пэтти Райт закадычные подруги, и Пэт обо всем рассказала Кармел. Пэт сама пролила много слез в тот день. Думаю, остальные тоже.

— А дом? — осведомился Квин.

Дж. С. подъехал к обочине и выключил мотор.

— Свадьбу отменили. Мы все думали, что это обычная ссора влюбленных и Джим вот-вот появится снова, но этого не случилось. Очевидно, разрыв был серьезным. — Риелтор покачал головой. — Новый дом достроили, но оказалось, что жить в нем некому. Ужасный удар для Гермионы. Она стала распространять слух, что Нора дала отставку Джиму, но…

— Да? — подбодрил его Эллери.

— Люди вскоре начали говорить, что Нора… повредилась в уме и что шестикомнатный домик приносит несчастье.

— Несчастье?

Дж. С. кисло улыбнулся:

— Забавно, не так ли? Разумеется, дом не имеет отношения к разрыву Джима и Норы. И Нора вовсе не сумасшедшая. — Он презрительно фыркнул. — Но это еще не все. Когда стало ясно, что Джим не вернется, Джон Ф. решил продать дом, который построил для дочери. Вскоре нашелся покупатель — родственник жены судьи Мартина, Клэрис, по фамилии Хантер, из бостонской ветви семьи. Я оформлял сделку. — Дж. С. понизил голос: — Даю вам слово, мистер Смит, когда я повел этого мистера Хантера в дом для последнего осмотра перед подписанием договора и мы зашли в гостиную, он сказал: «Мне не нравится этот диван», потом окинул комнату испуганным взглядом, схватился за сердце и упал передо мной замертво! Я после этого не спал целую неделю. — Риелтор вытер лоб. — Док Уиллоби сказал, что это был сердечный приступ, но город говорил, что все дело в доме. Сначала Джим сбежал, потом покупатель умер на месте. А в довершение ко всему какой-то репортеришка из «Архива» Фрэнка Ллойда написал заметку о смерти Хантера и назвал место происшествия «Несчастливым домом». Фрэнк уволил его — он дружит с Райтами.

— Что за чепуха! — усмехнулся Квин.

— Тем не менее покупателей больше не нашлось. Тогда Джон предложил дом в аренду, но тоже безрезультатно. Вы все еще хотите его снять?

— Разумеется, — весело отозвался Эллери. Дж. С. снова завел машину. — Похоже, несчастлива семья, а не дом. Одна дочь сбежала, у другой — разбито сердце… Младшая дочь хоть нормальная?

— Патриция? — Дж. С. просиял. — Самая хорошенькая и смышленая девушка в городе после моей Кармел! Она невеста Картера Брэдфорда. Карт наш новый окружной прокурор… Вот мы и приехали!

Риелтор свернул на подъездную аллею дома в колониальном стиле,[4] стоящего на склоне Холма вдалеке от дороги. Дом и деревья на лужайке возле него были самыми большими из всех, что Эллери видел на Холме. Рядом приютилось маленькое белое каркасное строение, окна которого были закрыты ставнями.

Мистер Квин поглядывал на него, поднимаясь к широкому крыльцу дома Райтов. Дж. С. нажал кнопку звонка, а старая Луди в одном из ее знаменитых крахмальных фартуков открыла дверь и осведомилась, какого рожна им нужно.

Глава 3

«ЗНАМЕНИТЫЙ ПИСАТЕЛЬ СОБИРАЕТСЯ ЖИТЬ В РАЙТСВИЛЛЕ»

— Я передам мистеру Джону, что вы пришли, — фыркнула Луди и отошла, гордо шествуя в своем фартуке с торчащими в разные стороны, как на голландском капоре, краями.

— Очевидно, Луди знает, что мы приехали договариваться об аренде Несчастливого дома, — усмехнулся мистер Петтигру.

— Почему это заставляет ее смотреть на меня так, словно я нацистский гауляйтер?[5] — поинтересовался Эллери.

— Очевидно, Луди считает неподобающим для семейства Райт сдавать дома в аренду. Иногда я не знаю, кто больше гордится семейным именем — Луди или Герми!

Эллери осмотрелся вокруг, отметив старинную мебель красного дерева, красивый камин из итальянского мрамора и по меньшей мере две недурные картины маслом. Дж. С. обратил внимание на его интерес.

— Гермиона сама подбирает картины — она знает толк в искусстве… А вот и Герми вместе с Джоном.

Эллери поднялся. Он ожидал увидеть особу с крепкой фигурой и суровым лицом, но его глазам предстала миниатюрная женщина с ласковым материнским взглядом. Герми всегда обманывала ожидания незнакомцев таким образом. Джон Фаулер Райт тоже был хрупким маленьким человечком с загорелым лицом сельского жителя. В руке он держал альбом для марок. Эллери этот человечек понравился с первого взгляда.

— Джон, это мистер Эллери Смит, он подыскивает для аренды меблированный дом, — нервно заговорил Дж. С. — Мистер и миссис Райт — мистер Смит. Э-э… хм!

Джон Ф. Райт произнес тонким голоском, что он очень рад знакомству с мистером Смитом, а Герми протянула ему руку. Однако Эллери заметил ледяной блеск в ее голубых глазах и решил, что это один из тех случаев, когда самка опаснее самца. Поэтому он поздоровался с ней в высшей степени галантно. Герми немного оттаяла и запустила тонкие дамские пальчики в гладкие седеющие волосы, как всегда делала, будучи довольной или взволнованной.

— Конечно, — с почтением в голосе продолжал Дж. С., — я сразу подумал о вашем превосходном шестикомнатном домике, Джон…

— Мне не слишком нравится идея сдавать дом в аренду, Джон, — холодно произнесла Гермиона. — Не могу себе представить, мистер Петтигру…

— Может быть, если вы узнаете, кто такой мистер Смит… — быстро проговорил Дж. С.

Герми насторожилась, а Джон Ф. наклонился вперед в своем кресле у камина.

— Ну и кто же он? — осведомилась Герми.

— Мистер Эллери Смит — знаменитый писатель! — сообщил Дж. С.

— Знаменитый писатель? — ахнула Герми. — Господи, как неловко!.. Сюда, Луди, поставь все на кофейный столик.

Луди со звоном опустила на столик графин с виноградным соком и лимонадным пуншем, в котором плавали кусочки льда, и четыре красивых хрустальных бокала.

— Я уверена, что вам понравится наш дом, мистер Смит, — быстро продолжила Герми. — Это настоящий сказочный домик. Я украшала его своими руками. Вы, случайно, не читаете лекции? Наш женский клуб…

— Рядом хорошее поле для гольфа, — сообщил Джон Ф. — На какой срок вы хотите арендовать дом, мистер Смит?

— Несомненно, мистеру Смиту так понравится Райтсвилл, что он останется здесь надолго, — прервала мужа Герми. — Попробуйте пунш Луди, мистер Смит…

Джон Ф. слегка нахмурился:

— Учитывая то, как процветает Райтсвилл, я, вероятно, вскоре смогу продать дом…

— Помех не будет, Джон! — пообещал Дж. С. — Мы можем указать в договоре, что в случае появления покупателя мистер Смит освободит дом после заблаговременного уведомления…

— Дела, дела! — весело промолвила Гермиона. — Пока что мистеру Смиту нужно осмотреть дом. Мистер Петтигру, вы останетесь здесь и составите компанию Джону и его дурацким старым маркам. Пойдемте, мистер Смит?

Герми висела на руке у Эллери всю дорогу от большого дома до маленького домика, словно опасаясь, что он улетит, если она его отпустит.

— Конечно, мебель сейчас зачехлена, но она очень красивая. Из американского клена с глазками и абсолютно новая. Взгляните, мистер Смит. Разве не прелесть?

Герми показала Эллери весь дом, от погреба до островерхого чердака, отделанную ситцем главную спальню, гостиную с ее кленовой мебелью и нишами, заполненными предметами искусства, ковром и полупустыми книжными полками…

— Да-да, — кивал измученный Эллери. — Превосходно, миссис Райт.

— Конечно, я постараюсь раздобыть для вас экономку, — с энтузиазмом заявила Герми. — Господи, а где же вы будете работать? Мы могли бы переделать спальню на втором этаже в кабинет. Вам ведь необходим рабочий кабинет, мистер Смит?

Эллери выразил уверенность, что он прекрасно устроится.

— Значит, вам понравился наш маленький домик? Я так рада! — Гермиона понизила голос. — Разумеется, вы в Райтсвилле инкогнито?

— Какое впечатляющее слово, миссис Райт…

— В таком случае я позабочусь, чтобы, кроме нескольких наших ближайших друзей, никто не знал, кто вы, — пообещала Герми. — Над чем вы планируете работать, мистер Смит?

— Над романом, — ответил Эллери, — действие которого происходит в типичном маленьком американском городке, миссис Райт.

— Выходит, вы приехали сюда, чтобы почувствовать колорит? Как изобретательно! И выбрали наш милый Райтсвилл? Вы должны сразу же познакомиться с моей дочерью Патрицией, мистер Смит! Она такое смышленое дитя. Уверена, что Пэт поможет вам лучше узнать наш город…

Спустя два часа мистер Эллери Квин подписался именем Эллери Смит в договоре об аренде меблированного дома номер 460 на Хилл-Драйв сроком на шесть месяцев, начиная с 6 августа 1940 года, с арендной платой семьдесят пять долларов в месяц, внесении авансом суммы за три месяца и обязательстве освободить дом через месяц в случае уведомления о его продаже.

— Должен вам признаться, мистер Смит, — сказал Дж. С., когда они вышли из дома Райтов, — что я на минуту затаил дыхание.

— Когда?

— Когда вы взяли у Джона Ф. ручку и подписали договор.

— Задержали дыхание? — Эллери нахмурился. — Почему?

Дж. С. усмехнулся:

— Вспомнил, как бедняга Хантер свалился мертвым в этом Несчастливом доме. Но вы, слава богу, живы-здоровы!

Он сел в свой автомобиль и, не переставая ухмыляться, поехал в город забирать вещи Эллери из отеля «Холлис». А Квин остался на подъездной аллее Райтов, испытывая легкое раздражение.

* * *

Возвращаясь в свою новую резиденцию, он ощущал покалывание в спине. Теперь, когда Эллери удалось вырваться из тисков миссис Райт, дом показался ему каким-то незавершенным и пустым, как космическое пространство. Он едва не произнес про себя слово «нечеловеческим», но успел взять себя в руки. Несчастливый дом? Это все равно что назвать Райтсвилл «Несчастливым городом»! Квин снял пиджак, засучил рукава рубашки и взялся за работу.

— Мистер Смит! — послышался испуганный голос. — Что вы делаете?

Эллери виновато бросил мебельный чехол. Гермиона Райт с пылающими щеками — ее седые волосы на сей раз отнюдь не выглядели приглаженными — влетела в комнату.

— Не смейте ничего трогать! Входи, Альберта, — мистер Смит тебя не укусит.

В комнату, робко шаркая ногами, вошла мужеподобная женщина.

— Мистер Смит, это Альберта Манаскас. Уверена, что вы найдете ее услуги вполне удовлетворительными. Не стой на месте, Альберта! Начни сверху!

Альберта быстро вышла. Эллери пробормотал слова благодарности и опустился на обитый ситцем стул, покуда миссис Райт атаковала комнату с приводящей в ужас энергией.

— Мы живо наведем здесь образцовый порядок! Кстати, надеюсь, вы не будете возражать? По пути в город за Альбертой я случайно заглянула в редакцию газеты «Архив»… фу, ну и пыль!.. и имела конфиденциальный разговор с Фрэнком Ллойдом — редактором и издателем.

Сердце Эллери тревожно заколотилось.

— Между прочим, я взяла на себя смелость заказать для вас у Логана мясо и бакалею. Хотя, конечно, сегодня вечером вы пообедаете с нами. Господи, неужели я забыла?.. Электричество… газ… вода… нет, кажется, я подумала обо всем. Ах да, телефон! Завтра утром я займусь этим в первую очередь… Как бы мы ни старались, мистер Смит, рано или поздно все узнают, что вы в Райтсвилле, а Фрэнк, являясь газетчиком, будет вынужден поместить о вас статью, поэтому я решила в порядке личного одолжения попросить его не упоминать, что вы знаменитый писатель… Пэтти, малышка! Картер! Дорогие мои, у меня для вас такой сюрприз!

Эллери поднялся в поисках пиджака. Единственной его связной мыслью в тот момент было, что у девушки глаза цвета ключевой воды, играющей на солнце.

— Так вы знаменитый писатель, — заговорила Патриция Райт, рассматривая его, слегка склонив голову набок. — Когда папа только что рассказал Картеру и мне, какую добычу отхватила мама, я подумала, что увижу поэта в мешковатых брюках, с меланхолическим взглядом и брюшком. Очень рада.

Эллери Квин что-то пробормотал, пытаясь выглядеть учтивым.

— Разве это не чудесно, дорогая? — воскликнула Герми. — Вы должны извинить меня, мистер Смит. Я знаю, что вы считаете меня жуткой провинциалкой, но я просто потрясена… Пэт, дорогая, представь Картера.

— Прости, Картер, я совсем забыла! Мистер Смит — мистер Брэдфорд.

Пожимая руку высокому молодому человеку, показавшемуся ему толковым, но обеспокоенным, Эллери подумал, не озабочен ли он тем, как удержать мисс Патрицию Райт, и сразу же проникся к нему сочувствием.

— Полагаю, — вежливо произнес Картер Брэдфорд, — мы все, наверное, кажемся вам провинциалами, мистер Смит. В какой области литературы вы работаете?

— В области беллетристики, — ответил Эллери, чувствуя, что ему объявили войну.

— Я очень рада, — повторила Пэт, окидывая Эллери взглядом. Картер тут же нахмурился, а Квин просиял. — Я приберу эту комнату, мама… Вы не оскорбите мои чувства, мистер Смит, если после того, как мы прекратим вмешиваться в вашу жизнь, вы снова все переставите. Но пока…

Наблюдая, как Пэт Райт приводит в порядок его жилище под подозрительным взглядом Картера Брэдфорда, Эллери подумал: «Может быть, святые каждый божий день будут насылать на меня подобные несчастья?! Картер, мальчик мой, мне очень жаль, но я намерен подружиться с вашей Пэтти!»

Настроение Эллери не ухудшилось, когда Дж. С. Петтигру, вернувшись из города с его багажом, продемонстрировал последний выпуск «Райтсвиллского архива». Фрэнк Ллойд, редактор и издатель, сдержал данное Гермионе Райт слово чисто формально. В заметке он упоминал о приезжем только как о «мистере Эллери Смите из Нью-Йорка». Но заголовок гласил: «Знаменитый писатель собирается жить в Райтсвилле!»

Глава 4

ТРИ СЕСТРЫ

Мистер Эллери «Смит» произвел сенсацию среди haut monde[6] на Холме и местных интеллектуалок: мисс Эйкин — библиотекарши, изучающей греческий; миссис Холмс, преподающей литературу в райтсвиллской средней школе, и, конечно, Эмелин Дюпре, которую непочтительные жители города именовали «городской плакальщицей» и которой, тем не менее, завидовали и молодые и старые, ибо на ее долю выпало чудесное везение стать его соседкой. Дом Эми Дюпре находился по другую сторону от дома Эллери. Автомобильное движение по Хилл-Драйв неожиданно и резко возросло. Интерес был настолько всеобъемлющим, что Эллери не удивило бы, если бы Райтсвиллская автобусная компания организовала экскурсионный маршрут к его дому. Затем посыпались приглашения на чай, обед, ленч, а Эмелин Дюпре пригласила его даже на завтрак, «дабы мы могли говорить об искусстве в атмосфере утренней свежести, когда роса еще не исчезнет с травы». Бен Данциг, владелец книжного магазина-библиотеки в Хай-Виллидж, торговавший заодно и канцтоварами, говорил, что у него еще никогда не покупали дорогую писчую бумагу в таком количестве.

Поэтому Эллери начал с нетерпением ожидать утренних часов, когда Пэт заходила за ним в пуловере и слаксах и увозила его на экскурсии по округу в своем автомобиле с откидным верхом. Она знала абсолютно всех в Райтсвилле и в поселке Слоукем и знакомила Эллери с людьми по фамилии О'Халлеран, Жимбрунский, Джонсон, Даулинг, Голдбергер, Венути, Жакар, Владислаус и Бродбек — машинистами, слесарями, конвейерными рабочими, фермерами, лавочниками, наемными работниками, белыми, черными и коричневыми, с детьми разного возраста и разной степени чистоты. Благодаря широчайшему кругу знакомств мисс Райт записная книжка мистера Квина вскоре наполнилась забавными жаргонными словечками, информацией об обедах на двоих, ссорах, происходивших субботними вечерами на 16-м шоссе, танцах, джазовых конкурсах, полуденных фабричных гудках, обилии дыма, смеха и толчее — короче говоря, об американском колорите в райтсвиллском издании.

— Не знаю, что бы я делал без вас, — признался Эллери однажды утром, когда они возвращались из Лоу-Виллидж. — А ведь на первый взгляд вы кажетесь девушкой, чье место скорее в загородном клубе или церковной общине.

— Я и там состою, — усмехнулась Пэт. — Но, кроме того, я изучала в колледже социологию — в июне получила степень — и, по-видимому, просто не могу удержаться от того, чтобы не практиковаться на беспомощном населении. Если война продолжится…

— Молочный фонд? — осведомился Эллери. — Или что-то в этом роде?

— Варвар! Молочные фонды — мамина епархия. Социология, дорогой мой, занимается не только кальцием для роста костей. Это наука о цивилизации. Взять, к примеру, Жимбрунских…

— Избавьте меня от них! — взмолился Эллери, уже успевший познакомиться с Жимбрунскими. — Между прочим, Пэтти, что обо всем этом думает ваш местный прокурор мистер Брэдфорд?

— Обо мне и о социологии?

— Обо мне и о вас.

— О! — Пэт с довольным видом тряхнула волосами. — Карт ревнует.

— Хм! Послушайте, малютка…

— Только не начинайте разыгрывать благородство, — прервала Пэт. — Беда Карта в том, что он слишком долго воспринимает меня как нечто само собой разумеющееся. Мы практически выросли вместе. Ему полезно немного поревновать.

— Не думаю, что я буду наслаждаться ролью возбудителя любви, — улыбнулся Эллери.

— Что вы! — Пэт была шокирована. — Вы мне нравитесь. А это делает все куда более забавным. — Она искоса посмотрела на него: — Кстати, вы знаете, о чем поговаривают люди?

— Ну и о чем же?

— Вы сказали мистеру Петтигру, что вы знаменитый писатель…

— Мистер Петтигру добавил прилагательное «знаменитый» по собственной инициативе.

— Вы также сказали, что не пишете под именем Эллери Смит, а используете псевдоним, но не сообщили, какой именно.

— Конечно не сказал!

— Поэтому люди говорят, что вы, возможно, вовсе не знаменитый писатель.

— Какие люди?

— Разные.

— Вы думаете, что я мошенник?

— Не важно, что думаю я, — отрезала Пэт. — Но вам следует знать, что состоялся просмотр картотеки фотографий писателей в библиотеке Карнеги и мисс Эйкин заявляет, что вы там отсутствуете.

— Тьфу! — воскликнул Эллери. — Просто я не настолько знаменит.

— Именно так я ей и ответила. Мама пришла в ярость при одной мысли об этом, но я сказала ей: «А откуда мы знаем, мама?» И что вы думаете — бедная мама всю ночь не могла сомкнуть глаз.

Оба засмеялись.

— Кстати, — спросил Эллери, — почему я до сих пор не встречал вашу сестру Нору? Она нездорова?

Его удивило, что Пэт сразу перестала смеяться при упоминании имени сестры.

— Нора? — переспросила она голосом, лишенным всякого выражения. — С ней все в порядке. Давайте на это утро закончим, мистер Смит.

* * *

Вечером Гермиона официально продемонстрировала новое сокровище. Круг приглашенных был самым интимным — только судья Мартин и его жена Клэрис, доктор Уиллоби, Картер Брэдфорд, Табита Райт — единственная оставшаяся в живых сестра Джона Ф., из тех чопорных Райтов, которые до конца так и не приняли Гермиону Блуфилд, — и Фрэнк Ллойд, редактор-издатель газеты «Архив». Ллойд разговаривал с Картером Брэдфордом о политике, но оба только притворялись заинтересованными беседой. Картер бросал испепеляющие взгляды на Пэт и Эллери, занявших «кресло на двоих» возле итальянского камина, а похожий на бурого медведя Ллойд беспокойно посматривал на лестницу в прихожей.

— Фрэнк был влюблен в Нору еще раньше Джима и до сих пор без ума от нее, — объяснила Пэт. — Когда здесь появился Джим Хейт и Нора в него влюбилась, Фрэнк воспринял это очень скверно.

Обследовав в другом конце комнаты монументального газетчика, Эллери про себя признал, что Фрэнк Ллойд может быть опасным противником. Его глубоко запавшие зеленые глаза поблескивали сталью.

— А когда Джим сбежал, Фрэнк сказал, что…

— Да?

— Не важно. — Пэт вскочила с кресла. — Я слишком много болтаю. — И она подбежала к мистеру Брэдфорду, чтобы разбить очередной кусочек его сердца. Вечернее платье из голубой тафты слегка шуршало при каждом ее движении.

— Майлоу, это тот самый Эллери Смит, — с гордостью объявила Герми, подойдя к Эллери в сопровождении громоздкого и неуклюжего доктора Уиллоби.

— Не знаю, мистер Смит, оказываете вы хорошее или плохое влияние, — усмехнулся врач. — Я только что принимал очередные роды у Жакаров. Ох уж эти канадцы! На сей раз тройня. Единственная разница между мною и доктором Дефоу[7] состоит в том, что ни одна леди в нашем округе не оказалась настолько предусмотрительной, чтобы выносить более четырех детей одновременно. Вам нравится наш город?

— Я влюбился в него, доктор Уиллоби.

— Да, городок неплохой. Герми, где моя выпивка?

— Если вы достаточно терпимы, — фыркнул судья Мартин, подходя к ним вместе с повисшей у него на руке Клэрис. Судья был худощавым человечком с сонными глазами и суховатыми манерами. Он напомнил Эллери мистера Татта из книг Артура Трейна.[8]

— Илай Мартин! — прикрикнула на супруга Клэрис. — Не обращайте внимания на моего мужа, мистер Смит. Он злится из-за того, что ему пришлось надеть смокинг, и срывает это на вас, так как вы тому причина. Герми, все просто великолепно!

— Ничего особенного, — пробормотала довольная Герми. — Всего лишь маленький интимный обед, Клэрис.

— Терпеть не могу эти тряпки, — буркнул судья, теребя галстук-бабочку. — А ты чем недовольна, Табита?

— Комедиант! — фыркнула сестра Джона Ф., сердито глядя на старого юриста. — Представить не могу, Илай, что может подумать о нас мистер Смит!

Судья Мартин сухо заметил, что если мистер Смит подумает о нем хуже из-за того, что ему неудобно в вечернем костюме, то он в свою очередь подумает хуже о мистере Смите. Кризис предотвратило появление Генри Клея Джексона. Генри Клей был единственным вышколенным дворецким в Райтсвилле, и дамы из высшего общества, под жестоким воздействием коммунизма, были вынуждены делить его самого и его поношенный черный костюм. Подчиняясь неписаному закону, они нанимали Генри Клея только при торжественных случаях.

— Обед подан! — возвестил Генри Клей Джексон.

* * *

Нора Райт появилась внезапно между жареной бараниной в мятном желе и ананасовым муссом. На мгновение в комнате воцарилась тишина. Затем Гермиона произнесла вибрирующим голосом: «Нора, дорогая!», Джон Ф. радостно воскликнул с набитым солеными орехами ртом: «Нора, малышка!», а Клэрис Мартин ахнула: «Нора, как я рада тебя видеть!» — после чего чары были разрушены.

Эллери поднялся на ноги первым, а Фрэнк Ллойд — последним; его бычья шея под всклокоченными волосами приобрела кирпичный оттенок. Пэт спасла положение.

— Нашла время спуститься к обеду, Нора! — быстро проговорила она. — Мы только что доели лучшую баранину Луди. Мистер Смит — Нора.

Девушка протянула Эллери руку — на ощупь она казалась хрупкой и холодной, как кусок фарфора.

— Мама все рассказала мне о вас. — Голос Норы звучал так, словно она давно им не пользовалась.

— И теперь вы разочарованы. Вполне естественно, — улыбнулся Эллери, взявшись за стул, чтобы придвинуть его Норе.

— Вовсе нет! Здравствуйте, судья, миссис Мартин, тетя Табита… Доктор… Картер…

— Привет, Нора! — проворчал Фрэнк Ллойд.

Бесцеремонно отобрав стул у Эллери, он придвинул его Норе.

Она села, слегка покраснев. В следующий момент Генри Клей принес великолепный мусс в форме книги, и все сразу заговорили.

Нора Райт сидела сложив руки ладонями вверх и скривив бесцветные губы в подобие улыбки. Очевидно, она тщательно подготовилась к выходу — полосатое вечернее платье было свежим, с аккуратно собранными складками, ногти выглядели безупречно, а из прически не выбивалась ни единая прядь каштановых с вишневым отливом волос. Эллери внезапно представилась эта хрупкая девушка в очках хлопочущей в ее спальне наверху, возящейся с ногтями, волосами, платьем так долго, что она на целый час опоздала к обеду.

Теперь же Нора выглядела опустошенной, как будто усилия достичь совершенства изнурили ее и оказались ненужными. Она слушала беспечную болтовню Эллери с деланой улыбкой, слегка опустив бледное лицо, не прикасаясь ни к муссу, ни к кофе и время от времени бормоча односложные ответы, и казалась не то чтобы скучающей, а скорее смертельно усталой.

— Прошу меня извинить, — произнесла Нора так же неожиданно, как появилась, и встала.

Разговоры вновь прекратились. Фрэнк Ллойд вскочил и отодвинул стул Норы, пожирая ее голодным взглядом. Улыбнувшись ему и остальным, она поплыла к арке, ведущей в прихожую, постепенно ускоряя шаг, и вскоре скрылась. Только тогда все опять заговорили.

* * *

Возвращаясь в теплых сумерках домой, мистер Квин мысленно просеивал накопившиеся за вечер зерна впечатлений. В небе светила луна, похожая на огромную камею; листья вязов тихо шелестели; воздух наполняли ароматы цветов Гермионы Райт. Но когда Эллери увидел маленький родстер,[9] припаркованный у тротуара возле его дома, все очарование тут же испарилось. Ночь стала самой обыкновенной, хотя что-то, несомненно, должно было произойти. Темно-серое облако закрыло луну, и Эллери двинулся по краю лужайки к маленькому домику. На крыльце мелькал огонек, двигающийся взад-вперед на высоте пояса стоящего человека.

— Полагаю, вы мистер Смит? — В хрипловатом женском контральто слышались насмешливые нотки.

— Привет, — отозвался Эллери, поднимаясь по ступенькам крыльца. — Не возражаете, если я включу свет? Тут чертовски темно…

— Ради бога. Мне так же любопытно взглянуть на вас, как вам на меня.

Эллери повернул выключатель. Женщина свернулась калачиком в кресле-качалке, глядя на него сквозь вуаль сигаретного дыма. Сизая замша слаксов плотно облегала ее бедра, а кашемировый свитер в обтяжку дерзко подчеркивал форму груди. У Эллери создалось впечатление чего-то грубоватого, перезрелого и становящегося горьким. Женщина засмеялась — как ему показалось, слегка нервно — и выбросила сигарету через перила крыльца в темноту.

— Можете выключить свет, мистер Смит. Я выгляжу пугалом, а кроме того, не хочу смущать мое семейство, давая знать, что нахожусь от него в непосредственной близости.

Эллери послушно погасил свет.

— Значит, вы Лола Райт? — Дочь, которая сбежала, вернулась разведенной и о которой Райты никогда не упоминают.

— Как будто вы сами не знаете! — Лола снова засмеялась, и смех перешел в икоту. — Прошу прощения. Седьмое икание после седьмого скотча. Я ведь тоже по-своему знаменита. Пьющая девушка из семьи Райт.

Эллери усмехнулся:

— Я уже слышал злобную клевету.

— А я была готова возненавидеть вас за всю подобострастную болтовню по вашему адресу, но вижу, что вы отличный парень! Пожмем друг другу руки!

Качалка скрипнула, послышались нетвердые шаги, и влажная ладонь нащупала шею Эллери. Он ухватил ее за руки, чтобы удержать от падения.

— Вам следовало остановиться на шестой порции.

Лола прижала ладони к крахмальной рубашке Эллери и оттолкнула его.

— Этот тип думает, что Лола пьяна в стельку!

Послышались шаги в обратном направлении, и качалка скрипнула вновь.

— Ну, мистер знаменитый писатель Смит, что вы думаете обо всех нас? Пигмеи и гиганты, сладкие и кислые, уродцы с торчащими зубами и красавцы с глянцевых страниц журналов — хороший материал для книги, а?

— Первоклассный.

— Вы приехали в нужное место. — Лола Райт зажгла очередную сигарету — пламя заметно подрагивало. — Райтсвилл! Сплетни, злоба, нетерпимость — великая американская помойка! Здесь приходится больше грязного белья на каждый квадратный дюйм, чем в Нью-Йорке или Марселе.

— Ну, не знаю, — возразил Эллери. — Я провел много времени, изучая место, и оно показалось мне весьма приятным.

— Приятным? — Лола рассмеялась. — Вы меня удивляете! Я здесь родилась. Это червивое, слякотное местечко — гнездо всяческой скверны.

— Тогда почему вы сюда вернулись? — осведомился Квин.

Красный огонек сигареты три раза нервно дернулся.

— Не ваше дело. Вам нравится моя семья?

— Очень. Вы похожи на вашу сестру Патрицию. Столь же эмоциональны.

— Только Пэтти молода, а мой свет уже гаснет. — Лола помолчала. — Полагаю, вам приходится быть любезным со старой перечницей по фамилии Райт. Слушайте, братец Смит, не знаю, зачем вы приехали в Райтсвилл, но если вы будете якшаться с моей родней, то услышите многое о малютке Лоле. Я плевать хотела на то, что обо мне думают в Райтсвилле, но чужие — другое дело. Господи, я все еще тщеславна.

— Я ничего о вас не слышал от ваших родственников.

— Вот как? — Она снова засмеялась. — Сегодня вечером меня так и тянет исповедаться. Вы еще услышите, что я пью. Это правда. Я научилась пить у… Короче говоря, научилась. Вы услышите, что меня видят в самых жутких местах города и, что самое худшее, в одиночестве! Можете вообразить? Меня считают насквозь порочной. Я всего лишь делаю то, что хочу, а эти стервятницы с Холма готовы вонзить в меня когти!

Лола умолкла.

— Как насчет того, чтобы выпить? — спросил Эллери.

— Не сейчас. Я не виню мать. Она такая же ограниченная, как все остальные, — социальное положение значит для нее все. Но если бы я согласилась играть по их правилам, ей хватило бы мужества принять меня назад. Только я не стану этого делать. Это моя жизнь, а правила пусть катятся к черту! Вы меня понимаете? Ну, говорите!

— Понимаю.

Лола опять помолчала.

— Наверное, я вам наскучила. Доброй ночи.

— Я хотел бы повидать вас снова.

— Нет. До свидания.

Ее туфли царапнули невидимый пол крыльца. Эллери вновь повернул выключатель. Лола прикрыла ладонью глаза.

— Я провожу вас домой, мисс Райт.

— Спасибо, нет. Я… — Она не договорила.

Из темноты внизу донесся веселый голос Патриции:

— Эллери? Могу я подняться и выкурить с вами на ночь сигарету? Картер уехал домой, а я увидела на вашем крыльце свет… — Она тоже оборвала фразу.

Две сестры уставились друг на друга.

— Привет, Лола! — Пэт взбежала по ступенькам и горячо поцеловала сестру. — Почему ты не сказала мне, что придешь?

Мистер Квин быстро выключил свет. Но он успел увидеть, как Лола на момент прижалась к более высокой младшей сестре.

— Отойди, плакса, — послышался приглушенный голос Лолы. — Ты портишь мне прическу.

— Верно, — весело отозвалась Пэт. — Знаете, Эллери, моя сестра — самая привлекательная девушка в Райтсвилле, но она упорно прячет свою красоту под старыми слаксами!

— Ты славная малышка, Пэт, — произнесла Лола, — но не старайся — это не сработает.

— Ло, дорогая, — жалобно проговорила Пэт, — почему бы тебе не вернуться?

— Пожалуй, — заметил Эллери, — я отойду взглянуть на те кусты гортензии.

— Не надо, — остановила его Лола. — Я ухожу.

— Лола!.. — В голосе Пэт слышались слезы.

— Видите, мистер Смит? Она плакса — вечно хнычет, как дитя. Перестань, Пэт. Для нас обеих это уже в прошлом.

— Со мной все в порядке. — Пэт высморкалась в темноте. — Я отвезу тебя домой.

— Нет, Пэтти. Спокойной ночи, мистер Смит.

— Спокойной ночи.

— И я передумала. Приходите выпить со мной в любое время, которое вам подойдет. Пока, плакса! — И Лола удалилась.

Когда звуки ее двухместного автомобиля выпуска 1932 года замерли вдали, Пэт пробормотала:

— Лола живет в двухкомнатной квартирке в Лоу-Виллидж, возле механического цеха. Она не брала деньги у мужа, который оставался крысой до конца дней, и не берет их у папы. На ней одежда шестилетней давности — часть ее приданого. Она зарабатывает на жизнь, давая уроки игры на фортепиано талантам из Лоу-Виллидж за пятьдесят центов в час.

— Почему она остается в Райтсвилле, Пэт? Что привело ее сюда после развода?

— Разве лосось, или слоны, или еще кто-то не возвращаются на место рождения… чтобы умереть? Иногда я думаю, что Лола… прячется. — Шелковая тафта Пэт внезапно зашелестела. — Вы заставляете меня говорить. Доброй ночи, Эллери!

— Доброй ночи, Пэт.

Эллери Квин долго смотрел в темноту. Ему повезло. Сюжет начинал обретать форму. Но где преступление? Или оно уже произошло?

Он лег спать в Несчастливом доме, думая о событиях прошлого, настоящего и будущего.

* * *

В воскресенье, 25 августа, во второй половине дня, спустя почти три недели после прибытия Эллери в Райтсвилл, он курил на крыльце послеобеденную сигарету и наслаждался невероятной красоты закатом, когда такси Эда Хотчкиса въехало на Холм и со скрипом затормозило у дома Райтов. Из машины выскочил молодой человек с непокрытой головой. Эллери Квин ощутил внезапное возбуждение и поднялся, чтобы лучше видеть.

Молодой человек что-то крикнул Эду Хотчкису, взбежал по ступенькам и нажал кнопку звонка. Дверь открыла старая Луди. Эллери видел, как ее пухлая рука взметнулась, словно отражая удар. Затем Луди скрылась в доме, и молодой человек последовал за ней. Дверь захлопнулась. Через пять минут она распахнулась вновь, молодой человек выбежал из дома, сел в поджидавшее его такси и крикнул шоферу: «Поехали!»

Эллери медленно сел. Неужели?.. Скоро это станет ясно.

По лужайке к нему уже бежала Пэт.

— Эллери! Вы ни за что не догадаетесь…

— Джим Хейт вернулся, — сказал Эллери.

Пэт уставилась на него:

— Вы просто чародей! Представьте себе — после стольких лет! После того, как он сбежал от Норы! Я все еще не могу в это поверить. Джим выглядит гораздо старше… Он кричал, что должен видеть Нору. Где она? Почему не спустилась? Да, он знает, что папа и мама о нем думают, но это может подождать. И все это время он размахивал кулаком перед носом бедного папы и подпрыгивал на одной ноге, как маньяк!

— И что произошло потом?

— Я побежала наверх сообщить Норе. Она побледнела как смерть, плюхнулась на кровать и заплакала. Сказала, что ей лучше было бы умереть, что она не желает видеться с Джимом, даже если он приползет к ней на четвереньках, — обычный бабий треп. Бедная Нора! — У Пэт глаза тоже были на мокром месте. — Я знала, что спорить бесполезно — Нора бывает страшно упрямой. Когда я рассказала Джиму о ее реакции, он возбудился еще сильнее и хотел побежать наверх, но папа рассвирепел, встал у подножия лестницы, размахивая лучшей клюшкой для гольфа, как Гораций на мосту,[10] и велел Джиму убираться вон. Ну, Джиму пришлось бы нокаутировать папу, чтобы попасть на лестницу, поэтому он выбежал из дома, крича, что увидит Нору, даже если ему понадобится взорвать дом. А я тем временем пыталась привести в чувство маму, которая удачно свалилась в обморок в качестве отвлекающего маневра… Мне нужно возвращаться.

Пэт побежала к дому, но остановилась и повернулась.

— Чего ради я примчалась к вам с самыми интимными подробностями наших семейных дел, мистер Эллери Смит?

— Возможно, потому, что у меня доброе лицо, — улыбнулся тот.

— Бросьте ваши шутки! По-вашему, я ду… — Пэт закусила губу, покраснела под загаром и побежала дальше.

Квин зажег очередную сигарету не совсем твердыми пальцами. Несмотря на жару, он внезапно почувствовал озноб. Бросив недокуренную сигарету в траву, Эллери направился в дом доставать пишущую машинку.

Глава 5

ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Гэбби Уоррум, беззубый начальник железнодорожной станции, видел, как Джим Хейт сходил с поезда, и рассказал об этом Эмелин Дюпре. К тому времени, как Эд Хотчкис высадил Джима у «Апем-Хаус», где мамаша Апем в память о старых временах ухитрилась выкроить для него койку, Эми Дюпре успела обзвонить почти всех в городе, кроме отправившихся на пикник в сосновую рощу и плававших по Слоукемскому озеру.

Как выяснил Квин, шатаясь в понедельник по городу и держа ушки на макушке, мнения разделились. Дж. С. Петтигру, Дональд Маккензи и прочие представители городской элиты, половина из которых состояла в загородном клубе, а другая половина занималась торговлей, считали, что Джима Хейта следует посадить в поезд и отправить туда, откуда он прибыл. Дамы категорически возражали, заявляя, что Джим — славный молодой человек, а в том, что произошло между ним и Норой Райт три года назад, наверняка виноват не он!

Фрэнк Ллойд исчез. Финни Бейкер сказал, что его босс охотится в горах Махогани.

— Забавно, что Фрэнк Ллойд отправился на охоту на следующее утро после возвращения Джима Хейта в Райтсвилл, — презрительно фыркнула Эмелин Дюпре. — Конечно, этот пустозвон просто сбежал! — Эми была разочарована тем, что Фрэнк не взял одно из охотничьих ружей и не отправился выслеживать Джима на улицах Райтсвилла, как Виргинец в романе Оуэна Уистера[11] (воплощенный на киноэкране Гэри Купером[12]).

Старый пьяница Эндерсон, проблема всего города, обнаруженный Квином в Лоу-Виллидж в понедельник в полдень лежащим на каменном пьедестале памятника павшим на мировой войне, поскреб давно небритую щетину и заявил:

— «О, как бездарно и глупо!»[13]

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Эндерсон? — с беспокойством осведомился Эллери.

— Лучше не бывает, сэр. Но моя точка зрения совпадает с двадцать шестой притчей Соломоновой,[14] которая гласит: «Кто роет яму, тот упадает в нее». Конечно, я имею в виду возвращение Джима Хейта в этот мерзостный городишко. Посеешь ветер, сэр…

Дрожжи всей этой закваски вели себя очень странно. Вернувшись в Райтсвилл, Джим Хейт заперся в своей комнате в «Апем-Хаус» — по словам мамаши Апем, ему даже пищу подавали туда. А бывшая затворница Нора Райт начала понемногу появляться — хотя, конечно, не на публике. В понедельник во второй половине дня она наблюдала, как Пэт и Эллери играли в теннис на травяном корте за домом Райтов, лежа в шезлонге на солнце, прикрыв глаза темными очками поверх обычных, и даже улыбалась. Вечером Нора вместе с Пэт и враждебно настроенным Картером Брэдфордом посетила Эллери с целью «узнать, как продвигается ваша книга, мистер Смит». Альберта Манаскас подала чай с овсяным печеньем, а Эллери обращался с Норой так, словно она заходила к нему ежедневно.

Во вторник вечером у Райтов играли в бридж. Картер Брэдфорд обычно приходил к обеду и играл в паре с Пэт против Гермионы и Джона Ф. Герми подумала, что 27 августа было бы неплохо позвать мистера Смита в качестве пятого игрока, и Эллери охотно принял приглашение.

— Сегодня вечером я предпочитаю наблюдать, — заявила Пэт. — Картер, ты будешь играть с мамой против Эллери и папы, а я ограничусь критическими замечаниями.

— Давайте начинать — мы теряем время, — призвал собравшихся Джон Ф. — Ставки, Смит? Выбор ваш.

— Мне все равно, — отозвался Эллери. — Уступаю эту честь Брэдфорду.

— В таком случае, — быстро предложила Герми, — давайте играть на десятку. Картер, почему прокурорам не платят больше? — Внезапно ее лицо прояснилось. — Когда вы станете губернатором…

— Цент за очко, — объявил Картер; его худощавое лицо побагровело.

— Но, Карт, я не имела в виду… — захныкала Гермиона.

— Если Карт хочет играть на цент, пусть так и будет, — твердо заявила Пэт. — Я уверена, что он выиграет!

— Привет, — поздоровалась Нора. Она не спускалась к обеду — Герми упомянула что-то о ее «головной боли». Сейчас Нора улыбалась им, стоя в прихожей. Она вошла с корзинкой для вязанья и села в большое кресло под лампой у рояля. — Я определенно выигрываю в одиночку битву за Британию,[15] — улыбнулась Нора. — Это мой десятый свитер!

Мистер и миссис Райт обменялись удивленными взглядами, а Пэт стала рассеянно ерошить волосы Эллери.

— Сдавайте карты, — потребовал Картер сдавленным голосом.

По мнению Эллери, игра началась при многообещающих обстоятельствах, учитывая теплую руку в его волосах и выпяченную нижнюю губу Картера. И в самом деле, после двух робберов Брэдфорд швырнул карты на стол.

— Карт! — ахнула Пэт.

— Я еще никогда не слышала, Картер Брэдфорд… — начала Герми.

— В чем дело? — удивленно осведомился Джон Ф.

— Если ты не перестанешь прыгать туда-сюда, Пэт, — крикнул Картер, — я не смогу сосредоточиться на этой чертовой игре!

— Прыгать туда-сюда? — с возмущением повторила 1 Пэт. — Карт Брэдфорд, я весь вечер сижу на подлокотнике стула Эллери не произнося ни слова!

— Если ты хочешь забавляться с его роскошными волосами, — рявкнул Карт, — почему бы не делать это снаружи при луне?

Пэт пронзила его взглядом и виновато обратилась к Эллери:

— Надеюсь, вы простите Карту его дурные манеры. Он получил достойное воспитание, но так долго общался с закоренелыми преступниками…

Нора внезапно вскрикнула. В арке прихожей стоял Джим Хейт. Костюм висел на нем мешком; рубашка потемнела от пота. Он выглядел как человек, бежавший со всех ног под палящим солнцем без какой-либо цели. Лицо Норы напоминало небо, покрытое тучами.

— Нора!

Краснота на щеках Норы стала быстро распространяться, покуда ее лицо не приобрело цвет пламени. Никто не двигался и не произносил ни слова.

Внезапно Нора прыгнула к Джиму. На момент Эллери показалось, что она собирается атаковать его в припадке бешенства. Но потом он понял, что Нора охвачена не яростью, а паникой. Это был страх женщины, которая давно оставила всякую надежду и просто жила в ожидании смерти, — страх перед радостным возрождением.

Нора промчалась мимо Джима и понеслась вверх по лестнице. Джим Хейт с торжествующим видом побежал следом. Наступила тишина. Они как живые статуи, подумал Эллери. Он провел пальцем между воротничком и шеей — палец стал влажным. Джон Ф. и Герми перешептывались глазами, как мужчина и женщина, научившиеся этому за тридцать лет совместной жизни. Пэт уставилась в пустую прихожую; ее грудь бурно вздымалась. Картер сердито смотрел на нее, словно происходящее между Джимом и Норой каким-то образом смешалось у него в голове с происходящим между ним и Пэт.

Наверху послышались звуки открывающейся двери спальни, шарканья ног, шагов на лестнице. Нора и Джим появились в прихожей.

— Мы собираемся пожениться, — объявила Нора. Раньше она была погасшей лампой, а теперь Джим, казалось, повернув выключатель, осветил и согрел ее изнутри.

— Немедленно, — добавил Джим вызывающим тоном. Его голос был хриплым от напряжения. Он покраснел от корней рыжеватых волос до гусиной кожи под торчащим кадыком, упрямо и воинственно глядя на Джона Ф. и Герми.

— О, Нора! — воскликнула Пэт. Она подбежала к сестре и поцеловала ее, смеясь и плача одновременно.

Герми улыбалась застывшей улыбкой трупа.

— Будь я проклят! — пробормотал Джон Ф. Поднявшись со стула, он подошел к дочери, взял за руки ее и Джима и застыл рядом с ними с беспомощным видом.

— Давно пора, вы, пара психов! — высказался Картер и обнял Пэт за талию.

Нора молча смотрела на мать. Внезапно Герми, словно сбросив оковы, подбежала к Норе, оттолкнула Пэт, Джона Ф., Картера и стала целовать ее и Джима, истерически неся какую-то бессмыслицу, казавшуюся, тем не менее, абсолютно уместной в данной ситуации.

Эллери Квин потихоньку ускользнул, чувствуя себя одиноким.

Глава 6

«СВАДЬБА РАЙТ И ХЕЙТА СОСТОИТСЯ СЕГОДНЯ»

Герми планировала свадьбу, как генерал в своей ставке, окруженный планами местности и цифрами, представляющими точное количество сил противника. Покуда Нора и Пэт были в Нью-Йорке, делая покупки для приданого невесты, Гермиона вела сугубо профессиональные беседы с мистером Томасом — старостой Первой методистской церкви,[16] Энди Биробатьяном — одноглазым армянином, владеющим цветочным магазином в Хай-Виллидж, преподобным доктором Дулиттлом относительно репетиций хора мальчиков и всей церемонии, миссис Джоунс — поставщицей провизии, мистером Грейси из туристического агентства и самим Джоном Ф. по поводу внутрисемейных банковских дел.

Но это были интендантские обязанности. Кроме того, «генеральный штаб» переговаривался с райтсвиллскими дамами.

— Совсем как в кино, дорогая! — изливала свои чувства Герми в телефонную трубку. — С самого начала это была всего лишь обычная ссора влюбленных… Да, дорогая, я знаю, что болтают люди! Но моей Норе незачем гоняться за каждым. Очевидно, вы не помните, как в прошлом году тот красивый молодой социальный работник из Бар-Харбора[17]… Конечно нет! Почему мы должны устраивать тихую свадьбу? Они обвенчаются в церкви и… Да, поедут на шесть недель в Южную Америку… Джон снова возьмет Джима в банк… Нет, дорогая, в качестве члена правления… Конечно, дорогая! По-твоему, я могу выдать замуж мою Нору и не пригласить тебя на свадьбу?

В субботу, 31 августа, спустя неделю после возвращения Джима в Райтсвилл, доктор Дулиттл обвенчал Джима и Нору в Первой методистской церкви. Джон Ф. был посаженым отцом невесты, а Картер Брэдфорд — шафером жениха. После бракосочетания состоялся прием на лужайке в поместье Райтов. Двадцать негров в форменных тужурках исполняли обязанности официантов; ромовый пунш готовили по рецепту, привезенному Джоном Ф. с Бермудских островов в 1928 году. Эмелин Дюпре, облаченная в платье из тонкой кисеи и увенчанная тиарой из настоящих розовых бутонов, металась от одной группы к другой, отмечая, как ловко Гермиона Райт выпуталась из «деликатной» ситуации и как идут Джиму пурпурные тени под глазами. Неужели он пил все эти три года? Как романтично! Клэрис Мартин довольно громко заявила, что некоторые рождаются возмутителями спокойствия.

Во время приема на лужайке Джим и Нора ускользнули через дверь для прислуги. Эд Хотчкис отвез новобрачных через поселок Слоукем к нью-йоркскому экспрессу. Джим и Нора должны были провести ночь в Нью-Йорке, а во вторник отплыть в Рио-де-Жанейро. Эллери Квин выследил пару, когда она садилась в такси Эда. Нора, с блестящими от слез глазами, цеплялась за руку мужа. Джим с гордым и торжественным видом сажал Нору в машину так осторожно, словно при менее деликатном обращении она могла получить травму.

Эллери видел также Фрэнка Ллойда. Вернувшись из «охотничьей экспедиции», Ллойд накануне свадьбы прислал Герми записку, выражая сожаление, что не сможет присутствовать на бракосочетании и приеме, поскольку вечером должен уезжать в столицу на конференцию издателей газет. Глэдис Хеммингуорт, его репортер отдела светской хроники, напишет о свадьбе в «Архив». «Пожалуйста, передайте Норе мои наилучшие пожелания. Ваш Ф. Ллойд».

Но Ф. Ллойд вместо того, чтобы находиться на расстоянии двухсот миль, прятался за плакучей ивой возле теннисного корта позади дома Райтов. Эллери ощущал тревогу. Что однажды сказала Пэтти? «Фрэнк воспринял это очень скверно». А Фрэнк Ллойд был опасным человеком… Стоя за кленом, Эллери даже подобрал камень, когда Джим и Нора выбежали из кухни, чтобы сесть в такси. Но ива плакала молча, а как только такси скрылось из вида, Ф. Ллойд вышел из убежища и направился в лес за домом.

* * *

Во вторник вечером после свадьбы Пэт Райт поднялась на крыльцо Эллери и проговорила с деланой веселостью:

— Ну, Джим и Нора сейчас где-то в Атлантике, — и вздохнула.

Эллери опустился в кресло-качалку рядом с ней. Они молча раскачивались плечом к плечу.

— Как прошла игра в бридж сегодня вечером? — спросил наконец Эллери.

— Мама ее отменила. Она страшно устала — с воскресенья практически не встает с кровати. А бедный папа возится со своими марками и выглядит совсем потерянным. До сих пор я не понимала, что значит потерять дочь.

— Я заметил, что ваша сестра Лола…

— Лола не вернется. Мама ездила к ней в Лоу-Виллидж просить ее. Давайте не будем говорить о Лоле.

— Тогда о ком мы будем говорить?

— О вас, — смущенно пробормотала Пэтти.

— Обо мне? — с удивлением переспросил Эллери. Затем усмехнулся. — Ответ — «да».

— Что? — воскликнула Пэт. — Вы шутите, Эллери!

— Вовсе нет. У вашего папы проблема. Нора вышла замуж. Дом, который я арендую, сперва предназначался для нее. Он считает…

— О, Эл, вы просто душка! Папа такой трус — он не знает, что делать, и попросил меня поговорить с вами. Джим и Нора хотят жить в их… ну, я имею в виду… кто мог предвидеть, что все так обернется? Как только они вернутся из свадебного путешествия… Но это несправедливо по отношению к вам.

— Очень справедливо, — возразил Эллери. — Я сразу же съеду.

— Нет-нет! — запротестовала Пэт. — У вас аренда на полгода, вы пишете роман, и мы не имеем права… Папа чувствует себя ужасно.

— Чепуха, — улыбнулся Эллери. — Ваши волосы сводят меня с ума. Они как шелк-сырец, по которому ползают светлячки.

Пэт на момент застыла, потом отодвинулась в угол качалки и прикрыла юбкой колени.

— Ну? — произнесла она странным тоном.

Мистер Квин искал спичку.

— Это все. Просто это… необычно.

— Понятно. Мои волосы как шелк, и это просто необычно, — передразнила Пэт. — Раз так, мне пора бежать. Меня ждет Карт.

Эллери быстро встал.

— Картера лучше не обижать! Суббота вам подойдет? Очевидно, ваша мать захочет обновить дом, а мне придется покинуть Райтсвилл, учитывая здесь нехватку жилья…

— Как глупо с моей стороны! — воскликнула Пэт. — Забыла самое важное. — Она поднялась с качалки и лениво потянулась. — Папа и мама приглашают вас быть нашим гостем столько времени, сколько вы захотите. Доброй ночи! — И Пэтти удалилась, оставив мистера Квина на крыльце Несчастливого дома в куда лучшем настроении.

Глава 7

ХЕЛЛОУИН:[18] МАСКА

Джим и Нора вернулись из свадебного круиза в середине октября, когда склоны Лысой горы выглядели охваченными пламенем, а в городе повсюду ощущался запах горелых листьев. Ярмарка штата в Слоукеме была в самом разгаре: черно-белая молочная корова Джесса Уоткинса, Фанни IX, завоевала первый приз, чем гордился весь Райтсвилл. Ребятишки щеголяли покрасневшими руками, не желая надевать перчатки, ночи стали холодными, а звезды отливали морозным блеском. За городом виднелись грядки с тыквами, похожими на оранжевых человечков с Марса. Секретарь городской корпорации Эймос Блуфилд, дальний родственник Гермионы, услужливо скончался от тромбоза 11 октября, обеспечив традиционно «важные» осенние похороны. Нора и Джим сошли с поезда смуглыми, как гавайцы. Джим усмехнулся при виде тестя:

— Какой маленький комитет по встрече!

— Эти дни город думает о другом, Джим, — отозвался Джон Ф. — Завтра регистрация призывников.

— Господи! — ахнула Нора. — Вот и появился повод для беспокойства! — Она держала Джима за руку всю дорогу на Холм.

— Весь город кипит от возбуждения, — сообщила Герми. — Нора, малышка, ты чудесно выглядишь!

Это соответствовало действительности.

— Я прибавила десять фунтов, — засмеялась Нора.

— Как замужняя жизнь? — осведомился Картер Брэдфорд.

— Почему бы тебе не жениться и не попробовать самому, Карт? — откликнулась Нора. — Пэт, дорогая, ты просто восхитительна!

— Какой у меня шанс, — буркнул Картер, — когда в доме торчит этот велеречивый писака…

— Неравное состязание! — усмехнулся Джим.

— В доме? — воскликнула Нора. — Мама, ты мне об этом не писала!

— Это самое меньшее, что мы могли сделать, Нора, — отозвалась Герми, — учитывая то, как любезно он согласился отказаться от аренды.

— Он славный парень, — сказал Джон Ф. — Вы привезли какие-нибудь марки?

— Нора, отделайся от них, — нетерпеливо прервала Пэт, — и пойдем куда-нибудь пошушукаться.

— Подожди, пока увидишь, что привезли мы с Джимом… — Нора выпучила глаза, когда семейный лимузин остановился на подъездной аллее Райтов. — Джим, смотри!

— Это сюрприз для вас!

Маленький дом рядом с большим сверкал на октябрьском солнце. Его перекрасили заново: деревянные стены стали ослепительно белыми, а ставни — ярко-красными. На зеленом фоне лужайки он походил на очаровательный рождественский подарок.

— Выглядит превосходно, — одобрил Джим.

Нора улыбнулась ему и крепче стиснула его руку.

— Подождите, дети, пока не посмотрите, что внутри, — сказала сияющая Герми.

— Дом стал как новый, — подхватила Пэт. — Готов к приему влюбленных. Нора, перестань реветь!

— Он такой красивый! — всхлипывала Нора, обнимая отца и мать. Она вытащила мужа из машины, чтобы обследовать интерьер дома, простоявшего пустым, если не считать краткого пребывания в нем Квина, три ужасных года.

* * *

За день до возвращения новобрачных Эллери Квин упаковал дорожную сумку и сел в полуденный поезд. Исчезновение выглядело при нынешних обстоятельствах крайне деликатным, что не преминула отметить Пэт. Но Квин вернулся 17 октября, на следующий день после общенациональной регистрации призывников, застав в маленьком домике смех и суету и не обнаружив никаких признаков, по которым его еще недавно именовали Несчастливым домом.

— Мы хотим поблагодарить вас за то, что вы уступили нам дом, мистер Смит, — сказала Нора. Пятнышко на ее вздернутом носе свидетельствовало о занятиях хозяйством.

— Ваш великолепный вид для меня лучшая награда.

— Льстец! — фыркнула Нора, поправив крахмальный передничек. — Я выгляжу кошмарно…

— Только для слабых зрением. Где счастливый супруг?

— Джим забирает свои вещи на вокзале. Перед отъездом из нью-йоркской квартиры он упаковал книги, одежду и все прочее и отправил их в Райтсвилл почтой до востребования — с тех пор они хранились в багажном помещении. А вот и он! Джим, ты все забрал?

Джим помахал рукой из такси Эда Хотчкиса, нагруженного чемоданами, ящиками и сундуком с одеждой. Эд и Джим стали вносить вещи в дом. Эллери отметил, как прекрасно Джим выглядит, а Джим дружески пожал ему руку, поблагодарив за то, что он «так любезно согласился перебраться из дома». Нора пригласила мистера «Смита» остаться на ленч, но мистер «Смит» засмеялся и ответил, что воспользуется приглашением, когда супруги не будут так заняты устройством.

— Сколько ящиков, Джим! — воскликнула Нора, когда Эллери уходил.

— Никогда не знаешь, сколько у тебя книг, пока не начнешь их упаковывать, — отозвался Джим. — Эд, отнеси пока эти ящики в подвал, ладно?

Последнее, что видел Эллери, были Джим и Нора в объятиях друг друга. Эллери усмехнулся. Если в стенах дома новобрачных таилось несчастье, то оно спряталось чертовски хорошо.

* * *

Эллери с новой энергией занялся романом. За исключением приема пищи, он не покидал свои апартаменты на верхнем этаже, которые Герми целиком и полностью предоставила в его распоряжение. Герми, Пэт и Луди слышали, как часами стучит его портативная пишущая машинка. Эллери редко видел Джима и Нору, но за обедом напрягал слух в поисках каких-либо диссонансов в семейных отношениях. Однако Джим и Нора казались счастливыми. Джим обнаружил в банке поджидающий его кабинет с новым дубовым письменным столом и бронзовой табличкой с надписью: «М-р Хейт, вице-президент». Старые клиенты заходили пожелать ему удачи и спросить о Норе, не без надежды на повод для сплетен.

Маленький дом также пользовался популярностью. Дамы с Холма приходили одна за другой, а Нора угощала их чаем и улыбками. Глаза посетительниц обшаривали углы в поисках пыли и отчаяния, но не находили ни того ни другого, а Нора посмеивалась над их разочарованием. Герми очень гордилась замужней дочерью.

В итоге Эллери Квин решил, что у него попросту разыгралось воображение и что Несчастливый дом навсегда канул в прошлое. Он начал изобретать преступление для своего романа, поскольку жизнь не давала подходящего материала. Но так как ему нравились все персонажи, он был этому только рад.

* * *

29 октября пришло и ушло, а вместе с ним и опубликованные результаты федеральной лотереи призыва в Вашингтоне. Джим и Картер Брэдфорд вытянули далекие порядковые номера. Рано утром 30-го числа Эллери Квина видели в отеле «Холлис», куда он зашел за нью-йоркской газетой. Прочитав ее, он, по словам сына Марка Дудла, Гроувера, пожал плечами и отшвырнул газету подальше.

31 октября было безумным днем. Обитатели Холма с утра до вечера отвечали на таинственные звонки в дверь. На тротуарах появились угрожающие рисунки цветными мелками. Вечером по городу начали носиться наряженные гномами мальчишки с раскрашенными лицами. Их старшие сестры сетовали на исчезновение пудры и губной помады, а многие «гномы» отправились спать с ноющими от шлепков задницами. Веселье отдавало ностальгией, и Эллери перед обедом бродил по окрестностям, жалея, что не может вновь стать юным и наслаждаться шаловливыми радостями Хеллоуина. На обратной дороге к дому Райтов он заметил, что в домике Хейтов горит свет, и, повинуясь импульсу, зашагал по дорожке, позвонил в свой бывший звонок.

Но дверь открыла не Нора, а Пэт.

— Я думала, вы сбежали от меня, — пожаловалась она. — Мы совсем перестали вас видеть.

Какой-то момент Эллери не мог отвести от нее глаз.

— Что дальше? — покраснев, осведомилась Пэт. — Вы окончательно чокнулись? Нора! Пришел знаменитый писатель!

— Входите! — откликнулась Нора из гостиной.

Эллери застал ее с трудом удерживающей охапку книг и пытающейся подобрать еще несколько из стопок, в беспорядке стоящих на полу.

— Позвольте вам помочь, — предложил Эллери.

— Нет, спасибо, — отказалась Нора. — Лучше просто наблюдайте за нами. — И она потащилась вверх по лестнице.

— Нора превращает вторую спальню наверху в кабинет для Джима, — объяснила Пэт.

Она тоже подбирала книги с пола, а Эллери лениво изучал названия тех, что уже стояли на полках, когда Нора спустилась за очередной партией.

— А где Джим, Нора? — спросил он.

— В банке, — ответила та, наклоняясь. — Ужасно важное собрание директоров… — В этот момент верхняя книга соскользнула с пачки, которую она держала в руках, за ней посыпались еще несколько, и половина пачки вновь оказалась на полу.

— Смотри, Нора! — воскликнула Пэт. — Письма!

— Где?

Из упавшего объемистого тома в коричневом матерчатом переплете выпали три конверта. Нора с любопытством подобрала их. Они не были запечатаны.

— Всего лишь старые конверты, — констатировала Пэт. — Давай займемся книгами, Нора, иначе мы никогда с ними не покончим.

Но Нора нахмурилась:

— Внутри что-то лежит, Пэт. Это книги Джима. Что, если… — Она достала лист писчей бумаги из одного конверта, разгладила его и стала медленно читать про себя.

— В чем дело, Нора? — полюбопытствовал Эллери.

— Не понимаю… — тихо ответила Нора. Вернув письмо в конверт, она достала такой же лист из второго конверта, прочитала его, положила на место и достала третье письмо. Когда она убирала его в конверт, ее щеки имели цвет сырого песка.

Пэт и Эллери обменялись озадаченными взглядами.

— Бу!

Нора с криком повернулась.

В дверях, скрючившись, стоял человек в страшной маске из папье-маше. Вытянув вперед руки, он угрожающе сжимал и разжимал кулаки. Глаза Норы закатились, и она медленно осела на пол, все еще сжимая три конверта.

— Нора! — Джим сорвал нелепую маску. — Я не хотел…

— Ты болван, Джим! — Пэт опустилась на колени рядом с неподвижным телом сестры. — Нора, дорогая, это была шутка…

— Осторожно, Пэт, — хрипло попросил Джим. Подняв обмякшее тело Норы, он быстро понес его вверх по лестнице.

— Это всего лишь обморок, — произнес Эллери, когда Пэт помчалась в кухню. — С ней все будет в порядке.

Пэт вернулась со стаканом воды, расплескивая ее при каждом шаге. Эллери взял у нее стакан и начал подниматься наверх. Пэт последовала за ним.

Они нашли Нору на кровати, бьющейся в истерике. Джим растирал ей руки, ругая себя на чем свет стоит.

— Прошу прощения. — Эллери отодвинул Джима плечом и поднес стакан к синеватым губам Норы. Она попыталась оттолкнуть его, но он шлепнул ее по руке. Нора вскрикнула, однако, давясь, выпила воду. Потом откинулась на подушку и закрыла лицо руками.

— Уйдите! — всхлипнула она.

— С тобой все в порядке? — с тревогой спросила Пэт.

— Пожалуйста, уходите!

— Оставьте нас вдвоем, — попросил Джим.

Нора опустила руки. Ее лицо покраснело и опухло.

— Ты тоже уходи.

Джим уставился на нее, Пэт вывела его из спальни. Эллери, нахмурившись, закрыл за собой дверь, и они все спустились вниз. Джим подошел к шкафчику с напитками, налил себе неразбавленный скотч и выпил его залпом.

— Ты же знаешь, какая Нора нервная, — упрекнула его Пэт. — Если бы ты не выпил лишнего сегодня вечером…

— Кто выпил лишнего? — рассвирепел Джим. — Не вздумай говорить Норе, что я пьян! Понятно?

— Да, Джим, — спокойно ответила Пэт. Подойдя к подножию лестницы, она посмотрела вверх.

Джим ходил взад-вперед. Эллери насвистывал беззвучную мелодию. Внезапно появилась Нора.

— Тебе лучше? — воскликнула Пэт.

— Гораздо.

Нора, улыбаясь, спустилась по лестнице.

— Простите меня, мистер Смит. Я просто испугалась от неожиданности.

Джим заключил ее в объятия.

— О, Нора…

— Забудь об этом, дорогой, — засмеялась Нора.

Трех конвертов нигде не было видно.

Глава 8

ХЕЛЛОУИН: АЛЫЕ БУКВЫ[19]

Когда Джим и Нора поднялись на крыльцо после обеда, Нора казалась бодрой.

— Пэт рассказала мне об этой глупой маске, Джим Хейт, — сообщила Герми. — Нора, дорогая, ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Конечно, мама. Столько суеты из-за испуга!

Джон Ф. исподтишка озадаченно разглядывал зятя.

Джим усмехался и выглядел слегка глуповато.

— Где Картер, Пэт? — осведомилась Герми. — Разве он не собирался идти с нами сегодня вечером в ратушу?

— У меня разболелась голова, мама. Я позвонила Карту и сказала, что лягу спать. Спокойной ночи. — Пэт быстро вошла в дом.

— Пойдемте с нами, Смит, — предложил Джон Ф. — Будет выступать хороший лектор — один из военных корреспондентов.

— Спасибо, мистер Райт, но я должен работать над романом. Желаю приятно провести время.

Когда новый автомобиль Джима плавно покатился вниз с Холма, Эллери Квин спустился с крыльца Райтов, при свете похожей на тыкву луны пересек лужайку и обошел вокруг дома Норы, обследуя окна. Всюду было темно. Значит, Альберта уже ушла: в четверг у нее был свободный вечер. Открыв отмычкой кухонную дверь, Эллери запер ее за собой, осторожно пользуясь фонариком, направился через холл в гостиную и бесшумно поднялся наверх. На площадке он остановился и нахмурил брови. Под дверью спальни Норы виднелась полоска света. Эллери прислушался. Внутри выдвигали и задвигали ящики.

Вор? Еще одна шалость в Хеллоуин? Сжимая в руке фонарик, как дубинку, Эллери открыл дверь пинком. Мисс Патриция Райт, согнувшаяся над нижним ящиком туалетного столика Норы, с криком выпрямилась.

— Привет, — дружелюбно произнес Эллери.

— Червяк! — фыркнула Пэт. — Я чуть не умерла от страха. — Она покраснела под его насмешливым взглядом. — По крайней мере, у меня есть оправдание! Я ее сестра. А вы… вы просто суете нос в чужие дела, мистер Эллери Квин!

Челюсть Эллери отвисла.

— Маленькая чертовка! — с восхищением произнес он. — Вы все это время знали, кто я?!

— Конечно, — отозвалась Пэт. — Однажды я слышала вашу лекцию о месте детективной литературы в современной цивилизации. Она была напыщенной до невозможности.

— В колледже Уэллсли?[20]

— Сары Лоренс.[21] Тогда вы показались мне очень красивым. Sic transit gloria mundi.[22] Не волнуйтесь, я не собираюсь разоблачать ваше драгоценное инкогнито.

Эллери с чувством поцеловал ее.

— Ммм! — протянула Пэт. — Недурно. Но не ко времени… Нет, прошу вас, Эллери. Как-нибудь в другой раз. Эти письма… Вы единственный, кому я могу довериться. Мама и папа умерли бы от беспокойства.

— А Картер Брэдфорд? — сухо осведомился Эллери Квин.

Пэт Райт покраснела.

— Не хочу, чтобы Карт знал, что что-то не так. Если это соответствует действительности, — быстро добавила она. — Я в этом не уверена.

— А по-моему, вполне уверены, — возразил Эллери. — Восхитительная помада.

— Вытрите ее. Да, уверена, — признала Пэт. — Почему Нора не сказала, что в этих письмах? Почему она вернулась в гостиную без них? Почему она выставила всех нас из спальни? Эллери, я… боюсь.

Он стиснул ее холодные руки.

— Давайте поищем письма.

Он обнаружил их в одной из шляпных коробок Норы. Коробка стояла на полке стенного шкафа, а три конверта были засунуты между оберточной бумагой и днищем под маленькой шляпкой с цветами и пикантной фиолетовой вуалью.

— Весьма неуклюжая техника, — заметил мистер Квин.

— Бедняжка Нор. — Губы Пэт были бледными. — Дайте взглянуть!

Эллери передал ей три письма. В верхнем правом углу каждого конверта, где должна была находиться марка, виднелась дата, проставленная красным карандашом. Пэт нахмурилась. Эллери забрал у нее конверты и расположил их в хронологическом порядке, согласно датам — 28 ноября, 25 декабря и 1 января.

— Все три, — пробормотала Пэт, — адресованы «мисс Розмэри Хейт». Это единственная сестра Джима. Мы никогда с ней не встречались. Но странно, что не указаны ни улица, ни город…

Эллери сдвинул брови:

— Куда более странно, что воспользовались цветным карандашом.

— О, Джим всегда пользуется тонким красным карандашом вместо ручки — у него такая привычка.

— Значит, имя сестры на конвертах написано его почерком?

— Да, я где угодно узнаю каракули Джима. Ради бога, Эллери, что внутри?

Эллери извлек содержимое первого конверта, слегка скомканное Норой, когда она упала в обморок. Краткое послание, по словам Пэт, также было написано рукой Джима и снова красным карандашом.

28 ноября.

«Дорогая сестренка, я знаю, что прошло много времени, но ты не можешь себе представить, как я спешил. Успел черкнуть тебе всего несколько строчек, так как моя жена сегодня заболела. Доктор не знает, в чем дело. Будем надеяться, что ничего страшного нет. Разумеется, я буду держать тебя в курсе дела. Напиши мне поскорее.

С любовью,

Джим».

— Не понимаю, — медленно произнесла Пэт. — Нора никогда не чувствовала себя лучше. Мы с мамой на днях как раз об этом говорили.

— Нора недавно не посещала доктора Уиллоби?

— Нет. Разве только… Нет, я уверена, что не посещала.

— Понятно, — бесстрастно промолвил Эллери.

— Кроме того, эта дата — 28 ноября. Ведь это через месяц, Эллери! Откуда Джим может знать… — Пэт оборвала фразу. — Откройте второй конверт.

Второе письмо оказалось еще короче первого, но было написано тем же красным карандашом и теми же каракулями.

25 декабря.

«Не хочу огорчать тебя, сестренка, но должен сообщить, что моей жене хуже. Она серьезно больна. Мы делаем все возможное. Извини, я очень спешу.

Джим».

— «Очень спешу», — повторила Пэт. — А письмо датировано 25 декабря!

Взгляд Эллери омрачился, и он быстро отвел его.

— Откуда Джим может знать, что Норе станет хуже, когда она еще даже не заболела? — воскликнула Пэт. — И за два месяца до того!

— Думаю, — отозвался Эллери, — нам лучше прочитать третье письмо. — И он достал лист бумаги из последнего конверта.

— Что там, Эллери?

Он передал ей письмо и начал мерить шагами спальню Норы, нервно попыхивая сигаретой.

Пэт прочитала письмо широко открытыми глазами. Как и предыдущие, оно было написано красным карандашом и почерком Джима.

1 января.

«Дорогая сестренка! Моя жена умерла. Она скончалась сегодня. Ее последние минуты были… Больше не могу писать. Приезжай ко мне, если можешь.

Джим».

— Не надо, дитя мое. — Эллери обнял Пэт за талию.

— Что это значит? — всхлипывала она.

— Перестаньте хныкать!

Пэт отвернулась, пряча лицо.

Эллери вернул послания в конверты и положил их на прежнее место. Потом поставил шляпную коробку на полку в стенном шкафу, закрыл ящик туалетного столика, в котором рылась Пэт, и поправил ручное зеркальце Норы. Снова оглядевшись, он вывел Пэт из комнаты, повернув выключатель у двери.

— Когда вы пришли, дверь была открыта? — спросил Эллери.

— Закрыта, — сдавленным голосом ответила Пэт.

Эллери закрыл дверь.

— Подождите. Где этот толстый коричневый том, откуда выпали конверты?

— В кабинете Джима. — Казалось, Пэт с трудом произнесла имя зятя.

Они нашли книгу на одной из полок, недавно установленных в спальне, которую Нора переделала в кабинет для мужа. Эллери включил настольную лампу под слюдяным колпачком. Пэт вцепилась ему в руку, глядя через его плечо.

— Книга в отличном состоянии, — заметил Эллери, сняв том с полки. — Материя совсем не выцвела, и края страниц чистые.

— Что это за книга? — прошептала Пэт.

— «Токсикология»[23] Эджкоума.

— Токсикология?! — Пэт в ужасе уставилась на книгу.

Эллери тщательно обследовал переплет, потом позволил книге раскрыться у него в руках. Она открылась на странице с загнутым уголком — единственной, которую ему удалось найти. На корешке образовалась глубокая трещина, соответствующая месту, где книга раскрылась. Следовательно, три конверта лежали между этими двумя страницами, подумал Эллери. Он начал читать про себя.

— Зачем Джиму Хейту могла понадобиться книга по токсикологии? — свирепо осведомилась Пэт.

Эллери посмотрел на нее:

— На этом развороте описываются различные соединения мышьяка — формулы, болезнетворные эффекты, возможности обнаружения в органах и тканях, противоядия, смертельные дозы, лечение болезней, возникающих в результате отравления мышьяком…

— Отравления?!

Эллери положил книгу под лампу и указал пальцем на слова, набранные жирным шрифтом: «Окись мышьяка (As2O3)». Его палец скользнул вниз к абзацу, описывающему окись мышьяка как «белую, безвкусную, ядовитую» и указывающему смертельную дозу. Абзац был подчеркнут светло-красным карандашом.

С трудом шевеля скривившимися губами, Пэт четко произнесла:

— Джим собирается убить Нору!

Часть вторая

Глава 9

СОЖЖЕННОЕ ПИСЬМО

— Джим собирается убить Нору!

Эллери поставил книгу на полку.

— Чепуха, — отозвался он, стоя спиной к Пэт.

— Вы же сами видели письма! Вы прочли их!

Квин вздохнул. Они спустились в темноту — его рука обнимала девушку за талию. В небе по-прежнему светила луна и холодно мерцали звезды. Пэт вздрогнула, и Эллери сильнее прижал ее к себе. Они пересекли залитую серебристым сиянием лужайку и остановились под самым высоким вязом.

— Посмотрите на небо, — посоветовал Эллери, — и скажите мне это снова.

— Не пичкайте меня философией и поэзией! Мы находимся в добрых старых Соединенных Штатах в 1940 году нашего безумия. Джим безумен! Иначе быть не может! — Она заплакала.

— Человеческий разум… — начал Эллери и умолк. Он хотел сказать, что человеческий разум — странный и причудливый инструмент, но вовремя сообразил, что фраза прозвучала бы двусмысленно. Факт состоял в том, что все выглядело очень и очень скверно.

— Нора в опасности! — всхлипнула Пэт. — Эллери, что мне делать?

— Возможно, Пэтти, время раскопает для нас несколько костей правды.

— Но я не могу справляться в одиночку! Вы же видели, Эллери, как восприняла это Нора — она позеленела от страха. А потом вела себя так, будто ничего не случилось. Понимаете — она решила не верить этому! Если вы ткнете ей в нос эти письма, Нора ничего не признает! Ее разум открылся только на момент — теперь он закрыт наглухо, и она будет лгать даже Господу Богу!

— Да, — кивнул Эллери, чьи объятия хоть немного утешали Пэт.

— Джим был так влюблен в нее! Вы же видели его лицо, когда они спустились объявить, что собираются пожениться. Он был счастлив! А когда вернулись из свадебного путешествия, он казался еще счастливее. — Голос Пэт перешел в шепот: — Может быть, он сошел с ума? Стал опасным маньяком?

Эллери промолчал.

— Как мне рассказать папе и маме? Это убьет их и не принесет никакой пользы. Но я должна им сообщить!

В темноте послышался звук автомобиля, взбирающегося на Холм.

— Вы позволяете вашим эмоциям, Пэт, вторгаться в мыслительные процессы, — сказал Эллери. — Подобная ситуация требует наблюдений и сдержанности.

— Не понимаю.

— Одно ложное обвинение — и вы можете разрушить жизнь не только Джима и Норы, но и ваших родителей.

— Да. А Нора ждала так долго…

— Повторяю — будем надеяться на время и наблюдать, а пока пусть все остается между нами… Кажется, я сказал «между нами»? — В голосе Эллери звучали нотки сожаления. — Похоже, я заявил о своем участии.

— Неужели вы теперь дадите задний ход? С того ужасного момента я рассчитывала на вас, Эллери! Вы должны помочь Норе! Ведь у вас колоссальный опыт в таких делах. Пожалуйста, не отказывайтесь! — Пэт встряхнула его.

— Я ведь сказал «между нами», не так ли? — почти с раздражением произнес Эллери. Что-то было не так. Звук автомобиля исчез — он так и не проехал мимо… — А теперь постарайтесь выплакаться, чтобы потом не проронить ни одной слезинки. Понятно? — На сей раз он встряхнул ее.

— Да, — всхлипнула Пэт. — Я плаксивая дура. Простите.

— Вы не дура, но вам придется быть героиней — не выдавать себя ни словом, ни взглядом, ни поведением. Для всего остального Райтсвилла этих писем не существует. Джим ваш зять, вы его любите и радуетесь за него и Нору.

Она кивнула, прижимаясь к его плечу.

— Мы не должны ничего рассказывать ни вашим родителям, ни Фрэнку Ллойду, ни…

Пэт вскинула голову:

— Никому?

— Нет. — Эллери нахмурился. — Я не могу принять такое решение за вас.

— Вы имеете в виду Карта?

— Я имею в виду прокурора округа Райт.

Оба замолчали. Луна опустилась ниже — теперь ее прикрывали сероватые оборки облака.

— Мне даже в голову не приходило рассказывать об этом Картеру, — пробормотала Пэт. — Не знаю почему. Может быть, потому, что Карт связан с полицией, или потому, что он не член семьи…

— Я тоже не член семьи, — напомнил Квин.

— Вы — другое дело!

Эллери невольно ощутил удовлетворение, но его голос остался бесстрастным.

— В любом случае, Пэт, вы должны стать моими глазами и ушами. Проводите как можно больше времени с Норой, не возбуждая ее подозрений. Потихоньку наблюдайте за Джимом. Сообщайте мне обо всем и старайтесь по возможности приглашать меня на ваши семейные сборища. Вы все поняли?

Пэт улыбнулась:

— Я вела себя глупо. Теперь все не кажется таким ужасным, когда я стою с вами под деревом и свет от луны играет на вашей правой щеке… Знаете, Эллери, вы очень красивый…

— Тогда какого черта ты его не целуешь? — проворчал из темноты мужской голос.

— Карт! — Пэт прижалась к черному стволу вяза.

Где-то совсем рядом слышалось короткое напряженное дыхание Брэдфорда. Это слишком абсурдно, подумал Эллери Квин. Логически мыслящему человеку следует избегать подобных ситуаций. Но по крайней мере, выяснилось раздражающее обстоятельство, связанное с исчезнувшим звуком. Это был автомобиль Картера Брэдфорда.

— Ну, он действительно красивый. — Голос Пэт донесся из-за ствола дерева.

Эллери усмехнулся про себя.

— Ты солгала мне! — крикнул Картер. Он наконец появился в поле зрения — без шляпы и с всклокоченными каштановыми волосами. — Не прячься за кустом, Пэт!

— Я не прячусь, — сердито откликнулась Пэт, — и это не куст, а дерево. — Она тоже вышла из темноты, и оба уставились друг на друга.

Эллери наблюдал за ними с молчаливым интересом.

— Ты сказала мне по телефону, что у тебя разболелась голова!

— Да.

— Ты сказала, что собираешься лечь спать!

— Да.

— Не увиливай!

— А вы не придирайтесь к мелочам, мистер Брэдфорд!

Руки Картера взметнулись к недружелюбным звездам.

— Ты лгала, чтобы отделаться от меня! У тебя было назначено свидание с этим писакой! Не отрицай этого!

— Я и не отрицаю. — Голос Пэт смягчился. — Я лгала тебе, Карт, но не назначала свидания Эллери.

— Как ни странно, это правда, — заметил тот со своего наблюдательного пункта.

— А вы, Смит, лучше помалкивайте! — рявкнул Картер. — Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не уложить вас на лужайку!

Мистер «Смит» усмехнулся и промолчал.

— Да, я ревную, — продолжил Карт. — Но ты не должна быть такой змеей, Пэт! Если я тебе не нужен, так и скажи.

— Дело совсем не в том, нужен ты мне или нет, — робко отозвалась Пэт.

— Так все-таки да или нет?

Пэт опустила глаза.

— Ты не имеешь права спрашивать меня об этом — здесь и сейчас. Тебе ведь не нужна змея, верно?

— Ладно! Поступай как знаешь!

— Карт…

— Я ухожу! — сердито рявкнул он.

Пэт побежала к большому белому дому.

«В каком-то смысле все это к лучшему, — сказал себе Эллери, наблюдая за ее стройной фигуркой, мчащейся по лужайке. — Ты сам не знаешь, во что ввязываешься. А мистер Картер Брэдфорд, когда ты встретишь его в следующий раз, может оказаться опасным врагом».

На следующее утро, вернувшись с прогулки перед завтраком, Эллери обнаружил Нору и ее мать перешептывающимися на крыльце дома Райтов.

— Доброе утро! — весело поздоровался он. — Понравилась вчерашняя лекция?

— Было очень интересно. — Нора выглядела расстроенной, а Гермиона — озабоченной, поэтому Эллери направился к двери.

— Мистер Смит, — остановила его Герми. — Боже, не знаю, как об этом сказать! Нора, дорогая…

— Эллери, что произошло здесь прошлой ночью? — спросила Нора.

— Произошло? — Эллери изобразил недоумение.

— Я имею в виду, между Пэт и Картером. Вы были дома…

— Что-нибудь не так с Пэт? — быстро осведомился Эллери.

— Конечно. Она не спустилась к завтраку и не отвечает ни на какие вопросы. А когда Пэт в таком настроении…

— Это все из-за Картера, — вмешалась Герми. — Ее «головная боль» вчера вечером мне сразу показалась странной! Пожалуйста, мистер Смит, если вы что-то знаете… если что-то случилось после того, как мы ушли в ратушу…

— Пэт порвала с Картом? — с беспокойством спросила Нора. — Нет, вы не должны отвечать, Эллери. Я вижу это по вашему лицу. Мама, ты должна поговорить с Пэт. Она не может так вести себя с Картером.

Эллери проводил Нору к маленькому дому. Как только они оказались вне досягаемости для ушей миссис Райт, Нора сказала:

— Вы тоже должны помочь.

— Я? — переспросил Квин.

— Ну… разве вы не видите, что Пэт влюблена в Картера? Я уверена, что вы могли бы постараться не возбуждать его ревность…

— Мистер Брэдфорд, — заметил Эллери, — стал бы ревновать даже к почтовой марке, которую облизывала Пэтти.

— Знаю. Он тоже горячая голова. Господи! — Нора вздохнула. — Возможно, я делаю из мухи слона. Вы простите меня? И пойдете к нам завтракать?

— Отвечаю «да» на оба вопроса. — Помогая Норе подняться на крыльцо, Эллери размышлял о том, насколько он виноват.

За завтраком Джим рассуждал о политике, а Нора… Нора вела себя чудесно. Другого слова не подберешь, думал Эллери. Наблюдая и слушая, он не заметил ни единой нотки фальши. Они настолько походили на двух счастливых молодоженов, что возникало искушение отбросить события вчерашнего вечера, как нелепую фантазию.

Пришла Пэт вместе с Альбертой, которая принесла яйца.

— Нора, я как раз вовремя! — заговорила Пэт как ни в чем не бывало. — Не могла бы ты выдать голодной сестре одно или два яйца? Привет, Джим! Доброе утро, Эллери! Не думайте, что Луди морит меня голодом. Просто мне жутко захотелось посмотреть на молодоженов.

— Альберта, еще один прибор, — приказала Нора и улыбнулась Пэт: — По утрам ты очень разговорчива! Садитесь, Эллери. Медовый месяц кончился, и мой муж больше не встает, когда приходят мои родственники.

Джим встрепенулся:

— Кто — Пэтти? Дай-ка на тебя посмотреть. Как ты повзрослела! Настоящая красавица! Завидую вам, Смит. Будь я холост…

Эллери видел, как легкое облачко пробежало по лицу Норы. Она подала мужу чашку кофе. Пэт продолжала болтать. Она была не очень хорошей актрисой и не могла смотреть Джиму в глаза, но помнила указания Эллери, несмотря на собственные огорчения… А вот Нора держалась изумительно. Пэт была права — Нора решила не думать о письмах и их ужасном смысле. И она воспользовалась небольшим кризисом в отношениях Пэт и Карта, чтобы помочь себе в этом.

— Я сама приготовлю тебе яйца, дорогая, — сказала Нора сестре. — Альберта — настоящее сокровище, но откуда ей знать, что ты любишь яйца, сваренные ровно за четыре минуты. Прошу прощения. — Нора отправилась к Альберте в кухню.

— Нора — настоящая наседка, — усмехнулся Джим. — Сколько сейчас времени? Я опаздываю в банк! Пэтти, ты плакала? Ты как-то странно разговариваешь. Нора! — крикнул он. — Почта еще не пришла?

— Нет, — отозвалась Нора из кухни.

— Кто — я? — неуверенно отозвалась Пэт. — Не говори глупости, Джим.

— Ладно, — засмеялся тот. — Это не мое дело. А вот и Бейли! Извините! — Джим выбежал в прихожую ответить на звонок почтальона. Они слышали, как он открыл парадную дверь, как старый мистер Бейли проскрипел: «Доброе утро, мистер Хейт», как Джим шутливо ответил. Дверь захлопнулась, и послышались медленные шаги Джима, словно он, возвращаясь, просматривал почту. Затем Джим появился в поле зрения и внезапно застыл, уставясь на один из конвертов. Его лицо позеленело. Потом он поднялся наверх — они слышали его тяжелые шаги по ковровой дорожке, а вскоре хлопнула дверь.

Пэт не сводила глаз с того места, где только что стоял Джим.

— Ешьте вашу кашу, — посоветовал Эллери.

Пэт покраснела и быстро склонилась над тарелкой. Эллери поднялся и бесшумно отошел к подножию лестницы. Но вскоре вернулся к столу.

— Думаю, он в своем кабинете. Я слышал, как он запер дверь… Нет! Не сейчас. Идет Нора.

Пэт едва не подавилась тостом.

— Где Джим? — спросила Нора, ставя яйца перед сестрой.

— Наверху, — ответил Эллери, протянув руку за тостом.

— Джим!

— Да, Нора? — Джим вновь появился на лестнице, бледный, но успевший взять себя в руки. Он был в пальто и нес несколько запечатанных конвертов различной величины.

— Джим, что-нибудь не так?

— Не так? — Джим засмеялся. — В жизни не видел такой подозрительной женщины! Какого дьявола что-то должно быть не так?

— Не знаю. Но ты такой бледный…

Джим поцеловал ее.

— Тебе следовало стать сиделкой! Ну, мне пора. Кстати, вот почта. Обычная чепуха. Пока, Пэтти, Смит! Скоро увидимся. — Он выбежал из дома.

После завтрака Эллери сказал, что хочет прогуляться в лесу за домом, и тоже удалился. Через полчаса Пэт присоединилась к нему. Она быстро пробиралась сквозь кустарник в повязанном на голове яванском платке, все время оглядываясь, как будто за ней кто-то гнался.

— Я думала, что никогда не отделаюсь от Норы, — запыхавшись, сообщила она и опустилась на пень. — Уф!

Эллери задумчиво курил.

— Пэт, мы должны прочитать письмо, которое только что получил Джим.

— Эллери, чем все это кончится?

— Оно очень взволновало Джима. Это не может быть совпадением. Утреннее письмо каким-то образом связано со всей загадкой. Не можете выманить Нору из дома?

— Она собирается в Хай-Виллидж с Альбертой за покупками. Лимузин стоит наготове. Я узнала бы его даже в Детройте.

Квин тщательно раздавил окурок.

— Отлично, — кивнул он.

Пэт пнула ногой хворостинку. Ее руки дрожали. Потом она спрыгнула с пня.

— Я чувствую себя последней вонючкой! — простонала она. — Но что еще мы можем сделать?

— Сомневаюсь, что мы что-нибудь обнаружим, — проговорил Эллери, когда Пэт открыла дверь дома Норы своим ключом. — Джим запер дверь, когда прибежал наверх. Он не хотел, чтобы его застали… за тем, чем он занимался.

— Думаете, он уничтожил письмо?

— Боюсь, что да. Посмотрим.

В кабинете Джима Пэт прислонилась спиной к двери. Она выглядела больной. Эллери потянул носом воздух, затем направился к камину. В очаге было чисто, если не считать маленькой кучки пепла.

— Он сжег его! — воскликнула Пэт.

— Но не до конца.

— Вы что-то нашли, Эллери?

— Обрывок, который избежал огня.

Пэт подскочила к нему. Эллери внимательно изучал обугленный клочок бумаги.

— Это кусок конверта?

— Клапан с обратным адресом. Но адрес сгорел — осталось только имя отправителя.

— «Розмэри Хейт», — прочитала Пэт. — Сестра Джима! — Ее глаза расширились. — Эллери, это ей Джим написал те три письма о Норе!

— Возможно, что… — Эллери не договорил.

— Вы хотели сказать, возможно, что существовало первое письмо, которое мы не нашли, потому что он уже его отправил? А это остатки ответа его сестры?

— Да. — Эллери спрятал обожженный клочок в бумажник. — Но я в этом не уверен. С какой стати ему так волноваться из-за ответа сестры? Нет, Пэтти, тут что-то другое.

— Но что?

— Это мы и должны выяснить, — пояснил мистер Квин. Он взял ее за руку и огляделся. — Пошли отсюда.

* * *

Вечером все сидели на крыльце дома Райтов, наблюдая, как ветер колышет листву деревьев на лужайке. Джон Ф. и Джим с жаром обсуждали президентские выборы, Герми пыталась их угомонить, а Нора и Пэт молча слушали. Эллери курил, сидя в углу.

— Ты же знаешь, Джон, что я терпеть не могу политических споров! — проворчала Герми. — Господи, вы, мужчины, так легко возбуждаетесь…

— В этой стране грядет диктатура, Джим, — заявил Джон Ф. — Помяни мои слова.

— Вам придется их проглотить, — усмехнулся Джим. — Ладно, мама, мы прекращаем… — Он повернулся к Норе: — Между прочим, дорогая, сегодня утром я получил письмо от моей сестры Розмэри. Забыл тебе сказать.

— В самом деле? — откликнулась Нора. — Как приятно! Что она пишет, дорогой?

Пэт подошла к Эллери и села в темноте рядом с ним. Он коснулся ее шеи — она была влажной.

— Обычную ерунду. Говорит, что хотела бы познакомиться с тобой — со всеми вами.

— Я тоже очень хочу познакомиться с твоей сестрой, Джим, — проговорила Герми. — Она собирается к нам с визитом?

— Ну… я подумывал пригласить ее, но…

— Брось, Джим, — вмешалась Нора. — Я дюжину раз просила тебя пригласить Розмэри в Райтсвилл.

— Значит, ты не возражаешь, Нор? — быстро спросил он.

— Возражаю? — Нора засмеялась. — Да что с тобой? Дай мне ее адрес, и я сейчас же отправлю ей письмо.

— Не беспокойся, дорогая, я напишу сам.

Когда через час они остались вдвоем, Пэт прошептала Эллери:

— Нора испугалась.

— Да. Теперь у нее возникла проблема. — Эллери обхватил руками колени. — Конечно, письмо, которое так взволновало Джима утром, было тем, которое он, по его словам, получил от сестры.

— Эллери, Джим что-то утаивает.

— Несомненно.

— Если его сестра Розмэри написала, что хочет приехать в гости, или что-нибудь в этом роде, почему Джим сжег ее письмо?

Мистер Квин долго молчал.

— Идите спать, Пэтти, — предложил он наконец. — Я хочу подумать.

* * *

8 ноября, спустя четыре дня после того, как Франклин Делано Рузвельт был избран президентом Соединенных Штатов на третий срок, сестра Джима Хейта приехала в Райтсвилл.

Глава 10

ДЖИМ И ЗЛАЧНОЕ МЕСТО

«Мисс Розмэри Хейт, — писала Глэдис Хеммингуорт в колонке светских новостей «Райтсвиллского архива», — была шикарно одета в дорожный костюм из натуральной французской замши с подходящим по тону жилетом, ослепительный жакет из меха платиновой лисы, отороченную лисьим мехом зеленую шляпу. Наряд дополняли зеленые замшевые туфли и такая же сумочка…»

Чисто случайно Эллери Квин отправился в то утро на прогулку к райтсвиллскому вокзалу. Поэтому он видел Розмэри Хейт, сошедшую с поезда во главе целой группы носильщиков с ее багажом и на момент остановившуюся в эффектной позе на солнце, словно киноактриса. Эллери видел, как она подошла к Джиму, поцеловала его, а потом повернулась к Норе и обняла ее, подставив щеку для поцелуя. Обе женщины болтали и смеялись, покуда Джим и носильщики тащили вещи гостьи к автомобилю Джима. Внимательный взгляд мистера Квина омрачился.

Вечером в доме Норы ему представилась возможность проверить свои впечатления. Он пришел к выводу, что Розмэри Хейт отнюдь не провинциальная девица, отправившаяся в увлекательную поездку, а столичная штучка, нахальная и скучающая, но пытающаяся скрыть и то и другое. К тому же она была угрожающе привлекательна. Герми, Пэт и Нора невзлюбили ее с первого взгляда — Эллери понял это по преувеличенной вежливости, которую они проявляли по отношению к ней. Что касается Джона Ф., то он вел себя галантно и очаровательно. Герми упрекала его взглядом. Эллери провел беспокойную ночь, пытаясь объединить мисс Розмэри Хейт с более сложной загадкой, но потерпел неудачу.

* * *

Эти дни Джим был занят в банке, с облегчением, как казалось Эллери, предоставив Норе развлекать его сестру. Нора послушно катала Розмэри в автомобиле по городу и окрестностям, показывая ей достопримечательности. Но поддерживать иллюзию гостеприимной хозяйки Норе было нелегко. Пэт поведала Эллери, что Розмэри демонстрирует крайнее высокомерие и спрашивает: «Как вы можете быть счастливы в таком унылом месте, миссис X.?»

Далее последовал смотр у городских дам — чай для гостьи в шляпке и белых перчатках, игра в маджонг,[24] жаркое по-венски на лужайке при луне, поход в церковь… Дамы держались холодно. Эмелин Дюпре говорила, что в Розмэри Хейт есть нечто «торгашеское», Клэрис Мартин находила ее одежду чересчур вызывающей, а миссис Маккензи заявила в загородном клубе, что она типичная стерва, при виде которой глупые мужчины пускают слюни. Женщинам из семьи Райт приходилось защищать ее, что было трудно, поскольку они в глубине души признавали справедливость всех обвинений.

— Я хочу, чтобы она уехала, — поделилась Пэт с Эллери спустя несколько дней после прибытия Розмэри. — Конечно, так говорить ужасно, но это правда. А она послала за своим сундуком!

— Но я думал, ей здесь не нравится?

— Этого я тоже не могу понять. Нора говорит, что визит предполагался краткий, однако Розмэри ведет себя так, словно намерена торчать здесь всю зиму. А Нора ничего не может ей сказать.

— Что говорит Джим?

— Норе — ничего, но… — Пэт понизила голос и огляделась вокруг, — очевидно, он сказал что-то Розмэри, так как, когда я заглянула к ним сегодня утром, они ссорились в столовой, очевидно думая, что Нора наверху, хотя она застряла в буфетной. У этой особы тот еще норов!

— Из-за чего они ссорились?

— Я пришла под конец и не слышала ничего существенного, но Нора говорит, что это было ужасно. Она ничего мне не рассказала, но была очень расстроена — выглядела так же, как когда прочитала письма, выпавшие из книги по токсикологии.

— Хотел бы я слышать этот спор, — пробормотал Эллери. — Почему я не могу ни за что ухватиться? Пэт, из вас никудышный помощник детектива!

— Да, сэр, — уныло согласилась Пэт.

Сундук Розмэри Хейт прибыл 14-го числа. Стив Полларис, владелец местного агентства по пересылке багажа, доставил его лично — огромный сундук выглядел так, словно был доверху набит импортными вечерними платьями. Стив тащил его по дорожке на своей широкой спине, и Эллери Квин, наблюдавший за происходившим с крыльца Райтов, видел, как он внес сундук в дом Норы и через несколько минут вышел в сопровождении Розмэри, облаченной в весьма откровенное красно-бело-голубое неглиже. Она выглядела как девушка с вербовочного плаката. Расписавшись в квитанции о получении багажа, Розмэри вернулась в дом. Стив зашагал по дорожке, ухмыляясь, — по словам Пэт, он был самым большим охотником до женской красоты в Лоу-Виллидж.

— Вы хорошо знаете водителя этого грузовика, Пэт? — спросил Эллери.

— Стива? Его невозможно знать плохо.

Стив бросил квитанционную книжку на водительское сиденье и открыл дверцу.

— Тогда отвлеките его. Целуйте, флиртуйте, показывайте стриптиз — делайте что угодно, но уведите его от Грузовика на две минуты!

— Сти-и-ив! — тут же окликнула Пэт Поллариса и сбежала с крыльца.

Эллери медленно последовал за ней. Больше на Холме никого не было видно.

Взяв Стива под руку, Пэт одарила его детской улыбкой и сказала, что ей нужно передвинуть рояль, а в доме нет ни одного мужчины, которому хватило бы на это сил, и когда она увидела Стива, то сразу подумала… Стив, явно довольный такой оценкой, направился вместе с Пэт в дом Райтов. Эллери в два прыжка оказался рядом с грузовиком и схватил квитанционную книжку с переднего сиденья, потом достал из бумажника обугленный клочок бумаги и начал листать книжку… Когда Пэт и Стив появились вновь, мистер Квин уже находился возле клумбы Гермионы с цинниями, обозревая мертвые и увядающие цветы с печалью истинного поэта. Стив бросил на него презрительный взгляд и зашагал дальше.

— Теперь вам придется перетаскивать рояль назад, — шепнула Эллери подошедшая Пэт. — Мне следовало придумать не такой громоздкий предмет… Пока, Стиви!

Грузовик отъехал с громким выхлопом.

— Я был не прав, — пробормотал Эллери.

— Насчет чего?

— Насчет Розмэри.

— Перестаньте говорить загадками! А зачем вы послали меня выманивать Стива из грузовика? Это как-то связано с Розмэри?

— На меня снизошло озарение. «Эта женщина, — подумал я, — совсем из другого теста, нежели Джим Хейт. Они не выглядят братом и сестрой…»

— Эллери!

— Это было не исключено. Но озарение оказалось ложным. Она действительно его сестра.

— И вы доказали это с помощью грузовика Стива Поллариса? Удивительный человек!

— С помощью его квитанционной книжки, в которой только что расписалась эта женщина. Не забывайте, что у меня есть подпись настоящей Розмэри Хейт.

— На обгорелом клапане конверта, который мы нашли в кабинете Джима, оставшемся от сожженного им письма сестры?

— Вот именно, мой дорогой Ватсон. Подписи на клапане конверта и в квитанционной книжке Стива сделаны одной и той же рукой.

— Таким образом, мы не сдвинулись с места, — сухо заметила Пэт.

— Нет, — с улыбкой возразил Эллери. — До сих пор мы только полагали, что эта женщина сестра Джима. Теперь мы это знаем. Даже ваш примитивный ум может понять, в чем тут разница, мой дорогой Ватсон!

* * *

Чем дольше Розмэри Хейт гостила в доме Норы, тем необъяснимее становилось ее поведение. Джим проводил все больше и больше времени в банке, иногда даже не приходя домой к обеду. Однако Розмэри невнимание брата досаждало куда меньше, чем внимание невестки. Ее раздвоенный язычок неоднократно доводил Нору до слез. И как докладывала Квину его любимая шпионка, проливала она их одна в своей комнате. К Пэт и Гермионе Розмэри не проявляла столь откровенной враждебности. Она изводила их повествованиями о своих путешествиях в Панаму, Рио, Гонолулу, Банфф,[25] на Бали, о серфинге, катании на лыжах, лазанье по горам и, больше всего, о «шикарных» мужчинах, покуда дамы из семейства Райт не доходили до отчаяния и не отвечали ей тем же.

Тем не менее Розмэри не уезжала. Почему? Мистер Квин задавал себе этот вопрос, сидя однажды утром у окна в своем кабинете. Розмэри Хейт только что вышла из дома брата с сигаретой в алых губах, облаченная в свитер в стиле Ланы Тернер,[26] брюки для верховой езды и красные русские сапоги. На момент она задержалась на крыльце, нетерпеливо похлопывая хлыстом по сапогам, явно недовольная всем Райтсвиллом, а затем скрылась в лесу.

Позже Пэт повезла Эллери на прогулку в автомобиле, и он рассказал ей, что видел, как сестра Джима направилась в лес в костюме для верховой езды.

Пэт свернула на широкое 16-е шоссе и замедлила скорость.

— Ей смертельно скучно, — сказала она. — Розмэри попросила Джека Бушмилла — кузнеца — раздобыть ей где-нибудь верховую лошадь и вчера выезжала на ней первый раз. Кармел Петтигру видела, как она скакала по грязной дороге к Твин-Хилл, словно — я цитирую — одна из валькирий.[27] Глупышка Кармел думает, что Розмэри всего лишь чересчур претенциозна.

— А вы? — осведомился Квин.

— Ее томность пантеры — это игра, скрывающая настороженность и безжалостность. А вообще она настоящая дешевка. Или вы так не считаете? — Пэт покосилась на него.

— Розмэри очень привлекательна, — уклончиво заметил Эллери.

— Как орхидея-людоед.

Почти целую милю Пэт молча вела машину. Потом вдруг спросила:

— Что вы обо всем этом думаете, Эллери, — о поведении Джима, трех письмах, визите Розмэри и ее пребывании в Райтсвилле, который она ненавидит?

— Ничего. — После паузы Эллери добавил: — Пока.

— Смотрите, Эллери!

Они приближались к одноэтажному дому, на белых оштукатуренных стенах были изображены красные танцующие дьяволицы, а на крыше виднелись деревянные языки пламени, заслоняющие небо. Негорящая вывеска гласила: «ГОРЯЧЕЕ МЕСТЕЧКО Вика Карлатти». Стоянка сбоку пустовала, за исключением одного маленького автомобиля.

— На что тут смотреть? — озадаченно осведомился Эллери. — Я ничего не вижу, кроме отсутствия посетителей. Но это нормально, поскольку сияет солнце, а клиенты Карлатти выползают из домов в темноте.

— Судя по машине на автостоянке, — произнесла слегка побледневшая Пэт, — один посетитель все же тут есть.

Эллери нахмурился:

— Машина кажется знакомой.

— Все правильно. — Пэт подъехала ко входу, и они вышли.

— Возможно, это деловой визит, Пэт, — предположил Эллери без особой уверенности.

Пэт с презрением посмотрела на него и открыла дверь. В сверкающем хромом и алой кожей помещении не было никого, кроме бармена и человека, моющего шваброй пол, разукрашенный в виде почтовых марок. Оба с любопытством уставились на вошедших.

— Я не вижу его, — прошептала Пэт.

— Возможно, он в одной из кабинок. Хотя нет…

— В задней комнате?

— Давайте сядем.

Они заняли ближайший столик, и бармен, зевая, подошел к ним:

— Что желаете, ребята?

— «Куба либре», — ответила Пэт, нервно озираясь.

— А мне скотч.

— Угу. — Бармен вернулся к стойке.

— Подождите здесь, — попросил Эллери. Он встал и отошел назад, словно в поисках чего-то.

— Это там. — Человек со шваброй указал на дверь с надписью «Он». Но Эллери толкнул приоткрытую красно-золотую дверь с тяжелой медной ручкой. Она бесшумно поддалась.

За дверью находился игорный зал. На стуле у пустого стола с рулеткой развалился Джим Хейт, уронив голову на стол. У дальней стены вполоборота к Эллери стоял крепкий мужчина и разговаривал по телефону.

— Я же сказал, мне нужна миссис Хейт, дуреха! — У мужчины были черные, почти сросшиеся брови и серое Дряблое лицо. — Скажи ей, что это Вик Карлатти.

«Дурехой», очевидно, была Альберта. Эллери все еще стоял у красно-золотой двери.

— Миссис Хейт? Это мистер Карлатти из «Горячего местечка», — заговорил хозяин дружелюбным басом. — Нет, миссис Хейт, это не ошибка. Я насчет мистера Хейта. Он сидит в моей задней комнате, косой… Я имею в виду, пьяный… Не беспокойтесь, миссис Хейт, с ним все в порядке. Просто выпил пару лишних порций и отключился. Что мне с ним делать?

— Одну минуту, — вежливо заговорил Эллери.

Карлатти повернул массивную голову и окинул его взглядом.

— Не кладите трубку, миссис Хейт… Да? Чем могу служить?

— Вы можете позволить мне побеседовать с миссис Хейт? — спросил Эллери, подходя к телефону и забирая трубку у хозяина. — Нора? Это Эллери Смит.

— Эллери? — Нора была вне себя от волнения. — Что случилось с Джимом? Как он? Каким образом вы оказались…

— Не волнуйтесь, Нора. Пэт и я проезжали мимо заведения Карлатти и увидели на стоянке машину Джима. С ним все в порядке — просто немного перебрал.

— Я немедленно выезжаю в лимузине…

— Незачем, Нора. Мы с Пэт привезем его домой через полчаса. Не беспокойтесь, ладно?

— Благодарю вас, — прошептала Нора и положила трубку.

Повернувшись от телефона, Эллери увидел Пэт, которая склонилась над Джимом и трясла его:

— Джим, Джим!

— Бесполезно, подружка, — буркнул Карлатти. — Он нагрузился с верхом.

— Вам должно быть стыдно, что вы напоили его!

— Не трепыхайся, беби. Он пришел сюда на своих двоих. У меня есть лицензия на торговлю спиртным. Если он хочет покупать, то я должен продавать. Лучше забери его отсюда.

— Откуда вы знали, кто он и куда нужно звонить? — Пэт кипела от негодования.

— Он бывал здесь раньше, а кроме того, я его обыскал. Нечего пялиться на меня, хрюшка! Выметайся отсюда.

Пэт задохнулась от гнева.

— Прошу прощения, — вмешался Эллери.

Он зашагал мимо Карлатти, как будто его здесь не было, затем внезапно повернулся и изо всех сил наступил ему на ногу. Карлатти взвыл от боли и потянулся к заднему карману. Эллери прижал ребро правой ладони к его подбородку и резко толкнул. Голова Карлатти откинулась назад, а Эллери тут же ударил его левым кулаком в живот. Бедняга со стоном рухнул на пол, вцепившись обеими руками в брюхо и изумленно уставясь на противника.

— Это за хрюшку, — объяснил Эллери. Он поднял Джима со стула и взвалил его себе на плечо, как пожарник.

Пэт подобрала мятую шляпу Джима и бросилась придержать дверь.

Эллери сел за руль. В открытой машине Джим, которого обдувал ветер и продолжала трясти Пэт, начал приходить в себя и выпучил остекленевшие глаза, глядя на своих спасителей.

— Джим, чего ради ты натворил такое?

Джим что-то пробормотал и снова закрыл глаза.

— Совсем отупел, — констатировал Эллери. Между его бровями пролегла глубокая складка. В зеркальце заднего вида он разглядел быстро догоняющий их автомобиль Картера Брэдфорда. Пэт тоже его заметила и бросила быстрый взгляд назад. Эллери уменьшил скорость, пропуская Брэдфорда. Но тот не стал проезжать, а тоже замедлил ход и просигналил. Рядом с ним сидел худощавый седой янки с красным лицом и рыбьими глазами. Эллери послушно затормозил у обочины. Брэдфорд тоже остановил машину.

— Привет, Карт, — с удивлением поздоровалась Пэт. — И мистер Дейкин!.. Эллери, это Дейкин, шеф из Райтсвиллской полиции. Мистер Эллери Смит.

— Здравствуйте, мистер Смит, — вежливо произнес шеф Дейкин.

Эллери молча кивнул.

— Что-нибудь не так? — слегка смущенно спросил Картер. — Я заметил, что с вами Джим…

— Поразительная быстрота реагирования, Карт, — с горечью отозвалась Пэт. — Достойная Скотленд-Ярда или, по крайней мере, ФБР. Верно, Эллери? Окружной прокурор и шеф полиции тут как тут…

— Все в порядке, Брэдфорд, — подтвердил Эллери.

— Ничего такого, что бы не могли уладить двууглекислая сода и крепкий ночной сон, — сухо промолвил шеф Дейкин. — Карлатти?

— Что-то вроде, — ответил Эллери. — А теперь, джентльмены, если не возражаете, мистер Хейт должен срочно лечь в постель…

— Если я могу чем-нибудь помочь, Пэт… — Карт покраснел. — Вообще-то я подумывал тебя навестить…

— Подумывал навестить?

— Я имею в виду…

Джим зашевелился между Пэт и Эллери, что-то бормоча.

— Как ты себя чувствуешь, Джим? — строго осведомилась Пэт.

Джим снова открыл глаза. Они по-прежнему были стеклянными, но в них таилось нечто, заставившее Пэт испуганно посмотреть на Эллери.

— Похоже, он в скверном состоянии, — заметил Дейкин.

— Расслабьтесь, Джим, — посоветовал Эллери. — Постарайтесь заснуть.

Джим переводил взгляд с Пэт и Эллери на мужчин в другом автомобиле, но не узнавал никого из них. Бормотание стало более разборчивым:

— Жена, моя жена, черт бы ее побрал…

— Джим! — воскликнула Пэт. — Эллери, везите его домой!

Эллери быстро отпустил ручной тормоз. Но Джим не собирался успокаиваться. Он приподнялся на сиденье, и его бледные щеки внезапно побагровели.

— Я избавлюсь от этой твари! — крикнул он. — Подождите, и сами увидите! Я убью ее!

Шеф Дейкин недоуменно заморгал. Картер Брэдфорд выглядел удивленным и открыл рот, собираясь что-то сказать. Но Пэт резко усадила Джима, и Эллери набрал скорость, оставив позади машину Брэдфорда. Джим начал всхлипывать, потом неожиданно снова заснул. Пэт отодвинулась от него, насколько могла.

— Вы слышали, что он сказал, Эллери?

— Он вдребезги пьян. — Эллери нажал на газ.

— Значит, это правда! — простонала Пэт. — Письма… Розмэри… Говорю вам, Эллери, Розмэри и Джим — сообщники! Карт и шеф Дейкин слышали его…

Эллери не сводил глаз с дороги.

— Я не хотел спрашивать вас об этом раньше, Пэт, но… У Норы есть крупная сумма денег или недвижимость, принадлежащие ей лично?

Пэт медленно облизнула губы.

— Этого не может быть…

— Значит, есть?

— Да, — прошептала она. — По завещанию дедушки — папиного отца — Нора, выйдя замуж, автоматически унаследовала капитал, оставленный для нее под опекой. Дедушка Райт умер вскоре после того, как Лола сбежала с тем актером, поэтому он исключил Лолу из завещания и разделил состояние между Норой и мной. Я тоже получу половину, когда выйду замуж…

— Сколько получила Нора? — Эллери глянул на Джима, но тот крепко спал.

— Не знаю. Но папа как-то сказал, что там денег больше, чем мы с Норой сможем истратить за всю жизнь. О боже, Нора!..

— Если вы начнете плакать, — мрачно предупредил Эллери, — я выброшу вас из машины. Ваше с Норой наследство — секрет?

— Попробуйте сохранить что-нибудь в секрете в Райтсвилле, — пожаловалась Пэт. — Значит, из-за денег Норы… — Она начала смеяться. — Это как в скверном фильме! Эллери, что же нам делать?

Эллери свернул на Хилл-Драйв.

— Уложить Джима в постель, — ответил он.

Глава 11

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ:[28] ПЕРВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

На следующее утро Эллери Квин постучал в дверь дома Норы незадолго до восьми. Глаза Норы были опухшими.

— Спасибо за… вчерашнее. Вы уложили Джима в кровать, пока я вела себя так глупо…

— Чепуха, — весело отозвался Эллери. — Со времен Евы не было жены, которой бы не казалось, что мир рушится, когда муженек впервые вернулся домой выпивши. Где заблудший супруг?

— Бреется наверху. — Рука Норы дрожала, когда она возилась с тостером на столе.

— Могу я подняться? Мне бы не хотелось смущать вашу золовку, рыская по спальному этажу в такой час…

— О, Розмэри не встает до десяти, — сообщила Нора. — А ноябрьские утра такие чудесные! Поднимитесь и скажите Джиму, что вы о нем думаете.

Эллери засмеялся и зашагал вверх по лестнице. Постучав в полуоткрытую дверь хозяйской спальни, он услышал голос Джима из ванной:

— Нора? Я знал, что моя дорогая малышка простит меня… — При виде Эллери Джим оборвал фразу. Выбритая половина его лица была одутловатой, а веки — отечными. — Доброе утро, Смит. Входите.

— Я заглянул на минуту узнать, как вы себя чувствуете, Джим. — Эллери прислонился к дверному косяку ванной.

Джим с удивлением повернулся:

— Откуда вы знаете?

— Откуда я знаю? Не говорите, что вы не помните, как Пэт и я привезли вас домой.

— Черт! — простонал Джим. — А я-то ломал себе голову… Нора не разговаривает со мной. Не могу ее порицать. Я вам ужасно признателен, Смит. Где вы меня нашли?

— В заведении Карлатти на 16-м шоссе — «Горячем местечке».

— В этой забегаловке? — Джим покачал головой. — Неудивительно, что Нора злится. — Он глуповато усмехнулся. — Ночью меня рвало. Нора привела меня в порядок, но не сказала ни слова. Что за глупая игра в молчанку!

— Зато вы, Джим, по дороге домой играли в глупые разговоры.

— Вот как? Что же я говорил?

— Что собираетесь избавиться от какой-то твари, — беспечно отозвался Эллери.

Джим моргнул и снова повернулся к зеркалу.

— Очевидно, я был не в себе. А может быть, думал о Гитлере. — Эллери кивнул, глядя на дрожащую в его руке бритву. — Ни черта не помню!

— На вашем месте, Джим, я отказался бы от выпивки, — дружелюбно посоветовал Эллери. — Конечно, это не мое дело, но, если вы будете говорить такие вещи, вас могут неверно понять.

— Да. — Джим коснулся выбритой щеки. — Пожалуй, вы правы. О, моя голова!.. Больше никогда в жизни…

— Скажите это Норе, — засмеялся Эллери. — Ну, пока, Джим!

— До свидания. И еще раз спасибо.

Эллери, улыбаясь, вышел. Но на лестничной площадке улыбка его исчезла. Ему показалось, что дверь комнаты для гостей открыта чуть шире, чем была, когда он входил в спальню Джима.

* * *

Эллери Квину становилось все труднее работать над романом. Во-первых, из-за погоды. Осень пестрела красными, оранжевыми и зеленовато-желтыми красками; в воздухе ощущался намек на ранний снег; ночи наступали быстро. Эллери одолевало искушение побродить по сельским дорогам, ощущая под ногами сухие листья, особенно после захода солнца, когда на небе опускался занавес, в фермерских домиках зажигались огоньки, а из темных сараев иногда доносились ржание или лай. Уилси Галлимар приехал в город с пятью грузовиками индеек и сбыл их моментально. «Да, сэр, — говорил себе Квин. — Близость Дня благодарения ощущается повсюду — кроме дома 460 на Хилл-Драйв».

Во-вторых, мешала Пэт, чья привычка заглядывать ему через плечо стала хронической. Она настолько открыто липла к Эллери, что Гермиона Райт начала потихоньку строить планы и даже Джон Ф., который никогда ничего не замечал, кроме погрешностей в закладных и редких почтовых марок, выглядел задумчивым… Это сильно осложняло работу.

Но больше всего времени отнимало у Эллери незаметное наблюдение за Джимом и Норой. Атмосфера в доме Хейтов становилась все хуже и хуже. Джим и Нора перестали ладить. Они ссорились настолько горячо, что их резкие голоса доносились в ноябрьском воздухе до дома Райтов даже через закрытые окна. Иногда причиной была Розмэри, иногда пьянство Джима, а иногда деньги. Джим и Нора делали вид перед Райтами, что у них все великолепно, но это никого не вводило в заблуждение.

— У Джима появилась новая привычка, — сообщила Пэт Эллери однажды вечером. — Он стал играть!

— Неужели? — отозвался мистер Квин.

— Сегодня утром Нора говорила с ним об этом. — Пэт была так расстроена, что не могла сидеть спокойно. — Джим все признал и тут же потребовал у нее денег. Нора умоляла его объяснить, что не так, но это только рассердило Джима. Эллери, я думаю, он повредился в уме!

— Это не ответ, — возразил Эллери. — В его поведении есть какая-то система, Пэтти. Если бы только Джим заговорил — но он этого не желает. Прошлой ночью Эд Хотчкис привез его домой на такси. Я ждал на крыльце — Нора пошла спать. Джим был здорово пьян. А когда я начал его расспрашивать… — Эллери пожал плечами, — он бросился на меня с кулаками. Пэт…

Девушка вздрогнула:

— Что?

— Джим закладывает драгоценности.

— Драгоценности? Чьи?

— Сегодня я следил за ним во время ленча, когда он вышел из банка. Джим зашел к Симпсону на площади и заложил, как мне показалось, брошь — камею с рубинами.

— Это брошь Норы! Тетя Табита подарила ей ее по окончании школы!

Эллери взял Пэт за руки.

— У Джима нет собственных денег, верно?

— Нет, кроме тех, что он зарабатывает. — Пэт сжала губы. — На днях папа говорил с ним о его работе. Джим пренебрегает ею. Вы ведь знаете папу — он кроток, как ягненок. Должно быть, это смущало его до крайности. Джим на него огрызнулся, а папа только заморгал и отошел. Вы заметили, как выглядит мама?

— Ошеломленной.

— Мама ни за что не признается, что в семье что-то не так, — даже мне. А Нора — тем более. Но весь город уже начал перешептываться — Эми Дюпре работает не хуже Геббельса! Я ненавижу их всех! Ненавижу Райтсвилл! Ненавижу Джима!..

Эллери пришлось обнять ее.

* * *

Нора готовилась ко Дню благодарения с отчаянием женщины, изо всех сил цепляющейся за свой мир, который стал к ней враждебен. У Уилси Галлимара приобрели две лучшие индейки, каштаны жарили в неимоверных количествах, из клюквы с Лысой горы выжимали сок, репа, тыквы и прочая снедь также нуждались в заботах и хлопотах с помощью Альберты Манаскас или без нее, а главное — требовали сосредоточенности. Покуда ее дом наполняли аппетитные запахи, Нора не принимала помощи ни от кого, кроме Альберты, — ни от Пэт, ни от Гермионы, ни даже от старой Луди, которая сердито ворчала, что «молодые воображалы думают, будто они все знают и умеют».

Герми прикладывала платочек к глазам.

— С тех пор как мы поженились, Джон, это первый День благодарения, когда я не устраиваю семейный обед. Нора, детка, твой стол просто чудесен!

— Может быть, на сей раз я не заработаю несварение желудка, — усмехнулся Джон Ф. — Только посмотри на эту индейку!

Но Нора выпроводила всех в гостиную — еда была еще не совсем готова. Джим, слегка напряженный, но трезвый, хотел остаться и помочь. Нора кисло улыбнулась и выставила его вместе с остальными.

Эллери Квин вышел на крыльцо дома Хейтов, поэтому первым увидел Лолу Райт, когда та появилась на дорожке.

— Привет бездельникам! — поздоровалась она.

— От бездельников и слышу.

На Лоле были те же свитер, слаксы и лента в волосах. Ее дыхание распространяло тот же аромат скотча.

— Не смотрите на меня как на постороннюю! Меня пригласила Нора. Воссоединение семьи и так далее. Забудем старые обиды и поцелуемся. Я не против. Но вы все-таки бездельник. Так и не пришли навестить малютку Лолу.

— Был занят романом.

— Черта с два! — засмеялась Лола, прислонившись к его плечу. — Никакой писатель не работает больше двух-трех часов в день. Это все из-за моей плаксы. Вы волочитесь за Пэт. Ну и ладно. Могло быть и хуже. У нее, по крайней мере, есть голова на хорошеньких плечиках.

— Могло быть и хуже, Лола, но я ни за кем не волочусь.

— Он к тому же и благороден! Ну и правильно делаете, братец. Прошу прощения — я должна выразить семейную привязанность. — Лола осторожно шагнула в дом сестры.

Эллери некоторое время подождал на крыльце, потом последовал за ней. Его встретило бурное веселье. Только острый глаз мог разглядеть эмоциональную напряженность за ласковой улыбкой Герми и слабую дрожь руки Джона Ф., когда он брал у Джима мартини. Пэт навязала порцию Эллери, который предложил тост за «чудесную семью».

Раскрасневшаяся Нора вышла из кухни и отправила всех в столовую, где они дружно выразили восхищение столом, похожим на журнальную иллюстрацию. Розмэри Хейт держала под руку Джона Ф.

Это произошло, когда Джим выкладывал вторую порцию индейки. Нора, передававшая тарелку матери, внезапно вскрикнула и уронила ее на пол. Драгоценный «споуд»[29] разбился вдребезги. Джим вцепился в подлокотники стула. Нора стояла прижав ладони к скатерти; ее рот кривился в судороге.

— Нора!

Эллери в один миг оказался рядом с ней. Она облизнула губы, белые, как новая скатерть, с криком вырвалась из рук Эллери и выбежала из комнаты. Они услышали ее шаги вверх по лестнице и щелчок запираемой двери.

— Она заболела! Норе плохо!

— Нора, где ты?

— Кто-нибудь, вызовите доктора Уиллоби!

Эллери и Джим одновременно поднялись на верхний этаж. Джим дико озирался вокруг. Эллери начал колотить в дверь ванной.

— Открой дверь, Нора! — крикнул Джим. — Что с тобой?

Появились Пэт и остальные.

— Доктор Уиллоби сейчас придет, — сообщила Лола. — Где Нора? Ну-ка, мужчины, убирайтесь отсюда!

— Она помешалась? — спросила Розмэри.

— Эллери, ломайте дверь! — приказала Пэт. — Джим, папа, помогите ему.

— С дороги, Джим, — потребовал Эллери. — Вы только путаетесь под ногами.

Но при первом же ударе послышался крик Норы:

— Если кто-нибудь войдет сюда, я… Не входите!

Герми мяукала, как больная кошка, а Джон Ф. повторял:

— Ну, Герми… Ну, Герми…

С третьей попытки дверь поддалась. Эллери катапультировался в ванную, с трудом удержавшись на ногах. Позеленевшая Нора, склонившись над умывальником, глотала полные ложки сока жженой магнезии. Она повернулась к Эллери со странным торжествующим видом и без чувств упала ему на руки.

Но когда Нору уложили в постель, разразилась бурная сцена.

— Я чувствую себя как… как зверь в зоопарке! Пожалуйста, мама, уведи всех отсюда!

Все вышли, кроме миссис Райт и Джима. Эллери слышал с лестничной площадки громкий голос Норы:

— Нет, нет, нет! Он мне не нужен! Я не хочу его видеть!

— Но, милая, — взмолилась Герми, — ведь доктор Уиллоби помогал тебе появиться на свет…

— Если этот старый… старый козел подойдет ко мне, — закричала Нора, — я покончу с собой! Я выпрыгну из окна!

— Нора! — простонал Джим.

— Выйди отсюда! И ты тоже, мама!

Пэт и Лола подошли к двери спальни и окликнули мать:

— Мама, у нее истерика. Оставьте ее одну, и она успокоится.

Герми вышла из комнаты. За ней последовал Джим, казавшийся ошеломленным.

Они слышали кашель и плач Норы. Когда прибыл доктор Уиллоби, Джон Ф. сказал ему, что произошла ошибка, и отослал его.

* * *

Эллери бесшумно закрыл дверь своей комнаты, но, прежде чем включил свет, понял, что в ней кто-то есть. Он повернул выключатель и спросил:

— Пэт?

Девушка съежилась на его кровати. На подушке возле ее лица расплылось влажное пятно.

— Я ждала вас. — Пэт моргала от яркого света. — Сколько сейчас времени?

— Уже за полночь. — Эллери выключил свет и сел рядом с ней. — Как Нора?

— Говорит, что прекрасно. Думаю, с ней будет все в порядке. — Пэт немного помолчала. — Куда вы исчезли?

— Эд Хотчкис повез меня в Конхейвен.

— В Конхейвен? Туда же семьдесят пять миль. — Пэт села. — Чем вы занимались, Эллери?

— Я узнал, что в Конхейвене хорошая лаборатория, поэтому доставил туда содержимое тарелки Норы. И… — Он сделал паузу. — Как вы сказали, туда семьдесят пять миль от Райтсвилла.

— Они… они…

— Ничего не обнаружили.

— Тогда, может быть…

Эллери встал с кровати и начал ходить взад-вперед по темной комнате.

— Может быть все, что угодно. Коктейли. Суп. Закуски. Это была попытка наудачу — я знал, что результат будет нулевой. Хотя яд наверняка был в ее пище или питье. Все симптомы отравления мышьяком. К счастью, ей пришло в голову выпить жженую магнезию — эффективное противоядие при отравлении им.

— А сегодня… День благодарения, — с трудом вымолвила Пэт. — Письмо Джима к Розмэри… датировано 28 ноября — сегодняшним днем. «Моя жена заболела»!

— Не торопитесь, Пэтти… Это могло быть совпадением.

— Вы так думаете?

— Или внезапным приступом расстройства пищеварения. Нора была возбуждена — она читала письма, видела абзац о мышьяке в книге по токсикологии… Возможно, причина чисто психологическая. Воображение иногда проделывает с нами странные штуки. Во всяком случае, время еще есть. Если план существует, это только начало.

— Да…

— Пэт, я обещаю вам, Нора не умрет!

— О, Эллери! — Она подошла к нему в темноте и спрятала лицо в его пиджаке. — Я так рада, что вы здесь…

— Выйдите из моей спальни, — нежно потребовал он, — пока ваш папа не явился сюда с дробовиком.

Глава 12

РОЖДЕСТВО: ВТОРОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Выпал первый снег. Дыхание в долинах отдавало паром. Герми собирала корзины с подарками для бедных фермеров. На холмах уже мелькали лыжники, а мальчишки с нетерпением ожидали, когда замерзнут пруды. Нора и Джим оставались загадкой. Нора поправилась после «недомогания» в День благодарения — она стала чуть более худой, бледной и нервной, но держала себя в руках. Правда, иногда казалась испуганной и категорически отказывалась с кем-либо обсуждать свои проблемы.

— Что не так, Нора? — допытывалась ее мать. — Ты должна сказать мне…

— Ничего. У нас все в порядке.

— Но Джим пьет, дорогая. Об этом знает весь город, — стонала Герми. — Это становится национальным позором! И вы с ним постоянно ссоритесь…

Нора сжимала маленькие губы.

— Позволь мне жить моей жизнью, мама.

— Твой отец беспокоится…

— Прости, мама, но это моя жизнь.

— Вы ссоритесь из-за Розмэри, не так ли? Она вечно уводит Джима в сторонку и шепчется с ним. Сколько еще она собирается гостить у вас? Нора, дорогая, ведь я твоя мать! Ты можешь мне довериться…

Но Нора с плачем убегала.

Пэт старела на глазах.

— Эллери, эти три письма… они все еще в шляпной коробке в стенном шкафу Норы. Я заглядывала туда вчера вечером — ничего не могла с собой поделать.

— Знаю, — вздохнул Эллери.

— Вы тоже проверяли их?

— Да. Пэтти, Нора перечитывала письма. Их явно доставали из коробки…

— Но почему Нор не хочет взглянуть в лицо правде? — воскликнула Пэт. — Она знает, что 28 ноября произошло первое покушение — первое письмо должно было ей это объяснить! Тем не менее Нора не захотела показаться врачу, не предпринимает никаких мер, чтобы защитить себя, отказывается от помощи… Я не могу ее понять!

— Может быть, Нора опасается скандала? — осторожно предположил Эллери. — Вы ведь рассказывали мне, как она пряталась от всего окружающего мира, когда Джим бросил ее накануне свадьбы несколько лет назад. В вашей сестре, Пэт, сидит глубоко укоренившаяся провинциальная гордость. Она не желает, чтобы о ней судачили. А если о случившемся станет известно…

— Так оно и есть, — кивнула Пэт. — Я была глупа, что не замечала этого раньше. Нор все игнорирует, как ребенок. Закрой глаза, и не увидишь привидение. Вы правы, Эллери. Она боится Райтсвилла!

* * *

В понедельник вечером, накануне Рождества, Эллери Квин, растирая замерзшие руки, сидел на пне на краю леса и наблюдал за домом 460 по Хилл-Драйв. Луна на небе отсутствовала, но ночь была тихой, и все даже далекие звуки четко доносились. Джим и Нора опять ссорились — на сей раз из-за денег. На что Джим их тратит? Что случилось с брошью?

— Ты должен рассказать мне, Джим! Так больше не может продолжаться!

Сначала мужской голос звучал невнятно, но затем Джим стал закипать, как лава в кратере.

— Не устраивай мне допрос третьей степени!

Эллери слушал внимательно, но не узнал ничего нового. Молодые супруги кричали друг на друга, покуда он, как дурак, сидел из-за них на морозе. Наконец Эллери поднялся с пня и направился краем леса к теплу в доме Райтов. Но внезапно остановился. Дверь Несчастливого дома — каким же правильным стало теперь казаться это название! — громко хлопнула. Эллери побежал по снегу, держась в тени большого дома. Джим Хейт нетвердым шагом направлялся по дорожке к своей машине. Эллери бросился к гаражу Райтов. Он договорился с Пэт, что она будет оставлять ключи от своего автомобиля в замке зажигания на случай срочной надобности. Машина Джима покатилась вниз с Холма с угрожающей скоростью. Эллери поехал следом, не включая фар — он видел дорогу достаточно хорошо благодаря огням автомобиля Джима. 16-е шоссе… Заведение Вика Карлатти…

Было почти десять, когда Джим шатаясь вышел из «Горячего местечка» и снова сел в свою машину. По ее вихляниям Эллери понял, что Джим здорово пьян. Он свернул налево — значит, ехал не домой, а в город. Но куда?

Джим остановился возле убогого деревянного дома в центре Лоу-Виллидж. При свете тусклой двадцатипятиваттной лампочки в подъезде Эллери видел, как он поднялся по лестнице и постучал в дверь с облупившейся краской.

— Джим! — послышался возглас Лолы Райт.

Затем дверь захлопнулась.

Эллери поднялся по ступенькам, скрипящим под его весом. На площадке он без колебаний подошел к двери Лолы и прижал ухо к тонкой панели.

— Ты должна мне помочь! — услышал он крик Джима. — Лола, не прогоняй меня! Я дошел до отчаяния…

— Но я же говорила тебе, Джим, что у меня нет денег, — холодно ответила Лола. — Сядь. Ты пьян как свинья.

— Поэтому я и пью, — усмехнулся Джим.

— Что довело тебя до отчаяния? — Голос Лолы стал ласковым. — Вот так — теперь тебе будет удобнее… Давай, Джим, расскажи все малютке Лоле…

Хейт начал плакать. Всхлипывания были приглушенными, и Эллери догадался, что его лицо прижато к груди Лолы, чье материнское бормотание не представлялось возможным разобрать. Но внезапно она вскрикнула, словно от боли, и Эллери едва не вломился в квартиру.

— Джим! Ты толкнул меня!

— Ты такая же, как все! «Расскажи Лоле»! Убери от меня руки! Я ничего тебе не расскажу!

— Джим, тебе лучше поехать домой.

— Ты дашь мне денег или нет?

— Но, Джим, я же говорила тебе…

— Ни у кого не выпросишь ни цента! Попал в беду, а собственная жена и пальцем не шевелит! Знаешь, что мне пришлось сделать?

— Что, Джим?

— Ничего… — Последовала длительная пауза. Очевидно, Джим отключился. Эллери с любопытством ждал. Внезапно послышались слабый вскрик Лолы и сердитое ворчание Джима: — Я же сказал, убери от меня руки!

— Джим, я не… Ты заснул…

— Ты меня обыскивала! Что ты искала, а?

— Не надо, Джим. Мне больно… — Лола явно старалась сдерживаться.

— Тебе будет еще больнее! Я покажу тебе…

Эллери открыл дверь. Лола и Джим боролись, стоя на коврике в центре бедной, но аккуратной комнатенки. Джим пытался повалить ее на пол, а Лола отталкивала его, уперев руку в подбородок. Голова Джима была запрокинута, глаза его сверкали пьяным блеском. Вздохнув, Эллери бросился к ним, оторвал Джима от Лолы и усадил его на провалившийся диван. Джим закрыл лицо руками.

— Вы не пострадали, Лола?

— Нет, — запыхавшись, отозвалась она. — Вы поспели вовремя. Интересно, что вы слышали? — Отвернувшись, она пригладила блузку, поправила прическу, потом взяла со стола бутылку джина и как ни в чем не бывало убрала ее в шкаф.

— Только возню, — соврал Эллери. — Я пришел с запоздалым визитом. Что случилось с Джимом?

— Пьян в стельку. — Лола повернулась к нему; лицо ее было спокойным. — Бедная Нора! Не понимаю, зачем он пришел сюда? Думаете, этот идиот в меня влюбился?

— Вам виднее, — усмехнулся Эллери. — Полагаю, мистер Хейт, вам лучше пожелать доброй ночи вашей привлекательной свояченице и позволить старому приятелю отвезти вас домой.

Джим сидел, раскачиваясь взад-вперед. Внезапно его голова поникла. Он спал согнувшись, словно огромная тряпичная кукла с рыжеватыми волосами.

— Что вы знаете об этой истории, Лола? — быстро спросил Эллери.

— О какой истории? — Она смотрела ему в глаза, но ее взгляд ничего не говорил.

Эллери улыбнулся:

— Ни одного попадания — одни промахи. Но когда-нибудь я выберусь из этого непроглядного тумана! Доброй ночи.

Он перекинул Джима через плечо. Лола открыла дверь.

— Там две машины?

— Его и моя — точнее, Пэт.

— Я привезу машину Джима утром. Оставьте ее здесь, и, мистер Смит…

— Да, мисс Райт?

— Приходите снова.

— Может быть.

— Только в следующий раз стучите, — улыбнулась она.

* * *

С неожиданной твердостью Джон Ф. взял на себя инициативу.

— Никакой суеты, Герми, — заявил он, грозя ей тонким указательным пальцем. — Рождеством будет заниматься кое-кто другой.

— Джон Фаулер Райт, чего ради…

— Мы все отправимся на рождественский обед в горы, проведем ночь в охотничьем домике, будем жарить каштаны на костре Билла Йорка и как следует позабавимся.

— Что за нелепая идея, Джон? Нора отобрала у меня День благодарения, а ты отбираешь Рождество. Не желаю слышать об этом. — Но, посмотрев мужу в глаза, Герми решила, что это не каприз, и перестала спорить.

Поэтому Эда Хотчкиса наняли отвезти рождественские подарки в охотничий домик Билла Йорка на вершине Лысой горы с запиской Биллу от Джона Ф. насчет обеда, ночлега и «особых приготовлений». Старый Джон держался необычайно таинственно, усмехаясь, как мальчишка.

Они собирались отправиться на Лысую гору в двух автомобилях сразу после обеда в сочельник. На задние колеса надели цепи, старую Луди отпустили на рождественские каникулы, и теперь все поджидали снаружи Джима и Нору, топая ногами, чтобы согреться. Наконец дверь дома Норы открылась и оттуда вышла Розмэри Хейт.

— Где Джим и Нора? — спросила у нее Герми. — Так мы никогда не доберемся до охотничьего домика!

Розмэри пожала плечами:

— Нора не поедет.

— Что?!

— Она говорит, что неважно себя чувствует.

Они обнаружили Нору в кровати, слабую и позеленевшую. Джим ходил взад-вперед по комнате.

— Нора, детка! — вскричала Герми.

— Снова заболела? — осведомился Джон Ф.

— Ничего страшного, — с трудом отозвалась Нора. — Просто желудок. Поезжайте без меня.

— Ни за что, — с возмущением заявила Пэт. — Джим, ты вызвал доктора Уиллоби?

— Она мне не разрешает, — ответил Джим безжизненным голосом.

— Не разрешает?! Ты мужчина или тряпка? Что значит не разрешает? Я немедленно спущусь и…

— Не надо, Пэт, — пробормотала Нора.

— Но…

Нора открыла глаза. Они сердито сверкали.

— Я не хочу доктора, — процедила она сквозь зубы. — Говорю в последний раз. Я не желаю никакого вмешательства, понятно? Со мной все в порядке… — Закусив губу, Нора с усилием продолжила: — Пожалуйста, уезжайте. Утром мне станет лучше, и мы с Джимом приедем к вам в охотничий домик…

— Нора, — откашлявшись, начал Джон Ф., — нам пора поговорить с тобой, как отец с дочерью…

— Оставьте меня в покое! — закричала Нора.

Они повиновались.

* * *

Эллери и Пэт поехали на Лысую гору, забрали из охотничьего домика Билла Йорка рождественские подарки и вернулись с ними в Райтсвилл. Подарки были розданы отнюдь не в праздничной атмосфере.

Герми провела день в своей комнате. Пэт организовала рождественский «обед» из остатков баранины и баночки мятного желе, но Герми к нему не спустилась, а Джон Ф. съел два куска и, бросив вилку, заявил, что он не голоден. Поэтому Пэт и Эллери ели в одиночестве. Потом они пошли навестить Нору. Джима дома не оказалось, а Розмэри Хейт лежала на диване в гостиной с журналом «Лук» и коробкой конфет. Она сказала, что Нора спит, а на вопрос Пэт о Джиме ответила, пожав плечами, что он опять поругался с женой и убежал. Нора еще слаба, но поправляется. Разве в этом захудалом городишке можно как-то развлечься на Рождество? И с этим сердитым замечанием Розмэри вернулась к своему журналу.

Пэт побежала наверх взглянуть на сестру. Вернувшись, она выразительно подмигнула Эллери, и они вышли из дома.

— Я пыталась поговорить с ней — она вовсе не спала. Я… едва не сказала ей, что знаю об этих письмах! Эллери, Нора меня пугает! Говорить она не желает, чуть что — впадает в истерику и выглядит совсем больной. Говорю вам, Эллери, — Пэт перешла на шепот, — график действует! Вчера ее опять отравили!

— Вы становитесь такой же истеричкой, как Нора, — заметил Эллери. — Поднимитесь к себе и постарайтесь вздремнуть. Неужели женщина не может иногда заболеть?

— Я вернусь к Норе. Не хочу оставлять ее одну!

Когда Пэт убежала, Эллери отправился на длинную прогулку по склону Холма. На душе у него было скверно. Накануне, когда остальные были наверху с Норой, он потихоньку пробрался в столовую. Посуду после обеда еще не убрали, и он съел маленький кусочек остатков Нориного рагу из солонины. Эффект не заставил себя ждать. Вскоре Эллери почувствовал сильную боль в животе и тошноту. Он быстро выпил содержимое бутылки, которую захватил с собой, — гидроокись железа с магнезией, официальное противоядие при отравлении мышьяком. Теперь сомнений не оставалось: кто-то добавил в солонину какое-то мышьяковое соединение. Причем только в тарелку Норы — ведь, отведав мясо, больше никто не почувствовал себя плохо. План действовал. Сначала День благодарения, теперь — Рождество. Значит, смерть назначена на Новый год.

Эллери помнил обещание, данное Пэт, — спасти жизнь ее сестры.

Он пробирался через сугробы. На какой-то миг ему показалось, что те мысли, которые крутятся у него в голове, начинают приобретать определенную форму, но этого не произошло.

Глава 13

НОВЫЙ ГОД: ПОСЛЕДНИЙ УЖИН

После сочельника Нора провела в постели четыре дня. Но 29 декабря появилась свежей и бодрой, даже чересчур. Она сообщила, что больше не собирается киснуть, как старуха, извинилась, что испортила семейное Рождество, и объявила, что намерена компенсировать это, пригласив всех на новогоднюю вечеринку. При этих словах даже Джим улыбнулся и неуклюже ее поцеловал. Пэт со вздохом отвернулась, но Нора ответила на поцелуй мужа, и впервые за многие недели они смотрели друг на друга прежним влюбленным взглядом.

Герми и Джон Ф. были несказанно рады внезапному улучшению настроения дочери.

— Отличная идея, Нора! — воскликнула Герми. — Только планируй все сама. Я и пальцем не пошевелю. Если, конечно, ты не захочешь…

— Нет, — улыбнулась Нора. — Это моя вечеринка, и я буду командовать. О, дорогая, — она обняла Пэт, — ты была таким ангелом, а я вела очень скверно — швыряла в тебя чем-то! Ты сможешь меня простить?

— Дурочка! — мрачно отозвалась Пэт. — Я все тебе прощу, если только ты будешь такой, как сейчас.

— Хорошо, что Нора в отличном настроении, — заметил Эллери, когда Пэт рассказала ему об этом. — Кого она приглашает?

— Семью, судью Мартина с женой, дока Уиллоби и даже собирается позвать Фрэнка Ллойда.

— Хм! Убедите ее пригласить и Картера Брэдфорда.

Пэт побледнела.

— Карта?

— Ну-ну. Заройте топор войны. Приближается Новый год.

— Но почему Карта? Эта свинья даже не прислала мне рождественскую открытку!

— Я хочу, чтобы Брэдфорд был здесь в канун Нового года. И вы должны заполучить его, даже если вам понадобится ползти к нему на четвереньках.

Пэт посмотрела ему в глаза:

— Если вы настаиваете…

— Да, настаиваю.

— Тогда он будет здесь.

* * *

Карт поблагодарил Пэт по телефону за приглашение, сказав, что это для него приятный сюрприз. Затем сообщил, что его приглашают многие и он не хотел бы разочаровывать Кармел Петтигру, но постарается «забежать ненадолго».

— О, Карт, — не выдержала Пэт, — почему люди не могут оставаться друзьями?

Но Брэдфорд уже положил трубку.

Редактор-издатель Фрэнк Ллойд прибыл рано. Он вошел с неприветливым видом, с одними здороваясь односложно, а с другими не здороваясь вовсе, и при первой же возможности направился к «бару», наскоро сымпровизированному в буфетной Норы.

В тот вечер интерес Эллери Квина к кулинарии непосвященному человеку показался бы абсолютно неестественным. Он торчал на кухне, наблюдая за Альбертой, за Норой, за плитой и холодильником, за всеми входящими и выходящими и за их поведением вблизи еды и напитков. Причем проделывал это настолько энергично и в то же время ненавязчиво, что, когда Альберта отправилась встречать Новый год к литовским друзьям в Лоу-Виллидж, Нора воскликнула:

— Господи, Эллери, из вас вышла бы отличная домохозяйка! Набейте-ка индейку оливками!

Эллери повиновался, покуда Джим смешивал напитки в соседней буфетной. Со своего рабочего места он мог наблюдать за хозяином дома.

Индейке предшествовали канапе, паштет в оболочке, стебли сельдерея, многие другие закуски и коктейли. Вскоре судья Илай Мартин уже говорил тете Табите, которая неодобрительно озиралась вокруг:

— Ну-ну, Тэбби, выпей и согрей душу, а то она так скрипит от недовольства, что на небесах слышно. Возьми «Манхэттен» — как раз для тебя.

— Нечестивец! — фыркнула сестра Джона Ф. и прочитала Клэрис Мартин лекцию о том, как опасно позволять пить старым дуракам.

Клэрис, плавающая по комнате с туманным взором, словно Дева озера,[30] заявила, что Табита абсолютно права, и продолжила потягивать коктейль.

Лолы не было. Нора пригласила ее по телефону, но та отказалась прийти.

— Прости, сестренка, только у меня запланирована собственная вечеринка. Счастливого Нового года!

Розмэри Хейт царственно восседала в углу, вынуждая мужчин хлопотать вокруг нее, отнюдь не из интереса к ним, ибо она выглядела скучающей, а из необходимости практиковаться. Глядя, как старый доктор Уиллоби отошел наполнить очередной бокал Розмэри, Пэт тихонько спросила Эллери:

— И почему мужчины не видят насквозь эту женщину?

— Может быть, потому, — сухо отозвался тот, — что им мешает обилие ее плоти. — И Квин в двенадцатый раз отправился на кухню следом за Джимом, как подметил обеспокоенный взгляд Пэт.

Праздничные вечеринки в респектабельных домах Райтсвилла не отличались буйным весельем, но Розмэри Хейт, будучи нездешней, оказывала дурное влияние, которому было трудно противостоять. После нескольких «Манхэттенов» она развеселилась окончательно, вызывая отвращение у тети Табиты, но заражая своим настроением мужчин. Разговоры становились все громче, а смех — все несдержаннее, поэтому Джиму пришлось неоднократно посетить буфетную, чтобы приготовить новые порции виски с вермутом, а Пэт — открыть еще одну банку с горькими вишнями. И каждый раз Эллери оказывался рядом с Джимом, предлагая ему помощь.

Картер Брэдфорд все еще не появлялся. Пэт прислушивалась, ожидая звонка в дверь. Кто-то включил радио, и Нора сказала Джиму:

— Мы ни разу не танцевали после медового месяца, дорогой. Пошли!

Джим с недоверием уставился на нее, потом его лицо расплылось в улыбке, он подхватил Нору и закружился с ней в танце. Эллери отправился на кухню смешать себе выпивку — первую за весь вечер.

* * *

Без четверти двенадцать Розмэри, сделав рукой театральный жест, скомандовала:

— Джим! Еще порцию!

— Тебе не хватит, Розмэри? — дружелюбно отозвался он. Как ни странно, сам Джим выпил очень мало.

Розмэри нахмурилась:

— Принеси еще одну, брюзга!

Джим пожал плечами и зашагал на кухню, сопровождаемый напутствием судьи смешать побольше коктейлей и хихиканьем Клэрис Мартин.

Из коридора в кухню вела дверь, а из кухни в буфетную — арка. Еще одна дверь соединяла буфетную и столовую. Эллери Квин остановился у двери в коридоре, чтобы зажечь сигарету. Дверь была полуоткрыта, и он мог видеть кухню и буфетную, в которой Джим смешивал виски с вермутом, что-то насвистывая. Он только что наполнил «Манхэттеном» очередную батарею бокалов и потянулся за банкой с горькими вишнями, когда кто-то постучал в заднюю дверь кухни. Эллери напрягся, но справился с искушением отвести взгляд от рук Джима.

Джим оставил коктейли и подошел открыть дверь.

— Лола! А я думал, Нора говорила…

— Джим, — прервала его Лола, — я должна была повидать тебя.

— Меня? — Джим казался озадаченным. — Но…

Лола понизила голос, и Эллери не смог разобрать ее слов. Фигура Джима загораживала Лолу, которая говорила всего несколько секунд, а потом повернулась и ушла. Джим закрыл заднюю дверь и с рассеянным видом вернулся в буфетную, где положил в каждый бокал по вишенке.

— Всем хватит, Джим? — спросил Эллери, когда тот вышел в коридор с подносом, уставленным бокалами.

Джим усмехнулся, и они вместе вошли в столовую, приветствуемые радостными криками.

— Уже почти полночь, — весело напомнил Джим. — Это выпивка для всех, чтобы встретить Новый год. — И он зашагал по комнате с подносом, с которого каждый брал себе бокал.

— Выпей, Нора, — обратился Джим к жене. — Один бокал тебе не повредит, а Новый год бывает не каждую ночь!

— Но, Джим, ты действительно думаешь…

— Возьми. — Он протянул ей бокал.

— Не знаю, Джим… — с сомнением начала Нора. Потом засмеялась, но бокал взяла.

— Будь осторожна, Нора, — предупредила Герми. — Ты только выздоровела. Уф! Как кружится голова!

— Пьяница, — улыбнулся Джон Ф., галантно целуя ей руку.

Герми шутя шлепнула его.

— Один глоток мне не повредит, мама, — запротестовала Нора.

— Тихо! — крикнул судья Мартин. — Наступает Новый год! Ура! — Возглас старого юриста утонул в звоне колокольчиков, гудении рожков и шуме, извергаемом радио.

— За Новый год! — провозгласил Джон Ф.

Все выпили — даже тетя Табита. Нора сделала глоток и скорчила гримасу. Джим засмеялся и поцеловал ее.

Это стало сигналом к поцелуям, и Квина, силящегося не упустить ничего из поля зрения, внезапно обняли две теплых руки.

— Счастливого Нового года! — прошептала Пэт, повернула его лицом к себе и поцеловала в губы.

На момент комната, озаренная лишь пламенем свечей, поплыла перед глазами Эллери, затем он потянулся за повторным поцелуем, но доктор Уиллоби, проворчав: «А как насчет меня?», выхватил Пэт из его объятий, и Эллери чмокнул губами воздух.

— Еще! — вскричала Розмэри. — Давайте все напьемся вдребезги! — Она игриво взмахнула бокалом в сторону судьи Мартина, который бросил на нее странный взгляд и обнял Клэрис.

Фрэнк Ллойд быстро выпил два коктейля. Джим сообщил, что должен спуститься в погреб за бутылкой виски — наверху запасы истощились.

— Где моя выпивка? — настаивала Розмэри. — Что это за забегаловка? Новый год, а выпить нечего! У кого что-нибудь осталось? — В этот момент мимо нее, направляясь к радио, проходила Нора, и она обратилась к ней: — Эй, Нора! У тебя почти полный бокал!

— Но, Розмэри, я уже пила из него…

— Я хочу выпить!

Нора недовольно поморщилась и отдала ей свой недопитый коктейль. Розмэри залпом осушила бокал, шатаясь подошла к дивану и плюхнулась на него с глупым смехом. Через минуту она уже крепко спала.

— Прекрасная дама храпит, — мрачно констатировал Фрэнк Ллойд. Он и Джон Ф. прикрыли Розмэри газетами, оставив видимым только ее лицо.

После этого Джон Ф. принялся декламировать «Горация на мосту»,[31] хотя его никто не слушал, покуда Табита, тоже слегка раскрасневшаяся, не назвала его еще одним старым дурнем. В ответ на это Джон Ф. схватил сестру и начал кружиться с нею в вальсе под абсолютно неподходящий ритм румбы. Все согласились, что выпили лишнего, но что Новый год начинается замечательно. Все, кроме Эллери Квина, который снова задержался у двери из коридора в кухню, наблюдая, как Джим Хейт смешивает коктейли.

Без двадцати пяти час из гостиной донесся странный крик, сменившийся столь же странной тишиной. Джим вышел из кухни с подносом, и Эллери сказал ему:

— Похоже, там завелся бэнши.[32] Что они теперь затеяли?

Двое мужчин поспешили в гостиную. Доктор Уиллоби склонился над Розмэри Хейт, которая, полуприкрытая газетами, все еще лежала на диване. Эллери Квин ощутил резкий укол в сердце.

Старый доктор выпрямился и облизнул губы. Лицо его было бледным.

— Джон… — позвал он.

— Ради бога, Майлоу, — отозвался Джон Ф. — Девушка просто в обмороке. Она слишком много выпила. Не веди себя так, будто…

— Она мертва, Джон, — прервал его доктор Уиллоби.

Пэт, исполнившая роль бэнши, упала на стул, словно ее внезапно покинули силы. В течение нескольких секунд слово «мертва», произнесенное надтреснутым басом врача, металось из угла в угол, проникая в умы присутствующих, но ничего им не объясняя.

— Мертва? — хрипло переспросил Эллери. — Сердечный приступ?

— По-моему, мышьяк, — пояснил врач.

Нора вскрикнула и упала в обморок, громко стукнувшись головой об пол. В этот момент в комнату быстро вошел Картер Брэдфорд.

— Всех с Новым годом! — воскликнул он. — Не смог выбраться раньше… А где Пэт?.. Что, черт возьми, происходит?

* * *

— Вы дали ей противоядие? — спросил Эллери Квин, стоя у двери спальни Норы. Он выглядел осунувшимся, а его нос стал острым, как колючка.

— Конечно, Смит, — ответил доктор Уиллоби. — Нора тоже отравилась. — Он внимательно посмотрел на Эллери: — Каким образом у вас оказалась гидроокись железа? Ведь это общеизвестное противоядие при отравлении мышьяком.

— Я волшебник — разве вы не слышали? — резко ответил Эллери и спустился вниз.

Теперь и лицо Розмэри прикрывали газеты. Фрэнк Ллойд уставился на них. Картер Брэдфорд и судья Мартин тихо совещались. Джим Хейт сидел на стуле, качая головой, как будто тщетно пытался прочистить мозги. Остальные были наверху с Норой.

— Как она? — спросил Джим.

— Скверно. — Эллери шагнул в гостиную. Брэдфорд и судья прекратили разговор. Фрэнк Ллойд продолжал читать газеты, прикрывавшие тело. — Но, к счастью, — продолжил Эллери, — Нора сделала только один или два глотка коктейля. Доктор Уиллоби думает, что она поправится. — Он сел на стул, ближайший к прихожей, и зажег сигарету.

— Значит, яд был в коктейле? — недоверчиво осведомился Картер Брэдфорд. — Ну конечно! Обе женщины пили из одного бокала и отравились одним и тем же ядом. — Он повысил голос: — Но этот коктейль предназначался для Норы!

— Перестаньте произносить речи, Картер, — потребовал Фрэнк Ллойд не оборачиваясь. — Вы меня утомляете.

— Не торопитесь, Картер, — очень странным тоном посоветовал судья Мартин.

— Коктейлем собирались отравить Нору, — упрямо заявил Брэдфорд. — А кто его смешивал? Кто принес?

— Малиновка,[33] — ответил газетный издатель. — Шли бы вы отсюда, Шерлок Холмс.

— Я смешал и принес коктейли. — Джим окинул взглядом остальных. — Странно, не так ли?

— Еще как! — Лицо молодого Брэдфорда побагровело. Подойдя к Джиму, он поднял его со стула за воротник. — Проклятый убийца! Вы пытались отравить жену и чисто случайно отравили вместо нее собственную сестру!

Джим уставился на него.

— Картер, — укоризненно произнес судья Мартин.

Брэдфорд отпустил Джима, который рухнул на стул с выпученными глазами.

— Что мне остается делать? — сдавленным голосом спросил прокурор округа Райт. Он отправился в прихожую к телефону, споткнувшись по пути о неподвижные колени Эллери Квина, и позвонил шефу Дейкину в полицейское управление.

Часть третья

Глава 14

ПОХМЕЛЬЕ

Холм все еще праздновал, когда шеф Дейкин выпрыгнул из своего драндулета и побежал по влажным плиткам дорожки к дому Хейтов под звездами 1941 года. В доме Эмелин Дюпре было темно, как и в доме старого Эймоса Блуфилда, где на оконных шторах еще чернели траурные ленты. Но во всех остальных домах — Ливингстонов, Ф. Генри Миникина, доктора Эмиля Поффенбергера, Грэнджонов и прочих — было светло и слышались веселые крики.

Шеф Дейкин кивнул — это было к лучшему. Никто не заметил, что у соседей что-то не так. Дейкин был худощавым суетливым сельским жителем с тусклыми светлыми глазами, разделенными типичным носом янки. Он походил на старую водяную черепаху, если не считать его рта — рта истинного поэта. Но в Райтсвилле никто этого не замечал, кроме Патриции Райт и, возможно, миссис Дейкин, для которой в шефе полиции сочетались лучшие черты Авраама Линкольна и Господа Бога. Страстный баритон Дейкина возглавлял по воскресеньям хор Первой конгрегационалистской церкви[34] на Уэст-Ливси-стрит в Хай-Виллидж. Будучи весьма умеренным и женатым человеком, шеф, усмехаясь, говорил, что ему больше ничего не нужно, кроме пения. Телефонный звонок прокурора Брэдфорда оторвал его как раз от новогоднего домашнего концерта.

— Яд? — переспросил Дейкин у Картера Брэдфорда, стоя над телом Розмэри Хейт. — А я-то думал, ребята слишком весело справляли Новый год. Что это за яд, док?

— Мышьяк, — пояснил доктор Уиллоби. — Какое-то соединение — точнее пока не могу сказать.

— Крысиный яд, а? — Шеф задумчиво добавил: — Это ставит нашего прокурора в неловкое положение — верно, Карт?

— Еще в какое! Эти люди — мои друзья. — Брэдфорд вздрогнул. — Ради бога, Дейкин, возьмите дело в свои руки.

— Конечно, Карт. — Светлые глаза шефа Дейкина устремились на Фрэнка Ллойда. — Здравствуйте, мистер Ллойд.

— Привет, — отозвался тот. — Могу я уйти и заняться моими газетами?

— Я же говорил вам, Фрэнк… — сердито начал Картер.

— С вашей стороны было бы любезно немного задержаться. — Дейкин виновато улыбнулся издателю. — Благодарю вас. Итак, каким образом сестра Джима Хейта проглотила крысиный яд?

Картер Брэдфорд и доктор Уиллоби рассказали ему. Эллери Квин, сидя в углу, как зритель в театре, наблюдал, слушал и думал о том, как же сильно шеф Дейкин из Райтсвилла похож на одного нью-йоркского полицейского. Та же врожденная властность… Дейкин почтительно выслушивал возбужденные речи сограждан — только его светлые глаза трижды как бы ненароком скользнули по сидевшему неподвижно мистеру «Смиту». Последний отметил, что, бросив быстрый взгляд на обмякшего на стуле Джима Хейта, шеф Дейкин полностью его игнорировал.

* * *

— Понятно, сэр, — кивнул Дейкин. — Хм! — И он небрежной походкой направился на кухню.

— Не могу в это поверить, — внезапно простонал Джим. — Это несчастный случай. Откуда мне знать, как мышьяк попал в коктейль? Может, какой-то мальчишка в шутку бросил его туда через окно? Получается, что это убийство!

Ему никто не ответил. Джим щелкнул костяшками пальцев и тупо уставился на газеты, прикрывавшие труп на диване.

Краснолицый патрульный Брейди вошел в комнату, слегка запыхавшись и стараясь не выглядеть смущенным.

— Получил вызов, — объяснил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ну и ну! — Он подтянул брюки и зашагал на кухню следом за шефом.

Когда двое полицейских появились вновь, Брейди был нагружен бутылками, бокалами и другими предметами из кухонного «бара». Все это он отнес в машину и вскоре вернулся с пустыми руками. Дейкин молча указал ему на пустые и полупустые бокалы для коктейлей в гостиной. Брейди осторожно, как недавно снесенные голубиные яйца, собирал их один за другим, поднимая красными пальцами за ободок, и осторожно ставил в форменную фуражку. Шеф кивнул, и патрульный на цыпочках вышел.

— Для отпечатков пальцев, — объяснил Дейкин, обращаясь к камину. — Кто знает — может, что-то удастся обнаружить. И для химического анализа.

— Что? — невольно воскликнул Эллери Квин.

Взгляд Дейкина в четвертый раз устремился на него.

— Здравствуйте, мистер Смит, — улыбнулся он. — Кажется, мы постоянно встречаемся в затруднительных ситуациях. По крайней мере, дважды.

— Прошу прощения? — рассеянно отозвался мистер «Смит».

— В тот день на 16-м шоссе, — вздохнул шеф. — Я ехал в машине с Картом, когда Джим Хейт так напился.

Джим встал и сел снова. Дейкин не смотрел на него.

— Вы писатель, верно, мистер Смит?

— Да.

— Слышал, об этом говорят по всему городу. Вы сказали «Что?».

Эллери улыбнулся:

— Простите, это глупо с моей стороны. Но Райтсвилл… отпечатки пальцев…

— И химическая лаборатория? Конечно, здесь не Нью-Йорк и не Чикаго, но в нашем новом здании окружного суда есть, так сказать, неожиданные уголки.

— Меня интересуют неожиданные уголки, шеф.

— Я могу гордиться тем, что познакомился с настоящим живым писателем, — продолжил Дейкин. — Конечно, у нас есть Фрэнк Ллойд, но его скорее можно назвать провинциальным Хорасом Грили.[35]

Ллойд засмеялся и огляделся вокруг, словно в поисках выпивки. Потом перестал смеяться и нахмурился.

— Вы знаете что-нибудь об этом, мистер Смит? — спросил Дейкин, глядя на широкую спину Ллойда.

— Женщина по имени Розмэри Хейт умерла здесь сегодня ночью. — Эллери пожал плечами. — Это единственный факт, который я могу вам предложить. Боюсь, помощи от него немного, учитывая, что тело еще здесь.

— Док Уиллоби говорит, что ее отравили, — вежливо напомнил Дейкин. — Это еще один факт.

— О да, — скромно согласился Эллери и постарался стать невидимым, когда доктор Уиллоби устремил на него вопрошающий взгляд. «Следи за собой, — велел себе Квин. — Доктор Уиллоби помнит о пузырьке с гидроокисью железа, который ты достал из кармана, когда Норе Хейт потребовалось противоядие от мышьяка, и каждая минута была дорога… Сообщит ли добрый доктор доброму полицейскому тот странный факт, что у постороннего человека оказался при себе этот препарат, как раз когда одна женщина умерла, а другая серьезно отравилась ядом, от которого он служит официальным противоядием? Доктор подозревает, что я знаю кое-что о семье Райт. Он их старый друг и помогал трем сестрам Райт появиться на свет… Как он прореагирует, если я признаюсь, что купил противоядие, пообещав Пэтти Райт, что ее сестра Нора не умрет?» — Эллери вздохнул. Дело все сильнее осложнялось.

— Где вся семья? — спросил шеф Дейкин.

— Наверху, — ответил Брэдфорд. — Миссис Райт настаивает, чтобы Нору — миссис Хейт — перевели в дом Райтов.

— Здесь для нее не место, Дейкин, — объяснил доктор Уиллоби. — Нора очень больна. Ей нужны покой и уход.

— Я не возражаю, — отозвался шеф. — Если согласен прокурор.

Брэдфорд поспешно кивнул и закусил губу.

— А вы не хотите их расспросить?

— Не вижу смысла причинять Райтам лишнее беспокойство, — медленно ответил шеф. — По крайней мере, сейчас. Завтра утром мы соберемся в этой комнате. Сообщите это Райтам, Карт, только неофициально.

— А вы останетесь здесь?

— На какое-то время, — протянул Дейкин. — Должен вызвать кого-то, чтобы забрали труп. Пожалуй, позвоню старине Данкану.

— Не в морг? — невольно спросил Эллери.

Дейкин снова окинул его взглядом.

— Нет, мистер Смит… О'кей, мистер Ллойд, можете идти. Только опишите это помягче в вашей газете, ладно? И так шумиха поднимется жуткая… Нет, мистер Смит. Придется воспользоваться обычным похоронным бюро. Понимаете, — шеф вздохнул, — в Райтсвилле до сих пор не случалось убийств, а я работаю здесь шефом полиции уже почти двадцать лет. Док, не будете ли вы так любезны? Коронер Сейлемсон на новогодних каникулах в Пайни-Вудс.

— Я произведу вскрытие, — коротко отозвался врач и вышел не прощаясь.

Эллери поднялся. Картер Брэдфорд направился к двери, но остановился и оглянулся. Джим Хейт все еще сидел на стуле.

— Чего ради вы тут сидите, Хейт? — сердито осведомился Брэдфорд.

Джим медленно поднял глаза:

— Что?

— Вы не можете сидеть здесь всю ночь! Неужели вы не хотите подняться к вашей жене?

— Они меня не впустят. — Джим истерически засмеялся и достал платок, чтобы вытереть глаза. Потом вскочил со стула и побежал наверх. Они услышали, как хлопнула дверь его кабинета.

— Увидимся утром, джентльмены, — произнес шеф Дейкин, кивнув Эллери.

Они оставили шефа в неубранной гостиной наедине с телом Розмэри Хейт. Квину тоже хотелось остаться, но что-то во взгляде шефа Дейкина его обескуражило.

Эллери не видел Патрицию Райт до тех пор, пока они все не собрались в той же неубранной комнате в десять утра первого дня Нового года, — все, кроме Норы, которая все еще лежала в своей прежней кровати в доме Райтов под охраной Луди и за опущенными шторами. Доктор Уиллоби уже посетил ее этим утром и запретил ей не только покидать комнату, но даже вставать.

— Ты очень больна, Нора, — строго сказал он. — Помните об этом, Луди.

— Ей придется драться со мной, если она захочет встать, — пообещала старая Луди.

— Где мама? Где Джим? — стонала Нора, метаясь в постели.

— Мы должны… выйти на несколько минут, Нора, — сообщила Пэт. — С Джимом все в порядке.

— С ним тоже что-то случилось?

— Не будь паникершей, — сердито огрызнулась Пэт и вышла.

Эллери ждал ее на крыльце дома Норы.

— Прежде чем мы войдем, — быстро начал он, — я хочу объяснить…

— Я не виню вас, Эллери. — Пэт выглядела почти такой же больной, как Нора. — Могло быть хуже. Ведь погибнуть могла Нора. Это едва не случилось… — Она вздрогнула.

— Я очень сожалею о том, что произошло с Розмэри, — добавил Эллери.

Пэт озадаченно посмотрела на него, потом вошла в дом. Эллери задержался на крыльце. День был серым и холодным, как лицо Розмэри Хейт, — подходящий день для трупов… Кто-то отсутствовал — Фрэнк Ллойд. Эми Дюпре, проходя мимо, остановилась, посмотрела на стоящую у обочины машину шефа Дейкина и медленно двинулась дальше, поглядывая на оба дома. Подъехал автомобиль, из которого выпрыгнул Ллойд. Следом за ним вышла Лола Райт, и они вдвоем побежали по дорожке.

— С Норой все в порядке? — задыхаясь, спросила Лола.

Эллери кивнул, и она быстро вошла в дом.

— Я подобрал Лолу по дороге, — объяснил Ллойд, тоже тяжело дыша. — Она пешком поднималась на Холм.

— Все ждут вас, Ллойд.

— Вам это кажется забавным? — осведомился издатель. В кармане его пальто торчал свежий номер «Райтсвиллского архива».

— В такое утро, как это, мне ничего не кажется забавным. Лола уже обо всем знала?

Они направились в дом.

— Нет. Она сказала, что просто прогуливалась. Никто еще не знает.

— Узнают, — пообещал Эллери, — когда ваша газета попадет на улицы.

— Вам до всего есть дело, — проворчал Ллойд, — но вы мне нравитесь. Послушайте моего совета и уезжайте первым же поездом.

— Мне здесь нравится, — улыбнулся Эллери. — Почему я должен уезжать?

— Потому что это опасный город.

— В каком смысле?

— Увидите сами, когда новости распространятся. Все, кто был прошлой ночью на вечеринке, окажутся запятнанными.

— Чистая совесть счищает любые пятна, — заметил Эллери Квин.

— По крайней мере, внешне. — Ллойд пожал массивными плечами. — Не могу вас понять.

— К чему стараться? Если на то пошло, вы тоже не просты как дважды два.

— Вы многое обо мне услышите.

— Уже слышал.

— Не знаю, чего ради я стою в прихожей, болтая с полоумным! — свирепо огрызнулся издатель и направился в гостиную. Его тяжелые шаги сотрясали пол.

— Яд, — говорил доктор Уиллоби, — трехокись мышьяка или просто мышьяковая окись, если так вам больше нравится. «Белый» мышьяк.

Они сидели вокруг стола, напоминая скептиков на спиритическом сеансе. Шеф Дейкин стоял у камина, постукивая по фальшивым зубам свернутой в трубку газетой.

— Продолжайте, док, — потребовал он. — Что еще вы обнаружили? То, что вы сообщили, правильно — мы проверили ночью в нашей лаборатории.

— В медицине этот препарат используется в основном как тонизирующее. Мы никогда не прописываем дозы, превышающие одну десятую грана. Конечно, количество яда невозможно определить по остаткам коктейля — во всяком случае, точно, — но, судя по быстроте действия, в стакане было три или четыре грана.

— Вы недавно прописывали этот препарат… кому-нибудь, док? — поинтересовался Картер Брэдфорд.

— Нет.

— Мы установили еще кое-что, — продолжил шеф Дейкин, оглядевшись вокруг. — По всей вероятности, это был обычный крысиный яд. И более того, следов яда не обнаружено нигде, кроме коктейля, который пили миссис Хейт и ее золовка, — ни в шейкере, ни в виски, ни в вермуте, ни в банке с горькими вишнями, ни в другой стеклянной посуде.

Эллери Квин поддался искушению.

— Чьи отпечатки пальцев вы обнаружили на стакане с отравленным коктейлем, шеф Дейкин?

— Миссис Хейт, Розмэри Хейт и Джима Хейта — больше ничьи.

Эллери видел по лицам остальных, как они молча переваривают информацию. Сам он восхищался шефом полиции. Дейкин не бездельничал после того, как они расстались с ним прошлой ночью. Он снял с трупа отпечатки пальцев. Нашел какую-то вещь Норы Хейт — вероятно, в ее спальне — и снял с нее Норины отпечатки. Джим Хейт пробыл дома всю ночь, но Эллери был готов держать пари, что его не беспокоили. Вещей Джима в доме также хватало… Осторожные и предусмотрительные методы шефа Дейкина начали тревожить Эллери. Он посмотрел на Пэт. Она не сводила глаз с Дейкина, как будто он ее загипнотизировал.

— А что показало вскрытие, док? — вежливо спросил шеф.

— Мисс Хейт умерла от отравления трехокисью мышьяка.

— Понятно, сэр. А теперь, если не возражаете, подведем итоги.

— Говорите, Дейкин, — нетерпеливо попросил Джон Ф.

— Да, мистер Райт. Итак, нам известно, что обе леди отравились одним коктейлем. Кто его смешивал?

Все молчали.

— Ну, я уже это знаю. Вы смешивали этот коктейль, мистер Хейт.

Джим Хейт этим утром не брился. Под глазами у него темнели грязные полосы.

— Я? — Он поперхнулся и откашлялся. — Если вы так говорите… Я смешивал столько напитков…

— А кто вышел из кухни с подносом, где стояли коктейли, включая отравленный? — спросил шеф Дейкин. — Снова вы, мистер Хейт. Или я не прав? Такова полученная мною информация, — словно извиняясь, добавил он.

— Если вы намекаете… — властным тоном начала Герми.

— Ладно, миссис Райт, — откликнулся шеф. — Возможно, я ошибаюсь. Но вы смешивали этот коктейль, мистер Хейт, вы его подали, поэтому все выглядит так, что только вы могли добавить в него крысиный яд. Повторяю, выглядит. Вы не оставляли коктейли, которые готовили, хотя бы на несколько секунд до того, как отнесли поднос в эту комнату прошлой ночью?

— Слушайте, — взорвался Джим. — Возможно, я спятил. Может быть, случившееся повредило мне мозги. Что все это значит? Меня подозревают в том, что я пытался отравить мою жену?

Казалось, в душной комнате повеяло свежим ветром, и снова стало можно дышать. Джон Ф. опустил руку, которой прикрывал глаза. Лицо Герми порозовело, и даже Пэт посмотрела на Джима.

— Это чепуха, шеф Дейкин, — холодно произнесла Герми.

— Значит, вы этого не делали, мистер Хейт? — спросил Дейкин.

— Конечно, я принес сюда этот поднос! — Джим встал и начал ходить взад-вперед перед шефом, словно оратор. — Я только что смешал последние «Манхэттены» и собирался добавить в них горькие вишни, но мне пришлось выйти из буфетной на несколько минут.

— Вот мы кое-что и выяснили, мистер Хейт, — сердечным тоном проговорил Дейкин. — Мог кто-то проскользнуть в буфетную из гостиной и отравить один из коктейлей незаметно для вас? Я имею в виду, пока вы выходили?

Свежий ветер прекратился, и атмосфера вновь наполнилась удушающими миазмами. Мог кто-то проскользнуть из гостиной…

— Поскольку не я отравил этот коктейль, — ответил Джим, — то кто-то наверняка туда проскользнул.

Дейкин быстро повернулся к остальным:

— Кто покидал гостиную, когда мистер Хейт смешивал последние порции напитков на кухне? Подумайте как следует — это очень важно!

Эллери зажег сигарету. Наверняка кто-то заметил, что он исчезал одновременно с Джимом. Это неизбежно… Но все заговорили одновременно, и Эллери выпустил облако дыма.

— Так мы никуда не доберемся, — заметил шеф. — Все пили и танцевали, а в комнате было темно, так как горели только свечи… Не то чтобы это что-нибудь особенно меняло, — неожиданно добавил он.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросила Пэт.

— Я имею в виду, что это не так важно, мисс Райт. — На сей раз Дейкин говорил ледяным тоном, от которого словно похолодало в комнате. — Важно другое: кто распределял напитки? Ответьте мне! Потому что коктейль отравил тот, кто его подал!

«Браво, деревенщина! — подумал Эллери. — Ты не знаешь того, что знаю я, но, тем не менее, ухватываешь самую суть… Тебе нужно развивать твои таланты…»

— Вы распределяли их, Джеймс Хейт? — продолжил шеф Дейкин. — Никакой отравитель не стал бы добавлять крысиный яд в один из напитков и предоставлять всемогущему Господу решать, кто выберет отравленный! Нет, сэр, это не имеет смысла. Вы передали вашей жене отравленный коктейль, не так ли?

Теперь все тяжело дышали, как пловцы в прибой, а глаза Джима превратились в красноватые влажные ямы.

— Да, я передал его ей! — крикнул он. — Это удовлетворит ваше чертово любопытство?

— Вполне, — спокойно ответил шеф. — Но вы не знали одного, мистер Хейт. Вы вышли из гостиной, чтобы приготовить еще несколько напитков, принести бутылку, или еще за чем-нибудь. Вы не знали, что вашей сестре Розмэри срочно понадобится выпить и что ваша жена, которая, как вы думали, выпила целый стакан, сделала только пару глотков, а ваша сестра забрала у нее стакан и допила остальное. Поэтому вместо того, чтобы убить жену, вы убили сестру!

— Вы не можете верить, Дейкин, что я спланировал или сделал такое, — хрипло произнес Джим.

Дейкин пожал плечами:

— Мистер Хейт, я знаю только то, что говорит мне мой здравый смысл. Факты свидетельствуют, что у вас была возможность. Не знаю, имелось ли у вас то, что обычно именуют мотивом? Да или нет?

Вопрос был обезоруживающим. Эллери Квин буквально купался в восхищении изощренностью шефа полиции.

— Вы хотите знать, почему я должен был пытаться убить свою жену после четырех месяцев брака? — буркнул Джим. — Идите к черту!

— Это не ответ. Вам известна такая причина, мистер Хейт?

Джон Ф. вцепился в подлокотники стула, глядя на Герми. Но она не пришла ему на помощь — в ее глазах был только ужас.

— Моя дочь Нора, — пробормотал Джон Ф., — выйдя замуж за Джима, унаследовала сто тысяч долларов от своего деда. Если бы Нора умерла… они бы достались Джиму.

Джим медленно опустился на стул, беспомощно озираясь. Шеф Дейкин подозвал прокурора Брэдфорда. Они вышли из комнаты и вернулись через пять минут. Картер был бледен и старался ни на кого не смотреть.

— Мистер Хейт, — объявил шеф Дейкин, — я вынужден просить вас не покидать Райтсвилл.

Это работа Брэдфорда, подумал Эллери. Но не из сострадания, а из чувства долга. Ситуация серьезная, однако улик для обвинения недостаточно. Но, глядя на худощавую нескладную фигуру шефа Дейкина, мистер Квин понимал, что доказательства найдутся и, если не произойдет чуда, Джеймсу Хейту недолго остается свободно бродить по улицам Райтсвилла.

Глава 15

НОРА ГОВОРИТ

Сначала Райтсвилл мог говорить только о самом факте. Правда, о факте восхитительном. Труп в доме Райтов! Высокомерного, заносчивого первого семейства города! Отравление! Кто бы мог подумать? И так скоро после свадьбы!

Женщина… Кто она? Сестра Джима Хейта — Розали… Розмари… Нет, Розмэри. Собственно говоря, какая разница? Все равно она мертва. «Я видела ее однажды и сразу почувствовала в ней что-то неприятное. Только на днях я говорила мужу…»

Выходит, это убийство. Женщина, свалившаяся бог знает откуда, проглотила порцию яда в коктейле «Манхэттен», который предназначался для Норы Райт. Так сказано в газете Фрэнка Ллойда… «Фрэнк был там… Пьяная вечеринка… Она свалилась замертво с пеной у рта… Ш-ш, здесь дети!.. Уверена, что Фрэнк Ллойд рассказал не все… В конце концов, «Архив» — семейная газета!»

Хилл-Драйв, 460 — Несчастливый дом… «Помните статью в «Архиве» три года назад? Сначала Джим Хейт сбежал с собственной свадьбы, поставив Нору Райт в глупое положение, — а дом для них уже построили и меблировали! Потом человек, собиравшийся его купить, умер на месте! Я бы не переступила порог этого проклятого дома за все деньги в сейфах Джона Ф.!»

Несколько дней Райтсвилл был не в состоянии говорить ни о чем другом.

Началась осада, и Эллери «Смит» — Квин невольно оказался солдатом армии обороняющихся. Люди безостановочно ползли вверх и вниз по склонам Холма, словно муравьи, останавливаясь возле домов Хейтов и Райтов в надежде выяснить какую-нибудь подробность и с триумфом принести ее в город. Эмелин Дюпре еще никогда не пользовалась такой популярностью. Еще бы — ведь она жила буквально рядом! «Что тебе известно, Эми?» Она с удовольствием делилась информацией. Ее крыльцо превратилось в зал, арендованный народными массами. Если в одном из окон соседних домов показывалось чье-нибудь лицо, начинались крики и суета.

— Что с нами происходит? — стонала Гермиона. — Нет, я не хочу подходить к телефону!

— Мы в Комнате ужасов, — мрачно констатировала Лола. — Скоро какая-нибудь мадам Тюссо[36] начнет брать плату за вход!

После утра Нового года Лола не покидала дом Райтов, деля комнату с Пэт, в чьей ванной она по ночам стирала нижнее белье и чулки. От семьи Лола ничего не хотела принимать, питаясь с Джимом в Несчастливом доме. Лола была единственным представителем семейства, выходившим из дому в первые дни января. 2 января она сказала кое-что Эми Дюпре, заставившее ту побледнеть и бочком, как испуганный краб, поползти к своему крыльцу.

— Мы — восковые фигуры, — заявила Лола. — Джек-потрошитель, размноженный в семи экземплярах. Посмотрите на этих чертовых похитителей трупов!

Литовская прислуга Альберта Манаскас исчезла, напуганная происходящим, поэтому еду Джиму готовила Лола. Джим и Джон Ф. продолжали ходить в банк, но там не разговаривали друг с другом. Герми оставалась в своей комнате, прикладывая платочек к маленькому носу. Нора большую часть времени металась в жару, зовя Джима и поливая слезами подушку. Картер Брэдфорд закрылся в своем офисе в здании окружного суда, куда время от времени заходили мужчины в штатском, проводя в определенное время дня секретные совещания с шефом полиции Дейкином.

Эллери Квин старался никому не попадаться на глаза. Фрэнк Ллойд был прав — в городе ходили разговоры об «этом Смите — кто он такой?». Слышались и более угрожающие замечания, которые Эллери заносил в записную книжку под заголовком «Подозреваемый — таинственный незнакомец». Обычно он не отходил далеко от комнаты Норы. На третий день после преступления он поймал Пэт, когда она вышла, позвал ее наверх, в свою комнату, и запер дверь.

— Пэт, я думал…

— Надеюсь, это пошло вам на пользу, — вяло отозвалась она.

— Когда доктор Уиллоби был здесь сегодня утром, я слышал, как он говорил по телефону с Дейкином. Ваш окружной коронер, Сейлемсон, прервал каникулы и срочно возвращается в город. Дознание состоится завтра.

— Дознание?

— Таков закон, дорогая.

— Вы имеете в виду, что нам придется… выйти из дому?

— Да. И, боюсь, давать показания.

— Только не Норе!

— Нет, Уиллоби отказывается разрешить ей встать с постели. Я слышал, как он сказал это Дейкину.

— Эллери, что они собираются делать?

— Установить факты и попытаться добраться до истины.

— До истины? — Пэт выглядела испуганной.

— Пэт, — произнес серьезным голосом Эллери, — мы с вами на перекрестке этого лабиринта…

— Что вы имеете в виду? — Но она отлично это знала.

— Это уже не потенциальное, а свершившееся преступление. Погибла женщина — то, что она умерла случайно, ничего не меняет. Убийство планировалось и произошло, поэтому в дело вступает закон… — Эллери помолчал и мрачно добавил: — Притом весьма эффективный закон. С этого момента охота и слежка будут продолжаться до тех пор, пока не выяснится вся правда.

— Вы пытаетесь сказать, — спокойно промолвила Пэт, — что мы будем вынуждены сообщить полиции то, что нам известно, а им — нет.

— В наших силах отправить Джима Хейта на электрический стул.

Пэт вскочила. Эллери сжал ее руку.

— Все еще не до конца ясно! Вы сами в этом не уверены, и я тоже — а ведь я ее сестра…

— Сейчас мы говорим о фактах и о выводах, к которым они приводят, — раздраженно указал Эллери. — Чувства здесь роли не играют — особенно с Дейкином, хотя они, возможно, могли бы повлиять на Брэдфорда. Неужели вы не понимаете, что мы с вами знаем четыре неизвестных полиции факта, свидетельствующие, что Джим спланировал и едва не осуществил убийство Норы?

— Четыре? — слабым голосом переспросила Пэт. — Так много?

Эллери заставил ее сесть. Она смотрела на него, наморщив лоб.

— Факт первый: три письма, написанные Джимом и лежащие в шляпной коробке Норы в соседнем доме, устанавливают то, что он предвидел ее смерть, когда она еще даже не заболела! Явная преднамеренность.

Пэт облизнула губы.

— Факт второй, — продолжил Эллери. — Джим отчаянно нуждался в деньгах. Этот факт, о котором мы знаем, так как он заложил драгоценности Норы и требовал у нее денег, плюс известный Дейкину факт, что после смерти Норы Джим получил бы огромное наследство, устанавливает веский мотив».

— Да…

— Факт третий: книга по токсикологии, принадлежащая Джиму, в которой он подчеркнул характерным для него красным карандашом абзац о трехокиси мышьяка — яде, который впоследствии добавили в коктейль Норы и от которого она едва не умерла. И факт четвертый, который могу засвидетельствовать я один, поскольку я постоянно держал Джима под наблюдением в канун Нового года: никто, кроме Джима, не мог добавить и не добавлял яд в роковой коктейль. Таким образом, я в состоянии установить, что Джим не только имел наилучшую возможность отравить напиток, но был единственным, кто мог ею воспользоваться.

— И это помимо его угроз Норе в тот день, когда мы везли его из «Горячего местечка» мертвецки пьяным — когда он говорил, что намерен от нее избавиться. Дейкин и Карт это слышали…

— Или, — добавил Эллери, — двух предыдущих случаев, когда Нора была отравлена мышьяком — в День благодарения и на Рождество, — совпадающих с датами двух первых писем Джима… Сложенное вместе, все это выглядит очень убедительно, Пэтти. Кто, зная это, может не поверить, что Джим планировал убийство Норы?

— Вы, однако, не верите, — заметила Пэт.

— Я этого не говорил, — возразил Эллери. — Я сказал… — Он пожал плечами. — Мы должны принять решение, будем мы говорить об этом на завтрашнем дознании или нет.

Пэт погрызла ноготь.

— Но предположим, Джим невиновен? Как можем мы с вами выступать в роли судьи и присяжных, приговаривая к смерти кого бы то ни было, Эллери? Лично я не могу. Кроме того, Джим не станет делать новых попыток после того, как убил свою сестру по ошибке, пока шумиха не заглохнет и полиция… Я имею в виду, если он действительно это сделал…

Эллери потер ладони, словно ощущая зуд, прошелся взад-вперед и остановился перед Пэт нахмурив брови.

— Я скажу вам, что мы сделаем, — заговорил он наконец. — Мы предоставим это Норе.

Пэт уставилась на него.

— Она — жертва, а Джим — ее муж. Да, пусть Нора принимает решение. Что вы на это скажете?

Несколько секунд Пэт сидела неподвижно. Потом встала и направилась к двери.

— Мама спит, папа — в банке, Луди внизу на кухне, а Лола в соседнем доме…

— Значит, Нора сейчас одна. — Эллери отпер дверь.

— Эллери… спасибо за то, что вы помалкивали обо всем, хотя и рисковали оказаться замешанным в…

Он слегка подтолкнул ее к лестнице. Нора съежилась под голубым одеялом, уставясь в потолок. Напугана до смерти, подумал Эллери.

— Нора. — Пэт быстро подошла к кровати и взяла смуглыми руками худую руку сестры. — У тебя хватит сил для разговора?

Глаза Норы перебежали от Пэт к Эллери, а потом метнулись в сторону, как робкие птички.

— В чем дело? Что случилось? — Ее голос был полон боли. — Джим… Они…

— Ничего не случилось, Нора, — произнес Эллери.

— Просто Эллери чувствует… мы оба чувствуем, что нам троим пора понять друг друга. — Внезапно Пэт почти закричала: — Нора, пожалуйста, не замыкайся в себе! Выслушай нас!

Нора с усилием села на кровати. Пэт наклонилась к ней, став на момент похожей на Герми, и застегнула пижамную куртку Норы, которая испуганно смотрела на них.

— Не бойтесь, — поддержал ее Эллери.

Пэт подперла плечо Норы подушкой, села на край кровати и снова взяла ее за руку. Эллери спокойно и подробно рассказал Норе то, что они с Пэт выяснили, — с самого начала. Глаза Норы становились все шире.

— Я пыталась поговорить с тобой, но ты не слушала! — воскликнула Пэт. — Почему?

— Потому что это неправда, — прошептала Нора. — Может быть, сначала я думала… Но это не так. Вы не знаете Джима. Он боится людей, поэтому ведет себя вызывающе, но внутри он как маленький мальчик. И Джим слишком слабоволен, чтобы… сделать то, что вы думаете. — Нора начала всхлипывать. — Я люблю Джима — всегда любила! Никогда не поверю, что он хочет убить меня! Никогда — слышите?

— Но факты, Нора… — устало начал Эллери.

— О, факты! — Нора убрала руки от лица — ее влажные глаза сверкали. — Какое мне дело до фактов? Женщина всегда чувствует… Случилось что-то необъяснимое… Я не знаю, кто трижды пытался меня отравить, но уверена, что это не Джим!

— А три письма, Нора? Письма, где почерком Джима сообщается о вашей болезни и… смерти?

— Он их не писал!

— Но, дорогая, там его почерк! — возразила Пэт.

— Это подделка! — Нора тяжело дышала. — Неужели вы никогда не слышали о подделках?

— А угрозы по вашему адресу, которые мы слышали в тот день, когда он был пьян? — спросил Эллери.

— Он сам не знал, что говорит!

Слез больше не было. Эллери изложил все факты, но Нора отвергала их не с помощью фактов, а исключительно верой, пугающей своим упорством. В конце концов, Эллери не имел союзников — ему приходилось спорить с двумя женщинами.

— Но вы не можете отрицать… — начал он, потом махнул рукой и улыбнулся. — Что вы от меня хотите? Хоть я и придурковат, но сделаю это.

— Не говорите об этом полиции!

— Хорошо, не буду.

Нора откинулась на подушки, закрыв глаза. Пэт поцеловала ее и подала знак Эллери, но он покачал головой.

— Я знаю, что вам здорово досталось, Нора, — проговорил он, — но, раз я стал вашим сообщником, мне нужно ваше полное доверие.

— Хорошо, — устало отозвалась Нора.

— Почему Джим сбежал от вас три года назад, накануне свадьбы, и покинул Райтсвилл?

Пэт с беспокойством смотрела на сестру. Нора казалась удивленной.

— Но это пустяки. Это не может иметь отношение…

— Тем не менее я хотел бы знать.

— Все дело в характере Джима. Когда мы познакомились и влюбились друг в друга, я не понимала, насколько Джим независим. Я не видела ничего плохого в том, чтобы… ну, принимать помощь от отца, пока Джим не встанет на ноги. Мы часами спорили из-за этого. Джим твердил, что я должна жить на его жалованье кассира.

— Я помню эти ссоры, — кивнула Пэт, — но представить не могла, что они были настолько…

— Я тоже не принимала их всерьез. Когда мама сказала мне, что папа строит маленький дом и обставляет его для нас в качестве свадебного подарка, я решила сделать Джиму приятный сюрприз и сообщила ему об этом только накануне свадьбы. Он пришел в ярость.

— Понятно.

— Джим заявил, что уже снял коттедж в другом конце города за пятьдесят долларов в месяц — больше мы не можем себе позволить, но нам нужно научиться жить на то, что он зарабатывает. — Нора вздохнула. — Очевидно, я тоже вышла из себя. Мы поругались, и Джим сбежал. Вот и все. — Она подняла глаза. — Я никогда не рассказывала об этом ни отцу, ни матери — никому. Мне было стыдно, что Джим бросил меня из-за такой чепухи…

— Он никогда вам не писал?

— Ни разу. Я думала, что умру! Весь город болтал об этом… А потом Джим вернулся, и мы оба поняли, какими мы были глупыми.

Итак, с самого начала все дело было в доме, подумал Эллери. Странно! Все нити этого дела вели к Несчастливому дому… Эллери начинал чувствовать, что репортер, изобретший это название, был наделен даром предвидения.

— А ваши ссоры с Джимом уже после свадьбы?

Нора быстро заморгала.

— Из-за денег. Джим требовал деньги. И из-за моей камеи и других вещей… Но это все временно, — быстро добавила она. — Он играл в этой придорожной забегаловке на 16-м шоссе — полагаю, каждый мужчина проходит через такую фазу…

— Что вы можете рассказать мне о Розмэри Хейт, Нора?

— Ничего. Я знаю, что о мертвых дурно так говорить, но… она мне не нравилась.

— Аминь, — мрачно закончила Пэт.

— Я тоже не могу сказать, что убит горем, — признался Эллери. — Но знаете ли вы что-нибудь, что могло бы связать ее… ну, с письмами, поведением Джима и всей загадкой?

— Джим не желал говорить о ней, — сообщила Нора. — Но я чувствовала, что она дурная женщина, Эллери. Не понимаю, как она могла быть сестрой Джима.

— Тем не менее, она ею была, — вздохнул Эллери. — Вы устали, Нора. Спасибо. Вы имели полное право сказать мне, чтобы я не лез не в свое дело.

Нора сжала его руку, и он вышел, когда Пэт направилась в ванную намочить полотенце для компресса на голову сестры. Ничего — абсолютно ничего! А завтра дознание!

Глава 16

АРАМЕЕЦ[37]

Коронер Сейлемсон нервничал из-за этой истории. Публика в числе более трех парализовывала его голосовые связки, а, согласно райтсвиллским летописям, единственный случай, когда коронер открыл рот на городском собрании не только для дыхания, — он страдал астмой, — произошел в том году, когда Дж. С. Петтигру встал и осведомился, почему должность коронера до сих пор не упразднена, ибо за девять лет пребывания в ней Чик Сейлемсон ни разу не смог оправдать свое жалованье в силу отсутствия трупов. Все, что коронер смог, заикаясь, произнести в ответ на эту тираду, было: «Но предположим…» И теперь, наконец, труп появился.

Но труп означал дознание, а дознание означало, что коронеру придется председательствовать в зале судьи Мартина (позаимствованном для такого случая у округа) и говорить перед сотнями блестящих глаз жителей Райтсвилла — не упоминая уже о глазах шефа Дейкина, прокурора Брэдфорда, окружного шерифа Гилфанта и еще бог знает кого. А хуже всего было непременное присутствие Джона Ф. Райта, бывшего домашним божеством коронера. Мысль о том, что обладатель этого священного имени связан с убийством, вызывала дрожь в его коленях.

Поэтому, когда коронер Сейлемсон вяло постукивал молоточком в переполненном зале суда, призывая к порядку, он выглядел жалким, нервным и отчаявшимся человеком. В процессе выбора присяжных все три качества прогрессировали, покуда отчаяние не одержало верх над двумя остальными, и он не понял, что должен сделать для сведения к минимуму тяжкого испытания и спасения чести имени Райтов.

Сказать, что старый коронер саботировал показания намеренно, было бы несправедливым по отношению к лучшему метателю подков во всем округе Райт. Просто коронер был изначально убежден, что никто, обладающий фамилией Райт или связанный с кем-либо, носящим эту фамилию, не может иметь ни малейшего пятнышка на совести. Следовательно, все это либо было какой-то чудовищной ошибкой, либо бедная женщина покончила с собой… Одни свидетельства коронер требовал не учитывать, другие именовал всего лишь предположениями, и в результате, к негодованию Дейкина, облегчению Райтов, а более всего к разочарованию всего Райтсвилла, сбитые с толку присяжные после нескольких дней жарких дебатов и стука коронерского молоточка вынесли безобидный вердикт о «смерти от рук неизвестного лица или лиц», вызвав печальную усмешку на устах Эллери Квина.

Шеф Дейкин и Картер Брэдфорд немедленно удалились в кабинет прокурора для дальнейшего обсуждения, благодарные Райты поспешили домой, а коронер Сейлемсон вернулся в свой фамильный двенадцатикомнатный особняк на разъезде, дрожащей рукой запер дверь и выпил бутылку старого вина из крыжовника, оставшегося после свадьбы его племянницы-сироты Эффи с сыном старика Симпсона Зэкарайей в 1934 году.

* * *

Могильщики осторожно опускали гроб в аккуратно вырытую яму глубиной шесть футов. «Как ее звали? Розали? Розмари? Говорят, она была шикарной бабенкой. Та, которую они хоронят, — сестра Джима Хейта, отравленная им по ошибке… Кто сказал, что это сделал Джим Хейт?.. Ну, об этом же писал «Архив» только вчера! Разве вы не читали? Конечно, Фрэнк Ллойд не говорит об этом прямо, но если читать между строк… Конечно, Фрэнк злится. Он ведь был влюблен в Нору Райт, а Джим Хейт его обскакал. Мне Хейт никогда не нравился. Скользкий тип — не смотрит вам в глаза… Почему его не арестовывают? Это я тоже хотел бы знать».

Прах к праху… «Думаете, дело замнут? Карт Брэдфорд и Патриция Райт — свояченица Хейта — уже несколько лет как крутят любовь. Богатые всегда выходят сухими из воды… Но в Райтсвилле убийца сухим из воды не выйдет. Даже если нам придется взять закон в свои руки…»

Розмэри Хейт похоронили на восточном кладбище Твин-Хилл, а не на западном, где Райты хоронили своих покойников две сотни с лишним лет, что не преминули отметить жители Райтсвилла. Сделка была осуществлена Джоном Фаулером Райтом, действующим от имени своего зятя Джеймса Хейта, и Питером Кэллендером, менеджером компании «Твин-Хилл етернити истейтс», получившей за услуги шестьдесят долларов. Джон Ф. молча передал Джиму документ о владении участком, когда они ехали домой с похорон.

* * *

На следующее утро Эллери Квин, поднявшись рано по своим причинам, увидел слово «женоубийца», написанное красным школьным мелком на тротуаре перед Несчастливым домом. Он быстро стер его.

— Доброе утро, — поздоровался Майрон Гарбек из аптеки в Хай-Виллидж.

— Доброе утро, мистер Гарбек, — нахмурившись, отозвался Эллери. — У меня проблема. Я арендовал дом с маленькой теплицей в саду, где растут овощи — в январе, представляете!

— Да? — рассеянно произнес Майрон.

— Ну, я очень люблю домашние помидоры, и в моей теплице прекрасная пара грядок, но по растениям ползают маленькие круглые жучки…

— Хм! Желтоватые?

— Да. С черными полосками на крыльях. По крайней мере, — беспомощно добавил Эллери, — я думаю, что они черные.

— И эти жучки едят листья?

— Именно этим они занимаются, мистер Гарбек!

Майрон снисходительно улыбнулся:

— Doryphora decemlineata. Прошу прощения — мне нравится щеголять моей латынью. Они известны как картофельные жучки.

— Всего-то! — разочарованно протянул мистер Квин. — Как вы сказали — дори…

Майрон махнул рукой:

— Не важно. Полагаю, вам нужно средство, которое отобьет у них охоту портить ваши грядки?

— Да, раз и навсегда! — свирепо подтвердил мистер Квин.

Майрон вышел и вернулся с жестяной коробочкой, которую стал заворачивать в фирменную бумагу аптеки в Хай-Виллидж — белую с розовыми полосками.

— Это вам поможет.

— Что здесь такого, что способно отбить у них охоту? — спросил мистер Квин.

— Мышьяк — мышьяковая окись. Примерно пятьдесят процентов. Строго говоря… — Майрон сделал паузу, — это медный ацетоарсенит, но жучков убивает именно мышьяк. — Он завязал пакет, и мистер Квин вручил ему пятидолларовую купюру. Майрон повернулся к кассе. — Только будьте осторожны с этой штукой. Она ядовитая.

— Очень на это надеюсь! — воскликнул мистер Квин.

— Пять долларов! Благодарю вас. Заходите еще.

— Мышьяк, мышьяк… — задумчиво промолвил мистер Квин. — Скажите, это не тот препарат, о котором я читал в «Архиве» в связи с убийством? Какая-то женщина проглотила его в коктейле на новогодней вечеринке.

— Да, — кивнул фармацевт, бросив на Эллери быстрый взгляд, и отвернулся, демонстрируя покупателю седеющий затылок и сутулые плечи.

— Любопытно, как его раздобыли? — поинтересовался мистер Квин, снова облокотившись на прилавок. — Ведь для этого нужен рецепт врача, верно?

— Не обязательно. — Эллери показалось, что в голосе фармацевта звучат нотки раздражения. — Вам же он не понадобился! Мышьяк содержится во многих свободно продающихся препаратах.

— Но если аптекарь продал мышьяк без рецепта…

Майрон Гарбек резко повернулся:

— В моих книгах не найти никаких нарушений! Именно это я сказал мистеру Дейкину, а мистер Хейт мог раздобыть мышьяк, только когда покупал…

— Да? — спросил Эллери, затаив дыхание.

Майрон закусил губу.

— Прошу прощения, сэр, мне не следует говорить об этом… Погодите! — воскликнул он. — Вы не тот человек, который…

— Конечно нет, — быстро ответил мистер Квин. — Всего хорошего! — И он поспешно вышел. Итак, яд приобрели в аптеке Майрона Гарбека. Это уже какой-то след. И Дейкин идет по нему, исподтишка подбираясь к Джиму Хейту.

Эллери зашагал по скользким булыжникам площади к автобусной остановке у отеля «Холлис». Порыв ледяного ветра вынудил его поднять воротник пальто и полуобернуться, защищая лицо. Повернувшись назад, он увидел, как к стоянке на другой стороне площади подъехала машина, из которой вышел Джим Хейт и быстро направился к Райтсвиллскому национальному банку. Пятеро мальчишек с болтающимися на плечах связками книг побежали за ним. Очевидно, они дразнили Джима, так как он остановился и сказал им что-то с сердитым жестом. Как только Джим повернулся, один из мальчишек подобрал камень и швырнул им в него. Очевидно, удар был сильным. Джим упал лицом вниз.

Эллери побежал через площадь. Но другие тоже видели происшедшее, и, когда он добрался до противоположной стороны, Джима уже окружала толпа. Мальчишки исчезли. Джим выглядел оглушенным. Шляпа упала у него с головы, а из темного пятна в рыжеватых волосах сочилась кровь.

— Это он — отравитель! — закричала толстая женщина.

— Женоубийца!

— Почему его не арестовывают?

— Есть в этом городе закон или нет?

— Его следует вздернуть!

Смуглый низкорослый мужчина пнул ногой шляпу Джима. Женщина с одутловатым лицом, визжа, подбежала к нему.

— Прекратите! — рявкнул Эллери. Оттолкнув в сторону мужчину, он встал между женщиной и Джимом. — Вставайте, Джим! Пошли отсюда.

— Что меня ударило? — спросил Джим. Глаза его остекленели. — Моя голова…

— Линчевать этого грязного ублюдка!

— А кто второй?

— Хватайте и его тоже!

Эллери пришлось защищать собственную жизнь, сражаясь с группой жаждущих крови дикарей, одетых как обычные люди. «Бот что бывает, когда лезешь не в свое дело, — думал он, отбиваясь. — Надо убираться из этого города!» Работая локтями, ногами, ребрами ладоней, а иногда и кулаками, он пробирался к банку, преследуемый орущей толпой.

— Дайте им сдачи, Джим! — крикнул Эллери. — Защищайтесь!

Но Джим безвольно опустил руки. Один рукав его пальто куда-то исчез. По щеке текла струйка крови. Он позволял толкать, бить, пинать, царапать себя. Внезапно танковая бригада в лице одной женщины атаковала толпу со стороны тротуара. Эллери усмехнулся, чувствуя боль в распухших губах.

— Оставьте его в покое, людоеды! — кричала Пэт, нанося удары направо и налево.

— Ой!

— Поделом тебе, Хоузи Мэллой! Вам не стыдно, миссис Лэндсмен? А ты, пьяная старая ведьма, — да, я имею в виду тебя, Джули Астурио! Прекратите, говорят вам!

— Ай да Пэтти! — воскликнул мужчина, стоящий с края толпы. — Кончайте, ребята, это не дело!

В этот момент Баз Конгресс, один из служащих банка, выбежал на площадь и бросился на помощь Пэт и Эллери. Поскольку он весил двести пятнадцать фунтов, подкрепление оказалось мощным. Нападающие отступили, а Эллери и Пэт втащили Джима в банк. Старый Джон Ф. бежал следом, расталкивая толпу; его седые волосы развевались на ветру.

— Отправляйтесь домой, психи, — кричал он, — или я сам с вами разберусь!

Кто-то засмеялся, кто-то простонал, и толпа, словно устыдившись, начала рассеиваться. Эллери, помогая Пэт тащить Джима, заметил сквозь стеклянные двери на тротуаре массивную фигуру Фрэнка Ллойда. Губы газетного издателя брезгливо кривились. Увидев, что Эллери наблюдает за ним, он невесело усмехнулся, словно говоря: «Помните, что я сказал вам об этом городе?», и медленно зашагал через площадь.

Пэт и Эллери отвезли Джима в его маленький дом на Холме. Там они застали поджидавшего их доктора Уиллоби — Джон Ф. позвонил ему из банка.

— Несколько скверных царапин и ушибов, — резюмировал врач, — и одна глубокая рана на голове, но ничего страшного нет.

— Как насчет мистера Смита, дядя Майлоу? — с беспокойством спросила Пэт. — Он тоже выглядит побывавшим в мясорубке.

— Со мной все в порядке, — запротестовал Эллери.

Но доктор Уиллоби осмотрел и его.

Когда врач ушел, Эллери раздел Джима, и Пэт помогла ему лечь в кровать. Он сразу же повернулся на бок, положив забинтованную голову на руку, и закрыл глаза. Несколько секунд они наблюдали за ним, потом на цыпочках вышли из комнаты.

— Он не произнес ни единого слова, — простонала Пэт. — Как тот человек из Библии!

— Иов,[38] — печально подсказал Эллери. — Молчаливый, страдающий арамеец. Ну, вашему арамейцу лучше держаться подальше от города!

После этого случая Джим перестал ездить в банк.

Глава 17

АМЕРИКА ОТКРЫВАЕТ РАЙТСВИЛЛ

Деятельность Эллери Квина в течение января в основном имела характер хождения по кругу. Ибо, какой бы прямой линии он ни придерживался, в итоге неизбежно оказывался в стартовом пункте и, более того, осознавал, что шеф Дейкин и прокурор Брэдфорд незаметно прошли этим маршрутом раньше его. Эллери не говорил Пэт о том, какую паутину плетет их тайное расследование. Было незачем расстраивать ее еще сильнее.

Пресса тоже не дремала. Очевидно, какие-то ядовитые всплески одной из передовиц Фрэнка Ллойда долетели до Чикаго, ибо в начале января, вскоре после похорон Розмэри Хейт, броско одетая женщина с талией тридцать восьмого размера, едва тронутыми сединой волосами и утомленными глазами сошла с дневного экспресса и велела Эду Хотчкису везти ее прямиком к дому 460 по Хилл-Драйв. На следующий день читатели двухсот пятидесяти девяти крупных газет Соединенных Штатов узнали, что добрая старая Роберта Робертс снова сражается за любовь.

Начальный абзац «Колонки Роберты» гласил:

«Сегодня в маленьком американском городке Райтсвилл разыгрывается невероятная романтическая трагедия, где главные роли исполняют Мужчина и Женщина, а весь город — роль злодея».

Все сразу поняли, что Роберта почуяла нечто аппетитное. Редакторы тут же затребовали последние номера «Райтсвиллского архива». К концу января двенадцать ведущих репортеров прибыли в город узнать, что такого раскопала Бобби Роберте. Фрэнк Ллойд не отказывался сотрудничать, и благодаря первым же переданным по телеграфу отчетам имя Джима Хейта появилось на передних полосах всех американских газет.

Заезжие журналисты и журналистки кишели по всему городу, брали интервью, кропали заметки, потягивали крепкий бурбон в «Горячем местечке» Вика Карлатти и «Придорожной таверне» Гаса Олсена, вынуждая Данка Маклина, чья лавка находилась рядом с отелем «Холлис», делать срочные заказы оптовому торговцу спиртным. Целыми днями они околачивались в вестибюле окружного суда, поплевывая на вылизанные уборщиком Хернаберри до безупречной чистоты каменные плитки пола, выслеживая шефа Дейкина и прокурора Брэдфорда в надежде на информацию и фотографии и не проявляя никакого уважения к остальному человечеству (хотя продолжая добросовестно телеграфировать своим редакторам). Большинство из них остановилось в «Холлисе», снимая койки, когда не могли найти более достойного жилья. Администратор Брукс жаловался, что они превращают его вестибюль в ночлежку.

Позднее, во время заседаний суда, они ночевали либо на 16-м шоссе, либо в кинотеатре «Бижу» на Лоуэр-Мейн, где донимали молодого администратора Луи Кейхана, щелкая орехи в зале и дружно свистя во время любовных сцен героя и героини. На розыгрыше лотереи один из репортеров выиграл посудный сервиз (пожертвованный А.А. Гилбуном, торгующим в кредит товарами для дома) и, как многие утверждали, намеренно уронил на сцену все шестьдесят предметов под громкий свист, гогот и топот остальных. Луи был вне себя, но что он мог сделать?

На специальном заседании совета директоров загородного клуба, куда входили Дональд Маккензи, президент Райтсвиллской персональной финансовой корпорации («ПФК решит ваши проблемы с неоплаченными счетами!»), и доктор Эмиль Поффенбергер, хирург-стоматолог, проживающий в Апем-блок, 132 в Хай-Виллидж, произносились гневные речи о «бродягах газетчиках» и «самозваных привилегированных лицах». Все же в циничном веселье журналистов было нечто заразительное, и Эллери Квин с сожалением замечал, как Райтсвилл постепенно охватывает атмосфера окружной ярмарки. В витринах магазинов начали появляться новые товары; цены на еду и жилье резко подскочили; фермеры, ранее никогда не остававшиеся ночевать в городе по будням, стали прогуливаться по площади и Лоуэр-Мейн с их чопорными семьями, а найти место для парковки в радиусе шести кварталов от площади не представлялось возможным. Шефу Дейкину пришлось привести к присяге пять новых полицейских, чтобы регулировать уличное движение и поддерживать порядок. Невольный виновник этого бума забаррикадировался в доме 460 по Хилл-Драйв и отказывался видеть кого-либо, кроме Райтов, Эллери и, позже, Роберты Робертс. Его отношение к прочим представителям прессы оставалось непреклонным.

— Я все еще налогоплательщик! — кричал Джим по телефону Дейкину. — Я имею право на уединение! Поставьте копа у моей двери!

— Да, мистер Хейт, — вежливо откликнулся шеф Дейкин.

В тот же день патрульный Дик Гоббин, некоторое время бывший невидимым наблюдателем в штатском, получил приказ надеть униформу и стать видимым. А Джим снова заперся в доме.

— Ему все хуже и хуже, — сообщила Пэт Эллери. — Он пьет до отупения. Даже Лола ничего не может с ним поделать. Эллери, неужели он так боится?

— Он вовсе не боится, Пэтти. Дело в чем-то большем, чем страх. Джим все еще не видел Нору?

— Ему стыдно подойти к ней. Нора грозилась встать с кровати и пойти к нему, но доктор Уиллоби предупредил, что, если она это сделает, он отправит ее в больницу. Я спала рядом с ней прошлой ночью. Она проплакала до утра.

Эллери мрачно уставился в свой бокал скотча, взятого из скромного и редко используемого бара Джона Ф.

— Нора все еще считает его невинным младенцем?

— Конечно. Она хочет, чтобы Джим боролся. Нора говорит, что, если бы он пришел к ней, она смогла бы убедить его защищаться от нападок. Вы читали, что сейчас пишут о нем эти чертовы репортеры?

— Да, — вздохнул Эллери, опустошив бокал.

— Во всем виноват этот медведь Фрэнк Ллойд! Предать лучших друзей! Папа в ярости — он заявил, что больше никогда не будет с ним разговаривать.

Эллери нахмурился:

— Лучше держаться подальше от Ллойда. Он крупный зверь и сейчас здорово возбужден. Сердитый хищник с истеричной пишущей машинкой. Пожалуй, я поговорю с вашим отцом.

— Не стоит. Вряд ли он хочет разговаривать… с кем-нибудь. — Внезапно Пэт взорвалась: — Как могут люди быть такими гнидами? Мамины подруги больше не звонят ей, шепчут гадости у нее за спиной; ее исключили из двух организаций! Даже Клэрис Мартин перестала заходить.

— Жена судьи, — пробормотал Эллери. — Это создает еще одну любопытную проблему… Ладно, не имеет значения. Вы недавно виделись с Картером Брэдфордом?

— Нет, — коротко ответила Пэт.

— Что вам известно об этой женщине — Роберте Робертс?

— Единственный порядочный репортер в городе!

— Странно, что из тех же фактов она делает совсем другие выводы. Вы видели это? — Эллери показал Пэт «Колонку Роберты» в чикагской газете.

Пэт быстро прочла обведенный абзац:

«Чем дольше я расследую это дело, тем сильнее чувствую, что Джеймс Хейт — ложно обвиненный, затравленный человек, жертва косвенных улик и объект преследований толпы райтсвиллских обывателей. Только женщина, которую он, согласно местным сплетням, пытался отравить, твердо уверена в невиновности своего мужа. Желаю вам побольше сил, Нора Райт-Хейт! Если вера и любовь еще что-то значат в этом прогнившем мире, имя вашего мужа будет очищено и вы восторжествуете над толпой».

— Отлично сказано! — воскликнула Пэт.

— А по-моему, чересчур эмоционально даже для знаменитой entrepreneuse[39] любви, — сухо заметил Эллери Квин. — Думаю, мне надо как следует разобраться в этом Купидоне в женском облике.

Но «разбирательство» только подтвердило то, что видели глаза Эллери. Роберта Робертс была душой и сердцем борьбы за то, чтобы заставить Джима очнуться. Один разговор с Норой — и они вместе стали бороться за общее дело.

— Если бы вы смогли убедить Джима прийти сюда, — высказала пожелание Нора. — Почему бы вам не попробовать, мисс Робертс?

— Вас он послушает, — вмешалась Пэт. — Сегодня утром он сказал, что вы единственный друг во всем мире. — Она не упомянула, в каком состоянии был Джим, когда произнес эти слова.

— Джим — странная личность, — задумчиво промолвила Роберта. — Я дважды беседовала с ним и, признаюсь, не смогла добиться ничего, кроме доверия. Ладно, попробую еще раз.

Но Джим отказался выходить из дому.

— Почему, Джим? — терпеливо допытывалась журналистка. При разговоре присутствовали Эллери и Лола Райт, более молчаливая, чем всегда.

— Оставьте меня в покое. — Джим не брился; его кожа под отросшей щетиной стала серой, и от него сильно пахло виски.

— Вы не можете просто лежать дома, как побитый пес, и позволять всем плевать в вас! Поговорите с Норой, Джим, — она придаст вам сил! Вы ведь знаете, что Нора больна. Неужели вас это не беспокоит?

Джим повернул к стене измученное лицо.

— Нора в хороших руках. Ее семья заботится о ней. А я уже причинил ей достаточно вреда.

— Но Нора верит в вас!

— Я не хочу с ней видеться, пока все это не кончится, — пробормотал он. — Пока не перестану быть паршивым шакалом и снова не сделаюсь Джимом Хейтом. — Он взял стакан, сделал несколько глотков и откинулся на подушки — никакие увещевания Роберты больше не могли пробудить его от апатии.

Когда Роберта ушла, а Джим уснул, Эллери обратился к Лоле Райт:

— А какова ваша роль, мой дорогой Сфинкс?

— Это не роль. Кто-то должен заботиться о Джиме. Я кормлю его, укладываю в постель и слежу, чтобы у него была под рукой свежая бутылка болеутоляющего, — улыбнулась Лола.

— Вы двое наедине в этом доме, — улыбнулся Эллери. — Это неприлично.

— Я всегда веду себя неприлично.

— Но вы так и не выразили вашего мнения, Лола…

— Мнений и без меня выражали более чем достаточно, — отозвалась она. — Но если хотите знать, я профессиональный защитник угнетенных. Мое сердце болит за китайцев, чехов, поляков, евреев, негров, и каждый раз, когда кого-то из моих подопечных пинают ногой, оно болит еще сильнее. Я вижу, что бедняга страдает, и этого для меня достаточно.

— Очевидно, этого достаточно и для Роберты Робертс, — заметил Эллери.

— Мисс Любовь-Побеждает-Все? — Лола пожала плечами. — На мой взгляд, эта дама на стороне Джима, потому что это дает ей возможность попасть туда, куда не могут проникнуть другие репортеры!

Глава 18

ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА: ЛЮБОВЬ НЕ ПОБЕЖДАЕТ НИЧЕГО

Учитывая, что Нора была прикована к кровати в результате отравления мышьяком, что друзья отвернулись от Джона Ф. и перепоручили свои дела трастовой компании Хэллама Лака, что дамы тыкали пальцем в Гермиону, что Пэт почти не отходила от постели Норы и даже Лола отказалась от добровольной изоляции, можно было только удивляться тому, как отважно Райты притворялись даже друг перед другом, будто в их семье не случилось ничего из ряда вон выходящего. Никто не характеризовал состояние Норы иначе как «болезнь», словно она страдала от ларингита или какого-то таинственного, но вполне закономерного женского недомогания. Джон Ф. обсуждал дела за своим письменным столом в своей обычной суховатой манере, объясняя более редкое присутствие на совете директоров занятостью, а отсутствие на еженедельных ленчах торговой палаты у мамаши Апем — расстройством пищеварения. Что касается Джима, то его не упоминали вовсе.

Но Герми после первых эмоциональных бурь начала смолить корабельный корпус и латать паруса. Никому не удастся выжить ее из города. И она с мрачной решимостью снова начала пользоваться телефоном. Когда женский клуб задумал процедуру импичмента, мадам президент удивила всех, появившись там в своем лучшем зимнем костюме и ведя себя так, словно ничего не происходит. Импичмент все равно состоялся, но только после того, как у многих леди запылали уши под бичом презрения Герми. Дома она снова взяла на себя прежнюю инициативу, а Луди, от которой, казалось, можно было ожидать недовольства, испытывала явное облегчение. К началу февраля обстановка стала выглядеть настолько нормальной, что Лола вернулась в свою келью в Лоу-Виллидж, а Пэт, когда Норе стало лучше, взяла на себя обязанность готовить Джиму еду и убирать в его доме.

В четверг, 13 февраля, доктор Уиллоби сказал, что Нора может встать с кровати. В доме было много радости. Луди испекла огромный пирог с лимоном и меренгами — Норин любимый; Джон Ф. рано вернулся из банка с охапкой роз «Американская красотка» (где ему удалось раздобыть их среди зимы в Райтсвилле, он отказался сообщить); Пэт вымыла голову и сделала маникюр, негодуя при этом: «Господи, как же я себя запустила!»; Герми впервые за несколько недель включила радио, чтобы послушать военные сводки… Это походило на пробуждение от беспокойного сна. Нора сразу же захотела повидать Джима, но Герми не разрешила ей выйти из дому: «В первый день, дорогая! Ты что, с ума сошла?» — поэтому Нора позвонила по телефону в соседний дом и, не дождавшись ответа, беспомощно положила трубку.

— Может быть, Джим вышел прогуляться или еще за чем-нибудь? — предположила Пэт.

— Уверена, что так оно и есть, — поддержала ее Герми, занимаясь волосами Норы. Она не упомянула, что только что видела серое лицо Джима, прижатое к оконному стеклу его спальни.

— Знаю! — возбужденно воскликнула Нора и позвонила Бену Данцигу. — Мистер Данциг, пришлите мне сразу же самую большую и самую дорогую открытку ко Дню святого Валентина!

— Да, мэм, — отозвался Бен, и через полчаса весь город знал, что Нора Хейт выздоровела. Открытка ко Дню святого Валентина! Неужели другому мужчине?

Бен Данциг выбрал самый эксклюзивный экземпляр. Открытка была подбита розовым атласом и оторочена настоящим кружевом — проникнутый подобающими чувствами поздравительный текст обрамляли толстые купидончики. Нора сама написала адрес на конверте, лизнула марку, приклеила ее и послала Эллери отправить послание. При этом выглядела она почти веселой. Эллери Квин, выполняя обязанности Гермеса[40] при Эроте,[41] опустил валентинку в почтовый ящик у подножия Холма, испытывая неприятное чувство человека, который наблюдает за боксером, поднимающимся на колени после четвертого нокдауна.

В пятницу почта не доставила валентинку для Норы.

— Я иду туда, — твердо заявила она. — Это просто глупо. Джим дуется, считая, что весь мир против него.

В этот момент появилась перепуганная Луди:

— Здесь шеф Дейкин и мистер Брэдфорд, мисс Герми… я…

— Дейкин? — Краска сбежала со щек Гермионы. — За… мной, Луди?

— Он сказал, что хочет видеть мисс Нору.

— Меня? — переспросила Нора дрожащим голосом.

Джон Ф. поднялся из-за стола, за которым завтракал, и заявил:

— Я займусь этим!

И они направились в гостиную.

Эллери Квин, бросив яичницу, побежал наверх.

— Кто там? — зевая, спросила Пэт, когда он постучал в дверь.

— Спускайтесь немедленно!

— Зачем? — Он услышал очередной зевок. — Да входите же!

Пэт лежала под одеялом, она вновь выглядела молодой и свежей.

— Дейкин и Брэдфорд пришли повидать Нору.

— О! — На миг в ее голосе послышалась паника. — Будьте душкой — бросьте мне халат. Здесь холодно, как в Арктике.

Эллери передал ей халат и повернулся к двери.

— Подождите меня в коридоре, Эллери. Я хочу спуститься вместе с вами.

Пэт присоединилась к нему через три минуты и всю дорогу вниз держала его за руку. Когда они вошли в гостиную, шеф Дейкин говорил Норе:

— Конечно, вы понимаете, миссис Хейт, что я должен опросить всех. Я сказал доку Уиллоби, чтобы он дал мне знать, когда вы поправитесь…

— Очень любезно с вашей стороны, — произнесла Нора. Было видно, что она смертельно напугана. Ее фигура была неподвижной, словно деревянная, а взгляд бегал от Дейкина к Брэдфорду, как у марионетки, которую дергают за ниточки невидимые руки.

— Привет! — мрачно поздоровалась Пэт. — Не рановато ли для дружеского визита, мистер Дейкин?

Шеф полиции пожал плечами. Брэдфорд растерянно уставился на Пэт. Он казался похудевшим и съежившимся.

— Сядь и успокойся, малышка, — тихо посоветовала Гермиона.

— Не знаю, что вы ожидаете услышать от Норы, — холодно произнес Джон Ф. — Сядь, Патриция!

Пэт села. «Патриция» была дурным знаком. Джон Ф. не называл ее так и не говорил с ней таким тоном с тех пор, как много-много лет назад в последний раз отшлепал ее старомодным ремнем для правки бритв. Пэт умудрилась стиснуть руку Норы. Она ни разу не посмотрела на Картера, и тот тоже постарался больше на нее не смотреть.

Дейкин вежливо кивнул Эллери:

— Рад вас видеть, мистер Смит. Ну, если все собрались… Карт, вы хотели что-то сказать?

— Да! — выпалил Картер. — Я хотел сказать, что нахожусь в невозможной ситуации! Я хотел сказать… — Он сделал беспомощный жест и уставился в окно на покрытую снегом лужайку.

— А теперь, миссис Хейт, — обратился Дейкин к Норе, — не возражаете рассказать мне о том, что вы видели в канун Нового года? Я уже получил заявления остальных…

— Не возражаю? С какой стати мне возражать? — Нора откашлялась и добавила резким пронзительным голосом, делая бессмысленные жесты свободной рукой: — Но мне нечего вам сообщить. Все, что я видела…

— Когда ваш муж подошел к вам с подносом, на котором стояли коктейли, он не предложил вам именно тот бокал? Я имею в виду, вы не хотели взять другой, а он устроил так, что вы взяли этот?

— Как я могу помнить такие мелочи? — сердито спросила Нора. — И что за… возмутительные намеки!

— Миссис Хейт. — Голос шефа внезапно стал ледяным. — Ваш муж пытался отравить вас до кануна Нового года?

Нора вырвала руку у Пэт и вскочила.

— Нет!

— Нора, дорогая, — начала Пэт, — тебе нельзя волноваться…

— Вы уверены, миссис Хейт? — настаивал Дейкин.

— Конечно уверена!

— Вы ничего не можете рассказать нам о ваших ссорах с мистером Хейтом?

— Ссорах? — Нора покраснела. — Полагаю, вам что-то наболтала эта ужасная Эми Дюпре… или…

Слово «или» прозвучало настолько странно, что даже Картер Брэдфорд повернулся от окна. Нора произнесла его с внезапной многозначительностью, в упор глядя на Эллери. Дейкин и Брэдфорд также посмотрели на него, Пэт выглядела испуганной, а мистер и миссис Райт — растерянными.

— Или — что, миссис Хейт? — спросил Дейкин.

— Ничего! Почему вы не оставите Джима в покое? — Нора истерически всхлипнула.

В комнату вошел доктор Уиллоби. Из-за его плеча выглянуло бледное встревоженное лицо Луди и тотчас же исчезло.

— Ты опять плачешь, Нора? — с беспокойством заговорил врач. — Я же предупреждал вас, Дейкин…

— Ничего не могу поделать, док, — с достоинством отозвался шеф полиции. — Я должен выполнять мою работу. Миссис Хейт, если вы не в состоянии сообщить ничего, что могло бы помочь вашему мужу…

— Говорю вам, он этого не делал!

— Нора, — настойчиво произнес доктор Уиллоби.

— Тогда, боюсь, нам придется кое-что сделать, миссис Хейт.

— Что сделать?

— Арестовать вашего мужа.

— Арестовать… Джима? — Нора начала смеяться. Доктор Уиллоби попытался взять ее за руки, но она оттолкнула его. Ее глаза расширились под стеклами очков. — Но вы не можете его арестовать! Он ничего не сделал! У вас против него ничего нет…

— Есть, и вполне достаточно, — сообщил шеф Дейкин.

— Мне очень жаль, Нора, но это правда, — промямлил Картер.

— Вполне достаточно… — шепотом повторила Нора. Неожиданно она закричала на Пэт: — Слишком много людей об этом знало! Вот что бывает, когда пускаешь в дом посторонних!

— Нора, дорогая!.. — ахнула Пэт.

— Погодите, Нора… — начал Эллери.

— Замолчите! — оборвала его Нора. — Вы настроены против него из-за этих писем? Они бы не стали арестовывать Джима, если бы вы не рассказали им о письмах… — Что-то во взгляде Эллери, казалось, проникло сквозь истерию Норы, и она внезапно умолкла, прислонившись к доктору Уиллоби. Новый страх мелькнул в ее глазах. Быстро глянув на Дейкина и Брэдфорда, она увидела на их лицах изумление, сменившееся торжеством, снова прижалась к широкой груди доктора и поднесла руку ко рту, словно осознавая последствия своих слов.

— Какие письма? — спросил Дейкин.

— Что еще за письма, Нора? — воскликнул Брэдфорд.

— Нет! Я не имела в виду…

Картер быстро подошел к ней и схватил ее за руку.

— Что за письма, Нора? — свирепо осведомился он.

— Нет… — простонала Нора.

— Вы должны рассказать мне! Если существуют какие-то письма, значит, вы утаиваете улики…

— Мистер Смит, что вы об этом знаете? — обратился к Эллери шеф Дейкин.

— Письма? — Эллери с удивленным видом покачал головой.

Пэт встала и оттолкнула Брэдфорда от сестры.

— Оставь Нору в покое, иуда! — прошипела она.

Но ее слова вызвали ответную ярость.

— Можешь не рассчитывать на мою дружбу! Дейкин, обыщите этот и соседний дом!

— Это давно следовало сделать, Карт, — отозвался шеф. — Если бы вы не были так чертовски упрямы… — Он вышел.

— Картер, — очень тихо произнес Джон Ф., — больше вы никогда не переступите порог моего дома, понятно?

Казалось, Брэдфорд вот-вот заплачет. Нора со стоном обмякла в руках доктора Уиллоби, как больная кошка.

С неохотного разрешения Брэдфорда врач увел Нору наверх, в ее спальню. Герми и Пэт, беспомощно суетясь, поспешили за ними.

— Смит, — не оборачиваясь к Квину, заговорил Брэдфорд.

— Поберегите дыхание, — вежливо посоветовал ему тот.

— Я знаю, что это бесполезно, но должен вас предупредить — если вы замешаны в сокрытии улик…

— Улик? — переспросил Эллери, как будто впервые слышал это слово.

— Этих писем!

— О каких письмах вы все говорите?

Карт резко повернулся.

— Вы путаетесь у меня под ногами с тех пор, как прибыли сюда, — хрипло заявил он. — Вползли в этот дом, отвратили от меня Пэт…

— Ну-ну, — добродушно произнес Эллери. — Следите за вашими глаголами.

Картер умолк, сжав кулаки. Эллери отошел к окну. Шеф Дейкин разговаривал на крыльце Хейтов с низкорослым патрульным Диком Гоббином. Потом оба вошли в дом. Спустя пятнадцать минут господа Квин и Брэдфорд все еще стояли в тех же позах. Пэт ворвалась в комнату и направилась прямо к Эллери.

— Произошло нечто ужасное! — Она разразилась слезами.

— Ради бога, Пэт!..

— Нора… — Ее голос дрогнул.

— Брэдфорд! — В дверях появился доктор Уиллоби.

— Что случилось? — с тревогой спросил Картер.

В этот момент в комнату вошел шеф Дейкин, лицо которого походило на маску. В руках он держал шляпную коробку Норы и толстый том с вытисненным золотом наименованием: «Эджкоум. Токсикология».

— Случилось? — переспросил он, остановившись. — О чем вы?

— Нора Хейт ожидает ребенка, — сообщил доктор Уиллоби. — Примерно через пять месяцев.

Последовавшее молчание нарушали только всхлипывания Пэт на груди Эллери.

— Нет! — с дрожью в голосе произнес Брэдфорд. — Это… это уж слишком! — И, сделав странный жест в сторону шефа полиции, он вышел из комнаты. Они услышали, как хлопнула парадная дверь.

— Я не могу отвечать за жизнь миссис Хейт, — резко продолжал доктор Уиллоби, — если ее снова будут подвергать подобным испытаниям. Можете обратиться за подтверждением хоть ко всему медицинскому сообществу округа Райт. Она беременна, обладает весьма хрупкой природной конституцией и сейчас пребывает в крайне нервном состоянии…

— Послушайте, док, — начал Дейкин, — я не виноват, если…

— Идите вы к черту! — прервал его доктор Уиллоби, вышел из комнаты и начал подниматься вверх по лестнице.

Дейкин стоял посреди комнаты, со шляпной коробкой Норы в одной руке и книгой Джима в другой.

— Но это действительно не моя вина, — со вздохом произнес он. — Эти три письма в шляпной коробке миссис Хейт и медицинская книга с подчеркнутым абзацем о мышьяке четко указывают…

— Ладно, Дейкин, — остановил его Эллери, крепче обнимая Пэт.

— Эти три письма практически решают дело, — упорно продолжил Дейкин. — Чертовски странно, что их нашли в стенном шкафу миссис Хейт. Не могу этого понять…

— Неужели это вас не убеждает? — воскликнула Пэт. — Стала бы Нора хранить эти письма, если бы думала, что Джим пытается ее отравить? Неужели вы все настолько тупы…

— Значит, вы знали о письмах? — заключил шеф. — Понятно. И вы тоже, мистер Смит. Ну, я вас не упрекаю. У меня также есть семья, а друзьям нужно быть преданным. Я ничего не имею против Джима Хейта или Райтов, но должен выяснить все факты. Если Джим Хейт невиновен, его оправдают — можете не волноваться…

— Пожалуйста, уйдите, — попросил Эллери.

Дейкин пожал плечами и удалился, забрав с собой улики. Он выглядел сердитым и обиженным.

В одиннадцать утра 14 февраля, в День святого Валентина, когда весь Райтсвилл хихикал над шуточными открытками и жевал конфеты из коробок в форме сердца, шеф полиции Дейкин вернулся в дом 460 на Хилл-Драйв в сопровождении патрульного Чарльза Брейди и кивнул патрульному Дику Гоббину, который постучал в дверь. Когда ответа не последовало, они вошли в дом и обнаружили Джима Хейта храпящим на диване в гостиной среди сигаретных окурков, грязных стаканов и полупустых бутылок виски. Дейкин осторожно встряхнул Джима, и тот открыл красные остекленевшие глаза.

— Что…

— Джеймс Хейт, — Дейкин предъявил документ на голубой бумаге, — я арестую вас по обвинению в попытке убийства Норы Райт-Хейт и убийстве Розмэри Хейт.

Джим прищурился, словно плохо видел. Потом его лицо покраснело.

— Нет! — крикнул он.

— Лучше пойдемте с нами без лишнего шума, — предупредил Дейкин и быстро вышел.

Позже Чарльз Брейди говорил репортерам в здании суда:

— Никогда не видел ничего подобного. Казалось, Хейт просто сломался, как какая-то хитроумная штуковина. Я сказал Дику Гоббину: «Лучше стой с ним рядом, а то как бы он не грохнулся в обморок». И что бы вы думали? Джим Хейт начал смеяться! При этом от него так разило спиртным, что я чуть к потолку не взлетел, как воздушный змей. А потом он сказал: «Не говорите моей жене» — и вышел с нами тихо и спокойно. Парня арестовывают за убийство, а он беспокоится о чувствах жены! Каким образом от нее это можно скрыть, скажите на милость? Говорю вам, он чокнулся!

Патрульный Гоббин ограничился тем, что назвал по буквам свою фамилию:

— Г-о-б-б-и-н. Верно, ребята. Вот уж будет радость моим детишкам!

Часть четвертая

Глава 19

ВОЙНА МИРОВ

«М-ру Борису Коннелу

Синдикат «Новости и сенсации»

Здание «Пресс ассосиэйшн»

Чикаго, Иллинойс

Дорогой Борис!

Твоя гневная телеграмма изрядно меня позабавила, но, возможно, твой чуткий к новостям нос ввели в заблуждение тонны мусора, которые мои коллеги-«журналисты» шлют из Райтсвилла.

Я верю, что Джим Хейт невиновен, и собираюсь утверждать это в своей колонке, пока ее у меня не отнимут. Будучи наивной, я все еще полагаю, что человек считается невиновным, покуда его вина не доказана. Джима Хейта заранее приговорили к смерти смышленые парни и девицы, которых прислали сюда их редакторы с целью доставить садистское наслаждение великой американской толпе. Но кто-то должен иметь принципы. Поэтому я возвышаю мой одинокий голос. Атмосфера в Райтсвилле премерзкая. Люди не в состоянии больше ни о чем говорить, а их разговоры — фашизм чистой воды. Будет забавно наблюдать, как из их числа избирают «непредубежденных» присяжных.

Чтобы оценить происходящее, ты должен осознать, что всего два месяца назад Джон Ф. и Гермиона Райт были ларами и пенатами[42] здешнего сообщества. Сегодня они и три их дочери являются неприкасаемыми — и все дерутся за то, чтобы первыми бросить в них камень. Орда бывших «друзей» и «поклонников» Райтов ищут уязвимые места, чтобы вонзить в них нож, и находят! От всего этого позывает на рвоту, а ты ведь знаешь, что я достаточно повидала человеческой тупости, злобы и гнусности.

Это война двух миров. Достойный маленький мир безнадежно отстает в вооружении, численности и во всем прочем, за исключением силы духа и моральной твердости. У Райтов есть несколько настоящих друзей — судья Илай Мартин, доктор Майлоу Уиллоби, заезжий писатель Эллери Смит (когда-нибудь слышал о таком? Я — нет). Они вместе ведут пропагандистскую битву. Райты просто великолепны — несмотря ни на что, они стеной стоят за Джима Хейта. Даже Лола Райт, которая была на годы изгнана из семьи, вернулась домой или, по крайней мере, бывает там постоянно. Они сражаются не только за мужа Норы, но и за ее еще не рожденного ребенка. Несмотря на вздор, которым я ежедневно потчую мою «публику», я все еще верю в фундаментальные принципы и надеюсь, что голос этого младенца окажется достаточно сильным!

Сегодня я навестила Джима в его камере в окружной тюрьме и сказала ему: «Джим, вы знаете, что ваша жена ждет ребенка?» Он опустился на нары и заплакал, как будто я ударила его в то место, куда леди бить не следует.

Я еще не видела Нору, хотя, возможно, на днях получу разрешение доктора Уиллоби. После ареста Джима ей стало хуже, и к ней никого не пускают, кроме членов семьи. Хотелось бы тебе оказаться в ее шкуре? Если она поддерживает Джима, который якобы собирался ее убить, значит, тут есть за что бороться.

Понимаю, Борис, что зря расходую бумагу и время, так как твоя кровь на девять десятых состоит из бурбона, а на одну — из содовой, так что это мое последнее «объяснение». В дальнейшем, если хочешь знать, что происходит в Райтсвилле и как развивается дело Хейта по обвинению в убийстве, читай мою колонку. А если ты встанешь не с той ноги и разорвешь мой контракт до его истечения, я подам иск синдикату «Новости и сенсации» и буду судиться до тех пор, пока не отсужу все, кроме твоих безумно дорогих вставных челюстей.

Роберта Робертс».

Роберта не знала всех фактов. Через два дня после ареста Джима Гермиона Райт созвала военный совет, с мрачным стуком захлопнув двери верхней гостиной. Было воскресенье, и семья только что вернулась из церкви — Герми настаивала на посещении служб. Все выглядели утомленными перенесенным испытанием.

— Вопрос в том, — начала Герми, — что нам делать?

— А что мы можем делать, мама? — устало отозвалась Пэт.

— Майлоу, — Герми коснулась большой пухлой руки доктора Уиллоби, — я хочу, чтобы ты сказал нам правду. Как Нора?

— Она очень больна, Герми.

— Этого недостаточно, Майлоу! Насколько серьезно она больна?

Доктор Уиллоби отвел взгляд.

— Трудно сказать. Нора перевозбуждена, напряжена, нервы у нее на пределе. Беременность, естественно, тоже не идет ей на пользу, не говоря уже об аресте Джима и постоянных мыслях о предстоящем суде. Ее нужно успокоить, а одной медициной тут не обойтись. Но если бы ее нервная система нормализовалась…

Герми рассеянно похлопала его по руке.

— Тогда ясно, что нам делать.

— Когда я вижу, как измучена Нора… — с отчаянием в голосе заговорил Джон Ф. — Она начинает выглядеть как до возвращения Джима. Каким образом мы…

— Есть только один способ, Джон, — твердо заявила Герми. — Мы все должны поддержать Джима и бороться за него!

— После того, как он испортил Норе жизнь? — воскликнул Джон Ф. — Он приносил ей несчастье с тех пор, как появился в Райтсвилле!

— Джон! — В голосе Герми зазвучали нотки стали. — Этого хочет Нора, и, что еще важнее, это необходимо для ее здоровья. Значит, так и должно быть.

— Хорошо, — покорно отозвался Джон Ф.

— И еще одно. Нора не должна знать.

— О чем? — спросила Пэт.

— О том, что на самом деле мы думаем иначе. — Глаза Герми начали краснеть. — Если бы Нора не была женой этого человека…

— Значит, ты считаешь, что парень виновен, Гермиона? — осведомился доктор Уиллоби.

— Еще бы! Если бы я знала раньше об этих трех жутких письмах и медицинской книге… Конечно, я считаю его виновным!

— Его следовало бы пристрелить, как бешеного пса! — пробормотал Джон Ф.

— Не знаю… — пробормотала Пэт.

Лола с раздражением швырнула окурок в камин.

— Может быть, я спятила, — сказала она, — но мне жаль этого парня, а я редко сочувствую убийцам.

— Каково твое мнение, Илай? — спросила Герми.

Сонное лицо судьи Мартина было серьезным.

— Не знаю, что молодой Брэдфорд собирается делать с доказательствами. Они исключительно косвенные. Но с другой стороны, ни один известный мне факт не позволяет в них усомниться. Думаю, Джиму придется нелегко.

— Чтобы создать репутацию имени Райт, потребовались поколения, — буркнул Джон Ф., — а чтобы ее разрушить — один день!

— Достаточно вреда уже причинено, — вздохнула Пэт. — Когда собственная родня отворачивается от тебя…

— О ком ты? — осведомилась Лола.

— О тете Табите. Я думала, ты знаешь. Она заперла дом и уехала в Лос-Анджелес якобы нанести визит кузине Софи.

— Эта зомби еще жива?

— Табита вызывает у меня тошноту! — сказала Гермиона.

— Ты не можешь слишком упрекать ее, Герми, — слабо вступился за сестру Джон Ф. — Ведь ты знаешь, как она ненавидит скандалы…

— Я знаю только то, Джон, что никуда не убегу! Никто в этом городе не увидит меня с опущенной головой!

— Именно это я и сказал Клэрис, — усмехнулся судья Мартин и потер сухие щеки, как сверчок. — Клэрис тоже пришла бы, Гермиона, но…

— Я все понимаю, — спокойно отозвалась Герми. — Спасибо тебе за поддержку, Илай, и тебе, Майлоу, и особенно вам, мистер Смит. В конце концов, судья Мартин и доктор Уиллоби наши давние друзья. Вы же практически посторонний, но Пэт рассказала мне о вашей преданности…

— Я тоже хотел поблагодарить вас, Смит, — смущенно произнес Джон Ф., — но вы понимаете, как все трудно…

Эллери также выглядел смущенным.

— Пожалуйста, не думайте обо мне. Я помогу всем, что в моих силах.

— Благослови вас Бог, — произнесла Герми. — Но теперь, когда все стало известным, мы поймем, если вы решите покинуть Райтсвилл.

— Боюсь, я не смогу это сделать, даже если захочу, — улыбнулся Эллери. — Судья объяснит вам, что я практически соучастник преступления.

— Сокрытие улик, — усмехнулся судья Илай. — Дейкин пустит собак по вашему следу, если вы сбежите, Смит.

— Как видите, у меня нет выбора, — сказал Эллери Квин. — Давайте не будем больше говорить об этом.

Маленькая ручка Пэт украдкой сжала его руку.

— Тогда, раз мы все поняли друг друга, — заявила Гермиона, — нам нужно нанять для защиты Джима лучшего адвоката во всем штате. Мы выступим против Райтсвилла единым фронтом!

— А если Джима признают виновным, мама? — тихо поинтересовалась Пэт.

— Мы сделаем все, что от нас зависит, дорогая. Но в принципе такой вердикт стал бы наилучшим решением наших проблем.

— Это жестоко и несправедливо, мама, — возразила Лола. — Ты говоришь так, потому что убеждена в виновности Джима. Ты ничем не отличаешься от остальных в этом городе! Тоже мне наилучшее решение!

— Неужели ты не понимаешь, Лола, — сердито проговорила Герми, — что, если бы не вмешалось Провидение, твоя сестра сейчас была бы трупом?

— Не будем ссориться, — устало промолвила Пэт.

Лола с мрачным видом зажгла очередную сигарету.

— А если Джима оправдают, — чопорно заявила Герми, — я буду настаивать, чтобы Нора развелась с ним.

— Мама! — Пэт была шокирована. — Ты будешь верить в виновность Джима, даже если присяжные признают его невиновным?

— Ты не права, Герми, — присоединился к ней судья Мартин.

— Я имею в виду, что он неподходящий муж для Норы, — пояснила Гермиона. — Джим не принес ей ничего, кроме горя. Если мое слово хоть что-нибудь значит, Нора разведется с этим человеком!

— Твое слово в данном случае ничего не будет значить, — сухо заметил доктор Уиллоби.

Лола поцеловала мать в щеку. Эллери услышал, как Пэт тихо ахнула, и понял, что произошло историческое событие.

— Ну и любишь же ты командовать! — засмеялась Лола. — Когда ты попадешь на небеса, то захочешь повелевать и там. Подумать только — ты настаиваешь на разводе! — Помрачнев, она добавила: — Почему же ты так не отнеслась к моему разводу с Клодом?

— Это… не то же самое, — смущенно отозвалась Герми.

Внезапно мистер Квин все понял. Между Гермионой Райт и ее дочерью Лолой существовал застарелый антагонизм. Пэт была слишком юной, чтобы служить источником раздражения. Но мать всегда предпочитала Нору, которая эмоционально стояла между ней и Лолой, невольно являясь канатом, перетягиваемым матерью и старшей дочерью.

— Нам понадобится лучший адвокат для Джима, — обратилась Герми к судье Мартину. — Кого бы ты мог предложить?

— Я вам подойду? — осведомился судья Мартин.

— Ты, Илай? — удивленно воскликнул Джон Ф.

— Но, дядя Илай, — запротестовала Пэт, — я думала, вы будете судить…

— Это невозможно, — сухо отозвался старый юрист. — Я замешан в этом деле, так как присутствовал на месте преступления и известен дружескими связями с семьей Райт. Юридически и этически я не могу быть судьей на этом процессе. — Он покачал головой. — Джим предстанет перед судьей Ньюболдом — он абсолютно посторонний.

— Но ты не был защитником уже пятнадцать лет, Илай, — с сомнением произнес Джон Ф.

— Конечно, если вы боитесь, что я не справлюсь… — Старик улыбнулся. — Я забыл упомянуть, что подаю в отставку, поэтому…

— Старый обманщик, — проворчал доктор Уиллоби. — Джон, Илай уходит с поста судьи, чтобы выступать защитником на этом процессе!

— Что ты, Илай, мы не можем позволить тебе этого! — всполошился Джон Ф.

— Чепуха, — отмахнулся судья. — Не вбивайте себе в голову сентиментальные идеи. Я все равно собирался в отставку. Мне хочется заняться чем-нибудь стоящим, а не дремать всю жизнь в судейской мантии. Так что, если вас устраивает бывший судья, не будем больше говорить об этом.

Герми разразилась слезами и выбежала из комнаты.

Глава 20

НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ГОРДОСТИ

Когда следующим утром Пэт постучала в дверь комнаты Эллери, он увидел, что она одета для улицы.

— Нора хочет вас видеть. — Пэт с любопытством окинула взглядом комнату. Луди уже убирала ее, но она снова выглядела захламленной, как будто Эллери некоторое время усердно работал.

— Сейчас иду. — Эллери Квин казался усталым. На его столе лежали бумаги, испещренные карандашными каракулями; в пишущую машинку вставлен чистый лист. Эллери накинул чехол на машинку, спрятал бумаги в ящик стола, запер его, сунул ключ в карман и надел пиджак.

— Работаете? — спросила Пэт.

— Ну… понемногу. Прошу, мисс Райт. — Квин вышел следом за ней в коридор и запер дверь.

— Над романом?

— Некоторым образом.

Они спустились на второй этаж.

— Что значит «некоторым образом»?

— И да и нет. Я занимался… это можно назвать разведкой. — Эллери окинул ее взглядом. — Собираетесь выйти? Вы выглядите очаровательно.

— Сегодня утром у меня есть на то особая причина, — поделилась Пэт. — Фактически я должна выглядеть неотразимой.

— Так оно и есть. Но куда вы идете?

— Может девушка иметь хоть один секрет от вас, мистер Квин? — Пэт остановилась возле комнаты и посмотрела ему в глаза. — Эллери, вы просматривали ваши заметки по этому делу, не так ли?

— Так.

— Обнаружили что-нибудь?

— Нет.

— Черт!

— Странная штука, — пробормотал Эллери, обняв девушку за талию. — Что-то неделями вертится у меня в голове, но я не могу это ухватить… Я подумал, что, может быть, упустил какой-то незначительный факт. Знаете, я… ну, основываю мой роман на том, что происходит с вами, — на фактах, событиях, взаимоотношениях. Поэтому в моих записках отражено все случившееся. — Он покачал головой. — Но я ничего не обнаружил.

Пэт нахмурилась:

— Возможно, это факт, о котором вы не знаете.

Эллери слегка отодвинул ее от себя.

— Весьма вероятно. А вам известен такой факт?

— Вы же знаете, что я сразу сообщила бы вам его, Эллери.

— Не уверен. — Он пожал плечами. — Ладно, пойдем к Норе.

Нора сидела на кровати, читая «Райтсвиллский архив». Она похудела еще сильнее и выглядела совсем больной. Эллери про себя ужаснулся при виде прозрачной кожи на ее руках.

— Я всегда говорил, — усмехнулся он, — что самая серьезная проверка женской привлекательности — то, как она выглядит в постели зимним утром.

Нора слабо улыбнулась и похлопала рукой по краю кровати.

— Я выдержала проверку?

— Summa cum laude,[43] — ответил Эллери, усаживаясь рядом с ней.

Нора казалась довольной.

— Это благодаря пудре, помаде, румянам и ленте в волосах. Вы очаровательный лжец! Пэтти, дорогая, садись.

— Я должна уходить, Нор. Вы двое можете поговорить без меня…

— Но, Пэт, я хочу, чтобы ты тоже это слышала.

Пэт посмотрела на Эллери, он едва заметно моргнул, и она опустилась на обитый ситцем стул с другой стороны кровати. Пэт явно нервничала, и Эллери, слушая Нору, исподтишка наблюдал за ней.

— Прежде всего, — начала Нора, — я должна перед вами извиниться.

— Передо мной? — удивился Эллери. — За что, Нора?

— На прошлой неделе я обвинила вас в том, что вы сообщили полиции о тех трех письмах и книге по токсикологии. Когда шеф Дейкин сказал, что собирается арестовать Джима, я потеряла голову.

— Как видите, я об этом забыл. Последуйте моему примеру.

Нора взяла его за руку.

— Это была дурная мысль. Но в тот момент я не могла себе представить, чтобы кто-то мог им рассказать об этом, кроме вас. Ведь я думала, что они знают…

— Ты не виновата, Нора, — сказала Пэт. — Эллери все понимает.

— Но это не все! — воскликнула Нора. — Я могу извиниться за скверную мысль, но не могу исправить то, что сделала Джиму. — Ее нижняя губа дрогнула. — Если бы не я, они никогда не узнали бы об этих письмах!

— Нор, дорогая. — Пэт наклонилась над ней. — Ты знаешь, что тебе нельзя волноваться. Если ты будешь плакать, я расскажу дяде Майлоу и он не позволит тебе видеться ни с кем.

Нора высморкалась в платок.

— Не понимаю, почему я их не сожгла? Так глупо было хранить письма в шляпной коробке в моем стенном шкафу! Но я думала, что смогу выяснить, кто на самом деле их написал, — я была уверена, что это не Джим…

— Забудьте об этом, Нора, — мягко произнес Эллери.

— Но я практически выдала Джима полиции!

— Это не так. Помните, что Дейкин пришел сюда на прошлой неделе, уже готовый арестовать Джима. Опрос, которому он вас подверг, был чистой формальностью.

— Значит, вы думаете, что эти письма и книга ничего не изменили? — энергично осведомилась Нора.

Эллери встал с кровати и посмотрел в окно на зимнее небо.

— Ну… не слишком изменили.

— Вы лжете мне!

— Миссис Хейт, — твердо заявила Пэт, — на сегодняшнее утро вам достаточно компании. Эллери, пошли отсюда!

Эллери отвернулся от окна.

— Ваша сестра, Пэт, страдает больше от сомнения, чем от знаний. Нора, сейчас я точно охарактеризую вам ситуацию.

Нора обеими руками вцепилась в одеяло.

— Если Дейкин собирался арестовать Джима до того, как узнал о письмах и книге по токсикологии, значит, они считали, что у них достаточно улик для обвинения. Разумеется, с письмами и книгой улик стало больше. Вы должны перестать винить себя и поскорее выздороветь, чтобы поддержать Джима и придать ему смелости. — Он склонился к Норе и взял ее за руку. — Джим нуждается в силе, которой ему недостает и которая есть у вас, Нора. Он не может смотреть вам в глаза, но если поймет, что вы верите в него…

— Да! — Глаза Норы сияли. — Скажите ему, что я в него верю!

Пэт обошла вокруг кровати и поцеловала Эллери в щеку.

* * *

— Нам по дороге? — спросил Эллери, когда они вышли из дома.

— Смотря куда вы направляетесь.

— В здание суда. Хочу повидать Джима.

— Я вас отвезу.

— А вам не придется делать крюк?

— Я тоже собираюсь в здание суда.

— И тоже повидать Джима?

— Не будьте таким любопытным! — с истерическими нотками прикрикнула на него Пэт.

Они молча поехали вниз с Холма. Дорога обледенела, и цепи на колесах весело скрипели. Зимний Райтсвилл выглядел приятно, окрашенный в белое, красное и черное, без всяких промежуточных оттенков — в нем ощущалась сельская простота и чистота, как на картинах Гранта Вуда.[44] Но в самом городе были люди, слякоть и убожество; магазины казались жалкими и захолустными; все спешили, стараясь поскорее оказаться в тепле, и никто не улыбался. Когда они застряли в пробке на площади, какая-то продавщица узнала Пэт и указала на нее лакированным ногтем прыщавому юнцу в кожаной куртке. Они возбужденно перешептывались, пока Пэт не нажала на газ.

— Не сюда, мисс Райт, — остановил Эллери Пэт на лестнице перед зданием суда и повел ее к боковому входу.

— Что за идея? — осведомилась она.

— Вестибюль оккупирован прессой, — пояснил Квин. — Я подумал, что мы предпочли бы избежать вопросов.

— Похоже, вы уже бывали здесь, — заметила Пэт.

— Да.

— Пожалуй, я тоже нанесу визит Джиму, — решила девушка.

Окружная тюрьма занимала два нижних этажа здания суда. Когда они вошли туда, запах испарений и лизола ударил им в нос, и Пэт судорожно глотнула. Но она смогла улыбнуться при виде дежурного полицейского Уолли Планетски.

— Да это никак мисс Пэт! — смущенно произнес он.

— Привет, Уолли. Как поживает ваш значок?

— Превосходно, мисс Пэт.

— Уолли позволял мне дышать на его значок и чистить его, когда я училась в начальной школе, — объяснила Пэт. — Ради бога, Уолли, не переминайтесь с ноги на ногу! Вы отлично знаете, зачем я здесь.

— Догадываюсь, — пробормотал Уолли Планетски.

— Где его камера?

— С ним сейчас судья Мартин, мисс Пэт. Правила разрешают присутствие только одного посетителя…

— Кого интересуют правила? Проводите нас в камеру моего зятя, Уолли!

— Этот джентльмен — репортер? Мистер Хейт не желает видеть никаких репортеров, кроме мисс Робертс.

— Нет, он мой друг и друг Джима.

— Догадываюсь, — снова пробормотал Планетски.

Они двинулись в долгий путь, прерываемый отпиранием и запиранием железных дверей и бетонными лестницами. Когда они шли через коридоры с птичьими клетками в человеческий рост с обеих сторон, запах испарений и лизола становился сильнее с каждым шагом. Лицо Пэт позеленело, она цеплялась за руку Эллери, но воинственно выпячивала подбородок.

— Пришли, — объявил Эллери, и Пэт глотнула несколько раз.

При виде их Джим вскочил на ноги, на его желтых щеках появился румянец. Но затем он снова сел и хрипло произнес:

— Привет. Не знал, что вы придете.

— Привет, Джим! — весело поздоровалась Пэт. — Как поживаешь?

Джим окинул взглядом камеру.

— Неплохо, — ответил он с кривой улыбкой.

— По крайней мере, здесь чисто, — проворчал судья Мартин, — чего нельзя было сказать о старой окружной тюрьме. Ну, Джим, мне пора. Завтра снова загляну для разговора.

— Спасибо, судья. — Джим снова криво улыбнулся.

— С Норой все в порядке, — доложила Пэт, как будто Джим спрашивал ее об этом.

— Вот и отлично, — отреагировал он. — Значит, в порядке, а?

— Да! — ответила Пэт пронзительным голосом.

— Отлично, — повторил Джим.

Эллери сжалился над ним.

— Пэт, кажется, вы говорили, что у вас здесь какое-то дело? Я бы хотел сказать кое-что Джиму наедине.

— Толку от этого будет немного, — сердито буркнул судья Мартин. Эллери показалось, что гнев старого юриста был наигранным. — У этого парня не осталось ни капли здравого смысла! Идем, Патриция.

Пэт повернула бледное лицо к Эллери, что-то пробормотала, слабо улыбнулась Джиму и вышла вместе с судьей. Охранник Планетски запер за ними дверь камеры и покачал головой.

Эллери посмотрел на заключенного. Джим сосредоточенно изучал каменный пол.

— Судья хочет, чтобы я заговорил, — внезапно пробурчал он.

— Почему бы и нет, Джим?

— Что я могу сказать?

Эллери предложил ему сигарету. Джим взял ее, но, когда Эллери поднес к ней зажженную спичку, покачал головой и стал медленно рвать сигарету на кусочки.

— Вы могли бы сказать, — отозвался Эллери между затяжками, — что не писали этих трех писем и не подчеркивали абзац о мышьяке.

На момент пальцы Джима перестали терзать сигарету, потом возобновили свою разрушительную работу. Его бесцветные губы скривились наподобие оскала.

— Джим.

Тот посмотрел на Эллери и тут же отвел глаза.

— Вы действительно планировали отравить Нору?

Ничто не указывало, что Джим слышал вопрос.

— Знаете, Джим, когда человек виновен, ему лучше сообщить правду адвокату и друзьям, чем хранить молчание. А когда он невиновен, молчать просто преступно. Это преступление против самого себя.

Джим молчал.

— Каким образом ваша семья и ваши друзья могут вам помочь, если вы не помогаете себе сами?

Губы Джима шевельнулись.

— Вы что-то сказали, Джим?

— Ничего.

— В данном случае, — быстро продолжил Эллери, — ваше молчание является преступлением не столько против вас, сколько против вашей жены и вашего будущего ребенка. Как можете вы быть настолько бесчувственным, чтобы тащить их за собой?

— Не говорите так! — хрипло потребовал Джим. — Убирайтесь отсюда! Я не просил вас приходить! Я не просил судью Мартина защищать меня! Я просто хочу быть один!

— И вы хотите, чтобы я передал это Норе? — осведомился Эллери.

В глазах Джима было столько горя, когда он, тяжело дыша, опустился на край койки, что Эллери подошел к двери и позвал Планетски. Налицо были все признаки трусости, стыда и жалости к себе. Но в то же время упорное нежелание говорить о чем бы то ни было, хотя бы для простого самовыражения, таило в себе опасность…

Когда Эллери следовал за надзирателем по коридору, сопровождаемый взглядами заключенных, в его мозгу внезапно что-то вспыхнуло. Он резко остановился, заставив старика Планетски повернуться и удивленно посмотреть на него, но затем покачал головой и зашагал дальше. Эллери едва не ухватил ускользающий от него факт. Может быть, в следующий раз…

* * *

Стоя перед дверью с дымчатым стеклом на третьем этаже здания окружного суда, Пэт глубоко вздохнула, попыталась разглядеть свое отражение, нервно поправила норковую шапку, без особого успеха попробовала изобразить улыбку и вошла. Мисс Биллкокс уставилась на нее, словно увидела призрак.

— Прокурор здесь, Билли? — спросила Пэт.

— Сейчас узнаю, мисс Райт, — пролепетала мисс Биллкокс и скрылась.

Картер Брэдфорд сам вышел из кабинета.

— Заходи, Пэт. — Он выглядел усталым и удивленным, а когда шагнул в сторону, пропуская ее вперед, Пэт услышала его неровное дыхание. «О боже! — подумала она. — Может быть, еще не слишком поздно?»

— Работаешь?

Стол Брэдфорда был завален бумагами.

— Да, Пэт. — Картер обошел вокруг стола и встал позади него. Одна стопка скрепленных друг с другом листов была раскрыта — он потихоньку закрыл ее, положил на нее ладонь и кивнул в сторону кожаного кресла.

Пэт села, закинув ногу на ногу.

— Похоже, старый кабинет — я хотела сказать «новый»— не изменился, Карт.

— Это единственное, что не изменилось.

— Тебе незачем прятать твои бумаги, — улыбнулась Пэт. — У меня не рентгеновский взгляд.

Картер покраснел и убрал руку.

— Хоть я и сделала макияж, но не собираюсь изображать Мату Хари.[45]

— Я не… — сердито начал Карт, потом провел рукой по волосам знакомым жестом. — Опять мы цапаемся. Пэт, ты выглядишь просто потрясающе.

— Очень любезно с твоей стороны, — вздохнула она, — учитывая, что я начинаю выглядеть соответственно своему возрасту.

— Соответственно возрасту? Ты… — Карт судорожно глотнул и добавил прежним сердитым тоном: — Мне чертовски тебя не хватало.

— Мне тебя тоже, — вырвалось у Пэт. Господи, она ведь совсем не то хотела сказать! Но, находясь впервые за долгое время наедине с ним, было трудно не выразить свои чувства.

— Ты мне снишься, — признался Карт, застенчиво усмехнувшись. — Глупо, не так ли?

— Ты отлично знаешь, Карт, что просто стараешься быть вежливым. Во сне видят не людей, а животных с длинными носами.

— Может быть, это происходит перед тем, как я засыпаю окончательно. — Карт тряхнул головой. — Сплю я или нет, это ничего не меняет. У меня перед глазами твое лицо. Не знаю почему. Оно не такое уж чудесное. Нос неправильной формы, рот шире, чем у Кармел, и у тебя нелепая привычка смотреть на людей искоса, как попугай…

В следующий момент Пэт оказалась в его объятиях, совсем как в шпионской драме, если не считать того, что она не планировала сценарий таким образом. Это должно было произойти позже — как награда Карту за его услужливость и самоотверженность. О собственной игре Пэт не думала, как истинная кинозвезда. Конечно, столь бешеное биение ее сердца в расчеты не входило — учитывая, что Джим заперт в камере шестью этажами ниже, а Нора лежит в постели на другом конце города, пытаясь хоть на что-то надеяться… Губы Картера прижимались к ее губам все крепче и крепче.

— Нет, Карт, не сейчас. — Она оттолкнула его. — Пожалуйста, дорогой…

— Ты назвала меня «дорогой»! Черт возьми, Пэт, как ты могла все эти месяцы играть со мной, тыча мне в лицо этого Смита?

— Карт! — простонала Пэт. — Я хочу поговорить с тобой… сначала.

— Меня тошнит от разговоров! Пэт, ты так нужна мне… — Он целовал ее губы и кончик носа.

— Я хочу поговорить с тобой о Джиме, Карт! — в отчаянии крикнула Пэт.

Она почувствовала, как Картер моментально остыл. Он отпустил ее, отошел к стене с окнами и уставился на площадь перед зданием суда, не видя ни автомобилей, ни людей, ни деревьев, ни пасмурного райтсвиллского неба.

— Что ты хотела узнать о Джиме? — бесстрастно спросил он.

— Карт, посмотри на меня! — взмолилась Пэт.

Он повернулся к ней:

— Я не могу этого сделать.

— Не можешь на меня смотреть? Но ты ведь смотришь!

— Я не могу отказаться от этого дела. Ты ведь пришла просить меня об этом, не так ли?

Пэт снова села, поискала помаду, но у нее тряслись руки, и она защелкнула сумочку, так и не подведя губы после поцелуев.

— Да, — тихо ответила она. — И не только об этом. Я хотела просить тебя уйти с должности прокурора и защищать Джима. Как судья Илай Мартин.

Карт молчал так долго, что Пэт пришлось посмотреть на него. В его взгляде была горечь, но, когда он заговорил, голос звучал мягко.

— Это несерьезно. Судья — старик и ближайший друг твоего отца. Да и в любом случае он не мог бы председательствовать на этом процессе. Но меня избрали на эту должность совсем недавно. Я принес присягу, и это кое-что для меня значит. Не хочу выглядеть напыщенным политиканом, подыскивающим голоса в свою пользу…

— Но ты им и выглядишь! — вспыхнула Пэт.

— Если Джим невиновен, его освободят. А если виновен… ну, в таком случае ты не должна хотеть, чтобы его освободили, верно?

— Он невиновен!

— Это решать присяжным.

— Ты уже решил! Мысленно ты приговорил его к смерти!

— Дейкин и я должны были собрать все факты. Неужели ты этого не понимаешь? Наши личные чувства не могут вмешиваться. Нам обоим нелегко из-за этой истории…

Пэт едва не плакала и сердилась за это на себя.

— Неужели для тебя ничего не значит, что от этой, как ты говоришь, «истории» зависит вся жизнь Норы? Что она ждет ребенка? Я знаю, что процесс нельзя остановить, но хочу, чтобы ты был на нашей стороне. Чтобы ты помогал, а не мешал!

Карт скрипнул зубами.

— Ты говорил, что любишь меня! Как ты можешь любить меня и… — Пэт с ужасом услышала, как дрогнул ее голос, и ощутила на щеках слезы. — Весь город против нас. Они бросали камнями в Джима. Они обливают нас грязью. А ведь это Райтсвилл, Карт! Райт основал этот город! Мы все родились здесь — не только дети, но и папа, и мама, и тетя Табита, и Блуфилды, и… Я уже не та избалованная девчонка, которую ты привык тискать на заднем сиденье своего драндулета субботними вечерами в роще на разъезде! Весь мир рушится, Карт, — я повзрослела, глядя на это! О, Карт, у меня не осталось ни гордости, ни сил — скажи, что ты поможешь мне! Я боюсь! — Пэт закрыла лицо руками, поддавшись эмоциям. Ничто не имело смысла — ни то, что она говорила, ни то, что думала. Все тонуло в слезах.

— Я не могу, Пэт, — жалобно произнес Карт.

Это все решило. Пэт пошла ко дну, но существовала и другая, мрачная и злобная жизнь, заставившая ее вскочить с кресла и крикнуть:

— Ты всего лишь эгоистичный, расчетливый политикан! Ты готов увидеть Джима мертвым, а папу, маму, Нору, меня и остальных страдающими только ради собственной карьеры! Еще бы — это ведь громкое дело! Дюжины репортеров из Нью-Йорка, Чикаго и Бостона будут ловить каждое твое слово! Твое имя и фотография появятся везде. «Блестящий молодой прокурор Брэдфорд заявил, что его долг… Нет, это не для печати…» Ты просто паршивый охотник за рекламой!

— Мысленно я уже через все это прошел, Пэт, — без всякого гнева ответил Карт. — Полагаю, мне не стоит рассчитывать, что ты посмотришь на это с моей точки зрения…

— Оскорбленная невинность! — усмехнулась Пэт.

— Если я не выполню эту работу — откажусь или уйду в отставку, — ее выполнит кто-то другой. Кто-то, кто, быть может, будет куда менее расположен к Джиму. Но если обвинителем буду я, Пэт, можешь не сомневаться, что с Джимом обойдутся по справедливости…

Пэт выбежала из кабинета.

Напротив двери, с другой стороны коридора, ее терпеливо поджидал Квин.

— О, Эллери!..

— Поехали домой, — мягко предложил он.

Глава 21

ГЛАС НАРОДА

«Аве, Цезарь!» озаглавила Роберта Робертс свою колонку в газете от 15 марта.

«Тот, которого будут судить и могут приговорить к смерти, обнаруживает, что против него даже сама судьба. Суд над Джимом Хейтом начинается в Мартовские иды[46] под председательством судьи Лайзендера Ньюболда в здании суда округа Райт. Это случайно или намеренно? Глас народа яростно вопиет, а в более холодных головах создается впечатление, что судебный процесс по делу об убийстве Розмэри Хейт и попытке убийства Норы Райт-Хейт собираются превратить в зрелище на потеху толпе».

Все подтверждало это мнение. С самого начала в городе слышался ропот, от которого кровь стыла в жилах. Шеф полиции Дейкин потихоньку признался назойливым репортерам, что испытывает «огромное облегчение» из-за того, что заключенного не понадобится везти по улицам города, поскольку окружная тюрьма и окружной суд расположены в одном здании. Люди пребывали в такой ярости, что можно было подумать, будто их ненависть к предполагаемому отравителю вдохновлена фанатичной преданностью семейству Райт. Но к Райтам они испытывали те же чувства. Дейкину пришлось поручить двум детективам сопровождать семью в здание суда и домой. Но, несмотря на это, мальчишки швыряли в них камни, шины их автомобилей оказывались таинственным образом исполосованными, а на корпусе появлялись бранные слова. Только за один день нервный почтальон Бейли доставил им семь анонимных писем с угрозами. Джон Ф. молча передал их в офис Дейкина. Патрульный Брейди задержал старого пьянчугу Эндерсона, который стоял посреди лужайки Райтов, обращаясь к безответному дому с монологом Марка Антония[47] из первой сцены третьего акта «Юлия Цезаря».[48] Чарли Брейди спешно доставил мистера Эндерсона в участок, покуда тот продолжал вопить: «Прости меня, о прах кровоточащий, что кроток я и ласков с… ик… палачами!»[49]

Герми и Джон Ф. выглядели удрученными. В суде вся семья сидела рядом, «единой фалангой», с неподвижными шеями и бледными лицами. Лишь иногда Герми демонстративно улыбалась, глядя в сторону Джима Хейта, а потом поворачивалась к переполненному залу и вскидывала голову, словно говоря: «Да, мы поддерживаем его, вы, жалкие зеваки!»

Было много недовольства по поводу того, что обвинение представляет Картер Брэдфорд. Фрэнк Ллойд в ехидной передовице выразил «неодобрение» от имени «Архива». Правда, в отличие от судьи Илая Мартина Брэдфорд прибыл на роковую вечеринку в канун Нового года после отравления Норы и Розмэри, поэтому не являлся участником или свидетелем происшедшего. Но Ллойд указал, что «наш молодой, талантливый, но иногда чрезмерно эмоциональный прокурор долгое время поддерживал дружеские отношения с семьей Райт, особенно с одним из ее членов, и хотя мы понимаем, что эта дружба прекратилась с ночи преступления, но, тем не менее, сомневаемся в способности мистера Брэдфорда выступать в качестве обвинителя без предубеждения. Необходимо что-то предпринять».

Давая интервью по этому поводу перед началом процесса, Брэдфорд сердито заявил:

— Это не Чикаго и не Нью-Йорк. Здесь тесно связанное сообщество, где все друг друга знают. Мое поведение во время суда послужит ответом на клеветнические инсинуации газеты «Архив». Джим Хейт получит от округа Райт честное и беспристрастное обвинение, основанное исключительно на доказательствах. Это все, джентльмены!

* * *

Судья Лайзендер Ньюболд был пожилым холостяком, уважаемым во всем штате юристом и заядлым ловцом форели. Этот приземистый, костлявый мужчина всегда сидел в судейском кресле так глубоко втянув в плечи голову с черной бахромой вокруг лысой макушки, что она казалась вырастающей прямо из груди. Речь его была сухой и небрежной, а во время заседаний он всегда рассеянно поигрывал молоточком, словно удочкой, и никогда не улыбался.

У судьи Ньюболда не было ни друзей, ни приятелей, ни каких-либо обязательств — разве только перед Богом, страной, судом и сезоном ловли форели. Все с облегчением отмечали, что «для этого дела судья Ньюболд подходит больше всех». Впрочем, некоторым казалось, что он слишком хорош. Роберта Робертс окрестила этих ворчунов «джимхейтерами».[50]

Понадобилось несколько дней, чтобы избрать присяжных, и в течение этого времени Эллери Квин наблюдал только за двумя личностями в зале — судьей Илаем Мартином, представлявшим защиту, и обвинителем Картером Брэдфордом. Вскоре стало очевидным, что предстоит война между молодой отвагой и старческим опытом. Брэдфорд явно пребывал в напряжении. Он с усилием держал себя в руках — в его глазах светился вызов и одновременно стыд. Эллери быстро убедился в компетентности Картера, который к тому же хорошо знал своих сограждан. Но он говорил слишком тихо, а иногда его голос как будто ломался.

Судья Мартин был великолепен. Он не совершил ошибки и не проявлял покровительственного отношения к молодому Брэдфорду, что только усилило бы сочувствие публики обвинению. Напротив, он крайне уважительно отзывался о всех замечаниях Картера. Однажды, когда Илай Мартин и Брэдфорд возвращались на свои места после совещания вполголоса перед судьей Ньюболдом, старик на момент дружелюбно положил руку на плечо Картера. Жест словно говорил: «Ты хороший парень, мы отлично подходим друг другу и заинтересованы в одном и том же — в торжестве правосудия. Все происходящее печально, но необходимо. У народа хороший представитель». «Народу» это пришлось по вкусу. Послышался одобрительный шепот.

— В конце концов, — говорили некоторые, — старый Илай Мартин отказался от судейской работы, чтобы защищать Хейта. Должно быть, он уверен в его невиновности…

— Как бы не так! — отвечали другие. — Не забывайте, что судья лучший друг Джона Ф. Райта.

Все делалось для того, чтобы создать атмосферу достоинства и тщательности, в которой яростные эмоции толпы должны были постепенно выдохнуться.

Эллери Квин одобрял эту тактику. Его одобрение усилилось, когда он наконец смог изучить двенадцать присяжных. Судья Мартин отобрал их так ловко и уверенно, как будто ему вообще не приходилось учитывать мнение Брэдфорда. Насколько Эллери мог судить, это были серьезные и солидные граждане мужского пола. На таких едва ли могли повлиять предубежденные призывы. Возможным исключением казался лишь толстяк, который постоянно потел. Остальные производили впечатление вдумчивых людей с интеллектом выше среднего. Такие в состоянии понять, что человек может быть слаб, не будучи при этом преступником.

Для любителей деталей сообщаем, что в архивах округа Райт хранится полный протокол процесса «Народ против Джеймса Хейта», где зафиксированы день за днем все вопросы, ответы, протесты и безукоризненные решения судьи Ньюболда. К тому же газеты публиковали отчеты не менее подробные, чем записи судебного стенографиста. Однако беда таких отчетов в том, что при чтении из-за деревьев не видно леса. Поэтому давайте отойдем подальше и будем смотреть на лес, а не на деревья.

В своем вступительном обращении к присяжным Картер Брэдфорд указал, что они должны постоянно помнить один важный пункт: хотя Розмэри Хейт, сестра обвиняемого, была убита при помощи яда, истинной целью преступления являлась смерть не ее, а жены подсудимого, Норы Райт-Хейт, и эта цель едва не была достигнута, поскольку она была прикована к постели целых шесть недель после роковой вечеринки в канун Нового года, став жертвой отравления мышьяком.

Штат признает, что его дело против Джеймса Хейта строится на косвенных доказательствах, но осуждение убийц на основании подобных доказательств является правилом, а не исключением. Единственно возможным прямым доказательством в деле об убийстве могут служить показания человека, видевшего, как было совершено преступление. В случае убийства с помощью огнестрельного оружия это был бы свидетель, видевший, как обвиняемый спустил курок, и жертва упала замертво в результате выстрела. В деле об отравлении такой свидетель должен был бы видеть, как обвиняемый добавил яд в пищу или питье жертвы. Естественно, продолжал Брэдфорд, подобные «счастливые случаи» крайне редки, поскольку убийцы стремятся совершать свои преступления в отсутствие зрителей. Таким образом, почти все обвинения в убийстве основаны на косвенных, а не на прямых доказательствах, которые закон благоразумно дозволяет учитывать — в противном случае большинство убийц оставалось бы безнаказанными.

Но жюри не стоит питать сомнения относительно этого дела — здесь косвенные улики настолько четкие, веские и неоспоримые, что присяжные должны признать Джеймса Хейта виновным в преступлении, в котором его обвиняют.

— Обвинение докажет, — тихо, но твердо заявил Брэдфорд, — что Джеймс Хейт спланировал убийство своей жены минимум за пять недель до того, как попытался осуществить его; что это был коварный план, основанный на серии отравлений все большей и большей силы, дабы жертва выглядела подверженной приступам какой-то болезни, завершаемой кульминационным отравлением, которое вызвало бы смерть. Обвинение докажет, что эти подготовительные отравления происходили точно по графику, составленному рукой Джеймса Хейта, что попытка убийства Норы Хейт и случайное убийство Розмэри Хейт также совпадают с датой, указанной в том же графике.

Обвинение докажет, — продолжал Брэдфорд, — что Джеймс Хейт отчаянно нуждался в деньгах, что, находясь под воздействием алкоголя, он требовал крупные суммы у своей жены, в которых она ему благоразумно отказывала, что Джеймс Хейт проигрывал крупные суммы за игорным столом и прибегал к другим незаконным способам добывания денег, что после смерти Норы Хейт унаследованное ею большое состояние должно было перейти к обвиняемому, являющемуся ее мужем и наследником.

Обвинение, — закончил Брэдфорд так тихо, что его едва было слышно, — будучи твердо убежденным в том, что Джеймс Хейт, спланировав и намеренно покушаясь на жизнь одного лица, случайно лишил жизни другую невинную жертву, требует, чтобы он заплатил за это собственной жизнью. — И Картер сел под бурные аплодисменты, ставшие причиной первого из многочисленных предупреждений судьи Ньюболда зрителям.

* * *

В длинном и утомительном потоке свидетельств с целью доказать, что возможность отравить коктейль была только у Джима Хейта, оживление вносили лишь перекрестные допросы судьи Илая Мартина. Эллери был с самого начала ясен план старого судьи: сеять как можно больше сомнений, и не резко, а исподволь — язвительными замечаниями, намеками, инсинуациями. Сделать все возможное, послав к дьяволу традиционные методы перекрестного допроса. Эллери понимал, что судья Мартин был в отчаянии.

— Но вы не можете быть уверены?

— Н-нет.

— Вы не держали обвиняемого под постоянным наблюдением?

— Конечно нет!

— Обвиняемый мог поставить поднос с коктейлями на несколько секунд?

— Нет.

— Вы уверены?

Картер Брэдфорд возражает: на вопрос уже ответили. Судья Ньюболд терпеливо взмахивает рукой.

— Вы видели, как обвиняемый готовил коктейли?

— Нет.

— Вы все время были в гостиной?

— Вы отлично знаете, что был! — сердито рявкнул Фрэнк Ллойд.

Ему судья Мартин уделил особое внимание. Старый джентльмен вытянул из газетного издателя всю информацию о его отношениях с семейством Райт — в том числе о «своеобразных» отношениях с женой обвиняемого. Он был влюблен в нее и пришел в ярость, когда она отвергла его ради Джеймса Хейта. Он угрожал Джеймсу Хейту физическим насилием. Возражения следовали одно за другим. Но этого оказалось достаточно, чтобы напомнить присяжным всю историю Фрэнка Ллойда и Норы Райт — в конце концов, ее знали все жители Райтсвилла.

В итоге Фрэнк Ллойд оказался неудачным свидетелем обвинения. Мстительный, озлобленный «другой мужчина»… Кто знает? Может быть…

С семьей Райт, вынужденной давать показания о событиях роковой ночи, судья Мартин держался бесстрастно, заронив при этом в умах присяжных новые сомнения относительно «фактов». Никто ведь не видел, как Джим Хейт добавлял мышьяк в коктейль. Никто ни в чем не может быть уверен…

Но обвинение продолжало действовать, и, несмотря на хитроумные препоны судьи Мартина, Брэдфорд установил, что только Джим смешивал коктейли, что только Джим мог передать отравленный коктейль Норе, его намеченной жертве, поскольку он вручал бокалы всем присутствующим, что Джим заставлял Нору пить, в то время как ей этого не хотелось.

Старый Уэнтуорт, который был поверенным отца Джона Ф. и составлял для него завещание, подтвердил, что Нора, выйдя замуж, унаследовала от своего деда сто тысяч долларов, оставленных ей под опекой до этого «счастливого» события.

Пять экспертов-графологов, несмотря на заковыристые перекрестные допросы судьи Мартина, единодушно заявили, что три неотправленных письма, адресованные Розмэри Хейт, датированные Днем благодарения, Рождеством и первым днем Нового года и извещающие заблаговременно о датах «болезни» и «смерти» Норы Хейт, без всяких сомнений, написаны почерком обвиняемого. Процесс хромал и буксовал несколько дней, в течение которых в зале суда демонстрировались массивные увеличенные диаграммы почерка, а судья Мартин безуспешно оспаривал каждый пункт графологического анализа экспертов.

Альберта Манаскас, оказавшаяся стойкой защитницей дела народа, продемонстрировала неожиданное красноречие. Судя по показаниям, ее глаза, всегда выглядевшие тусклыми, были острее космического луча, а большие и красные уши — чувствительнее фотоэлемента. Именно с помощью Альберты Картер Брэдфорд установил, как, в точном соответствии с первым письмом, Нора заболела в День благодарения, и как у нее случился еще один, более серьезный приступ «болезни» на Рождество. Альберта начала вдаваться в клинические детали, и судья Мартин тут же ухватился за подвернувшийся шанс:

— Болезнь, Альберта? Чем, по-вашему, болела мисс Нора в День благодарения и на Рождество?

— Чем болела? Животом.

(Смех в зале.)

— А вы когда-нибудь болели… э-э… животом, Альберта?

— Конечно! И я, и вы, и кто угодно.

(Судья Ньюболд призывает к порядку.)

— Как мисс Нора?

— Да.

— Хотя вы, Альберта, никогда не отравлялись мышьяком, верно?

Брэдфорд вскочил на ноги, а судья Мартин сел улыбаясь, но Эллери Квин заметил у него на лбу капли пота.

Показания доктора Майлоу Уиллоби, подтвержденные свидетельствами коронера Чика Сейлемсона и судебного химика Л.Д. Мэджила, устанавливали, что ядом, вызвавшим болезнь Норы Хейт и смерть Розмэри Хейт, была мышьяковая окись, трехокись мышьяка, или попросту «белый мышьяк» — все три названия обозначали одно и то же смертоносное вещество. Поэтому обвинение и защита именовали его в дальнейшем просто «мышьяк».

Доктор Мэджил описал вещество как «бесцветное, безвкусное, не имеющее запаха в растворе и обладающее высокой степенью токсичности».

Вопрос (обвинителя Брэдфорда). Это порошок, доктор Мэджил?

Ответ. Да, сэр.

Вопрос. Он бы растворился в коктейле и не утратил при этом своей эффективности?

Ответ. Трехокись мышьяка слабо растворяется в алкоголе, но, так как коктейль достаточно водянистый, она растворилась бы в нем достаточно быстро, не утратив токсичности.

— Благодарю вас, доктор Мэджил. Свидетель ваш, судья Мартин.

Но Илай Мартин отказывается от перекрестного допроса.

Прокурор Брэдфорд вызывает Майрона Гарбека, владельца аптеки в Хай-Виллидж. Мистер Гарбек простужен — его нос покраснел и распух. Он часто чихает и ерзает на свидетельском месте. Сидящая в зале миссис Гарбек, бледная ирландка, с беспокойством наблюдает за мужем. Принеся присягу, Майрон Гарбек заявляет, что «когда-то» в октябре 1940 года — в прошлом октябре — Джеймс Хейт приходил к нему в аптеку и просил «маленькую баночку «Квико».

Вопрос. Что такое «Квико», мистер Гарбек?

Ответ. Препарат, применяемый для уничтожения грызунов и насекомых-паразитов.

Вопрос. Что собой представляет ядовитый ингредиент «Квико»?

Ответ. Трехокись мышьяка.

(Чиханье. Смех в зале. Стук молоточка.)

Мистер Гарбек краснеет и сердито озирается.

Вопрос. В сильной концентрации?

Ответ. Да, сэр.

Вопрос. Вы продали обвиняемому банку этого ядовитого препарата, мистер Гарбек?

Ответ. Да, сэр. Это коммерческий препарат, не требующий рецепта.

Вопрос. Обвиняемый когда-либо возвращался за новой порцией «Квико»?

Ответ. Да, сэр, примерно через две недели. Он сказал, что первая банка потерялась, и он вынужден купить новую. Я продал ему ее.

Вопрос. Сделал ли обвиняемый… Я перефразирую вопрос. Что обвиняемый говорил вам и что вы говорили ему по поводу первой покупки?

Ответ. Мистер Хейт сказал, что в его доме завелись мыши, и он хочет от них избавиться. Я ответил, что меня это удивляет, так как я никогда не слышал о мышах в каком-нибудь из домов на Холме. На это он ничего не сказал.

ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС СУДЬИ ИЛАЯ МАРТИНА

Вопрос. Мистер Гарбек, сколько банок «Квико» вы приблизительно продали в прошлом октябре?

Ответ. Трудно сказать. Много. Это мой самый ходовой крысиный яд, а в Лоу-Виллидж полно грызунов.

Вопрос. Двадцать пять? Пятьдесят?

Ответ. Что-то вроде этого.

Вопрос. Значит, в покупке этого препарата для истребления крыс нет ничего необычного?

Ответ. Нет, сэр, ничего.

Вопрос. Тогда каким образом вы помните, как мистер Хейт покупал его у вас целых пять месяцев назад?

Ответ. Просто это застряло у меня в голове. Может, потому, что он покупал две банки подряд и жил на Холме.

Вопрос. Вы уверены, что он купил две банки с промежутком в две недели?

Ответ. Да, сэр, я бы так не говорил, если бы не был уверен.

Вопрос. Пожалуйста, без комментариев — просто отвечайте на вопросы. Мистер Гарбек, вы ведете записи продаж «Квико» с указанием имен покупателей?

Ответ. Я не должен этого делать, судья. Препарат разрешен для продажи…

Вопрос. Отвечайте на вопрос, мистер Гарбек. У вас имеется запись о покупке «Квико» Джеймсом Хейтом?

Ответ. Нет, сэр, но…

Вопрос. Значит, мы должны полагаться только на вашу память об этих двух инцидентах, происшедших пять месяцев тому назад?

Прокурор Брэдфорд. Ваша честь, свидетель находится, под присягой. Он ответил на вопрос защитника не один, а несколько раз. Я протестую.

Судья Ньюболд. Мне кажется, свидетель ответил на ваш вопрос, судья. Протест принят.

Судья Мартин. Тогда это все, мистер Гарбек.

Альберта Манаскас вызвана вторично. На вопрос мистера Брэдфорда она отвечает, что «никогда не видела в доме мисс Норы ни крыс, ни крысиного яда».

Во время перекрестного допроса судья Мартин спрашивает Альберту Манаскас, правда ли, что в ящике с инструментами в погребе дома Хейтов имеется большая крысоловка.

Ответ. Разве?

Вопрос. Об этом я и спрашиваю вас, Альберта.

Ответ. Очевидно, имеется.

Вопрос. Если в доме нет крыс, зачем, по-вашему, Хейтам понадобилась крысоловка?

Прокурор Брэдфорд. Протестую. Это навязывание мнения.

Судья Ньюболд. Протест принят. Защитник, я вынужден просить вас ограничить перекрестный допрос…

Судья Мартин (покорно). Да, ваша честь.

Эмелин Дюпре заявляет под присягой, что она преподаватель драматических искусств и танцев, проживающая в доме 468 на Хилл-Драйв, в Райтсвилле, «в непосредственном соседстве с домом Норы Райт».

Свидетельница заявляет, что в прошлом ноябре и декабре «случайно слышала» частые ссоры между Норой Райт и Джеймсом Хейтом. Причиной ссор были пьянство Хейта и его постоянные требования денег. Особенно яростная ссора произошла в декабре, когда мисс Дюпре слышала, как Нора Хейт сказала, что больше не будет давать мужу денег. Не слышала ли «случайно» мисс Дюпре что-либо, указывающее на причину, по которой обвиняемый так часто нуждался в деньгах?

Ответ. Именно это меня так шокировало, мистер Брэдфорд…

Прокурор Брэдфорд. Суд не интересуют ваши эмоциональные реакции, мисс Дюпре. Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

Ответ. Джим Хейт признался, что играет и много проигрывает, поэтому ему нужны деньги.

Вопрос. Упоминали ли мистер или миссис Хейт место, где играл обвиняемый?

Ответ. Джим Хейт говорил, что много проиграл в «Горячем местечке» — скандальном заведении на 16-м шоссе…

Судья Мартин. Ваша честь, я прошу вычеркнуть показания этого свидетеля. У меня нет возражения против обмена любезностями на этом процессе — мистер Брэдфорд был крайне терпелив со мной, а дело необычайно сложное, учитывая сугубо косвенные доказательства…

Мистер Брэдфорд. Могу я просить защитника ограничиться возражениями и прекратить попытки влиять на присяжных характеристикой дела?

Судья Ньюболд. Прокурор прав, защитник. Каковы ваши возражения против показаний этого свидетеля?

Судья Мартин. Обвинение не сделало никаких попыток установить время и обстоятельства, при которых свидетельница якобы «случайно слышала» разговоры между обвиняемым и его женой. Свидетельница не присутствовала ни в той комнате, ни даже в том доме, где эти разговоры происходили. Каким же образом она могла «случайно» их слышать? Как она может быть уверена, что разговаривали обвиняемый и его жена? Разве она их видела? Поэтому я настаиваю…

Мисс Дюпре. Но я все слышала собственными ушами!

Судья Ньюболд. Мисс Дюпре! Да, мистер Брэдфорд?

Мистер Брэдфорд. Обвинение вызвало мисс Дюпре в качестве свидетельницы, стараясь избавить жену подсудимого от тягостной необходимости давать показания об их ссорах…

Судья Мартин. Я имею в виду не это.

Судья Ньюболд. Понятно. Тем не менее, защитник, я предлагаю вам выразить вашу точку зрения во время перекрестного допроса. Протест отклонен. Продолжайте, мистер Брэдфорд.

Мистер Брэдфорд продолжает допытываться о ссорах между Джимом и Норой. На перекрестном допросе судья Мартин доводит мисс Дюпре до слез негодования. Он вынуждает ее признаться, в какой позе она находилась по отношению к разговаривающим — съежившись под окном своей спальни в темноте и прислушиваясь к голосам, долетающим через подъездную аллею между ее домом и домом Хейтов, — и так запутывает ее вопросами о датах и времени, что она несколько раз противоречит сама себе. Зрители откровенно наслаждаются.

Дж. П. Симпсон, владелец ломбарда на райтсвиллской площади, заявляет под присягой, что в прошлом ноябре и декабре Джеймс Хейт закладывал в его ломбарде различные драгоценности.

Вопрос. Какие именно драгоценности, мистер Симпсон?

Ответ. Сначала мужские золотые часы — он снял их с цепочки. Отличная вещь.

Вопрос. Эти часы?

Ответ. Да, сэр. Помню, я заплатил ему хорошую цену… Мистер Брэдфорд. Приобщены к вещественным доказательствам.

Клерк. Вещественное доказательство обвинения номер 31.

Вопрос. Не прочтете ли вы надпись на этих часах, мистер Симпсон?

Ответ. Что? Да, сэр: «Джиму… от… Норы».

Вопрос. Что еще заложил обвиняемый, мистер Симпсон?

Ответ. Кольца, золотое и платиновое, брошь — камею с рубинами и так далее. Превосходные вещи.

Вопрос. Вы узнаете драгоценности, которые я показываю вам, мистер Симпсон?

Ответ. Да, сэр. Это те, которые он заложил у меня. Я уплатил ему хорошую цену…

Вопрос. Не важно, сколько вы ему уплатили. Последние предметы — женские украшения, не так ли?

Ответ. Да.

Мистер Брэдфорд. Пожалуйста, прочтите вслух надписи на них.

Ответ. Подождите, пока я надену очки… «Н. Р.»… «Н. Р.»… «Н. Р.Х.»… «Н. Р.».

Норины драгоценности приобщены к вещественным доказательствам.

Вопрос. Последний вопрос, мистер Симпсон. Обвиняемый когда-либо выкупал какой-нибудь из предметов, которые приносил вам?

Ответ. Нет, сэр. Он только приносил мне все новые и новые, а я платил за них хорошую цену.

Судья Мартин отказывается от перекрестного допроса.

Дональд Маккензи, президент Райтсвиллской персональной финансовой корпорации, принеся присягу, заявляет, что Джеймс Хейт в течение последних двух месяцев прошлого года занимал у корпорации солидные суммы.

Вопрос. Под каким обеспечением, мистер Маккензи?

Ответ. Ни под каким.

Вопрос. Не является ли необычным для вашей фирмы, мистер Маккензи, одалживать деньги без обеспечения?

Ответ. Ну, кредитная политика корпорации весьма либеральна, но, как правило, мы требуем гарантии. Вы, конечно, понимаете, что это бизнес. Но поскольку мистер Хейт был вице-президентом Райтсвиллского национального банка и зятем Джона Фаулера Райта, компания в данном случае сделала исключение и выдала ссуду только под его подпись.

Вопрос. Делал ли обвиняемый какие-то выплаты в счет задолженности, мистер Маккензи?

Ответ. Нет.

Вопрос. Ваша компания пыталась получить выданные суммы, мистер Маккензи?

Ответ. Да. Мы не то чтобы беспокоились, но… кредит составил пять тысяч долларов, и после неоднократных обращений к мистеру Хейту с просьбой начать обусловленные выплаты, оставшихся без удовлетворения, мы… я отправился в банк поговорить с мистером Райтом, тестем мистера Хейта, и объяснил ему ситуацию. Мистер Райт сказал, что ничего не знал о долге своего зятя, но обещал вернуть деньги, попросив ничего не говорить об этом. Разумеется, я бы соблюдал полную конфиденциальность, если бы не этот процесс…

Судья Мартин. Протестую. Это не имеет отношения к делу…

Вопрос. Это не важно, мистер Маккензи. Джон Ф. Райт полностью выплатил долг вашей компании?

Ответ. Полностью и с процентами, сэр.

Вопрос. Обвиняемый занимал какие-нибудь деньги начиная с первого января этого года?

Ответ. Нет, сэр.

Вопрос. У вас происходили какие-нибудь разговоры с обвиняемым после первого января?

Ответ. Да. В середине января мистер Хейт пришел ко мне и начал объяснять, почему не выплачивает долг, — сказал, что сделал неудачные вклады, просил дать ему время и обещал полностью расплатиться. Я ответил, что его тесть уже сделал это.

Вопрос. Что на это сказал обвиняемый?

Ответ. Ничего. Он просто вышел из моего кабинета.

ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС СУДЬИ МАРТИНА

Вопрос. Мистер Маккензи, вам не показалось странным, что вице-президент Райтсвиллского национального банка и зять председателя этого банка пришел к вам с просьбой о займе?

Ответ. Ну, вообще-то показалось. Но понимаете, я решил, что это конфиденциальное дело…

Вопрос. И поэтому, без всяких объяснений и гарантий, только на основании подписи, вы ссудили сумму в пять тысяч долларов?

Ответ. Ну, я знал, что старый Джон Ф. выплатит долг, если…

Мистер Брэдфорд. Ваша честь…

Судья Мартин. Это все, мистер Маккензи.

Не все показания против Джима Хейта были услышаны в зале суда. Некоторые из них прозвучали в заведении Вика Карлатти, другие — в парикмахерской отеля «Холлис», третьи — в приемной доктора Эмиля Поффенбергера в Апем-блок, четвертые — в «Придорожной таверне» Гаса Олсена, а по крайней мере один колоритный факт сообщил нью-йоркскому репортеру вечно пьяный мистер Эндерсон на пьедестале памятника павшим в мировой войне, где он в то время возлежал.

Эмелин Дюпре услышала историю Луиджи Марино от Тесси Люпин. Мисс Дюпре делала перманент в салоне красоты на Лоуэр-Мейн, где работала Тесси, которая только что ходила на ленч со своим мужем Джо — одним из парикмахеров Луиджи Марино. Джо передал историю Тесси, Тесси — Эми Дюпре, ну а Эми Дюпре…

После этого город услышал другие истории, и прежние воспоминания вновь засверкали во всем неприглядном виде. «Происходит что-то странное, — начали говорить в Райтсвилле. — Думаете, Фрэнк Ллойд был прав насчет дружбы Картера Брэдфорда с Райтами и всего прочего? Почему Карт не вызвал свидетелями Луиджи, доктора Поффенбергера, Гаса Олсена и остальных? Ведь их показания могут всех убедить, что Джим Хейт хотел убить Нору! Он угрожал ей по всему городу!»

Однажды утром, перед заседанием суда, шеф Дейкин забежал побриться к Луиджи Марино. Джо Люпин, работая у соседнего кресла, слушал в оба волосатых уха.

— Я повсюду искал вас, шеф! — возбужденно заговорил Луиджи. — Я вспомнил кое-что важное!

— Да, Луиджи? Только поскорее.

— В прошлом ноябре Джим Хейт зашел сюда постричься. «Знаете, мистер Хейт, я собираюсь жениться», — сказал я ему. Он ответил, что это хорошо, и спросил, кто эта счастливая девушка. «Франческа Ботильяно, — сказал я. — Я знал ее еще в Италии. Она работала в Сент-Луисе, но теперь приезжает в Райтсвилл, чтобы стать миссис Марино, — я послал ей билет за мой счет». Вы ведь помните, что я женился, шеф…

— Да, Луиджи. Выкладывай поскорее!

— Ну и что, думаете, сказал мне мистер Хейт? «Никогда не женись на бедной девушке, Луиджи! От такого брака не получишь никакой прибыли!» Понимаете? Он женился на Норе Райт из-за ее денег! Попросите мистера Брэдфорда вызвать меня в суд, и я все расскажу!

Шеф Дейкин усмехнулся, но Райтсвилл отнюдь не смеялся, считая вполне логичным, что история Луиджи должна прозвучать в суде. Она бы подтвердила, что Джим Хейт женился на Норе Райт из-за денег. Если мужчина женится на женщине ради денег, он может и отравить ее ради них… Райтсвиллские дамы, в чьих семьях имелись поверенные, слышали от них многозначительные замечания насчет «приемлемых» показаний.

Доктор Поффенбергер сам явился к прокурору Брэдфорду перед процессом с предложением выступить свидетелем.

— В прошлом декабре, Карт, Хейт пришел ко мне с абсцессом зуба мудрости. Я дал ему наркоз, и он, находясь под действием веселящего газа, постоянно твердил: «Я избавлюсь от нее!» А потом добавил: «Мне нужны эти деньги для себя!» Разве это не доказывает, что он собирался убить Нору и почему?

— Нет, — устало ответил Брэдфорд. — Возгласы в бессознательном состоянии не являются приемлемыми показаниями. Идите, Эмиль, и не мешайте мне работать, ладно?

Доктор Поффенбергер был возмущен. Он повторил свою историю тем пациентам, которые захотели ее послушать, а таких было подавляющее большинство.

История Гаса Олсена достигла ушей прокурора через Криса Дорфмана из подразделения радиофицированной дорожной патрульной службы (располагавшего одним автомобилем). Патрульный Дорфман «случайно» заглянул в заведение Олсена выпить кока-колу (по его словам), и возбужденный Гас сообщил ему, что однажды услышал от Джима Хейта, когда тот был «навеселе». Крис Дорфман возбудился в свою очередь, ибо неделями ломал голову над тем, как ему принять участие в судебном процессе и попасть в газеты.

— Ну и что же такого сказал Хейт, Крис? — осведомился прокурор Брэдфорд.

— Гас говорит, что Джим Хейт пару раз приезжал в «Таверну» поддатым и требовал еще выпивки, а Гас, по его словам, всегда давал ему от ворот поворот. Однажды он даже позвонил миссис Хейт и попросил ее приехать за мужем, который был пьян в дым и поднял шум. Но Гас вспоминает, что однажды, когда Хейт в очередной раз был там пьяный, он начал распространяться о женах, о том, какое паршивое дело — брак, а потом заявил: «Мне ничего не остается, как только избавиться от нее, Гас! Я должен сделать это поскорее, иначе она сведет меня с ума!» По-моему, об этом должны услышать в суде, мистер Брэдфорд.

— Заявления под действием алкоголя более чем сомнительны! — простонал Карт. — Хочешь, чтобы я из-за этого проиграл дело? Возвращайся лучше в свою машину, Крис!

История мистера Эндерсона была сама простота.

— Сэр, — с достоинством поведал он нью-йоркскому репортеру, — мы с мистером Хейтом родственные души — не раз встречались на площади и осушали вместе пурпурный флакон. Я хорошо помню тот вечер, когда мы коротали часы «в пещере этой душной, мрачной под шум дождя и злой декабрьский ветер»![51] «Цимбелин», сэр, — один из пренебрегаемых шедевров великого мастера…

— Мы отвлеклись, — прервал репортер. — Что произошло?

— Ну, сэр, мистер Хейт обнял меня и сказал. Цитирую: «Я собираюсь убить ее, Энди. Вот увидишь, я это сделаю!»

— Bay! — воскликнул репортер и оставил мистера Эндерсона спать на пьедестале памятника павшим в мировой войне.

Но прокурор Брэдфорд отказался и от этого сладкого блюда, после чего Райтсвилл пришел к выводу, что тут «что-то не так», и начал понемногу бурлить.

Слухи достигли ушей судьи Лайзендера Ньюболда. Начиная с того дня в конце каждого заседания суда он строго предупреждал присяжных, чтобы они не обсуждали дело ни с кем — даже друг с другом.

Полагали, что внимание судьи Ньюболда к слухам было привлечено не без участия Илая Мартина, который выглядел обеспокоенным — особенно по утрам, после завтрака с женой. Клэрис была полезна тем, что служила барометром настроений Райтсвилла. Злоба начала проникать в зал суда, перекатываясь взад-вперед между старым юристом и Картером Брэдфордом, покуда репортеры не стали подталкивать друг друга, шепча, что «старик вот-вот сломается».

Томас Уиншип, старший кассир Райтсвиллского национального банка, заявил, что Джеймс Хейт всегда пользовался тонким красным карандашом, работая в банке, и предъявил многочисленные документы из банковских архивов, которые Хейт подписал таким карандашом.

Последним предметом, приобщенным к вещественным Доказательствам Брэдфордом, выбравшим самое подходящее время, была «Токсикология» Эджкоума с красноречивым абзацем о мышьяке, подчеркнутым красным карандашом. Присяжные передавали том из рук в руки, судья Мартин выглядел «уверенным», а Джеймс Хейт, сидящий рядом с ним за столом защиты, быстро огляделся, словно искал путь к бегству. Но момент прошел, и он стал вести себя как прежде — молчал, обмякнув на стуле с почти скучающим выражением на сером лице.

В конце заседания в пятницу, 28 марта, прокурор Брэдфорд заявил, что, «возможно, близок к завершению процедуры обвинения», но будет знать точно, когда суд соберется в понедельник утром. Последовали бесконечные разговоры перед судейским креслом, а затем судья Ньюболд объявил перерыв до понедельника, 31 марта.

Заключенного отвели назад в его камеру на первом этаже здания суда, зал опустел, а Райты отправились домой. Оставалось только ждать понедельника… и пытаться подбодрить Нору. Она лежала в шезлонге в своей спальне, обрывая розы с ситцевых оконных занавесок. Герми не разрешила ей присутствовать на суде, и после двух дней слез Нора устала бороться.

Но в пятницу, 28-го, произошло еще кое-что. Роберта Робертс потеряла работу. Журналистка в течение всего процесса упорно продолжала защищать Джима Хейта, оставаясь единственным репортером, еще не приговорившим «молчаливого божьего человека», как окрестил его один остряк газетчик, к смерти. В пятницу Роберта получила телеграмму из Чикаго от Бориса Коннела, уведомлявшего, что он «аннулирует колонку». Роберта телеграфировала своему чикагскому адвокату, требуя подать иск на синдикат «Новости и сенсации». Но в субботу утром газета вышла без ее колонки.

— Что вы собираетесь делать теперь? — поинтересовался Эллери Квин.

— Остаться в Райтсвилле. Я одна из тех надоедливых женщин, которые никогда не сдаются, и еще могу принести пользу Джиму Хейту.

Роберта провела все субботнее утро в камере Джима, убеждая его заговорить и начать защищаться. Присутствующие при этом судья Мартин и Эллери молча слушали ее энергичные призывы. Но Джим всего лишь мотал головой, казался на три четверти мертвым и погруженным в какой-то странный формальдегид собственного производства.

Глава 22

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

До понедельника оставался целый уик-энд. На субботний вечер Нора пригласила Роберту Робертс и судью Илая Мартина к обеду, чтобы «все обсудить с семьей». Гермиона хотела, чтобы Нора не вставала с кровати из-за ее «положения», но Нора возразила:

— Мама, мне гораздо полезнее двигаться, чем лежать!

Поэтому Герми благоразумно предпочла не настаивать.

Нора начала заметно толстеть в талии, ее щеки внезапно стали одутловатыми, и она ходила по дому так, словно ноги у нее были налиты свинцом. Когда обеспокоенная Гермиона обратилась к доктору Уиллоби, тот ответил:

— Нора в настолько хорошем состоянии, Герми, насколько мы могли ожидать.

Герми не осмелилась задавать дальнейшие вопросы. Но она почти не отходила от дочери и бледнела, когда та пыталась поднять даже толстую книгу.

После ужина, казавшегося безвкусным и прошедшего почти в молчании, все перешли в гостиную. Луди наглухо закрыла ставни и разожгла огонь. Они сидели у камина в застывших позах людей, которые знают, что должны что-то сказать, но не находят слов. Даже потрескивающее в очаге пламя не приносило облегчения. Расслабиться было невозможно: присутствие Норы ощущалось слишком сильно.

— Сегодня вечером вы почти ничего не сказали, мистер Смит, — заметила наконец Роберта Роберте.

Нора вопросительно посмотрела на Эллери, но он отвел глаза.

— Говорить особенно не о чем, верно?

— Да, по-видимому, — пробормотала журналистка.

— Насколько я понимаю, у нас не интеллектуальная или эмоциональная, а юридическая проблема. Вера не поможет оправдать Джима, хотя, возможно, укрепит его Дух. Только факты могут его спасти.

— А их нет! — воскликнула Нора.

— Пожалуйста, дорогая! — простонала Герми. — Ты же слышала, как доктор Уиллоби говорил, что тебе нельзя волноваться.

— Знаю, мама. — Нора повернулась к судье Мартину, угрюмо смотревшему на огонь, растопырив перед носом длинные пальцы. — Как обстоят дела, дядя Илай?

— Не хочу обманывать тебя, Нора, — старый юрист покачал головой, — но хуже некуда.

— Вы имеете в виду, что у Джима нет ни единого шанса?

— Шанс есть всегда, Нора, — вмешалась Роберта Робертс.

— Да, — вздохнул судья. — С присяжными трудно что-то сказать наперед.

— Если бы мы хоть что-то могли сделать, — беспомощно произнесла Герми.

Джон Ф. глубже закутался в пиджак.

— Что вы за люди! — воскликнула Лола Райт. — Сидите, ноете и ломаете руки! Я устала от этого! — Она с отвращением швырнула сигарету в огонь.

— Я тоже, — сквозь зубы процедила Пэт. — Меня уже тошнит!

— Патриция, дорогая, — простонала Герми, — думаю, тебе лучше не участвовать в этой дискуссии.

— Еще бы, мама! — поморщилась Лола. — Ведь это твоя беби! Ты всегда смотрела на Пэт только как на длинноногую девчонку, которая не желает пить молоко и залезает на вишню Эми Дюпре!

Пэт пожала плечами. Эллери Квин с подозрением посмотрел на нее. С прошлого четверга мисс Патриция Райт вела себя в высшей степени странно — слишком тихо и задумчиво для здорового экстраверта,[52] — как будто в ее хорошенькой головке роились какие-то тайные мысли. Эллери хотел обратиться к ней, но вместо этого зажег сигарету. Золотая лихорадка 1849 года, подумал он, началась со старой кастрюли в грязном ручейке. Кто знает, где могут найтись факты?

— А что вы думаете, Эллери? — взмолилась Нора.

— Эллери размышляет о деле, пытаясь найти в нем лазейку, — объяснила Пэт судье Мартину.

— Не юридическую, — поспешил пояснить Эллери, когда судья сдвинул брови. — Но я так долго жонглировал криминальными фактами в моих книгах, что… э-э… приобрел некоторую сноровку, жонглируя ими в реальности.

— Если вы добьетесь успеха с этими фактами, — проворчал старый юрист, — то вы чародей.

— Неужели ничего нельзя сделать? — возмутилась Нора.

— Давайте посмотрим правде в лицо, Нора, — мрачно продолжил Эллери. — Положение Джима безнадежно. Вам лучше подготовиться… Я перебрал в уме каждую крупицу показаний, тщательно взвесил каждый факт и не нашел лазейки. Еще никогда не было такого однозначного дела против обвиняемого. Картер Брэдфорд и шеф Дейкин соорудили настоящего колосса, и понадобится чудо, чтобы его опрокинуть.

— А я отнюдь не Голиаф,[53] — сухо добавил судья Илай.

— О, я готова ко всему, — горько усмехнулась Нора, затем отвернулась и закрыла лицо руками.

— Не делай резких движений, Нора! — всполошилась Герми. — Ты должна соблюдать осторожность.

Нора кивнула не оборачиваясь. Комнату наполнила тишина, от которой она, казалось, вот-вот взорвется.

— Мисс Робертс, — заговорил наконец Эллери; его черный силуэт вырисовывался на фоне пламени, — я хотел бы узнать кое-что.

— Да, мистер Смит? — отозвалась журналистка.

— Вы потеряли вашу колонку, потому что решили противостоять общественному мнению и бороться за Джима Хейта?

— Слава богу, это еще свободная страна, — беспечно промолвила Роберта. Но было видно, что она напряглась всем телом.

— Почему вы проявляете такой интерес к этому делу, что готовы даже пожертвовать своей работой?

— Я верю, что Джим Хейт невиновен.

— Перед лицом всех доказательств против него?

Она улыбнулась:

— Я женщина и к тому же медиум. Вот вам две причины.

— Нет, — покачал головой Эллери.

Роберта поднялась.

— Не уверена, что мне это нравится, — заявила она. — Что вы имеете в виду?

Остальные нахмурились. В комнате появилось нечто, трещащее громче горевшего хвороста.

— Слишком уж это прекрасно, — усмехнулся Эллери Квин. — Крутая журналистка отказывается от заработка, защищая абсолютно постороннего ей человека, который, как указывают все факты и уверен весь мир, виновен, словно сам Каин. У Райтов есть предлог — они хотят, чтобы их зять был оправдан ради дочери и внука. Но каковы ваши причины?

— Я уже назвала их вам!

— А я вам не верю.

— Ну и что мне делать в связи с этим?

— Что вы скрываете, мисс Робертс? — строго осведомился Эллери.

— Я отказываюсь подчиняться допросу третьей степени.

— Очень жаль. Но вы явно что-то знаете и знали с того времени, как прибыли в Райтсвилл. Что вы знаете такого, что вынуждает вас встать на защиту Джима?

Журналистка подобрала свои перчатки и манто из чернобурки.

— Иногда, мистер Смит, вы мне очень не нравитесь… Нет, миссис Райт, не беспокойтесь. — Она быстро вышла.

Эллери Квин уставился на освобожденное ею место.

— Я думал, — виновато произнес он, — что гнев развяжет ей язык.

— Пожалуй, — задумчиво промолвил судья Мартин, — я поговорю по душам с этой особой.

Эллери пожал плечами.

— А вы, Лола…

— Я? — с удивлением откликнулась она. — Чем я провинилась, учитель?

— Вы тоже что-то скрываете.

Лола уставилась на него, потом рассмеялась и закурила сигарету.

— Сегодня вечером у вас скотленд-ярдовское настроение, верно?

— Вам не кажется, — улыбнулся Эллери, — что пришло время рассказать судье Мартину о вашем визите к задней двери дома Норы в канун Нового года как раз перед полуночью?

— Лола! — ахнула Герми. — Ты была там?

— Это не имеет никакого отношения к делу, мама, — раздраженно ответила Лола. — Конечно, судья, я расскажу вам. Но раз уж мы ищем конструктивные пути, как насчет того, чтобы знаменитый мистер Смит приступил к работе?

— Над чем? — спросил знаменитый мистер Смит.

— Мой дорогой умник, вы знаете куда больше, чем говорите!

— Какой смысл в этих пререканиях, Лола? — с отчаянием простонала Нора.

— Думаете, если бы Эллери мог что-то сделать, он бы этого не сделал? — воскликнула Пэт.

— Не знаю. — Лола покосилась на «обвиняемого» сквозь сигаретный дым. — Он не так прост.

— Одну минуту, — вмешался судья Мартин. — Смит, если вы что-то знаете, я вызову вас в суд!

— Если бы я думал, что это вам поможет, судья, то охотно бы согласился, — запротестовал Эллери. — Но это только повредит.

— Повредит Джиму?

— Это просто сделает неизбежным его осуждение.

— Вы имеете в виду, молодой человек, — впервые заговорил Джон Ф., — что знаете о виновности Джима?

— Я этого не говорил, — проворчал Эллери. — Но мои показания лишь подтвердят, что никто, кроме Джима, не мог отравить этот коктейль, и вы не сможете это опровергнуть, даже если Верховный суд придет вам на помощь. Я не должен давать показания!

В комнату вошел шеф Дейкин.

— Простите за вторжение, — проговорил он, — но я должен вручить повестку мистеру Смиту.

— Мне? — воскликнул Эллери.

— Да, сэр. Мистер Смит, вы вызываетесь в суд в понедельник утром, чтобы выступить свидетелем обвинения по делу «Народ против Джеймса Хейта».

Часть пятая

Глава 23

ЛОЛА И ЧЕК

— Я тоже получила, — шепнула Лола Эллери Квину в понедельник утром в зале суда.

— Что вы получили?

— Вызов дать свидетельские показания в пользу любимого народа.

— Странно, — пробормотал Квин.

— Этот щенок прячет что-то в рукаве, — заявил судья Мартин. — А что здесь делает Дж. С.?

— Кто? — Эллери огляделся вокруг.

— Дж. С. Петтигру — риелтор. Брэдфорд что-то ему нашептывает. Дж. С. ничего не может знать об этом деле.

— Проклятие! — сдавленным голосом произнесла Лола.

Они уставились на нее. Она смертельно побледнела.

— Что случилось, Лола? — спросила Пэт.

— Ничего. Этого просто не может быть…

— А вот и Ньюболд. — Судья Мартин быстро поднялся. — Помните, Лола, просто отвечайте на вопросы Картера. Никакой добровольной информации. Может быть, — мрачно добавил он, когда пристав прокричал в зал приказ встать, — мне самому удастся проделать один-два трюка на перекрестном допросе.

* * *

Дж. С. Петтигру занял свидетельское место, дрожа и вытирая лицо носовым платком в горошек, какими пользуются фермеры близ Райтсвилла. Да, его имя Дж. С. Петтигру, он занимается бизнесом по продаже недвижимости в Райтсвилле и много лет дружит с семьей Райт — его дочь Кармел лучшая подруга Патриции Райт. (Патриция Райт поджала губы. «Лучшая подруга» не звонила ей с 1 января.)

На лице Картера Брэдфорда было написано торжество. Его лоб блестел от пота, и они с Дж. С. составляли «дуэт с носовыми платками».

Вопрос. Я передаю вам этот погашенный чек, мистер Петтигру. Вы узнаете его?

Ответ. Да.

Вопрос. Что там написано?

Ответ. Дата — 31 декабря 1940 года. Подлежит к оплате в размере ста долларов наличными. Подписано Дж. С. Петтигру.

Вопрос. Вы выписывали этот чек, мистер Петтигру?

Ответ. Да.

Вопрос. В тот день, который на нем указан, — в канун Нового года?

Ответ. Да, сэр.

Вопрос. Кому вы выписали этот чек, мистер Петтигру?

Ответ. Лоле Райт.

Вопрос. При каких обстоятельствах вы выдали мисс Лоле Райт чек на сто долларов?

Ответ. Мне что-то не по себе… Ну, в последний день года я прибирался в своем офисе в Хай-Виллидж, когда пришла Лола. Она сказала, что очутилась на мели, и так как знает меня всю жизнь, то просит одолжить ей сотню долларов. Я видел, что она взволнована…

Мистер Брэдфорд. Просто повторите, что вы оба говорили.

Ответ. Ну, в общем это все… Ах да! Лола попросила наличные. Я сказал, что у меня их нет, а банки уже не работали, поэтому я дам ей чек. «Ну, на нет суда нет», — сказала она. Я выписал ей чек, она поблагодарила и ушла. Могу я тоже уйти?

Вопрос. Мисс Райт говорила вам, зачем ей нужны деньги?

Ответ. Нет, сэр, и я ее не спрашивал.

Чек приобщили к вещественным доказательствам, а когда судья Мартин, собиравшийся потребовать вычеркнуть все показания Дж. С., перевернул чек и прочитал написанное на обороте, то побледнел и закусил губу, а потом величаво махнул рукой и отказался от перекрестного допроса. Дж. С. так торопился покинуть свидетельское место, что споткнулся и чуть не упал. Он кисло улыбнулся Герми, продолжая вытирать вспотевшее лицо.

Лола Райт нервничала, принося присягу, но в ее взгляде светился вызов, заставивший покраснеть Картера Брэдфорда. Он показал ей чек.

— Мисс Райт, что вы сделали с этим чеком, получив его от Дж. С. Петтигру 31 декабря прошлого года?

— Спрятала его в кошелек, — ответила Лола.

Послышались смешки, но судья Мартин нахмурился, и Лола села прямо.

— Знаю, — кивнул Картер, — но кому вы его передали?

— Не помню.

«Глупышка, — подумал Эллери. — Ты у него в руках. Не осложняй положение упрямством». Брэдфорд поднес чек к ее лицу:

— Возможно, это освежит вашу память, мисс Райт. Пожалуйста, прочтите передаточную надпись на обороте.

Лола судорожно глотнула и тихо прочитала:

— «Джеймсу Хейту».

Сидящий за столом защиты Джим устало улыбнулся и вновь погрузился в апатию.

— Можете объяснить, каким образом эта надпись появилась на чеке, полученном вами от мистера Петтигру?

— Я отдала его Джиму.

— Когда?

— В ту же ночь.

— Где?

— В доме моей сестры Норы.

— В доме вашей сестры Норы. Вы слышали прозвучавшие здесь свидетельства, утверждающие, что вы не присутствовали в ее доме на вечеринке в канун Нового года?

— Да.

— Ну, так были вы там или нет?

В голосе Брэдфорда слышались жесткие нотки, и Пэт заерзала на своем стуле у перил, прошептав почти вслух: «Я ненавижу тебя!»

— Я заходила в дом на несколько минут, но не была на вечеринке.

— Понятно. Вас приглашали на вечеринку?

— Да.

— Но вы не пошли?

— Нет.

— Почему?

Судья Мартин заявил протест, и судья Ньюболд поддержал его. Брэдфорд улыбнулся.

— Кто-нибудь видел вас, кроме вашего зятя — обвиняемого?

— Нет. Я прошла через черный ход на кухню.

— Значит, вы знали, что Джим Хейт находился на кухне? — быстро спросил Картер.

Лола порозовела.

— Да. Я стояла на заднем дворе, пока не увидела через окно, что Джим вошел в кухню. Он сразу скрылся в буфетной, и я подумала, что с ним кто-то еще. Но через несколько минут решила, что он там один, и постучала. Джим вышел из буфетной к двери во двор, и мы поговорили.

— О чем, мисс Райт?

Лола растерянно взглянула на судью Мартина. Он сделал движение, словно собираясь встать, но остался на месте.

— Я отдала Джиму чек.

Эллери наклонился вперед. Так вот в чем состояла миссия Лолы! Он не смог подслушать или подсмотреть, что происходило между ней и Джимом в ту ночь у кухонной двери.

— Вы передали ему чек, — повторил Брэдфорд. — Мисс Райт, обвиняемый просил у вас деньги?

— Нет!

Эллери мрачно улыбнулся. Ложь — но во спасение.

— Разве вы не одолжили у мистера Петтигру сто долларов с целью передать их обвиняемому?

— Да, — холодно ответила Лола. — Но эту сумму я задолжала Джиму. Я хронически должна всем. Некоторое время назад я заняла у Джима деньги и вернула ему долг — вот и все.

Эллери вспомнил, как он проследил Джима до квартиры Лолы в Лоу-Виллидж, как пьяный Джим требовал Денег, а Лола сказала, что их у нее нет… В канун Нового года она не вернула «долг», а сделала вклад в счастье Норы…

— Вы заняли деньги у Петтигру, чтобы уплатить долг Хейту? — осведомился Картер, подняв брови.

В зале раздался смех.

— Свидетельница ответила на вопрос, — заметил судья Илай.

Брэдфорд махнул рукой.

— Мисс Райт, Хейт просил вас о возвращении долга?

— Нет, — слишком быстро ответила Лола.

— И вы сами решили, без всяких его требований, вернуть ему деньги в последний день года?

Снова протест, который был принят.

— Мисс Райт, ваш доход крайне мал, не так ли?

Протест и жаркий спор. Судья Ньюболд удалил из зала присяжных.

— Ваша честь, — обратился к нему Брэдфорд, — обвинение стремится доказать, что обвиняемый уговорил свидетельницу, которая сама пребывала в стесненных обстоятельствах, раздобыть для него деньги. Это указывает на то, как отчаянно он в них нуждался, и подтверждает мотив преступления.

Жюри вернули в зал, и Брэдфорд с новой силой взялся за Лолу. Протесты последовали опять, но присяжные, которые крайне редко забывают то, о чем велят им забыть судьи, в итоге остались убежденными в правоте Брэдфорда.

Однако судья Мартин не был побежден и начал перекрестный допрос почти радостно.

— Мисс Райт, — заговорил старый юрист, — вы заявили, что ночью в канун Нового года подходили к черному ходу дома вашей сестры. Не помните, в какое время состоялся этот визит?

— Помню. Я посмотрела на часы, потому что… тоже должна была пойти на вечеринку в городе. Было без четверти двенадцать.

— Вы также заявили, что видели, как ваш зять вошел в буфетную, после чего вы постучали в дверь, он вышел к вам, и вы поговорили. Где именно происходил этот разговор?

— У двери на кухню.

— Что вы сказали Джиму?

— Я спросила его, чем он занимается, и он ответил, что только что смешал коктейли «Манхэттен» для гостей и собирался добавить туда горькие вишни, когда я постучала. Тогда я рассказала ему о чеке…

— Вы видели коктейли, которые он упомянул?

Зал зашелестел, как растревоженный птичник, а Картер Брэдфорд, нахмурившись, наклонился вперед. Это было важно, так как отравление напитка произошло именно тогда. Вскоре зал угомонился.

— Нет, — ответила Лола. — Джим вышел открыть дверь со стороны буфетной, поэтому я знала, где он смешивал коктейли. С того места, где я стояла, я не могла видеть буфетную, поэтому не видела и коктейли.

— Ага! Мисс Райт, если бы кто-то проскользнул в кухню из коридора или столовой, пока вы и мистер Хейт разговаривали у задней двери, вы смогли бы увидеть этого человека?

— Нет. Дверь из столовой ведет не на кухню, а прямо в буфетную, а хотя дверь из коридора ведет на кухню и видна от задней двери, я не могла ее видеть, так как передо мной стоял Джим и все загораживал.

— Иными словами, мисс Райт, покуда вы и мистер Хейт разговаривали — мистер Хейт стоял спиной к кухне, не позволяя вам видеть большую ее часть, — кто-то мог проскользнуть в кухню из коридора, подойти к буфетной и вернуться, оставшись не замеченным вами обоими?

— Совершенно верно, ваша честь.

— Или же кто-то мог войти в буфетную из столовой в течение этого времени, и ни вы, ни мистер Хейт его не увидели бы?

— Конечно. Я же говорила вам, что буфетная не видна от задней двери.

— Как долго длился ваш разговор?

— Думаю, минут пять.

— Это все, благодарю вас, — с торжеством произнес судья Илай.

Картер Брэдфорд поднялся, чтобы возобновить прямой допрос. Зал перешептывался, присяжные выглядели задумчивыми, а волосы Картера встали дыбом, но его голос и манеры остались сдержанными.

— Мисс Райт, я понимаю, что для вас это мучительно, но мы должны до конца прояснить вашу историю. Кто-нибудь входил в буфетную через кухню или столовую, пока вы разговаривали у задней двери с Джимом Хейтом?

— Не знаю. Я всего лишь сказала, что кто-нибудь мог войти и мы бы его не заметили.

— Значит, вы не можете утверждать, что кто-то входил в буфетную?

— Да, но я не могу и утверждать, что никто туда не входил. Такое легко могло произойти.

— Но вы не видели никого, входящего в буфетную, и видели Джима Хейта, выходящего оттуда?

— Да, но…

— И видели, как он туда вернулся?

— Ничего подобного, — резко возразила Лола. — Я повернулась и ушла, оставив Джима у двери.

— Спасибо, это все, — вежливо произнес Картер. Он даже попытался помочь ей подняться, но Лола встала сама и, вскинув голову, направилась к своему месту в зале. — Я бы хотел, — обратился к суду Картер, — вызвать одного из моих предыдущих свидетелей — Фрэнка Ллойда.

Когда пристав вызвал издателя, мистер Эллери Квин сказал себе: «Готовься!»

Щеки Ллойда были желтыми, как у больного. Шаркая, он поднялся к свидетельскому месту, небритый, неопрятный и с плотно сжатыми губами. Бросив взгляд на Джима Хейта, сидящего на расстоянии десяти футов от него, Фрэнк отвернулся, и в его зеленых глазах мелькнула злоба. Он пробыл на месте свидетеля всего несколько минут. Суть его показаний, хирургически извлеченных Брэдфордом, сводилась к важному факту, который он забыл, делая предыдущее заявление. Джим Хейт не был единственным, кто выходил из гостиной в то время, когда он смешивал последнюю порцию коктейлей незадолго до полуночи.

Вопрос. Кто же еще выходил оттуда, мистер Ллойд?

Ответ. Гость Райтов — Эллери Смит.

«Ты умный зверь! — с восхищением подумал Эллери. — Но теперь зверь я, и я угодил в западню… Что же делать?»

Вопрос. Мистер Смит покинул комнату сразу после обвиняемого?

Ответ. Да. Он не возвращался, пока Хейт не вернулся с подносом и не начал раздавать коктейли.

Время пришло, подумал мистер Квин. Картер Брэдфорд повернулся и посмотрел прямо в глаза Эллери.

— Я вызываю, — резко произнес он, — Эллери Смита.

Глава 24

ЭЛЛЕРИ СМИТ ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ

Покуда Эллери Квин вставал со стула, шел через зал суда, приносил присягу и занимал место свидетеля, его мысли отнюдь не были заняты предстоящими вопросами прокурора Брэдфорда и его ответами на них. Эллери практически не сомневался в том, что спросит Брэдфорд, и был твердо уверен в том, как на них ответит он. Благодаря запоздалым воспоминаниям Фрэнка Ллойда Брэдфорд знал или догадывался, какую роль в ту роковую ночь играл таинственный мистер «Смит». Поэтому один вопрос будет приводить к другому, подозрение перейдет в уверенность, и вся история непременно выйдет наружу. Эллери никогда не приходило в голову, что он может откровенно лгать. Не потому, что он был святым, моралистом или опасался последствий, а потому, что весь его опыт был связан с поисками правды, и он знал, что, если убийство может остаться нераскрытым, правда рано или поздно станет известна. Следовательно, куда практичнее говорить правду, чем лгать. Кроме того, люди ожидают, что вы будете лгать в суде, и в этом ваше немалое преимущество, если только вы достаточно умны, чтобы им воспользоваться.

Нет, ум мистера Квина был озабочен другим вопросом: как обернуть правду, выглядевшую гибельной для Джима Хейта, ему на пользу? Это стало бы метким ударом, которому придала бы силу неожиданность, ибо молодой Брэдфорд никак не может предвидеть то, что сам Эллери, уже сидящий на свидетельском месте, еще не смог изобрести.

Поэтому мистер Квин не напрягал мозг, а потихоньку исследовал его самые потайные уголки в поисках намека или ключа к тому пути, которым нужно следовать.

Покуда Эллери отвечал на первые рутинные вопросы о его имени, роде занятий, связях с семьей Райт и тому подобном, поведение Картера Брэдфорда подсказало ему еще одну мысль. Слова Брэдфорда были сдержанными и беспристрастными, но в его тоне слышалась горечь. Карт не забывал, что этот худощавый человек со спокойным взглядом, находящийся сейчас в его власти, автор не только книг, но и, в некотором роде, любовных неприятностей мистера Брэдфорда. Образ Пэтти незримо присутствовал между ними, и мистер Квин с удовлетворением отметил это как свое очередное преимущество над прокурором. Ибо образ этот слепил глаза и омрачал вполне респектабельный интеллект молодого мистера Брэдфорда. Запомнив упомянутое преимущество, мистер Квин вновь сосредоточился на стратегических проблемах, вполуха слушая задаваемые ему вопросы.

Внезапно Эллери понял, как заставить правду работать на Джима Хейта! С трудом сдержав усмешку, он откинулся назад и сосредоточил все внимание на прокуроре. Первый же вопрос по существу убедил его, что Брэдфорд, высунув язык, бежит по горячему следу.

— Вы помните, мистер Смит, что мы обнаружили три письма, написанные почерком обвиняемого, в результате истерической уверенности миссис Хейт, что вы уже рассказали нам о них?

— Да.

— И вы также помните две мои безуспешные попытки в тот же день выяснить у вас, что вы знаете об этих письмах?

— Отлично помню.

— Мистер Смит, сегодня вы находитесь на свидетельском месте под присягой, обязывающей вас говорить только правду. Я спрашиваю вас: знали ли вы о существовании этих трех писем до того, как шеф Дейкин нашел их в доме обвиняемого?

— Да, знал, — ответил Эллери.

Брэдфорд был удивлен. Столь откровенный ответ насторожил его.

— Когда вы узнали о них?

Эллери сообщил ему это, и удивление Брэдфорда сменилось удовлетворением.

— При каких обстоятельствах? — быстро спросил он с легким оттенком презрения.

Эллери послушно ответил.

— Следовательно, вы знали, что миссис Хейт грозила опасность со стороны ее мужа?

— Не совсем. Я знал, что существуют три письма, указывающие на это.

— Верили ли вы или нет, что эти письма написаны обвиняемым?

Судья Мартин попытался возразить, но мистер Квин встретился с ним взглядом и едва заметно покачал головой.

— Я этого не знал.

— Разве мисс Патриция Райт не идентифицировала в вашем присутствии почерк ее зятя, как вы только что заявили?

Мисс Патриция Райт, сидящая на расстоянии пятнадцати футов, с ненавистью смотрела на обоих.

— Да, но это не означало, что так оно и есть.

— Вы сами не проверяли почерк?

— Проверял. Но я не претендую на звание графологического эксперта.

— Тем не менее вы ведь должны были прийти к какому-то выводу, мистер Смит?

— Протестую! — не сдержавшись, крикнул судья Мартин. — Выводы мистера Смита никого не касаются.

— Вычеркните вопрос, — распорядился судья Ньюболд.

Брэдфорд улыбнулся.

— Вы даже обследовали принадлежащую обвиняемому книгу Эджкоума «Токсикология» — в частности, страницы семьдесят один и семьдесят два, посвященные мышьяку, где определенные фразы были подчеркнуты красным карандашом?

— Да.

— Вы поняли из этих фраз, что если планируется убийство, то оно произойдет при помощи отравления мышьяком?

— Мы можем спорить до бесконечности о разнице между уверенностью и возможностью, — печально отозвался Эллери Квин, — но, чтобы сэкономить время, отвечаю «да».

— Мне кажется, ваша честь, — заявил Илай Мартин, — что это абсолютно неправильный метод допроса.

— Почему, защитник? — осведомился судья Ньюболд.

— Потому что мысли и выводы мистера Смита, касающиеся уверенности, возможности, сомнений и прочего, не имеют прямого отношения к рассматриваемым фактам.

Брэдфорд снова улыбнулся и, когда судья Ньюболд попросил его ограничить вопросы конкретными событиями и разговорами, небрежно кивнул, словно это не имело значения.

— Вы были осведомлены, мистер Смит, что в третьем письме говорилось о «смерти» миссис Хейт как об уже происшедшей в канун Нового года?

— Да.

— Во время новогодней вечеринки вы следовали за обвиняемым, когда он выходил из гостиной?

— Да.

— Вы весь вечер держали его под наблюдением?

— Да.

— Вы наблюдали за ним, когда он смешивал коктейли в буфетной?

— Да.

— Помните ли вы, как обвиняемый последний раз смешивал коктейли перед полуночью?

— Хорошо помню.

— Где он их смешивал?

— В буфетной, рядом с кухней.

— Вы последовали за ним туда из гостиной?

— Да, через коридор, ведущий из прихожей в заднюю часть дома. Он вошел в кухню и направился в буфетную. Я следовал за ним, но остановился в коридоре у двери.

— Он видел вас?

— Понятия не имею.

— Но вы старались, чтобы он вас не заметил?

Мистер Квин улыбнулся:

— Нет, но и не старался попадаться ему на глаза. Я просто стоял у полуоткрытой двери из коридора в кухню.

— Обвиняемый поворачивался к вам? — настаивал Брэдфорд.

— Нет.

— Но вы могли его видеть?

— Четко.

— Что делал обвиняемый?

— Приготовил коктейли «Манхэттен» в шейкере, разлил их в чистые стаканы на подносе и потянулся за банкой с горькими вишнями, которая стояла на столе в буфетной, когда в заднюю дверь постучали. Тогда он оставил коктейли и вышел на кухню посмотреть, кто пришел.

— Именно тогда состоялся разговор мисс Лолы Райт с обвиняемым, о котором она только что сообщила?

— Да.

— Поднос с коктейлями оставался в буфетной, и вы видели его в течение всего промежутка времени, когда обвиняемый разговаривал с Лолой Райт у задней двери в кухню?

— Да.

Поколебавшись, Картер Брэдфорд спросил напрямик:

— Видели ли вы, как кто-нибудь подходил к этим коктейлям в промежутке между тем, как обвиняемый оставил их в буфетной, и тем, когда он туда вернулся?

— Не видел, потому что там никого не было, — ответил Эллери.

— Буфетная оставалась абсолютно пустой все это время?

— Если вы имеете в виду одушевленные предметы, то да.

Брэдфорд с трудом скрывал радостное возбуждение — он сделал рискованный, но отнюдь не безуспешный ход. Лица Райтов окаменели.

— Мистер Смит, вы видели, как обвиняемый вернулся в буфетную после ухода Лолы Райт?

— Да.

— Что он там делал?

— Добавил по горькой вишне из банки в каждый бокал с коктейлем, используя палочку из слоновой кости, потом взял поднос обеими руками и осторожно направился через кухню к двери, у которой я стоял. Я сделал вид, что оказался там случайно, и мы вместе вернулись в гостиную, где он сразу же начал раздавать коктейли членам семьи и гостям.

— По пути из буфетной в гостиную к нему подходил кто-нибудь, кроме вас?

— Нет.

Эллери спокойно ожидал следующего вопроса, хотя видел триумф в глазах Брэдфорда.

— Мистер Смит, вы больше ничего не заметили в этой буфетной?

— Нет.

— Больше там ничего не происходило?

— Ничего.

— Вы рассказали нам все, что видели?

— Все.

— Вы не видели, как обвиняемый бросил белый порошок в один из коктейлей?

— Нет, — отрезал Эллери Квин. — Я не видел ничего подобного.

— А во время возвращения в гостиную?

— Обе руки мистера Хейта были заняты подносом. Он не бросал никакую постороннюю субстанцию ни в один из коктейлей, ни когда готовил их, ни когда нес поднос в гостиную.

В зале послышался шепот, Райты с облегчением посмотрели друг на друга, судья Мартин вытер лицо, а Картер Брэдфорд усмехнулся почти вслух.

— Возможно, вы отворачивались на пару секунд?

— Я не сводил глаз с подноса.

— Значит, не отворачивались даже на секунду?

— Даже на секунду, — с сожалением произнес Эллери, как будто желал, чтобы все было наоборот, стремясь угодить прокурору.

Мистер Брэдфорд с усмешкой окинул взглядом присяжных, и по крайней мере пятеро из них усмехнулись в ответ. Что можно ожидать от друга Райтов? К тому же все в городе знали, почему Карт Брэдфорд перестал видеться с Пэт Райт. Этот Смит положил на нее глаз.

— И вы не видели, как Джим Хейт добавил мышьяк в один из бокалов? — настаивал мистер Брэдфорд, широко улыбаясь.

— Рискую вам наскучить, — вежливо отозвался Эллери Квин, — но не видел. — Однако он понимал, что присяжные ему не верят. Судья Мартин, в отличие от Райтов, тоже это понял и снова начал потеть. Только Джим Хейт сидел неподвижно, словно завернутый в саван.

— Тогда, мистер Смит, ответьте на следующий вопрос. Видели ли вы кого-либо еще, кто имел возможность отравить один из коктейлей?

Эллери Квин собрался с духом, но, прежде чем успел ответить, Брэдфорд добавил:

— Точнее, видели ли вы кого-нибудь, кто отравил один из коктейлей, — кого-нибудь, кроме обвиняемого?

— Я никого не видел, но…

— Иными словами, мистер Смит, — воскликнул Брэдфорд, — обвиняемый Джеймс Хейт имел не только наилучшую возможность отравить коктейль, но вообще был единственным, кто мог это сделать?

— Нет, — ответил мистер «Смит» и улыбнулся. «Ты сам на это напросился, — думал он. — Вот и получил по заслугам. Беда в том, что я и себя поставил в дурацкое положение». Он вздохнул, размышляя о том, что скажет его отец, инспектор Квин, который, несомненно, читает о процессе в нью-йоркских газетах и ломает голову над личностью Эллери Смита, когда догадается о его личности и прочитает об этой ребяческой браваде.

Картер Брэдфорд выглядел ошеломленным.

— Вы сознаете, что это лжесвидетельство, Смит? — крикнул он. — Вы только что заявили, что больше никто не входил в буфетную и не приближался к обвиняемому, пока он относил коктейли в гостиную! Позвольте повторить один-два вопроса. Кто-нибудь подходил к обвиняемому во время его возвращения в гостиную с подносом?

— Нет, — терпеливо ответил Квин.

— Кто-нибудь входил в буфетную, пока обвиняемый разговаривал с Лолой Райт у задней двери?

— Нет.

Брэдфорд едва не потерял дар речи.

— Но вы только что сказали… Кто же, кроме Джеймса Хейта, мог отравить коктейль, согласно вашим же показаниям?

Судья Мартин поднялся, но, прежде чем он произнес слово «протестую», Эллери спокойно ответил:

— Я.

Зал ахнул, и наступило гробовое молчание.

— Понимаете, — продолжал Эллери, — мне понадобилось бы всего десять секунд, чтобы выскользнуть из-за двери в коридор, пробежать через кухню незаметно для стоящих у задней двери Джима и Лолы, бросить мышьяк в один из коктейлей и вернуться тем же путем.

В зале вновь началось вавилонское столпотворение,[54] которое Эллери Квин созерцал, благодушно улыбаясь, с высоты своего величия. «Конечно, дыр в этом более чем достаточно, — думал он, — но это лучшее, что человек может сделать с подручным материалом за такой короткий срок».

— Значит, вы отравили этот коктейль, Смит? — торжествующе воскликнул Картер Брэдфорд сквозь крики, стук судейского молоточка и суету репортеров.

На несколько секунд снова воцарилось молчание, затем послышались слабый голос судьи Мартина «Я протестую…» и реплика Эллери Квина:

— На основании конституции…

После этого разверзся ад. Судья Ньюболд сломал молоточек, рявкнул приставу, чтобы тот немедленно очистил зал, объявил перерыв до следующего утра и практически побежал в свой кабинет, где, по-видимому, стал прикладывать ко лбу уксусные компрессы.

Глава 25

СТРАННАЯ ПРОСЬБА МИСС ПАТРИЦИИ РАЙТ

К следующему утру произошло несколько изменений. Внимание Райтсвилла временно переключилось с Джима Хейта на Эллери Смита. Газета Фрэнка Ллойда извещала о сенсационных фактах в показаниях мистера Смита, а в редакционной статье говорилось следующее:

«Бомба, содержавшаяся во вчерашних показаниях мистера Смита, оказалась хлопушкой. Предъявить этому человеку обвинение не представляется возможным. У Смита начисто отсутствует мотив. До приезда в Райтсвилл в прошлом августе он не знал ни Нору, ни Джеймса Хейта, ни вообще кого-либо из Райтов. Он практически не контактировал с миссис Хейт, а тем более с Розмэри Хейт. Какова бы ни была причина его вчерашней донкихотской выходки — а прокурор Брэдфорд заслуживает порицания за обращение с этим свидетелем, который явно заманил его в ловушку, — она не значит ровным счетом ничего. Даже если Смит был единственным, кто, помимо Джима Хейта, мог отравить роковой коктейль в канун Нового года, он никак не мог быть уверен, что его выпьет именно Нора Райт, в отличие от Джима Хейта, который сам передал ей бокал. Смит не мог написать три письма, которые, безусловно, написаны почерком Джеймса Хейта. Райтсвилл и присяжные могут лишь прийти к выводу, что случившееся вчера было либо отчаянным жестом дружбы со стороны Смита, либо циничной выходкой с целью попасть в газету со стороны писателя, использующего Райтсвилл в качестве подопытной морской свинки».

* * *

Снова вызвав Эллери следующим утром на место свидетеля, Брэдфорд первым делом сказал ему:

— Я передаю вам официальный протокол ваших вчерашних показаний. Пожалуйста, начните читать вслух.

— «Вопрос. Ваше имя? Ответ. Эллери Смит…»

— Стоп! Вы заявили, что ваше имя Эллери Смит, не так ли?

— Да, — подтвердил Эллери, у которого все похолодело внутри.

— Смит ваша настоящая фамилия?

«Ха-ха! — подумал Эллери. — Этот человек не так прост!»

— Нет.

— Значит, она вымышленная?

— Порядок в зале суда! — крикнул пристав.

— Да.

— Каково же ваше подлинное имя?

— Я не вижу смысла в этих вопросах, ваша честь, — вмешался судья Мартин. — Мистер Смит не является подсудимым…

— Что скажете, мистер Брэдфорд? — с любопытством осведомился судья Ньюболд.

— Вчерашние показания мистера Смита, — с легкой улыбкой отозвался Брэдфорд, — логически подвергают сомнению то, что только обвиняемый мог отравить коктейль. Мистер Смит заявил, что также мог это сделать. Поэтому мой сегодняшний допрос должен включить изучение характера мистера Смита…

— И вы можете изучить характер мистера Смита, выяснив его настоящее имя? — нахмурившись, спросил судья Ньюболд.

— Да, ваша честь.

— Тогда я это разрешаю. Продолжайте допрос, обвинитель.

— Пожалуйста, ответьте на мой последний вопрос, — обратился Брэдфорд к Эллери. — Каково ваше подлинное имя?

Эллери видел, что Райты ошеломлены — все, кроме Пэт, которая кусала губы от гнева и растерянности. Но ему стало ясно, что Брэдфорд прошлой ночью не терял времени зря. Конечно, фамилия Квин теоретически не обеспечивала иммунитет против обвинения в убийстве, но практически была вполне способна изгнать из умов присяжных предположение, что ее знаменитый обладатель может быть как-то связан с преступлением. Выходит, дело — швах.

— Мое имя Эллери Квин, — со вздохом ответил Эллери.

Судья Мартин сделал все, что мог, в сложившейся ситуации. Брэдфорд точно рассчитал время. Снова вызвав Эллери свидетелем, прокурор дал защите основание для протеста. Но протест утонул в открытии подлинной личности Эллери. Однако судья Мартин нашел удачную зацепку.

— Мистер Квин, вас, как опытного наблюдателя феномена преступления, заинтересовали возможности этого дела?

— Необычайно.

— Поэтому вы держали Джеймса Хейта под неослабным наблюдением в канун Нового года?

— Да, и из-за беспокойства о семье Райт.

— Вы опасались попытки отравления со стороны Хейта?

— Да, — просто ответил Эллери.

— Вы видели подобную попытку с его стороны?

— Нет!

— Вы не видели ни одного жеста или движения Джеймса Хейта, которое могло бы скрывать добавление мышьяка в бокал с коктейлем?

— Не видел.

— И вы наблюдали за ним, ожидая именно подобных действий?

— Да.

— Это все, — с триумфом заявил судья Мартин.

Газеты единодушно согласились, что мистер Эллери Квин, который подыскивал в Райтсвилле материал для нового детективного романа, ухватился за ниспосланную адом возможность создать общенациональную рекламу истории с таинственными письмами. Брэдфорд мрачно объявил, что завершил процедуру обвинения.

Наступил уик-энд, и все участники разошлись по домам, отдельным номерам или, в случае с заезжими репортерами, койкам в вестибюле «Холлиса». Весь город придерживался мнения, что дело выглядит скверно для Джима Хейта, и это вполне естественно, так как он, безусловно, виновен. В придорожных гостиницах шумно пировали по этому поводу. Зато в гостиной Райтов, где в пятницу вечером вновь собрался неофициальный комитет по защите Джеймса Хейта, царила атмосфера отчаяния.

— Что вы об этом думаете? — без всякой надежды спрашивала Нора у Эллери, судьи Мартина, Роберты Робертс, которые в ответ могли лишь покачать головой.

— Заявление Квина помогло бы куда больше, — проворчал старый судья Илай, — если бы присяжные не были настолько зациклены на виновности Джима. Нет, Нора, ситуация — хуже некуда. Иного я тебе сказать не могу.

Нора уставилась невидящими глазами на огонь в камине.

— Только подумать, что вы в действительности Эллери Квин, — вздохнула Герми. — Раньше я была бы вне себя от возбуждения, но сейчас я так измотана…

— Где же твой бойцовский дух, мама? — пробормотала Лола.

Герми улыбнулась, но тут же извинилась, сказав, что должна лечь, и потащилась наверх, еле волоча ноги. Вскоре Джон Ф. произнес: «Спасибо, Квин» — и отправился следом за женой, как будто ее уход поставил его в неловкое положение.

Остальные некоторое время сидели молча.

— По крайней мере, Эллери, — заговорила наконец Нора, — то, что вы видели, подтверждает невиновность Джима. Это уже что-то. Они должны вам поверить!

— Будем на это надеяться.

— Судья Мартин, — внезапно заговорила Роберта, — в понедельник ваш черед завывать. О чем вы собираетесь выть?

— Может, подскажете? — отозвался судья Илай.

Роберта опустила глаза.

— Не могу подсказать ничего полезного, — тихо призналась она.

— Значит, я был прав, — пробормотал Эллери. — Очевидно, со стороны виднее…

Что-то хрустнуло. Пэт вскочила, а обломки бокала, из которого она потягивала шерри, поблескивали в камине среди языков пламени.

— Что с тобой? — воскликнула Лола. — Все-таки у нас сумасбродная семейка!

— Я скажу вам, что со мной! — крикнула Пэт. — Мне осточертело сидеть на… сидеть и изображать Урию Хипа.[55] Я намерена кое-что сделать!

— Пэтти! — ахнула Нора, глядя на младшую сестру так, словно она внезапно превратилась в мистера Хайда[56] в женском облике.

— Что ты болтаешь, плакса? — проворчала Лола.

— У меня есть идея!

— У малышки появилась идея, — усмехнулась Лола. — Со мной тоже однажды было такое. А когда я пришла в себя, то мне пришлось разводиться с этим ничтожеством, и все начали тыкать в меня пальцами. Сядь на место, плакса.

— Подождите, — остановил мистер Эллери. — Что за идея, Пэт?

— Можете развлекаться дальше, — огрызнулась та. — Но у меня есть план, и я собираюсь его осуществить.

— Какой план? — поинтересовался судья Мартин. — Я готов выслушать каждого, Патриция.

— Вот как? — усмехнулась Пэт. — Ну а я не готова говорить. Узнаете, когда придет время, дядя Илай! Вы только должны сделать одну вещь…

— А именно?

— Вызвать меня последним свидетелем защиты!

— Но зачем?.. — озадаченно начал судья.

— В самом деле, зачем? — подхватил Эллери. — Лучше сначала поговорите со старшими.

— Разговоров и так было слишком много, дедушка.

— Но чего вы намерены добиться таким образом?

— Мне нужны три вещи. — Пэт выглядела мрачной. — Время, появление последней на свидетельском месте и немного твоих новых духов «Аромат одалиски», Нора… Добиться, мистер Квин? Я собираюсь спасти Джима!

Нора выбежала, используя вязанье как носовой платок.

— И я это сделаю! — заявила Пэт тоном подружки гангстера. — Я покажу этому Картеру Брэдфорду!

Глава 26

ПРИСЯЖНЫЙ НОМЕР СЕМЬ

— Мы примем то, — сказал старый Илай Мартин мистеру Квину в зале суда в понедельник утром, когда они ждали выхода судьи из его кабинета, — что пошлет нам Бог.

— Что вы имеете в виду? — спросил Эллери.

— То, — вздохнул юрист, — что, если не вмешается Провидение, зятю моего друга конец. Если то, что я делаю, можно назвать защитой, помоги Бог всем искателям справедливости!

— В юридических вопросах я абсолютный невежда. Но у вас, безусловно, есть какие-то аргументы в защиту обвиняемого?

— Какие-то — да. — Старый джентльмен мрачно покосился на Джима Хейта, который сидел поблизости, уронив голову на грудь. — Никогда в жизни у меня не было такого дела! — взорвался он. — Никто ничего мне не сообщает — ни подзащитный, ни эта Робертс, ни семья… Даже эта соплячка Патриция не желает говорить со мной!

— Пэтти… — задумчиво промолвил Эллери.

— Пэт хочет, чтобы я вызвал ее свидетельницей, а я даже не знаю зачем! Это не защита, а безумие какое-то!

— Позавчера и вчера вечером она куда-то уходила, — пробормотал Эллери, — и оба раза вернулась домой очень поздно.

— Покуда Рим горит!

— И она пила мартини.

— Я забыл, что вы кто-то вроде сыщика. Как вы это узнали, Квин?

— Я ее поцеловал.

— Поцеловали? — изумился судья Мартин. — Вы?

— У меня свои методы, — чопорно пояснил Эллери и тут же усмехнулся. — Но на сей раз они не сработали. Она не сказала мне, чем занималась.

— «Аромат одалиски»! — фыркнул старый джентльмен. — Если Патриция Райт думает, что приятный запах способен соблазнить молодого Брэдфорда… Сегодня утром он не кажется мне соблазненным. А вам?

— Стойкий молодой человек, — удрученно согласился Квин.

Судья Мартин вздохнул и оглянулся на ряд стульев за перилами, где Нора сидела между отцом и матерью, выпятив маленький подбородок и умоляюще глядя на неподвижный профиль своего мужа. Но если Джим и ощущал ее присутствие, то не подавал виду. Позади Райтов перешептывался битком набитый зал суда.

Эллери Квин исподтишка посматривал на Пэт. Мисс Патриция Райт этим утром напоминала персонаж романа Оппенхайма[57] — прищуренные глаза и загадочная складка губ, которые вчера вечером Эллери тщетно поцеловал в интересах науки. Хотя, может быть, не совсем тщетно…

Эллери почувствовал, что судья Илай толкает его в ребра.

— Встаньте! Вы ведь должны хоть что-то знать о правилах поведения в зале суда! Идет судья Ньюболд!

— Скатертью дорога! — рассеянно откликнулся Эллери.

Первым свидетелем защиты, которого вызвал судья Мартин, была Гермиона Райт. Она поднялась к свидетельскому месту если не как королева к трону, то, по крайней мере, как королева к гильотине. Принося присягу, Герми произнесла «Клянусь!» твердым, если не трагическим, голосом. Старик поступил умно, вызвав ее, подумал Эллери. Ведь мать Норы должна быть самым злейшим врагом Джима Хейта во всем мире — за исключением самой Норы. А сейчас она будет свидетельствовать в пользу человека, который пытался убить ее дочь! На зрителей и присяжных произвело впечатление то достоинство, с которым Герми встречала их взгляды. Да, она настоящий боец! Эллери различил гордость на лицах трех ее дочерей, странный стыд на лице Джима и тайное восхищение на Лице Картера Брэдфорда.

Старый юрист искусно провел Гермиону через все события ночи преступления, остановившись на том, какая веселая была вечеринка, как все были счастливы, как Нора и Джим танцевали, словно дети, как много выпил Фрэнк Ллойд, который был главным свидетелем обвинения в том, что касалось вечеринки в канун Нового года, и с помощью довольно путаных ответов Герми умудрился оставить у присяжных впечатление, что никто, не говоря уже о Фрэнке Ллойде, не мог быть твердо уверен, что происходило с коктейлями, за исключением мистера Эллери Квина, который выпил всего одну порцию до рокового новогоднего тоста.

Затем судья Мартин перешел к разговору Гермионы и Джима, происшедшему вскоре после возвращения молодоженов из свадебного путешествия. Джим доверил теще, что Нора, возможно, ждет ребенка, но хочет держать это в секрете, пока не будет уверена полностью. Однако Джим был настолько счастлив, что не мог не поделиться радостной новостью, и просил Герми не говорить Норе, что он проболтался. Джим был в восторге, что станет отцом ребенка Норы, — он сказал, что это изменит всю его жизнь, даст новый стимул добиваться успеха ради Норы и младенца, что он с каждым днем любит Нору все больше и больше…

Картер Брэдфорд отказался от перекрестного допроса явно из добрых чувств. Когда Герми покидала свидетельское место, по залу прошелестели негромкие аплодисменты.

* * *

Судья Мартин вызывал такую же длинную вереницу свидетелей, дающих показания о характере, моральном облике и репутации Джима. Лорри Престон и мистер Гонсалес из банка, водитель автобуса Брик Миллер, мамаша Апем, молодой администратор кинотеатра «Бижу» Луи Кейхан — один из друзей Джима до его женитьбы, мисс Эйкин из библиотеки Карнеги… Последнее было особенно удивительно, так как мисс Эйкин, ни о ком не говорящая доброго слова, умудрилась найти несколько таких для Джима Хейта, несмотря на ограничения, налагаемые на «характерных» свидетелей, — в основном, как подозревал Эллери, потому, что Джим в прежние дни посещал библиотеку и не нарушил ни одно из многочисленных правил мисс Эйкин… Свидетелей было так много и из стольких социальных слоев, что присутствующие были удивлены. Они не знали, что у Джима Хейта столько друзей в городе. Но именно такое впечатление и стремился создать судья Мартин. А когда на свидетельское место поднялся Джон Ф., заявив просто и прямо, что Джим хороший парень и что Райты поддерживают его душой и сердцем, люди обратили внимание, как постарел Джон Ф. за эти два месяца, и волны сочувствия к Райтам стали подниматься все выше, пока не начали лизать ботинки Джима Хейта.

Во время «характерных» показаний, продолжавшихся несколько дней, Картер Брэдфорд проявлял к Райтам должное уважение, но держался чуть отчужденно, словно говоря: «Я не собираюсь изводить вас, но не рассчитывайте, что мои отношения с вашей семьей хоть на йоту повлияют на мое поведение в зале суда!»

Затем судья Мартин вызвал Лоренцо Гренвилла. Это был маленький человечек с похожими на песочные часы щеками, слезящимися глазками и высоким «гуверовским» воротничком[58] шестнадцатого размера, откуда, как высохший корень, торчала шея. Он заявил, что является экспертом по почеркам.

Мистер Гренвилл сказал, что присутствует в зале с самого начала процесса, что слышал показания экспертов обвинения, касающиеся аутентичности почерка трех писем, якобы написанных обвиняемым, что имел возможность изучить упомянутые письма и подлинные образцы почерка подсудимого и что, по его мнению, есть серьезная причина сомневаться в авторстве Джона Хейта по отношению к трем письмам, фигурирующим в качестве доказательств.

— Как признанный авторитет в области графологического анализа, вы не верите, что мистер Хейт написал эти три письма?

— Не верю.

(Прокурор усмехается, глядя на присяжных, и те усмехаются в ответ.)

— Почему вы не верите этому, мистер Гренвилл? — спросил судья.

Мистер Гренвилл пустился в педантичные детали. Поскольку он сделал абсолютно противоположные выводы из тех же данных, которые, по словам экспертов обвинения, доказывали, что письма написаны Джимом Хейтом, несколько присяжных были растеряны, что вполне удовлетворило судью Мартина.

— Имеются другие причины, мистер Гренвилл, считать, что эти письма не написаны обвиняемым?

У мистера Гренвилла имелось много причин, которые сводились к вопросу стилистики.

— Фразы вычурны, неестественны и совсем не похожи на обычный эпистолярный стиль обвиняемого. — Мистер Гренвилл процитировал несколько фрагментов писем Хейта.

— Тогда каково же ваше мнение, мистер Гренвилл, по поводу авторства этих трех писем?

— Я склонен считать их подделками.

Эллери Квин должен был бы воспрянуть духом, но он случайно знал о том, как обвиняемый по другому делу выписал чек, который мистер Лоренцо Гренвилл столь же торжественно объявил подделкой. Сам Эллери нисколько не сомневался, что письма написаны Джимом. Его интересовало, зачем судья Мартин привлек столь ненадежного свидетеля.

Вскоре он это понял.

— Согласно вашему просвещенному мнению, мистер Гренвилл, — промурлыкал судья Илай Мартин, — было бы легко или трудно подделать почерк мистера Хейта?

— Очень легко, — ответил мистер Гренвилл.

— Могли бы вы сами его подделать?

— Безусловно.

— Прямо здесь и сейчас?

— Ну, — извиняющимся тоном отозвался мистер Гренвилл, — мне понадобилось бы сначала изучить почерк в течение, скажем, пары минут.

Брэдфорд с криком вскочил на ноги, после чего начался долгий и неслышный публике спор перед судьей Ньюболдом. Наконец суд разрешил демонстрацию, свидетеля снабдили ручкой, бумагой, чернилами и фотокопией одного из признанных подлинными образцов почерка Джима Хейта — это оказалась записка Джима Норе на бланке Райтсвиллского национального банка четырехлетней давности. Зал застыл в ожидании. Лоренцо Гренвилл разглядывал фотокопию ровно две минуты. Затем взял ручку, обмакнул ее в чернила и что-то небрежно написал на чистом листе.

— Я бы сделал это лучше, — сказал он судье Мартину, — будь у меня моя собственная ручка.

Судья Мартин посмотрел на работу своего свидетеля, потом с улыбкой передал лист присяжным вместе с фотокопией записки Джима для сравнения. По их изумленным лицам Эллери понял, что удар достиг цели.

На перекрестном допросе Картер Брэдфорд задал только один вопрос свидетелю:

— Мистер Гренвилл, сколько лет вам потребовалось, чтобы овладеть искусством подделки почерка?

Оказалось, что мистер Гренвилл потратил на это всю жизнь.

Место свидетеля занимает Вик Карлатти. Да, он владелец заведения на 16-м шоссе, именуемого «Горячее местечко». Какого рода это заведение? Ночной клуб.

Вопрос. Мистер Карлатти, вы знаете обвиняемого Джеймса Хейта?

Ответ. Видел его неоднократно.

Вопрос. Он когда-либо посещал ваш ночной клуб?

Ответ. Да.

Вопрос. Он выпивал там?

Ответ. Ну, одну-две порции, и то не всегда. Это законно.

Вопрос. Мистер Карлатти, здесь прозвучало заявление, что Джеймс Хейт признался миссис Хейт, будто он проигрывал деньги в вашем заведении. Что вы об этом знаете?

Ответ. Это грязная ложь!

Вопрос. Вы имеете в виду, что Джеймс Хейт никогда не играл в вашем ночном клубе?

Ответ. Конечно. Ни он, ни кто другой.

Вопрос. Обвиняемый когда-нибудь занимал у вас деньги?

Ответ. Ни он, ни кто другой.

Вопрос. Обвиняемый задолжал вам хотя бы один доллар?

Ответ. Ни цента.

Вопрос. Вам известно, терял ли обвиняемый в вашем заведении какие-нибудь деньги? Проигрывая их или еще каким-то другим способом?

Ответ. Может, какая-то девка и обчистила его карманы, пока он был навеселе, но в моем заведении он никогда не тратил деньги ни на что, кроме выпивки.

Судья Мартин. Можете приступать к перекрестному допросу, мистер Брэдфорд.

Картер пробормотал «с удовольствием», но его слышал только судья Илай, который пожал плечами и сел.

ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС МИСТЕРА БРЭДФОРДА

Вопрос. Карлатти, является ли противозаконным содержать игорный зал?

Ответ. Кто говорит, что он у меня есть?

Вопрос. Никто, Карлатти. Просто ответьте на мой вопрос.

Ответ. Это грязная клевета! Докажите это! Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать всякие…

Судья Ньюболд. Если свидетель не воздержится от подобных замечаний, он может быть обвинен в неуважении к суду. Отвечайте на вопрос.

Ответ. Какой вопрос, судья?

Вопрос. Неважно. Происходят ли в задней комнате вашего так называемого «ночного клуба» игры в рулетку, фараон, кости или другие азартные игры?

Ответ. Неужели я должен отвечать на такие грязные вопросы, судья? У этого парня молоко на губах не обсохло, и я не стану спокойно сидеть и…

Судья Ньюболд. Еще одно подобное замечание…

Судья Мартин. Мне кажется, ваша честь, перекрестный допрос ведется не по правилам. Вопрос о том, содержит свидетель игорное заведение или нет, не имеет прямого отношения к делу.

Судья Ньюболд. Протест отклоняется.

Судья Мартин. Я прошу вычеркнуть этот вопрос из протокола!

Мистер Брэдфорд. Если бы Джим Хейт задолжал вам деньги, проигранные за вашими игорными столами, Карлатти, вы ведь стали бы это отрицать из страха быть обвиненным в содержании игорного заведения?

Судья Мартин. Я вновь прошу исключить этот вопрос…

Ответ. Да что все это значит? Вдруг вы все, ребята, превратились в ангелов! Чем, по-вашему, я зарабатываю деньги — красивыми глазками? И не думайте, что какой-то провинциальный судья может запугать Вика Карлатти! У меня полно друзей, и они позаботятся, чтобы Вик Карлатти не стал козлом отпущения для какого-нибудь старого дурака судьи или вонючего прокурора…

Судья Ньюболд. Мистер Брэдфорд, у вас есть еще вопросы к этому свидетелю?

Мистер Брэдфорд. Думаю, ваша честь, этого вполне достаточно.

Судья Ньюболд. Клерк, вычеркните последние вопрос и ответ. Присяжные не должны их учитывать. Пусть зрители соблюдают должный порядок, или зал будет очищен. Свидетель задержан за неуважение к суду. Пристав, проводите задержанного.

Мистер Карлатти при виде приближающегося пристава машет кулаками и кричит:

— Где же свобода слова? Это вам не нацистская Германия!

Когда Нора принесла присягу, села и начала сдавленным голосом давать показания, в зале стало тихо, как в церкви. Она исполняла роль священника, и люди слушали ее с молчаливым смущением прихожан, поставленных лицом к лицу с их грехами… Разве женщина, которую Джим Хейт пытался убить, не должна быть настроена против него? Но Нора каждой клеточкой своего организма была за Джима. Ее преданность наполняла зал подобно теплому воздуху. Она защищала своего мужа от всех обвинений, заявляя, что любит его и верит в его невиновность. Взгляд Норы постоянно возвращался к объекту ее показаний, который сидел в нескольких футах от нее с красным от стыда лицом, уставясь на носки нечищеных ботинок.

«Этот идиот мог бы хоть чем-то помочь себе!» — сердито подумал Эллери Квин.

Нора не могла сообщить никаких фактов, опровергающих обвинение. Судья Мартин, вызвавший ее свидетельницей исключительно ради психологического воздействия, не касался двух попыток отравления, предшествующих кануну Нового года, а Картер Брэдфорд, руководствуясь искренним сочувствием, отказался от перекрестного допроса и возможности расспросить ее об этих попытках. Возможно, он чувствовал, что, терзая Нору, потеряет больше, чем выиграет, отпустив ее.

Эллери Квин, известный своим скептицизмом, не был уверен, что это не так.

Нора должна была стать последним свидетелем судьи Мартина, который перебирал какие-то бумаги за столом защиты, словно решая, продолжать процедуру или нет, когда Пэт подала ему энергичный знак из-за перил. Старый джентльмен виновато кивнул и нехотя произнес:

— Вызываю Патрицию Райт.

Мистер Квин наклонился вперед, ощущая напряжение, причину которого не мог понять.

Очевидно не зная, как приступить к допросу, судья Мартин начал с осторожной разведки, как будто искал ключ. Но Пэт почти сразу же перехватила у него инициативу. Эллери ломал голову над тем, чего она добивается.

Будучи свидетелем защиты, Пэт откровенно играла на руку обвинению. Чем больше она говорила, тем больше вреда приносила Джиму. Пэт изображала своего зятя негодяем и лжецом, рассказывала, как он унижал Нору, воруя ее драгоценности, растрачивая ее деньги, пренебрегая ею, подвергая ее душевным мукам, постоянно с ней ссорясь… Прежде чем она дошла до половины, зал начал свистеть, судья Мартин вспотел как кули,[59] изо всех сил пытаясь ее остановить, Нора уставилась на сестру, словно видя ее впервые, а Герми и Джон Ф. съежились на стульях, как две тающие восковые фигуры.

Судья Ньюболд наконец прервал Пэт, заявляющую о своей ненависти к Джиму.

— Мисс Райт, вы знаете, что вызваны как свидетель защиты?

— Прошу прощения, ваша честь, — отозвалась Пэт. — Но я не могу сидеть и слушать всю эту болтовню, когда нам всем известно, что Джим Хейт виновен…

— Я требую… — негодующе взревел судья Мартин.

— Девушка… — сердито начал судья Ньюболд.

Но Пэт не желала останавливаться.

— Именно это я говорила Биллу Кетчему только вчера вечером…

— Что?!

Возглас вырвался одновременно у судьи Ньюболда, Илая Мартина и Картера Брэдфорда. На момент зал застыл в изумлении, а затем стены треснули и Вавилон превратился в Бедлам.[60] Судья Ньюболд сломал третий молоточек с начала процесса, пристав носился по залу, требуя тишины, а в ряду прессы послышался смех, перекинувшийся в соседние ряды.

— Ваша честь! — крикнул судья Мартин, перекрывая шум. — Я хочу зафиксировать в протоколе, что последнее заявление моего свидетеля явилось для меня абсолютной неожиданностью. Я не имел ни малейшего понятия…

— Одну минуту, защитник, — сдавленным голосом прервал его судья Ньюболд. — Мисс Райт!

— Да, ваша честь? — с ошеломленным видом откликнулась Пэтти, словно не понимая, из-за чего вся эта суматоха.

— Я правильно вас расслышал? Вы сказали, что вчера вечером говорили что-то Биллу Кетчему?

— Да, ваша честь, — почтительно ответила Пэт. — И Билл со мной согласился…

— Протестую! — крикнул Картер Брэдфорд. — Она хочет досадить мне! Это подстроено…

Мисс Райт устремила невинный взгляд на Картера.

— Минуту, мистер Брэдфорд! — Судья Ньюболд наклонился вперед. — Билл Кетчем согласился с вами, не так ли? В чем именно? Что еще произошло вчера вечером?

— Ну, Билл сказал, что Джим, безусловно, виновен и, если я пообещаю ему… — Пэт покраснела, — если я пообещаю ему кое-что, он позаботится, чтобы Джим получил по заслугам. Он сказал, что, будучи страховым агентом, может убедить кого угодно, что я — девушка его мечты и для меня он способен даже достать луну с неба…

— Тишина в зале! — взревел судья Ньюболд.

Наконец шум стих.

— Насколько мы понимаем, мисс Райт, — мрачно осведомился судья Ньюболд, — этот разговор вчера вечером состоялся у вас с Уильямом Кетчемом, который является присяжным номер семь на этом процессе?

— Да, ваша честь, — удивленным тоном ответила Пэт. — А что в этом плохого? Если бы я знала… — Остальное утонуло в гвалте.

— Пристав, очистите зал! — приказал судья Ньюболд.

* * *

— Ну, давайте выслушаем остальное! — Голос судьи Ньюболда был настолько ледяным, что лицо Пэт приобрело оттенок кофе с молоком, а в уголках глаз блеснули слезы.

— Вечером в прошлую субботу мы с Биллом отправились на прогулку. Билл сказал, что нас не должны видеть вместе, так как это вроде бы незаконно, поэтому мы поехали в одно местечко в Слоукеме, которое знал Билл, и все следующие вечера тоже проводили там. Я сказала, что Джим виновен, а Билл ответил, что тоже так думает…

— Ваша честь, — ужасным голосом начал судья Мартин, — я ходатайствую…

— Вы ходатайствуете! — усмехнулся судья Ньюболд. — Илай Мартин, если бы не ваша репутация… Эй, вы, там! — крикнул он присяжным. — Кетчем! Номер семь! Встаньте!

Билл Кетчем, толстый страховой агент, попытался повиноваться, но смог подняться только со второго раза. Он стоял в заднем ряду секции присяжных, пошатываясь, как в каноэ.

— Уильям Кетчем, — обратился к нему судья Ньюболд, — вы проводили каждый вечер, начиная с прошлой субботы, в компании этой молодой женщины? Вы обещали ей повлиять на остальных присяжных… Пристав! Шеф Дейкин! Мне нужен этот человек!

Кетчема задержали в центральном проходе после того, как он сбил с ног двоих других присяжных и разметал Людей за перилами, как толстый кот стайку цыплят.

Когда его привели к судье Ньюболду, он пробормотал, заикаясь:

— Я н-ничего п-плохого не хотел, ваша честь… Я н-не д-думал, что п-поступаю неправильно, к-клянусь вам… Все знают, что с-сукин сын виновен…

— Возьмите этого человека под стражу! — прошипел судья Ньюболд. — Пристав, поставьте охрану у дверей! Объявляется пятиминутный перерыв. Присяжные, оста-вайтесь на местах! Никто из присутствующих не должен покидать зал суда! — И он шатаясь направился в свой кабинет.

— Вот что получается, когда присяжных не запирают, — заметил мистер Квин и добавил, обращаясь к мисс Патриции Райт: — И когда легкомысленные девчонки вмешиваются в дела взрослых!

— О, Пэтти, как ты могла? — захныкала Гермиона. — И этот ужасный Кетчем… Я предупреждала тебя, что он будет делать тебе авансы, если ты станешь его поощрять. Помнишь, Джон, как он пытался назначить Пэтти свидание?

— Так же как помню, где моя старая щетка для волос! — свирепо отозвался Джон Ф.

— Слушайте, — тихо заговорила Пэт. — Джим ведь был в скверном положении, верно? Поэтому я поработала над толстым Билли — он выпил несколько мартини, а я позволила ему приволокнуться за мной… Можете смотреть на меня как на падшую женщину! — Она заплакала. — По крайней мере, я сделала то, что никто из вас не смог сделать, — сами увидите!

— Это правда, — быстро вставил Эллери, — что мы могли ожидать лишь осуждения Джима.

— Если только… — начала Нора; ее бледное лицо озарила надежда. — О, Пэтти, ты сумасшедшая, но я люблю тебя!

— Видели, как покраснел Карт? — всхлипывала Пэт. — Он считал себя умником…

— Да, — сухо промолвил Эллери. — Но посмотрите на судью Мартина.

Старый Илай Мартин подошел к Пэт и сказал:

— Патриция, ты поставила меня в самое неловкое положение за всю мою жизнь. Но меня заботит не это и не этическая сторона твоего поведения, а то, что ты, вероятно, не помогла, а повредила Джиму. Не важно, что говорит или делает Ньюболд, — выбора у него нет. Все поймут, что ты сделала это намеренно, и это неизбежно отразится на Джиме Хейте. — Судья Мартин медленно отошел.

— Очевидно, — заметила Лола, — невозможно поскрести бывшего судью, чтобы не высыпалась начинка. Не беспокойся, плакса. Ты в последний момент дала Джиму отсрочку смертного приговора — это больше, чем заслуживает такая дубина, как он!

* * *

— В качестве предисловия хочу заявить, — холодно начал судья Ньюболд, — что за все годы в судейском кресле я не сталкивался с более позорным и вызывающим примером гражданской безответственности! Уильям Кетчем! — Он устремил суровый взгляд на присяжного номер семь, который, казалось, вот-вот упадет в обморок. — К сожалению, это не является правонарушением, преследуемым в судебном порядке, если только не будет доказано, что вы получили взятку. А пока я приказываю старшине присяжных вычеркнуть ваше имя из состава жюри. Покуда вы проживаете в этом штате, вам больше никогда не будет позволено использовать ваше право участвовать в суде в качестве присяжного.

Выражение лица Уильяма Кетчема свидетельствовало, что он охотно откажется от куда большего количества прав в обмен на право немедленно покинуть зал суда.

— Мистер Брэдфорд…

Картер поднял почерневшее от гнева лицо.

— …вам поручается расследовать поведение Патриции Райт с целью установить, намеренно ли она стремилась повлиять на присяжного номер семь. Если подобное намерение будет установлено, прошу вас составить обвинительное заключение и выдвинуть против Патриции Райт соответствующее обвинение…

— Ваша честь, — тихо произнес Брэдфорд, — единственным обвинением, которое я в состоянии себе представить, может быть подкуп присяжного, а чтобы установить факт подкупа, нужно доказать факт вознаграждения. В данном случае вознаграждения явно не было…

— Она предлагала свое тело! — рявкнул судья Ньюболд.

— Нет! — крикнула Пэт. — Он просил об этом, но я не…

— Да, ваша честь, — покраснев, отозвался Брэдфорд, — но это спорный вопрос, является ли такое предложение вознаграждением в юридическом смысле слова…

— Не будем усложнять ситуацию, — холодно отрезал судья Ньюболд. — Если эта женщина пыталась влиять на присяжного, она виновна в незаконном давлении независимо от того, вознаградила его или нет.

— Незаконном давлении? Что это такое? — пробормотала Пэт. Но ее никто не слышал, кроме Эллери Квина, который усмехнулся про себя.

— Также, — продолжал судья Ньюболд, хлопнув книгой по стопке бумаг, — я настоятельно рекомендую, чтобы в будущих процессах, проходящих под юрисдикцией этого суда, присяжных запирали в этом здании с целью избежать повторений этого позорного инцидента. — Он сердито посмотрел на Кетчема, Пэт и присяжных. — Факты очевидны. На присяжного было оказано давление, пагубное для права обвиняемого на справедливый суд. Это признают и обвинение, и защита. Если я позволю этому процессу продолжаться, результатом может быть только обращение в Верховный суд, который будет вынужден распорядиться о новом процессе. Следовательно, дабы избежать дальнейших и ненужных расходов, я могу вынести только одно решение. Я сожалею о неудобствах и трате времени, которое это решение причинит остальным членам жюри, а также о расходах на этот процесс, уже понесенных округом Райт. Но факты вынуждают меня объявить суд по делу «Народ против Джеймса Хейта» проходящим с нарушением процессуальных норм. Суд распускает жюри, выражая ему благодарность, а обвиняемый передается под ответственность шерифа вплоть до установления даты нового процесса. Заседание закрывается!

Глава 27

ПАСХАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ: ПОДАРОК НОРЫ

Заезжая пресса покинула город, обещая вернуться к новому процессу, но Райтсвилл никуда не делся, продолжая сплетничать, покуда не зазвенело в ушах даже у статуэтки Будды на комоде Пэт.

По какой-то странной причуде Уильям Кетчем стал городским героем. «Ребята» останавливали его на углах улиц, чтобы похлопать по спине; он продал пять страховых полисов, которые уже отчаялся сбыть с рук, и, вновь обретя уверенность, поведал некоторые «подробности» своего времяпрепровождения в компании мисс Патриции Райт вечерами, о которых шла речь на суде. Когда упомянутые подробности достигли ушей Пэт благодаря Кармел Петтигру (которая снова стала звонить «лучшей подруге»), она отправилась в страховую контору мистера Кетчема в Блуфилд-блок, схватила его за воротник левой рукой, а правой отвесила ему пять звонких пощечин, оставивших следы на рыхлой белой плоти.

— Почему именно пять? — осведомился Эллери Квин, сопровождавший мисс Райт в эту экспедицию и с восторгом наблюдавший, как она счищает пятна со своей репутации.

Мисс Райт покраснела.

— Не важно, — сердито отозвалась она. — Это было точное… воздаяние хвастливому и лживому ублюдку!

— Если вы не будете соблюдать осторожность, — заметил Эллери, — Картер Брэдфорд предъявит вам еще одно обвинение — в нападении и избиении.

— Я только этого и жду, — мрачно буркнула Пэт. — Но он этого не сделает. Не так он глуп!

Очевидно, Картер в самом деле был не так глуп, ибо не принял никаких мер против Пэт.

Райтсвилл готовился к пасхальным каникулам. Универмаг «Бон-Тон» делал бизнес в нью-йоркских масштабах на платьях, весенних пальто, обуви, нижнем белье и сумках; Сол Гауди нанял двух дополнительных продавцов для своего магазина мужской одежды, а торговые центры Лоу-Виллидж были переполнены покупателями с фабрик и заводов.

Эллери Квин закрылся в своих апартаментах на верхнем этаже дома Райтов и, за исключением приемов пищи, оставался недосягаемым. А те, кому удалось бы его увидеть, были бы озадачены. Непосвященному взгляду показалось бы, что он не делает абсолютно ничего, за исключением выкуривания бесконечного количества сигарет. Эллери просто сидел на стуле у окна, уставясь на весеннее небо, или мерил длинными шагами комнату, пыхтя как паровоз. Но, присмотревшись повнимательнее, можно было бы увидеть на его столе массу исписанных листов, валяющихся в беспорядке, как мертвые листья осенью.

В целом в доме не происходило ничего необычного, если не считать странного поведения Норы. Она так стойко выдерживала удары судьбы во время ареста Джима и суда над ним, что все начали считать эту стойкость чем-то само собой разумеющимся. Даже Гермиона не думала ни о чем, кроме «положения» Норы и материнской заботы о ней, но здесь от старой Луди было куда больше пользы. Женщина создана для того, чтобы рожать детей, говорила Луди, и чем меньше станут хлопотать над Норой; тем лучше будет ей и ее малютке. Нужно есть простую хорошую пищу, поменьше сладкого, побольше прогулок и легких упражнений, а об остальном Луди позаботится сама. Из-за этого у Луди не прекращались ссоры с Гермионой, а однажды произошла крупная стычка с доктором Уиллоби.

Но патология нервной системы была для Луди китайской грамотой, и, хотя остальные были лучше информированы, только двое из близких Норе людей подозревали, что должно произойти, и по крайней мере один из них был бессилен предотвратить катастрофу. Этим человеком был Эллери Квин, который мог только ждать и наблюдать. Другим — док Уиллоби, который делал все, что мог, — это означало тонизирующие средства, ежедневные осмотры и советы, которые Нора полностью игнорировала.

Нора сломалась совершенно внезапно. В пасхальное воскресенье, после возвращения семьи из церкви, из ее спальни послышался смех. Пэт, делающая прическу в своей комнате, соседней с комнатой Норы, встревожилась, различив в этом смехе странные нотки. Она застала сестру катающейся по полу и сотрясающейся от хохота; лицо ее из красного становилось то бордовым, то желтым. Глаза были мутными и дикими, как штормовое море.

Прибежали остальные — им удалось уложить Нору на кровать и ослабить одежду. При этом она продолжала хохотать, словно трагедия ее жизни была самой веселой в мире шуткой. Эллери позвонил доктору Уиллоби и начал пытаться с помощью Пэт и Лолы прекратить истерику Норы. Ко времени прибытия врача Нора перестала смеяться, но дрожала всем телом и испуганно озиралась.

— Не… понимаю, — с трудом вымолвила она. — Со мной… все было в порядке… А потом… Ой, мне больно!

Доктор Уиллоби выставил всех из комнаты Норы и провел там четверть часа. Выйдя, он резко сказал:

— Ее нужно немедленно отправить в больницу. Я этим займусь.

Герми вцепилась в Джона Ф., а Лола и Пэт друг в друга. Все молчали, словно их стиснула чья-то беспощадная рука.

* * *

Из-за пасхального воскресенья и каникул в райтсвиллской больнице общего профиля не хватало персонала. «Скорой помощи» не было уже сорок пять минут, и доктор Майлоу Уиллоби впервые на памяти Джона Ф. Райта длинно, громко и замысловато выругался, потом стиснул зубы и вернулся к Норе.

— С ней будет все в порядке, Герми, — успокаивал жену Джон Ф., но его лицо было серым. Если Майлоу ругается, дело плохо!

Когда «скорая» наконец прибыла, доктор больше не тратил время на проклятия. Он оставил свою машину на обочине, чтобы сопровождать Нору в фургоне. Когда санитары выносили Нору на носилках, кожа ее лица лежала складками, которые дергались туда-сюда, словно живя самостоятельной жизнью, рот скривился в узел, а в глазах светилась мука.

К счастью, Герми не видела лица Норы, но Пэт видела.

— У нее страшные боли, и она напугана до смерти! — в ужасе сообщила Пэт Эллери. — Вы не думаете, что…

— Давайте поедем в больницу, — предложил ей Эллери.

Он отвез их туда. В райтсвиллской больнице не было отдельных палат, но доктор Уиллоби отгородил ширмой угол палаты хирургического отделения, куда положили Нору. Семью в палату не пустили — им пришлось сидеть в главном зале ожидания возле вестибюля. Помещение было украшено пасхальными букетиками, а в воздухе ощущался запах дезинфекции. Герми от него тошнило, и они устроили ее на деревянном диване, где она лежала, плотно закрыв глаза. Джон Ф. ходил взад-вперед, трогая цветы, и однажды заметил: «Как приятно, что снова наступила весна». Девушки сидели возле матери, а Эллери Квин — рядом с ними. Не было слышно никаких звуков, кроме шарканья ботинок Джона Ф. по цветастому полинявшему ковру.

* * *

Доктор Уиллоби вышел в зал ожидания, и сразу все изменилось — Герми открыла глаза, Джон Ф. перестал ходить, девушки и Эллери вскочили на ноги.

— У меня мало времени, — запыхавшись, сообщил доктор. — Слушайте внимательно. У Норы очень деликатная конституция. Она всегда была нервной девочкой. Напряжение и беспокойство, которое она перенесла, — попытки отравления, канун Нового года, суд… Она очень слаба и истощена…

— Что ты пытаешься сообщить, Майлоу? — осведомился Джон Ф., схватив друга за руку.

— Джон, положение очень серьезное. Нет смысла скрывать это от тебя и Герми. Нора тяжело больна. — Доктор Уиллоби повернулся, словно собираясь уйти.

— Подожди, Майлоу! — остановила его Герми. — А как… ребенок?

— Начинаются преждевременные роды. Придется делать операцию.

— Но ведь прошло только шесть месяцев…

— Да, — жестко ответил доктор Уиллоби. — Вам лучше подождать здесь. Я должен приготовиться.

— Майлоу, — остановил его Джон Ф. — Если что-нибудь нужно… я имею в виду деньги… чтобы вызвать кого-нибудь… самого лучшего…

— Нам повезло, Джон. Генри Гроппер приехал в Слоукем навестить родителей на Пасху — он мой школьный товарищ и лучший гинеколог на Востоке. Сейчас он уже на пути сюда.

— Майлоу… — простонала Герми.

Но доктор Уиллоби уже ушел.

Снова началось ожидание в безмолвном зале со светящим в окна солнцем и благоухающими пасхальными букетиками. Джон Ф. сел рядом с женой и взял ее за руку. Они сидели, глядя на часы над дверью. Секунды превращались в минуты. Лола листала «Космополитен» с оторванной обложкой.

— Пэт, давайте отойдем, — предложил Эллери.

Все посмотрели на него, потом Герми и Джон Ф. снова устремили взгляд на часы, а Лола — на журнал.

— Куда? — В голосе Пэт слышались слезы.

— К окну. Подальше от остальных.

Пэт поплелась следом за Эллери к самому дальнему окну, села на подоконник и выглянула наружу. Эллери взял ее за руку:

— Поговорим.

Ее глаза наполнились слезами.

— О, Эллери…

— Знаю, — мягко произнес он. — Просто поговорите со мной. О чем угодно. Это лучше, чем держать слова в себе и давиться ими. А с остальными вы говорить не можете, потому что они тоже давятся словами. — Эллери дал ей сигарету и поднес спичку, но Пэт просто мяла сигарету, не глядя ни на нее, ни на него. Он погасил огонь двумя пальцами и уставился на них.

— Поговорить… — с горечью произнесла Пэт. — Почему бы и нет? У меня путаются мысли. Нора лежит в палате… ее ребенок появляется на свет преждевременно… Джим в тюрьме… папа и мама сидят как два старика… Они состарились, Эллери.

— Да, Пэтти, — пробормотал Эллери.

— А раньше мы были так счастливы… — Пэт оборвала фразу. — Все это как кошмарный сон. Это не может происходить с нами. В этом городе мы были всем! А теперь посмотрите на нас. Старые, перепачканные в грязи, оплеванные…

— Да, Пэтти, — повторил Эллери.

— Каким образом это произошло? Теперь я всегда буду бояться праздников.

— Праздников?

— Неужели вы не понимаете? Все ужасы случались по праздникам! Сегодня пасхальное воскресенье — и Нора на операционном столе. Когда арестовали Джима? В День святого Валентина! Когда умерла Розмэри, и Нору отравили? В канун Нового года! А до этого она заболела… отравилась на Рождество и в День благодарения…

Мистер Квин смотрел на Пэт, как будто она утверждала, что дважды два — пять.

— Нет, Пэт. Это беспокоило меня неделями. Но это не может быть ничем, кроме совпадения…

— А помните, когда все началось? В Хеллоуин! — Она уставилась на сигарету, которую ее пальцы превратили в месиво. — Если бы мы не нашли эти три письма в книге по токсикологии, все могло сложиться по-другому, Эллери. Не качайте головой — так оно и есть!

— Может быть, вы правы, — отозвался Эллери. — А головой я качаю, удивляясь собственной тупости… — Что-то бесформенное мелькнуло у него в голове, словно искорка. Он уже испытывал такое ощущение — казалось, это было давным-давно! — но теперь оно повторилось. Искра погасла, оставив холодный безмолвный пепел.

— Пускай это совпадение, — снова заговорила Пэт. — Мне все равно, как это называть — совпадением, судьбой или просто невезением. Но если бы Нора случайно не уронила книги, которые мы переносили в Хеллоуин, три письма, возможно, до сих пор оставались бы на прежнем месте.

Мистер Квин собирался напомнить, что опасность для Норы заключалась не в письмах, а в их авторе, но искра снова вспыхнула и погасла, поэтому он промолчал.

— Если бы самые обычные вещи в тот день случились по-другому, — вздохнула Пэт, — ничего этого могло бы не произойти. Если бы Нора и я не решили оборудовать для Джима кабинет и не вскрыли тот ящик с книгами…

— Ящик с книгами? — рассеянно переспросил Эллери.

— Я сама принесла ящик из подвала, куда его положил Эд Хотчкис, когда привез вещи Джима со станции после того, как Джим и Нора вернулись из свадебного путешествия. Предположим, я не открыла бы этот ящик молотком и отверткой? Предположим, я не нашла бы отвертку? Предположим, я подождала бы неделю, день или хотя бы час?.. Эллери, в чем дело?

Мистер Квин стоял над ней, словно грозный судия с ужасающим гневом на лице. Пэтти так испугалась, что прижалась к окну.

— Вы имеете в виду, — с угрожающим спокойствием заговорил мистер Квин, — что эти книги, которые уронила Нора, не стояли на полках в гостиной? — Он стиснул плечо Пэт и встряхнул ее — она поморщилась от боли. — Отвечайте, Пэт! Вы и Нора не просто переносили книги с полок в гостиной на новые полки в кабинете Джима наверху? Вы уверены, что эти книги были из ящика в подвале?

— Конечно уверена, — дрожащим голосом ответила Пэт. — Они были в ящике, заколоченном гвоздями. Я сама открыла его. Всего за несколько минут до вашего прихода в тот вечер я отнесла пустой ящик назад в подвал вместе с инструментами, оберточной бумагой и кривыми гвоздями…

— Это… фантастично! — Эллери тяжело опустился в кресло-качалку рядом с Пэт.

Девушка была озадачена.

— Но я не понимаю, Эллери, что это может изменить?

Эллери Квин ответил не сразу. Он сидел, заметно побледнев и грызя ногти. Морщины возле его рта углубились, а в серебристых глазах мелькнуло недоумение, которое он быстро скрыл.

— Что может изменить? — Эллери облизнул губы.

— Эллери! — Теперь Пэт трясла его. — Не будьте таким таинственным. В чем дело? Скажите мне!

— Погодите! — Помолчав, он пробормотал: — Если бы я только знал… Но я не мог… Судьба привела меня в ту комнату на пять минут позже. Судьба не давала вам сообщить мне это целых три месяца. Судьба утаила важнейший факт!

— Но, Эллери…

— Доктор Уиллоби!

Они побежали через зал. Доктор Уиллоби только что вошел. На нем были хирургические халат и шапочка; маска висела на шее, как шарф. На его халате алела кровь, а в лице не было ни кровинки.

— Майлоу… — прошептала Гермиона.

— Ну? — с трудом произнес Джон Ф.

— Ради бога, док! — воскликнула Лола.

Подбежавшая Пэт схватила старика за руку.

— Ну… — хриплым голосом начал доктор Уиллоби и Умолк. Потом он печально улыбнулся и обнял Герми за плечи. — Нора сделала тебе подарок на Пасху… бабушка.

— Бабушка! — шепотом повторила Герми.

— Ребенок! — вскрикнула Пэт. — С ним все в порядке?

— Да-да, Патриция. Чудесная девочка. Только совсем крошечная — ей понадобится инкубатор, но при должном уходе она через несколько недель будет в полном порядке.

— А Нора? — допытывалась Герми. — Моя Нора?

— Как Нора, Майлоу? — осведомился Джон Ф.

— Она справилась? — спросила Лола.

— Она уже знает о дочке? — воскликнула Пэт. — Должно быть, Нор так счастлива!

Доктор Уиллоби посмотрел на свой халат и начал тереть место, куда брызнула кровь Норы.

— Проклятие… — пробормотал он. Его губы дрожали. У Герми вырвался крик. — Гроппер и я сделали все возможное. Мы работали изо всех сил. Но она слишком много перенесла. Джон, не смотри на меня так!.. — Доктор яростно взмахнул руками.

— Майлоу… — с трудом вымолвил Джон Ф.

— Она умерла! — Врач выбежал из зала ожиданий.

Часть шестая

Глава 28

ТРАГЕДИЯ НА ТВИН-ХИЛЛ

Эллери смотрел на старые вязы перед новым зданием суда. Старые вязы возрождались во множестве зеленых зубчиков на коричневых деснах веток, а на граните нового здания погода уже оставила полосы, похожие на варикозные вены. Он шагнул в прохладную тень вестибюля и прошел к помещениям, служащим тюрьмой.

— Сейчас не время для посещений, — строго сказал Уолли Планетски и тут же спохватился: — О, вы тот самый друг Пэтти! Странный способ проводить пасхальное воскресенье, мистер Квин.

— Что верно, то верно, — согласился Эллери.

Охранник открыл железную дверь, и они вошли в тюрьму.

— Как он?

— В жизни не видел такого молчуна. Можно подумать, что он дал обет.

— Не исключено, что так оно и есть, — вздохнул мистер Квин. — Кто-нибудь навещал его сегодня?

— Только та репортерша, мисс Робертс. — Планетски отпер еще одну дверь и тщательно запер ее, когда они прошли через нее.

— Здесь есть врач? — внезапно осведомился Эллери.

Планетски почесал за ухом и поинтересовался, не заболел ли мистер Квин.

— Так есть или нет?

— Конечно есть. У нас есть даже лазарет. Молодой Эд Кросби — сын фермера Айвора Кросби — сейчас дежурит.

— Скажите доктору Кросби, что он может вскоре мне понадобиться.

Надзиратель с подозрением посмотрел на Эллери, потом пожал плечами, отпер дверь камеры, запер ее снова и отошел. Джим лежал на койке, подложив руки под затылок и глядя на голубое небо за зарешеченным окном. Эллери заметил, что он выглядит спокойным, побрился и надел чистую рубашку, расстегнув верхнюю пуговицу.

— Джим…

Хейт повернул голову.

— Привет, — сказал он. — Счастливой Пасхи.

— Джим… — снова начал Эллери, нахмурившись.

Джим опустил ноги на бетонный пол и сел, вцепившись обеими руками в край койки. Покой сменился страхом. Это казалось странным — а впрочем, если подумать, было вполне логично.

— Что-то не так? — Джим вскочил на ноги.

Эллери болезненно поморщился. Вот наказание за то, что он лез в чужие дела.

— Вам понадобится мужество, Джим…

Хейт уставился на него:

— Нора…

— Нора умерла.

Джим застыл с открытым ртом.

— Я только что из больницы. С ребенком все в порядке. Это девочка. Преждевременные роды… операция… Нора была слишком слаба и не выдержала. Она не страдала — просто умерла.

Джим плотно сжал губы и снова опустился на койку.

— Джон Ф. просил меня сообщить вам, Джим. Вся семья сейчас дома — они ухаживают за Гермионой. Джон Ф. просил передать, что он очень вам сочувствует…

Идиотская речь, подумал Эллери. Но ведь он, как правило, был наблюдателем, а не участником. Как избежать мучений жертвы, вонзая ей нож в сердце? Как можно убить за секунду, не причиняя боли? С этим родом насилия Эллери Квин не был знаком. Он беспомощно сел на приспособление, под которым округ Райт скрывал устройство для физиологических потребностей заключенных, думая о его символике…

— Если я могу что-нибудь сделать… — Это уже не просто глупо, а жестоко, сердито подумал Эллери. Что он может сделать? Ведь ему известно, что творится в голове у Джима! Эллери поднялся. — Подождите минуту, Джим…

Но Джим уже был у решетки, вцепившись в прутья обеими руками, словно большая обезьяна, и как будто пытаясь просунуть между ними голову, а вслед за ней и туловище.

— Выпустите меня отсюда! — кричал он. — Черт бы вас побрал! Я должен видеть Нору! Выпустите меня! — Джим закусил губу и выпучил глаза, на его висках набухли вены, а в уголках рта появилась пена.

Когда подоспел доктор Кросби с черным саквояжем и дрожащий надзиратель Планетски открыл ему дверь, Джим Хейт лежал на полу на спине, а мистер Квин стоял на коленях у него на груди, крепко держа его за руки и стараясь не причинить боли. Джим продолжал кричать, но его слова не имели смысла. Доктор Кросби бросил на него взгляд и достал шприц.

* * *

Твин-Хилл — приятное место весной. На севере возвышается Лысая гора, почти всегда носящая белую шапку на зеленых плечах, словно брат Тук.[61] В лесистой впадине между двумя абсолютно одинаковыми холмами[62] мальчишки охотятся на сурков и зайцев, а иногда вспугивают лань. Сами же холмы густо населены мертвецами.

На восточном холме находятся фермерское, еврейское и католическое кладбища — они сравнительно «новые», поскольку ни одно надгробие не датировано раньше 1805 года.

Зато на западном холме расположены по-настоящему старые кладбища различных протестантских конфессий, а на самом видном месте — семейный участок Райтов, в центре которого покоится основатель города Джезрил Райт. Разумеется, его могила не открыта стихиям: ветры с Лысой горы не щадят травянистый покров. Дед Джона Ф. построил над ней красивый мавзолей из вермонтского гранита — белый, как зубы Пэтти Райт. Сама могила находится внутри, и если вы приглядитесь как следует, то увидите высеченные на маленьком надгробном камне имя основателя, полную надежды цитату из Откровений[63] и дату — 1723 год.

Участок подбирается почти к самой вершине западного холма. Основатель, очевидно не лишенный деловой хватки, застолбил достаточно территории для своих потомков на целую вечность, как будто не сомневался, что Райты будут жить и умирать в Райтсвилле вплоть до Судного дня. Остальным приходилось довольствоваться остатками, но они не роптали, помня, кто основал их город. Кроме того, это превращало кладбище в достопримечательность. Райтсвиллцы всегда возили приезжих на Твин-Хилл, на полпути к Слоукему, показать могилу основателя и участок Райтов.

Автомобильная дорога заканчивается у ворот кладбища, неподалеку от ограды райтовского участка. От ворот тянется аллея под такими древними деревьями, что удивляешься, почему они не ложатся от усталости и не просят себя похоронить. Но весной из их твердой черной кожи начинают буйно расти зеленые волосы, словно смеясь над смертью. Возможно, этому способствует обилие захоронений на склоне холма.

Заупокойная служба по Норе во вторник, 15 апреля, была скромной. Доктор Дулиттл произнес несколько слов в часовне морга Уиллиса Стоуна на Алпер-Уистлинг-авеню в Хай-Виллидж. Присутствовали только семья и близкие друзья — мистер Квин, судья и Клэрис Мартин, доктор Уиллоби и несколько банковских подчиненных Джона Ф. Фрэнк Ллойд держался чуть поодаль, напрягая зрение, чтобы разглядеть чистый неподвижный профиль в медном гробу. Он выглядел так, будто неделю не спал и не менял одежду. Когда взгляд Герми устремился на него, он съежился и отошел… Всего в часовне собралось не более двадцати человек.

Герми держалась великолепно. Она сидела прямо в новом черном платье, слушая доктора Дулиттла, а когда все проходили мимо гроба, чтобы попрощаться с Норой, слегка побледнела и быстро моргнула, но не заплакала. По словам Пэт, причина была в том, что у нее не осталось слез. Джон Ф. выглядел маленьким сморщенным старичком с красным носом. Пэт пришлось взять его за руку и отвести в сторону, чтобы дать мистеру Стоуну опустить крышку гроба. Зато сама Нора казалась молодой и безмятежной. Она была обряжена в свадебное платье. Перед возвращением к автомобилям Пэт забежала в офис мистера Стоуна.

— Я звонила в больницу, — сказала она, выйдя. — С малышкой все в порядке. Она растет в инкубаторе, как маленький овощ.

Губы Пэт задрожали, и мистер Квин обнял ее за плечи.

* * *

Вспоминая об этом позже, Эллери понимал психологию поведения Джима. Но в тот момент это было невозможно, так как Джим безупречно сыграл свою роль и одурачил всех, включая Эллери.

Джим появился на кладбище между двумя детективами, словно живой сандвич. Он выглядел почти так же, как в зале суда, хотя резко отличался от того Джима, чью грудь Эллери прижимал коленями к полу камеры. Его отчаяние было настолько глубоким, что придавало ему сдержанность и даже достоинство. Он спокойно шагал по дорожке под старыми деревьями, игнорируя обоих стражей, к вершине холма, где, как открытая рана, зияла свежая могила, готовая принять Нору. Автомобили оставили у ворот.

Райтсвиллцы наблюдали за церемонией на почтительном расстоянии — нужно отдать им должное. Но они присутствовали на кладбище, молчаливые и любопытные — лишь иногда раздавался шепот или чей-то указательный палец о чем-то красноречиво повествовал.

Райты стояли у могилы, как скульптурная группа, воплощающая скорбь. Лола и Пэт прижимались к отцу и Гермионе. Сестру Джона Ф., Табиту, уведомили должным образом, но она телеграфировала, что больна и не может прилететь на похороны из Калифорнии, что Бог дал, Бог и взял и, возможно, это к лучшему, если Нора упокоится в мире. Джон Ф. скомкал телеграмму и швырнул ее в камин, где Луди утром развела огонь, чтобы хоть немного согреть большой старый дом. На кладбище, помимо семьи, присутствовали Эллери Квин, судья Мартин с Клэрис, доктор Уиллоби, еще несколько человек и, конечно, Доктор Дулиттл. Когда привели Джима, по рядам зрителей пробежал шепот, а глаза напряглись в расчете, что встреча явится наиболее интересной частью церемонии. Но ничего примечательного не произошло. Губы Герми шевельнулись, а Джим подошел к ней и поцеловал ее. Больше он ни на кого не обратил внимания и молча остановился у могилы.

Во время погребальной службы среди листьев шелестел ветерок, аккомпанируя голосу доктора Дулиттла. Лилии и вечнозеленые растения вокруг могилы тоже слегка шевелились. Вскоре похороны закончились, и все зашагали назад по дорожке. Герми обернулась, бросив последний взгляд на гроб, уже опущенный в могилу, но еще не засыпанный землей. Могильщики должны были сделать это позже и без свидетелей. Напрягая зрение, Герми думала, как красивы лилии у могилы и как страстно Нора ненавидела похороны.

Толпа у ворот молча расступилась. И тогда Джим сделал это.

Он шел между двумя детективами, уставясь на землю и сам походя на мертвеца, но внезапно ожил и ловко поставил подножку одному из охранников. Бедняга со стуком упал наземь, разинув от изумления рот. Джим ударил кулаком в челюсть второго стража, и тот рухнул прямо на своего товарища. Оба беспомощно барахтались, пытаясь встать. В следующий момент Джим помчался сквозь толпу, расшвыривая людей в разные стороны.

Эллери закричал ему вслед, но Джим даже не обернулся. Поднявшись на ноги, пристыженные детективы с проклятиями устремились в погоню, размахивая бесполезными револьверами. Стреляя, они бы только ранили невинных людей.

И тут Эллери увидел, что поведение Джима вовсе не было безумием. На расстоянии четверти пути вниз с холма, позади всех припаркованных машин, носом в сторону от кладбища, стоял одинокий большой автомобиль. В нем никого не было, но мотор, очевидно, работал, ибо автомобиль рванулся вперед, как только Джим вскочил в него. К тому времени, когда два детектива выбежали на дорогу и открыли огонь, большой лимузин, мчавшийся на предельной скорости, издалека уже казался игрушечным. Добежав до своей машины, детективы пустились в погоню, один за рулем, а второй — продолжая палить из револьвера наугад. Но Джим уже был вне досягаемости, и все понимали, что у него есть шанс ускользнуть. Вскоре оба автомобиля скрылись из вида.

Несколько секунд на склоне холма не было слышно никаких звуков, кроме шелеста листьев, колеблемых ветром. Затем толпа взревела и понеслась к воротам, едва не сбив с ног Райтов и их друзей. Автомобили один за другим помчались вниз с холма в облаках пыли, словно их водители твердо решили не упустить кульминационный момент увлекательного зрелища.

Герми лежала на диване в гостиной, Пэт и Лола прикладывали к ее голове холодные уксусные компрессы, а Джон Ф., сидя в углу у окна, сосредоточенно листал один из своих альбомов с марками, как будто это занятие было самым важным в мире. Клэрис Мартин крепко держала Герми за руку в приливе раскаяния, оплакивая свое отступничество во время суда, смерть Норы и последний неожиданный удар. А Герми — великая Герми! — утешала подругу!

Пришедшая в ярость от этого зрелища Лола с такой силой швырнула свежий компресс на голову матери, что Герми укоризненно улыбнулась. Пэт отодвинула сестру в сторону и поправила компресс.

Доктор Уиллоби и мистер Квин негромко беседовали у камина. Внезапно в комнату вошли судья Мартин и Картер Брэдфорд.

Все застыли, словно враг ворвался в лагерь, но Картер не обратил на это внимания. Он был бледен, однако держался стойко и старался не смотреть на Пэт, которая побледнела еще больше, чем он. Клэрис Мартин бросила испуганный взгляд на мужа, но судья Илай покачал головой и, подойдя к окну, сел рядом с Джоном Ф., уставясь на быстро мелькающие страницы альбома с разноцветными марками.

— Простите за вторжение, миссис Райт, — чопорно заговорил Картер, — но я хотел сказать вам, как я сожалею… обо всем.

— Спасибо, Картер, — отозвалась Герми. — Лола, перестань суетиться надо мной! Картер, что с… — она судорожно глотнула, — с Джимом?

— Он скрылся, миссис Райт.

— Как я рада! — воскликнула Пэт.

Картер посмотрел на нее:

— Не говори так, Пэтти. Такие затеи никогда не приводят ни к чему хорошему. Окончательно скрыться не удается никому. Было бы лучше… посоветовать Джиму держаться до конца.

— Чтобы вы начали все сначала и затравили его до смерти?!

— Пэт! — Джон Ф. закрыл альбом и положил худую руку на плечо Картера. — С твоей стороны было очень любезно прийти сюда сегодня, Карт. Прости, если я был резок с тобой. Какие у Джима шансы?

— Никаких, мистер Райт. — Картер сжал губы. — Естественно, уже объявили тревогу. Все дороги находятся под наблюдением. Пока он скрылся, но его поимка только вопрос времени.

— Вы отследили автомобиль, на котором он уехал, Брэдфорд? — осведомился Эллери Квин, не отходя от камина.

— Да.

— Похоже, побег был подготовлен заранее, — пробормотал доктор Уиллоби. — Машина стояла в самом удобном месте, и мотор был включен.

— Чей это автомобиль? — спросила Лола.

— Его взяли напрокат в гараже Хомера Финдли в Лоу-Виллидж сегодня утром.

— Взяли напрокат? — воскликнула Клэрис Мартин. — Кто?

— Роберта Робертс.

— Ага, — произнес Эллери тоном мрачного удовлетворения и кивнул, словно это было все, что он хотел знать.

Но остальные казались удивленными.

— Молодчина! — Лола вскинула голову.

— Картер позволил мне поговорить с ней, — устало произнес судья Илай. — Хитрая особа! Утверждает, что взяла напрокат машину для поездки на кладбище.

— И не выключила мотор по ошибке, — сухо добавил Картер Брэдфорд.

— А то, что машина стояла носом к дороге, — совпадение? — усмехнулся Эллери Квин.

— Об этом я тоже ее спросил, — ответил Картер. — Она, безусловно, соучастница, и Дейкин задержал ее. Но это не вернет Джима Хейта и не позволит предъявить Роберте Робертс обвинение. Вероятно, нам придется ее отпустить. — Он сердито добавил: — Никогда не доверял этой женщине!

— В воскресенье она посещала Джима, — вспомнил Эллери.

— И вчера тоже. Уверен, тогда-то они и спланировали побег.

— Какое это имеет значение? — вздохнула Герми. — Все равно Джиму не спастись. — Она закрыла глаза. — Бедный Джим… — Учитывая ее отношение к зятю и уверенность в его виновности, эти слова прозвучали странно.

* * *

Новости поступили в десять вечера. Картер Брэдфорд появился вновь. На сей раз он направился прямо к Пэт и взял ее за руку, которую она от удивления забыла выдернуть.

— Теперь решать тебе и Лоле, Пэт.

— О чем ты? — пронзительным голосом осведомилась Пэт.

— Люди Дейкина нашли автомобиль, в котором сбежал Джим.

— Нашли?

Эллери Квин шагнул на свет из темного угла.

— Если у вас плохие новости, говорите тише. Миссис Райт только что легла, а судя по виду Джона Ф., его силы на пределе. Где нашли машину?

— На дне ущелья возле шоссе 478А — милях в пятидесяти отсюда, в горах.

— Господи! — ахнула Пэт.

— Машина пробила дорожную ограду на повороте, — продолжал Картер. — Шоссе там здорово петляет. Она свалилась с высоты около двухсот футов…

— А Джим? — спросил Эллери.

Пэт опустилась в кресло у камина, глядя на Картера как на судью, собирающегося вынести приговор.

— Его нашли в автомобиле. Мертвого… — Картер робко посмотрел на Пэт. — Дело закончено.

— Бедный Джим, — прошептала Пэт.

— Я хочу поговорить с вами обоими, — сказал мистер Квин.

Было очень поздно, но в этом кошмаре исчезло чувство времени. Гермиона все слышала, и это ее доконало. Странно, что она выдержала похороны дочери и сломалась, услышав о гибели зятя. Возможно, это явилось последней каплей. Но Герми утратила силы, и доктор Уиллоби провел с ней несколько часов, пытаясь убедить ее поспать. Состояние Джона Ф. было немногим лучше: у него начался озноб, доктор велел ему немедленно лечь в постель, и Пэт помогла отцу подняться в комнату для гостей, покуда Лола возилась с Герми… Когда оба заснули, Лола заперлась у себя, а доктор Уиллоби потащился домой.

Картер все еще был здесь. В эту ночь он стал опорой для Герми. Она буквально цеплялась за него, проливая слезы, и Эллери это также показалось странным. «Для Герми это соломинка, за которую хватается утопающий, — думал он. — Если она отпустит ее, то пойдет ко дну».

— Я хочу поговорить с вами обоими, — повторил мистер Квин.

Пэт сидела на крыльце рядом с ним, ожидая, пока Картер Брэдфорд пойдет домой. Картер вышел из дома, теребя поношенную шляпу и никак не решаясь спуститься с крыльца и найти убежище в тени лужайки.

— Вряд ли вы можете сказать что-нибудь, что я хотел бы услышать, — резко отозвался он, но остался на крыльце.

— Эллери, не надо… — Пэт в темноте нащупала его руку.

— Я должен. — Эллери стиснул ее холодные пальцы. — Этот человек воображает себя мучеником, а вы — героиней трагедии в духе Байрона. Правда состоит в том, что вы оба глупцы.

— Доброй ночи! — буркнул Картер Брэдфорд.

— Подождите, Брэдфорд. Это было трудное время и особенно трудный день. А я не задержусь в Райтсвилле.

— Эллери! — вскрикнула Пэт.

— Я и так пробыл здесь слишком долго, Пэт. Теперь меня ничто не удерживает.

— Совсем ничто?

— Избавьте меня от вашего нежного прощания! — фыркнул Карт. Потом он глуповато усмехнулся и сел на ступеньку рядом с ними. — Не обращайте на меня внимания, Квин. Эти дни я как в тумане. Иногда мне кажется, что я законченный тупица.

Пэт уставилась на него:

— Раньше ты не страдал избытком скромности, Карт.

— За эти несколько месяцев я немного повзрослел, — буркнул Брэдфорд.

— Не только вы, — мягко заметил Эллери Квин. — Что, если вам обоим доказать, что вы не только повзрослели, но и поумнели?

Пэт освободила руку.

— Пожалуйста, Эллери…

— Я знаю, что вмешиваюсь не в свое дело, а участь тех, кто на это решается, нелегка, — вздохнул он. — Но вы не ответили на мое предложение.

— Я думал, вы в нее влюблены, — проворчал Карт.

— Так оно и есть.

— Эллери! — воскликнула Пэт. — Вы никогда не…

— Я буду влюблен в ваше забавное личико до конца дней, — с тоской произнес Эллери Квин. — Но беда в том, Пэт, что вы в меня не влюблены.

Пэт открыла рот, но решила промолчать.

— Вы любите Карта.

Пэт вскочила на ноги:

— Что из того, если я его любила? Или люблю? Люди не забывают обиды и боль!

— Еще как забывают, — возразил Эллери. — Люди забывают куда больше, чем вы думаете, проявляя тем самым куда больше здравого смысла, чем нам иногда кажется. Советую вам поступить так же.

— Это невозможно, — заявила Пэт. — Да и в любом случае сейчас не время для таких глупостей. Вы, кажется, не понимаете, что с нами произошло. Мы стали париями в этом городе. Нам предстоит новое сражение за то, чтобы реабилитировать себя. А у папы с мамой остались только Лола и я, чтобы помочь им снова держать голову высоко. Я не собираюсь бросать их, когда они так нуждаются во мне.

— Я помогу тебе, Пэт, — тихо сказал Карт.

— Спасибо, но мы справимся сами. Это все, мистер Квин.

— Не торопитесь, — пробормотал Эллери.

Пэт сердито пожелала доброй ночи и ушла в дом, хлопнув дверью. Некоторое время Эллери и Картер сидели молча.

— Квин, — заговорил наконец Карт.

— Да, Брэдфорд?

— Это еще не конец, верно?

— Что вы имеете в виду?

— У меня странное чувство, будто вы знаете что-то, чего не знаю я.

— О! — произнес мистер Квин. — В самом деле?

Картер хлопнул себя шляпой по бедру.

— Я не отрицаю, что был упрям. Но смерть Джима что-то сделала со мной. Не знаю почему — ведь это не изменило факты ни на йоту. Он единственный, кто мог отравить коктейль Норы, и у кого был мотив желать ее смерти. И все же… я уже не так уверен.

— С каких пор? — странным тоном осведомился Эллери.

— С того момента, как поступил рапорт, что Джима нашли мертвым.

— Почему это должно что-то изменить?

Картер стиснул голову руками.

— Потому что есть все основания полагать, что машина, которой он управлял, свалилась в ущелье не случайно.

— Понятно, — кивнул Эллери.

— Я не хотел говорить это Райтам. Но Дейкин и я думаем, что Джим намеренно направил туда автомобиль.

Эллери промолчал.

— Сам не знаю почему, но я начал сомневаться… — Картер вскочил на ноги. — Ради бога, Квин, расскажите мне то, что вы знаете! Я не засну, пока не буду уверен. Джим Хейт совершил это убийство?

— Нет.

Картер уставился на него.

— Тогда кто? — хриплым голосом спросил он.

Эллери тоже встал.

— Этого я вам не скажу.

— Значит, вы знаете?

— Да, — вздохнул Эллери.

— Но, Квин, вы не можете…

— Могу. Не думайте, что мне это легко. Весь мой опыт восстает против подобного… попустительства. Но мне нравятся эти славные люди. На них свалилось слишком много горя, и я не хочу причинять им лишнюю боль. Пусть все остается как есть.

— Но вы можете сказать мне, Квин! — взмолился Карт.

— Нет. Вы славный парень, Брэдфорд, но еще не уверены в себе. Процесс взросления несколько затормозился. — Эллери покачал головой. — Самое лучшее, что вы можете сделать, — это забыть обо всем и убедить Пэтти выйти за вас замуж. Она безумно в вас влюблена.

Картер так сильно сжал руку Эллери, что тот поморщился.

— Но вы должны мне рассказать! — воскликнул он. — Как я могу, зная, что кто-то из них, возможно…

Мистер Квин нахмурился в темноте.

— Помогите этим людям вернуться к нормальной жизни в Райтсвилле, — посоветовал он наконец. — Не отставайте от Пэтти Райт, пока не вынудите ее сдаться. Но если вы не добьетесь успеха, телеграфируйте мне в Нью-Йорк, и я вернусь. Может быть, то, что я скажу вам, решит вашу проблему.

— Спасибо, — хрипло произнес Картер Брэдфорд.

— Я в этом не уверен, — вздохнул мистер Квин. — Но кто знает? Это дело явилось самой странной комбинацией людей, эмоций и событий, с какой мне когда-либо приходилось сталкиваться. Прощайте, Брэдфорд.

Глава 29

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭЛЛЕРИ КВИНА

«Это снова делает меня адмиралом, — думал Эллери Квин, стоя на перроне. — Второе путешествие Колумба…» Он мрачно посмотрел на вывеску с названием станции. Хвост поезда, доставившего его из Нью-Йорка, только что исчез за поворотом у разъезда на расстоянии трех миль. Эллери мог бы поклясться, что двое мальчишек, болтающих грязными ногами, сидя на ручной тележке под карнизом, были теми же, кого он видел, прибыв в Райтсвилл впервые. А ведь, казалось бы, это происходило в прошлом столетии! Гэбби Уоррум, начальник станции, вышел поглазеть на него. Эллери помахал ему рукой и быстро зашагал к такси Эда Хотчкиса. Когда Эд вез его в город, Рука Эллери сжимала лежащую в кармане телеграмму, которую он получил накануне. Она была от Картера Брэдфорда и содержала только два слова: «Пожалуйста, приезжайте».

Эллери отсутствовал недолго — всего около трех недель, — но ему казалось, что Райтсвилл изменился. Хотя, возможно, было бы вернее сказать, что он стал прежним. Это вновь был тот старый Райтсвилл, куда Эллери приехал, полный надежд, в прошлом августе — девять месяцев тому назад. В этот послеполуденный воскресный час в нем царила та же атмосфера покоя и неторопливости. Даже люди казались прежними, а не обезумевшим стадом, которым они были с января по апрель. Мистер Квин позвонил из телефонной будки отеля «Холлис», а потом велел Эду Хотчкису везти его на Холм. День уже клонился к вечеру, и вокруг старого дома Райтов весело щебетали птицы. Эллери расплатился с Эдом, посмотрел, как такси едет вниз с Холма, и двинулся по дорожке. Ставни на окнах дома Норы и Джима были закрыты наглухо, из-за чего он казался слепым. Мистер Квин ощутил, как по его спине забегали мурашки. Этого дома лучше избегать. Он остановился на ступеньках крыльца большого дома и прислушался. Из сада доносились голоса. Эллери зашагал по траве вокруг дома и остановился в тени куста олеандра, откуда можно было наблюдать, оставаясь незамеченным.

Солнце освещало Герми, критически разглядывающую новую детскую коляску, толкая ее взад-вперед. Джон Ф. усмехался, а Лола и Пэт говорили о профессиональных бабушках и о том, что двум тетям тоже следует дать попрактиковаться. Ведь малышку привезут из больницы уже через пару недель! Мистер Квин долго смотрел на них. Лицо его было серьезным. Один раз он повернулся, словно собираясь уйти и больше не возвращаться, но, снова взглянув на похудевшее и повзрослевшее лицо Патриции Райт, вздохнул и решил идти вперед до конца. Минут через пять Эллери поймал взгляд Пэт, покуда другие были заняты, и приложил палец к губам, предупреждающе покачав головой.

Пэт что-то сказала остальным и направилась к нему. Эллери шагнул назад, и когда она вышла из-за угла дома, то сразу угодила в его объятия.

— Эллери, дорогой, как же я рада вас видеть! Когда вы приехали? К чему такая таинственность? — Пэт поцеловала его, и на момент ее лицо стало юным и веселым, как прежде.

Мистер Квин позволил Пэт всплакнуть у него на плече, а потом взял ее за руку и повел к фасаду дома.

— Это ведь ваша машина стоит у тротуара? Давайте прокатимся.

— Но папа, мама и Лола очень расстроятся, если вы не…

— Я не хочу беспокоить их сейчас, Пэтти. Они выглядят такими счастливыми, ожидая, когда привезут малышку. Кстати, как она? — Эллери повел автомобиль Пэт вниз с Холма.

— О, чудесно! Она такая умница и так похожа… — Пэт сделала паузу и тихо добавила: — Так похожа на Нору.

— Вот как? В таком случае это очаровательная юная леди.

— Конечно! И я готова поклясться, что она узнает маму! Нам не терпится забрать ее домой из больницы. Мама не позволяет никому из нас даже притронуться к маленькой Норе — ее так назвали, — когда мы навещаем ее. Мы практически все время проводим в больнице, а иногда я тайком забегаю туда одна… Девочке отдадут спальню Норы. Видели бы вы, как мы ее переделали! Теперь там новая мебель из слоновой кости, специальные детские обои, игрушки и плюшевые мишки… Малышку уже забрали из инкубатора — она виснет у меня на руке, булькает и даже улыбается! Она такая толстенькая…

Эллери засмеялся:

— Вы говорите как прежняя Пэтти.

— В самом деле? — странным тоном отозвалась она.

— Но выглядите совсем не так.

— Да, — вздохнула Пэт. — Я становлюсь старой каргой. Куда мы едем?

— Конкретно — никуда, — рассеянно ответил Эллери, поворачивая на юг к разъезду.

— Но расскажите, что привело вас в Райтсвилл?! Должно быть, это связано с нами. Как ваш роман?

— Закончен.

— Превосходно! Эллери, вы никогда не позволяли мне прочесть ни единого слова. Чем он заканчивается?

— Это, — ответил мистер Квин, — одна из причин моего возвращения в Райтсвилл.

— Что вы имеете в виду?

— Конец романа. — Эллери усмехнулся. — Я закончил его, но всегда легко изменить последнюю главу — по крайней мере, некоторые элементы, не связанные непосредственно с детективной фабулой. Вы могли бы в этом мне помочь.

— Я? С удовольствием! И… О, Эллери, я ведь не поблагодарила вас за великолепный подарок, который вы прислали мне из Нью-Йорка, и те чудесные вещи, которые вы прислали маме, папе и Лоле. Вы не должны были так поступать. Ведь мы ничего не сделали, чтобы…

— Чепуха. В последнее время вы часто видели Карта Брэдфорда?

Пэт принялась рассматривать свои ногти.

— Ну, он вечно торчит где-то поблизости.

— А как прошли похороны Джима?

— Мы похоронили его рядом с Норой.

— Знаете, — сказал Эллери, — меня одолела жажда. Как насчет того, чтобы заехать куда-нибудь промочить горло?

— Хорошо, — угрюмо согласилась Пэт.

— Там впереди не «Придорожная таверна» Гаса Олсена? Черт возьми, она и есть!

Эллери остановил машину и помог Пэт выйти. Она скорчила гримасу и сказала, что в Райтсвилле мужчины так не поступают. Усмешка Эллери заставила ее улыбнуться, и они рука об руку вошли в таверну. Эллери повел Пэт прямо к столику, где сидел Картер Брэдфорд, пребывая в напряженном ожидании, и сказал:

— Вот она, Брэдфорд. Наложенным платежом.

— Карт! — воскликнула Пэт.

— Доброе утро, доброе утро, — пропел надтреснутый голос, и мистер Квин увидел за соседним столиком старого пьяницу Эндерсона с пачкой долларовых купюр в руке и стоящим перед ним рядом пустых стаканов из-под виски.

— Доброе утро, мистер Эндерсон, — поздоровался Эллери Квин. Когда он повернулся, Пэт и Картер уже сидели, сердито уставясь друг на друга. Эллери тоже сел и сказал Гасу Олсену: — Используйте ваше воображение.

Гас почесал в затылке и начал хлопотать за стойкой.

— Вы обманом заманили меня сюда, Эллери, — недовольно заявила Пэт.

— Я не был уверен, что вы согласитесь ехать сюда без обмана, — ответил Эллери.

— Это я попросил Квина вернуться в Райтсвилл, Пэт, — хрипло произнес Карт. — Он сказал, что… Пэт, я пытался заставить тебя понять, что мы можем вычеркнуть прошлое, что я люблю тебя и всегда буду любить, что больше всего на свете я хочу жениться на тебе…

— Давай не будем это обсуждать, — проговорила Пэт, нервно теребя скатерть.

Картер взял стакан, который Гас поставил перед ним; Пэт сделала то же самое, радуясь перерыву разговора. Некоторое время они молча потягивали напиток, не глядя друг на друга.

Эндерсон поднялся из-за столика, опираясь ладонью на скатерть, чтобы не упасть, и начал декламировать нараспев:

Я верю, что листик травы не меньше сверкающих звезд,

И что не хуже их муравей, и песчинка, и яйцо королька,

И что древесная лягушка — шедевр, выше которого нет,

И что ежевика достойна быть украшеньем небесных гостиных…[64]

— Сядьте, мистер Эндерсон, — добродушно посоветовал Гас Олсен. — Вы раскачиваете лодку.

— Уитмен, — обернувшись, заметил Эллери. — И весьма кстати.

Старый Эндерсон усмехнулся и продолжал:

И что малейший сустав моих пальцев посрамляет всякую машину,

И что корова, понуро жующая жвачку, превосходит любую статую,

И что мышь — это чудо, которое может одно сразить секстильоны неверных!

Отвесив поклон, пьяница сел снова и начал выстукивать ритм по столу.

— Я был поэтом! — воскликнул он. — А посмотрите на меня теперь…

— Да, — задумчиво промолвил Эллери. — Это истинная правда.

— Вот ваша отрава, — заявил Гас, поставив стакан виски перед мистером Эндерсоном. После этого он с виноватым видом, избегая испуганного взгляда Пэт, быстрой отошел за стойку и спрятался за экземпляром «Архива» Фрэнка Ллойда.

Мистер Эндерсон пил, что-то бормоча себе под нос.

— Пэт, — сказал мистер Квин, — я вернулся сегодня в Райтсвилл, чтобы сообщить вам и Карту, кто в действительности повинен в преступлениях, в которых обвиняли Джима.

— О!.. — Пэтти затаила дыхание.

— Чудеса происходят и в человеческом уме. В день смерти Норы, в больничном зале ожидания, вы поведали мне один маленький факт — и он явился желудем, из которого у меня в голове вырос могучий дуб.

— «И мышь, — громко провозгласил мистер Эндерсон, — достаточное чудо, чтобы потрясти секстильоны! неверных!»

— Значит, это все-таки был не Джим… — прошептала Пэт. — Не надо, Эллери! Прошу вас!

— Надо, — мягко возразил он. — Иначе этот вопросительный знак вечно будет стоять между вами и Картом и переживет вас обоих. Я хочу стереть его и поставить вместо него точку. Тогда глава будет закрыта, а вы и Карт снова сможете смотреть друг другу в глаза. — Он отпил из стакана и нахмурился. — По крайней мере, я на это надеюсь.

— Только надеетесь? — проворчал Карт.

— Правда бывает весьма неприятной, — печально произнес Эллери.

— Эллери! — воскликнула Пэт.

— Но вы оба уже не дети. Не обманывайте себя. Это стояло бы между вами, даже если бы вы поженились, — неопределенность, сомнения, бесконечные вопросы. Вот что отталкивает вас друг от друга. Да, правда бывает неприятной, но если вы знаете ее, то можете твердо принимать решения… Это как операция, Пэт. Вырезать опухоль или умереть. Вы позволите мне начать?

Мистер Эндерсон запел «Под деревом зеленым»,[65] выстукивая пустым стаканом ритм. Пэтти сидела прямо; ее пальцы крепко сжимали стакан.

— Начинайте… доктор.

Карт сделал большой глоток и кивнул. Эллери Квин тяжко вздохнул.

— Помните, Пэт, как вы говорили в больнице о прошлом Хеллоуине, когда я пришел в дом Норы, застав ее и вас переносящими книги из гостиной в новый кабинет Джима наверху?

Пэт молча кивнула.

— И что вы мне сказали? Что книги, которые вы с Норой перетаскивали наверх, вы только что достали из заколоченного ящика. Что вы спустились в подвал всего за несколько минут до моего прихода, увидели ящик с книгами, который оставил там Эд Хотчкис, привезя его со станции несколько недель тому назад, и сами вскрыли его?

— Ящик с книгами? — пробормотал Картер.

— Этот ящик, Карт, был частью багажа Джима, который он отправил почтой из Нью-Йорка, возвращаясь в Райтсвилл, чтобы помириться с Норой. Джим оставил его на хранение на райтсвиллском вокзале. Он пролежал там все время, пока Джим и Нора были в свадебном путешествии, был доставлен в новый дом только после их возвращения и помещен в подвал. В Хеллоуин Пэт нашла его все еще заколоченным. Этого факта я не знал, и он поведал мне правду.

— Но каким образом, Эллери? — спросила Пэт.

— Вскоре поймете. Я все время думал, что книги, с которыми возились вы и Нора, всего лишь переносили с полок гостиной в кабинет Джима наверху. Я считал их книгами Джима и Норы, уже некоторое время находившимися в доме. Такое предположение было вполне естественным — я не видел на полу гостиной ни ящика, ни гвоздей…

— Я достала книги и отнесла ящик, гвозди и инструменты назад в подвал как раз перед вашим приходом, — пояснила Пэт. — Ведь я говорила вам об этом в больнице.

— Слишком поздно, — покачал головой Эллери. — Войдя в дом, я этого не увидел. А я не ясновидящий.

— Но в чем тут смысл? — нахмурился Картер Брэдфорд.

— Одной из книг в деревянном ящике, который Пэт открыла в Хеллоуин, — сообщил Эллери, — была «Токсикология» Эджкоума.

Челюсть Картера отвисла.

— С подчеркнутым абзацем о мышьяке?

— Не только. Именно из этой книги выпали три письма.

На сей раз Карт ничего не сказал. Пэт смотрела на Эллери, сдвинув брови.

— Коль скоро ящик был заколочен в Нью-Йорке и отправлен в Райтсвилл почтой до востребования, где и хранился, а книга по токсикологии с лежащими в ней письмами была обнаружена нами сразу после вскрытия ящика — письма случайно выпали, когда Нора уронила охапку книг, — напрашивается неизбежный вывод: Джим не мог написать эти письма в Райтсвилле. Когда я понял это, то понял и все остальное. Письма были написаны Джимом в Нью-Йорке — прежде чем он вернулся в Райтсвилл вторично просить Нору выйти за него, прежде чем он узнал, что Нора примет его после бегства и трехлетнего отсутствия!

— Да… — пробормотал Картер Брэдфорд.

— Неужели вы не понимаете? — воскликнул Эллери. — Каким образом мы теперь можем утверждать с той же тупой уверенностью, что болезнь и смерть, которые предсказывал Джим своей «жене» в этих трех письмах, относились к Норе? Правда, когда письма обнаружили, Нора была женой Джима, но она не являлась ею, когда Джим писал их, и он не мог тогда знать, что она ею станет!

Эллери умолк, вытер лицо носовым платком, хотя в баре Гаса Олсена было прохладно, и сделал большой глоток. Мистер Эндерсон храпел за соседним столиком.

Пэт обрела дар речи:

— Но, Эллери, если эти три письма не относились к Норе, значит, вся история…

— Позвольте мне рассказать ее по-своему, — резко прервал ее Эллери Квин. — Как только возникло сомнение, что «женой», упомянутой в трех письмах, была Нора, два факта, прежде считавшиеся незначительными, стали бросаться в глаза. Один из них — отсутствие в письмах полных дат. Там были обозначены число и месяц, но не год. Следовательно, три праздника — День благодарения, Рождество и Новый год, которые, как писал Джим, были датами болезни, более серьезного заболевания и, наконец, смерти «жены», — могли подразумевать те же дни, но годом, двумя или тремя ранее! Не в 1940-м, а в 1939-м, 1938-м или 1937 году…

Второй факт — что ни в одном из писем ни разу не упоминалось имя Нора — там говорилось только о «моей жене». Если Джим написал эти письма в Нью-Йорке — прежде чем женился на Норе и чем даже узнал, что она согласится выйти за него, — значит, он не мог иметь в виду болезнь и смерть Норы! В таком случае версия, которую мы с самого начала считали само собой разумеющейся и которая предполагает Нору в качестве планируемой жертвы Джима, рушится целиком и полностью!

— Невероятно! — пробормотал Картер.

— У меня путаются мысли, — простонала Пэт. — Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, — сказал мистер Квин, — что Норе никогда не грозила опасность. Ее не собирались убивать!

Пэт покачала головой и потянулась к стакану.

— Но это открывает абсолютно новую область для размышлений! — воскликнул Картер. — Если Нору не собирались убивать, значит…

— Вспомните факты. Розмэри Хейт умерла в канун Нового года. Когда мы считали намеченной жертвой Нору, то решили, что Розмэри отравили по ошибке. Но если Нора не была намеченной жертвой, следовательно, убить с самого начала собирались Розмэри!

— Убить с самого начала собирались Розмэри?.. — медленно повторила Пэт, как будто эти слова были произнесены на незнакомом ей языке.

— Но, Квин… — запротестовал Брэдфорд.

— Знаю, знаю, — вздохнул Эллери. — Эта версия создает массу трудностей и возражений, но является единственным логичным объяснением преступления. Поэтому мы должны принять ее как новый постулат. Убить собирались Розмэри. Я тотчас же спросил себя: имели ли отношение к ее смерти три письма? На первый взгляд — нет. В письмах говорилось о смерти жены Джима…

— А Розмэри была его сестрой, — добавила Пэт.

— Да, а кроме того, Розмэри не проявляла признаков болезни, предсказанной на День благодарения и Рождество. Более того, поскольку три письма можно датировать двумя или тремя годами раньше, они не обязательно связаны с преступлением, а могут всего лишь относиться к естественной смерти жены Джима — не Норы, а первой жены, на которой он женился в Нью-Йорке и которая умерла там на Новый год до того, как Джим вернулся, чтобы жениться на Норе.

— Но Джим никогда не упоминал о первой жене, — возразила Пэт.

— Это не означает, что ее у него не было, — заметил Карт.

— Безусловно, — кивнул Эллери. — Таким образом, письма могли быть вполне невинными, если бы не два весьма подозрительных факта. Первый: ни одно из них не было отправлено, как будто никакая смерть жены не произошла в Нью-Йорке, и второй: женщина действительно умерла в Райтсвилле на Новый, 1941-й год, как было сказано в третьем, и последнем, письме Джима задолго до того, как это случилось. Совпадение? Все мое существо протестует при одной мысли об этом! Нет, должна быть какая-то связь между смертью Розмэри и тремя письмами Джима. Конечно, он написал их — попытка судьи Илая Мартина подвергнуть сомнению их авторство во время суда была смелым, но очевидным актом отчаяния.

Мистер Эндерсон проснулся, с беспокойством посмотрел на свой столик и заковылял к стойке.

— «Трактирщик, — проблеял он, — кубок наполни, чтоб влага хмельная лилась через край!»[66]

Но Гас Олсен покачал головой:

— Мы не подаем напитки в кубках, а кроме того, Энди, с вас хватит.

Мистер Эндерсон заплакал, уронил голову на стойку и после нескольких всхлипываний заснул снова.

— Какая же связь, — задумчиво продолжал Эллери Квин, — возможна между смертью Розмэри Хейт и тремя письмами, которые Джим Хейт написал задолго до того? Этот вопрос подводит нас к самой сути проблемы. Ибо, если намеченной жертвой являлась Розмэри, использование трех писем можно трактовать как ловкий обман — психологическую дымовую завесу с целью скрыть правду от властей! Разве этого не произошло? Разве вы и Дейкин не отбросили сразу же смерть Розмэри, как случайность, и не сосредоточились на Норе, как на намеченной жертве? Именно этого и должен был добиваться убийца Розмэри! Вы игнорировали подлинную жертву, стараясь найти мотивы убийства жертвы мнимой, на этом построили ваше обвинение против Джима, который был единственным, кто мог отравить Нору, и не искали настоящего преступника — человека, у которого были мотив и возможность отравить Розмэри!

Пэт была настолько ошеломлена, что слушала молча. Но Картер Брэдфорд внимательно следил за ходом рассуждений Эллери, наклонившись вперед и не сводя глаз с его лица.

— Продолжайте, Квин! — потребовал он.

Эллери зажег сигарету.

— Давайте вернемся назад. Теперь мы знаем, что три письма Джима относились к скрываемой и никогда не упоминаемой им первой жене. Если эта женщина умерла на Новый год два или три года тому назад, то почему Джим не отправил письма сестре? Еще важнее то, почему он не открыл этот факт вам или Дейкину, когда был арестован. Почему Джим не рассказал судье Мартину, своему защитнику, что письма не относились к Норе, хотя это помогло бы ему добиться оправдания? Если его первая жена действительно умерла, подтвердить это ничего бы не стоило с помощью показаний лечащего врача, свидетельства о смерти и еще дюжины способов. Но Джим держал рот на замке. Он не проронил ни слова о том, что женился на другой женщине в период между разрывом с Норой четыре года назад и возвращением в Райтсвилл. Почему? Какова причина этого таинственного молчания?

— Может быть, — вздрогнув, предположила Пэт, — он в самом деле спланировал и осуществил убийство первой жены?

— Тогда почему он не отправил письма сестре? — возразил Карт. — Если он приготовил их на этот случай?

— Вопрос по существу, — кивнул Эллери Квин. — Поэтому я сказал себе: возможно ли, что убийство первой жены, которое планировал Джим, не произошло в намеченное время?

— Вы имеете в виду, что она была жива, когда Джим вернулся в Райтсвилл? — воскликнула Пэт.

— Не только жива, — ответил Эллери, тщательно раздавив окурок в пепельнице. — Она последовала за ним сюда.

— Первая жена? — изумился Картер.

— Приехала в Райтсвилл? — подхватила Пэт.

— Да, но не как первая или вообще какая-либо жена Джима.

— Тогда как кто?

— Она приехала в Райтсвилл как его сестра!

Мистер Эндерсон пробудился у стойки и снова забубнил:

— Трактирщик…

— Идите домой, — велел ему Гас, качая головой.

— Меду! Снадобья, чтобы забыться! — умолял мистер Эндерсон.

— Мы их не подаем, — ответил Гас.

— Как сестра Джима?! — прошептала Пэт. — Женщина, которую Джим представил нам как свою сестру Розмэри, на самом деле была его женой?

— Да. — Эллери подал знак Гасу Олсену. Но Гас уже нес вторую порцию напитков.

Мистер Эндерсон следил за подносом горящими глазами. Все молчали, пока Гас не вернулся к стойке.

— Но, Квин, — ошеломленно произнес Картер, — как вы можете это знать?

— С чьих слов нам известно, что женщина, называвшая себя Розмэри Хейт, была сестрой Джима? — осведомился Эллери. — Только со слов Джима и Розмэри, а они оба мертвы… Но я знаю, что она была его первой женой, потому что знаю, кто убил ее. А зная это, невозможно представить себе Розмэри сестрой Джима. Единственным человеком, которого убийца мог стремиться уничтожить, была только первая жена Джима, как вы вскоре увидите.

— Но, Эллери, — запротестовала Пэт, — разве вы не говорили мне в тот день, сравнивая почерк этой женщины на квитанции Стива Поллариса с почерком на клапане конверта письма, полученного Джимом от Розмэри Хейт, что идентичность почерков доказывает: Розмэри действительно сестра Джима?

— Я был не прав, — нахмурился Эллери. — Я допустил нелепую ошибку. Это доказывало лишь то, что оба почерка принадлежат одной женщине, что женщина, приехавшая сюда, написала Джиму письмо, которое его так расстроило. Меня ввел в заблуждение тот факт, что на конверте стояло имя «Розмэри Хейт». Она попросту воспользовалась этим именем! Я ошибался, и вам следовало поймать меня на этом, Пэтти. Давайте выпьем?

— Но если женщина, которую отравили в канун Нового года, была первой женой Джима, — вмешался Картер, — почему его настоящая сестра не объявилась после убийства? Видит бог, дело получило достаточно широкую огласку!

— Если только у него была сестра, — заметила Пэт.

— Была, — устало произнес Эллери. — Иначе зачем он писал ей письма? Когда Джим писал их, планируя убийство тогдашней жены — которое так и не осуществил, — он рассчитывал, что они подтвердят его невиновность, и собирался послать их своей настоящей сестре, Розмэри Хейт. Во время расследования убийства показания должна была давать настоящая сестра, иначе ему пришлось бы худо. Значит, сестра у него была.

— Но газеты! — воскликнула Пэт. — Карт прав, Эллери. Газеты были полны сообщений о «Розмэри Хейт, сестре Джеймса Хейта» и о ее смерти в Райтсвилле. Будь у Джима настоящая сестра Розмэри, она бы примчалась в Райтсвилл, чтобы разоблачить ошибку.

— Не обязательно. Но факт в том, Пэтти, что сестра Джима приехала в Райтсвилл. Не знаю, собиралась ли она разоблачать ошибку, но после разговора с братом решила не раскрываться. Думаю, Джим заставил ее пообещать хранить молчание. И она сдержала слово.

— Не понимаю, — раздраженно буркнул Карт. — Вы похожи на фокусника, который вытаскивает кроликов из шляпы. Вы имеете в виду, что настоящая Розмэри Хейт все эти месяцы находилась в Райтсвилле под другим именем?

Эллери пожал плечами:

— Кто помогал Джиму в его беде? Семья Райт, маленькая группа старых друзей, чьи личности не вызывают сомнений, ваш покорный слуга и… еще одно лицо. И это лицо — женщина.

— Роберта! — ахнула Пэтти. — Роберта Робертс, журналистка!

— Единственный посторонний подходящего пола, — кивнул Эллери. — Да, Роберта Робертс. Кто же еще? Она с самого начала «верила» в невиновность Джима, сражалась за него, пожертвовала ради него своей работой, а в конце концов, придя в отчаяние, снабдила его автомобилем, в котором он ускользнул от своих охранников на кладбище. Да, факты свидетельствуют, что только Роберта могла быть сестрой Джима — это объясняет все странности ее поведения. Полагаю, имя Роберта Робертс много лет было ее профессиональным псевдонимом. Но ее настоящее имя Розмэри Хейт!

— Вот почему она так плакала на похоронах Джима, — тихо проговорила Пэт.

Некоторое время не было слышно никаких звуков, кроме шороха тряпки Гаса Олсена, которой он вытирал стойку, и беспокойного бормотания мистера Эндерсона.

— Теперь все начинает проясняться, — заговорил наконец Карт. — Но чего я не могу понять, так это почему первая жена Джима приехала в Райтсвилл, называя себя его сестрой.

— И почему Джим поддержал обман, — добавила Пэт. — Это чистое безумие!

— Нет, — возразил Эллери, — это вполне разумно, если вы как следует подумаете. Вы спрашиваете, почему? Я тоже спрашивал себя об этом. И, подумав, понял, как это произошло. — Он сделал большой глоток из запотевшего стакана. — Почти четыре года назад Джим накануне свадьбы с Норой покинул Райтсвилл в результате их ссоры из-за дома. Он поехал в Нью-Йорк, наверняка чувствуя себя несчастным. Но не забывайте о его характере. Гордость, упрямство и стремление к независимости удерживали Джима от того, чтобы написать Норе, вернуться в Райтсвилл и вести себя благоразумно, хотя, конечно, Нора была виновата не меньше, не понимая, как много значит для такого человека, как Джим, стоять на своих ногах. Как бы то ни было, в Нью-Йорке Джим, думая, что его жизнь погублена навсегда, встретил эту женщину. Мы все видели ее — весьма соблазнительная девица, особенно привлекательная для мужчин, зализывающих раны несчастной любви. Воспользовавшись слабостью Джима, она подцепила его на крючок. Брак, безусловно, был не из счастливых. Джим был хорошим, надежным парнем, а эта женщина — безответственной, эгоистичной и способной довести мужчину до безумия. Должно быть, она сделала жизнь Джима невыносимой, если столь непохожий на убийцу человек решил убить ее. То, что он спланировал каждую деталь преступления и даже заранее написал сестре эти письма — что было глупо во всех отношениях! — показывает, как он был одержим мыслью избавиться от жены.

— Но ведь он мог развестись с ней, — неуверенно возразила Пэт.

Эллери снова пожал плечами:

— Я уверен, что он так бы и поступил, если бы мог. Но очевидно, эта пиявка женского пола в человеческом облике сначала не давала ему развода. Конечно, мы не можем ничего утверждать. Но, Карт, я готов держать с вами пари, что если вы проведете расследование, то узнаете: а) что она отказывалась дать ему развод, б) что тогда он задумал убить ее, в) что она каким-то образом пронюхала о его планах и в страхе сбежала от него, заставив от них отказаться, и д) что позже она сообщила ему, что развелась с ним.

То, что произошло там, делает все это неизбежным. Мы знаем, что Джим женился на этой женщине, но впоследствии примчался в Райтсвилл и попросил Нору выйти за него. Он поступил бы так, только если бы считал себя освободившимся от первой жены. Следовательно, она дала ему повод так думать. Поэтому я считаю, что она сообщила ему, будто получила развод.

Что потом? Джим женился на Норе, в своем возбужденном состоянии напрочь забыв о письмах, которые невесть сколько пролежали в книге по токсикологии. После медового месяца Джим и Нора вернулись в Райтсвилл вести семейную жизнь в новом доме, но вскоре начались неприятности. Джим получил письмо от «сестры». Помните это утро, Пэтти? Почтальон принес письмо, Джим прочитал его и страшно разволновался, а позже сказал, что оно от сестры и что было бы неплохо пригласить ее в Райтсвилл.

Пэт кивнула.

— Но женщина, которая приехала сюда, назвавшись сестрой Джима, которую он принял и представил как свою сестру, была, как нам теперь известно, его первой женой.

Есть и более существенное доказательство, что письмо было от первой жены, — идентичные подписи на обгоревшем клапане конверта, в котором пришло письмо, и на квитанции Стива Поллариса, который привез багаж гостьи. Итак, первая жена написала Джиму, а так как его едва ли обрадовал ее приезд в Райтсвилл, то идея принадлежала не ему, а ей, о чем и говорилось в письме.

Но почему она вообще написала Джиму и объявилась в Райтсвилле как его сестра? Почему Джим позволил ей приехать? Или, если он не смог ее остановить, почему он поддерживал обман после ее прибытия и не разоблачал его вплоть до ее смерти и после того? Может быть только одна причина: она имела над ним какую-то власть.

Подтверждение? Пожалуйста. После приезда первой жены Джим начал расходовать много денег. Почему он закладывал драгоценности Норы? Почему одолжил пять тысяч долларов у Райтсвиллской персональной финансовой корпорации? Почему постоянно вытягивал у Норы деньги? Куда эти деньги уходили? Вы утверждали, что на игру, Карт, и пытались доказать это в суде…

— Но Джим сам признался Норе, что проиграл деньги, согласно показаниям свидетелей, — запротестовал Картер.

— Естественно, если первая жена шантажировала его, он должен был придумать для Норы какое-то объяснение своих непомерных расходов! Но вы, Карт, так и не доказали, что Джим проиграл эти деньги в «Горячем местечке» Вика Карлатти. Вы не смогли найти ни одного свидетеля того, что он играл там, иначе вы его предъявили бы. Вам удалось отыскать только женщину, которая подслушала, как Джим говорил Норе, что он играет! Да, Джим много пил в «Горячем местечке», так как дошел до отчаяния, но он не играл там.

Тем не менее деньги куда-то уходили. Но разве мы не установили, что его первая жена имела над ним власть? Вывод: он отдавал деньги Розмэри — я имею в виду, женщине, которая называла себя Розмэри и которая впоследствии умерла в канун Нового года. Джим отдавал их по требованию хладнокровной вымогательницы, продолжавшей именовать себя его сестрой, — женщине, на которой он когда-то женился!

— Но какую власть она могла над ним иметь, Эллери? — спросила Пэт. — Это должно быть нечто ужасное!

— Я вижу только один ответ, — мрачно произнес Эллери. — Он укладывается во все, что нам известно, как гипс в форму. Предположим, женщина, которую мы называем Розмэри, — его первая жена — не получила развод. Предположим, она обманула Джима, сообщив, что он свободен, возможно показав поддельные документы о разводе. За деньги можно раздобыть все, что угодно! В таком случае все приобретает смысл. Женившись на Норе, Джим стал двоеженцем и оказался во власти этой женщины. Она предупредила его об этом письмом, а потом приехала в Райтсвилл, выдавая себя за сестру Джима, чтобы шантажировать его, не открывая своей подлинной личности Норе и ее семье! Теперь нам понятно, почему она представилась его сестрой. Если бы она сообщила свой истинный статус, ее власти над Джимом пришел бы конец. Только угрожая ему разоблачением, она могла высасывать из него деньги. Джим, оказавшись в ловушке, должен был признавать ее своей сестрой и платить ей, пока почти не обезумел от отчаяния. Розмэри отлично эксплуатировала свою жертву. Джим не мог бы допустить, чтобы Нора узнала правду.

— Почему? — спросил Картер Брэдфорд.

— Сбежав от Норы, Джим уже один раз страшно унизил ее в глазах семьи и города — особенно города. В Райтсвиллах этого мира нет места секретам и деликатности, зато сколько угодно жестокости. Для застенчивой и самолюбивой Норы публичный скандал мог стать трагедией всей жизни, от которой она никогда не оправилась бы. Джим знал, как повлияло на Нору его дезертирство, превратив ее в затравленное существо, сгорающее от стыда, прячущееся от Райтсвилла, от друзей, даже от семьи. Если бегство жениха почти у алтаря сделало такое с Норой, как бы подействовало на нее открытие, что она замужем за двоеженцем? Это свело бы ее с ума, если бы не убило вовсе.

Джим понимал все это. Розмэри расставила для него дьявольскую ловушку. Он не мог признаться Норе или позволить ей узнать, что по закону она не является замужней женщиной, что их брак ненастоящий и что их будущее дитя… Помните, как миссис Райт заявила в суде, что Джим почти сразу узнал о беременности Норы?

— Ужасно! — хрипло произнес Картер.

Эллери допил стакан и зажег очередную сигарету, некоторое время хмуро глядя на ее раскаленный кончик.

— Рассказывать дальше также становится все ужаснее, — пробормотал он наконец. — Джим продолжал платить и занимать деньги повсюду, чтобы удержать злой язык этой женщины от разоблачения страшной тайны, которое погубило бы Нору.

Пэт чуть не плакала.

— Просто чудо, что бедный Джим не украл деньги из папиного банка!

— В пьяном виде Джим клялся, что «избавится от нее», «убьет ее», ясно давая понять, что говорит о своей жене. Так оно и было. Он говорил о законной жене — о женщине, которая называла себя Розмэри Хейт и выдавала себя за его сестру. Но, произнося эти пьяные угрозы, Джим никогда не имел в виду Нору.

— Однако, — заметил Карт, — мне кажется, что хранить молчание после ареста, под угрозой смертного приговора…

— Боюсь, что по-своему Джим был великим человеком, — печально улыбнулся Эллери Квин. — Он был готов умереть, чтобы искупить свою вину перед Норой. Единственным путем, каким он мог это осуществить, было умереть молча. Несомненно, Джим заставил свою настоящую сестру, Роберту Робертс, хранить тайну. Сообщив правду шефу Дейкину и вам, Карт, Джим был бы вынужден открыть подлинную личность Розмэри, а следовательно, историю своего предыдущего брака, мнимого развода и статуса Норы как беременной, но незамужней женщины. Кроме того, это не принесло бы ему никакой пользы. У Джима был куда более веский мотив для убийства Розмэри, чем для убийства Норы. Нет, он решил, что будет лучше всего унести эту ужасную историю с собой в могилу.

Пэт уже не сдерживала слез.

— У Джима была еще одна причина хранить молчание, — продолжил Эллери. — Причина поистине героическая и эпическая. Интересно, догадываетесь ли о ней вы оба?

Пэт и Карт молча уставились на Эллери, а потом друг на друга.

— Нет, — вздохнул Квин, — очевидно, вам это не под силу. Хотя правда настолько проста, что мы смотрим сквозь нее, как сквозь оконное стекло. Это как два плюс два, точнее, два минус один, а такие расчеты труднее всего.

Луковицеобразный орган цвета свежей крови возник над его плечом, оказавшись всего лишь носом мистера Эндерсона.

— О vita, misero longa, felici brevis![67] — проскрипел мистер Эндерсон. — Друзья, внемлите мудрости древних… Полагаю, вы удивляетесь, каким образом я, жалкий пропойца, располагаю достаточной суммой в этот ниспосланный Небом день. Ну, я живу, как говорится, на подаяние моей родины, и мой корабль сегодня прибыл в порт. Felici brevis! — И он потянулся к стакану Пэтти.

— Почему бы вам не отойти в угол и не заткнуться, Энди? — рявкнул Карт.

— Сэр, — отозвался мистер Эндерсон, шагнув назад со стаканом Пэтти, — «песчинки жизни сочтены в часах. Здесь я останусь, здесь окончу жизнь».[68] — Он сел за свой столик и быстро осушил стакан.

— Эллери, вы не можете на этом остановиться! — сказала Пэт.

— Вы оба готовы услышать правду?

Пэт посмотрела на Картера, а Картер на нее. Потом он протянул руку через стол и взял ее за руку.

— Выкладывайте, — потребовал Картер.

Эллери кивнул.

— Остается ответить на один вопрос — самый важный из всех: кто отравил Розмэри? Обвинение против Джима доказало, что только у него были мотив и возможность, что только он распределял коктейли и, следовательно, только он мог быть уверен, что отравленный коктейль достанется намеченной жертве. Более того, Карт, вы доказали, что Джим купил крысиный яд и поэтому мог добавить в коктейль мышьяк. Все это логично и неопровержимо — если Джим намеревался убить Нору, которой он передал коктейль. Но теперь мы знаем, что Джим не собирался убивать Нору — подлинной жертвой с самого начала должна была стать Розмэри!

Мне пришлось перефокусировать мои умственные бинокли. Когда я понял, что намеченной жертвой была Розмэри, выглядело ли обвинение против Джима так же убедительно, как когда планируемой жертвой считалась Нора? Возможность Джима отравить коктейль никуда не делась; мотив в случае с Розмэри стал куда более веским; запас мышьяка по-прежнему оставался для него доступным. Но, если жертвой должна была стать Розмэри, мог ли Джим обеспечить попадание отравленного коктейля по назначению? Помните — он передал коктейль, где впоследствии обнаружили мышьяк, Норе! Мог ли он быть уверен, что отравленный коктейль достанется Розмэри?

Нет! — воскликнул Эллери, и его голос внезапно стал острым как нож. — Правда, Джим передал Розмэри коктейль из предпоследней порции. Но тот коктейль не был отравлен. В последней же порции напитков только коктейль Норы, которым отравились она и Розмэри, содержал мышьяк! Если Джим добавил мышьяк в коктейль, который передал Норе, как он мог знать, что его выпьет Розмэри?

Джим не мог этого знать. Событие было настолько невероятным, что он не мог ни спланировать его заранее, ни рассчитывать на него, ни даже мечтать о нем. К тому же, если вы помните факты, Джима не было в гостиной в тот момент, когда Розмэри выпила коктейль Норы. Поэтому неизбежно возникает вопрос: поскольку Джим никак не мог быть уверен, что Розмэри выпьет отравленный коктейль, кто мог быть в этом уверен?

Картер Брэдфорд и Патриция Райт застыли, прижавшись к краю стола и затаив дыхание.

Мистер Квин пожал плечами:

— Остается вычесть один из двух. Это кажется ужасным и невероятным, но остается единственно возможным ответом. Два минус один — один. Только один… только одна особа, помимо Джима, имела возможность отравить этот коктейль, ибо только эта особа прикасалась к нему прежде, чем он попал к Розмэри! Только у этой особы, кроме Джима, был мотив для убийства Розмэри, и только она могла использовать для этой цели крысиный яд, купленный Джимом для истребления мышей — возможно, по ее предложению. Помните, как Джим снова пришел в аптеку Майрона Гарбека за еще одной банкой «Квико» вскоре после покупки первой, сказав Гарбеку, что первая банка «потерялась»? Каким образом, по-вашему, она могла «потеряться»? Учитывая то, что нам известно теперь, разве не ясно, что первая банка не потерялась, а была украдена и спрятана единственной другой особой в доме Джима, у которой был повод убить Розмэри?

Эллери Квин посмотрел на Патрицию Райт и сразу же закрыл глаза, как будто это зрелище причинило ему боль.

— Этой особой, — заговорил он сквозь зубы, сунув сигарету в угол рта, — могла быть только та, кто непосредственно передала коктейль Розмэри в канун Нового года.

Картер Брэдфорд нервно облизывал губы. Пэт словно окаменела.

— Мне очень жаль, Пэт. — Эллери открыл глаза. — Но это так же неизбежно, как сама смерть. И я должен был рассказать об этом, чтобы дать шанс вам обоим.

— Не Нора! — еле слышно произнесла Пэт. — Только не Нора!

Глава 30

ВТОРОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ МАЯ

— Леди слишком много выпила, — быстро сказал Эллери Квин Гасу Олсену. — Можно мы воспользуемся вашей задней комнатой, Гас?

— Конечно, — ответил тот. — Я очень сожалею, мистер Брэдфорд. Для этих напитков я использую самый лучший ром. И она выпила только один стакан — второй забрал Энди. Позвольте вам помочь…

— Спасибо, мы сами справимся, — отказался Квин. — Хотя думаю, немного бурбона могло бы пойти на пользу.

— Но если она и так выпила лишнее… — озадаченно начал Гас. — О'кей!

Старый Эндерсон тупо смотрел, как Картер и Эллери уводили Пэт, в чьих остекленевших глазах застыла боль, в заднюю комнату Гаса Олсена. Они усадили девушку на черную кожаную кушетку, набитую конским волосом, а когда Гас прибежал со стаканом виски, Картер Брэдфорд заставил я ее выпить. Пэт сделала глоток, закашлялась, отодвинула от себя стакан и легла на кушетку лицом к стене.

— Ей уже лучше, — заверил Эллери Квин. — Спасибо, Гас. Мы позаботимся о мисс Райт.

Гас вышел, качая головой и бормоча, что это был отличный ром и он не торгует крысиным ядом, который подает этот жирный плут Вик Карлатти в «Горячем местечке».

Пэт лежала неподвижно. Картер стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Потом он сел и взял ее за руку. Эллери увидел, как загорелые пальцы Пэт побелели от напряжения. Он отошел к противоположной стене, где начал изучать традиционную рекламу пива «Бок».

Услышав, как Пэт пробормотала «Эллери», Квин повернулся. Девушка снова сидела на кушетке, а Картер Брэдфорд держал ее за руки с таким видом, будто в утешении нуждался он, а не она. Эллери догадался, что за эти несколько секунд молчания произошла и была выиграна великая битва.

— Продолжайте, Эллери, — спокойно попросила Пэт, глядя на него. — Расскажите мне остальное.

— Это ничего не меняет, Пэтти, — пробормотал Карт. — Ты ведь знаешь…

— Знаю, Карт.

— Нора была больна. Очевидно, она всегда была нервной, почти на грани помешательства…

— Да, Карт. Расскажите остальное, Эллери.

— Помните, Пэт, как вы сообщили мне, что заглянули к Норе вскоре после приезда Розмэри, в начале ноября, и обнаружили ее «застрявшей» в буфетной?

— Вы имеете в виду, когда Нора подслушала ссору Джима и Розмэри?

— Да. Вы сказали, что пришли под самый конец ссоры и не знаете, что последовало за ней, и Нора не сообщила вам, что ей удалось подслушать, а выражение ее лица было таким же, как в тот день, когда эти три письма выпали из книги по токсикологии.

— Да, — кивнула Пэт.

— Очевидно, это явилось поворотным пунктом. Должно быть, именно тогда Нора узнала всю правду — чисто случайно услышала из уст Джима и Розмэри, что Розмэри его жена, а не сестра, — и поняла, что не является законной женой Джима… — Эллери разглядывал свои руки. — Это… вывело Нору из равновесия. Весь мир вокруг нее обрушился вместе с ее моральными устоями и душевным здоровьем. Нора столкнулась со слишком чудовищным для нее унижением, будучи уже ослабленной эмоционально той неестественной жизнью, которую она вела между внезапным бегством Джима и ее браком с ним… И она переступила грань.

— Переступила грань… — прошептала Пэт. Ее губы были белыми как мел.

— Нора решила отомстить двоим людям, которые, как подсказывал ей помраченный ум, опозорили ее и разрушили ее жизнь. Она задумала убить первую жену Джима — ненавистную женщину, которая называла себя Розмэри, — и заставить Джима заплатить за это преступление, используя орудие, которое он за годы до того приготовил с той же целью и которое, словно по воле Провидения, попало к ней в руки. Должно быть, она медленно обдумывала свой план, но в итоге составила его. Три загадочных письма перестали быть таковыми. Поведение Джима помогало создавать иллюзию его вины. И Нора нашла в себе силу, коварство и талант — почти гений, — способные обмануть всех в том, что касалось ее подлинных эмоций.

Пэт закрыла глаза, и Картер поцеловал ей руку.

— Нора старательно следовала содержанию трех писем, Пэт. Она намеренно проглотила маленькую дозу мышьяка в День благодарения, чтобы нам казалось, будто Джим осуществляет свой план. Помните, что сделала Нора сразу же после первых симптомов отравления за обеденным столом? Она помчалась наверх и выпила огромное количество жженой магнезии, которая, как я сказал вам позже в тот вечер у меня в комнате, является эффективным противоядием при отравлении мышьяком. Это не общеизвестный факт, Пэтти. Нора заранее это выяснила. Конечно, это не доказывает, что она себя отравила, но выглядит многозначительно, если сопоставить с другими ее поступками… Нужно ли мне продолжать, Пэтти? Пусть Картер отвезет вас домой…

— Я хочу знать все, — упрямо повторила Пэт. — И теперь же, Эллери. Заканчивайте.

— Узнаю мою малышку, — хрипло произнес Картер Брэдфорд.

— Я сказал «с другими ее поступками», — продолжил Эллери. — Вспомните их! Если Нора так беспокоилась о безопасности Джима, как делала вид, стала бы она хранить эти три обвиняющих его письма в своей шляпной коробке? Любая жена, пекущаяся о безопасности мужа, немедленно сожгла бы их. Но Нора сохранила письма, зная, что они окажутся самым убедительным доказательством виновности Джима, когда его арестуют. Вспомните, каким образом Дейкин обнаружил их.

— Нора привлекла к ним его внимание, — подсказал Картер. — Будучи в истерике, она упомянула о письмах, когда мы даже не подозревали о них.

— Упомянула, будучи в истерике? — воскликнул Эллери. — Мой дорогой Брэдфорд, это было великолепной демонстрацией актерского мастерства! Она притворялась, что пребывает в истерике, притворялась, будто думает, что я уже рассказал вам о письмах, и таким образом сообщила вам об их существовании! Но пока я не пришел к выводу о виновности Норы, это ничего для меня не значило. — Он достал очередную сигарету.

— Что еще, Эллери? — дрожащим голосом осведомилась Пэт.

— Только одно. Пэт, вы уверены, что сможете… Вы плохо выглядите.

— Говорите!

— Джим был единственным, кто знал правду, хотя Роберта Робертс, возможно, догадывалась о ней. Джим знал, что он не отравил коктейль, поэтому должен был знать, что только Нора могла это сделать. И тем не менее, хранил молчание. Понимаете, почему я говорил, что у Джима была более важная причина мучить себя? Это было наказанием, которое он сам на себя наложил. Джим чувствовал себя полностью ответственным за трагедию в жизни Норы — за то, что он фактически подтолкнул ее к убийству. Он был готов молча выдержать суд и приговор, как будто это могло исправить содеянное. Страдания препятствуют ясности мысли. Но Джим не мог смотреть на Нору. Помните — он ни разу не взглянул на нее в зале суда. Ни тогда, ни позже он не хотел видеть ее и говорить с ней. После всего, что она совершила, это было бы для него слишком тяжело… — Эллери поднялся. — Думаю, это все, что я собирался сказать.

Пэт откинулась на кушетку, прижав затылок к стене. Выражение ее лица причиняло Картеру нестерпимую боль.

— Но, Квин, — заговорил он, словно пытаясь смягчить удар, — разве не может быть, что Нора и Джим вдвоем, будучи сообщниками…

— Если бы они были сообщниками и вдвоем собирались избавиться от Розмэри, — быстро отозвался Эллери, — то едва ли спланировали бы убийство таким образом, чтобы Джим — один из сообщников — выглядел единственным возможным преступником. Нет. Если бы они решили уничтожить общего врага, то постарались бы сделать это так, чтобы подозрение не падало ни на кого из них.

Наступила очередная пауза, во время которой из бара доносился невнятный голос мистера Эндерсона, сопровождаемый запахом пива.

Пэт повернулась к Карту. На ее лице играло жалкое подобие улыбки.

— Нет, — сказал Карт. — Не говори это. Я не желаю это слышать.

— Но, Карт, ты же не знаешь, что я хотела сказать…

— Знаю! И это чертовски оскорбительно!

— Послушайте… — начал Эллери Квин.

— Если ты, — огрызнулся Карт, — считаешь меня подлецом, готовым вытащить эту историю на свет божий для потехи Эми Дюпре и всего Райтсвилла только для того, чтобы удовлетворить мое «чувство долга», то ты не та женщина, на которой я хочу жениться, Пэт!

— Я не могу выйти за тебя, Карт, — сдавленным голосом произнесла Пэт. — Ведь Нора — моя родная сестра…

— Она была больна и не отвечала за свои поступки! Квин, вбейте же ей в голову хоть немного здравого смысла! Если ты будешь занимать такую нелепую позицию, Пэт, я брошу все к черту — будь я проклят, если этого не сделаю! — Карт поднял ее с кушетки и привлек к себе. — Дорогая, я думаю не о Норе, не о Джиме, не о твоих родителях, не о Лоле, даже не о тебе… По-твоему, я не был в больнице? Я видел малышку, когда ее только забрали из инкубатора. Она посмотрела на меня и заплакала… Черт возьми, Пэт, мы поженимся, как только позволят приличия, унесем этот проклятый секрет с собой в могилу, удочерим маленькую Нору и сделаем так, чтобы вся эта проклятая история выглядела дурацкой выдумкой из какой-то чертовой книги! Понятно?

— Да, Карт, — прошептала Пэт. Она закрыла глаза и прижалась щекой к его плечу.

Когда Эллери Квин вышел из задней комнаты, он улыбался, хотя и немного печально.

— Присмотрите за ребятами в задней комнате, — попросил Эллери Гаса Олсена, положив на стойку десятидолларовую купюру, — и не пренебрегайте мистером Эндерсоном. Сдачу оставьте себе. До свидания, Гас. Я должен успеть на поезд в Нью-Йорк.

Гас уставился на купюру:

— Я, часом, не сплю? Вы не Санта-Клаус?

— Не совсем, хотя я только что всучил двоим молодым людям подарок в виде младенца весом в несколько фунтов и в полном порядке до последнего перламутрового ноготка на ножке.

— Разве сегодня праздник? — осведомился Гас.

Мистер Квин подмигнул мистеру Эндерсону, который разинул рот.

— Конечно! Разве вы не знаете, Гас? Сегодня День матери![69]

«УБИЙЦА — ЛИС»

Часть первая

Глава 1

ЛИСЯТА[70]

— Который теперь час, Тальбот? — спросила Эмили Фокс у мужа. Будто она не задавала только что этого вопроса.

— Хватит уже, Эмили, — со вздохом отозвался Тальбот Фокс. — До прибытия «Атлантического экспресса» еще добрых десять минут, не меньше.

Линда сидела, зажатая между приемными родителями, в открытом прогулочном автомобиле, который был выделен специально по такому случаю Комитетом по организации встречи. На бледном овале ее личика застыла пугающе решительная улыбка, как на дагерротипе прабабки папы Тальбота с материнской стороны, стоящем на пианино в гостиной Фоксов. Но Линда вовсе не чувствовала уверенности; внутри у нее все дрожало, как перед операцией.

И в каком-то смысле ей действительно предстояла операция.

Солнце — дружелюбная звезда! — поигрывало на скопище народа, снующего вокруг приземистого, почтенного вокзала Райтсвилла, в данный момент целиком вмещавшего в себя простой и ясный мирок Ли. Мама Эмили теребила букетик мелких орхидей, подарок от Энди Биробатьяна из цветочного магазина, который взял на себя все цветочное оформление официального приема и ленча, это будет позднее в Большом зале отеля «Холлис», на Площади. Папа Тальбот изо всех сил старался не смотреть на часы.

Принаряженные члены городского правления болтали о политике, зерне и конверсии. Музыканты оркестра Американского легиона в вычищенной форме ходили по кругу, как призовые бычки на ярмарке в Слоукеме, и солнце бликовало у них на серебряных шлемах. Из дверей своей конторы однозубый начальник станции Гэбби Уоррум пытался пристрожить стайку галдящих мальчишек в пыльных башмаках, пихающих друг друга на тележки носильщиков. Миссис Брэдфорд, урожденная Патриция Райт, председатель Комитета по проведению городских мероприятий, летала вдоль платформы, бросая реплики направо и налево, и иногда останавливалась, чтобы обсудить с тем или иным официальным лицом внесенные по ходу дела изменения. Мисс Долорес Эйкин, заведующая библиотекой Карнеги и заодно главный специалист по генеалогии первых семейств Райтсвилла, прижимая к себе блокнот и ручку и вытянувшись на цыпочках на краю платформы, встревоженно оглядывала местность в направлении станции Райтсвилл-Узловая, откуда вскоре должен был появиться поезд с героем. В предвкушении знаменательного дня Эмелин Дюпре, которая зарабатывала себе на жизнь давая уроки танцев и драматического искусства детям райтсвиллской знати, металась от группы к группе. Мисс Глэдис Хеммингуорт, редактор светских новостей «Архива» Фрэнка Ллойда, помахивала неизменным своим карандашиком, силилась, не выходя за рамки приличий, привлечь внимание председателя Комитета по организации встречи Гермионы Райт, жены Джона Ф. Райта, того самого, чей прапрапрапракто-то в 1702 году основал городок Райтсвилл. Старый пьяница Андерсон ковылял к двери закусочной «У Фила», размахивая двумя американскими флажками.

И все ради Дэви.

Прямо над головой Линды висело длинное полотнище, натянутое через пути от крыши вокзала до водонапорной башни.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, КАПИТАН ДЭВИ ФОКС!!!

РАЙТСВИЛЛ ГОРДИТСЯ ТОБОЙ!

Правда, гордитесь?

Как изменились времена.

* * *

Дэви Фокс не всегда был героем. И не всегда Дэви Фокс был «просто» мальчиком из Райтсвилла, каких встретишь на каждом углу в Лоу-Виллидж и в каждом доме на Холме.

Тогда из-за Дэви не создавались комитеты… во всяком случае, приветственные.

Что-то в окружающей сцене заставило Линду мысленно вернуться в прошлое.

Дэви Фокс жил не у Тальбота Фокса. Он жил в соседнем доме. И только позже — в тот незабываемый день, когда мама Эмили заперлась у себя в спальне, папа Тальбот, как привидение, бродил по дому, а Линде не разрешили выходить из детской, — только тогда Дэви переселился к ним и стал жить вместе с дядей, тетей и маленькой девочкой, взятой за пять лет до того из сиротского приюта.

Весь Райтсвилл во враждебном молчании наблюдал с дорожки на Холме, как десятилетний мальчуган в драных штанах, держась за дядину руку, переходит через две лужайки из одного дома в другой — как будто он с луны свалился. Мальчик шел, плотно сжав губы, чтобы не дать прорваться слезам, напуганный и недоверчивый; он был какой-то слишком послушный, тихий и весь в себе — пока не оказался в доме дяди, вне поля зрения этих обвиняющих глаз. И тут, в объятиях своей тети Эмили, он сломался. Дэви часто насмешливо говорил, что в тот день ему вообще-то хотелось все топтать, лягать и крушить, но вместо этого он расплакался от вероломной нежности тетки.

Из конторы начальника станции донесся трубный глас Гэбби Уоррума:

— Прибывает по расписанию!

«Шшш!» — прошелестело в толпе, и оркестр Американского легиона ударил по нервам всей мощью духовых.

Говорить о происшедшем было запрещено. Тем не менее, когда Эмили и Тальбот Фокс почивали в большой комнате в конце коридора, Дэви и Линда иногда нарушали табу, шептались об этом через тонкую перегородку между их детскими. Но не очень часто… Тема эта была слишком огромна и слишком ужасна; все это было очень взрослое и напичкано тайнами взрослых и не давалось вот так просто в руки — чтобы можно было обсудить, привыкнуть и со временем забыть. Но если в отдельные моменты об этом почти забывалось, то соседний дом ведь так и стоял рядом в своей назойливой заброшенности и становился все молчаливее год от года. Линда до смерти боялась этого дряхлеющего укора. В нем таились для них слепые угрозы. А Дэви никогда не подходил к нему близко. Он избегал даже смотреть в его сторону.

— Привет, Линда! — Делегация средней школы Райтсвилла отвоевывала себе место, чтобы построиться в плотный квадрат с одной стороны платформы. Они размахивали плакатами, прикрепленными к ручкам от швабр. «Ты заставил их запомнить Куньмин, Дэви!!!», «Ты превратил их в яичницу, Летучий Лис!!!», «Ты самая большая надежда школы!!! Ты о-го-го!!!» Линда улыбнулась и помахала в ответ.

Как Дэви их ненавидел, их глумливые морды. Потому что они знали, весь город знал. Дети, лавочники из Хай-Виллидж, завсегдатаи Сельского клуба, даже фермеры с задубевшей на ветру кожей, приезжавшие по субботам нагрузиться в здешних кабаках; знали даже сезонники с мельниц Лоу-Виллидж. А работники из компании «Баярд и Тальбот Фокс. Слесарные инструменты» стали издеваться над ним еще больше, когда однажды утром начало вывески «Баярд и…» исчезло со стены фабрики, оставив после себя побеленную полосу, словно повязку на свежей ране. Этой части его родного Райтсвилла Дэви остерегался.

Взрослых он ненавидел еще больше, чем ребят, потому что на мальчишек он мог броситься с кулаками или застращать по-другому, просто выступая в роли, назначенной для него Райтсвиллом — то есть оставаясь сыном своего отца. Ему пришлось драться несколько лет — бить и получать удары. А теперь другие дети размахивают плакатами и готовятся устроить ему, как выпускнику их школы, такой шумный прием, какого не удостаивалась даже футбольная команда, когда побеждала слоукемскую школу.

— Сколько времени? — спросила Эмили Фокс.

— Ну, Эмили, — раздраженно сказал Тальбот Фокс, — еще целых семь минут.

Толпа смотрела вдоль сверкающих рельсов в сторону узловой станции, находившейся в трех милях отсюда, как будто их взглядам ничего не стоило проникнуть за поворот, лес и водонапорную башню.

Теперь в Райтсвилле больше десяти тысяч человек… Другие времена, другие скандалы. Одна польская семья — со всеми их «ж» и «щ» — открыла газ в своей двухкомнатной лачуге в Лоу-Виллидж, и их нашли мертвыми, всю семью — отца, мать и восемь чумазых ребятишек, — но почему они это сделали, так никто и не понял. Дело Джима Хейта затронуло благородных Райтов — а сегодня Патриция Райт-Брэдфорд замужем за человеком, обвинявшим мужа ее сестры в убийстве, но лишь немногие, как Эми Дюпре, вспоминают об этом деле. Лола Райт сбежала с майором, а толстяка Билла Кетчема, страхового агента, арестовали, когда он пересекал границу штата с самой младшей из дочерей Грейси, «дрянной девчонкой». Мир Райтсвилла изменился и отдалился от Дэви Фокса и от той тени, под которой он вырос и возмужал. Сидя в автомобиле, Линда улыбалась и кивала людям, которых знала с четырех лет. Они забыли. Или делали вид.

— Пять минут, Эмили, — нервно объявил Тальбот Фокс.

— Прямо хоть бы кто-нибудь подтолкнул его, этот дурацкий поезд, — засуетилась его жена. — Чтобы уж все это было позади и мы бы забрали Дэви домой. Прямо не знаю. У меня какое-то предчувствие.

— В связи с Дэви? Ну что ты, Эмили, — рассмеялся Тальбот. Но как-то натужно.

— Почему, мама? — Линда чуть-чуть нахмурилась. — Что за предчувствие?

— Ох, сама не знаю, Линни.

— Но с ним же все в порядке? Ну, то есть, конечно, он многое испытал и совершенно измотан, но в остальном… Мама, ты что-то знаешь о Дэви и скрываешь от меня!

— Нет, милая, нет. Поверь, — поспешно сказала Эмили Фокс.

— Эмили, ты чертовски много болтаешь, — проворчал ее муж. — Предчувствия! Мы что, не говорили с Дэви по телефону, когда его привезли во Флориду?

Линда успокоилась. Но она не могла не задуматься о странных нотках в голосе папы Тальбота.

— Вообразите только! — со вздохом проговорила Эмили. — Все это для Дэви.

— И его женушки! Так ведь, сердечко мое? — Тальбот Фокс похлопал Линду по руке.

— Линда, а нос-то у тебя! — сообразила Эмили, увидев курносую миссис Дональд Маккензи. — У тебя нос блестит.

* * *

«Жена», — сказала про себя Линда, нащупывая в сумочке пудреницу. В тот день, когда он в последний раз получил увольнение перед отъездом… Они отправились на пикник в сосновую рощу, племянник и приемная дочь Тальбота и Эмили Фокс. И каким-то образом, когда она пролила майонез ему на китель и принялась его счищать, это случилось. Она всегда знала, что это должно случиться, но ведь не в такой нелепой ситуации. Их всегда связывало что-то гораздо более глубокое, чем родство, это был непостижимо прочный союз — крепкие узы между сиротами, сотканные из множества тайн. Она оказалась в объятиях Дэви, и он ее поцеловал с пугающей страстью, которая сказала ей так много. Он спрашивал ее, спрашивал без слов, как будто боялся словами все испортить. Слова пришли позднее, когда они лежали бок о бок на хвое, глядя вверх на сосны и крепко сцепив руки. И даже тогда это были довольно рассудительные речи.

— А как же дядя Тальбот и тетя Эмили? — спросил Дэви. — Они на это не пойдут, Линни.

— Что ты, Дэви, они же тебя любят, милый!

— Да, конечно. Но ты их единственная дочь, а кто я?

— Ты мой Дэви. — Затем Линда поняла, что он имел в виду, и уселась с рассерженным видом на траве. — Послушай, Дэви Фокс. Во-первых, меня удочерили, я Фокс-приемыш, а ты Фокс по крови…

— Кровь, — с кривой усмешкой произнес Дэви. — Это ты точно заметила, сладкий перчик.

— Во-вторых, о том, что произошло с тобой в детстве: по какому праву, Дэви, кто-то смел тебя осуждать одиннадцать лет назад? Ребенок не должен страдать из-за того, что сделали его родители. Посмотри на меня. Я даже не знаю, кто мои настоящие отец и мать. Не знаю, живы они или… вообще ничего!

— Совсем другое дело. У тебя — чистое отрицание, неизвестность, а у меня — определенное утверждение.

Линда испугалась и поэтому рассердилась еще больше:

— Дэви Фокс, если ты хочешь начать нашу совместную жизнь в таком настроении, чувствуя только жалость к себе, и позволишь… этому… встать у нас на пути, то лучше тебе остаться одному!

— Ну, Линда… — протянул Дэви таким же разнесчастным тоном, как Тальбот говаривал: «Ну, Эмили».

— Вот что мы сделаем, Дэви. Мы сейчас же все расскажем маме с папой. Если они одобрят — прекрасно. Нам будет легче, и все мы станем гораздо счастливее. А если они упрутся…

— Ты все равно выйдешь за меня?

Так Дэви в первый раз сказал это слово.

Чтобы он не увидел страха у нее в глазах, Линда припала губами к его руке. И очень нескоро нашла в себе силы оттолкнуться от него и сесть прямо.

— Дэви, самый дорогой мой человек. Давай все им расскажем. У нас… не очень-то много времени, ведь так?

И вечно ей приходилось бояться. Она боялась в тот день и боится сейчас, пусть даже этот длинный яркий транспарант протянут у нее над головой и весь Райтсвилл принарядился, чтобы поздравить Дэви с возвращением.

* * *

— Завтра? — медленно проговорил Тальбот Фокс. — Завтра, ты сказала?

— Надо бы сегодня, папа, — ответила Линда, — только я думаю, потребуется какое-то время, чтобы получить разрешение, договориться с доктором Дулиттлом из методистской церкви и все такое…

— Они хотят пожениться, — повторила Эмили Фокс и взглянула с состраданием на высокого седого мужчину, своего мужа, стоявшего у пианино, чуть отвернувшись от них. Линда знала, о чем думает растерянно улыбающаяся круглолицая приемная мать: Эмили думает, какой он сильный на вид, ее Тальбот, и каким слабым он порой бывает.

— Ты против, дядя, — сказал Дэви воинственно.

— Знаешь, Дэви, все ведь довольно сложно.

— А что я тебе говорил, Линни…

— Нет, Дэви, погоди. Не сходи с ума. — Было ясно, что Тальбот с трудом подыскивает слова. — Дэви… вы оба еще так молоды. Двадцать один год и двадцать лет. Очень молоды, сынок.

— Вы с мамой были еще моложе, — возразила Линда.

— И правда, Тальбот, — сказала обеспокоенная Эмили Фокс. — Мы были моложе.

— Кроме того, время сейчас другое, — продолжала Линда. — Сейчас все происходит быстрее, чем тогда. Дэви достаточно взрослый, чтобы летать на истребителях, и я не думаю, папа, чтобы ты всерьез считал ребенком двадцатилетнюю девушку.

— Линда, — остановил ее Дэви. И она уязвленно замолчала. — Это же просто отговорка, дядя, и ты это знаешь. Почему ты не скажешь, что думаешь на самом деле?

— О чем ты, молодой человек? — проворчал Тальбот Фокс.

— Не надо хитрить, дядя Тальбот, — сказал Дэви. — Ты знаешь, что я имею в виду.

— Хорошо. — Тальбот помолчал, сжав крупный рот. — Тебе не дает — и не даст — покоя прошлое, Дэви.

— Так я и знал! — крикнул Дэви. Линда довольно сильно пихнула его в бок, но не смогла заставить замолчать. — Ты боишься разговоров, боишься скандала!

— Ты думаешь, привел бы я тебя в свой дом одиннадцать лет назад и стал бы растить как собственного сына, если бы боялся скандала?

— Не слишком-то справедливо по отношению к нам с твоим дядей, Дэви, — дрожащим голосом добавила Эмили.

Пристыженный Дэви опустил голову.

— Извини, тетя Эмили, но…

— Я думаю не только о Линде, — сохраняя спокойствие, продолжал Тальбот. — О тебе тоже. Я изучил тебя, мальчик. Ты всегда был очень восприимчивым ребенком, и события тех дней, естественно, оставили на тебе свой след. Плохой след.

Линда увидела, что приемная мать смотрит во все глаза на высокого мужчину у пианино — как будто после стольких лет брака он все еще не перестал ее удивлять.

— Ты не сможешь успокоиться, Дэви. И никогда не мог. Другой бы мальчик давно забыл или пересилил это. А ты позволил своей беде проникнуть тебе под кожу. И я боюсь, она снова вырвется наружу, если вы с Линдой поженитесь. Вот единственная причина, заставляющая меня колебаться, — другой нет.

Ну да, а то одной этой маловато.

Дэви выпятил упрямый подбородок.

— Если тебя пугают старые райтсвиллские сплетницы, то мы с Лин после войны уедем отсюда. Найдем себе место, где они нас не достанут!

— Я тебя знаю, Дэви. Тебе не будет легче ни в Чикаго, ни в Нью-Йорке, ни даже на Фиджи. Да поможет тебе Бог.

Пора вмешаться, подумала Линда.

— Папа, — спокойно сказала она, — ты не принимаешь во внимание одну вещь.

Ох, как бы ей самой хотелось закрыть глаза на прошлое!

— Какое, сердечко мое?

— Через три дня Дэви уезжает.

— Через три дня? — слабым голосом повторила Эмили.

— Да, — с горьким удовлетворением сказал Дэви. — И может, больше не вернусь.

— Дэви, — простонала тетя, — не говори таких ужасных вещей!

— Минутку, — проговорил Тальбот. — А что, если так и будет? Что, если он не вернется, Линни?

В тот момент Линда ненавидела этого высокого седого человека. Это было подло — то, что он сказал. И еще подлее — оттого, что так действительно могло случиться. А он пошел дальше:

— А если он не вернется, сердце мое, то, наверное, было бы справедливей по отношению к тебе…

— Да при чем здесь справедливость? — взорвалась Линда. — Мы можем тебе сразу сказать, что мы чувствуем. Мы с Дэви хотим вашего согласия — от тебя и мамы. Но если его не будет, то мы все равно попросим доктора Дулиттла завтра нас поженить. — У нее губы задрожали. — Ты не можешь отнять у нас целых два дня. Может быть, только эти два дня у нас и будут… — И она бросилась Дэви на шею.

— Так-то, дядя, — усмехнулся через ее голову Дэви.

— Ладно. — Тальбот Фокс ответил ему такой же усмешкой. — Похоже, нам обсуждать-то особо и нечего. Как думаешь, мать?

Оказавшись в центре внимания, Эмили вспыхнула. Но голос прозвучал твердо:

— Дэви, родной, по мне, так лучше бы этого не случилось. Я согласна с твоим дядей. Как-нибудь, когда-нибудь это все равно вернется и помешает вашему счастью. Да, мы эгоистичны. Мы не хотим смотреть, как рушится жизнь Линды или твоя жизнь, Дэви, а сами… — Тут Эмили беспомощно потрясла головой. — Все так перепуталось, и я так люблю вас обоих. Дети, если вы действительно считаете, что в этом ваше счастье, тогда благослови вас Господь.

* * *

— Интересно, как он выглядит, — сдвинув брови, проговорила Эмили Фокс.

С другой стороны от Линды заерзал Тальбот Фокс.

— Хватит уже, Эмили, — забубнил он. — Целый год прошел, мальчик знаешь сколько налетал там в Китае. А ты прям ждешь чуда.

Что-то в его голосе задело Линду, она вынырнула из задумчивости и повернулась к нему спросить…

— Хватит, Линни! — рявкнул Тальбот. — Хоть ты не изводи меня, черт побери!

Линда побледнела. А Эмили Фокс в ужасе уставилась на мужа.

— Но ты нас уверял, что у Дэви все распрекрасно. — Собственный голос донесся до Линды откуда-то издалека.

— Неважный я актер, наверное, — опять забормотал Тальбот. — Мне нужно было раньше рассказать вам с мамой. Может быть, остановили бы эту церемонию.

— Тальбот Фокс, — сурово произнесла его жена, — что с тобой?

— Как только мы узнали, что Дэви доставили из индийской больницы в центр реабилитации в Сент-Питерсберг, — с несчастным видом сказал Тальбот, — я туда позвонил и переговорил с военным врачом. Кажется, сейчас Дэви… ну… не совсем такой, как… я имею в виду…

Линда спросила одеревеневшими губами:

— У него не все цело?

— Нет-нет-нет! — вскричал ее приемный отец. — Он цел! Что за дурацкие мысли! Понимаешь… Дэви как бы надломился. Врач говорит, у него нервы немного истрепались. Ох, да ничего серьезного! Все поправимо. Вот поживет пару месяцев дома, с женой, на теткиной стряпне — и все наладится.

Тальбот Фокс убеждал женщин так горячо, что даже очки запотели. Он принялся яростно протирать стекла.

Где-то бесконечно далеко перекатывался еле слышимый гул голосов. Их прорезал заносчивый свисток «Атлантического экспресса».

Ей казалось, что все это сон, а реальные события происходят в заброшенном доме с покосившейся крышей и из дверей, как из тайны, возникает мальчик в драных штанах… растерянный малыш, расплакавшийся сразу, как только почувствовал тепло заботливых рук.

Глава 2

ЛЕТУЧИЙ ЛИС

Садишься ему на хвост и задаешь жару. Садишься ему на хвост и задаешь жару. Садишься ему на…

— Красивая местность, да, капитан?

Дэви Фокс с улыбкой оторвался от хорошо знакомых видов за окном поезда. Сосед по купе, дородный мужчина в помятом льняном костюме, весь сиял, глядя на него.

— Угу, — сказал Дэви.

И снова повернулся к окну. Садишься ему на хвост…

— Я заметил, как ты любуешься пейзажами, — сказал толстяк. — Такие мирные, да? У тебя даже улыбка появилась на лице.

Прекрасно. Теперь заткнись.

— Индокитай, да? Знаю этот участок. Четырнадцатая воздушная или десятая? Сколько япошек сбил? У тебя, смотрю, полно наградных ленточек, сынок! Слушай, готов поспорить, ты можешь рассказать массу захватывающих историй своим старикам…

Например, о том, как во время налета Зеро,[71] когда они крутятся и кувыркаются по всему небу, ты вжимаешься в вонючую грязь на китайском рисовом поле. Или как вытаскиваешь из кабины Майерса, умудрившегося с кишками на коленях посадить свой старый «Р-40».[72] Или еще истории о таинственном исчезновении мертвых японских летчиков, которых ты расстрелял в голодной деревне желтокожих под Куньминем. О зверски кусачих мухах, о зловонии, поднимающемся отовсюду, о медном солнце Китая — оно поджарит тебя заживо; а эти дрожащие псы — как они разбегаются от пустых суповых мисок… Можно рассказать о том, как сломалась твоя тарахтелка посреди бандитского улья, и ты сел на брюхо в заросли кустарника на острый, как нож, гребень горы, наблюдая, как падает пылающий «гроб» Лью Бинкса, а сам Бинкс, доверчивый парень, распускает парашют, и япошки жужжат вокруг и плюются трассирующими пулями. О том, как ты тащил на спине Бинкса сто шестьдесят семь миль по занятой японцами местности, с автоматом Томпсона под другой рукой и с двумя магазинами на поясе. А у Бинкса ноги болтаются, все всмятку… Как, отсиживаясь в серых скалах, ты склонялся над серым лицом Бинкса, прислушивался к его кашлю, с которым из него уходили остатки жизни, и думал, кому из двоих повезет больше, когда эти «сынишки неба» подойдут поближе… Да, друг, захватывающих историй у меня накопилось много.

— И долго тебя не было, капитан?

— Год, наверное. Не знаю.

— И ни разу за все это время не виделся с семьей? Ну, парень, могу себе представить, что ты чувствуешь! Женат?

— Да. Да.

— Вот здорово! Ты возвращаешься домой, и там тебя ждет девчонка. Сынок, я тебе завидую.

«Послушай, ты…

Нельзя ей со мной. Я не тот, кого она ждет. Нормально, да? Она думает встретить того мечтательного мальчишку — еще и молоко на губах не обсохло, — а получит великого героя, Летучего Лиса, убийцу, обвешанного медалями.

Надо будет ей сказать, — вяло подумал Дэви под непрерывную болтовню толстяка. — Она должна знать, что получает обратно».

Глядя в окно, он продолжал улыбаться.

И так-то все было паршиво, когда он уезжал. И как ей объяснить, что после полетов на «Р-38»[73] над Южным Китаем стало не лучше, а хуже? Ты стреляешь, ты убиваешь, но ты можешь сбросить прошлое. Оно становится еще тяжелей.

— Родина, милая родина. Замечательная штука — родной дом, да, капитан?

Для большинства — да, наверное. Для парней, которые воспринимают жизнь легко. Для тех, кто просто любит свою жену или девушку и кого не пожирает изнутри рак.

— Теперь, когда мы снова обращаемся к мирной жизни…

В тот раз, сбив один, а может, и два Зеро, он посадил свой изрешеченный пулями драндулет на бурое поле Куньмина… На негнущихся ногах, со вкусом смерти во рту, он прошел в радиорубку и обнаружил там шесть задержавшихся писем с родины. Из одного конверта со штемпелем Райтсвилла выпало несколько газетных вырезок. Только вырезки — и хоть бы словечко от руки, которое могло бы указать на отправителя. Источник был ему хорошо знаком: «Райтсвиллский архив». Одна вырезка была из «Колонки сплетен» — он узнал этот типографский макет:

«В торговой палате на вечере Красного Креста мы встретили: мистера и миссис Дональд Маккензи, мистера и миссис Хэллам Лак, мистера и миссис Джон Ф. Райт, сенатора и миссис Картер Брэдфорд, доктора Майлоу Уиллоби, судью и миссис Илай Мартин, миссис Дэви Фокс об руку с мистером Элвином Кейном, мисс Нэнси Логан в сопровождении сержанта-техника Мортона Ф. Данцига».

Слова «об руку» были жирно подчеркнуты красным карандашом.

Трясущимися руками Дэви перебрал другие вырезки.

«Одна новобрачная, жена фронтовика, хорошо известная на Холме, появилась в субботу вечером 16 сентября в «Перекрестке» с неким сорокадвухлетним фармацевтом. Кто же это такая?»

«Второй приз на благотворительном вечере в дансинге «Роща» присужден Линде Фокс и Элвину Кейну за румбу».

Были еще две-три заметки. У Дэви так сильно дрожали руки, что старший офицер пристально на него посмотрел, и Дэви пришлось их спрятать. А ведь Линни ему обещала! И этот щеголеватый, вкрадчивый, ироничный Кейн! Вечно он норовил приударить за Лин, еще со школы. И на выпускном вечере… «И вот, пока я, герой-идиот, летаю над Китаем, сорокадвухлетний фармацевт пользуется удобным моментом. И Линда ему позволяет. Конечно. Откуда ей знать? Может быть, я не вернусь…» Весь кипя, Дэви схватил другое письмо. От Линды.

«Дорогой… так скучаю… у нас никаких известий о тебе… там есть малярия?.. Элвина Кейна…

На этом имени Дэви сфокусировал взгляд и стал читать внимательнее.

Курьезный случай, дорогой. Ты помнишь Элвина Кейна? Как я его раньше презирала? Так вот, Элвин стал другим человеком — правда, дорогой, — ты бы его не узнал. Недавно я с ним столкнулась на вечере, организованном Красным Крестом, он был так мил, так не похож на прежнего Элвина, и я подумала: ничего страшного, если я схожу с ним в кино в большой компании, включая Пэтти и Карта Брэдфорд, Кармел Петтигру с каким-то морячком — это последний дружок Кармел! — и так далее. Думаю, ты бы не возражал, любимый. В конце концов, супруг мой, я не выходила из дому с тех пор, как ты меня «покинул»!!!

Ну и вот, мы все пошли в кино — это было вечером в следующую субботу, — а потом заскочили в «Перекресток», заказали пива, пришлось сидеть за отдельными столиками, и мы с Элвином говорили только о тебе, дорогой Дэви. Элвин искренне очень гордится тобой. После этого я с ним еще виделась пару раз. Ах да, мама, папа и я вместе ходили на танцевальный вечер в «Рощу» (специально для владельцев облигаций военного займа), и, конечно, Элвин был там — все там были, — и он подошел к маме и спросил разрешения, чтобы он был моим партнером в танцевальном конкурсе. Бедная мама перепугалась — ты ведь знаешь, какая она скромница! — но папа похмыкал, почесал в затылке и сказал, что вреда не будет… В общем, Дэви, как это ни глупо, но вокруг начались разговоры, и я резко это оборвала. Наверное, я вела себя неблагоразумно — ты же знаешь наш Райтсвилл!!!

В колонке сплетен «Архива» появилась пара грязных заметок, в них сразу можно узнать мастерицу пускать слухи Эми Дюпре… Мне захотелось купить рекламное место в «Архиве» и поместить объявление: «Дорогой Райтсвилл, все это неправда!» Может ли быть что-либо глупее? Ну просто на пустом месте! Элвин Кейн — подумать только… Я уверена, что бедняга ошеломлен совершенно. Он мне звонил несколько раз — разумеется, я старалась не делать ему больно — несмотря на всю эту манерность, он, кажется, довольно одинок, и он так трогательно стремится стать нашим другом, но, естественно, я каждый раз отделывалась от него. О, Дэви, мой родной, ты не знаешь, как у меня замирает сердце при каждом телефонном звонке и каждой телеграмме, как я жду весточки от моего дорогого, дорогого, дорогого. Люблю тебя».

«И я люблю тебя, Линни. Люблю, но теперь я совсем другой человек, ты меня совсем не знаешь. Что-то у меня случилось с головой. Я тебя люблю, это подло — в тебе сомневаться, но все-таки там что-то нехорошо, нехорошо…»

Волна слепой ярости накрыла его, и он снова придирчиво осмотрел конверт с газетными клочками, выискивая намеки, улики… Все впустую. Наконец он решил, что отправителем была Эмелин Дюпре — все это дурно пахло и соответствовало приемам старой сплетницы, — и его гнев ослаб, оставив… как всегда… зуд и дрожь в руках.

* * *

— Капитан Фокс! — воскликнул кондуктор. — Мы только что проехали Райтсвилл-Узловую. Вам выходить через две минуты.

— О! Спасибо.

Дэви поднялся с кресла и потянулся за сумкой. У толстяка даже челюсть отвисла.

— Слушай! Ты тот самый Летучий Лис, о котором я читал? Герой из Райтсвилла, который сбил массу япошек и еще на земле, когда они обложили вас с Бинксом, перестрелял кучу из своего «томми», пока части Чинка вас не выручили. Я читал, что конгресс награждает тебя медалью Славы. Так, так… — И вдруг толстяк встревожился: — Что случилось, капитан? Ты как? У тебя руки дрожат. Ну-ка, я помогу тебе с сумкой. Нет-нет, мне это не составит труда. Для меня это честь…

Дэви напрягся, стараясь удержаться на ногах в тряском вагоне, и, опустив глаза, посмотрел на руки. Действительно. Дрожат. Опять. И как всегда, вместе с дрожью возникло ощущение зуда. Будто миллион пляшущих вразнобой иголочек. Или пузырьки газа ползут по рукам и выпрыгивают через кожу. «Все это у вас в голове, капитан Фокс, — говорил военный врач. — Нервная реакция на то, что вам пришлось пережить в том пешем походе по японским тылам». И врач ВВС в Куньмине говорил то же самое. Но Дэви не рассказывал ни врачу ВВС, ни тому врачу в Карачи, ни другим докторам, что эта колкая дрожь появлялась в тех случаях, когда он мысленно возвращался в Райтсвилл, на двенадцать лет назад… к тому, что произошло там и тогда с маленьким мальчиком в драных штанах.

Между тем толстяк уже вовсю сражался с сумками.

— Порядок, — сказал Дэви, не расставаясь с любезной улыбкой, так обеспокоившей военных врачей.

* * *

«Атлантический экспресс» замедлил ход у вокзала Райтсвилла, чтобы герой мог сойти, и Дэви увидел громадное скопище народа. Люди смеялись, размахивали флажками, сверкали трубы военного оркестра, музыканты раздували красные щеки, наяривая что-то бравурное; отстраненный взгляд скользил по ликующей толпе без интереса… Непонятно только, почему все они такие нарядные, в воскресных костюмах — в будний-то день. Дэви даже засомневался, не перепутал ли он дату: а может быть, сегодня Четвертое июля? Определенно шум они подняли изрядный.

Поезд остановился, и ему бросился в глаза гигантский транспарант с его именем, протянутый над путями. В следующий момент он увидел Линду.

* * *

— Линни, Линни…

— Ничего не говори, любимый. Просто дай мне обнять тебя крепче.

Мисс Эйкин, библиотекарь и специалист по генеалогии, в сбившейся набок шляпке, перегнулась через дверцу автомобиля и пронзительно закричала:

— Капитан! Капитан Фокс! Поставьте вашу подпись, пожалуйста! Пожалуйста, капитан! — Дрожащей рукой она протягивала ему лист плотной бумаги и авторучку.

— Это мисс Эйкин, милый, — сказала Эмили Фокс, покусывая носовой платок.

— Для вашей коллекции, мисс Эйкин? — прогудел Тальбот Фокс. — Теперь ты занял прочное положение в этом городке, Дэви. Давай, никто тебя не укусит. Расписывайся.

— А что такое-то? — Весь этот шум смущал Дэви, и он никак не мог понять, в чем его причина.

— Мисс Эйкин хочет получить твой автограф для своей коллекции знаменитых райтсвиллцев, дорогой, — на ухо объяснила ему Линда. — Она уже многие годы собирает эту коллекцию, помнишь?

— Пожалуйста, капитан! — опять взвизгнула мисс Эйкин.

— Но, черт побери, я же не…

— Но вы должны!

— Пожалуйста, дорогой, — попросила Линда.

Дэви взял ручку из костлявых пальцев мисс Эйкин. Все это казалось ему нереальным. Очень старательно он вывел: «Дэви Фокс, капитан ВВС США».

Вереница автомобилей триумфально катилась мимо развалюх Лоу-Виллидж, сплошь изукрашенных по такому случаю гирляндами из гофрированной бумаги и флагами. Люди высовывались из окон и сыпали конфетти. Барабанщицы из Американского легиона красиво маршировали перед автомобилем героя, отбивая ритм. Дэви стоял в открытой машине, улыбался и помахивал рукой.

Пальцы Линды сжимали его левую ногу, вонзившись в больную мышцу. Он был благодарен ей за эту острую боль.

Мертвый Майерс ухмылялся ему из красной пыли аэродрома в Куньмине и подначивал: «Ну ты ас! Еще и медали, и чествование».

«Поцелуй за меня мою маму, — выговорил мертвенно-серыми губами Бинкс с соседней койки госпиталя в Карачи. — Она живет в Кантоне, штат Огайо, давай, ты, герой зас. ый».

«Хорошо, Бинкс, хорошо. Ради бога, мне не трудно».

Угол Слоукема и Вашингтона. Поворот…

Магазинчик Логана. «Прекрасно разделанное мясо. Свежайшая птица». В испачканном кровью переднике мистер Логан стоит на пороге, широко расставив ноги, и машет рукой.

Старый Логан, забрызганный кровью. Он все тот же. Ничего не меняется.

Невозможно.

«Ты, герой в крови и дерьме.

Ладно, Бинкс. Не волнуйся.

Скоро это закончится, и они меня забудут. Я надеюсь. Надеюсь!»

* * *

— Не могу, Лин. Просто не могу! — Дэви терзался в объятиях жены на кровати в апартаментах отеля «Холлис», которые заказал для них Комитет по встрече: нужно же капитану и миссис Дэви Фокс отдохнуть перед торжественным ленчем.

— Ну что же делать, Дэви, придется как-то… — тихонько бубнила Линда.

— Какой ужас — прием! Речи!

— Будет губернатор, Дэви.

— Я не умею произносить речи!

— Скажи немножко, только то, что сам захочешь, дорогой.

— Если я выскажу им то, что думаю, то меня… меня бросят за решетку! Линни, Бинкс не хотел, чтобы его спасали! Бинкс не хотел, чтобы я тащил его через пол-Китая! Он хотел умереть там, где его сбили японцы…

— Дэви…

— Он сделал свое дело, он знал, что он человек конченый, и он не хотел, чтобы его «спасали» и отправляли домой. Бинкс был до смерти напуган тем, что узнал на войне о самом себе. Наверное, мы… мы все такие…

— Да, Дэви. Не надо ничего говорить.

— Бинкс злился на меня. Когда нас перевезли из Куньмина в госпиталь Карачи, мы лежали на соседних койках. Перед самой смертью он так разъярился, орал на меня, обзывал… по-всячески. Он был прав! У мужчины есть право умереть, если он знает, что полностью уничтожен, ни на что не годен и боится вернуться домой…

Дэви говорил, почернев лицом от прорвавшегося потока слов, а Линни целовала его глаза, губы, плечи, руки — все его тело. Она почти не слышала, о чем он говорит.

— Ты меня слышишь, Линни? Во мне сидит страх!

— Больше тебе нечего бояться, Дэви.

— Больше! Но ведь это только начало! Линни, ты не понимаешь? Я совсем не тот, за кого ты выходила. У меня руки в крови. Я знаю, что такое убивать. Я… — И он замолчал так внезапно, что Линда встревожилась:

— Да, Дэви?

— Ох, Линни, я так по тебе соскучился.

— И я, Дэви.

Но он не это хотел сказать. Линда отстранилась и внимательно на него посмотрела. А он уже улыбался — безличной любезной улыбкой, точно так же, как на вокзале, когда он стоял на нижней ступеньке вагона, пожимая требовательно протянутые к нему руки.

Она положила его голову к себе на грудь, и несколько минут спустя он вдруг заснул.

Линда чуть придерживала его, не смея шевельнуться.

«Ох, Дэви, Дэви, от тебя почти ничего не осталось. Просто мешок с костями. Кожа усохла и потемнела и вся потрескалась, как то старое кожаное кресло, которое папа выкинул на задний двор. А глаза? Когда-то они отсвечивали такой глубокой синевой… А теперь они в сетке красноватых прожилок и провалились, как у старика.

И волосы. Еще вчера блестящая черная копна — вся в нитях седины.

Ему же двадцать два года, — подумала Линда. — Двадцать два!

Не может быть, что это только война. Есть что-то еще. Что-то… давнее».

Но эту мысль Линда тотчас прогнала прочь.

Глава 3

БОЛЬНОЙ ЛИС

Первоначальный план Линды предусматривал обзаведение домом где-нибудь в новом квартале Райтсвилла; замысел возник сразу, как только она узнала, что для Дэви война, по всей видимости, закончилась. Линда представляла себе опрятный маленький коттедж, типичный для Новой Англии, окруженный цветочными клумбами, увитый розами и виноградом, чтобы рядом росли цветущие кусты, вишни и яблони и чтобы огород тоже был. В уме она уже обставила этот домик сверху донизу, не забыв о детской комнате. Детская стала для нее особенным испытанием. Требуется масса вещей, которые невозможно достать! Какое необыкновенное, странное и сладкое удовлетворение в том, чтобы расстраиваться из-за вещей, которые невозможно достать, для детской комнаты в доме, который даже не существует! И этот неведомый младенец, перспектива появления которого была очень, очень далекой. Ребенок, которого и вообще-то может не быть, это Линда понимала.

Но все это было до возвращения Дэви… до того, как Линде стало доподлинно известно, что через несколько месяцев капитан Дэви Фокс будет с почетом демобилизован из ВВС США из-за «психоневрологической травмы».

Воображаемый домик рухнул, оставив в душе у Линды разор и опустошение; однако внешне она ничем себя не выдала.

— Конечно, это была глупая идея, — бодро сказала Линда Эмили в тот же вечер, как вернулся Дэви. — Пусть Дэви сначала привыкнет к мирной жизни. Пусть он полностью окрепнет.

— Да, родная, конечно, — отозвалась Эмили, нахмурясь самую малость. — Сегодня же поговорю с отцом.

На следующее утро за завтраком Эмили радостно объявила:

— Ну, дети, все устроилось. Вчера вечером мы с Тальботом все решили. Правда, Тальбот?

— Что — устроилось? — медленно спросил Дэви.

— В первую очередь, Дэви, тебе нужно как следует отдохнуть, приятно провести время. Я имею в виду, чтобы тебе не надо было ни о чем беспокоиться, обо всяких там нудных мелочах. Правда, Тальбот?

Тальбот широко улыбнулся:

— Совершенно верно. Мы понятия не имели, Дэви, что ты так скоро окажешься дома, иначе бы уже все для тебя подготовили. Линни, вы со своим распрекрасным молодым юным героем получаете в полное распоряжение весь верхний этаж. Его можно занимать немедленно. Кто поддерживает такое предложение?

— О, папа! — крикнула Линда. — Дэви, ты слышал? Здорово, правда?

— Да, отлично, — буркнул Дэви.

— Если ты хочешь заняться домашним хозяйством, Линни, — продолжал Тальбот, — что же, можно по-быстрому раздобыть кухонное оборудование у Клинта Фосдика, а пустующую комнату с северной стороны превратить в кухню.

— Нет, Тальбот, — твердо заявила Эмили. — Я не хочу, чтобы Линда сразу попала в рабство, встала к горячей плите и занималась готовкой. Пусть они поживут как в отеле. Настоящий медовый месяц! И пусть он продолжается, сколько вы захотите, дети. Правда же, Тальбот?

— Ты права, как всегда, — искренне отозвался Тальбот. — Уф… Дэви. Может, поделишься мыслями о том, что собираешься делать?

— Делать? — Дэви поднял глаза от тарелки.

— Ты как, хочешь закончить свое инженерное образование или сразу пойдешь со мной на завод?

— Ох… — Дэви задумался, вертя на тарелке горячие блинчики. Наконец сказал: — Если ты не против, дядя Тальбот, — ни то, ни другое.

— Папа, что с тобой? — быстро вмешалась Линда. — Конечно, Дэви пока не знает, что он захочет делать! У него масса времени, чтобы принять правильное решение…

— Да он пошутил, — фыркнула Эмили, метнув в мужа выразительный взгляд.

— Ну разумеется, разумеется, — поспешил подать реплику смущенный Тальбот Фокс. — Я и не думал, что нужно решать прямо сейчас. Просто когда ты отдохнешь и будешь готов. Естественно.

— Спасибо, дядя Тальбот. Но я не могу жить за твой счет, как бездельник.

— Дэви Фокс, ты прямо нас пугаешь! — воскликнула тетка.

— Погоди, Эмили. — Тальбот снова почувствовал твердую почву под ногами. — Мне понятны чувства Дэви. Но ты кое-что забыл, сынок. Мы тебя воспитывали, пока ты был несовершеннолетним. Доверительный фонд, которым я управлял от твоего имени — фонд твоего отца, — теперь твой, Дэви.

Вилка выпала из руки Дэви с негромким, но резким стуком.

— Ах да, — выдавил он. — Вот как? — Помолчал удрученно, потом спросил: — А что ты думаешь, Линни? — Его запавшие глаза о чем-то ее умоляли.

— Все, что скажешь, дорогой. Что захочешь.

— Ну, я не думаю… ничего пока не надумал, Лин. Если мы останемся здесь, мы могли бы оплачивать дяде Тальботу и тете Эмили аренду из моего фонда…

— Арендная плата! — Эмили всплеснула руками и вдруг расплакалась.

— Уймись, Эмили, — строго сказал Тальбот. — Открывать все краны с водой только потому, что Дэви мужчина и обладает мужским характером! Понимаю тебя, Дэви. Ты все решишь сам. Я переоформлю эти средства на твое имя…

Дэви съежился:

— Лучше и дальше сам управляй ими, дядя. Я ничего не смыслю в деньгах.

— Из тебя получится отличный партнер по бизнесу, — проворчал Тальбот Фокс, заставив Дэви усмехнуться, после чего все принялись смеяться — и Линда, и Эмили, и Тальбот, — и завтрак закончился на ноте возбужденной веселости.

А дом-мечта Линды воплотился в четырех комнатах на верхнем этаже громадного старого дома, в котором она жила с того самого момента, как папа Тальбот привез ее, четырехлетнюю, в старом «додже»-универсале из сиротского приюта Слоукема и передал на руки мамы Эмили.

* * *

Дэви был болен. В этом никто не сомневался. Особенно тяжело для Линды и ее приемных родителей было то, что против этой хвори старый доктор Уиллоби не мог выписать рецепта, ее нельзя было увидеть на рентгенограмме или отправить в запечатанной бутылке на анализ в лабораторию. Вообще-то благодаря мягкому прессингу жениной заботы и нескончаемому потоку «вкусненького для Дэви» из теткиной кухни Дэви даже поправился и выглядел просто хорошо.

Нет, его недуг имел не физическую природу. Но и душевным расстройством это тоже не назовешь: в Райтсвилле разбирались в таких вещах. «Душевнобольной» была, например, Эстрелла Эйкин — старая дева, сестра заведующей библиотеки Карнеги. Однажды, когда ей было далеко за сорок, ее застукали за милым занятием: она танцевала в вечернем платье среди могил на кладбище Твин-Хилл. Потом ее поместили в палату для «тронутых» окружной больницы в Слоукеме. Но Дэви обладал абсолютно ясным мышлением. Пожалуй, даже чересчур. Такое впечатление, что после возвращения он стал воспринимать действительность с апокалиптической четкостью, словно провел последний год не в Китае, а в Царствии Господнем. В нем развился антиобщественный дар добираться в любой теме до самой сути, раскладывать ее по косточкам. С ним было равно трудно завязать и пустячный мимолетный разговор, и обсуждать простые истины из редакторской колонки «Архива». В таких случаях Дэви молча сидел с обычной своей приклеенной улыбкой, не втягиваясь в беседу, а то вдруг необъяснимо выходил из себя и набрасывался на ошарашенную семью.

Короче, с ума сойти. Один день он мог быть заинтересованным, энергичным, общительным и даже веселым. А на другой погружался в глубочайшую меланхолию, и из этого состояния даже Линде не удавалось его вытянуть. В такое время он проявлял пугающую потребность в одиночестве. Бродил целыми днями по лесу, засунув руки в карманы, безразличный к погоде. Бывало, что Линда заставала его на берегу озера в сосновой роще: раскинется в высокой траве и спит на солнцепеке. Как шпионка, она наблюдала за ним из-за дерева, а когда он начинал шевелиться и просыпался, то смотрела сквозь слезы, как он нетвердым шагом бредет через рощу. Потом промокала глаза, пудрила нос и припускалась бегом, чтобы «случайно» столкнуться с ним.

— Что ты делал, дорогой?

— Ничего.

— У тебя пятна от травы на брюках.

— Ох. Да, немного вздремнул у озера.

— Ничего удивительного, — со смехом говорила Линда. — Прошлую ночь ты почти глаз не сомкнул.

— Да ну тебя. Откуда ты знаешь? Ты же сны смотрела.

— Понимаешь, Дэви Фокс, женщины, любящие своих мужей, знают о них… очень много.

Дэви бросил на нее подозрительный взгляд, и они под руку молча шли домой.

Уже давно Линда решила не донимать его расспросами. Но однажды, когда они в привычном молчании тащились к себе на Холм, она вдруг сорвалась и с ужасом услышала собственный крик:

— Дэви, ради бога, объясни, что не так?

Она почувствовала, как он напрягся, и заплакала от злости на себя.

— Не так? — Губы Дэви сложились в ту милую, приторную улыбку, которую Линда стала бояться и ненавидеть.

Но что-то ее подталкивало, и она не захотела отступать:

— В чем дело? Дэви, ты меня больше не любишь?

Ничего не поделаешь. Пора все-таки выяснить. Она должна знать, было ли это то самое или что-то другое.

— Я — тебя?! Черт меня побери, люблю, конечно. И как я догадываюсь, всегда буду любить.

— О, Дэви!

— Не знаю, Лин, как ты меня терпишь. От меня тебе одни огорчения. Я пытался сказать в тот день, когда вернулся домой: я уже не тот человек, какой от тебя уезжал. Или, может быть, тот же самый, только еще более… А, что толку! Я беспокоюсь, что твоя жизнь уходит.

— Перестань, Дэви! — в отчаянии крикнула Линда. — Послушай меня! Не смей так говорить! Не смей так думать. Дорогой ты мой, ну почему ты не доверишься мне? Зачем тогда жена? Я могу помочь, Дэви! В чем дело?

— Ни в чем. В нервах. У меня нервы расшатаны.

— А-а… ничего другого нет, Дэви? Не старайся скрывать от меня, если тебя что-то гнетет. Расскажи мне, милый. Может быть, это… просто в твоих мыслях. Может быть, если ты поделишься со мной… все наладится.

Дэви шел молча. Линда даже подумала, что он ее не слушает. Но потом он пробормотал:

— Все будет со мной в порядке, Линни.

Вот и все, что она смогла из него вытянуть, и больше эту тему она не затрагивала. Они опять соскользнули в ту же все углубляющуюся колею… Она следила, как он уходит в какое-нибудь уединенное место, они «случайно» встречались, брели домой в напряженном, рвущем душу молчании и уносили это напряжение и горе в свои комнаты. На прогулках, если Дэви был не слишком отчужден, Линда могла взять его руку и размахивать ею. Это явно доставляло ему удовольствие, и тогда походка у Линды делалась легкой.

Вот на таких крохах Линда Фокс просуществовала целых три месяца.

* * *

Однажды вечером, отчаявшись, Линда предложила сходить в кино.

— Давайте пойдем все, — сказала она. — Дэви, не хочешь для разнообразия посмотреть фильм?

— Это тебе ведь хочется пойти, Линни, разве нет? — Он пребывал в апатии.

— Нет-нет, — быстро ответила Линда. — Если тебе не интересно, то я не хочу.

— Что показывают?

— Новую версию «Подозрения» с Кэри Грантом и…

— Нет! — крикнул Дэви. Все уставились на него в испуге. Он вспыхнул и забормотал: — Мне кажется, я не смогу так долго высидеть на одном месте. Линни, сходи с тетей Эмили и дядей Тальботом.

— Оставить тебя одного? Ну нет, — прикрыв глаза, отозвалась Линда. — Но мама с папой месяцами не выходят никуда. Им хорошо бы сходить.

— Ты хочешь, Тальбот? — довольно жалобно спросила Эмили мужа. Действительно, после возвращения Дэви из-за его необъяснимого поведения все оказались крепко привязаны к дому.

— Да, днем я забегал к Луи Кейхану, — робко сообщил Тальбот, — и он сказал, что купил билеты на отличный новый диснеевский мультфильм, будут крутить с сегодняшнего дня…

Кончилось тем, что Эмили и Тальбот пошли-таки в кино.

— Дэви, а почему ты не захотел смотреть «Подозрение»? — спокойно спросила Линда, когда они остались наедине.

— Я уже видел. В Китае или в Индии — где-то там, забыл сейчас.

— Причина-то не в этом, Дэви.

— Причина не хуже других.

— Хорошо, Дэви, хорошо.

Они молча сидели в гостиной. Линда штопала носки Дэви, а он листал старый номер «Лайф». Листал слишком быстро.

Втыкая иголку и откусывая нитку, Линда прикидывала, долго ли еще она сможет выдерживать такое давление тишины в замкнутом пространстве. Что-то должно случиться, что-то проявится. И тогда… Но Линда старалась не думать, что может произойти тогда. Уже несколько недель она прикладывала весьма серьезные усилия, чтобы вообще ни о чем не думать.

Раздался звонок в дверь.

Дэви подскочил и уронил журнал с колен.

— Господи помилуй, Дэви, — усмехнулась Линда. — Ты нервный, прямо как кобыла Бесси у старика Ханкера.

— Кто это, кто это? — залопотал Дэви.

— Откуда мне знать? Вдруг папа вернулся — забыл бумажник или что-нибудь еще. Открой дверь, Дэви.

— Это какая-то ищейка. Я никого не хочу видеть, Лин!

— Ну, это уже чистое ребячество, — спокойно возразила Линда. — Тебе только на пользу было бы встречаться с людьми, разговаривать. С твоего возвращения мы живем отшельниками. Пойди открой, Дэви.

Дэви кивнул и двинулся, волоча ноги.

Линда перестала шить и прислушалась. Наверное, это Пэтти Брэдфорд с Картом. Было бы здорово. Пэтти несколько раз звонила, но Линда придумывала отговорки. Наверное, это ей показалось странным, вот она и вытащила Карта из дому, посмотреть, какие такие проблемы возникли у Линды. Это как раз в духе Пэт… Очень странно. Вот именно!

Она услышала голоса в коридоре и, борясь со слезами, снова склонилась над работой. Когда Дэви возник между портьерами, Линда уже улыбалась. Дэви тоже улыбался. Линда бросила взгляд ему за спину.

Эмелин Дюпре и мисс Эйкин.

— О, как мило! — воскликнула Линда, вскакивая на ноги. Беда. Эмелин Дюпре зря не придет. Жди неприятностей.

— Ну действительно! — поддержал ее Дэви. — Просто по-соседски. Садитесь, мисс Дюпре. Вот сюда, это очень удобное кресло.

На мисс Эйкин, имевшую несколько испуганный вид, он не обращал внимания.

— Да вы прекрасно смотритесь, капитан. Все теткина стряпня, я уверена, — сказала Эмелин Дюпре. Блестящие глазки быстро ощупали изящную фигурку Линды. — А вы, Линда? Не набираете вес? В районе талии?

— Если вы интересуетесь, жду ли я ребенка, мисс Дюпре, — парировала Линда, — то отвечу: пока нет. Уж извините!

Дамы захихикали. На щеках у Линды выступили красные пятна. Она прикусила губу — нужно держать себя в руках. Спокойнее, Линда, она еще и пушку не зарядила.

— Мы с мисс Эйкин случайно проходили мимо… — начала мисс Дюпре.

Мисс Эйкин нервно кивнула.

— О, не надо извинений. Я рад, что вы зашли, мисс Дюпре, — обратился Дэви к костлявой быстроглазой даме. — А у вас, случайно, нет с собой каких-нибудь старых газетных вырезок?

— Газетных вырезок? — Мисс Дюпре помолчала. — О чем это вы, капитан?

Дэви сказал грубо:

— Я еще не отблагодарил вас за ту пачку, которую вы прислали мне в Куньмин, в Китай.

Она как была серая, так и осталась. Но глаза ее выдали — злорадная вспышка и сразу спасительные шторки век.

— Даже не представляю себе, что вы имеете в виду, Дэви Фокс. Я? Я посылала вам газетные вырезки?

— А, так, заскок, — сказал Дэви. Его интерес к гостье уже угас. Он обернулся к библиотекарше: — Простите меня, мисс Эйкин. Я читаю важную статью.

После чего устало прошаркал в другой конец комнаты, подобрал с пола журнал и ссутулился над ним. Мисс Дюпре взглянула на мисс Эйкин. Ее взгляд говорил: «Вот видите? Я была права, он ведет себя очень странно».

— Дэви, — позвала Линда.

Он послал ей улыбку, но с места не сдвинулся. Линда повернулась к дамам:

— С вашей стороны было очень любезно зайти нас проведать, но Дэви еще не полностью восстановился после того, что пережил в Китае…

— Мы знаем, — затараторила мисс Эйкин. — Мы бы не стали вас беспокоить, Линда, если бы не…

— Мисс Эйкин имеет в виду, дорогая, — вмешалась Эми Дюпре, — что мы зашли с целью.

Еще бы, мрачно подумала Линда.

— Понимаете, Линда, мисс Эйкин нуждается в вашем содействии. — Мисс Дюпре редко употребляла короткое слово, если его можно было заменить длинным.

— Моем? — Линда нахмурилась.

— Это касается моей коллекции, — с жаром затараторила библиотекарша, — и Эми подумала…

— Позвольте мне объяснить, Долорес, — пропела Эми. — Вы знаете, конечно, что мисс Эйкин собирает автографы знаменитых райтсвиллцев. — Линда кивнула с растущим недоумением. — Так вот, у нее имеются автографы всех членов семьи Райт, начиная с Джезрила Райта, основателя нашего города…

— Это поистине бриллиант моей коллекции! — вставила мисс Эйкин благоговейно.

— Короче говоря, коллекция мисс Эйкин в разделе семьи Райт была бы полна, если бы она смогла в нее добавить еще один автограф. — Змеиное личико мисс Дюпре дернулось вперед, опасно вытянув кожистую шею. — Отсутствует подпись Шокли Райта, — со свистом прошипела она.

Только-то и всего! Линде сразу стало легко и весело. О том, как мисс Эйкин старалась раздобыть для скучнейшей своей коллекции подлинную подпись Шокли Райта, в Райтсвилле слагались легенды. Годами она ищет образец его почерка, и все ей не везет. От Джона Ф. и Гермионы Райт толку не было. Шокли Райт, приходившийся Джону Ф. дядей, был плейбой, беспутный парень и отчасти художник. Во время своего долгого пребывания в городе прославленных предков дядя Шокли довольно опрометчиво позволил своей кисти увлечься красным цветом; в результате ему пришлось однажды холодной зимней ночью срочно отбыть из города на товарном поезде, проявив изрядную ловкость в свои-то шестьдесят с гаком, да-а… но так или иначе, а шерифа округа он удержал от выполнения долга. С тех пор, к великой радости клана Райтов, о дяде Шокли ничего не было слышно.

А для мисс Эйкин была уготована злая доля: Шокли Райт, по всей видимости, так и не собрался выучиться хорошо писать вплоть до весьма почтенных лет, — в юности жаль было времени для подобной чепухи, а потом чего уж… Существовали какие-то бумажки, конечно, однако Герми Райт сожгла их сразу после благоразумного исчезновения дяди Шокли.

И вот, в самый свой безрадостный час, мисс Эйкин чудесным образом нападает на след одного образчика.

Это случилось два года назад. Мисс Эйкин, исчерпав все очевидные источники, пошла копать глубже: она решила опросить старый торговый люд Райтсвилла. В конце концов она добралась до Майрона Гарбека, владельца аптеки на Площади, в Хай-Виллидж. И у Майрона оказался нужный образец! Он вспомнил, что много лет назад Шокли Райт зашел возобновить рецепт, а поскольку данное лекарство содержало сильное снотворное, аптекарь должен был иметь расписку Шокли в регистрационной книге, которую Гарбек называл своим архивом. Мисс Эйкин была близка к обмороку, но ухитрилась совладать с собой. Она спросила, можно ли получить этот автограф. Она была готова заплатить любую — любую сумму! Майрон Гарбек улыбнулся. Для него эта расписка не имела никакой ценности, и он мог ее просто подарить мисс Эйкин. Однако на поиски требовалось время — он не помнил точно год, когда была сделана эта запись, а «архив» его охватывал более двух десятилетий — поэтому он должен был на выходной взять книгу домой, найти подпись Шокли Райта, аккуратно ее вырезать, а уж в следующий понедельник презентовать ее мисс Эйкин.

Но в субботу Майрон Гарбек скоропостижно скончался прямо в рецептурном отделе своей аптеки.

Мисс Эйкин была вне себя. Не могло быть и речи о том, чтобы тревожить вдову в ее горе, хотя бы и по такому важному делу. Мисс Эйкин с трудом выждала приличествующий срок. Когда же она кинулась в нетерпении к миссис Гарбек по поводу драгоценного автографа, то обнаружилось, что вдова фармацевта продала аптеку служащему покойного мужа Элвину Кейну, а сама переехала в Калифорнию.

— …А этот человек, — процедила мисс Эйкин, клацая зубами, — этот Элвин Кейн!..

— Да. Вообразите: Кейн не захотел отдать автограф мисс Эйкин, — объявила Эмелин Дюпре. — Решительно отказал.

Линду кольнуло предчувствие. Украдкой она бросила взгляд на Дэви. Едва ли он вслушивался в этот роман ужасов, но при упоминании имени Элвина Кейна резко выпрямился.

— Боюсь, я не совсем понимаю, — начала Линда. — В чем я-то…

— Видите ли, я долгое время пыталась заставить Элвина Кейна переменить решение, — поспешно заговорила мисс Эйкин. — Но он не поддается, и все! Всякие там высокие слова, «профессиональная этика» и прочая дребедень! Вот я и попросила Эми Дюпре, понимаете, попросила попробовать…

— И я не смогла противиться мольбе Долорес, — с достоинством продолжала мисс Дюпре. — Как вы должны понимать, Линда, ставка очень велика. Это собрание Райтов следует укомплектовать полностью. Ну и я должна сказать, что, несмотря на все мои самые добрые побуждения, Элвин Кейн не счел нужным хотя бы отнестись ко мне вежливо. На днях он фактически выставил меня из своей аптеки. И тогда у меня появилась идея. — Она глянула исподтишка на Дэви. — Я сказала мисс Эйкин: «Если в этом городе есть особа, которая может что угодно вытянуть из Элвина Кейна — то есть именно все, что угодно, — то это Линда Фокс…»

Еле сдерживаясь, чтобы не заорать, Дэви сказал:

— Вон отсюда.

Он был уже на ногах. Руки у него тряслись.

— О боже мой, — прошелестела мисс Эйкин. Она встала, сжимая сумочку. — Мне кажется, Эми, нам надо…

— Ни в коем случае! — оборвала ее Эмелин Дюпре. — Герой он или нет, а это наша последняя…

— Убирайся, ты, старая летучая мышь!

— Вам лучше уйти, — понизив голос, сказала Линда.

— О, мы уйдем, — изрекла мисс Дюпре, вскинув голову. — Но вы знаете пословицу: «Нечистая совесть…»

— Вы меня слышали? — очень спокойно спросил Дэви.

И обе дамы спаслись бегством.

— Дэви.

Он стоял весь красный.

— Какого дьявола она тут плела, эта старая ведьма? Что за намеки? Мне это не нравится, Линни, мне не нравятся подобные разговоры.

— Ревнуешь, — со смешком сказала Линда.

— Ты права. Все время, пока я был в Китае…

— Знаешь, Дэви, — холодно остановила его Линда, — если ты собираешься занудствовать и обсуждать эту глупость, я лучше пойду спать.

Дэви молчал, стиснув зубы, выпятив подбородок. Потом все-таки буркнул:

— Прости, Линни.

Но когда она потянулась его поцеловать, то наткнулась на холодные и твердые губы.

* * *

А на следующий же вечер, когда все четверо Фоксов сидели на веранде, наслаждаясь прохладным бризом после жаркого дня, по дорожке быстрым шагом поднялся Элвин Кейн собственной персоной.

Первой его узнала Линда, и сердце у нее забилось чаще. Она даже не понимала почему. Не мог же Дэви всерьез подумать… А сердце стучало все громче, лицо загорелось, и она до смешного порадовалась сумеркам.

Потом его разглядел Дэви, и Линда зажмурилась, чтобы не видеть дикой ярости, вспыхнувшей в муже.

Но тут же широко распахнула глаза и сказала как можно непринужденней:

— Привет, Элвин.

— Вот неожиданность. — Эмили Фокс опустила вязанье на колени и с тревогой взглянула на племянника.

— Привет, привет, привет! — жизнерадостно облагодетельствовал всех Элвин Кейн.

Это был смуглый крупный мужчина — с крупной головой, широкий в плечах, широкий в боках, — весь квадратный, отчего казался ниже ростом. Но непривлекательным вы бы его не назвали. Ну да, пронзительные маленькие глазки и редеющие на макушке курчавые черные волосы, зато великолепные зубы и красивой формы нос. А когда он скалился в ухмылке, то на широком подбородке появлялась ямочка.

Одевался Кейн шикарно, «лучше всех в городе», как любил говаривать Сол Гауди из магазина мужской одежды, местный арбитр по вопросам элегантности: фармацевт был его самым выгодным заказчиком. И действительно, никто никогда не видел, чтобы на Элвине был небрежно завязан галстук или чтобы он появился без пиджака или в нечищеной обуви.

— Так, так, Дэви. Или нужно говорить «капитан»? У меня еще не было возможности тебе сказать, что мы тут все до чертиков тобой гордимся. Рад, что ты в прекрасной форме. Здесь за тобой хорошо ухаживают, мальчик? — Кейн продемонстрировал ямочку на подбородке и взял Линду за руку: — Привет, малышка Линни. Вижу, вижу: возвращение мужа тебе на пользу! — Потом кивнул Эмили и Тальботу: — Миссис Фокс. Мистер Фокс…

Эмили нервозно что-то зашептала. Тальбот буркнул приветствие, подошел к приемнику и демонстративно прислонил к динамику ухо.

— Решил взглянуть, что творится в вашем семействе, — продолжал Кейн, излучая улыбки, наделяя ими всех по справедливости. — А то уж в Райтсвилле говорят, что вы все тут намертво закопались в своей норе.

— Ну знаешь ли! — возмутилась Линда. — Ох, извини, Элвин. Не присядешь?

— Нет, спасибо, я заскочил на секунду. — Элвин достал платок из нагрудного кармана, аккуратно расстелил его на верхней ступеньке и устроился на нем. — Теплеет, да? Жарища почти как, помнишь, Лин, в тот вечер в сентябре, в роще, когда мы с тобой показали всей нашей деревенщине, как надо танцевать румбу! Потом нам пришлось практически стриптиз учинить, чтобы обсохнуть… Да, Дэви, мальчик. Как здорово, что среди нас живет такой герой.

— Я знаю про тот конкурс румбы, — сказал Дэви.

Линда быстро заметила:

— Я писала Дэви об этом, Элвин.

— Да-а? — Кажется, выдающийся нос Кейна учуял нечто неприятное в этой реплике. Но тут же сверкнули зубы. — Верная фрау. Слушайте, а почему бы вам, парочке домоседов, не прокатиться со мной на машине? Подышим воздухом? Что скажете? Бензина у меня полно. — Он подмигнул.

— Мне и здесь воздуха хватает, — отозвался Дэви.

— О, герой сторонится деревенщины, да? — И Кейн подмигнул одному только Дэви. Потом обернулся к Линде: — А как ты, Лин? Обещаю рук от руля не отрывать.

— Спасибо, Элвин, но я действительно…

— О, я абсолютно безвреден. — Элвин Кейн опять подмигнул Дэви. — Спроси любую куколку в городе. Да хоть всех.

Дэви встал.

— О'кей, Кейн, — сказал он.

Эмили тут же вскочила:

— По-моему, вы тут все мучаетесь от жажды. Линда, сбегай в дом, достань из холодильника виноградный пунш.

— Кейн, ты что, не понял? — сказал Дэви. — Проваливай.

Кейн уставился на него с глупым видом.

— Лучше иди, Элвин. — Линда попробовала сгладить ситуацию. — Дэви еще не вполне поправился, чтобы поддержать компанию…

— Но он же… он велел мне… — бубнил Элвин, постепенно багровея. Потом прохрипел: — Знаешь, ты, герой, что я бы сейчас с удовольствием сделал?

— Ну что? — Дэви шагнул к аптекарю, но сразу остановился и посмотрел на свои руки. Они тряслись, как листья на кустах сирени под верандой.

Тальбот Фокс выпрямился.

Элвин Кейн бешеным взглядом смотрел на капитана Дэви Фокса.

Накал страстей прямо-таки итальянский. Перекосившись от ярости, Кейн кинулся по дорожке к машине.

— Дэви, дорогой. — Линда просила, умоляла.

Дэви ушел в дом.

* * *

— Подожди минуту, Линда, — решительным тоном распорядилась Эмили. — Тальбот, выключи свое радио.

Тальбот послушался без обычных протестов.

— Настала пора нам посмотреть в лицо этой беде, — спокойно продолжала Эмили. — Бесполезно делать вид, что все хорошо. Как нам быть с Дэви?

Линда, обхватив столб веранды, невидящим взглядом уставилась через омытую лунным светом лужайку на старую яблоню, которой они с Дэви доверяли свои секреты, когда были детьми.

— Лис болен, сомнений нет, — сказал Тальбот, качая головой. — Я-то думал, он отрезал это дело от себя, но сдается мне, он еще больше увяз. Не знаю, Эмили.

— Я чувствую, что Дэви… ох, что-то он скрывает, — нахмурилась Эмили.

Муж выразительно посмотрел на нее:

— Да вот то самое!

Линда крутанулась юлой:

— Что — то самое?

— Старую беду. Сейчас до меня дошло. Сердечко мое, о чем я всегда говорил? С тех пор как Дэви вернулся, я то и дело ловлю его на том, как он таращится в ту сторону. На дом Баярда. Прямо одолел его этот дом!

— Дом… Баярда? — Эмили бросила туда опасливый взгляд. Он так и стоял рядом — пустой дом, откуда двенадцать лет назад Тальбот привел к ним мальчика Дэви.

— Я всегда говорил, что это ошибка, что нельзя им жениться, Лин и Дэви, — бросал тяжелые, как валуны, слова Тальбот Фокс. — Я понимал, что Дэви не сумеет вычеркнуть прошлое.

— Все не так! — крикнула Линда. Она побледнела, как трава под луной.

— А что же еще… — Тальбот растерянно сморгнул.

— Ах, Тальбот, Тальбот, — запричитала Эмили.

— Даже обсуждать это не хочу! — И Линда убежала в дом.

Глава 4

ЛИС ВО СНЕ

Он плывет по реке густой и красной, как томатный сок, плывет быстро, мощными гребками, полный рвущейся из горла радости, но скоро начинает злиться, потому что она пляшет перед самыми его пальцами, а он никак до нее не дотянется, сколько бы ни старался. Открыв рот, чтобы окликнуть ее, он хлебнул из потока и понял, что это не томатный сок, а что-то соленое, крепкое, резкое и острое на вкус.

И вот уже Лью Бинкс лежит и кашляет у его ног, а снизу из колючек ведут пулеметный огонь миллионы японцев, и все пули летят в скалу, образуя сплошной тоннель живого металла, поднимая вокруг них каменные осколки и завывая… И вдруг Дэви видит, как один японец встает и шагает прямиком к скале, улыбаясь, приветливо кланяясь и стреляя от бедра на ходу. Тогда Дэви приподнялся и бросил в него камнем, но камень свободно пролетел сквозь его тело, а японец все идет себе и идет, и по мере его приближения Дэви увидел, что у японца-то лицо Элвина Кейна. Кейн подходил все ближе, улыбаясь, расшаркиваясь и постреливая, и руки Дэви начали чесаться, трястись и…

Дэви открыл глаза.

Он был в тюрьме. Над ним висела серебряная решетка.

Прогоняя сон, он сел на кровати. Порыв ветра проник сквозь жалюзи, серебряная решетка на потолке заколыхалась с ними в такт и снова застыла в неподвижности.

Он не мог справиться с руками. Их трясло просто жестоко. А внутри еще эти колючие пузырьки.

Скорчившись на кровати, он чувствовал жар простыни, липнущей к телу. Пот каплями стекал по щекам, по груди и по спине.

Он буравил глазами ладони, пытаясь разглядеть пузырьки и унять дрожь.

Потерпев фиаско, он в бешенстве засунул ладони под себя. Но тряска просто поднялась вверх по рукам. Плечи тоже охватила дрожь.

Дэви облизнул губы, попытался рассуждать. Но мозг тоже не поддавался управлению. Ты садишься ему на хвост…

Тихий стон заставил его резко повернуть голову. Линда.

На второй кровати.

Лунный свет падал ей на шею. На горло.

Она лежала на спине, разметав от жары руки и ноги.

Горло.

Серебряное, нежное, живое и беспомощное в лунном свете, и тоненькая жилка бьется слабым пульсом.

Кровь, Бинкс, скала, завывание, японец и лицо Элвина Кейна.

Пульс у нее в горле.

Теперь закололо и в ногах; он высвободил ладони.

Внезапно он оказался на полоске блеклого коврика между их кроватями — стоял и смотрел вниз на лунно-призрачную плоть.

Быстрые пузырьки толкнули его руки вперед, и они потянулись к ней, продолжая трястись, но чувствуя появившуюся цель. Они двигались к этой плоти — коснуться ее, ощутить ее, закопаться в ней и таким образом покончить с тряской, пузырьками и непрерывной головной болью.

Глаза Линды раскрылись.

— Дэви?

Он выпрямился. Холодный, напряженный, в полном сознании.

— Что случилось, дорогой? — Она зевнула.

В зевке приоткрылись зубы, видна стала изогнутая линия горла, нежная, безвинная и совсем беззащитная.

— Ничего особенного, Линни, — пробормотал Дэви. — Я не мог заснуть. Подошел тебя поцеловать.

Она улыбнулась, закопавшись в подушку.

— Ты мой ангел.

Дэви наклонился и коснулся ее губ.

— Спи, милая.

— Я тебя люблю, Дэви.

Линда вздохнула, еще раз улыбнулась, закрыла глаза и еще повозилась в подушках.

Дэви стоял и смотрел на спящую жену.

Через жалюзи в комнату проникли звуки колокола католической церкви в Лоу-Виллидж; удары отсчитывали время земной жизни.

Его сразу, всего целиком, охватила дрожь. Он весь съежился, дрожал и не мог остановиться. Кажется, все тело покрылось ледяной коркой.

Он бросился на свою кровать и плотно подоткнул простыню вокруг собственного горла. Так и лежал, дрожа и молясь о вечной и пустой тьме.

Глава 5

ЛИСЬИ ЛАПЫ

Следующие ночи Дэви посвятил попыткам перехитрить приступ, который покалывал, тряс и направлял его руки.

Это всегда начиналось одинаково: живописный сон с кровью, преследованием, смертью и опасностью, затем пробуждение в поту, в удушье и с дрожью в руках, рядом с Линдой, по-летнему раскинувшейся во сне на соседней кровати.

А дальше надо было вступать в игру.

Оставаться в своей постели.

Оставаться в своей постели, так чтобы ни в коем случае не дать себе подойти к другой кровати. И не подчиняться покалыванию в пальцах и ладонях!

Он боролся беззвучно, Линда ничего не знала.

В такие моменты в его голове возникали как бы пустые пространства, в которых бушевали беззвучно завывавшие чудовищные бури. Из-за этого неслышного урагана он не мог мыслить строгими образами. Линда превращалась из женщины в ненавистную идею, и для него самого это было ужасно, поскольку более спокойные отсеки его мозга хранили образ настоящей Линды — живой, осязаемой, верной, любимой и любящей Линды. Но эти отсеки были спрятаны очень глубоко, словно в морских пещерах. На поверхности свирепствовал шторм, сотрясавший его, как судно, брошенное на волю волн, — сотрясавший его целиком, но особенно сильно пальцы.

Не Элвин Кейн был подлинным героем этой драмы. Дэви распознал это не сразу — он как будто смотрел через затемненное стекло. Картина была смазанная, но что-то вроде первобытного чутья пробилось сквозь путаницу по крайней мере к одному факту: Элвин Кейн — это только предлог. Нет, истинная ненависть была направлена против Линды, и именно из-за того, что это было так истерически беспричинно, Дэви обнаружил в себе волю сразиться с этой ненавистью. И он сражался, внутренне побежденный, ночь за ночью и снова очередную нескончаемую ночь. А Линда спала, иногда поворачиваясь так, что ее горло опасно открывалось. Сон приходил к нему только с полным изнеможением. Обычно Дэви проваливался в бессознательное состояние, выиграв еще один бой, когда в комнату уже проникал холодный, серовато-белый рассвет.

Но в долгих боях и неубедительных победах Дэви познал еще более пугающую истину: рано или поздно в этом жестком соперничестве он уступит. Рано или поздно он проиграет схватку, не сможет себе помешать переползти со своей кровати на соседнюю.

* * *

Вечер давил мертвой тяжестью — ни ветерка, ни шороха. Малейшее напряжение — и сразу потоки пота. Нервы трещали.

Они все сидели на веранде, дыша как рыбы на песке.

— Дело к дождю, — вымолвил Тальбот и вытер шею. — Да еще и с грозой. А, летчик?

— Да. — Дэви вяло посмотрел на небо. Беспорядочные облака постепенно собирались в многослойные нагромождения.

Линда пожаловалась:

— У меня голову как железными обручами стиснуло. Дэви, пойдем наверх.

— Я не хочу спать, Лин. Ты иди.

— Без тебя не пойду, дружок.

«Плохая будет ночь, — подумал Дэви. — Лучше не испытывать судьбу. Сегодня мне вообще нельзя спать. Она не заметит».

Поднявшись с кресла-качалки, он подошел к ней, шаркая ногами.

— Не будь упрямой девчонкой.

Она подняла к нему открытое, незащищенное лицо. Даже в сумерках было видно, что под глазами у нее залегли фиолетовые полукружья. Она знает, вдруг прозвучало у него в голове. Но как она узнала?

— Зачем же нам обоим не спать? А ты иди, Линни. Не майся.

Вот так. Ненавязчиво.

— Только вместе с тобой.

— Черт побери, Линни…

— Ну хватит уже, дети, — заворчала Эмили. — Господи спаси, какая тяжесть в воздухе! Еле дышу.

— Дэви нуждается в покое, — упрямилась Линда. — Посмотри на него, мама. Он опять теряет в весе. Выглядит как черт после мессы.

Дэви дернулся:

— Вот же глазастая, все-то ты замечаешь, Линда-Лисичка.

Линда встала.

— И не думай, что сможешь меня надуть, Лисенок, ничего у тебя не получится. Ты сию же секунду пойдешь со мной и ляжешь в постель.

«Я ее одурачу, — без особой надежды думал Дэви, пока они, обнявшись, тащились вверх по лестнице. — Надо будет убраться из спальни. И проболтаться где-нибудь на улице. Уж сегодня-то обязательно».

— Ты не против, если я немного почитаю, Лин? — небрежно бросил он, возясь со шнурками.

Линда раздевалась.

— Не стоит, дорогой.

— Говорю же тебе, я не засну.

Контролируй голос!

— Ну хорошо, — сказала Линда. — Почитай тогда мне вслух.

В первые недели после возвращения Дэви часто ей читал. Вроде бы делал что-то полезное. И Линда любила лежать на кровати с каким-нибудь мелким шитьем и слушать его чистый, глубокий голос.

— Ты уже сколько мне не читал, — продолжала Линда. — А ведь классная идея!

— Ладно.

Он поднялся. Никакой надежды.

— А чего ж ты не разулся? — донимала она. — Все долой, генерал!

Он молча кивнул.

Когда он вышел из ванной комнаты, Линда лежала в его постели.

Ну нет, подумал он. Нет. Он зевнул.

— Где та книга, которую мы читаем?

— Прямо перед твоим глупым носом, — мурлыкнула Линда. Она лежала на спине, с загадочной улыбкой глядя в потолок. Она порозовела и посверкивала глазами — он уже давно ее такой не видел. Волосы цвета старого золота она перевязала изумрудно-зеленой лентой, в тон шифоновой ночной рубашке. — На твоем столике, милый.

— А, ну да, конечно! — Дэви нервно хмыкнул.

Он взял переиздание «Жизни и времени арчи и мехитабля»,[74] вытащил служившую закладкой старую фотографию, на которой они с Линдой были запечатлены у яблони, и начал быстро читать вслух, расхаживая взад-вперед по комнате.

— Ну же, Дэви! — прервала его Линда и похлопала по кровати. — Ты что, так и будешь читать на ходу?

У Дэви затряслись руки. Он тупо на нее посмотрел:

— Ну… хорошо.

Он подошел к качалке, стоявшей у окна, и стал монотонно читать дальше, Линда не сводила с него глаз. Он нудно читал: «Всегда веселиться — вот мой девиз, всегда веселиться…»

Внезапно она соскочила с его кровати и забралась на свою. Ее маленькое личико съежилось и побледнело.

— Не обращай внимания, Дэви. Кажется, я засыпаю.

Дэви перестал читать. Значит, вот что она удумала. Линда закрыла лицо руками и уткнулась в подушку. Он заметил, что у нее руки вздрагивают. Он перевел глаза на свои: то же самое. Дэви быстро засунул их в карманы халата.

* * *

Когда Линда, наплакавшись, заснула, Дэви вылез из качалки и прошел мимо ее кровати, убеждая себя, что ее здесь нет. Тихонько присел на край своей постели. Руки он так и держал в карманах. Не вынимал, даже чтобы лечь. Просто подогнул колени и упал навзничь.

А свет-то.

Свет-то они не выключили.

Но Дэви не посмел сделать лишнее движение.

Он лежал и прислушивался к тяжелому дыханию Линды, к порывам ветра, к шуму листвы, к шлепкам и пощелкиванию штор о ставни — слыша все и не воспринимая ничего.

И началась долгая ночь.

Маленькие хризопразовые часики на столике Линды показывали 2.11, когда разразилась гроза.

Ослабленный борьбой Дэви услышал шепот дождя. Поначалу это не имело для него значения. Затем быстрые вспышки, словно далекие залпы тяжелой артиллерии, разорвали ночь; а под ворчание и треск сильного грома он уже сидел на кровати.

Дождь усиливался. И молнии, и гром, и потоки ливня обрушивались на землю и сталкивались между собой.

Линда застонала, заворочалась, и пружины неприятно заскрипели. Дэви осторожно повернулся взглянуть на нее. Он увидел раздражающе красную щеку и золотистые волосы — они взмокли на виске и спутались.

Он заставил себя отвести взгляд. Каждый удар грома отдавался прямо в его мозгу. Каждая молния высекала в нем вспышку огня.

И тяжелые хлопки мокрых штор.

Дождь заливал в комнату. Как раз на коврик, который связала еще матушка тетки Эмили в 1893 году. Тетя отдала его Линде, и Линда очень им дорожит.

Теперь он отсыреет, водой пропитается.

«Ну, вставай. Встань с постели, подойди к окнам и закрой их».

Довольно простая задача.

Даже чересчур.

«Ловушка, — с презрением подумал Дэви. — Чертова западня, а я в нее не попадусь». Он рассмеялся про себя: «Считаешь себя умным, да? Но эту хитрость я разгадал».

Он не сдвинулся с места.

Но Линни здорово рассердится. Может быть, вещь сядет от дождя. Будет забавно, если Линда проснется утром, а коврик съежится до размеров почтовой марки. При этой мысли опять где-то глубоко внутри зародился смех, но тут же перешел в глухое рычание, которое толчком выбросило его из постели. И вот он уже наклоняется к жене, скрючив пальцы.

Он уже ни о чем не думал.

У него не было воли.

Его телом руководила некая внешняя сила, громадный сгусток энергии.

Его руки вытянулись; чужие руки, не его. Он наблюдал за ними отстраненно.

Линда проснулась мгновенно.

Просто открыла глаза и пристально на него уставилась. А руки уже метнулись к горлу, вцепились в его пальцы и принялись их оттаскивать.

Шторы хлопали, дождь хлестал в комнату, а тело Линды резко дергалось, пытаясь вырваться из тисков. Рот широко раскрылся, дыхание со свистом вырывалось из груди, щеки из красных сделались фиолетовыми с серым налетом, глаза затуманились.

Свист перешел в бульканье. Ноздри затрепетали, как лист осиновый… Руки ее ослабли, но тело еще подергивалось или выгибалось, словно без костей.

* * *

Из глубочайшей тьмы замирающей жизни возник свет. Он поразил не только зрение; этот свет в равной мере был доступен и чувствам, он обладал мощью, способной сдвигать горы. И Дэви эта сила передвинула.

* * *

В комнате пахло озоном.

Дэви попытался думать. Его руки спокойно висели вдоль тела.

Затем он увидел Линду. Она лежала в своей постели неподвижно, все еще держа руки у горла, все еще глядя на него. Она с трудом ловила воздух. А вот глаза жили своей, отдельной жизнью. Она не боялась, она смирилась.

Она готова была к смерти.

Память обрушилась на него, он отшатнулся, упал на свою кровать и, сам себе не веря, уставился на жену.

Линда пошевелила губами. Она силилась что-то сказать, но получился лишь набор прерывистых, неясных звуков. Она проглотила слюну и поморщилась.

Все же ей удалось выговорить:

— Ты пытался меня убить, Дэви.

У нее был неузнаваемый голос. Он смотрел на нее не отрываясь.

— Дэви.

Он облизнул губы.

— Ты меня убивал.

— Наверно.

Дэви потряс головой — простой, ничего не значащий жест. Но, начав трясти головой, он уже не смог остановиться. Так и сидел на кровати, тряся головой. Неожиданно он ощутил прохладные ладони на своем лице. Линда стояла перед ним на коленях, растрепанная и полная сострадания. Шея у нее раздулась и побагровела. Он издал слабый, умоляющий звук и попытался откинуть голову. Но ее руки держали крепко.

— Дэви…

Раздался стук в дверь, и Линда вскочила на ноги. Быстро сделала несколько глотательных движений.

— Да? — отозвалась она и сглотнула снова.

— У вас с Дэви все в порядке? — послышался встревоженный голос Тальбота Фокса.

— Да, папа.

— Слава богу. Последняя молния ударила в трубу. Линни, у вас правда все хорошо?

— Да, папа. Мы испугались, но теперь все прекрасно.

— Насколько я понял, серьезного ущерба она не нанесла, только выбила несколько кирпичей. Нам повезло. Мама здорово перепугалась. Скажи, сердечко мое, а что у тебя с голосом?

— Да так, ничего, папа. Охрипла. Может быть, простудилась. Этот дождь залил нам комнату. Не беспокойся о нас. — Да, утром придется надеть шарф и сказать, что горло болит. — Спокойной ночи, папочка.

— Спокойной ночи, дети. Послышались тяжелые шаги на лестнице.

— Дэви.

— Почему ты ему не сказала?

— Почему ты это сделал?

— Я не знаю. Почему ты не сказала дяде Тальботу?

— Разве ты не знаешь?

— Я не жду, что ты мне поверишь. — Слова никак не соотносились с действительностью. У него был плоский голос, бесцветный и механический.

Линда с силой встряхнула его:

— Дэви, посмотри на меня! Ты же должен знать. Ты что — так сильно меня ненавидишь?

— Я люблю тебя.

— Но тогда…

— С этим желанием я борюсь каждую ночь вот уже… не знаю, с каких пор, Линни. Ведь это только руки, пальцы. Что-то приходит ко мне, и я сражаюсь. Все перепуталось. Я ничего не понимаю. Сегодня была духота, гроза… Совершенно внезапно я потерпел поражение, Линни… — Дэви поднял на нее красные, потерянные глаза. — Ты ведь не думаешь, что я хотел сделать такое.

— А как же ты смог?

— Не знаю. Все это время я был болен. Но я не мог остановиться… Не смотри на меня так! Точно так на меня смотрел Лью Бинкс в Карачи!

Он попытался отстраниться, но Линда обняла его крепче.

— Я никак на тебя не смотрю, дорогой. Просто я пытаюсь посмотреть на это. И хватит враждовать со мной, Дэви. Лучше выговорись. Пожалуйста, дорогой. Давай я помогу тебе…

Дэви тупо таращился на нее.

— Ты хочешь сказать, что даже теперь…

— Я же люблю тебя. Может, я полная дура, но… Ни за что я не поверю, что ты действительно хотел меня убить.

Он затряс головой.

Она погладила его голову и остановила тряску.

— Это все старая беда, правда? — мягко спросила она.

Ответ она прочитала по глазам, еще до того, как он рот открыл. Но он все равно заговорил, и теперь слова полились бурным потоком облегчения. Он был как растерянный мальчишка, оказавшийся в материнских руках.

— Я думал, что все это умерло и похоронено, Линни! Но в Китае оно вернулось. Все перемешалось, говорю тебе! Последние недели — наверное, война как-то повлияла, не знаю, я просто зациклился: Бинкс, кровавые сны, а тут еще этот ублюдок Кейн… Господи, Линни, ты думаешь, я псих?

Он все-таки сумел разжать обнимавшие его руки и отлепился от нее, как будто боялся ее заразить.

— Дэви, если бы это было так, военные психиатры обнаружили бы.

— Да, верно, это не так! — Он принялся шагать по комнате. — Они говорили, что я не сумасшедший. Что-то о «неврозе страха»…

— Ну вот. — Линда медленно поднялась на ноги и опять обняла его. — По крайней мере, мы знаем причину.

— И что с того, что мы знаем причину? — заорал он. — Эти психиатры пытались накачать меня наркотиками, и я послал их ко всем чертям!

— Ну что ты, Дэви. Знание причины — это путь к исцелению.

— Только не в моем случае, Лин! Я уже пытался выполнять все их предписания. Они прописывали мне все виды «терапии» — даже заставляли меня вязать. Вязать! Вроде успокаивает нервы. О, теперь я умею вязать, плести кружева, распускать петли не хуже самых искусных мастериц, — горько произнес он, — но это не помогает. Проклятие какое-то. Проклятие, которое я несу в себе с тех самых пор, как был ребенком, а мой отец… — Дэви замолчал. Затем спокойно сказал: — Линни, мне нужно уйти от тебя. Я обязан был это сделать уже давно. Еще одну такую ночку я не выдержу. Едва ли в следующий раз шарахнет молния, чтобы меня остановить.

Линда опустила руки. После грозы похолодало, ее бил озноб. Обхватив себя за плечи, она села на край своей кровати. А Дэви все больше распалялся:

— Ну? Почему ты ничего не скажешь? О чем думаешь?

— «Всегда веселиться, всегда». Вот так-то, Дэви.

— Что-о?

— Я думаю, Дэви, — сказала она, подняв голову, — нам нужна помощь извне. И немедленно.

— От колдуна какого-нибудь, что ли?

— Ну хватит уже, Дэви, — невозмутимо произнесла она. — Что толку рвать на себе волосы. Думаю, что тебе можно помочь, и мне кажется, я знаю, как именно. Эта мысль крутится у меня в голове уже несколько дней. Но как-то нелепо было упоминать об этом раньше. А теперь, после того, что случилось…

Какое-то голодное выражение появилось в его глазах, надежда на выздоровление, вероятно. Но вслух он проговорил:

— Мне никто не поможет.

— Кажется, я знаю человека, которому это по силам.

— Я не хочу никаких врачей!

— А он не врач.

— Нет? — Дэви посмотрел на нее с подозрением. — А кто же?

— Ты помнишь, какая беда стряслась в семье Пэтти Брэдфорд несколько лет назад?

— Ты говоришь о том писателе! — изумился Дэви.

— Он не только писатель, Дэви. Он детектив.

— Ну и что, Линни?

— Он уже приезжал однажды в Райтсвилл и пытался помочь Райтам в их беде. Как я понимаю, обычно он помогает людям. Не исключено, что поможет и нам.

— Интересно, каким образом детектив сумеет что-либо сделать для меня, Линни? Двенадцать лет назад он еще мог как-то пригодиться. А теперь?

— Не тряси головой, Дэви. По этому поводу у меня есть соображения, — решительно заявила Линда. — Может, это дикость, может, ребячество. Но я долго ломала голову, и получается, что это единственное, чего мы не пробовали. Давай напишем Эллери Квину и условимся о встрече. И не спорь со мной, Дэви Фокс.

Глава 6

РАССКАЗ ЛИСА

Эллери усадил их в своей гостиной, налил рюмку бристольского сливочного ликера для Линды и смешал виски с содовой себе и Дэви.

— Мне доставляет удовольствие снова встретиться с кем-то из Райтсвилла, — сказал он. — Я полюбил ваш городок. Как поживает Патриция Райт? То есть Брэдфорд.

— О, отлично, — ответила Линда. — Все та же прежняя Пэтти. Они с Картом ужасно счастливы. Ужасно, мистер Квин.

Дэви просто сидел, сложив руки на коленях, неловкий, как мальчишка, и оглядывал комнату. Эллери ему внимания не уделял.

— А ребенок Пэт?

— Ну, малышка Нора теперь большая девочка. У Пэтти их уже двое. В прошлом году родился чудесный крепыш.

— Могу себе представить, каково там папочке, — хмыкнул Эллери. — Кстати, я получил письмо от Пэт. С той же почтой, что и ваше, миссис Фокс. Она весьма благоприятно отзывается о вас и вашем муже.

— Да, Пэтти собиралась… Я… звонила ей, прежде чем обращаться к вам. Она очень сердечно к нам относится и обещала написать вам.

— Да уж, сердечно, — обронил Дэви. — Что-то ее поблизости не наблюдалось.

— Она звонит, — спокойно возразила Линда. — И это не ее вина, Дэви.

Он мучительно покраснел.

— Знает ли Пэт — или, может быть, Карт — о вашей беде?

— О нет, мистер Квин! — быстро сказала Линда. — Никто об этом не знает. Даже маме с папой мы не говорили… О том, что случилось той ночью в грозу. Нам кажется, они… не поймут.

— В конце концов сказать придется, — нахмурился Эллери. — Ну, капитан, — сказал он вдруг, — вот вы сидите здесь и очень себя жалеете, так? — Дэви вздрогнул. — Прежде чем мы продолжим, я должен вам сообщить, что обычно я не трачу свое время и сочувствие на мужей, которые душат своих жен. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Дэви уже просто пылал.

— Вы не поняли, мистер Квин, — вмешалась Линда, бросив тревожный взгляд на Дэви. — На самом деле здесь нет вины Дэви. Это что-то гораздо более сильное, чем он, чем вообще любое человеческое существо…

— Я бы предпочел, чтобы ваш муж говорил за себя сам, миссис Фокс, — сказал Эллери, цепко держа Дэви своими прозрачными глазами. — Ну, капитан? Почему вы пытались убить свою жену?

Дэви сверкнул на него взглядом, но тут же уронил голову, потом схватился за стакан и залпом выпил.

— Потому, — сказал он самым безнадежным тоном, — что мой отец убил свою.

Эллери кивнул, как если бы такой ответ все ему объяснил.

— Ваш отец убил вашу мать.

— Да!

— Подождите, я плесну вам еще. — Возясь со льдом и содовой, Эллери буднично продолжал: — Я просмотрел, конечно, газетные вырезки, которые вы вложили в конверт, но они мне мало что сказали. Прошло двенадцать лет.

— Все так, мистер Квин, — опять вступила Линда.

Эллери предостерегающе на нее взглянул и подбодрил Дэви:

— Давайте дальше, капитан. Выкладывайте все.

* * *

— Мне было десять лет, — тусклым голосом заговорил Дэви, — а Линде — девять.

Мой отец, Баярд Фокс, приходится братом моему дяде Тальботу. У них был общий бизнес в Райтсвилле — «Баярд и Тальбот Фокс компани. Слесарные инструменты».

Две семьи жили рядом: дядя Тальбот с тетей Эмили и Линдой в том же доме, где и сейчас, а мы — мать, отец и я — в соседнем. Наши дома стоят на Холме. После того, что произошло, дядя Тальбот забрал меня к себе, а дом моих родителей закрыли — оставили все как было и заперли. Он и сейчас там стоит, в нетронутом состоянии снаружи и внутри. Никто его не снял и не купил… В Райтсвилле к подобным вещам относятся с суеверием.

Эллери кивнул, вспомнив красивый домик, в котором он побывал несколько лет назад.

— Моего отца арестовали, судили и признали виновным. Это дело довольно сильно всех взволновало. Газеты на нем сыграли, — прозвали отца Райтсвиллским Лисом, всячески над ним издевались и унижали. Его приговорили к пожизненному заключению и направили в тюрьму штата. Там он находится по сей день. В его виновности никто не сомневался. Исходя из фактов отец — единственный человек, у которого была возможность отравить ее. Во всяком случае, так говорили.

Мать я любил. Как, наверное, все дети: «Это моя мама». А отца я любил совсем иначе. Можно сказать, он был моим героем. На уик-энд папа часто брал меня на рыбалку или просто пожить в лесу. Он учил меня разным вещам — рассказывал о лесе, о жизни животных и птиц, о деревьях и растениях, мхах и насекомых. Не знаю, где он всего этого нахватался, но я точно помню, что он принадлежал к типу одиночек и всегда был немного грустным. Он душу отводил в наших совместных походах, вдвоем со мной, а для меня это вообще были замечательные деньки. Мы уезжали не так уж часто, поскольку мать была нездорова и ее нельзя было слишком надолго оставлять одну. Мы и вовсе не могли бы никуда выбираться, если бы дядя Тальбот и тетя Эмили не жили в соседнем доме. Они о ней заботились, пока мы были в лесу.

Уставясь в камин, Дэви осушил второй стакан виски с содовой.

— Как я говорил, мне было всего десять лет, и когда мне сказали, что мой отец убил мою мать, я дрался и шипел, как кот в углу. Я не верил. Не мог поверить. Мой отец? Нет, только не он. А после суда — меня туда не пустили, и, естественно, я не знал, как там все было, — после того, как тетя Эмили и дядя Тальбот поговорили со мной, я и сам хотел умереть. В голове у меня все смешалось. Я уже никому и ничему не верил. Думаю, такого шока не вынес бы ни один десятилетний ребенок.

Эллери кивнул.

— Одним из последствий стало то, что я не захотел видеть отца. Просто не мог. Я силился забыть, что он был моим отцом, вообще — что какой-то человек по имени Баярд Фокс имеет ко мне какое-то отношение. А он… он подписал документы, по которым дядя Тальбот становился моим опекуном, а ко мне переходило все имущество отца, включая его долю в предприятии, под опекой дяди до моего совершеннолетия. Как будто он умер. Наверное, он считал, что быть там, где он находится, равнозначно смерти.

Дэви опять надел свою милую улыбку, и Линда закрыла глаза.

— Долгое время после смерти матери — ее звали Джессика, мистер Квин, — я не мог думать ни о чем другом, кроме того, что мой отец убийца, а я сын убийцы.

В моей голове возникла странная идея: я решил, что это как голубые глаза, черные волосы или веснушки — если отец такой, значит, скорей всего, и ты такой будешь. Физически я похож на отца, это факт. Дядя Тальбот говорит, что я в точности как отец, когда он был в моем возрасте, хотя я выше и крепче его…

Поэтому постепенно во мне поселился жуткий страх.

— Страх? — переспросил Эллери.

— Да, я боялся, что тоже вырасту убийцей.

Линда взяла Дэви за руку; Эллери перевел взгляд с Дэви на Линду и обратно.

— Продолжайте, — сказал он.

— Я не хотел взрослеть. Я не мог избавиться от фамилии Фокс и моего «прошлого» — дети в Райтсвилле это поняли, да и родители их были не намного добрее, правда, взрослые хоть посмеивались исподтишка, а дети вопили мне в лицо. Но малый я был упрямый и не поддавался. Кулачные драки у нас были каждый день, но удирать — нет, меня никто не мог заставить. Поэтому я рос дерзким, резким, подозрительным да еще все время втайне боролся с этим развившимся во мне детским страхом перед жизнью — вы можете сказать «нездоровым», — страхом перед зачатками убийцы, которые я носил в себе, унаследовав их от отца-убийцы.

Чушь. Не имело смысла все это рассказывать, да, мистер Квин?

— Очень даже имело, капитан, — ответил Эллери.

— Какое-то время, прямо перед войной, я думал, что справился. Мы с Лин тогда решили, что любим друг друга и всегда любили. И вот в мой последний отпуск перед отправкой в Китай мы решили пожениться и рассказали семье — моим дяде и тете, приемным родителям Линни. Дядя Тальбот уперся намертво, и я разозлился. Но дядя Тальбот практически предсказал, что должно случиться. И тетя Эмили тоже боялась прошлого. Как оказалось, они знали меня лучше, чем я сам. Возможно, проявилось что-то вроде семейного инстинкта. Не знаю. Как бы то ни было, но нам с Линни пришлось на них надавить, чтобы они дали согласие.

Я обнаружил, как они были правы, представьте себе, в Китае, сражаясь с японцами. Мы с Лью Бинксом разбились, и я провел в горах семь недель, прячась от японских патрулей, добывая еду, таща на спине Бинкса, у которого были прострелены ноги, и в конце концов нас приперли к стене — слава богу, это была большая каменная стена. Они побежали навстречу огню моего автомата… наверное, эта кровавая баня, японцы, падающие как куклы от моих пуль, — все это толкнуло меня в омут, откуда я до сих пор не могу выбраться. Потом были госпитали Китая и Индии, смерть Бинкса, возвращение в Штаты, но я мог думать только об одном — о том, что я убивал. Я убивал со своего «Р-38», когда настигал самолет японца, я видел маслянистый дым и смертельное пике. Я убивал из автомата, укрывшись за выступом скалы, убивал из наших с Бинксом пистолетов 45-го калибра — убивал, убивал, убивал, как иногда это бывает во сне. И этому нет конца. Ты просто убиваешь и убиваешь, и ничто не может тебя остановить, и все, кого ты встречаешь на пути, умирают. Я был в ужасе от самого себя, потому что получил доказательство раз и навсегда — во мне определенно течет кровь моего отца. Я прирожденный убийца.

Вернувшись домой, я продолжал думать о себе таким образом, довольно расплывчато — «прирожденный убийца», убийца вообще — я думал не об убийстве конкретных лиц, а просто… просто об убийстве. Объяснить это иначе я не могу.

Эллери кивнул.

— Но, побыв какое-то время дома, я обнаружил, что стал думать об убийстве более конкретно. Я думал об убийстве… Линни.

Дэви поднялся на ноги, оставив Линду неслышно плакать на диване.

— Каждую ночь я боролся с этой навязчивой идеей. Но я знал, что рано или поздно проиграю. Знал, что сделаю это! Я говорил вам, мистер Квин, это дичь какая-то, бессмыслица. Бог свидетель, как я люблю мою Линни. В этом мире она для меня все, кроме нее, для меня ничего и никого не существует. Так было всегда, и сейчас ничего не изменилось. Дело не в Линде, не в том, что она сделала или не сделала. Ах да, была еще эта история с Элвином Кейном. Он ухаживал за Линни, когда еще она училась в школе, и кто-то позаботился прислать мне в Китай письмо с грязными сплетнями о них. Кейн часто мне снился — и это не были приятные сны. Но я знаю, что Лин меня любит — она не способна на измену, — и даже если бы она захотела мне изменить, то никогда не выбрала бы такого типа, как Кейн. Нет, дело не в Линде, я бы скорее дал японцам взять себя живым, но только чтобы ни волоса с ее головы не упало… Я имею в виду — когда я в норме.

И все же я не могу себя остановить. Я знаю: однажды ночью что-то, скрывающееся внутри меня — что-то мерзкое, кровожадное, сильное, как дьявол в аду, — вырвется наружу и заставит меня убить жену… так же, как оно заставило моего отца убить его жену.

В ту ночь фактически это и произошло.

Мистер Квин, это был не я! Это был кто-то другой. Я находился в стороне, наблюдая за ним и испытывая боль от того, что он творил. Но я не мог его остановить. Поверьте мне, мистер Квин. Я просто не мог.

* * *

Дэви медленно отошел к окну и стал смотреть вниз, на Западную Восемьдесят седьмую улицу. Рука на окне тряслась.

— Мистер Квин, помогите нам, — рыдала Линда. — И вы поможете! От этого зависит здоровье Дэви. И вся наша дальнейшая совместная жизнь. И наши будущие дети…

— От этого зависит жизнь Линды, — сухо проговорил Дэви, не оборачиваясь к ним. — Давайте называть вещи своими именами.

Эллери выбил трубку о подставку для дров.

— Я думаю, — дружелюбно заметил он, — можно не принимать в расчет навязчивую идею о «прирожденном убийце», развившуюся у вас, капитан, в Китае. Это была естественная кульминация после примерно одиннадцати лет психологической подготовки, которые, между прочим, включали и подростковый период, — когда вы вынашивали в душе мысль о вашей дурной наследственности.

Важен момент кристаллизации этой навязчивой идеи после возвращения домой. Страх перед тем, что вы похожи на отца, особенно по отношению к «жене», был глубоко спрятан в вашем подсознании, и воздействие военного опыта вытолкнуло его на поверхность. Я только предполагаю, но психиатр, вероятно, сказал бы, что зацикленность на отце, «сублимация отца», и ненависть к матери заставили вас перенести эту ненависть на Линду… то есть, что не Линда является истинным объектом ваших фантазий на тему убийства, а ваша мать в образе Линды.

— Мама?! — ахнул Дэви, споткнувшись о невидимое препятствие; заплаканное лицо Линды посветлело от непонятной радости.

— Во всяком случае, — продолжил Эллери, — такие вопросы лежат далеко за пределами моей компетенции.

После вашего рассказа я очень склоняюсь к мысли помочь вам, капитан Фокс, и вам, Линда, это уже само собой разумеется, но я не вижу способа, если уж психиатры опустили руки, как вы пишете.

Линда вскочила на ноги.

— Мистер Квин, способ есть! В свете того, что вы только что сказали, я совершенно уверена: именно вы способны нам помочь!

Эллери бросил на нее острый взгляд:

— Вы думаете, Линда? И как же?

— Расследуйте это дело!

— Дело? Какое дело?

— Дело отца и матери Дэви!

— Боюсь, я не совсем понимаю…

— В ваших силах доказать невиновность его отца, мистер Квин, — решительно заявила Линда. — А если не Баярд Фокс убил Джессику Фокс, значит, Баярд Фокс не убийца, а Дэви — не сын убийцы. Тогда вся эта кошмарная дичь насчет «прирожденного убийцы», «крови» отца и прочего улетучится как дым, мистер Квин! Разве не видите? Доказав, что отец Дэви невиновен в смерти его матери, вы излечите моего мужа лучше, чем все врачи на свете!

Эллери смотрел на нее, пораженный.

— Дорогая моя Линда, — сказал он наконец. — Только глубоко любящая женщина могла додуматься до такого остроумного — поистине блистательного — решения. Однако, — он потряс головой, — газетные вырезки о ходе процесса, история Дэви, изложенная им только что, обесценивают вашу предпосылку, а значит, и всю конструкцию. Как могу я — или кто-то другой — доказать невиновность Баярда Фокса, если все улики определенно указывают на него? Разве что… — он прищурился, — у вас есть основание верить в его невиновность. Так есть или нет, Линда?

Линда сиять перестала.

— Ну… Скажи сам, Дэви, — тускло пробормотала она.

Дэви отошел от окна и принялся вертеть пустой стакан.

— У меня нет ничего, кроме отцовского слова.

— Понятно. Не надо стоять передо мной. Да сядьте же! — Они уселись на диване, не отрывая от него глаз, как зрители, зачарованные спектаклем. — Теперь расскажите точнее. Какова именно была позиция Баярда Фокса на суде?

Линда сказала:

— Папа Тальбот и мама Эмили часто разговаривали об этом, когда считали, что я их не слышу. Они говорили: как странно, что в ходе всего процесса Баярд упорно стоит на том, что это не он.

— Это распространенное явление, — заметил Эллери с оттенком нетерпения. — Он настойчиво все отрицал?

Дэви пожал плечами:

— Да он и после приговора целых два года бомбардировал жалобами и апелляциями семью и адвоката. Писал, что невиновен и все такое, и что они позволили бросить в тюрьму невинного. Он серьезно боролся. Но юридически было сделано все возможное, и в конце концов, мне кажется, он просто сдался. Во всяком случае, перестал взывать к близким.

А когда мы с Линни поженились, то на обратном пути в лагерь я решил заехать в тюрьму штата и повидать его. У меня было такое чувство, что это обязательно надо сделать. Перед отправкой. Понятно же, такой момент.

Это была первая наша встреча с тех пор, как его забрали. Перед этим я его видел, когда мне было десять лет. В общем круто, мистер Квин. Ему было всего-то пятьдесят два года, а он тянул на все семьдесят.

Дэви прикусил губу, нахмурил брови:

— Вроде бы он обрадовался, что я приехал. Нам нечего было особо сказать друг другу. Просто посидели. Я его узнал с трудом, а он так и вообще бы меня не признал, если бы я не сообщил, кто хочет его видеть. Вот так мы и сидели и украдкой поглядывали друг на друга, когда думали, что другой не замечает.

Перед самым моим уходом он вдруг взял мою руку и говорит: «Дэви, ты думаешь, я убил твою мать, да?» Я совсем не был готов к этому вопросу и, наверное, брякнул какую-нибудь глупость — не помню что. Папа тогда посмотрел на меня очень странным взглядом. В нем не было боли, горечи, обиды. Просто… не знаю… безысходность. Он покачал головой и сказал: «Не могу понять, Дэви. Ведь я ее не убивал. Вот что непостижимо: мой собственный сын думает, что я убил его мать, а этого не было». Вот и все, что он сказал. Мы попрощались за руку, он… он меня поцеловал, и я поехал в лагерь. Я был сам не свой. А потом подумал: а что еще он мог сказать сыну? Но он так сказал, мистер Квин. Не слишком много. Я говорил Линни, ничего это не значит.

Эллери сидел в глубоком кресле напротив них, посасывая пустую трубку.

Через какое-то время он прервал молчание:

— Предположим, я соглашусь расследовать дело вашего отца, Дэви. Предположим, мое расследование просто подтвердит юридически установленный факт, что двенадцать лет назад именно ваш отец убил вашу мать — в конце концов, это самый вероятный исход. Что вы тогда сделаете?

— Брошу Линни! — крикнул Дэви Фокс. — Мы разведемся. И никогда больше с ней не увидимся. Я не хочу играть жизнью Лин. Разорву все первым.

— А вы, Линда?

Линда ответила жалким подобием улыбки:

— Вы ведь слышали моего мужа, мистер Квин. Он жутко упрямый тип. Только на этом условии он согласился поехать со мной к вам в Нью-Йорк. — Она помолчала немного. — Ну пожалуйста.

— Но у нас, знаете ли, один шанс на миллион, — сказал Эллери.

Линда выкрикнула:

— Мне нужен мой муж!

Дэви с несчастным видом начал волынку:

— Лин, детка…

Но она снова разрыдалась, спрятав лицо в ладони, и Дэви уныло замолчал.

— Ну-ну, хватит уже, — подал голос Эллери. — Скажите-ка, вы по-прежнему в одной спальне?

— Что вы, избави бог! — взмахнул руками Дэви.

— Хорошо. — Эллери быстро встал. — Возвращайтесь вместе в Райтсвилл. Я буду у вас через несколько дней.

— Вы берете дело! — Линда вскочила с дивана.

Эллери взял ее руку.

— Один шанс на миллион — как раз то, что я люблю. — Он улыбнулся. — Особенно если опираешься только на слово мужчины и веру двоих чудесных детей.

* * *

Когда Дэви с Линдой ушли, Эллери побрился, непрерывно что-то задумчиво насвистывая, надел шляпу и поехал в полицейское управление.

— Пап, — сказал он, входя в кабинет инспектора Квина, — у меня есть возможность получить под свою ответственность пожизненного?

— Ага, — обрадовался сержант Вели, как будто уже что-то унюхал. — Вот и наш почетный начальник полиции.

— Заткнись, Вели, — отозвался инспектор. — У гражданского лица? Нет, конечно.

— Так я и думал, — сказал Эллери, устраиваясь с удобствами в кожаном кресле и закидывая ноги на отцовский письменный стол. — Значит, придется тебе это сделать за меня.

— Ладно-ладно, — раздраженно воскликнул старик, — только не надо портить полировку, пожалуйста! Кто этот пожизненный, где он сидит и за что?

— Баярд Фокс из Райтсвилла. Убийство. Находится в тюрьме штата.

— И для каких таких игрищ он тебе понадобился? Стойка! Говоришь, он из Райтсвилла?

— Дело Хейта, — заволновался Вели. — А этот Фокс проходил по тому делу, а, маэстро?

— Нет, сержант, никакой связи. А зачем он мне нужен, папа? Да просто хочу, чтобы он проехался со мной в свой городишко.

Инспектор уставился на него.

— Давай дальше, — проворчал он наконец. — Колись, Эллери. Я не могу снимать трубку, не зная деталей.

Эллери посвятил отца в детали.

— Ну прям сэр Галахад на белом коне, — прокомментировал сержант Вели и покачал головой.

— Ладно, попробую, — сказал инспектор без энтузиазма. Он снял трубку одного из телефонов. — Чарли, соедини меня с окружным прокурором округа Райт… Да уж, наверно, в окружном суде Райтсвилла, тупая башка… Да, подожду.

— Жалко, Картер Брэдфорд больше не прокурор, — брюзжал Эллери. — Я бы в одну минуту получил разрешение. Но Карт ушел, он теперь в сенате штата.

— Как его звать, Чарли? — рявкнул инспектор в трубку. — О'кей. Давай его сюда… Алло! Мистер Хендрикс? Это инспектор Квин из полицейского управления Нью-Йорка. Скажите, могу я позаимствовать у вас одного пожизненного, он сидит в тюрьме штата?.. Баярд Фокс из Райтсвилла. Я хочу временно взять его под свою ответственность. Скажем, на пару недель.

— Фокс, — повторил прокурор округа Райт. — И какого же дьявола вам от него нужно, инспектор Квин?

— Повторное расследование дела об убийстве Джессики Фокс, мистер Хендрикс, — быстро проговорил инспектор. — В Райтсвилле, на месте события.

— Да бог с вами, инспектор, эта женщина убита и похоронена двенадцать лет назад, и с тех пор Фокс не высовывал носа отсюда. Повторное расследование? — Прокурор Хендрикс, вероятно, встревожился. — Это не по правилам. Что, Нью-Йорк заинтересован?

— Можно сказать, и так, — ответил инспектор, подмигнув сыну.

— Новое свидетельство, да?

— Ну… и да, и нет, мистер Хендрикс, — инспектор вспотел, — не то чтобы новое свидетельство. Но кое-что есть. Вот именно: кое-что, ха-ха.

— Хмм… — Хендрикс весельем не заразился. — Это черт знает что, это неправильно, инспектор Квин. Без новых свидетельств…

— Послушайте, мистер Хендрикс, — произнес старик тоном, которым он обычно пользовался только при разговоре с комиссаром. — Это не пустяки какие-то там, даю вам слово. И никакая не политика. Чисто вопрос правосудия…

— Он получил правосудие.

— А может быть, и нет. Я хочу сказать… Поймите: фактически Фокс останется в ваших руках, господин прокурор. Вы можете послать своего детектива в тюрьму, и он примет Фокса под стражу по вашему приказу, по постановлению суда, или как вам будет угодно. Мой представитель встретится там с вашим детективом, и они все вместе отправятся в Райтсвилл. Уловили? — И старый джентльмен просиял в телефонную трубку, сам убежденный нарисованной им прекрасной картиной.

— Но без новых свидетельств… — начал прокурор. Помолчал. Потом сказал: — Ваш представитель? А кто он, этот ваш представитель, инспектор?

Инспектор фальшиво рассмеялся:

— Забавное совпадение. Он носит ту же фамилию, что и я. Хорошо, хорошо, карты на стол. Это мой сын, ха-ха! Эллери Квин.

— А-а… — протянул Хендрикс, и в трубке повисло зловещее молчание. — Слыхивали о нем. Он был здесь несколько лет назад и хорошо поразвлекся с делом Хейта. Когда прокурором был сенатор Брэдфорд. Значит, Эллери Квину опять хочется в Райтсвилл, так?

— Именно так, мистер Хендрикс. — Инспектор Квин скорчил зверскую мину, глядя на сына.

— Ладно, инспектор, дайте мне подумать до завтра…

— Послушайте-ка, Хендрикс, давайте обойдемся без этих ваших фасонных деревенских ужимок, — оборвал его инспектор, переходя на свой крутой тон. — Вы можете разрулить это дело, и отлично это знаете! Такие вопросы предоставлены на ваше усмотрение, а если вы позволяете личным соображениям…

— Личным?! Не понимаю, что заставило вас так подумать, инспектор. С вашим сыном я даже ни разу не встречался…

— О'кей. Тогда какие намеки? Эллери не собирается топтать чужие грядки. Спросите судью Илая Мартина, мистер Хендрикс, — старик Мартин выдаст вам судебный ордер! Приправьте его так, чтобы вас устраивало — воспользуйтесь моим именем, если хотите, — да что там, если ваш сотрудник будет фактически охранять Баярда Фокса, то какой от этого может быть вред? Да пусть хоть спит с Фоксом в одной постели, для нашего спокойствия.

В таком же духе разговор продолжался еще довольно долго, и когда инспектор Квин повесил трубку, ему пришлось вытирать лоб и шею.

— Почему, почему, почему, сын, я тебе позволяю втягивать меня в твои грязные делишки? — ворчал он. — Этого я никогда не пойму! О'кей. Все устроено, ваше величество.

Эллери рассеянно отозвался:

— Спасибо, папа. Теперь мне всего-то и осталось, что доказать невиновность Фокса, хотя, скорей всего, именно он и виновен — виновен, как Каин.

Сержант Вели снова сокрушенно покачал головой, помянув любимого, но неведомого «сэра Галахада».

Глава 7

СТАРЫЙ ЛИС ЕДЕТ ДОМОЙ

Начальником тюрьмы был узкоплечий маленький человечек, больше смахивающий на ученого сухаря, чем на практикующего знатока науки о наказаниях.

— Весьма рад, что вы взялись за исследование этого дела, мистер Квин, — взволнованно сказал он. — В этом Фоксе есть что-то такое… Очень спокойный. Идеальный заключенный. Приятный, со всем согласный, но… неприкасаемый, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Неприкасаемый? — Эллери поднял брови. — Боюсь, что не совсем понимаю, начальник.

Тот пожал плечами:

— На своем веку я много повидал заключенных, мистер Квин. Этот составляет отдельный класс. Сначала он хотел помощи — ото всех: от других заключенных, от охранников, от меня. Был очень красноречив. Понятно, он же попал прямиком к нам. Но потом с ним что-то случилось. Он зажался. Построил броню и спрятался под ней. С тех пор там и живет. Никогда не выходит наружу. Все внутри. Глубоко спрятался Фокс, очень глубоко. Через несколько минут он будет здесь, мистер Квин. А пока — тут вас кое-кто ждет в моем кабинете.

Начальник распахнул дверь, и Эллери наткнулся на улыбку шефа полиции Дейкина из Райтсвилла.

— Дейкин!

— Рад новой встрече, мистер Квин.

Они с удовольствием обменялись рукопожатиями. Шеф Дейкин, долговязый и носатый, как и положено янки, да еще с этим своим открытым взором, был на вид типичным сельским жителем, который хорошо бы смотрелся в поле рядом с плугом. Только рот подкачал — слишком нежная линия. Он прямо-таки источал волны надежности, степенности и понимания, что выделяло его из общего ряда. Обладая неплохим баритоном, он был солистом в хоре конгрегации Хай-Виллидж, а также слыл трезвенником и лучшим игроком в покер округа Райт. Полицию Райтсвилла Дейкин возглавлял уже более двадцати лет.

— А вы почему здесь, шеф? — спросил Эллери. — Я ожидал кого-нибудь из бюро прокурора Хендрикса.

— И правильно. Детектив Хауи — мистер Эллери Квин.

В углу сидел человек — неподвижный, как мебель. Это был здоровенный толстый парень в помятом синем габардиновом костюме, залоснившемся от возраста и обсыпанном сигаретным пеплом. Между обтрепанным воротничком и конопатой шеей он заткнул носовой платок, когда-то белый; толстые кирпично-красные лапы намертво зажали пачку бумаг, перехваченную красной резинкой.

Он просто кивнул Эллери — не встал и руки не подал.

— Счастлив с вами познакомиться, Хауи, — весело сказал Эллери. — В ближайшие две недели нам с вами предстоит много времени проводить вместе, так что…

— У меня приказ, — скрипучим голосом сообщил детектив Хауи. И захлопнул свои толстые губы. И все тут.

Дело осложнялось.

— По части приказов Хауи гигант, — сухо пояснил шеф Дейкин. — Думаю, именно потому Фил Хендрикс и выбрал его для этой работы. И это также одна из причин, почему я сюда подъехал. Не хотелось, чтобы вы подумали, будто все в Райтсвилле получили приказ.

— Спасибо. — Эллери усмехнулся. — И какой же у вас приказ, мистер Хауи?

— Никакого баловства. — И рот снова захлопнулся.

— Правильно, — бодро согласился Эллери. — Теперь мы понимаем друг друга… Но это только одна из причин, заставившая вас подъехать, Дейкин.

Дейкин рассмеялся:

— Вас не проведешь, да? Вторая причина состоит в том, что я присягал поддерживать спокойствие в Райтсвилле.

— О, — сказал Эллери.

— Предвидятся затруднения, шеф? — встревожился начальник тюрьмы.

— Все возможно.

— Да из-за чего же? — спросил Эллери.

— Думаю, из-за того, что однажды Райтсвилл сильно рассердился на Баярда Фокса, мистер Квин. Тогда чуть до расправы не дошло. Вот уж тихие были денечки.

Эллери серьезно кивнул.

— Я посчитал, что нам лучше ввезти его в город на автомобиле, так сказать, через служебный вход. За поездами наверняка будут наблюдать.

— Через двенадцать лет?

— Я ничего не утверждаю, мистер Квин, может быть, ничего не случится.

— Дейкин, вы верите, что Баярд Фокс отравил жену?

Шеф явно сильно удивился:

— Ну конечно. Это же простейшее дело. Там и всего-то было — открыть и закрыть. Комар носу не подточит, мистер Квин. Я очень рад вас видеть, но вы зря теряете время.

Эллери взглянул на толстяка в углу.

— А вы, Хауи? Вы считаете, что Фокс виновен?

Детектив Хауи плюнул и через полкомнаты попал точно в плевательницу.

— Шутите? — поинтересовался он.

Эллери вспомнил измученное лицо Линды Фокс и трясущиеся руки капитана Дэви Фокса.

— Итак, начальник, мы готовы, — с улыбкой сказал он. — Давайте вашего заключенного.

* * *

Человек, робко вошедший в кабинет начальника тюрьмы, ссутулился и усох, будто время держало его в своих тисках дольше отпущенного ему срока. Через редкие седые волосы просвечивала загорелая кожа — наверное, он в заключении работал на свежем воздухе. Одет вполне прилично: синий костюм из саржи и черные туфли, белая рубашка и аккуратный синий галстук в тонкую светлую полоску.

Эллери заметил удовлетворенную улыбку на губах начальника тюрьмы — так улыбаются матери, когда им удается одеть своих младших особенно хорошо.

— Тебя прекрасно обеспечили одеждой, как я вижу, — сказал начальник тюрьмы.

— Да, начальник. — Сцепив руки перед собой, Баярд Фокс смотрел вниз, в пол. Но Эллери заметил искру в его глазах, впрочем быстро спрятанную. — Благодарю вас, начальник.

— Привет, мистер Фокс, — прогудел шеф Дейкин.

Эллери не понял, что заставило опущенную голову так живо подняться — знакомый голос или обращение «мистер». Даже намек на румянец пробился сквозь задубевшую кожу.

— Шеф! — Баярд Фокс сделал полшага вперед, но остановился и снова опустил голову. — С трудом узнал вас, мистер Дейкин.

— Как поживаете?

— Прекрасно, спасибо, мистер Дейкин.

— Вы в хорошей форме.

— Начальник относится ко мне по-доброму.

В его бормотании не чувствовалось жалости к себе, только одна благодарность. Сломленный человек, подумал Эллери, совершенно упавший духом. Или — спохватился он — Лис прикидывается.

— А это мистер Эллери Квин, Фокс, — сказал начальник тюрьмы. — Он отвечает за твою поездку в Райтсвилл.

— Здравствуйте, сэр. — Глаза опущены вниз, но снова мгновенный проблеск.

— Формально вы будете находиться под охраной присутствующего здесь детектива Хауи из бюро прокурора Хендрикса.

— Да, начальник.

Детектив Хауи снялся с места швартовки.

Но Эллери произнес самым спокойным тоном:

— Мистер Фокс, — и подождал.

Эллери заключил, что Баярд Фокс поднял голову не столько вопреки своему желанию, сколько из-за отсутствия такового. И, посмотрев в эти выглянувшие из пещеры глаза — глаза Дэви, только старые, очень старые и мумифицированные, — Эллери почувствовал острый укол жалости и понял, почему всеведущий начальник тюрьмы говорил о его самоизоляции. Поверхностному взгляду казалось, что даже теперь, когда ему протянули ниточку надежды — пусть хоть такую, — Баярд Фокс надежды не имел. И все-таки… этот проблеск. Краткие вспышки, словно через щель в заслонке. Вспышки, говорящие о жизни, а не об умирании.

Эллери сдвинул брови:

— Вы знаете, зачем мы едем в Райтсвилл?

— Начальник мне сказал, сэр.

— Прошу вас, обращайтесь ко мне как угодно, но только не «сэр». А я буду называть вас Баярд, если позволите. Мы должны стать друзьями, иначе у нас ничего не получится. Я знаю вашего сына…

— Дэви?

Снова будто что-то высунулось из пещеры — проворно, как лис, пришло Эллери на ум банальное сравнение, — и так же быстро спряталось обратно.

— Я увижу Дэви, мистер Квин?

— Да.

— Мой сын — герой войны, — несколько оживившись, сказал Баярд Фокс начальнику тюрьмы. — Я читал… — Он притормозил и флегматично добавил: — Я не хочу портить жизнь сыну, мистер Квин. А добра от этого не будет.

— То есть вы не хотите возобновления вашего дела?

— Мистер Квин, это не даст ничего хорошего. Искренность или хитрость?

Детектив Хауи плюнул в плевательницу. Эллери резко сказал:

— Баярд, я не знаю, к чему это приведет — к добру или к худу. Я не знаю, виновны вы или нет. Но я должен заявить вам следующее: счастье вашего сына — а возможно, и нечто большее — зависит от этого расследования.

Фокс прикрыл веки.

— Мне необходимо ваше безусловное сотрудничество. Вы мне доверяете? И будете делать в точности то, что я попрошу?

Запавшие глаза обратились к начальнику тюрьмы, как будто — но только как будто — за советом. Начальник, прозрачная душа, кивнул с болезненным и сочувственным удовольствием.

— Как скажете, мистер Квин.

И Фокс еще больше ссутулился.

Намеренно?

* * *

Несмотря на меры предосторожности, предпринятые шефом полиции Дейкином, их проезд через Слоукем не остался незамеченным, и когда они подъехали к дому Тальбота Фокса в Райтсвилле, то перед большими железными воротами уже собралась изрядная толпа.

Райтсвилл не угрожал и не сочувствовал, просто глазел. Но чувствовалось, что в этих людях еще живы страхи.

Детектив Хауи подтолкнул Баярда Фокса на дорожку, прикрыв его тщедушную фигуру своей гималайской массой. При виде толпившихся зевак Баярд чуть порозовел, но всего на какой-то момент. Затем он сосредоточился на заросшем плющом, закрытом ставнями соседнем доме и уже не отрывал от него взгляда. Даже споткнулся о нижнюю ступеньку лестницы, ведущую на веранду Тальбота Фокса, но Хауи суровой рукой незаметно привел его в устойчивое положение.

* * *

На встречу Баярда Фокса с семьей Эллери возлагал большие надежды. Он ожидал намека, тончайшей путеводной нити для поисков. Но этот эпизод не объяснил ему ровным счетом ничего.

Семья расположилась в гостиной в фотогеничных позах. Тальбот стоял у окна, разглядывая через тюлевые занавески толпу на дорожке. Когда четверо мужчин вошли в комнату, побледневший Тальбот отвернулся от окна и с натянутой улыбкой поспешил навстречу:

— Здравствуй, Баярд.

Какое-то время Баярд Фокс смотрел на старшего брата, не узнавая. Потом выговорил:

— Тальбот, — и сразу двинулся взглядом дальше, обшаривая комнату. Мимолетный взгляд чуть задержался на Эмили, опять искра узнавания. Эмили бочком-бочком подобралась к мужу и вцепилась за него.

— Баярд, я так рада…

Она замолчала, чего-то испугавшись, а он уже забыл о ней, он опять искал… И тот самый быстрый проблеск, который Эллери уже замечал раньше, сообщил, что запавшие глаза отыскали наконец Дэви: он стоял в углу, прижимая к себе Линду одной рукой.

— Сын!

Дэви изобразил улыбку:

— Здравствуй, папа. Познакомься со своей невесткой. Помнишь малышку Линни?

Линда подбежала к седовласому заключенному и обняла его. Почувствовав, как он напрягся, она поняла, что допустила серьезную ошибку, и отпрянула, улыбаясь, чтобы скрыть смущение.

— Значит, ты Линни, — сказал Баярд. — Такая большая. — И больше на нее не смотрел. — Дэви.

— Папа.

Они посмотрели друг на друга и отвели глаза. Вот и все.

Плохая какая сцена, с раздражением подумал Эллери. Ей недостает цвета, драматизма, а самое главное — значительности. Человек восстал из мертвых, а все конфузятся, включая самого мертвеца, хотя он меньше остальных.

Шеф Дейкин подтолкнул к нему кресло, и Баярд уселся с отрешенной улыбкой и сложенными на коленях руками. Он осматривался, явно испытывая удовольствие от узнавания. Да, вот пианино, а на нем тот самый испанский платок, который Эмили обшила шелковой бахромой, — помню, помню. Вот дагеротип уехавшей в Иллинойс прабабки Фингрен, «нового пионера», как называла ее бабка Харрисон; на камине «Гарвардская классика»[75] Тальбота и датская пенковая трубка, которую привез с родины чей-то дядя, — они немного поменяли вещи местами, но в основном все то же… Эллери подумал, как идеально рассчитана эта краткая ностальгическая мизансцена, которая должна была усилить симпатию аудитории: мелкая, слабая фигурка в слишком просторном, обитом гобеленом кресле, скорбно улыбающаяся при виде знакомых, почти забытых вещей.

Если она действительно была рассчитана.

Потом заговорили все — все, кроме Баярда, — заговорили с особой живостью о засухе после ужасной грозы, о дочери шефа Дейкина Элви, только что вышедшей замуж за парня из Слоукема, о тройняшках, которых принял старый доктор Уиллоби, — в общем, обо всем, но только не о том, что было у них на уме.

— Позвольте мне призвать собрание к порядку? — Эллери улыбнулся нервно вздрогнувшему Баярду. — Знаете, Баярд, миссис Тальбот Фокс предложила нам этот дом в качестве штаб-квартиры. Весьма великодушно. Однако если у вас есть возражения — простите, миссис Фокс, я буду грубо откровенен, — мы возьмем комнаты в отеле и будем работать там. Какой вариант вас больше устраивает, Баярд?

— Какой… устраивает меня! — Смущенный такой постановкой вопроса, он беспомощно помолчал, потом сказал: — Это очень любезно с твоей стороны, Эмили. — И повторил: — Очень любезно.

— Ох, Баярд! — Эмили кинулась в слезы.

— Ну хватит уже, Эмили… — пристрожил ее Тальбот.

— Простите меня, простите. — Эмили промокнула глаза носовым платком, который и так уже был весь мокрый насквозь.

Детектив Хауи огляделся по сторонам, наверное в поисках плевательницы.

— Прежде чем мы приступим, Баярд, — произнес Эллери, — у вас ничего нет нам сообщить?

Баярд заморгал недоуменно.

— Ну, — пояснил Эллери, — вы могли бы нам сказать: это вы отравили свою жену двенадцать лет назад?

* * *

Линда прерывисто вздохнула, и это был единственный звук в тишине комнаты.

— Наверное, вы думаете, что я рвусь на свободу, — медленно начал Баярд. — А я и сам не знаю. Когда-то я хотел, да, а теперь, может быть, мне лучше остаться там, где я живу. Это место стало для меня как бы домом. — Он вздохнул. — Дэви, когда мы ехали из тюрьмы, мистер Квин рассказал мне обо всем, что с тобой случилось… и о том, что ты чуть было не… в общем, о вас с Линдой. И сказал, отчего это все. Мистер Квин считает, что это расследование имеет большое значение — что ж, Дэви, раз так, я сделаю все возможное. — В этот момент у него в глазах опять возник этот мучительно непонятный блеск. — Я только прошу всех говорить правду. Это все, чего я прошу. Правды.

— Но, папа. — Дэви била крупная дрожь. — Ты не ответил на вопрос мистера Квина.

Баярд посмотрел на сына с нескрываемой, почти женской нежностью.

— Нет, сын, это не я убил твою маму.

Эти слова прозвучали как констатация. В них не было ни одной фальшивой ноты. Простая, прямая и — да, безнадежная констатация факта.

А вдруг наихитрейшая хитрость? Этот человек, подумал Эллери, или жертва самого невероятного стечения обстоятельств, или выдающийся актер.

— Хорошо, — сказал Эллери; по голосу о его мыслях догадаться было нельзя. — Тогда вот какова моя программа. Несколько дней я собираюсь потратить на изучение протокола суда. Затем мы соберемся вместе в соседнем доме и восстановим каждое звено в цепи событий двенадцатилетней давности. Каждое действие, каждое заявление, каждую мысль, которые вы сможете вспомнить, насколько это возможно. Я предлагаю повернуть время вспять. Быть может, заставив историю повториться, мы убедим ее прокричать теперь то, что тогда было сказано шепотом или вообще никак не проявилось.

То, что я пытаюсь предпринять, имеет определенные опасные последствия. В дело вовлечено всего несколько людей. Между собой они связаны кровным родством или браком. Если Баярд Фокс невиновен, как он утверждает, значит, мы можем оказаться в самой неприятной ситуации.

Не было никакой необходимости втолковывать им очевидное. Всем и так это было понятно.

— Еще один момент. — Эллери улыбнулся Дэви и Линде. — Эти молодые люди сделали колоссальную ставку на данное расследование. Когда умерла Джессика Фокс, они были детьми. Заставлять их страдать, как взрослых, из-за чьей-то двуличности — несправедливо и неправильно. Я не говорю, что двуличность в этом деле обязательно присутствует. Я пока не знаю. Но если это так, я предупреждаю вас сейчас — я буду копать до конца, пока не припру истину к стене. И не имеет значения, куда это меня приведет и кого больно заденет. Это ясно? Всем ясно?

Никто не ответил, да ни от кого этого и не требовалось.

— Благодарю вас, — улыбнулся Эллери. — А теперь мне нужно заняться протоколом процесса.

Часть вторая

Глава 8

ЛЮБОВЬ ЛИСА

На следующее утро, имея полчаса в запасе перед назначенной встречей с прокурором Хендриксом, Эллери возобновил знакомство с Райтсвиллом.

Не слишком-то он изменился, подумал Эллери, гуляя по Хай-Виллидж. Несколько новых магазинов; оживленная городская автостоянка, выходящая на Джезрил-Лейн позади почты; цветочный магазин Энди Биробатьяна в офисном здании покрашен в другой цвет; стоматологический кабинет доктора Эмиля Поффенбергера исчез; отель «Холлис» обзавелся новой маркизой, очень элегантной, надо сказать. А вот и стеклянный фасад «Райтсвиллского архива», тут все как во время оно; рядом с кинотеатром «Бижу» Луи Кейхана в кафе-мороженом Эл Браун подавал ассорти «Нью-Йоркский колледж» юношам и девушкам из средней школы Райтсвилла, словно никогда не прекращал этого занятия; а посреди круглой Площади основатель города Джезрил Райт, украшенный птичьим пометом, продолжал о чем-то размышлять, восседая на каменном коне, спиной к Райтсвиллскому национальному банку Джона Ф. Райта, стоящему на северной стороне Площади, по соседству с красным кирпичным зданием муниципалитета, откуда начиналась Стейт-стрит.

Этот город был очень похож на Райтсвилл, знакомый Эллери, и, вероятно, был похож на Райтсвилл, известный Джессике Фокс.

Эллери зашагал по Стейт-стрит под вековыми деревьями. Миновал муниципалитет и бросил взгляд через улицу на библиотеку Карнеги: царит ли там по-прежнему мисс Эйкин за чучелами орла и изъеденной молью совы? И наконец, он подошел к «новому» зданию окружного суда. Оно уже давно перестало быть новым: гранит требовал серьезной чистки, а бронзовые буквы над дорическими колоннами нуждались в полировке. Широкие плоские ступени были немного выщерблены по краям. Зато решетки на окнах верхнего этажа, где располагалась окружная тюрьма, выглядели как прежде, и на краткий момент Эллери представил себе в одном из них измученное лицо Джима Хейта.

* * *

Прокурор Хендрикс держался холодно.

— Конечно, мы провинциалы, — жестко сказал окружной прокурор. — Мы не любим посторонних, которые врываются в наш город и пытаются нас встряхнуть. Я человек прямой. Двенадцать лет назад Баярда Фокса осудили справедливо, сейчас это практически уже древняя история. Так в чем дело?

— А в том, мистер Хендрикс, что теперь ставка немного повышена, чем провинциальные амбиции Райтсвилла или даже Баярд Фокс.

— Как это?

По секрету Эллери ему рассказал. Хендрикс поджал губы — типичный янки.

— Должен сказать, это чертовски странный способ терапии. — Он не потрудился скрывать свою враждебность.

— Капитан Дэви Фокс, — ловко ввернул Эллери, — в настоящее время является достоянием Райтсвилла, и город должен им гордиться.

— Да. Разумеется. — Хендрикс почувствовал себя неуютно. — Мне жаль, что он в таком состоянии. Но это же дичайший прыжок наугад, мистер Квин. Ваше расследование не принесет мальчику ничего, кроме вреда. Оно только пробудит в нем надежды, а вы еще больше его разочаруете. Баярд Фокс убил жену двенадцать лет назад, вот и все, что нам известно. Вы впустую тратите ваше время. — Он не добавил «и мое», но по его тону это было ясно и так.

Припев о времени, которое он тратит впустую, начал раздражать Эллери. Он нахмурился:

— Кстати, мистер Хендрикс, кто был прокурором в округе Райт, когда проходил суд над Фоксом?

— Том Гарбек.

— Гарбек?

— Один из подававших надежды учеников судьи Илая Мартина — старик предпочитал подбирать и готовить их сам. Том стал хорошим прокурором, я это признаю, хотя мы с ним принадлежим к разным командам.

— Гарбек, — задумчиво произнес Эллери. — Был еще один Гарбек — Майрон! Майрон Гарбек, владелец аптеки в Хай-Виллидж, проходил свидетелем по делу Хейта. Он родственник того Гарбека, который обвинял Фокса?

— Старший брат Тома. Между прочим, эта аптека теперь принадлежит не Майрону. Он умер скоропостижно от сердечного приступа в конце 42-го — или 43-го? — года, вдова продала заведение Элвину Кейну, после чего переехала в Калифорнию.

— Элвин Кейн. — Это имя ему тоже было знакомо. Кейн? И Эллери вспомнил выражение лица Дэви Фокса в гостиной Квинов в Нью-Йорке. — А, да. Хорошо, мистер Хендрикс, мне нужно будет поговорить с Томом Гарбеком. Где его можно найти?

— Поинтересуйтесь в Белом доме, — усмехнулся прокурор Хендрикс. — Уже несколько лет, как Тома вызвали в Вашингтон и дали секретную работу на Пенсильвания-авеню. Последнее, что я слышал, — президент послал его куда-то с заданием. Он может быть в Париже, Москве, да где угодно. Наши парни делают успехи!

— Что-то много горечи слышится в ваших словах, — усмехнулся в ответ Эллери. — В таком случае, мистер Хендрикс, я уверен, вы не будете возражать, чтобы я познакомился с официальными протоколами суда над Фоксом… а?

Прокурор вскинул руки.

* * *

Четыре дня спустя Эллери заскочил в кабинет шефа полиции Дейкина.

— А я уж гадал, куда вы запропали, — сказал шеф.

— Изучал протоколы суда.

— Что-нибудь выудили?

— Если вы имеете в виду ошибки — ничего.

Шеф Дейкин вздохнул:

— Я вам говорил, мистер Квин. Это дело такое — открыть и закрыть.

— Да, разумеется. — Эллери посмотрел в окно через Стейт-стрит на здания Райтсвиллской электроэнергетической компании и телефонной станции. Старые вязы на той стороне улицы запомнились ему своей безмятежностью, но в это пасмурное утро они разволновались. — Я и не ожидал найти ничего потрясающего. Все это время я предполагал, что если в деле что-то скрыто, то, работая в библиотеке, я вряд ли это обнаружу.

— Как ведет себя Баярд?

— Очень хорошо, должен сказать, учитывая, что детектив Хауи понял приказ буквально и настоял, чтобы им выделили одно ложе. Эмили Фокс предоставила им южную комнату на втором этаже.

— Это жестоко по отношению к Баярду, — заметил Дейкин.

— Он справится. Не такой уж он робкий — теперь он стал гораздо разговорчивее, хотя между ним и его братом Тальботом напряжение сохраняется. Интересно узнать, что за этим стоит. Между ними что-то было?

— Мне ничего такого не известно. Они всегда прекрасно вместе вели свое дело.

— Это я понимаю. В общем, Баярд сидит там целыми днями и разговаривает с Дэви о прежних временах — когда Дэви рядом, а это бывает нечасто, все же для Дэви это нелегко, — или знакомится с Линдой, к которой он чувствует симпатию, и толстеет на фруктовых пирогах Эмили.

— Да уж, на таких пирогах невозможно не потолстеть, — проворчал шеф. — Ну и что дальше, мистер Квин?

— Вот.

Эллери протянул ему напечатанный список фамилий. Дейкин медленно его просмотрел.

— Вам нужны эти люди?

— Да.

— Когда?

— По мере надобности начиная с этого момента. Они по-прежнему в городе?

— Ага. Даже молодой Джексон, чернокожий парень.

— Это больше, чем я надеялся. Почему вы сказали «даже» молодой Джексон?

— Потому что Эйб Л. служит в армии. Это сын Генри Клея Джексона, буфетчика.

Эллери кивнул, усмехнувшись. Он вспомнил, как в свой первый приезд был в доме Джона Ф. Райта, когда Гермиона Райт знакомила его со своими близкими друзьями, а Джексон объявил, что обед подан.

— Но сегодня утром я видел Эйба на Стейт-стрит, — добавил шеф. — Вы будете проводить встречи в доме Баярда Фокса, мистер Квин?

— Конечно. Я верю в атмосферу, Дейкин. — Эллери тихонько побарабанил пальцами по столу шефа, рассеянно глядя в окно: — В подлинную атмосферу… Должна открыться какая-то пакость попутно, — пробормотал он.

Дейкин поморщился:

— Стоит ли?

— Именно там произошло убийство.

— Этот дом как могила, мистер Квин. Он простоял запертым двенадцать лет. Я бы себя чувствовал кладбищенским вором.

— Давайте вместе испытаем это чувство.

Шеф вытаращил глаза.

— Мне же нужно дружеское плечо, — жалобно произнес Эллери. — Я выбрался, чтобы спасти двоих молодых людей от участи, которая для них, может, не лучше смерти. Хауи — это просто наводящая тоску пиявка, а мне рядом нужен друг, Дейкин.

Дейкин взял шляпу, пожимая плечами и бурча себе под нос что-то о собственной глупости.

— О'кей, мистер Квин, пойдемте разграбим эту могилу.

* * *

Тем же утром Эллери привел настороженную компанию через две лужайки к покрытой пятнами и потрескавшейся от непогоды двери дома Баярда Фокса.

Ощущение замороженной жизни поразило Эллери в тот самый момент, как только он отпер эту дверь потускневшим ключом, который Эмили Фокс двенадцать лет хранила в своей «коробке с безделушками». Когда он толкнул дверь, она пронзительно заскрипела. Словно закричал сам дом, разбуженный после долгого сна. А в прихожей это чувство еще усилилось. Ящик столика красного дерева был выдвинут, как будто ну вот только что… Внутри виден был кожаный ошейник для щенка, матовая электрическая лампочка, ворох бумажек — открытки с поздравлениями, счета из прачечной, небрежно накарябанные записки по хозяйству, письма… Там же валялись шарики для детских игр, номер «Райтсвиллского архива» за 2 июня 1932 года, несколько фотографий с закрученными углами — всякая ерунда, мелочи, которые имеют обыкновение скапливаться в любом доме, как бы аккуратно его ни вели. Со стула красного дерева, стоящего рядом со столиком, свисал рукавами красный мальчишеский пуловер, кажется только вчера весело сброшенный. Но от прикосновения Линды шерсть стала рассыпаться клочьями, выбросив облачко мелкой пыли и рой моли.

Ковер с восточным узором загнулся, задетый двенадцать лет назад чьей-то торопливой ногой. Репродукция Максфилда Парриша[76] кокетливо смотрела на них с полосатых обоев над столиком, требуя, чтобы ее повесили поровнее. Сквозь покров серой пыли, сквозь сети, сотканные многими поколениями пауков в углах под потолком прихожей, все равно чувствовалось, что этот дом не умер, просто его жизнь приостановилась на время.

— Какая грязь, — сказала Эмили Фокс. — Говорила же я тебе, Тальбот, что нам надо поддерживать этот дом…

Тальбот только качал головой, озираясь по сторонам. Дэви и Линда держались вместе и двигались почти крадучись.

А Баярд Фокс ожил. Лицо приобрело нормальный цвет, запавшие глаза поблескивали. Он стоял, осматриваясь, принюхиваясь, даже вроде бы пробуя свой дом на вкус.

— Он все такой же! Точно такой же, как был.

Внезапно Баярд сорвался с места и кинулся под арку в левой части холла. Детектив Хауи дернулся вслед за ним, но тут же и остановился, поскольку Баярд Фокс уже застыл на месте, тихонько заглядывая в комнату. Вполне заурядная, типичная для Райтсвилла гостиная, но Баярд смотрел так, словно в ней заключалась тайна всей его прошлой жизни, а он вот теперь взирает на нее уже из какой-то другой жизни, с покорностью и изумлением.

Он шагнул в комнату, и все остальные, заразившись его настроением, потянулись за ним чуть не на цыпочках.

Бурча себе под нос, шеф Дейкин распахнул окна и ставни. Легкий бриз проник внутрь, зашевелил, разогнал затхлую духоту, и скоро в доме стало можно дышать.

— Мне нужен портрет, — сказал Эллери. — Нужна та Джессика Фокс, какой она была непосредственно перед трагедией.

Он обращался к Баярду, но тот, как зачарованный, смотрел на диван, наивно-провинциальное воспроизведение французской модели. Эллери гадал, что же такого особенного было в этом посредственном предмете меблировки, но потом сообразил, что Баярд смотрит не на диван, а на вязаную шерстяную шаль. Эта вещь была сделана с воображением, в ней угадывалась работа искусных женских пальцев, и цвета не потускнели. Шаль лежала на диване, и если расфокусировать глаза, то можно было угадать под ней очертания мертвенно-бледной женщины, обладательницы ловких пальцев.

— Джессика болела несколько месяцев, — растроганно заговорил отец Дэви, не отрывая глаз от шали. — У нее была пневмония, крупозное воспаление легких, так, кажется, доктор Уиллоби определил эту болезнь; просто чудо, что она не умерла от этого, она и вообще-то никогда не была здоровой, мистер Квин, она была очень хрупкая женщина. Помнишь, Дэви?

Дэви промямлил:

— Да, помню, папа.

— В первые два месяца у нее были две сиделки: дневная и ночная. Дневную звали мисс Хинчли, из тех Хинчли, которые живут в Райтсвилле-Узловой, очень приятная женщина, и Джессике она нравилась. А ночную я что-то не припоминаю.

— Мисс Грюнигер. Командирша такая, старая и толстая, — неожиданно вставила Эмили. После чего залилась румянцем и отпрянула в тень.

— Точно, Эмили, — кивнул Баярд. — Мисс Грюнигер. Джесси считала ее старой ведьмой. Но мы не могли найти никого другого, да и дело свое она знала. Доктор Уиллоби ее очень рекомендовал…

— Прошу прощения, — перебил его Эллери и спросил у шефа Дейкина: — Вы связались с доктором Уиллоби?

— Сейчас он в больнице, оперирует, — откликнулся Дейкин. — Обещал быть здесь, как только закончит, мистер Квин.

— Продолжайте, Баярд.

— Прошло два месяца, Джессике лучше не становилось, и я уволил сиделок, — сказал Баярд, обращаясь к шали. — Моя девочка тяжело болела, но я их отослал.

На мгновение повисла тревожная тишина.

— Этот факт мне знаком по расшифровке стенограммы процесса, — тихо произнес Эллери, — но я не помню, чтобы там присутствовало объяснение. Была какая-то особая причина?

Баярд ответил:

— Да, мистер Квин, была, конечно.

У кого-то из присутствующих вырвался вздох, но когда Эллери оглянулся, все стояли в прежних позах, одинаково напряженные и бледные. Он посмотрел на Дейкина, и тот едва заметно указал в сторону Тальбота Фокса.

— Я рассчитал сиделок, — говорил Баярд, — и решил ухаживать за женой сам. У нас с братом был общий бизнес, и большой проблемы мое пребывание дома не создавало. Мы условились, что, пока я не поставлю Джесси на ноги, управлять цехом Тальбот будет один.

Тальботу пришлось несколько раз откашляться, прежде чем он сумел выговорить:

— Так и было. Я вкалывал за двоих. — В голосе послышалась очень странная оборонительная нотка.

— Да, Тальбот. Должен сказать, ты и правда вкалывал, — отозвался брат.

По легкому покалыванию в руках Эллери понял, что с самого начала он что-то затронул — что-то такое, что никак не всплыло на процессе. Почему это проявилось сейчас, он понятия не имел. Конечно, двенадцать лет тюремной камеры могли сильно изменить шкалу человеческих ценностей, и то, что тогда заставило его промолчать, сейчас побудило говорить.

А Тальбот все никак не мог толком прокашляться.

— Этот день я вижу как сейчас… — продолжал Баярд.

— Извините, какой день? — уточнил Эллери.

— Тот день, мистер Квин, когда Джессика окрепла настолько, что впервые смогла сойти вниз. Было прекрасное, теплое, солнечное утро в начале июня. Нет, пожалуй, нельзя сказать «в начале июня». Это было 14 июня. Не думаю, что я когда-нибудь забуду эту дату. 14 июня 1932 года.

Поглядывая вокруг, Эллери подумал: «Да, ты не забудешь, да и никто здесь не забудет».

— Комната выглядела… точно так, как сейчас. Окна распахнуты, занавески колышутся, я удобно устроил жену здесь на диване. Укрыл ее вот этой самой шалью и подтолкнул вокруг. Джесси ужасно гордилась этой шалью. Она ее сама связала.

— Я помню, — прошептала Линда, держась за Дэви и прижимая к груди изъеденный молью мальчишеский свитер. — Я часто просила эту шаль поиграть в дочки-матери, а тетя Джесси всегда говорит: «Ну, детка, ты ее только испачкаешь» — и взамен дает мне печенье.

Баярд слабо улыбнулся:

— Да, Линда, Джессика всегда была такая чистюля и аккуратница… Ну так вот. В то утро она себя чувствовала вполне хорошо. Даже разрумянилась, я так думаю, она поволновалась: все-таки после стольких дней в постели в первый раз спуститься по лестнице! И отказалась от завтрака — говорит, не проголодалась. Я забеспокоился: как же так, ведь Джесси ничего не ела с самого ужина, а ей нужно поправляться. Я стал ее уговаривать, чтобы съела яичницу или хоть тостик с маслом, а она начала сердиться. А мне доктор Уиллоби велел ее не волновать, поэтому, когда она согласилась мне в утешение выпить стакан виноградного соку, я решил: пусть хоть так, и больше ее не донимал.

— Кажется, в это время у вас в доме не было прислуги? — спросил Эллери.

— Не было постоянной прислуги, мистер Квин. Наша служанка Мейзи Лерош от нас ушла, Джессике нужно было время, чтобы найти хорошую домработницу, но тут она слегла с пневмонией, и я через Эмили нанял одну полячку из Лоу-Виллидж, она приходила два раза в неделю убирать дом — всего несколько часов в неделю. А мы с Дэви научились готовить еду и мыть посуду. Помнишь, Дэви?

И снова Дэви ответил:

— Я помню, папа.

— В то самое утро приходящей уборщицы в доме не было?

— Нет. У нее были свободные дни.

— Насколько я помню свидетельские показания, Дэви был в школе.

— Да, здешняя школа не отпускает ребят на лето до конца июня. Мы с женой были в доме одни.

Шеф полиции Дейкин кашлянул:

— Извините… Это не совсем так, мистер Фокс. Разве здесь не было вашего брата?

— А, да. Я думал, он спрашивает про то, когда я привел Джесси вниз. Да, Тальбот тоже был, но немного позже.

— Ну и что, об этом же говорили на суде, — задыхаясь, выпалила Эмили Фокс. — И коли на то пошло, я тоже тут была. Я заглянула к Джесси с цветами.

— Все по порядку, миссис Фокс, — улыбнулся Эллери. — Да, я помню показания по этому пункту. Ваш муж заглянул, чтобы обсудить с братом некоторые вопросы по поводу цеха. Так, джентльмены?

— Нет! — чуть не рявкнул Баярд.

— Нет? — удивился Эллери.

— Нет! Я обещал говорить правду и буду говорить правду. И тебе, Тальбот, лучше не обманывать! Я не знаю, какое это имеет значение, если оно вообще имеется, но мистер Квин хочет правды, и, ей-богу, он ее получит! Я двенадцать лет провел в тюрьме, а Джесси двенадцать лет спит под деревом на кладбище Твин-Хилл. Нам больше ничто не может повредить. А если это вредит вам с Эмили… извини, Тальбот, но мой сын значит для меня больше, чем кто-либо другой!

Тальбот, открыв было рот, закрыл его, так и не использовав по назначению речевой механизм. Он побагровел и покрылся потом.

— Вы имеете в виду, Баярд, что ваш брат заглядывал к вам в то утро не с целью обсудить деловые вопросы?

— «Заглядывал». Это вообще не то слово. Я ему позвонил, сказал, что нужно поговорить и чтобы обязательно пришел. И речь не о бизнесе, нет.

В полном замешательстве Дэви переводил взгляд с отца на дядю и обратно.

— Но Тальбот свидетельствовал под присягой, — мягко сказал Эллери, — что это была чисто деловая беседа. И я не заметил расхождений в показаниях вашего брата.

Баярд усмехнулся — прямо как лис, подумал Эллери; и правда, каким-то странным образом его лицо стало напоминать лисью морду.

— В то время я думал, что так будет лучше. Джесси только что умерла, и я не мог себя заставить вытаскивать на суд то, что сплетницы вроде Эмелин Дюпре будут потом бросать на могилу моей жены.

— Другой мужчина! — вскрикнула Эмили.

До этого момента жена Тальбота стояла спокойно, сдерживая себя, но только все больше бледнея. Теперь она выпустила свою муку, словно где-то глубоко внутри ее прорвало плотину.

* * *

Вот уже кое-что и раскрылось в самом начале квиновского расследования, а сам Квин отступил в сторонку, наблюдая, как оно раскрывается.

На суде говорилось о «другом мужчине», но, несмотря на энергичные усилия обвинения — и, конечно, защитника, — загадка, связанная с личностью «другого мужчины», так и не получила разрешения. В конце концов, ее просто отбросили без ответа. Но не ранее чем жюри присяжных уверилось, что Джессика Фокс, Баярд Фокс и неизвестный мужчина составляли обычный треугольник — вот вам и мотив, понятный даже самому твердолобому присяжному. Основной факт бросался в глаза: только Баярд Фокс мог отравить жену. И этот факт подтверждался подробными и неопровержимыми свидетельствами.

Тем не менее, обнаружить теперь, вдруг, по прошествии двенадцати лет, что «другой мужчина» и правда был, да притом не какой-то чужак с белым пятном вместо лица, а родной брат Баярда Фокса… этот мотив почему-то стал казаться более серьезным.

Эллери сложил вместе отдельные части картины — собрал их с разных сторон этой сырой, пыльной комнаты. Баярду тогда было сорок лет, Тальботу — сорок один, Джессике и Эмили — по тридцать пять, Дэви и Линде — десять и девять. Две семьи живут рядом: вот мужественный, видный Тальбот Фокс со своей робкой, несколько увядшей Эмили и веселой малышкой Линдой; а вот худой, замкнутый, всегда немного печальный Баярд Фокс и высокая, страстная женщина, его жена. И малыш Дэви.

Вполне понятно, что так и должно было случиться, подумал Эллери. Хотя, судя по протоколу суда и газетным отчетам той поры, никто ничего не заподозрил. Тайное становится явным, но иногда оно само выбирает время, когда появиться на свет.

А Баярд заявил невозмутимо:

— Впервые я почуял неладное, когда Джессика заболела пневмонией. По ночам она иногда бредила и однажды, пока толстая сиделка — мисс Грюнигер — отдыхала в соседней комнате, и я был с женой один, она стала звать моего брата. Нельзя было ошибиться, почему она его звала. После этого я все время был настороже, прямо как детектив, и при первой возможности избавился от обеих сиделок. Не хотел пересудов.

Затем это случилось снова. Я не мог закрывать на это глаза, хотел я того или нет. И тогда я начал замечать разные вещи — много чего, мелочи всякие — то, чего раньше не видел. Заботу брата о моей жене. Как жена на него смотрит, когда думает, что никто не замечает. Как Тальбот звонил. Вот такие вещи.

К тому моменту, когда Джесси окрепла настолько, чтобы вставать с постели, я знал практически всю эту историю, хотя не сказал об этом ни слова ни ей… ни ему.

— Все это в прошлом. Это прошло, и с этим покончено, — глухим голосом произнес его брат. — Баярд, ради бога, какой смысл ворошить все это сейчас?

— Он хотел правду, — сказал Баярд с той же причудливой лисьей усмешкой. — Ведь это правда, Тальбот, а?

— Да! — выкрикнул его брат. — Да, это правда, черт побери! Согласен, все так!

— А я столько лет жил в твоем доме, — с этой своей милой улыбочкой сказал Дэви.

— Дэви! Мама, пожалуйста… — испуганно заметила Линда.

Но Эмили упала в пыльное кресло и невидящим взглядом уставилась в окно.

— Ну, Эмили, — привычно занудил Тальбот, но тут же и умолк, посерев лицом.

— Я ничего не говорил и не предпринимал, — почти мягко продолжил Баярд, — до того утра, когда Джессика сошла вниз. В то утро, перед тем, как помочь ей, я позвонил Тальботу домой и попросил его заглянуть по дороге — еще сказал войти обязательно через кухню, чтобы Джессика нас не слышала. Я устроил ее на диване и пошел на кухню приготовить для нее виноградный сок. Пока я там находился, через заднюю дверь вошел Тальбот, и мы все выяснили. На кухне.

Тальбот хрипло проговорил:

— Теперь погоди минуту, Баярд.

Баярд замолчал. Старший брат вытер платком лоб и шею.

— Все правильно, там мы все выяснили… Эмили, я и к тебе обращаюсь тоже!

— Я слушаю, Тальбот, — сказала его жена, не отводя глаз от лужайки.

— У вас не должно создаться неверного представления, ни у кого из вас. И ты, Дэви, не смотри на меня так. Твоя мать и я — мы с этим не могли ничего поделать. Так бывает, Дэви. Бывает, Эмили. Когда это случается, мужчина не становится подлецом, а женщина… шлюхой. Я клянусь перед Господом всемогущим, между Джесси и мной не было ничего такого, чего нужно стыдиться, никогда. Вы меня слышите? Все вы! Вы должны поверить. Эмили, ты должна поверить! Ты прожила со мной достаточно, чтобы узнать меня. Иногда мне не хватает твердости, но… ты знаешь, какой я. И ты знаешь, какой была Джесси — прекрасная дама… Мы полюбили, но сражались с этим изо всех сил. Только бой был неравный. Мы проиграли. И все это даже не коснувшись пальцем друг друга. Говорю вам!

Тальбот замолчал. Он готов был сказать больше. Но сжал губы.

Эмили горевала в углу, сложив руки на коленях и глядя через окно дома Джессики Фокс.

— Мы все выяснили прямо там, на кухне, — продолжал Баярд, словно его брат и не говорил ничего. — Я сказал Тальботу о том, что я обнаружил, и он это сразу же признал. Отдаю ему должное. Он рассказал мне почти что один к одному, что вы только что слышали. И я ему поверил. С ума я не сходил. Мне было больно, наверно, но я с ума не сходил. Тальбот — мой старший брат, он чертовски красивый мужчина, и он никогда не совершал по отношению ко мне поступка, который я мог бы назвать подлым или коварным. Так что чего же тут с ума сходить.

«Тогда с чего же это у тебя, Баярд, такие триумфальные нотки в голосе, а?» — подумал Квин.

Он представил себе братьев — один высокий и красивый, другой хрупкий и никакой: вот они стоят лицом к лицу на кухне у Джессики Фокс, в то время как она лежит на диване, укрытая своей вязаной шалью, в этой самой комнате и радуется возвращению к жизни. Эллери вслушивался в те далекие интонации: два умных человека, два брата обсуждают мучительную, неожиданно возникшую проблему, и обоим страшно неловко, ни один не решается смелым ударом разрубить сети, в которых они запутались.

По крайней мере, такую картину нарисовал Баярд, а Тальбот подтвердил:

— Я сказал Баярду, что люблю Джесси и не знаю, что с этим поделать. Еще я сказал, что Джесси тоже в смятении и нерешимости: нам ведь нужно было думать о своих семьях…

— Спасибо, Тальбот, — промолвила Эмили.

Тальбот покраснел:

— А что было совсем скверно, так это постоянный контакт. — Тальбота понесло, он не мог остановиться. — Дома наши рядом, мы с Баярдом связаны успешным деловым партнерством, и мы с Джесси чувствуем, что не можем больше лгать, не можем жить друг без друга, да еще все время соприкасаясь. Ну, сущий ад, и я был даже рад облегчить душу и все выложить Баярду.

— И вот мы к чему пришли, — как во сне сказал отец Дэви. — Мы условились, что решение остается за Джесси, а мы с Тальботом его выполняем, каким бы оно ни было.

«Но один из вас его не выполнил, — подумал Эллери. — Или оба?»

— Мы решили, — говорил Баярд, — что не будем ничего делать, пока Джессика не поправится окончательно, если только она сама еще прежде чего-нибудь не предпримет. — Он устало потер пальцами глаза. — Тальбот, на чем конкретно мы с тобой сошлись?

— На том, что если Джесси решает остаться с тобой, — забубнил старший брат, — то я должен продать тебе мою долю в бизнесе и вместе с семьей уехать из Райтсвилла. В какой-нибудь другой штат. Окончательно порвать. Навсегда.

— Да, точно, — кивнул Баярд. (Неужели он действительно забыл?) — А если она выбирает Тальбота, то отступаю я — продаю дело Тальботу, развожусь и уезжаю вместе с Дэви.

— А я? — спросила Эмили. — Что было бы со мной и с Линдой? Вы вдвоем и это обговорили?

— Ну, Эмили, — замялся ее муж, — ну что ж тут непонятного? Если бы Джесси решила уйти от Баярда и выйти за меня… естественно, я обеспечил бы тебя и Линни…

— Спасибо, — сказала Эмили. — Ты хорошо все продумал, Тальбот. — Она так и смотрела на пасмурный мир за окном.

— Эмили! Я ничего не мог поделать! С этим нельзя было справиться!

Тогда его жена повернулась к нему:

— Да я и не ожидала от тебя, чтобы ты справился. Я просто хотела бы, чтобы ты не скрывал это от меня, не держал в себе столько лет. Я бы хотела, чтобы ты был со мной так же честен, как с Баярдом… и с Джесси.

— Но она же умерла, Эмили! И что хорошего — причинять тебе боль?

— Мне бы хотелось, чтобы ты мне сказал, — отозвалась Эмили.

— А когда она умерла, я понял, как все это было неправильно, не так…

— О… неужели понял?

— Не так — и все же так. Как человеку выйти из подобной передряги? Когда все не так и в то же время только так и может быть? И после всего случившегося, когда Баярда отправили в… — Тут Тальбот запнулся и виновато продолжил: — Я чувствовал, что должен компенсировать неправильную сторону. Загладить свою вину каким-то образом… перед Баярдом — взяв его сына к нам в дом и воспитывая как собственного ребенка. Перед тобой, Эмили, — став тебе таким мужем, какого ты хотела во мне видеть. И я ведь был таким, Эмили, ты же знаешь…

— Ты очень любил Джесси, Тальбот? — каким-то странным, изучающим тоном спросила жена.

Он побледнел:

— Не спрашивай, Эмили…

— Ты еще любишь ее?

— Как ты можешь такое говорить? — крикнул он. — Двенадцать лет, Эмили!

— В некотором отношении ты всегда был слабаком, Тальбот, — с оттенком презрения произнесла его жена.

Он опустил голову. И в наступившем неловком молчании стал слышен посторонний и неуместный звук. Они недоуменно огляделись. Оказалось, это детектив Хауи. Вытянув толстые губы, он что-то потихоньку фальшиво насвистывал.

* * *

— Мы решили до поры до времени ничего не говорить тебе, Эмили, — сказал Баярд. — Ведь это время могло и не прийти: предположим, Джесси осталась бы со мной. И тогда тебе незачем вообще было ничего знать. Мне отчасти жаль, Эмили, что теперь все открылось. После стольких-то лет. Но мистер Квин хотел правды.

Эмили Фокс вцепилась в кресло Джессики Фокс.

— Эх вы, мужчины! Вы думаете, что все понимаете. Думаете, что можете осчастливить женщину или сломать ей жизнь. Думаете, что весь мир вращается вокруг вас. Говоришь, теперь все открылось, Баярд? Да я знала про Тальбота и Джессику двенадцать лет назад!

* * *

— Ты… что-что? — тонко проблеял Тальбот Фокс.

— Тальбот, ты что, считал меня глухой? Или слепой?

— Но ты никогда и слова не говорила. Ничем не выдала, что знаешь, ни разу.

Она выпрямилась в кресле в неестественной позе, как будто ей спину свело; а руки опять безвольно легли на колени.

— Наверное, я тебя любила.

Тальбот медленно отошел к окну и встал спиной к комнате.

— Да, ну так вот, — тяжело вздохнув, сказал Баярд, — обо всем об этом мы и толковали тогда с Тальботом на кухне, пока я готовил кувшин с виноградным соком для Джессики.

— Ах да, — раздался невозмутимый голос, заставивший всех вздрогнуть.

Это был Эллери, возникший из темного угла, в котором простоял все это время.

— Да, — сказал он. — И таким образом, мы дошли до виноградного сока.

Глава 9

ЛИСЬЯ РУКАВИЦА[77]

— Повремените, мистер Квин, — сказал шеф полиции Дейкин и, тяжело ступая, вышел из комнаты.

Вернулся он вместе с высоким грузным стариком — доктором Майлоу Уиллоби.

— Вроде бы услышал ваш драндулет, док, когда он карабкался в гору, — говорил шеф.

— Явился сразу, как только смог, Дейкин, — ворчал доктор Уиллоби. — Три аппендектомии за одно утро! Они всегда идут гроздями, как виноград. Ага, мистер Квин!

— Здравствуйте, доктор.

Они обменялись теплыми рукопожатиями. Эллери питал нежные чувства к этому грубоватому старому врачу и был рад снова с ним встретиться. Но в это утро доктор Уиллоби что-то опустил тяжелые свои плечи и в комнате осматривался, как показалось Эллери, несколько беспокойно и скованно. И у дока Уиллоби этот дом пробудил воспоминания, подумал Квин.

— Здравствуйте, Баярд, — тихо проговорил доктор.

— Здравствуйте, доктор Уиллоби.

Но рук друг другу они не подали.

Кивнув остальным, доктор сказал Эллери:

— Я не хотел вас прерывать.

— Вы знаете, что мы пытаемся сделать, доктор?

— Дейкин сказал мне, когда звонил.

— Можете немного задержаться с нами?

— Боюсь, что нет. Нужно сделать несколько визитов, а потом у меня приемные часы в своем кабинете.

— Вы пробудете там до вечера?

— Это зависит от миссис Малаковски: если она решит произвести на свет свою двойню не завтра, а прямо сегодня, то сами понимаете…

— Хорошо, доктор. Возможно, я загляну к вам позднее.

Доктор Уиллоби сразу взбодрился и покинул дом Баярда Фокса с заметным облегчением. Буквально через несколько мгновений затарахтела его машина, спускаясь с Холма. А ведь доктор Уиллоби знает больше секретов о жителях Райтсвилла, чем сама Эми Дюпре… Вдруг ему известно о смерти Джессики Фокс что-то такое, что еще не было раскрыто? Это казалось невероятным. Однако на всякий случай Эллери сделал отметку в уме.

* * *

— Ну, можно двигаться дальше, — оживленно сказал Квин. — Баярд, теперь давайте все в точности, что и как происходило в то утро, двенадцать лет назад, когда вы пришли на кухню приготовить жене виноградный сок.

— Но вы же читали показания, мистер Квин…

— Я хочу услышать это от вас, Баярд, и в малейших деталях.

Баярд наморщил лоб.

— Когда я зашел на кухню — еще до появления Тальбота — и полез в шкафчик за бутылкой сока, то обнаружил, что сок-то у нас закончился. Джесси всегда любила виноградный сок, и обычно его у нас уходило много, особенно летом. В общем я позвонил в бакалею, чтобы сразу прислали полдюжины квартовых бутылок.

— В «Маркет Логана» на углу Слоукем-авеню и Вашингтон-стрит?

— Да. Бакалею и мясо мы всегда покупали там. Сделав заказ по телефону — а телефон у нас в коридоре, прямо за дверью кухни, — я вернулся на кухню и достал кувшин и стакан. В этот самый момент вошел брат, и у нас состоялся разговор.

— Итак, что мы имеем: вы с Тальботом находитесь в кухне, кувшин и стакан перед вами, вы решаете задачу о четырехугольнике проблем в ваших семьях и дожидаетесь доставки от Логана свежей партии виноградного сока. Теперь Эмили Фокс. На процессе было показано, что в этот промежуток времени — до доставки виноградного сока — вы также сюда заходили.

Эмили повернулась от окна:

— Простите, что?

— Вы заглянули в этот дом, миссис Фокс. Об этом вы уже начинали нам рассказывать раньше.

— О… да, — сказала Эмили. — У себя в саду за домом я сорвала несколько веток белой и розовой сирени. Я знала, что в то утро Джессика должна была сойти вниз, и подумала, она обрадуется цветам. Вот я и пришла.

— Вы вошли в этот дом — я хочу себе представить, миссис Фокс, — через парадную дверь или через заднюю?

— Через заднюю, мистер Квин. Через кухню.

— Тогда вы должны были столкнуться там с мужем?

— Да. — У Эмили спина напряглась. — Я удивилась, поскольку считала, что Тальбот направился прямо в цех. Но Тальбот сказал, что зашел обсудить с Баярдом какие-то деловые вопросы, Баярд ему не возразил, и я прошла в гостиную: Баярд сказал, что Джессика там. Она вытянулась на диване, с этим вот платком на ногах. Я помню, она так мило всполошилась из-за сирени. Я поднялась наверх, в ванную, налила воды в вазу, принесла ее вниз и поставила сирень. Мы немного поболтали.

— О чем, миссис Фокс?

Эмили вздрогнула:

— Я не помню, мистер Квин. Но ничего серьезного, конечно.

Эллери улыбнулся:

— Двенадцать лет назад на свидетельском месте в суде вы показали, что говорили о самочувствии Джессики после долгой болезни, о том, что давно следовало устроить весеннюю уборку в доме Джессики — она очень из-за этого переживала, — о том, как хорошо, что Линда и Дэви ладят между собой, хотя в таком возрасте мальчики обычно терпеть не могут девочек, и о том, как плохо, по словам ваших мужей, идет их бизнес.

— Это было так давно, — вздохнула жена Тальбота.

— Ничего серьезного, как вы сказали, миссис Фокс. И затем вы ушли?

— Да. Я пробыла здесь лишь несколько минут.

— Через какую дверь вы вышли, миссис Фокс, можете вспомнить?

— Через переднюю, кажется… да, через переднюю. — Эллери кивнул, это соответствовало показаниям. — Помню, я не пошла через кухню, потому что не хотела мешать мужскому разговору… о бизнесе.

— А, вот, значит, по какой причине… Кстати, миссис Фокс, вы, случайно, не помните один момент? Когда вы еще шли сюда двором с сиренью для Джессики, вы не заметили, окна кухни были открыты или закрыты?

— Окна? — Эмили покачала головой. — Не могу сказать, мистер Квин.

— Я вас не упрекаю, — улыбнулся Эллери. — Такая незначительная деталь. Но давайте прикинем, миссис Фокс. Вот вы приближаетесь к двери кухни — вам слышны были голоса внутри? Со двора или с заднего крыльца?

— Ну, сейчас… погодите. Да. Я действительно услышала их голоса. Такое просто бу-бу-бу. Знаете, как иногда вы слышите голоса, но не можете разобрать слова.

— На самом деле, — вдруг сказал Баярд, — окна были открыты. Я это помню, поскольку ночью лил дождь, и мне пришлось встать часа в три и позакрывать все окна. А утром я первым делом принялся открывать окна по всему дому.

— Значит, в кухне окна были открыты, — сказал Эллери. — Меня это интересовало. — Он не стал объяснять, почему это его интересовало, а бодро предложил: — А не двинуться ли нам всем на кухню? Там мы и продолжим наше расследование.

* * *

Дамы Райтсвилла гордятся своими кухнями, даже те дамы, которые живут на Холме. Что это еще за городские причуды-«коробки» десять на десять футов — нет уж, спасибо! В Райтсвилле кухня — это сердцевина дома, это прибежище, таверна, если хотите, для семейного клана, и она строится с размахом, щедро, чтобы было место для большой плиты, большого холодильника, большого стола и множества стульев. Там стоят буфеты, шкафы и шкафчики для всевозможной утвари кулинарного и хозяйственного назначения — и найти можно все, что доступно воображению.

Кухня умершей женщины получила бы одобрение самой взыскательной матери семейства в городе. Даже сквозь налет двенадцати лет, прошедших без присмотра, просвечивал ее крепкий, домовитый характер. С одной стороны тянулась единая буфетная стенка, собранная вокруг двойной фарфоровой раковины: навесные шкафчики наверху, шкафы внизу. В шкафах миллион отделений и ящиков. Шкафчики — это застекленная радость хозяйки, полки элегантно застелены фестончатой сине-белой клеенкой и заставлены блюдами, простыми и «гостевыми», всевозможной стеклянной и фарфоровой посудой, точно так же «обыкновенной» или повседневной, «хорошей» или праздничной и для особых случаев, утварью для готовки, всякими приспособлениями, специями, приправами, «рассолами», травами, крупами — в общем, нескончаемым строем вещей, без которых не может обойтись ни одна матрона Райтсвилла. Да что там «обойтись»! Отними хоть что-нибудь из этого набора, она сразу почувствует себя нищей.

У противоположной стены красовалась широкая белая плита с двумя духовками, еще одной духовкой для разогрева и шестью горелками. У той же стены стоял двухдверный шестифутовый холодильник. Громадный стол с фарфоровой столешницей занимал середину кухни, а крепкие белые деревянные стулья были аккуратно задвинуты под него.

Над двойной раковиной было двустворчатое окно, выходящее на другую сторону от дома Тальбота Фокса. Дверь, оснащенная дополнительной дверью-сеткой для летнего времени, находилась в задней стене. Шеф Дейкин открыл дверь, распахнул окна, и через заржавевшие сетки стало видно заднее крыльцо, заросший сад и дорожку, загибающуюся в направлении сада и заднего двора Тальбота Фокса.

— А это что такое? Линни, посмотри-ка. Папа! — Дэви Фокс слегка усмехнулся. — Мои шашки.

Они стояли на кухонном столе, черные и красные диски занимали позицию на доске — эта партия началась двенадцать лет назад, да так и осталась незавершенной.

Линда передернулась и пробормотала что-то насчет «знака судьбы».

— Мы играли накануне вечером, Дэви, — сказал Баярд. — Но остановились на середине, потому что тебе пора было спать.

— Вспоминается как в тумане, папа.

— Ты упрекал меня, что я не хочу доигрывать, потому что ты изготовился разбить меня в пух и прах. И правда ведь, я проигрывал.

На плите стояли две кастрюли с медным дном, зеленовато-черные от времени. Ручки холодильника потускнели до цвета пушечной бронзы, повсюду лежала пыль. Но Баярд вроде бы ничего такого не замечал. Он просто осматривался в своей кухне и имел при этом довольный вид.

Эллери обратил внимание на оконные сетки. По размерам они соответствовали рамам и были точно подогнаны, чтобы предохранять стекла во время бури, крепились к внутренней стороне крючком и не мешали открывать и закрывать окна.

— Это те же самые сетки, что были здесь в то утро двенадцать лет назад?

— Да, — сказал шеф Дейкин. — Если вы думаете, что, может быть, кухонные сетки кто-то пытался открыть из сада, с той дорожки… снаружи… то могу вас заверить, что этого не было, мистер Квин. При первом расследовании я с этого начал — проверил все окна в доме, не только эти.

Эллери неожиданно утратил интерес к таинственной теме кухонных окон.

— Хорошо. Ну что же, Баярд, давайте пройдем всю последовательность действий. Вероятно, того кувшина и стакана, которыми вы тогда пользовались, здесь теперь нет…

— Они были уликами на его процессе, — сказал детектив Хауи. Похоже, звук собственного голоса его поразил. Прикрывая смущение, он презрительно фыркнул.

Эллери его проигнорировал:

— А найдется здесь другой кувшин и стакан — такие же, как те, которыми вы пользовались?

— Другого кувшина здесь быть не может, — ответил Баярд. — Он входил в набор для холодных напитков: один кувшин и восемь стаканов. Но стаканы должны быть вон там, на полке. — Подойдя к остекленному шкафчику, висевшему сразу же слева от раковины, он принялся его исследовать. — Да. Вот они, мистер Квин.

Эллери попытался открыть створку. Но деревянные рамы раздулись от сырости и держались крепко. Шеф Дейкин достал складной нож, и сообща они справились с задачей.

Эллери взял один стакан из тех, которые показал Баярд, и сдул с него пыль. Это было тяжелое стекло, темно-красного, скорей даже пурпурного цвета и практически непрозрачное; массивный стакан был сплошь покрыт резным узором из виноградных гроздей.

В задумчивости Эллери взвесил его на ладони.

— Именно таким стаканом вы пользовались в то утро, Баярд?

— Да. Он был из этого набора.

— А кувшин был такого же цвета, с таким же рисунком?

— Да.

— Как плохо, что у нас нет этого кувшина. Ладно, заменим чем-нибудь. Вон тот, наверху, нам подойдет.

Эллери снял с полки простенький двухквартовый кувшин из прозрачного стекла, дунул на него и вместе с темно-красным стаканом передал Баярду.

— Теперь покажите мне точно, что вы сделали, когда достали из шкафчика те самые кувшин и стакан из пурпурного набора для холодных напитков.

Баярд поставил их на фарфоровый бортик раковины.

— О нет, — засмеялся Эллери. — Согласно показаниям, достав кувшин и стакан из шкафчика, вы прежде всего ополоснули их в раковине.

Баярд покраснел:

— Вот как? Я и забыл.

— Естественно. Это все, что вы достали, — только кувшин и стакан?

— Это все.

— Было ли здесь что-то еще на бортике или в самой раковине?

— Нет. Чуть раньше мы с Дэви позавтракали, Дэви ушел в школу, а нашу посуду я помыл и вытер — еще до того, как спустилась Джесси. Здесь ничего не было, кроме кувшина и стакана.

* * *

Эллери стоял, размышляя о том, что ему было известно из протокола процесса.

В то утро Джессика Фокс не завтракала. Последний раз она ела накануне вечером, причем вместе с мужем и сыном, после чего никто из них не пострадал. Наутро она проснулась свежей, полной сил, в предвкушении настоящего приключения: еще бы — впервые за несколько месяцев спуститься по лестнице! Единственное, что попало в желудок Джессики в то утро, — это тот самый виноградный сок, что принес ей Баярд.

Два часа спустя ей стало очень плохо.

Тот факт, что в то утро у Джессики во рту больше ничего не было, кроме виноградного сока, подтверждался показаниями доктора Уиллоби, которому она сообщила эту крайне важную информацию, когда он приехал в ответ на панический вызов Баярда.

Очевидно, что сначала доктор Уиллоби не заподозрил преступления. Но объединение воедино всей информации привело к безусловному выводу, удовлетворившему впечатляющую вереницу медицинских светил: что Джессика умерла в результате отравления дигиталисом.

Его источник тайны не составлял. Почти полная бутылочка настойки хранилась в домашней аптечке в ванной комнате на верхнем этаже. Сердце Джессики, и так-то не слишком крепкое, было ослаблено сопротивлением пневмонии, и доктор Уиллоби на очень краткий период прописал ей настойку дигиталиса — мощный сердечный стимулятор, который широко применяется при сердечных заболеваниях для корректировки утраченной компенсации. Настойка имеет темно-зеленый цвет, получают это лекарство из наперстянки — лисьих рукавичек. Сама Джессика проинформировала доктора Уиллоби, что точно следовала его указаниям и приостановила прием предписанной дозы дигиталиса ровно две недели назад, в День памяти павших.[78]

Однако как официальное, так и неофициальные заключения медиков, сделанные на основании симптомов, которые стали наблюдаться позднее, а также одного лежащего на поверхности факта гласили, что смерть Джессики Фокс была вызвана огромной, смертельной дозой дигиталиса, принятой в то утро.

Таким образом, стало очевидно, что она не была жертвой случайной передозировки, ошибки, допущенной ею самой при обычном приеме лекарства. И столь же очевидно, что сверхдоза была ей дана намеренно вместе с едой или питьем в то утро. А поскольку, согласно ее собственному свидетельству, единственное, что она пила или ела в то утро, был виноградный сок, то вот вам элементарный вывод: завышенная доза дигиталиса была подмешана Джессике Фокс в виноградный сок.

Вопрос: как именно смертельная доза попала в виноградный сок Джессики?

Все сводится только к этому.

Глава 10

ЛИСА И ВИНОГРАД

Эллери спросил шефа полиции:

— А что, мистер Логан и Абрахам Л. Джексон уже здесь?

— Ждут на веранде.

— Я готов с ними поговорить.

Дейкин вышел и тут же вернулся; с ним вошли двое: белый мужчина средних лет, краснолицый, с громадными ручищами, в забрызганном кровью мясницком фартуке и наспех наброшенной куртке, и нервный молодой негр в армейской форме.

— Это вы мистер Логан? — Эллери обратился к мужчине в фартуке. — Вам принадлежит «Маркет Логана» в Хай-Виллидж?

— Да, — облизнув губы, ответил мистер Логан. — Это я.

— Помните показания, которые вы давали на процессе Баярда Фокса двенадцать лет назад, мистер Логан?

— Думаю, да. Да, сэр, помню.

— В тот раз вас главным образом расспрашивали о приеме от мистера Фокса телефонного заказа на доставку шести квартовых бутылок виноградного сока — это было утром в тот самый день, когда, как утверждается, была отравлена миссис Фокс. Вы это помните, мистер Логан?

— Конечно помню.

— Я бы хотел снова выслушать то свидетельство, и по возможности точно, как вы запомнили.

— Хорошо. — Проницательные глазки мистера Логана приняли задумчивое выражение; нервозность первых минут прошла, и он пытался сосредоточиться, чтобы предстать в наилучшем свете. — Насколько я припоминаю, в магазине зазвонил телефон, я снял трубку, и мистер Баярд Фокс сказал: «Мистер Логан, у нас закончился виноградный сок, а миссис Фокс сегодня спустилась вниз, впервые за все время болезни, и хочет виноградного сока. Вы не могли бы оказать мне особую любезность и прислать прямо сейчас на Холм шесть квартовых бутылок?» Дело в том, что время было неподходящее для доставки, и мистер Фокс это знал, поскольку давно уже заказывал у нас продукты. «Ну разумеется, мистер Фокс, — сказал я. — Буду рад вам угодить. Хотите что-нибудь еще?» Он сказал, что больше ничего не надо, а обычный заказ он сделает завтра. Я ничего не имел против, поскольку большинство моих клиентов живут на Холме, и я всегда считал, что хороший бизнес…

— Да-да, мистер Логан. Скажите… как вам показался по телефону голос Баярда Фокса?

— Как показался? — Торговец прищурился. — Наверное, в порядке.

— Он казался счастливым?

— Ну… вот уж счастливым мистер Фокс никогда не казался.

— Вы не помните.

Мистер Логан чуть усмехнулся:

— Думаю, вы меня поняли.

— Что было потом, когда вы повесили трубку?

— Я записал заказ.

— Вы сами?

— Да, в тот момент у меня все были заняты. Я прошел в бакалейный отдел — обычно-то я стою у мясного прилавка — и взял шесть квартовых бутылок виноградного сока с полки, где у нас фруктовые соки.

— Отечественный сорт?

— А, да.

— Бутылки были с металлическими крышками?

— Верно.

— Когда вы сняли бутылки с полки, мистер Логан, они были в безупречном состоянии? Вы не заметили дефекта, например, на какой-нибудь крышке?

— Нет, сэр. Я бы сказал, что за свою жизнь продал тысячи бутылок этого сорта и ни разу никто не пожаловался.

— Что вы сделали потом?

— Ну, я велел вот Эйбу Л… — Солдат вздрогнул и одернул китель. — Эйб работал у меня на доставке. Тебе было тогда лет четырнадцать, Эйб? — Солдат решительно кивнул. — Я говорю Эйбу: «Эйб Л., возьми грузовой «форд» и отвези эти бутылки с виноградным соком на Холм к Баярду Фоксу. Ждут прямо сейчас». Эйб сказал: «О'кей, мистер Логан» — и я еще увидел, как Эйб ставит их в пустую картонную коробку.

— Большое спасибо, мистер Логан. Это все.

Мистер Логан помедлил.

— Я вам больше не понадоблюсь?

— Думаю, нет. Спасибо.

— Ладно. — Торговец, кажется, был разочарован. На всякий случай он бросил самодовольный взгляд на Дейкина, но шеф не улыбнулся в ответ, тогда Логан хлопнул солдата по плечу: — Смотри не дай им подвести тебя под трибунал, Эйб. Удачи!

Он вышел, посмеиваясь своей остроумной реплике, которую, уж конечно, будет теперь неделями повторять своим работникам и клиентам.

Оставленный с таким напутствием солдат несколько раз судорожно глотнул и встал по стойке «смирно».

— Ну, капрал, — усмехнулся Эллери, — вижу, вы сменили работодателя.

Капрал Джексон изумленно вытаращил глаза, а потом тоже усмехнулся:

— Да, сэр. Раньше я водил грузовичок для мистера Логана и развозил заказы клиентам, теперь я вожу такой же грузовик для дяди Сэма.

— В отпуске сейчас, да?

— Да, сэр.

— Привет, Эйб Л., — сказал Дэви. — Помнишь меня?

Капрал Джексон широко улыбнулся:

— Да, сэр, капитан. Вы задали перцу япошкам, правда, капитан?

— Правда, — ответил Дэви. — Как поживает Роуз Энн?

— Вышла за меня.

— Она всегда грозилась, что так и будет!

— Родила пару ребятишек, — гордо сказал капрал Джексон.

— Молодец Роуз Энн.

— Это я молодец!

Неожиданно все вокруг, даже Баярд, заулыбались с довольным видом, и капрал Джексон совсем перестал нервничать.

— Ну, не будем отрывать вас от семьи надолго, капрал, — сказал Эллери. — Вы помните ту доставку?

— Да, сэр. Ясно все помню.

Эллери про себя поблагодарил обстоятельства: преступление совершено не в крупном городе, а в маленьком Райтсвилле. Любое дело об убийстве, случившемся в городке с десятью тысячами душ, наполовину промышленном, наполовину сельском, обязательно становится cause celebre,[79] и его подробности повторяются годами теми счастливчиками, которых оно коснулось и тем самым увековечило в истории города. Существовала, конечно, неизбежная опасность искажения деталей и раздувания подробностей при многочисленных пересказах, но ведь были и подлинные свидетельства, зафиксированные в протоколе процесса, они могли послужить отправной точкой. И ничего удивительного, что цветной четырнадцатилетний мальчик-посыльный, ставший полноправным двадцатишестилетним гражданином, в мельчайших деталях помнил все о доставке виноградного сока двенадцать лет назад. Было бы удивительно, если бы он забыл.

Капрал Джексон рассказал свою историю с достоинством, смаком и некоторым очевидным приукрашиванием, но суть рассказа в точности совпадала с показаниями, которые он давал еще мальчиком.

Он поместил шесть бутылок виноградного сока в пустую картонную коробку еще в магазине. Вынес коробку к грузовому «форду», стоявшему в узком переулочке позади магазина — в этот же переулок вела боковая дверь отеля «Апем-Хаус» и пожарный выход из кинотеатра. Эйб забрался на сиденье водителя, а коробку поставил рядом, на пустующее место пассажира. Он не оставлял коробку без присмотра, не возвращался в магазин, не бегал за угол к Элу Брауну за содовой — капрал Абрахам Л. Джексон твердил это прямо-таки со страстью, как и в тот раз, когда сидел в кресле свидетеля под перекрестным допросом. Устроив коробку с виноградным соком (она все время была у него на глазах, на этом он настаивал), он поехал по переулку к выезду на Вашингтон-стрит, затем через Площадь повернул на Лоуэр-Мейн и по Аппер-Уистлинг направился к Хилл-Драйв в северо-восточной части города.

Эйб не делал никаких остановок, ни с какой целью. («Выехав на Аппер-Уистлинг, я даже не переключал передачу, пока не оказался под Холмом, и только тогда перешел на вторую, потому что старый грузовичок не тянул вверх», — утверждал капрал Джексон.) На маршруте никто к нему не подсаживался. Ни один человек не голосовал на дороге.

— Бутылки с виноградным соком находились рядом со мной до самого дома мистера Фокса. Там я остановил машину, выпрыгнул из кабины, взял коробку и отнес ее в кухню через заднюю дверь.

Он видел братьев Фокс — обоих он хорошо знал, они разговаривали на кухне. Да, он заметил у раковины кувшин и стакан темно-красного стекла. Он это помнил, потому что, когда он поставил коробку на стол, мистер Баярд Фокс сказал: «Ты добрался потрясающе быстро, Эйб Л. Большое спасибо. Вот, у меня уже и кувшин ждет!» Затем Эйб Л. протянул мистеру Баярду копию счета, выписанного мистером Логаном, а мистер Баярд попросил включить это все в счет за следующий, регулярный заказ. Когда Эйб Л. выходил через заднюю дверь, мистер Баярд как раз вынимал из коробки одну квартовую бутылку.

* * *

Капрал Джексон удалился, и Эллери спросил Баярда:

— Вы достали из коробки одну бутылку сока. Не произошло ли чего-нибудь в тот момент — пожалуйста, попытайтесь вспомнить, Баярд, — не было ничего такого, что продиктовало вам выбор этой конкретной бутылки?

Баярд покачал головой.

— Там было шесть бутылок, и все одинаковые, я просто взял первую попавшуюся. Мистер Квин, остальные пять бутылок были переданы на анализ в лабораторию Зиглица в Конхейвене, — вмешался шеф Дейкин. — Как и то, что осталось в квартовой бутылке, из которой мистер Фокс налил сок для миссис Фокс. Весь виноградный сок, оставшийся в бутылках, получил в лаборатории Зиглица ясное заключение. Абсолютно чистый сок, так было сказано в отчете.

— Я знаю, Дейкин, — мягко произнес Эллери. Простите, но я хочу сам пройти весь путь.

Дейкин покраснел и закашлялся.

— Итак, Баярд, вы взяли из коробки одну бутылку наугад. И что потом?

— Потом я залез в какой-то из этих ящиков… — Баярд уставился на многочисленные ящики, постоял немного и потряс головой. — Теперь я уже забыл, в каком из них это лежит, — в общем, я взял из ящика открывалку для бутылок и снял металлическую крышку. Потом налил виноградный сок из бутылки в стакан до самых краев — это был первый из двух стаканов сока, которые я наполнял из этой бутылки.

— А вы помните, Тальбот, как Баярд это делал? — вдруг спросил Эллери.

Тальбот вздрогнул:

— Да. Да, мистер Квин. Он именно так и сделал. Я стоял вот здесь, когда Баярд наливал стакан.

— И приблизительно в это время, не так ли, Баярд, вас прервали во второй раз?

— Прервали? О… да. Из аптеки доставили флакон с аспирином.

Эллери бросил взгляд на шефа полиции.

— Будьте добры, — сказал он, — я хотел бы поговорить с Элвином Кейном.

* * *

Полотняный костюм сидел на нем как влитой, в руке панама, лысина на макушке тщательно прикрыта прядью волос. Элвин Кейн упругой походкой вошел в помещение, приостановился и обвел собравшихся быстрым взглядом. В уголках глаз у него залегли темные морщинки, под глазами мешки; он был бледен, из-за чего загар приобрел лиловатый оттенок.

— А, и ты тут, Линни, привет. — Фармацевт Кейн нервничал.

— Привет, Элвин.

— Дэви! Как поживаешь, мальчик?

Дэви не ответил.

Кейн метнул взгляд в сторону Баярда, но не стал с ним здороваться. Однако вежливо поклонился Тальботу Фоксу и его жене и застыл на месте, держа панаму за поля.

Во время процесса фармацевту Кейну, вероятно, было под тридцать, подумал Эллери. Суперпривереда, сплошная безукоризненность… на вид, но что там внутри — можно только гадать. Носки туфель сверкают. На одежде ни морщинки, ни пятнышка. Весь прожарен на солнце. Наверное, играет в гольф с неистовой и ненужной страстью. Провинциальный хлыщ, всегда с готовой остротой, с вечной тоской по большим городам и вечным стремлением их избегать, радость местных галантерейщиков.

— Мистер Квин. — Шеф Дейкин поманил за собой Эллери.

Он извинился и отошел с ним в уголок.

— Думаю, вам следует знать, — прошептал Дейкин. — Кейн здорово увивался вокруг Линды Фокс, когда она еще только подрастала. Наверное, и сейчас тоже.

— Дэви упоминал. Но я не принял всерьез. Линда — и это чучело?

— О, для малышки Лин он никогда ничего не значил. Но Кейн — он из тех типов, которые считают, что девушки не могут перед ним устоять.

— Да он ей в отцы годится.

— Элвин тратит на себя кучу денег, хочет сохраниться, — сухо ответил шеф. — Во всяком случае, его намерения совсем не отеческие.

— И что же, насчет Линды это у него серьезно?

— Насколько серьезно он вообще может относиться к женщине.

— Спасибо, Дейкин.

Они вернулись на середину кухни.

— Долго я вас не задержу, мистер Кейн, — учтиво произнес Эллери. Пока они с Дейкином шушукались в углу, нервозность Кейна еще возросла. — Вам известно, что мы тут хотим сделать?

— Шеф мне сказал, когда звонил.

По его тону ничего нельзя было определить — в высшей степени уместный тон.

— По-видимому, вы понимаете, как это важно для Дэви Фокса и Линды.

— По-моему, это просто бред какой-то, — сказал Элвин Кейн. — Но если вы так говорите, приятель, — о'кей. — Он улыбнулся Линде, показав ямочку на подбородке: — Я сделаю, что смогу, детка.

— Спасибо, Элвин.

Дэви тяжело дернул кадыком.

— Вопрос только в том, — беспечно сказал фармацевт, — что именно.

Он острит, несмотря на серьезность момента, подумал Эллери. Это позволяет ему подняться над ситуацией. На самом деле он боится и чувствует себя очень неуверенно.

— Что вам нужно сделать, мистер Кейн? То же самое, о чем я прошу каждого: всего лишь сказать мне правду.

— Конечно! Спрашивайте! — вспыхнул Кейн. — Почему бы мне не сказать правду? У меня нет причин ее скрывать!

И мистер Кейн вызывающе посмотрел на Эллери. Неспроста.

— Разумеется, — улыбнулся Эллери. — Ну, давайте приступим. Теперь, как я понимаю, вы владеете аптекой в Хай-Виллидж, но двенадцать лет назад, когда шел процесс над Фоксом, вы просто были там служащим?

Элвин уже взял себя в руки.

— Гнул спину на старого Майрона за двадцать восемь зернышек в день, — живо отозвался он. — Пару лет назад, когда Гарбек умер, я выкупил лавку — со всеми потрохами. Я всегда говорил, что так и будет.

— Вы были свидетелем на процессе мистера Фокса.

— Поддакивал. Про аспирин.

— Ну уж и показания, — ловко ввернул шеф Дейкин, — только в окно вышвырнуть.

Кейн улыбнулся — как оскалился:

— А я-то тут при чем, шеф? Меня вызвали в суд. Я сказал то, что знал. А что они с этим сделали, мне наплевать.

— Аспирин, — задумчиво произнес Эллери. — Минутку. Баярд, как это вышло, что Элвин Кейн принес утром пузырек с аспирином?

— Я позвонил в аптеку в Хай-Виллидж накануне вечером, — объяснил Баярд. — У Джесси немного болела голова, ей нужен был аспирин, я поискал в нашей аптечке, но не нашел. Поэтому я позвонил фармацевту. Ответил Элвин, клерк. Я попросил его немедленно доставить пузырек с сотней таблеток. Элвин ответил, что ему не на кого бросить аптеку, потому что Гарбек рано ушел домой, но он занесет пузырек утром. Я повесил трубку, сбегал к Тальботу, взял у Эмили аспирин, помнишь, Эмили? — Эмили Фокс просто кивнула. — Дал Джесси две таблетки, и через полчаса головная боль у нее прошла. А на следующее утро, когда я на кухне наливал виноградный сок в стакан и разговаривал с Тальботом, Элвин принес пузырек с сотней таблеток.

— Вы ничего не забыли, Баярд? — спросил Эллери. — Насчет разногласий между вами и Кейном предыдущим вечером, когда вы звонили в аптеку?

— Ах, это, — слегка улыбнулся Баярд.

— Вы тогда накричали на меня, Фокс, — сказал Элвин Кейн. В его снисходительном тоне сквозило презрение, как-то само собой возникшее, не нарочитое, в этом Эллери был уверен.

Дэви напрягся, но стоило Линде взять его за руку, как он успокоился.

— О чем был спор, мистер Кейн?

— Когда Фокс позвонил и попросил меня доставить ему упаковку аспирина, я спросил: «Скажите, мистер Фокс, что вы делаете с лекарствами — вы их едите?» Понимаете, я пошутил. Но он рассердился и захотел узнать, какое «право» я имею с ним говорить «в таком тоне», и наплел еще много всякой ерунды. Тогда я сказал: «Слушайте, только вчера я доставил вам спирт для растираний, зубной эликсир, йод, всякие лекарства, и в том же заказе был пузырек с сотней таблеток аспирина. Только не говорите мне, что вы приняли все сто таблеток меньше чем за два дня! Он разозлился и сказал, что еще только не хватало передо мной отчитываться, и на что это я намекаю своими «таблетками», и пригрозил, что пожалуется мистеру Гарбеку, если я немедленно не пришлю ему пузырек. Ну, тут и во мне взыграло. «Послушайте, Фокс, старина, — сказал я, — мне не нужен ни ваш Майрон — старая перечница, ни вы, а что касается этой работы, то Гарбек знает, куда он может ее засунуть». И еще кучу всякого — о слишком капризных клиентах и все в таком духе. Ну вот, мы еще какое-то время выясняли отношения, потом оба успокоились, извинились, а под конец я сказал, что завтра утром в первую очередь забегу к нему с аспирином — что я и сделал. Вот и все, больше ничего не было, — завершил рассказ Элвин Кейн и зачем-то подмигнул.

— Когда на следующее утро вы принесли аспирин, то вошли через заднюю дверь? Прямо в кухню?

— В точку, дружище. Здесь были братья Фокс, о чем-то трепались, и Баярд как раз наливал виноградный сок из полной бутылки в темно-красный стакан, налил до самых краев. Я бросил аспирин на стол — вот сюда — и спросил: «Больше не сердитесь, мистер Фокс? За вчерашнее?» Дело-то было в том, что перед этим я перебрал пива в гриль-баре, вот мне и ударило в голову, ха-ха! А Фокс отвечает: «Нет, конечно. Запиши это на мой счет, Элвин». И я ушел.

— И что же, Баярд Фокс ни на секунду не оставлял темно-красный стакан с соком? Не поворачивался к нему спиной, например?

— Как бы он сумел? Он наливал сок, пока говорил со мной. Когда я уходил, он лил в стакан из бутылки по второму разу.

— Спасибо, мистер Кейн. Это все.

— Сдачу оставь себе, старик. Ну, Линда, увидимся! Заглядывай — хоть с муженьком, хоть без него!

И Элвин Кейн удалился, на ходу прилаживая на голове панаму под немыслимым углом.

— В один прекрасный день, и очень скоро, — ровным голосом поведал публике Дэви, — я сшибу эту шляпу у него с головы и заткну ему пасть.

* * *

Эллери хмуро молчал. По-видимому, эта прорва аспирина не давала ему покоя. Затем он сказал:

— По поводу аспирина, Баярд. Что случилось с упаковкой, которую Кейн доставил днем раньше?

— Не знаю. Я сам распаковал заказ и все, что там было, — йод, зубной эликсир, аспирин и прочее, — убрал в аптечку в ванной. Но в тот вечер, когда у Джессики заболела голова, и ей понадобился аспирин, пузырька там не оказалось.

Эллери взглянул на шефа Дейкина:

— Не помню, чтобы в протоколах суда была зафиксирована пропажа пузырька с аспирином, Дейкин. Почему это пропущено?

— Потому что это не имеет отношения к смерти миссис Фокс, — отозвался полицейский. — Поэтому и показания Кейна не были включены… то есть об аспирине. Телефонный звонок и ссору, конечно, приобщили к делу.

— И вскрытие не показало необычное содержание аспирина?

— Нет, не показало.

— И разумеется, — раздраженно продолжал Эллери, — между аспирином и дигиталисом нет никакой известной мне медицинской связи. Вот же странный какой-то поворот, — пожаловался он. — Тупик. Куда мог подеваться новый, фактически нераспакованный пузырек с аспирином? Сто таблеток…

Он обращался не к Баярду, но ответил именно Баярд:

— Мы не стали ломать над этим голову, мистер Квин. Просто решили, что пузырек завалялся где-то в доме.

Эллери вздохнул:

— Ладно, вернемся к приготовлению питья, которое отравило Джессику Фокс.

* * *

— Проведенное нами до сих пор расследование, — задумчиво заговорил Эллери, — показало, что в бутылке концентрированного виноградного сока, из которой Баярд наполнил темно-красный стакан, дигиталиса быть не могло. Эта квартовая бутылка была в числе шести только что доставленных от Логана, Баярд выбрал ее наугад, снял с нее крышку и налил первый стакан до краев. Значит, к этому моменту виноградный сок был без примесей. А что можно сказать о самом стакане?

— В суде все это рассматривалось, мистер Квин, — терпеливо произнес шеф Дейкин.

— Давайте следовать порядку. Возможно ли, что яд находился в стакане, в который вы, Баярд, налили виноградный сок из бутылки?

— Невозможно, — сказал Баярд. — Прежде чем наливать сок, я тщательно вымыл стакан горячей водой.

— Тальбот, вы видели, как ваш брат это делал?

Тальбот Фокс кивнул.

— Стакан вымыт. Дальше. Возможно ли, что была отравлена вода из-под крана? Вода, которой мыли стакан?

Шеф полиции покачал головой:

— Если вы вспомните материалы суда, мистер Квин, там говорится, что мы обратились в лабораторию Зиглица и попросили провести анализ воды из обоих кранов на кухне. Ее проверял и главный химик из Управления водных ресурсов штата. В обоих отчетах подтверждается чистота воды — как горячей, так и холодной.

— Хорошо, — кивнув, сказал Эллери. — Таким образом, мы имеем неотравленный виноградный сок в неотравленном стакане, промытом неотравленной водопроводной водой. Что вы сделали дальше, Баярд?

— Вылил виноградный сок из стакана в кувшин, в тот кувшин из темно-красного набора. Затем…

— Стоп. Логичный вопрос: мог ли яд содержаться в кувшине!

Баярд пожал плечами:

— Я вымыл кувшин горячей водой вместе со стаканом.

— Подтверждаю, — добавил его брат и слегка усмехнулся. — На самом деле я уже это подтверждал.

— Значит, кувшин исключается. Продолжайте, Баярд. Что вы сделали потом?

Баярд стал объяснять, причем заметно было, что он теряет терпение — впервые с начала расследования. Вероятно, детектив Хауи, напустивший на себя вид сфинкса, контролирующего разбирательство, ошибочно принял нетерпение за своеволие. Толстяк поднялся на ноги и ткнул указательным пальцем в тощее плечо Баярда, напоминая ему, что по закону он заключенный и любое его подозрительное движение обязательно приведет к мгновенным и беспощадным последствиям. Но Баярд просто дернул плечом.

Джессика, по его словам, предпочитала виноградный сок, разбавленный водой в соотношении 50 на 50 — половина сока, половина воды. Вылив в кувшин два полных стакана виноградного сока, он после этого дважды наполнял стакан холодной водой из-под крана и Выливал эту воду в кувшин с соком.

— И поскольку воду из холодного крана химики также объявили чистой, — задумчиво сказал Эллери, — значит, в этот момент содержимое кувшина — концентрированный виноградный сок пополам с водой — также оставалось неотравленным. — Эллери прищурился. — Нет. Не обязательно. Теоретически яд все-таки мог быть в холодной воде.

— Но я вам говорю, что холодная вода, как и горячая, была в порядке, мистер Квин, — возразил Дейкин.

— Тем не менее.

— Как же?

— Кран, Дейкин. Это старая уловка — поместить яд, например, под фильтр крана, и когда вы открываете кран, яд смывается в сосуд вместе с водой.

Но шеф полиции только улыбнулся:

— Мы и это не упустили, мистер Квин, хотя данный факт суду представлен не был — просто у защиты подобного вопроса не возникло. Оба крана были сняты и тщательно исследованы. Разумеется, был выполнен химический анализ. В моих отчетах утверждается, что в обоих кранах — горячем и холодном — яда не было. Ни дигиталиса, ни какого-либо другого постороннего вещества.

Эллери состроил гримасу:

— Это плохо. Кстати, темно-красный стакан вмещает приблизительно полпинты жидкости?

— Ровно полпинты, мистер Квин.

— Значит, теперь мы получили кувшин с целой квартой жидкости — два стакана, или одна пинта, концентрированного виноградного сока и два стакана, или одна пинта, холодной воды, — и достоверно известно, что эта смесь не содержала дигиталиса, равно как и сам кувшин и сам стакан. Что было дальше, Баярд?

— Я добавил лед.

— Лед! — Эллери бросил взгляд на высокий холодильник. — Лед из электрического холодильника! Еще один старый трюк. Дигиталис был смешан с водой в формочке для льда. Вода замерзла, получились кубики, вы их использовали, Баярд, а в них содержался яд. Яд во льду!

Но прежде чем Эллери успел воодушевить публику этой гипотезой, шеф Дейкин ее сокрушил.

— Я допускал такую возможность, мистер Квин, — простодушно признался он. — Но в то утро Баярд Фокс использовал лед не из электрического холодильника. Он вообще его разморозил накануне вечером.

— Ну и где же он взял лед, который положил в кувшин с виноградным соком? — сердито спросил Эллери.

— В летнее время Фоксы пользовались старомодным ледником, вот тут, на задней веранде. Это как бы дополнительная емкость для хранения пива, арбузов и других летних продуктов. Здесь у многих жителей есть такие. И всего за день до этого Райтсвиллская морозильная компания доставила сюда два брикета льда по 50 фунтов. Предприятие это крупное, мистер Квин, абсолютно надежное, с современным очистительным цехом. Вряд ли можно предположить, чтобы в таком брикете льда был заморожен дигиталис! С помощью пестика для колки льда, который также предоставлен этой компанией, мистер Фокс отколол от одного брикета кусочек льда, обмыл его холодной водой из-под крана и бросил в кувшин. Все это выяснилось на процессе, но по каким-то причинам судья Ньюболд распорядился вычеркнуть из протокола, вот вы и не в курсе.

— И лед мы тоже исключаем, — проворчал Эллери. — Ладно, Баярд, после этого в вашем распоряжении оказался темно-красный кувшин, содержащий кварту разбавленного виноградного сока и немного льда — точнее, кусок льда, — и в тот момент все это было чистым. Ваш следующий шаг?

Баярд взял еще один стакан из темно-красного набора для холодных напитков, стоявшего в шкафчике.

— Мог ли дигиталис оказаться в этом втором стакане?

Нет, и этот стакан Баярд тщательно вымыл.

— Ни Дэви, ни я, — с улыбкой заметил Баярд, — не были крупными специалистами по мытью посуды, и поэтому я все споласкивал перед использованием, пока Джессика болела, — просто на всякий случай, для самоуспокоения. Тальбот видел, как я мыл второй стакан.

Эллери кивнул.

— Кажется, в этот момент ваш брат и ушел?

— Да. Я только что вымыл второй стакан. Разговор мы завершили. Тальбот сказал, что здорово опаздывает — ему ведь надо было в цех. Он вышел из кухни, спустился с заднего крыльца, через два сада прошел к своему гаражу, и скоро я услышал, как он выехал на дорогу и стал спускаться с Холма… Вы ведь просили — во всех деталях, — довольно неожиданно добавил Баярд.

Странное какое-то замечание… И сразу же впечатление, все это время формировавшееся в голове Эллери, обрело полноту и законченность. Рассказывая о тех событиях, Баярд Фокс нападал, и нападал в первую очередь на своего брата Тальбота… словно в мыслях Баярда Тальбот Фокс, уж во всяком случае, был не тем, кем казался.

Возник вопрос: действительно ли Баярд так думает, или это лишь хитроумная попытка внушить Эллери подозрение против Тальбота?

* * *

Интерес к расследованию, естественно ослабевший в ходе долгих расспросов, вновь обострился, потому что они подошли к центральному эпизоду: муж на кухне с кувшином виноградного сока, жена лежит на диване в гостиной, и больше в доме ни души.

Баярд заговорил с угрюмой монотонностью:

— Я принес кувшин и стакан в гостиную и поставил на кофейный столик перед диваном. Спросил Джесси, как она себя чувствует. Она ответила, что прекрасно, тут внизу очень славно. Обрадовалась, что я сделал ей сок. Правда, заметила, что ей не следует пить со льдом — доктор Уиллоби был категорически против льда вообще и никому не рекомендовал сильно охлажденное питье, не говоря уж о больных пациентах, а я об этом совсем позабыл. Так что я выудил кусок льда из кувшина — выловил краешком стакана. Поскольку лед находился в кувшине несколько минут, не более, то виноградный сок не успел охладиться…

— Кроме того, это значит, что он почти не растаял, — подчеркнул Эллери. — То есть в кувшине по-прежнему оставалась примерно кварта жидкости. Выловив лед, вы налили сок в стакан, Баярд?

— Не сразу, нет. Просто поставил пустой стакан на кофейный столик, рядом с кувшином.

— Понятно. Кувшин тоже так и стоял на кофейном столике? Все время, пока вы находились в гостиной с женой?

— Да.

Эллери помрачнел:

— Итак, доказана чистота всех веществ. Также доказано, что все сосуды, использованные при подготовке виноградного сока, были чистыми. Однако бесспорно и то, что сверхдоза дигиталиса должна была находиться в виноградном соке, поскольку только его касались губы Джессики Фокс до того, как ей стало очень и очень плохо. Единственно возможное заключение: яд должен был попасть либо в кувшин, либо в стакан, из которого пила Джессика, уже после приготовления напитка.

Дейкин хмуро кивнул:

— То-то и оно, мистер Квин. Вот вы к этому и пришли. Яд был подмешан Баярдом после того, как Тальбот покинул его дом и…

— Пожалуйста, Дейкин.

Дейкин умолк.

— Давайте посмотрим, нельзя ли ограничить возможности или стаканом, или кувшином. В показаниях ведь что-то было о разбитом стакане?

— Да, — откликнулся Баярд. — Мы посидели за разговором несколько минут, и Джесси потянулась за стаканом, чтобы я ей налил. Но она еще была довольно слаба, и стакан оказался для нее неожиданно тяжел. Он выскользнул у нее из руки, ударился о край столика и разбился.

Баярд собрал осколки разбитого стакана и понес на кухню. Жена пошла тоже.

— Пойду с тобой, — сказала Джессика. — Хочу посмотреть, на что стала похожа моя кухня. Могу себе представить, какой беспорядок вы с Дэви там учинили!

Итак, муж с женой вместе прошли из гостиной на кухню. И пока Баярд выбрасывал осколки в мусорное ведро, Джессика своими руками достала третий стакан из того же набора, стоявшего в шкафчике. Затем они медленно вернулись обратно в гостиную, и Джессика сама несла стакан. Баярд взял кувшин с кофейного столика и налил соку в стакан, который протянула Джессика.

И Джессика выпила.

* * *

— С той минуты, как вы принесли виноградный сок в гостиную, вы находились с женой неотлучно? — резко спросил Эллери.

Баярд кивнул.

— Ваша жена не оставалась одна — с кувшином или со стаканом, из которого пила?

— Ни на мгновение, мистер Квин.

— Когда вы возвращались из кухни, ничего не случилось? Какая-нибудь мелочь, которая могла отвлечь вас, заставить на несколько секунд повернуть голову в сторону?

— Нет, мистер Квин. Джесси все воспринимала легко, и, между прочим, на всем пути туда и обратно я поддерживал ее за талию. Стакан, который она несла, я не упускал из виду ни на секунду.

— Иначе говоря, Баярд, — и это крайне важно, так что как следует подумайте, прежде чем ответить, — иначе говоря, по вашему мнению, ваша жена не могла самолично добавить сверхдозу дигиталиса в кувшин или в стакан, из которого она впоследствии пила?

Баярд категорически помотал головой:

— Дело не в моем «мнении», мистер Квин. Этого не было. Просто не было. Если бы она что-то сделала, я бы увидел. У нее не было возможности даже в те моменты, когда я подбирал осколки стакана в гостиной или бросал их в ведро для мусора на кухне. Я готов присягнуть. Вообще-то я уже присягал. Через все это я прошел на суде, а до суда — с моим адвокатом. Это не Джесси. Не сама Джесси.

— Могу понять, — процедил сквозь зубы Эллери, — почему ваш адвокат был так сердит на вас во время процесса.

— Я говорил правду. И сейчас продолжаю говорить правду.

— Значит, дигиталис в соке не является делом рук самой Джессики — самоубийства не было. — Эллери помолчал. Затем попробовал еще раз: — Посмотрим, на чем мы остановились. Мы считаем доказанным, что дигиталис находился в кувшине или в стакане. Разбитый стакан не в счет, им вообще не пользовались.

Был ли яд в том стакане, которым пользовались? Единственным человеком, который притрагивался к этому стакану, была сама Джессика, а вы, Баярд, самым серьезным образом заявляете, что она не могла и не имела возможности влить яд в стакан незаметно от вас. Значит, яд был не в стакане.

Отсюда следует, что яд добавили в кувшин — когда в нем уже был разведен виноградный сок. То есть, когда вы с женой вернулись из кухни в гостиную и вы наполнили стакан, который она держала, виноградный сок в кувшине уже был отравлен.

И вот вопрос: когда именно в этот кувшин попал дигиталис? Знаете, Дейкин, когда я искал лазейку в деле против Баярда Фокса, то мне в первую очередь пришло на ум, что существует интервал, в течение которого кувшин с виноградным соком находился вне поля зрения Баярда… и Джессики. В этом интервале кувшин оставался без присмотра.

— Когда же это было? — быстро спросил шеф полиции.

— Когда Джессика нечаянно разбила стакан и они с Баярдом ходили на кухню за другим. В этот краткий промежуток времени кувшин с виноградным соком стоял на кофейном столике в гостиной, оставаясь без присмотра. Можно предположить, что, пока Фоксы были на кухне, кто-то вошел в дом через переднюю дверь или влез в окно первого этажа, например в окно гостиной, отравил содержимое кувшина и тем же путем удалился, — вот почему меня так интересовали сетки на окнах.

— А, это. — Дейкин покачал головой.

— Да, знаю. Я прочитал показания в протоколе процесса. На перекрестном допросе трое свидетелей показали, что в этот период никто не мог попасть в дом: Эмили Фокс, которая после визита к Джессике подрезала розовые кусты у себя в саду перед домом, президент Общественной трастовой компании Хэллам Лак с женой. Они ехали на машине с Холма в город и остановились поболтать с Эмили Фокс в саду.

Эмили кивнула:

— Мы все трое видели гостиную Джесси через открытое окно. Пока мы разговаривали, никто не мог войти в ее дом ни с видимой нам стороны, ни со стороны входа. Никто и не входил. Мы видели, как в гостиной появился Баярд с кувшином и стаканом, видели, как Джесси уронила стакан, как они вдвоем вышли из комнаты, как они вернулись и Баярд налил виноградный сок из кувшина, взятого с кофейного столика, в стакан, который Джесси принесла с собой. Мы даже видели, как Джесси пила сок. — По телу Эмили пробежала дрожь. — Почти сразу после этого мистер и миссис Лак сели в машину и уехали, а еще через несколько минут я отправилась в Лоу-Виллидж, на ленч в «Восточную звезду».

У Эллери был унылый вид.

— Таким образом, эту логическую возможность мы отбрасываем. Я уже беседовал с супругами Лак, и они дословно подтвердили свои первоначальные показания. По этому пункту нет абсолютно никаких сомнений. У вас троих был полный обзор фасада и одной стороны дома, а другая сторона и задняя дверь находились в поле зрения четы Фокс.

Кроме того, вы трое — Эмили Фокс, мистер и миссис Лак — присягнули, что, пока Баярд и Джессика отсутствовали, никто в гостиную не заходил.

Это значит, что виноградный сок в кувшине уже содержал яд к тому моменту, когда Баярд принес его в гостиную.

Атмосфера в сырой и пыльной кухне сгущалась. Дэви кусал губы. Его отец держался невозмутимо, без напряжения, все с той же слабой усмешкой. Все смотрели на этих двоих, они же старались не глядеть друг на друга.

— И это приводит нас к крайне важному вопросу о благоприятной возможности. У кого была возможность влить большое количество дигиталиса в кувшин с виноградным соком? У Джессики? Баярд сам сказал, что у нее не было такой возможности. У Эмили?

Эмили ахнула и окаменела. Ее близорукие карие глаза возмущенно сверкнули. А Квин спокойно продолжал:

— Эмили ушла из этого дома раньше, чем Баярд приготовил виноградный сок. Еще даже раньше, чем подъехал юный Джексон из магазина Логана с шестью бутылками сока.

— Ну знаете! — резко выкрикнула Эмили. — Из всех…

— У Тальбота Фокса?

У Тальбота было время взять себя в руки, и внешне он никак не прореагировал.

— Действительно, Тальбот присутствовал на кухне все время, пока готовился виноградный сок, но на суде показал, что у него не было ни одного физического контакта ни с компонентами, ни с сосудами — он ни разу ничего не коснулся и даже не подходил на расстояние вытянутой руки к чему-либо, связанному с напитком, который готовил Баярд. — Эллери искоса взглянул на Баярда: — И мне помнится, Баярд, что вы сами подтверждали в суде правдивость этих показаний.

Эллери замолчал: интересно, что он скажет? Но Баярд монотонно произнес:

— Когда мы с братом разговаривали на кухне, у него не было возможности влить дигиталис в виноградный сок.

Была ли какая-то натяжка, пусть малейшая, в этом его определяющем заявлении? Он стоял и смотрел на Эллери глубоко печальным, бесконечно горьким взглядом.

Или это шедевр изобретательности, или неосознанное проявление окончательно рухнувших надежд.

Все перемешалось. Что он за человек? Плетет ли он двойную интригу или совершенно искренен? Никому не дано понять ход его мысли и представить себе его мотивы.

Эллери пересилил себя и кивнул:

— Больше никто не был вовлечен — только ваша жена, брат и невестка. Ну и вы сами, Баярд. Джессику, Тальбота и Эмили мы освободили от обвинения по чисто фактическим основаниям. Остаетесь… вы сами, Баярд.

Дэви отвернулся, задыхаясь. Линда всхлипнула. Она попыталась взять мужа за руку, но он ее выдернул.

— Баярд, вы единственный, — с расстановкой произнес Эллери, — единственный человек в штате, стране, в Солнечной системе, который мог вылить дигиталис в кувшин виноградного сока, предназначенный для Джессики Фокс. Вы — единственный человек во вселенной, кто мог ее отравить. И в подтверждение: была ли у вас возможность? Определенно была. После ухода вашего брата, Баярд, вы оставались одни и могли вылить яд в виноградный сок как на кухне, так и по пути в гостиную.

Дэви украдкой бросил взгляд вниз, на руки. Но Эллери это заметил — как и то, что они трясутся и что Дэви поскорей засунул их в карманы. Линда тоже это увидела и отвела взгляд, уставившись в стену, словно уже оказалась в келье, где должна провести всю оставшуюся жизнь.

— Вот к этому-то все и свелось в суде двенадцать лет назад, — хрипло сказал Баярд. — Я должен был согласиться тогда и соглашаюсь теперь, что все это абсолютно верно — что я единственный мог отравить виноградный сок. Есть только одно возражение, — у него вырвался смешок, — я этого не делал.

И через секунду добавил как бы импульсивно:

— Я и тогда этого не понимал, мистер Квин, и сейчас, после двенадцати лет размышлений в тюремной камере… все еще не понимаю.

Эллери открыто и грубо изучал его лицо, Баярд вспыхнул и отвел глаза. Но эта вспышка была вызвана не виной, а гневом. И отвернулся он, чтобы скрыть отчаяние, которое мог выдать его взгляд.

В этот момент детектив Хауи выступил с одним из своих редких комментариев:

— Это глупо.

Эллери не ответил.

Откликнулся шеф Дейкин.

— Нет, это не глупо, — спокойно сказал он, — просто пустая трата времени, мистер Квин. Все уже было доказано. Все это составило косвенное доказательство вины Баярда Фокса. В деле не нашлось ни одной щелки — ни тогда, ни теперь.

Эллери сжал челюсти.

— В этом я должен убедиться сам, — процедил он.

* * *

Хауи взял Баярда за локоть и повел обратно в соседний дом, Эмили и Тальбот Фокс в колючем молчании пошли следом, а капитан Фокс не торопился уходить.

— Попытка была превосходная, мистер Квин, — криво улыбаясь, сказал Дэви.

— Разве это попытка, Дэви? — Эллери покачал головой. — Боюсь, никто так и не понял, зачем мы здесь собирались. Я и не надеялся всерьез, что сегодня утром что-либо обнаружится. Из протокола явствует, что прокурор Том Гарбек и шеф полиции Дейкин проделали кропотливую работу. Сегодня у нас было нечто вроде разминки, Дэви. Теперь мы точно знаем ситуацию и можем двигаться вперед.

— Двигаться к чему? — Дэви продолжал улыбаться.

Линда встревоженно подергала его за руку.

Эллери посмотрел на него, и под этим прямым взглядом Дэви покраснел и опустил глаза.

— Не знаю, Дэви. Сейчас кажется, что нам только и остается подтверждать всесильные обстоятельства, при которых вина за преступление падает на вашего отца. Но ничего нельзя сказать заранее.

— Значит, вы не думаете, что все безнадежно? — Линда чуть не кричала, хватаясь за соломинку.

Эллери взял ее руку.

— Линда, я убедился, что нет безнадежной ситуации, если в ней скрывается хоть какая-либо надежда. Не знаю, есть она тут или нет. В этом деле для меня еще масса нерешенных вопросов. Скажу так — я не удовлетворен. Я буду продолжать расследование. Хочу тщательно изучить все факты — рассмотреть их снова и снова. Только когда я буду стопроцентно убежден в их логической безупречности, и что не существует фактов, которые могут изменить данную конструкцию… только тогда я сдамся и отправлюсь домой.

Глава 11

ПО СЛЕДУ ЛИСА

Эллери позвонил в кабинет доктора Уиллоби:

— Сейчас к вам можно подъехать, доктор?

— А через час сможете? — спросил доктор Уиллоби. — К тому времени я закончу прием.

— Хорошо, через час.

Повесив трубку, Эллери в задумчивости на нее уставился. Доктор Уиллоби не горит энтузиазмом, это точно. И Квин опять принялся гадать, что же такое скрывает врач — если ему вообще есть что скрывать.

Эллери решил проветриться — выбросить из головы детали дела и дать ей отдых после интенсивной утренней активности. Он знал по опыту, как полезен такой режим, если подходишь к некоей точке, когда кажется, что ты сделал все и остается только признать свой провал. Он не чувствовал в себе и половины того оптимизма, который пытался внушить Дэви и Линде. По правде говоря, дело выглядело хуже некуда, и лишь призрачный отсвет допущения, что Баярд Фокс говорит правду, давал хоть какой-то стимул для поисков. Эллери определял это именно в таких расплывчатых словах, он никак не мог бы сказать, что верит Баярду, но даже и это слабое допущение смотрелось очень сомнительно: а вдруг он строит себе иллюзии или принимает желаемое за действительное или вообще это результат искусно разыгранного спектакля? Разве можно быть уверенным, что отец Дэви не играет роль безвинной жертвы?

Шагая вниз с Холма, Эллери пытался прогнать эти мысли. День был славный, громадные тенистые деревья распространяли покой над тропинками. Но в душе у него покоя не было, выбросить из головы вереницу фактов оказалось выше его сил. Так что, спускаясь в город, он заново их обдумал. И очень скоро возникло странное чувство, которое заставило его разволноваться: он что-то упустил. Что-то жизненно важное. Оно было там, прямо на виду — и невидимое. Нечто такое, что могло бы все объяснить.

Ощущение стало настолько сильным, что перед офисным зданием на углу Слоукем и Вашингтон, напротив «Маркета Логана», Эллери остановился, чтобы еще раз мысленно пробежаться по всей цепочке. Но это «что-то» по-прежнему от него ускользало.

Разозлясь на самого себя, он вошел в офисное здание и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж, где нашел дощечку с именем доктора Уиллоби.

Он вошел. Приемная, забитая древней мебелью с бугристыми сиденьями, с потерявшими цвет эстампами столетней давности и захватанной периодикой, была необитаема. Доктор Уиллоби в белом халате сидел в одиночестве у себя в кабинете, витая мыслями где-то вдали.

Но старый врач тут же встал и, широко улыбаясь, вышел в приемную:

— Я отпустил сестру домой, мистер Квин, так что все мои владения в полном нашем распоряжении.

— Вы что-то хотите мне сказать!

— Ну не знаю, — медленно начал доктор. — Давайте лучше в кабинет… Не знаю, что вам известно, а что нет. Причина, которая заставила меня расчистить территорию, состоит в том, что я не очень-то горжусь своей «ролью» — так, вероятно, вы это назовете — в деле Джессики Фокс. За двенадцать лет это вымотало мне душу.

— Понимаю, — сказал Эллери, хотя не понял ничего. — Кстати, пока мы не углубились во что-то другое: Джессика Фокс действительно вам говорила, что в то утро она ничего не пила и не ела, кроме одного стакана виноградного сока, который ей налил Баярд?

— Да, это так. Приехав к ней, я ее спросил, что она ела, и она ответила: «Ничего, доктор. Я так переволновалась — и думать не могла о завтраке. Но согласилась, чтобы Баярд приготовил мне виноградный сок, и выпила целый стакан».

Эллери кивнул.

— И как я понимаю, не было никаких сомнений, что эта женщина умерла в результате отравления дигиталисом.

Доктор Уиллоби заерзал в кресле, и Эллери насторожился.

— Потом — не было. Оглядываясь назад, понимаешь, что симптомы были вполне определенные. Но в то время… Во всяком случае, Баярд ушел вскоре после того, как дал ей виноградный сок, — он должен был отлучиться, — а когда через пару часов вернулся, то обнаружил ее…

— Подождите-ка! — Эллери снова воспрянул духом. — Я позабыл об этом эпизоде. А сейчас припоминаю, что в протоколе суда он был представлен: Баярд ушел, потому что его срочно вызвал Тальбот.

— Что-то в этом роде. В общем, примерно через два часа Баярд вернулся домой, а Джессику уже рвало. Он позвонил мне, и я приехал моментально.

— И как она была?

— В тяжелом состоянии. Пульс слабый. Потом начались перебои, а в середине следующего дня пульс очень зачастил. Она умерла на другой день, вечером. — Доктор Уиллоби оттолкнулся от стола и стал бродить по кабинету, шаркая ногами. — Не могу себе простить, — ворчал он. — Ведь я целый день считал, что у нее просто рецидив. Не могу себе этого простить.

— Именно это вас так беспокоит, доктор?

— Да.

— Ничего больше? Вы ничего не утаиваете?

— Что, утаиваю? — Доктор Уиллоби замолчал в полном замешательстве.

— Какой-то факт, который стал вам известен или был известен с самого начала, но о котором вы не сообщили официальным лицам?

Доктор пристально в него всмотрелся. Потом откинул назад свою крупную голову и расхохотался:

— Так вот о чем вы подумали! — Он вытер глаза. — Нет, мистер Квин. Я не утаивал абсолютно ничего. Меня беспокоило то, что я не смог вовремя распознать отравление дигиталисом — я думал, что столь долгая болезнь просто дала рецидив.

И он стал говорить, как позднее другие врачи его убеждали, что никакой небрежности с его стороны не было, что клинические проявления именно наводили на мысль о рецидиве, а Эллери тем временем кисло размышлял о кончине еще одной надежды.

— Боже мой, — с пафосом восклицал доктор Уиллоби, — да разве я мог подумать, что эту женщину отравили, что Фокс все спланировал заранее, что он сам подлил громадную дозу ее лекарства? И все-таки должен был подумать. Она полагалась на меня. Доверилась мне…

Эллери пытался успокоить больную совесть старика, но он все корил и терзал себя.

— Знаете, даже на следующее утро я ничего не заподозрил. Я приехал ее осмотреть, и она мне показалась гораздо крепче. Да и сиделка сказала, что пациентка провела ночь совсем неплохо. И правда, когда я зашел к Джессике, она сидела в постели, с лентой в волосах и в домашней кофточке, и писала письмо подруге — вот даже как! Она еще отдала мне это письмо, чтобы я отправил на обратном пути, и пачку конвертов, которые с вечера заготовил ее муж, — счета, чеки и прочее по хозяйству. Но ближе к вечеру — прошло около тридцати часов, как она выпила сок, — все внезапно изменилось, она стала быстро слабеть, и тогда было уже слишком поздно, чтобы ее спасти.

— Обычно отравление дигиталисом протекает именно так?

— Да.

— Значит, эти симптомы и результаты вскрытия определенно указывают, что она умерла от отравления дигиталисом?

— Да, симптомы были весьма показательны — когда мы их анализировали задним числом, то признавали, что они точно соответствуют такому заключению. Но все же абсолютной уверенности не было, тем более что дигиталис, к сожалению, полностью усваивается клетками тела, поэтому обычно его невозможно определить при вскрытии. Однако, когда шеф Дейкин поискал в доме пузырек с настойкой дигиталиса — я прописал ей это лекарство на короткое время по пятнадцать капель три раза в день и велел прекратить прием недели за две до этого, потому что ей стало лучше, да, точно, за две недели, это было в День памяти павших, то есть она не принимала дигиталис с 30 мая по 14 июня, — ну так вот, когда Дейкин поискал склянку и нашел ее, то она оказалась пустой, хотя должна была быть почти полной! Целая унция! Тогда, уж конечно, принимая во внимание симптомы, мы положительно уверились в диагнозе.

Но Эллери не был удовлетворен.

— Слабая схема, — недовольно заметил он. — При вскрытии ничего не обнаружено… И вы говорите «положительно». На что вы полагались в своей «положительной уверенности», а, док?

— Может быть, для вас мое слово ничего и не значит, — загромыхал доктор, заливаясь краской. — Если вы знакомились с протоколом, то, значит, видели не только мои показания, но еще и полудюжины специалистов-медиков, включая токсиколога Джонаса Хефлингера. Все сошлись на том, что миссис Фокс умерла от отравления дигиталисом, и это мнение основано на почасовом анализе симптомов и сопутствующих обстоятельств.

На какое-то время Эллери погрузился в свои мысли. Потом глаза его заблестели, и он поднял голову:

— Доктор Уиллоби, а возможно ли, что Джессика Фокс была отравлена уже после того, как ей стало плохо? Что тошнота и все остальное было и правда реакцией на рецидив, как вы сначала подумали, а ее смерть на следующий вечер была вызвана сверхдозой дигиталиса, которую она приняла с едой или питьем после того, как вы взяли на себя заботу о ней?

Старик грустно усмехнулся:

— Было время, мистер Квин, когда я был бы очень рад принять вашу теорию. Но факты ее полностью опровергают. Во-первых, я лично взял на себя заботу о Джессике, как только меня вызвали, и ни Баярд Фокс, ни другие близкие ей люди не имели к ней доступа. Остаток первого дня — вторника — я сам провел с ней, а на ночь и на среду пригласил опытную сиделку, которой доверял и доверяю безоговорочно. Хелен Зимбруски проработала со мной двадцать пять лет, мистер Квин, и я не слышал ни об одном случае невнимательности. Во-вторых, после приступа тошноты Джессике практически ничего не давали есть — только немного жидкости. Она не могла удержать пищу. Мы ее кормили, только чтобы поддержать ее силы. До самой ее смерти к ней в рот не попало ничего, кроме того, что было приготовлено моей сиделкой из проверенных компонентов и сразу подано больной в стерилизованной посуде. Нет. Сверхдоза дигиталиса могла к ней попасть только в виноградном соке, который ее муж приготовил для нее утром во вторник. Можете принять это за истину.

Эллери встал.

— Вы не против, доктор, если я воспользуюсь вашим телефоном? — спросил он.

— Прошу.

Эллери позвонил шефу полиции Дейкину:

— С доктором Уиллоби у меня облом.

— А я и заранее знал, — буркнул Дейкин. — И что теперь, мистер Квин?

— Ах, Дейкин… провалиться мне, если я знаю, — чистосердечно признался Эллери.

Часть третья

Глава 12

ЛИСЬЯ НОРА

Пасмурный день сменился безлунной ночью. Дневной шум стих, и Райтсвилл успокоился. Точно все дружно скончались — солнце, луна, ветер и надежды Фоксов.

Эллери изнемогал от духоты, сил хватало только на то, чтобы молча наблюдать за семейством.

Приятного в этом было мало. Страдания терзали Линду. Облегчение, которое обычно испытывает сдавшийся, не было ей доступно, она сама отвергла для себя этот путь. Она двигалась сквозь вечернюю жару по инерции, отдавшись медленному потоку. Эллери заметил, каких усилий требует от нее этот тихий дрейф, как она сдерживается, чтобы не закричать пронзительно от боли. Эта самодисциплина отчаяния предназначалась исключительно для Дэви, но Дэви был слеп. Он погрузился в свое отчаяние — неспособное к мятежу отчаяние смирения. Дэви тоже едва шевелился — воплощение скуки, не требующей выхода, поскольку давать выход нечему: в этот вечер Дэви был опустошен совершенно, в нем не осталось ничего, даже Линды.

Что касается супругов Тальбот Фокс, то между ними встали долгие годы.

Тальбот молчал из-за унижения. Эмили — из гордости. От каждого движения, каждого щелчка ее вязальных спиц гордость разлеталась искрами. Она была поглощена работой, довольная, что сталь говорит за нее. А спицы говорили на языке, который ее муж понимал без труда, и с добавлением каждого ряда шерсти покорность Тальбота росла, пока он наконец не превратился в совсем жалкую фигуру, в узника этого многозначительного молчания.

В тот вечер между Эмили и Тальботом состоялась долгая беседа, хоть и без слов и даже без единого громкого вздоха.

Все дело в том, что сегодня она ему раскрылась, подумал Эллери. Пока тайна отношений Тальбота с покойной Джессикой была спрятана у Эмили в голове, она могла невозмутимо играть роль мышки-жены, робкой, обманутой и ничего не подозревающей. Но теперь, когда Тальботу стало известно, что все эти годы она знала про них, ей нужно сыграть саму себя — отвергнутую и оскорбленную женщину, нужно ему отплатить, ведь именно этого он от нее ожидает. Да и она тоже считает это своим долгом — наверное. Вообще-то Эллери только гадал, что на самом деле происходит в мозгу, управляющем этими красноречивыми руками.

И все это были бесплодные размышления, они никак не продвигали дело Дэви и Линды Фокс. Впредь все мысли Эмили будут оставаться при ней. Эллери был уверен, что она принадлежит к тем женщинам, которые никогда не повторяют одну и ту же ошибку.

Он перешел к наблюдению за Баярдом Фоксом.

Вот где самая большая загадка! О чем думает Баярд? О своей камере в тюрьме и ее непроницаемых стенах? О радостной возможности свободной жизни? Или о более печальных материях? Высохшее лицо египетской мумии не выдавало чувств. В расслабленности худого, старого тела была некоторая покорность, но для человека, чье сопротивление себя исчерпало десять лет назад, это вполне естественно.

Если Баярд и был обеспокоен, то внешне это никак не читалось. Самый тихий из всех них.

Изучать детектива Хауи не имело смысла. Толстяк прост как булыжник. Его задача — бдеть за осужденным убийцей, вот он и бдит — всей своей тушей.

* * *

Когда все отправились спать, Эллери вышел на темную веранду и устроился в качалке, подоткнув под голову подушку и помахивая ногой. Листва яблонь и каштанов была черна, деревья стояли как нарисованные — раздражающе ненатурально. В звездах он тоже не нашел утешения — у них был какой-то непристойно разгоряченный вид.

Все на свете было не так.

Эллери отпустил поводья — как доверяешься верному коню ночью в горах, на опасной тропе, — и мысли его побрели свободно.

…Покойная Джессика, пурпурный стакан, брошенная шаль, кухня, полная застывших воспоминаний. Мысли его споткнулись о шесть бутылок виноградного сока, потом опять обо что-то споткнулись. Неуместный, ненужный хлам загромождал тропинку…

Эллери спал.

* * *

Между темной страной сна и царством яви есть ничейная зона, где призрачные персонажи сна почти касаются реального мира, потихоньку пронизывают его, пока обе части не сольются в одно целое.

Через лужайку Тальбота Фокса шла Джессика Фокс. Нижнюю часть ее тела закрывали от Эллери перила веранды, но он видел, что она в пижаме, в волосах у нее — лента, а лицо обернуто пурпурной вуалью с шелковой аппликацией в форме виноградных гроздьев. Он мог разглядеть форму ее лица, но не черты. Он все напрягал и напрягал зрение, пытаясь проникнуть под вуаль, но это ему не удавалось.

Он знал, что она ему снится. Однако вот же они, перила веранды Тальбота Фокса, а вон там, в неясном отдалении, — дорожка, ведущая к дому Баярда Фокса, и сам этот дом, и даже горячие надоевшие звезды. Все это выглядело довольно реально, хотя несколько плоско и неустойчиво. Видение Джессики ступало по реальной траве, направляясь к реальному дому, где она в мучениях умерла от яда.

Зачарованно наблюдал Эллери за ее волнообразным продвижением через лужайки.

Джессика приблизилась к своему дому и двинулась к окну на фасаде; как ни странно, окно не стало препятствием для ее тела; ни окно, ни стена не смогли ее остановить, она просто растворилась в них.

Теперь Эллери ее не видел, но так ведь во сне не бывает! Правда, он мог различить какой-то отсвет, исходящий от нее, легкое свечение — не то ореол, не то нимб — и по нему следил за ее движением по гостиной, где двенадцать лет назад она осушила стакан виноградного сока. Свет был неустойчивый, он появлялся, исчезал и возникал снова — как будто светлячок попал в комнату.

Огонек Джессики мелькал у нее в гостиной, а Эллери лежал в качалке на веранде соседнего дома, в ничейной зоне, и наблюдал.

Он не знал, долго ли это продолжалось, ведь на грани миров время отсутствует. Но в течение всего этого вневременного порхания мотылька-светлячка Эллери вел с самим собой борьбу, стараясь преодолеть границу и шагнуть в мир яви. Что-то заставляло его бороться. Что-то подталкивало. И постепенно он стал осознавать реальные вещи: скрип кресла, легкий вздох ветвей — опять задул бриз, подумал он, — горячую влажность подушки под шеей, неудобное онемение в одной ноге… деловитое тиканье часов на руке.

И внезапно он оказался по другую сторону границы.

Левая рука его лежала под левой щекой, и часы находились чуть ниже уровня глаз. Светящиеся стрелки сошлись на четверти четвертого.

Чудной какой сон, подумал Эллери. Выпрямил затекшую ногу, зевнул, бросил взгляд на соседний дом.

Через мгновение — не много таких мгновений было в его жизни — сердце у него сжалось, охваченное иррациональным ужасом.

Исходившее от Джессики свечение все так же порхало по темной, тихой комнате.

Эллери быстро сел.

Призрака запросто можно встретить, мертвецы могут посещать свои земные жилища, но что-то Эллери не слышал, чтобы призрак брал с собой в подобную экскурсию карманный фонарик.

Пока он спал, кто-то влез в дом Баярда Фокса, и этот кто-то, уж наверное, не Джессика Фокс.

* * *

Эллери рванул за шнурки, скинул туфли, бросил их на кресло и спрыгнул с веранды.

В одних носках он беззвучно зарысил по лужайкам к соседнему дому.

На бегу он сообразил, что взломщик не мог долго находиться в доме. Какой-нибудь звук, наверное, потревожил Эллери, возможно, шорох шагов по траве под верандой, вот в полудреме он и увидел сон про Джессику Фокс. Но через лужайки пробирался не вымысел из его сна, а некто настоящий, из плоти и крови. Вероятно, Эллери действительно стал свидетелем того, как этот человек — женщина или мужчина — вскрывал окно в доме Баярда Фокса и карабкался внутрь, но во сне эта картина магическим образом трансформировалась, соединившись с назойливыми мыслями, одолевавшими его целый день.

Но размышлять некогда было. Бросившись к открытому окну, он знал только одно — нужно увидеть лицо человека, блуждающего по дому Баярда Фокса.

Он даже почувствовал волну торжества: удача необычайная! Как будто молния сверкнула и осветила ему путь. Как будто это и будет конец дела Баярда Фокса.

Еще два шага, и он увидит того, кто держит фонарь.

Но как только Эллери оказался у окна, свет погас.

Он замер на месте, сжавшись в комок, касаясь пальцами подоконника, едва видимого во тьме. Нужно просто ждать — замереть и ждать. Через несколько секунд свет загорится снова. В таком режиме «включить-выключить» фонарь, должно быть, действует уже несколько минут. С какой стати он перестанет вспыхивать?

Вот!

Но радость тут же и увяла: свет хоть и зажегся, но уже не в гостиной. Эллери заметил слабый отблеск на стене прихожей, видимой ему со своей позиции у окна.

Итак, незваный гость в прихожей.

Еще одна вспышка! И на этот раз еще слабее.

Значит, он переходит в другую часть дома.

Эллери ждал.

Больше вспышек не видно, хотя бы отсветов. Логично предположить, что пришелец находится в каком-то помещении задней части дома. В кухне?

Возможно. По правде говоря, Эллери представления не имел, какая еще комната могла быть целью этого типа. Квин выругал себя за беспечность, за то, что днем не познакомился со всем домом. Он знал, что внизу находятся кухня, холл и гостиная. И все.

А где столовая? Столовая обычно располагается прямо напротив гостиной. Но свет доходил откуда-то из дальнего конца холла. Что там еще может быть, кроме кухни? Комната прислуги? Кабинет?

Эллери бросил гадать. Вопрос в том, что делать. Забраться в логово за добычей? Да ведь придется двигаться в кромешной тьме через гостиную и холл… А вдруг он на что-нибудь наткнется, спугнет гостя, и тот исчезнет через кухонную дверь. Тогда, может быть, так и торчать на месте в надежде, что этот некто выйдет через то же окно, через которое влез в дом? А что, идея неплохая. Эллери уже приготовился ждать, когда его вдруг осенило, что самое-то главное он и упустил. Почему вообще этот ночной бродяга забрался в дом Баярда Фокса? Что он там делает?

И Эллери решил войти.

Через подоконник он перевалился бесшумно и замер, чтобы успокоить дыхание и сориентироваться.

И пока он так стоял, до него донесся слабый звук из задней части дома.

Будто там открыли ящик.

Еще раз!

Незваный гость открывал и закрывал ящики, один за другим.

Значит, он что-то ищет. Что-то ищет!

Эллери стал нащупывать дорогу к прихожей. Двигался он пригнувшись, вытянув руки, пытаясь быстро и бесшумно пересечь гостиную. На полпути он с глухим стуком ударился левым коленом об острый угол какой-то низкой штуки. Он остановился, прислушиваясь, дрожа от напряжения, растирая коленку и ощупывая вещь, на которую налетел. Ага, кофейный столик. Переждал немного…

Ничего страшного. Где-то выдвинули очередной ящик и через несколько секунд задвинули.

До прихожей Эллери добрался без новых происшествий.

Там он опять замер, вглядываясь в холл. В дальнем конце был заметен слабый отсвет, вроде бы из открытой двери, но не прямо по линии его взгляда, а где-то сбоку.

А кухня с другой стороны.

Значит, пришелец орудует в комнате прислуги или в кабинете. И больше не выключает фонарь, светит себе постоянно, чтобы просматривать ящики.

Ступая осторожно, на цыпочках, Эллери двинулся вперед. Дом не отапливался двенадцать зим, и от сырости пол деформировался — Эллери вспомнил, как неприятно он скрипел днем. Поэтому приходилось быть вдвойне осторожным, ощупывать ногой в носке каждую планку, прежде чем перенести на нее полный вес тела, по дюйму приближаясь к источнику света.

Когда он уже миновал три четверти пути к цели, из неопознанной комнаты раздался резкий звук — как будто дерево треснуло, — и немедленно открыли еще один ящик. А затем свистящий звук — вздох облегчения и торжества.

Свет погас, оставив после себя самую черную черноту.

Эллери не стал тратить время на оплакивание своей неудачи. В два прыжка он одолел оставшееся расстояние, ухитрившись не вызвать протеста половых планок, поднял руки повыше, ухватился за косяки и встал посреди дверного проема лицом в комнату.

И злорадно подумал: «Вот, пусть он теперь попробует выйти, кто он там есть — мистер, миссис или мисс. Откуда ему знать, что я здесь. Ему или ей в голову не придет вылезать через окно этой комнаты. От меня исходил только один звук — когда я врубился в столик в гостиной, а он не был услышан, раз поиски продолжались. А мое дыхание услышать невозможно, если только у этого существа не лисьи уши…»

Додумать эту мысль до конца Эллери не успел.

Лоб у него раскололся.

Боль, вспыхнувшая в мозгу, пронзила все тело, колени подогнулись, руки отцепились от косяков и бессильно упали вниз. И в этот миг он увидел часы у себя на руке: стрелки показывали 3.26.

Да, но то, что мог увидеть он сам, могло быть замечено и другим: часы-то у него были со светящимся циферблатом, а он и позабыл. Поднял руку, манжета скользнула и открыла часы, а тот, в комнате, увидел светящуюся шкалу. Эллери всегда носил часы циферблатом внутрь. «Добрую же службу они тебе сослужили», — промелькнуло у него в голове, пока он падал.

Рефлекторно он отвел голову в сторону, ближе к косяку. Еще один удар пришелся по голове вскользь, третий угодил в плечо.

Потом он уже ничего не чувствовал. Даже ногу, тяжело наступившую на его руку в темноте. Не слышал и топота своего противника, убегавшего из дома.

Эллери открыл глаза и увидел великолепный небесный свод с тысячами разноцветных солнц и комет, кружившихся в сумасшедшем танце. Какое-то время его не покидало чувство, будто он плавает в черном космическом пространстве, окруженный дивными галактиками. Но постепенно осознал, что лежит на пороге все еще неопознанной комнаты в доме Баярда Фокса и вокруг него все так же темно.

Он постарался смахнуть с глаз разноцветные пятна и с трудом уселся. Резкая боль тут же напомнила ему о голове, плече и руке. Макушку жгло, левое плечо ломило, левая рука была покалечена.

Сидя на полу, он осторожно поводил головой, пытаясь привести ее в порядок, и полез за коробком спичек в карман пиджака. Спичек он не нашел и потому стал буравить мутным взглядом часы на руке. Оказалось 3.44.

Отключился на восемнадцать минут!

Не сдерживая стона, он перекатился на четвереньки, поднялся на колени и наконец, цепляясь за косяк, подтянулся и встал на ноги.

Теперь уже можно забыть об осторожности, криво усмехнулся он.

Таинственного гостя давно и след простыл.

«И чего я свет не включил», — бормотал он, волоча ноги по коридору. Проковылял через гостиную и вывалился в открытое по-прежнему окно.

Снаружи было тихо, темно и жарко. Без перемен.

На первый взгляд ничего не изменилось.

На веранде Тальбота Эллери помедлил. Все спят, кажется. Эллери вошел.

Телефон стоял в коридоре, у входной двери на крошечном столике. Эллери медленно опустился на стульчик рядом с телефоном. В желтом свете горевшего над зеркалом ночника он рассмотрел себя. Левая рука раздулась и побелела; на опухших суставах виднелись следы запекшейся крови. На лбу, у самой линии волос, гордо возвышалась область, имевшая размеры и очертания свинцового грузила. Кожа на шишке приобрела багровый оттенок. Одна ссадина кровоточила. Другая шишка росла на голове сбоку. Плечо болезненно пульсировало.

Но, осматривая свои раны, Эллери пришел в сильное возбуждение. Вот так история, подумал он. Невероятная, удивительная история! Он чуть не расхохотался вслух.

Осторожно сняв телефонную трубку, он вызвал оператора.

— Соедините меня с домом шефа полиции Дейкина, — тихо проговорил он, прижав губы к микрофону. — Это срочно.

— Мне вам перезвонить, сэр?

— Нет, я не кладу трубку.

После четвертого гудка отозвался спокойный и уверенный голос Дейкина.

— Это Квин.

— Что-то случилось, мистер Квин?

— Да уж, случилось. Подъезжайте поскорей к дому Баярда Фокса.

— Хорошо.

— Только тихо.

— Не беспокойтесь.

Эллери повесил трубку. Поморщился от боли в плече и посмотрел на лестницу. В доме стояла тишина.

Он потащился наверх, благословляя толстую ковровую дорожку на ступенях. Прежде чем постучать в нужную дверь, постоял и прислушался.

Ничего.

Тогда он тихонько постучал.

Услышав подавленную зевоту, Эллери понял, что детектив Хауи проснулся, потом до него донеслось сонное ворчание Баярда Фокса, стон старых пружин, и через несколько мгновений Хауи отпер дверь.

— Да? — Вид у сотрудника прокурора был испуганный.

— Дайте мне войти, Хауи.

Эллери тихо прикрыл за собой дверь. Хауи включил лампу на столике у кровати, а Баярд Фокс, опираясь на локоть, поднял голову с торчащими во все стороны седыми волосами и уставился на Эллери.

— Да что же это, мистер Квин! — ахнул отец Дэви. — Что с вами-то стряслось?

— Прошу вас, потише.

Детектив хрипло прокаркал:

— Похоже, дружище, вы куда-то въехали.

В пижамных штанах Хауи выглядел еще толще и противней, чем обычно. Он тоже изучал шишки на голове у Эллери.

— У меня мало времени, — оборвал его Квин. — Хауи, выходил ли Баярд Фокс ночью из комнаты?

— А?

— Закрой свой дурацкий рот и сосредоточься. Мог ли твой пленник каким-либо образом выйти из комнаты без твоего ведома?

Тупая мина сменилась жесткой ухмылкой. Детектив тяжело протрусил к двуспальной кровати и отдернул верхнюю простыню.

— Что скажешь?

«Вряд ли бы ты так ухмылялся, дружище, — подумал Эллери, — если бы знал, какое значение имеет твое маленькое подлое торжество. Только не ты».

Концом проволоки был надежно обмотан большой палец левой ноги Баярда Фокса.

— Я сплю чутко, — поглядывая на свое изобретение, сообщил детектив Хауи. — Но на такой работенке я на это не полагаюсь. Нет, сэр. Второй конец я привязываю к своей ноге. При каждом его движении я просыпаюсь, но потом засыпаю снова.

— Если бы я захотел, легко освободился бы от этого, — сказал Баярд Фокс, вспыхнув от ненависти.

— А ты попробуй, Фокс, ну давай!

— Предположим, он сумел. Освободиться-то можно, — заспорил Эллери.

— Он не выходил.

— Но предположим.

— Дверь у меня заперта.

— Ну, двери ведь отпираются.

— Без ключа — вряд ли. А ключ висит на цепочке у меня на руке. — Детектив Хауи опять осклабился, показав испорченные зубы. — Для таких любителей, как наш Фокс, этого достаточно.

— Но здесь есть окно, — продолжал возражать Эллери.

— А ты взгляни на него, дружище.

Эллери пересек комнату. Нижняя часть окна была открыта примерно на шесть дюймов. Эллери попытался поднять раму. Она не сдвинулась с места. Заинтересованный, он продолжил исследование. С помощью хитроумной системы кустарных клиньев окно было закреплено наглухо. Хауи презрительно хмыкнул:

— Наверное, он смог бы его приподнять, чтобы протиснуться наружу, но ведь сколько возни да и шума — я наверняка бы его услышал… Правда, здесь душновато, но если я терплю, то пусть и он тоже.

— Обстоятельный какой парень! — восхитился Эллери.

— Ну! А ты говоришь!

— А предположим, он ударит тебя по черепу, — сказал Эллери. — Тогда уже не будет иметь значения, сколько он провозится и какой шум поднимет.

Жирные губы скривились.

— Пока еще он не бил меня по черепу, и я бы не советовал пытаться… А-а! Скажи-ка! — Маленькие глазки Хауи округлились. — Это ведь тебя сегодня ударили по черепу!

— Уловил, наконец, — сказал Эллери. — Значит, ты готов, если понадобится, присягнуть в суде, что сегодня ночью Баярд Фокс не выходил из комнаты?

Детектив Хауи кивнул, уже без ухмылки.

— Одевайся, Хауи. Выключи свет. Открой дверь. И слушай. Мне нужно, чтобы в ближайшие два часа никто не выходил из этого дома. Можно сидеть на верхней площадке лестницы. Тогда никто не сможет в темноте проскользнуть вниз — или наверх.

Толстяк опять молча кивнул.

— А что произошло, мистер Квин? — ровным тоном спросил Баярд Фокс.

— Не знаю, Баярд, — ответил Эллери. — Но что бы там ни было, для вас, мне кажется, это очень хорошо.

* * *

На часах у Эллери было десять минут пятого, когда черный седан шефа Дейкина мягко поднялся на Холм и остановился перед домом Баярда Фокса.

Дейкин тихо подошел по дорожке, а Эллери поднялся ему навстречу с нижней ступеньки крыльца.

— Фонарик принесли, Дейкин?

— У меня большой электрический фонарь.

— Тогда пошли. Говорили они вполголоса.

Шеф Дейкин отпер переднюю дверь ключом, взятым еще днем у Эмили Фокс, и только в доме включил фонарь. Тут он и увидел Эллери во всей красе.

— Господи! — ахнул он. — Что с вами приключилось?

Эллери рассказал.

У шефа челюсть отвисла.

— И кто?

— Не имею понятия. Но только не Баярд Фокс. Хауи божится, что Баярд не выходил ночью из комнаты.

— Кто-то другой из дома Тальбота Фокса?

— Возможно.

— Или посторонний?

— Все может быть.

— Вы не помните точно, откуда появилась эта фигура, мистер Квин? Вы же говорите, что почти проснулись…

— А это также означает, что я почти еще спал, Дейкин. Нет. Если это был кто-то из дома Тальбота, то он мог выйти через боковую дверь, обойти вокруг дома и проследовать мимо передней веранды, где я лежал в качалке. Он даже мог выйти через переднюю дверь и проскользнуть мимо меня, но я не ощущал его присутствия до тех пор, пока он не спустился на траву. Или, как я уже сказал, это мог быть кто-то чужой, появившийся с дороги и выбравший кратчайший путь к этому дому через владения Тальбота Фокса.

— Обычный воришка, да, мистер Квин?

— Не думаю, — медленно произнес Эллери. — Нет, не похоже.

— Вы не знаете, что он взял?

— Я не знаю даже, было ли вообще что-либо взято. Не смотрел. Я решил дождаться вас, чтобы у меня был официальный свидетель.

— Давайте сначала бегло осмотрим окно.

— Согласен.

Дейкин выключил свой фонарь, и они подошли со стороны сада к окну, через которое взломщик забрался в дом. Дейкин провел лучом света под окном.

— Сильно утоптано. Никаких следов не разберешь, — бормотал он. — Даже не скажешь, мужчина это или женщина.

— И я еще здесь потоптался, Дейкин. Никак не думал, что он выберется. Старею, Дейкин, старею.

— Это не ваша вина, — утешил его шеф.

Он изучил стену дома от земли до подоконника. На краске осталось несколько грязных полос.

— Каблуки скользнули.

Эллери кивнул:

— На обратном пути.

— Похоже на резину, как по-вашему, мистер Квин?

— Трудно сказать.

— А по-моему, да.

— Женщины тоже носят обувь на резине, — отметил Эллери.

Дейкин выругался.

— Поддержите меня.

Эллери сцепил руки, и Дейкин тяжело ступил на них ногой. Левую руку Эллери пронзила резкая боль, и он закрыл глаза.

— Пока вы там, взгляните на задвижку, — посоветовал Эллери.

Через минуту шеф сказал:

— Свернута. Возможно, большой крепкой отверткой. Или стамеской.

— После нашего дневного собрания вы ведь запирали опять окна?

— Да. Правда, я не закрывал ставни.

— Это я знаю.

Дейкин медленно провел лучом по подоконнику.

— Ничего, — буркнул он и спрыгнул на землю. Эллери открыл глаза. — Думал, может быть, нитка или хоть что-нибудь зацепится за подоконник. Можно было бы определить, откуда она — из женского платья или мужского костюма. Но ничего не нашел. Черт, как жалко, что у меня нет оборудования: сняли бы отпечатки пальцев.

— Очень сомневаюсь, что из этого вышел был толк, Дейкин.

— Перчатки?

— Весьма вероятно. Наш человек подготовился.

— Профессионал, что ли?

— Нет. Просто пользуется известными приемами.

— Начитался народ детективов, — проворчал шеф Дейкин. — О'кей, пошли в дом, оценим ущерб.

Они снова вошли в дом через переднюю дверь.

— Сперва в гостиную, — тихо произнес Эллери. — Наш друг начинал оттуда.

Насколько они смогли определить, взломщика интересовали только две вещи: он основательно все перерыл в секретере, разбросав по полу все, что там было, а потом занялся стоявшим у стены круглым столом. Маленький ящичек был открыт, а бумаги из него, главным образом старые счета, также были беспорядочно высыпаны.

— Так ведь не определишь, взял ли он что-нибудь, — посетовал Дейкин. — Все перекопано, раскидано… Тем более, что за двенадцать лет сюда вообще никто не заглядывал.

— Резонно предположить, что отсюда он ничего не взял. Ведь на гостиной он не успокоился. Он вышел в холл и перешел в заднюю часть дома — в ту, другую комнату.

— Он точно что-то искал.

— Но здесь он эту штуку не нашел. Я абсолютно уверен, Дейкин.

Они медленно двинулись дальше. Дейкин размахивал лучом фонаря, как метлой.

— Сукин сын! Ишь как старался ничего не уронить, — пробормотал шеф.

— Сукины дети все такие.

Они подошли к открытой двери.

— Это здесь он вам вмазал?

— Да.

— А, так это же старая нора Баярда Фокса.

— Нора?

— Его, так сказать, кабинет.

— О, — сказал Эллери.

Это была малюсенькая комнатенка, обшитая мореной сосной с встроенными книжными шкафами и небольшим, облицованным мрамором камином у другой стены. Письменный стол орехового дерева занимал все свободное пространство. Ящики стола были выдвинуты, а их содержимое свалено кучей на столе.

— Та-ак. С замками ему не пришлось мытариться, — бубнил Эллери, изучая стол. — Их не запирали.

— А это что за пятнышки в пыли! — обрадовался Дейкин.

— Я уже видел. Он и правда был в перчатках, Дейкин. Голый палец оставляет хорошо различимые отпечатки, даже если частичные, их видно невооруженным глазом.

— Что еще? — пробормотал Дейкин, осматриваясь.

— А вон, секретер у стены.

Прелестная вещица, старинная, антикварная, вид имела неприличный. Нижний и средний ящики были выдвинуты на три четверти, и внутри наблюдался уже знакомый кавардак. А верхний ящик, выдвинутый только наполовину, был пуст.

— Так я и думал, — сказал Эллери, обращаясь скорее к самому себе, чем к Дейкину.

Он присел на пыльный ковер и тщательно исследовал замок пустого ящика.

— Взгляните-ка.

Дейкин вытянул шею.

— Взломан, мистер Квин. Свежие царапины вокруг замка.

— Да. Заметьте, что на двух других ящиках никаких следов нет вообще. То есть они не запирались. А верхний ящик был заперт, и наш посетитель взломал его тем же инструментом, которым открывал окно, — я ведь слышал треск дерева и щелчок, как раз когда подошел к двери. Между прочим, он меня и ударил наверняка этой штуковиной, рукояткой.

Голова сразу же подтвердила болью это предположение. В пылу охоты он забылся немного. Теперь боль крепко напомнила о себе.

— По-вашему, он что-то нашел в этом ящике, мистер Квин?

— Конечно, Дейкин.

— Почему вы так уверены?

— Пустые ящики обычно не запирают.

— Факт! А вот что там было заперто, в этом ящике, а, мистер Квин? Что свистнул жулик?

— Эх, если б знать, Дейкин… — простонал Эллери, морщась в такт пульсирующей боли, к голове мгновенно присоединилось плечо, а потом и рука. — Узнать бы это, считай полдела сделано.

— Ну, так надо только спросить у Баярда Фокса! Ведь это его нора.

— Да. Пойдемте и спросим у Баярда, что он хранил в этом ящике.

Глава 13

ЛИС В ЧИСТОМ ПОЛЕ!

Детектива Хауи они застали на площадке второго этажа. Он сидел привалясь спиной к стене и упираясь голыми ножищами в стойку лестничных перил. Прямо шлагбаум. Исподнее он все-таки прикрыл брюками.

Фонарь шефа полиции высветил потную брюзгливую физиономию. Детектив считал, что его крупно надули.

— Ничего? — шепотом спросил Эллери.

Детектив сердито качнул головой.

— Где Баярд Фокс? — спросил Дейкин.

— А вы как думаете?

— Оставайтесь здесь, Хауи, — бросил Эллери.

Детектив презрительно скривился:

— Я не обязан выполнять ваши приказы!

— Вы не могли бы оказать мне такую любезность и посидеть тут еще немного?

Детектив зло посмотрел и не ответил. Но и с места не двинулся. Поэтому они перешагнули через его ноги и быстро пошли к южной комнате.

Баярд лежал на спине на старомодной железной двуспальной кровати и курил.

Увидев гостей, он сразу сел и загасил окурок в пепельнице у кровати.

Дейкин закрыл дверь.

— Что случилось, мистер Квин? Я тут валяюсь, перепуганный насмерть…

— Сегодня ночью кто-то вломился в ваш дом, Баярд, и что-то украл.

— Вломился? Что-то украл?

Искреннее недоумение, даже недоверчивость.

— В доказательство могу вам предъявить свои синяки и шишки, — сказал Эллери. — Кажется, мне лучше присесть.

— Кто же это, мистер Квин?

— Не видел и не знаю.

— А что украдено?

— И это нам неизвестно, — ответил шеф Дейкин. — Мы думали, вы нам скажете, мистер Фокс.

В глазах Баярда метнулось что-то похожее на страх.

— То есть вы считаете…

— Нет, нет, мистер Фокс. Вы здесь ни при чем. Хауи клянется, вы чисты. Я имел в виду, может быть, вы вспомните, что было в том ящике.

— В каком ящике, мистер Дейкин?

— В вашей норе стоит старый секретер. Кто-то очистил один из трех его ящиков.

— Мой секретер? — Баярд сморщился. — Антикварная вещица… Джессика его нашла в магазине «Сарай Кригера» по дороге на Конхейвен. Вскоре после нашей свадьбы. Она… подарила его мне. На день рождения.

— Прекрасно, — терпеливо произнес Дейкин. — А как насчет ящика?

— Один ящик вы запирали, Баярд, — сказал Эллери. — Самый верхний.

— Запирал? — Баярд собрал лоб в гармошку.

— А разве нет?

— Я… наверное… нет, что-то не могу вспомнить.

— Постарайтесь, Баярд. Это важно.

Баярд свел белые брови домиком и мучительно задумался. Через какое-то время, покачав головой, он сказал:

— Помнится, какие-то вещи я держал в определенных ящиках… Но что и где — теперь все это покрылось туманом.

— Что там хранилось, мистер Фокс? — твердо спросил Дейкин.

Но Баярд опять покачал головой.

— Прошло двенадцать лет, двенадцать долгих лет, — пробормотал он. — Я просто не могу вспомнить.

— Может быть, ценности? — гадал Эллери. — Серебро, наличность, что-нибудь в таком роде?

— Для серебра мы приспособили специальную коробку, но она хранилась у Эмили, а Эмили, я думаю, передала все Линде, для их с Дэви нового дома. А наличные я всегда держал только в бумажнике, мистер Квин…

— Драгоценности?

— Кое-что Джессика убирала в шкатулку в нашей спальне. Ничего особенного. Единственное ценное — обручальное кольцо с бриллиантом, оно было похоронено вместе с ней.

— А могло быть что-то еще, принадлежащее Джессике?

— Не понимаю, как бы они туда попали, — наморщив лоб, ответил Баярд. — Джесси всегда говорила, что у мужчины должна быть своя нора, что это его крепость. Это была моя комната, для моих вещей.

Эллери и Дейкин переглянулись.

— Ладно, Баярд, если случайно вспомните, сразу же дайте мне знать.

— Конечно. Но как вы думаете, что все это значит, и кому нужно было что-то у меня выкрасть? Ума не приложу, что же там такое…

Эллери не ответил — махнул рукой и вышел вслед за Дейкином.

* * *

Шеф полиции сменил детектива Хауи на лестничной площадке, и толстяк с угрюмым видом прошлепал обратно в спальню.

— Побудьте здесь, Дейкин, — шепнул Эллери. — Я начну с Линды.

Эллери поднялся наверх в «апартаменты». Он уже собирался постучать в дверь спальни, которую до недавнего времени Линда делила с Дэви, но передумал и приложил к двери ухо.

Линда плакала.

Эллери нахмурился. Но все-таки постучал. Плач тотчас прекратился.

— Да? — послышался дрожащий голос.

— Это Эллери Квин, Линда. Можно с вами поговорить?

Он услышал, как она встала с постели. Ему пришлось подождать порядочно, прежде чем Линда открыла дверь. Она только что припудрилась, скрывая следы слез. Поверх ночной сорочки она надела халат. Глаза полны страха.

— Что такое, мистер Квин? Который сейчас… Ох! Что у вас с головой!

— Потом объясню, Линда. Вы не могли бы через пять минут спуститься в гостиную?

— Конечно…

Ее постель была смята. В комнате больше никого не было.

Эллери снова спустился на второй этаж, в ответ на немой вопрос Дейкина просто пожал плечами и зашагал к двери спальни, которую занимал Дэви. Осторожно повернул ручку и вошел без спроса.

Это была старая спальня Линды, комната, в которой она жила с детства и до замужества. Типично женская, симпатичная комнатка: кровать с пологом, занавески в оборочках, шелковые абажуры и овальный туалетный столик со скатертью из органди. Даже по спящему Дэви было видно, что здесь ему неуютно, не по себе. Молодой человек сжался в комок и тяжело дышал.

— Дэви.

Он проснулся сразу.

Действительно спал, решил Эллери. Если бы притворялся, то продуманно изобразил бы медленный процесс пробуждения.

— Линда! Что-то…

— Нет-нет, Дэви. — Эллери присел на край кровати.

В жемчужном, притененном свете ночника плавало бледное худое лицо Дэви. Все-таки он разглядел кровоподтеки Квина.

— Где это вы ухитрились?..

Эллери рассказал.

Дэви помолчал, потом предложил:

— Слушайте, давайте я обработаю вашу голову. И посмотрю, что с рукой.

— Не надо, Дэви, я в норме, спасибо. Скажите, вы не гуляете во сне?

— Ха! — Дэви сузил глаза. — За кого вы меня принимаете — за Джекила и Хайда?

— Ну-ну, — усмехнулся Эллери, — не горячитесь, капитан. Вы же понимаете, я должен исключить вас из числа подозреваемых. И подумал, что ваше нервное состояние в последнее время…

— Да, простите. — Дэви затрясся в жемчужном свете. — Но этого не могло быть. Никогда не замечал даже признака чего-либо подобного.

— Дикое предположение, согласен, — кивнул Эллери. — Вы ничего не слышали ночью, Дэви?

— Ни звука. Я был вымотан полностью. Свалился в постель и отключился.

— Вы не помните, что обычно хранил ваш отец в ящике секретера?

— Даже не знаю, хранил ли он вообще что-нибудь. Когда я был маленький, меня не пускали в папину нору. Мама не разрешала. Говорила, что я обязательно устрою тарарам. Наверное, я был для нее сущим наказанием…

— И никаких даже предположений, что там могло лежать?

— Ни малейших. Понятия не имею, мистер Квин. Что же все это значит?

Но Эллери только сказал:

— Набросьте что-нибудь на себя и спускайтесь вниз, Дэви.

* * *

На площадке Дейкин вел тихую беседу с Тальботом Фоксом. Волосы у Тальбота были всклокочены, из-под мятого купального халата виднелась пижама, на босых ногах — шлепанцы.

— Я только что сообщил мистеру Фоксу, — сказал Дейкин, когда Эллери к ним присоединился, — и он так же озадачен, как мы.

— Как-то это все не согласуется со здравым смыслом, мистер Квин. — Тальбот явно был крайне обеспокоен. — Никак в толк не возьму.

— Все впереди, Тальбот, — пообещал Эллери. — Ваша жена проснулась?

— Эмили? Не знаю.

— Как это не знаете, Тальбот?

Тальбот хмуро уставился на свои шлепанцы, руки отчетливо напряглись в карманах халата.

— Сегодня я… спал в прежней комнате Дэви, — пробормотал он.

— А, понимаю.

Но Тальбот, по-видимому, посчитал необходимым дать еще объяснения:

— Эмили… неважно себя чувствует.

— Жаль. Жаль. Как вы полагаете, она в состоянии встать и спуститься вниз?

— Схожу узнаю.

И Тальбот зашаркал к хозяйской спальне. Перед дверью он помедлил, затем робко постучал. Через несколько секунд постучал снова.

Он шесть раз принимался стучать, прежде чем Эмили открыла дверь.

* * *

— Значит, никто не представляет, что было украдено из секретера Баярда, — бодрым голосом резюмировал Эллери, стоя посреди гостиной.

Все вокруг дрожали от неожиданного холода — рассвет почему-то пронимал до костей.

Встреча оказалась непродуктивной. Когда спросили Эмили, она сжала губы, как будто уже в самом вопросе содержалось нечто непристойное. От Линды, конечно, ничего не ожидалось, а Дэви уже сказал, что не знает. Оставался Тальбот… и все посмотрели на Тальбота. Разве забудешь, что Тальбот с Джессикой… Тайная связь порождает новые тайны. А что, если тайна запертого ящика и его похищенного содержимого имеет отношение к их роману? Этот вопрос читался в глазах у всех, не исключая и Эллери.

Но Тальбот только и сказал:

— Для меня это китайская грамота — что было в том ящике. Откуда мне знать?

Эмили многозначительно фыркнула.

— Да-а, и ничего это нам не дает, — вздохнул шеф полиции.

— Напротив, Дейкин. Это событие имеет огромную важность. С тех пор как я взялся за это дело, передо мной впервые блеснул настоящий луч надежды.

— Надежды? — Линда так произнесла это слово, будто не знала раньше его значения. — Так говорите же, мистер Квин! Не молчите.

Эллери пожал плечами:

— Что произошло ночью? Кто-то вломился в дом Баярда Фокса, простоявший запертым больше десятка лет, причем все его сторонились, как чумного барака! Взломщик перерыл все в гостиной и в старой норе Баярда. И вот в секретере Баярда, в ящике, который, на наш взгляд, тоже был заперт никак не меньше двенадцати лет назад, неизвестный нашел то, что искал. Поскольку, убегая, он унес это с собой.

Нахмурясь, Эллери покусал губу.

— Делать вывод, что наш взломщик — обычный профессиональный вор, было бы ошибкой. За двенадцать лет в этот дом никто и носа не сунул — ни вор, ни честный человек. Однако стоило мне начать повторное расследование дела, и моментально в дом кто-то проникает. В такие поразительные совпадения я не верю.

Думаю, что мы можем вполне обоснованно сделать следующее заключение.

Вор связан с делом об убийстве Джессики Фокс, похищенный предмет играет важную роль в этом деле. Ведь все эти годы, пока осужденный за убийство Баярд сидел в тюрьме, а дело считалось закрытым, запертый в ящике предмет не имел для вора ни ценности, ни важности. Сегодня ситуация внезапно изменилась. Сегодня на сцену вышел человек, посторонний в Райтсвилле, который привез Баярда Фокса домой, вошел в пустой дом, стал задавать старые вопросы… в общем, заново открыл это дело. Незамедлительно наш таинственный персонаж бросается в бой. Он хватается за первую же возможность, чтобы завладеть предметом, лежащим в ящике. Что за причина для такого поспешного и опасного маневра? Его толкает только одно: он боится, как бы я не нашел этот предмет. А почему это его так страшит? Потому что он знает, чего я пытаюсь добиться. Я пытаюсь снять с Баярда Фокса обвинение в убийстве двенадцатилетней давности. То есть человек знает, что этот предмет — попади он в мои руки или в руки властей — поможет оправдать Баярда Фокса.

Разве не ясно? По крайней мере, до сегодняшней ночи существовало вещественное доказательство, которое могло снять с Баярда обвинение в убийстве. Теперь вы понимаете, почему я полон надежд?

Они поняли.

— Дейкин, у нас с вами появилась реальная работа. Впервые в этом деле.

Шеф Дейкин смотрел как-то неуверенно.

— Мы должны идентифицировать неясную пока фигуру противника — меня так и подмывает сказать «этого лиса», который все эти годы таился в безопасном месте, а мой приезд в Райтсвилл вынудил его выйти в открытое поле. Мы должны узнать, кто он, и — столь же обязательно, Дейкин, — мы должны узнать, что именно он стащил сегодня ночью.

Дейкин кивнул и откашлялся:

— Будет лучше, если все останется в семье. Не рассказывайте о том, что случилось сегодня ночью. Никому.

Они поняли и это тоже. Новое чувство солидарности, похоже, их сплотило. Все разволновались, всем хотелось поделиться друг с другом. Впервые они приняли и Баярда в свои ряды, и его худое лицо преобразилось от немыслимой радости.

— А теперь, — с улыбкой сказал Эллери, — должен вас попросить не выходить из дому, пока мы с Дейкином не осмотрим все вокруг.

Возражений не было и быть не могло. Слишком все тут уютно, спокойно и по-домашнему. Где оно, то единственное лицо, на котором показался бы страх? И когда все они уходили одной группой, возбужденно переговариваясь, Эллери уныло подумал, что это открытие лично затронуло, кажется, лишь одного человека — детектива Хауи.

Глава 14

ЛИС И ГРОССБУХ

С рассветом, как только появилась возможность осмотреться, Эллери и шеф Дейкин вышли из дома.

Начав с участка под верандой Тальбота Фокса, они исследовали лужайку, дюйм за дюймом, с таким рвением, будто искали потерянный бриллиант. Они работали, перемещаясь по небольшим окружностям, пригнувшись к самой земле, сосредоточенно и молча. Однако, обнюхав обе лужайки, разогнулись они все равно с пустыми руками.

— Вот если бы он что-нибудь уронил или дождь бы прошел перед этим и размягчил газон… — мечтательно повздыхал Дейкин.

— А он ничего, гад такой, не ронял, и дождей давно не было, — отозвался Эллери. — Посмотрим на дороге?

Они прошлись по гудронированной дороге: если здесь орудовал посторонний, то он, скорей всего, приехал снизу, из города, и оставил машину подальше от владений Фоксов. Но и эти поиски не принесли никаких плодов.

— Да, крепкое дельце-то получается, — признал Эллери, когда они шагали обратно к дому Баярда Фокса.

— А то и невыполнимое.

— Ну что, опять прочешем дом? — с кислой физиономией предложил Эллери. — Но на этот раз всерьез.

Два часа ушло у них на прочес первого этажа необитаемого дома.

В результате они добыли длинную тяжелую отвертку: Эллери выудил ее из-под столика красного дерева в прихожей.

— Он ее выронил, когда давал деру, — сказал шеф Дейкин, осторожно рассматривая инструмент. — Поиграл с вами в прятки, убежал, а она закатилась под столик.

— Как думаете, Дейкин, мы сможем ее проследить?

— Ни единого шанса. Смотрите. — Дейкин показал на клеймо с именем производителя на тяжелой ручке.

— «Тальбот Фокс компани»! — обрадовался Эллери. — А что, если…

Но шеф полиции уже качал головой:

— Я так думаю, у семидесяти пяти процентов жителей Райтсвилла найдется дома парочка отверток «Фокс компани», — сказал он. — У Тальбота есть специальный склад при магазине Лоу-Виллидж. И три магазина инструментов в городе также торгуют изделиями «Тальбот Фокс компани». Кроме того, эта отвертка не из новых, мистер Квин. Боюсь, большой удачи нам здесь не видать.

— Ну, можно хотя бы проверить на отпечатки.

— У меня нет оборудования, мистер Квин.

— А у меня есть. К счастью, я захватил с собой из Нью-Йорка небольшой набор принадлежностей. Подождите меня здесь.

Вскоре Эллери вернулся с сумкой.

— Я убежден, что он был в перчатках, но хорошо бы знать наверняка.

Отпечатков на отвертке не обнаружилось. Очевидно, она была тщательно протерта.

— Вот и все, — сказал Дейкин.

— А может, и нет. У меня есть еще одна идея.

Дейкин запер дом, и они пошли к Тальботу.

Они застали общество за завтраком. При их появлении даже Хауи оторвался от еды и стал буравить сыщиков нетерпеливым взглядом.

Но Эллери объявил:

— Мы не будем мешать вашему завтраку. Нам нужен только инструмент. Тальбот, можно у вас позаимствовать на пять минут хорошую, крепкую отвертку?

— Что за вопрос. — Тальбот поднялся из-за стола. — Инструменты у меня в сарае за домом. Сейчас принесу вам отвертку.

— Мы пойдем с вами.

— Может быть, сначала позавтракаете, мистер Квин? — спросила Эмили. Лицо у нее опухло и покраснело. — И вы тоже, мистер Дейкин, вы…

— Спасибо, миссис Фокс, не могу.

— Нам еще надо кое-что сделать, — извиняющимся тоном объяснил Эллери, и они пустились за Тальботом.

А хозяин вышел через переднюю дверь, с веранды сразу свернул направо, прошагал по лужайке вдоль веранды и еще раз направо, за угол, к дальней стороне дома.

Эллери и Дейкин переглянулись. У обоих возникла одна и та же мысль.

Но они ничего не сказали и, когда Тальбот открыл просторный побеленный сарай, вошли следом за ним. Сразу видно: человек любит порядок. Длиннейший верстак, токарный станок в хорошем состоянии, разнообразные дрели, пилы, стамески, всяческие мелкие инструменты — и все удобно расставлено, развешано по шкафам, разложено по полкам. В одной стойке висели в ряд десять отверток, расположенных в порядке убывания размера.

— Какая-нибудь из этих вам подойдет? — спросил Тальбот.

— А покрупней нету? — с сомнением спросил Эллери.

— Есть такая, что и… — Тальбот в замешательстве замолчал. — У меня же был самый большой номер — «слониха».

— Наверное, здесь висела? — Дейкин показал на пустое гнездо в стойке.

— Да. Странно. Я всегда кладу инструменты на место. Может быть… Подождите. Спрошу у своих.

И Тальбот выскочил второпях. Когда он исчез из вида, Эллери с Дейкином быстро, но тщательно осмотрели сарай.

— Тоже ничего, — проворчал Дейкин.

Вернулся Тальбот, в полном недоумении.

— Похоже, никто не брал эту отвертку. — Он поднял брови. — Не понимаю.

— Ну подумаешь, важность какая, — сердечно сказал Эллери. — Бывает, закатилась куда-то. Если не возражаете, я возьму из этих.

— Выбирайте, мистер Квин, — хмуро бросил Тальбот и ушел.

Достав из рукава большую отвертку, найденную в прихожей Баярда Фокса, Эллери опустил ее на пустующее место в стойке, и она идеально дополнила набор.

— Вот почему вы подумали, что вор пришел из-за дома! — догадался шеф Дейкин.

Эллери кивнул:

— Ну да, сначала он пробрался сюда, в сарай, выбрать инструмент, который послужил бы ему отмычкой, затем обогнул дом, оказался перед фасадом и через лужайки двинул прямиком к окну гостиной другого дома. Я его только тогда и заметил, когда он проходил под верандой, а я там лежал.

— То есть это вообще может быть кто угодно, мистер Квин.

— Боюсь, что так. Или кто-то из дома — выскользнул через боковую дверь, заглянул в сарай… ну и так далее, или посторонний — поднялся на Холм, наведался сначала в сарай и продолжил путь к соседнему дому. Действительно, кто угодно… кроме Баярда Фокса.

— Кто угодно, кроме Баярда Фокса, — пробормотал шеф полиции Дейкин. — Вот чего я не могу преодолеть, мистер Квин. Вы ведь тоже думали на Баярда?!

* * *

И на этом расследование любопытного происшествия с ночным вором застопорилось.

Шеф Дейкин взялся обойти соседей Фоксов вдоль Холма — «загляну по-дружески, дескать, иду по следу воришки, и задам несколько вопросов. Никто не поймет, в чем дело…» — а Эллери помылся, побрился, уделил какое-то время своим ранам и спустился вниз, чтобы наконец позавтракать. Дэви с Линдой уже отправились за покупками в Слоукем, Тальбот уехал на фабрику, а Эмили, подав Эллери яичницу, извинилась, что дел полно, и побрела к себе, наверх. Таким образом Эллери оказался наедине с Баярдом — не считая, конечно, детектива Хауи, который с мрачным видом пил пятую чашку кофе.

— Ну что, Баярд, подводит вас память? — весело спросил Эллери, намазывая маслом тост.

— Всю голову изломал, мистер Квин, но так ничего и не вспомнил об этом ящике.

— Давайте подумаем. Могли вы хранить там, например, деловые бумаги?

— Зачем бы? — с сомнением откликнулся Баярд. — Все бумаги мы с Тальботом оставляли на фабрике.

— А письма? Частную переписку, которую вы предпочитали не бросать где попало?

— У меня никогда не было таких писем, мистер Квин, — спокойно ответил Баярд.

— Другого рода документы?

— Просто не помню, мистер Квин.

Внезапно Эллери сказал:

— Оружие.

Баярд посмотрел на него с испугом, а Хауи оторвался от чашки.

Эллери улыбнулся, увидев такую реакцию:

— Дэви упоминал при первой нашей встрече, что, когда он был ребенком, вы иногда брали его с собой в лес. Я подумал, что вы могли там охотиться. Конечно, дробовик в ящике стола вы бы не спрятали, но многие стреляют сурков и кроликов из пистолета…

— Я никогда не охотился, — сказал Баярд.

— О?

— Убивать — это не по мне, — пояснил Баярд.

Детектив Хауи разинул рот, уставился на своего поднадзорного и вдруг разразился хрипом, скрипом и бульканьем, которое при богатом воображении можно было принять и за смех.

Баярд вспыхнул до корней своих седых волос. Бросив укоризненный взгляд на своего тюремщика, он вскочил из-за стола, что-то пробормотал и быстро поднялся наверх.

— Эй! — крикнул детектив, нахмурясь. И побежал за Баярдом.

Эллери заканчивал завтрак, погрузившись в размышления.

* * *

В полдень позвонил мрачный Дейкин.

— Не повезло, мистер Квин. Никто ничего не видел, ничего не слышал, ничего не находил.

— Вряд ли стоило ожидать чего-то другого, — утешил его Эллери.

— Вы слишком беспечны!

— Служение делу, Дейкин, и преданность — вот что нужно. Этому учишься за несколько лет. Помните Жавера?[80] Неприятный персонаж, но идеальный сыщик. Да что там, посмотрите на Хауи.

— Нет уж, это вы на него любуйтесь, — проворчал Дейкин. — А я домой, помыться и что-нибудь перекусить.

— Но вы будете работать по версии «чужака»?

— Сделаю что смогу, мистер Квин, но после разговора с жителями Холма у меня не осталось оптимизма. Стояла темная ночь, а в Райтсвилле много работают и крепко спят.

— Что может облегчить задачу, Дейкин. Если кто-нибудь не спал и видел нашего гостя, он уж точно его запомнил.

Шеф Дейкин хмыкнул:

— Кстати, одну особу я все-таки не опросил, а это, заметьте, Эмелин Дюпре. Ее не было дома. Она живет совсем близко от Фоксов, можете зайти к ней сами. Если кто-то что-то и видел, так это Эмелин Дюпре. От нее ничего не скроется.

— Точно, Дейкин.

Эллери зашагал вниз по Холму и скоро уже звонил в дверь дома мисс Дюпре. Но ему не открыли. Несколько минут он раздраженно топтался на вымытом до блеска крыльце. Это очень в стиле Эми Дюпре — где-то пропадать, когда она так нужна. Хотя, если подумать, зачем она ему? Ну и что с того, что она главная городская сплетница? Едва ли она что-нибудь видела или слышала.

Эллери устоял перед побуждением зайти в соседний дом к Джону Ф. Райту. Это просто привело бы к лишним вопросам о деле Баярда Фокса.

Легким шагом он спустился с Холма в город.

На пересечении Аппер-Уистлинг и Стейт Эллери помедлил. Пройти вниз по Стейт-стрит и заскочить в муниципалитет к шефу Дейкину? Но тот наверняка еще не раздобыл ничего нового. Поэтому Эллери решил немного прогуляться по Хай-Виллидж и перешел на другую сторону Стейт-стрит.

Среди маленьких магазинчиков, выходивших на Аппер-Уистлинг-авеню, была и «Кондитерская мисс Салли». В женской половине высшего общества Райтсвилла это заведение слыло интимным. От прочих его отличала масса пенящихся кружевных занавесок и шаткие столики в колониальном стиле. Вдоль одной стены был устроен ряд кабинок, выполненных из лимонного кожзаменителя. Все официантки носили чепцы и форменные, мышиного цвета платья до пят и с высокой талией, а в меню, которое ежедневно собственноручно писала на древнеанглийском языке сама мисс Салли, стараясь как можно чаще включать в него вышедшие из употребления названия и выражения, преобладали соусы и десерты.

Эллери содрогнулся и решил пройти мимо.

Оказалось, не судьба.

За спиной он услышал пронзительный женский крик:

— Мистер Квин! О, мистер Квин! Постойте! Подождите!

Пожилая особа женского пола высунулась из двери «Кондитерской мисс Салли», неистово жестикулируя.

— Да? — отозвался Эллери и подошел к ней. Лицо женщины, чопорное, иссохшее и глуповатое вдобавок, показалось ему знакомым. — А, я вас помню. Вы мисс Эйкин, заведующая библиотекой Карнеги на Стейт-стрит.

— Вы меня помните! — воскликнула мисс Эйкин, восторженно притиснув кулачки к груди. И тут же схватила Эллери за руку. — Не зайдете ли на минутку? Пожалуйста, мистер Квин.

— В эту кондитерскую? Ну-у… У вас что-то случилось, мисс Эйкин?

— Видите ли, мы еще не знаем, — прошептала мисс Эйкин, ведя его через переполненный зал.

Вслед ему, как на шарнирах, поворачивались головы и вытягивались шеи — главным образом пожилые женские головы и пожилые женские шеи, — а он плыл между ними, оставляя за собой расходящиеся волны шушуканья. Будь проклята мисс Эйкин, завлекшая его в этот кулинарный гарем. А сама мисс Эйкин, не ведая о его чувствах, продолжала лепетать:

— Именно поэтому Эмелин Дюпре и решилась разыскать вас по телефону, мистер Квин. И только она отошла к аппарату, мне посчастливилось поднять глаза, а тут и вы идете мимо «Мисс Салли»! Ну разве не провидение?

Эллери приободрился. По крайней мере одним нерешенным вопросом станет меньше. Если только… Она пытается с ним связаться? Значит, действительно что-то видела! Добрая старая Эми Дюпре!

— Где же мисс Дюпре, мисс Эйкин? — решительно спросил он. — То есть… где этот телефон? Мне нужно с ней поговорить.

— О, я сейчас ее приведу. — Мисс Эйкин покраснела. — Сюда, сюда, пожалуйста, мистер Квин, в нашу кабинку. Мы с Эми специально выбрали, ради уединения. Конечно, если бы мы знали, что вы… — И она поспешно удалилась в сторону скромной белой дверцы со светло-голубой надписью «Для дам».

В то же мгновение дверь распахнулась, и возникло змеевидное личико мисс Дюпре. Прижимая к плоской груди огромную потрепанную книгу, она семенящей рысцой кинулась к лимонной кабинке, с мисс Эйкин в кильватере.

— Мистер Квин! — восклицала Эмелин Дюпре. — Садитесь, прошу вас! Прошу! Ну пожалуйста. Ох, какое везение! А мне еще толкуют, что чудес не бывает.

Она толкнула Эллери на банкетку, пихнула мисс Эйкин на скамеечку напротив и сама проворно пристроилась рядом с ней. Эллери оказался перед двумя возбужденными старыми девами за столом, на котором теснились тарелки с полуобглоданными цыплячьими ножками, салат «Уолдорф» с эрзацем взбитых сливок, рюмки с вишневым ликером «Мараскино» и знаменитый фирменный десерт мисс Салли — мусс из ананасов с зефиром и орехами.

— Я как раз звонила к Эмили Фокс, пыталась связаться с вами, но Эмили не знает, куда вы ушли, и вот…

— Скажите мне, что именно вы видели сегодня ночью, мисс Дюпре? — потребовал Эллери.

Дамы уставились на него широко открыв глаза. Затем посмотрели друг на друга.

— Что я видела сегодня ночью? — повторила мисс Дюпре. — А… что вы имеете в виду, мистер Квин? Я ничего не видела этой ночью. — Тонкие ноздри затрепетали. — А должна была?

Значит, что-то еще. Эллери сморгнул и одарил их извиняющейся улыбкой:

— Наверное, сегодня я неважно соображаю. Просто я думал совершенно о другом. Так что же вы, дамы, хотели мне рассказать?

Мисс Дюпре и мисс Эйкин снова обменялись взглядами. Мисс Дюпре прищелкнула языком.

— Все началось с коллекции автографов знаменитых людей Райтсвилла, которую собирает мисс Эйкин, и, видите ли…

Эллери зачарованно слушал, как Эмелин Дюпре, изредка прерываемая робкими замечаниями библиотекарши, разворачивала перед ним сагу о Шокли Райте и его неуловимом автографе, о том, как мисс Эйкин почти нашла его с помощью Майрона Гарбека, покойного хозяина аптеки в Хай-Виллидж, вспомнившего, что в его книге учета специальных рецептов была подлинная подпись Шокли Райта, как в это дело вмешался рок и драгоценные каракули остались в неизвестности, потому что бедный мистер Гарбек так опрометчиво скончался от тромбоза прямо чуть ли не в тот момент, когда собрался «поискать» автограф. И наконец, как преемник Гарбека, мерзкий Элвин Кейн, практически возвел баррикады против сил прогресса и культуры и отказался рыться в старых книгах.

— По этой причине мисс Эйкин заручилась моим содействием, — продолжала Эмелин Дюпре в свойственном ей изысканном стиле. — Она понимает, мистер Квин, что по силе убеждения я могу ее превзойти. — Эллери хотел сказать: «Вполне. Вполне, старушка». Но не сказал. — Конечно, я согласилась способствовать ее трудам из чувства гражданского долга. Коллекция мисс Эйкин — это настоящий музейный экспонат, даже более точно, она бесценна, мистер Квин. Я уверена, что она войдет в историю Райтсвилла. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы простой лавочник вроде Элвина Кейна, — мисс Дюпре презрительно фыркнула, — утаивал единственную подпись члена семьи Райт, отсутствующую в коллекции мисс Эйкин. Вы согласны?

Мистер Квин осторожно наклонил голову.

Терпи, старина, убеждал он себя. Из этого нагромождения слов, может быть, еще возникнет какой-нибудь смысл.

— Но мы победили! — восторженно вскричала мисс Эйкин. — О, расскажите мистеру Квину, как мы победили, Эми!

— Итак, я продолжала свои попытки, — мрачно сказала мисс Дюпре. — Фактически я упала в собственных глазах, мистер Квин. Как я нянчилась с этим недалеким выскочкой! Но только сегодня утром это животное уступило. Поскольку он фактически выгонял меня из своей аптеки — и не единожды, мистер Квин! — я стала бомбардировать его письмами. Каждый день — письмо! Я объявила настоящий крестовый поход против него. И сегодня утром он мне позвонил — должна сообщить, мне показалось, что он совсем рехнулся, — и сказал: ладно, он отдаст мне автограф Шокли Райта при условии, что я перестану его беспокоить, и если сегодня утром я подойду к аптеке, то он будет только рад… — жилистая шея мисс Дюпре вытянулась, — кажется, он сказал «вышвырнуть вас из головы».

— После чего мисс Дюпре поспешила в Хай-Виллидж, — единым духом выпалила мисс Эйкин, — а потом явилась в библиотеку со старой книгой записей Майрона Гарбека в руках, и мы пошли вместе на ленч, чтобы поискать подпись Шокли Райта… О, я так вам благодарна, Эми, я никогда не смогу вас отблагодарить!

— Чепуха, Долорес, — грубовато отмахнулась мисс Дюпре, хотя ей и было приятно. — Я выполнила свой долг перед грядущими поколениями.

Мисс Эйкин отставила в сторону тарелки, и мисс Дюпре положила на стол между ними толстый потрепанный том, который она все это время прижимала к себе.

Тогда Эллери понял, что это не книга, как он сначала подумал, а гроссбух.

Подпись Шокли Райта…

Квин был озадачен и держался настороже. Раньше он вообще не слышал о Шокли Райте — ни от семьи Джона Ф. Райта, ни от кого-либо другого в Райтсвилле или за его пределами. Он ломал голову, с чего это девицам Дюпре и Эйкин вздумалось заинтриговать его историей белой вороны из клана Райт и прямо-таки жаверовской охотой за образцом его почерка. Почему они считают, что эта чушь должна интересовать человека, приехавшего в Райтсвилл с единственной целью — установить вину или невиновность Баярда Фокса.

Мисс Эйкин склонилась к своей приятельнице и дрожащими руками раскрыла гроссбух.

— Понимаете, мистер Квин, — еще раз объяснила она, — Шокли Райт однажды зашел в аптеку мистера Гарбека повторить рецепт, и поскольку лекарство содержало наркотик или еще что-то, мистер Гарбек попросил Шокли подтвердить повторную выдачу лекарства подписью в этой книге. Вот как провидение творит свои чудеса! Вот она! Это просто какой-то сон!

«Сон» представлял собой неразборчивые каракули на длинной странице, которая была заполнена другими подписями, в сопровождении дат и примечаний, сделанных одинаково каллиграфическим почерком, вероятно, рукой самого покойного Майрона Гарбека. Что до драгоценного автографа Шокли Райта, то, как отметил Эллери, наш плейбой, подтверждая повторение рецептуры, должен был пребывать в особенно бравурном расположении духа… тогда еще, в 1928 году.

— И когда мы обнаружили Шокли Райта, — продолжала болтать мисс Эйкин, — естественно, мы стали просматривать книгу дальше — никогда не знаешь, что можно найти в таком гроссбухе, это же просто фонтан автографов! — и я действительно нашла два-три образца других знаменитых райтсвиллцев, гораздо лучшего качества, чем у меня в коллекции…

— Но суть в том, — перебила ее Эмелин Дюпре, — что мы нашли кое-что еще.

Она пригнула голову, прищурилась и окинула зал кондитерской таким взглядом, что Эллери сжался, ожидая услышать змеиное шипение. Участившийся пульс подсказал ему, что теперь можно выбросить из головы историю про блудного сына. Сюда его позвали по более важному делу.

— Кое-что еще? — повторил Эллери. — И что же?

— Год 1932-й, — прошептала мисс Дюпре с видом героини-подпольщицы, разрабатывающей план освобождения под носом у гестапо.

— Год 1932-й. — У Эллери глаза замерцали.

— Если точнее, — прошептала мисс Эйкин, — 5 июня 1932 года.

— 5 июня 1932 года? — Эллери резко выпрямился.

— Видите, мисс Эйкин, вот видите, Долорес? — торжествовала Эми Дюпре. — А что я вам говорила?

— Вы были абсолютно правы, Эмелин, — отозвалась мисс Эйкин, полная обожания.

— Так как насчет 5 июня 1932 года? — приструнил их Эллери.

С раздражающей улыбкой мисс Дюпре принялась листать гроссбух. В конце концов, пролистав приблизительно третью часть тома, она нашла страницу, и острый ноготь хищно вытянутого указательного пальца тотчас вонзился в строку с записью.

— Вот оно, мистер Квин, смотрите, — объявила она. Эллери выхватил у нее гроссбух и прочел сделанную каллиграфическими буковками следующую запись: «Повторение рецепта № 32541. 5 июня 1932». И после этого совершенно другим почерком имя «Баярд Фокс».

— Меня сразу как ударило, — зашипела Эмелин Дюпре. — Знаете, я следила за процессом очень внимательно. Эта запись у Майрона Гарбека сделана всего за неделю до убийства Джессики Фокс! И я не помню, чтобы на процессе Баярда Фокса что-то говорилось о повторном получении лекарства перед самым убийством, мистер Квин!

— Вот Эми мне и говорит, — опять затараторила мисс Эйкин, по-детски округлив глаза за стеклами очков, — что это очень существенно, и вы обязательно этим заинтересуетесь, поскольку вы исследуете все дело, мистер Квин…

— Да-да, — сказал Эллери. — Разумеется, меня это интересует, дамы. Вы были совершенно правы, решив привлечь к этому факту мое внимание. Гм… мисс Эйкин. Я заберу этот гроссбух…

— О нет! — пронзительно выкрикнула мисс Эйкин. — Как, опять! Мой Шокли Райт…

— Тоном ниже! — Мисс Дюпре резко толкнула подругу в бок.

— Но, Эмелин, вы не говорили, что мистер Квин возьмет…

— Откуда мне было знать, что ему потребуется забрать старую книгу насовсем? — пробормотала мисс Дюпре. Но глаза у нее подозрительно поблескивали.

— А будто не знали, Эми Дюпре! О, я должна была понять, что, связавшись с вами, ничего не получу! Не зря у вас такая репутация в Райтсвилле!

— Вот это мне нравится! — оборвала ее Эми Дюпре. — И это за то, что я преподнесла вам на блюдечке старого Шокли Райта! Такова ваша благодарность, да, Долорес Эйкин? Я бы не прочь…

— Дамы, дамы, — вмешался Эллери. — Мисс Эйкин, вы можете прямо сейчас вырвать страницы с подписями, которые вам нужны для вашей коллекции. Только не трогайте эту страницу.

— О, благодарю! — У библиотекарши так тряслись руки, что она целых две минуты искала страницу с уникальным автографом Шокли Райта. Наконец она вырвала этот лист и еще два других. — Спасибо, мистер Квин, — сияла собирательница.

— Не стоит. И кроме того, не стоит об этом распространяться. Вас тоже касается, мисс Дюпре.

Вскоре мисс Эйкин и Эмелин Дюпре удалились из «Кондитерской мисс Салли» — мисс Эйкин крепко держала в руке автографы и пыталась успокоить мисс Дюпре, но непреклонная мисс Дюпре величаво выступала впереди, высоко задрав подбородок.

А Эллери посидел за столом еще некоторое время, изучая подпись Баярда Фокса. Наконец и он поднялся.

— Сэр?

Одна из наряженных в чепцы девиц мисс Салли протягивала ему полоску бледно-зеленой бумаги.

— Что такое?

В случае мисс Эйкин забывчивость, несомненно, объяснялась возбуждением. Но нельзя было объяснить тем же поведение мисс Дюпре, которая никогда ничего не забывала.

Мимоходом она переадресовала Эллери счет за цыплячьи лапки в соусе, салат «Уолдорф», ликер и два ананасных мусса с зефиром и орехами.

Глава 15

ЛИС ОБЛОЖЕН СО ВСЕХ СТОРОН

Элвин Кейн вынырнул из-за дубовой стойки рецептурного отдела.

— По одной чайной ложке каждые четыре часа, миссис Гонзоли, — отрывисто сообщил он, завертывая пузырек с лекарством в особую полосатую оберточную бумагу своей аптеки. — Вы поняли?

— Через четыре часа, — ответила итальянка.

— Но не всякий раз, когда ваш старый синьор захочет чихнуть. Восемьдесят пять центов. Viva Italia! Следующий, пожалуйста… О…

— Привет, Элвин, — сказал шеф полиции Дейкин.

— Привет, chefe.

— Добрый день, мистер Кейн.

— И мистер Квин здесь. Все еще вынюхиваете, да?

— Да вот, вынюхиваю, — оглядывая помещение, отозвался Эллери.

— Скажите-ка! — Пронзительный взгляд Кейна остановился на растрепанной книге, которую Эллери держал под мышкой. — А это, случайно, не мой гроссбух?

— Он самый.

— Ну, будь я… Как он к вам-то попал? — взъерепенился Кейн. — Готов спорить, что эта старая кошелка Дюпре… И ведь знал же, знал, что доброе дело никогда не остается безнаказанным, а уж с этой чертовой сплетницей…

— Да не дергайтесь вы, Элвин, — сказал шеф Дейкин. — Просто мы зашли прояснить один момент. Скажите, какой у вас срок хранения рецептов?

— А бессрочно. Все храню — с того момента, как Гарбек открыл лавочку.

— Нам нужно взглянуть на оригинал рецепта с вашим номером 32541.

— Пройдемте в заднюю комнату.

Вслед за аптекарем Эллери и Дейкин прошли в складское помещение, на удивление чистое, строгое и аккуратное.

— Еще разок назовите номер.

— Тридцать два пятьсот сорок один.

— Имеете представление, какой это может быть год?

— Попробуйте 1932-й, — сказал Эллери.

Кейн повернулся к стене. На ней в ряд висели папки с подшивками рецептов — тысячи бумажек.

— А в чем дело-то? — полюбопытствовал аптекарь, быстро проглядывая подшивки.

— В этом гроссбухе мы нашли запись, — терпеливо ответил Дейкин, — которая может иметь отношение к делу Фокса. Поэтому нам нужно взглянуть на оригинал рецепта, Элвин.

— О… ясно. — Кейн снял одну папку и начал листать плотно подшитые бумаги. — Тридцать два пятьсот сорок один?.. Это должно быть где-то здесь… 32822… 32654… 32550… уже близко… есть.

Кейн продемонстрировал найденный рецепт. На нем было напечатано имя Майлоу Уиллоби, доктора медицины, и адрес «Офисное здание, Райтсвилл». Там же мелким почерком доктора Уиллоби была проставлена дата — 23 мая 1932 года. Эллери разобрал имя «миссис Б. Фокс», что-то похожее на сокращение «унц», но больше ничего понять не смог.

— Что там в этом рецепте, Кейн? Для меня непостижимо, как аптекари ухитряются расшифровывать каракули врачей.

— Настойка дигиталиса, одна унция, — ответил Элвин Кейн.

— Это подлинный рецепт, выписанный доктором Уиллоби на дигиталис для Джессики Фокс! — воскликнул шеф Дейкин.

— А дальше еще закорючки, это что? — спросил Эллери.

— Здесь сказано «по пятнадцать капель три раза в день».

— Да, Дейкин, это подлинный рецепт. — Эллери нахмурился. — Кейн, а вы, случаем, не помните момент повторного заказа лекарства по этому рецепту? В том же году, в начале июня. Точнее говоря, 5 июня.

— Вы думаете, я гигант мысли? — засмеялся Кейн. — В этой аптеке было составлено черт знает сколько тысяч рецептур первично и повторно. А это событие произошло двенадцать лет назад.

— Но оно относится к делу Фокса, к делу об убийстве, — подчеркнул Эллери. — А когда речь заходит о деле Фокса, память у всех работает просто замечательно.

Аптекарь посмотрел на Эллери:

— Шутите?

— Нет, в самом деле.

— Ну а я не помню. Двенадцать лет!

— Взгляните на запись в учетной книге Гарбека. — Эллери положил тяжелый гроссбух на рабочий стол Кейна и открыл его на странице, содержащей подпись Баярда Фокса и примечание, сделанное каллиграфическим почерком.

— Здесь? — Фармацевт смотрел заинтригованно.

— Кто написал эту строку, Элвин? — спросил шеф полиции.

— «Повторение рецепта № 32541, 5 июня 1932 года»? Это рука Майрона Гарбека.

Эллери и Дейкин переглянулись.

— Этот старый лопух в то время владел лавочкой, — продолжал Кейн, — а я был так, скромный клерк. Ах, какие были денечки — никакой тебе головной боли! Наверное, Фокс забрел в аптеку и попросил заново приготовить зелье, а Гарбек заставил его расписаться.

— О, так, значит, в этой записи вы узнаете подпись Баярда Фокса? — быстро спросил Эллери.

— Послушайте, Квин, что вы пытаетесь из меня вытянуть? — вдруг рассердился Кейн. — Ничего я не узнаю. Очень мне надо знать подпись Баярда Фокса. Здесь написано «Баярд Фокс», а я вижу, что это писал не Гарбек, поэтому я считаю доказанным, что здесь расписался Баярд Фокс. Ну, джентльмены, что-нибудь еще? Я слышу, клиент вошел в аптеку.

— Мы возьмем этот рецепт, Элвин, — спокойно объявил шеф Дейкин. — Идите обслуживайте вашего клиента. Я сам выну его из подшивки.

* * *

Дейкин сел за руль и всю дорогу на Холм промолчал с отсутствующим видом. Будто пытался выудить мысль, прятавшуюся в далекой извилине мозга. Иногда, впрочем, встревоженно поглядывал на учетную книгу Майрона Гарбека, лежащую на коленях у Эллери.

Сам же Эллери просто смотрел вперед.

На верхней ступеньке веранды сидели Линда и Дэви.

— Мистер Квин! — крикнула Линда. — Ну?

— «Ну»? — передразнил ее Эллери. — Что «ну»?

— Ну, что-нибудь, — рассмеялась Линда.

— Кое-что есть, Линда, но я сомневаюсь, что это вас сильно обрадует.

Смех сразу оборвался.

— А что же вы ночью говорили… — с беспомощным видом начал Дэви.

— Ах, это. Пока ничего нового. Ведь так, Дейкин?

— Ничего. — Дейкин поджал губы. — Мне кажется, это бесполезно, Дэви. Мы не нашли следов человека, проникшего в дом ночью.

— Вы найдете, я уверена, найдете, надо только поискать хорошенько, — настойчиво заговорила Линда. Она дотронулась пальцем до гроссбуха. — А это что такое, мистер Квин?

— Это старая книга учета, которую когда-то вел Майрон Гарбек, — ответил Эллери. — Дэви, где ваш отец?

— В гостиной. Вместе с Тройным Подбородком.

Эллери и Дейкин быстро прошли в дом. Линда и Дэви обменялись взглядами, вскочили и кинулись следом.

Баярд сидел на диване, рядом лежала доска с шашками, а на другом краю дивана расположил свои телеса детектив Хауи, багровый от злости, уставясь на доску, как на личного врага.

— Съешьте, — хмыкнул Баярд. — Съешьте меня, Хауи, и вы проиграли.

Хауи взмахнул ручищей и поддел доску снизу, так что она закувыркалась на пол, а шашки рассыпались во все стороны.

— Будь уверен, я тебя съем, сукин сын, — задыхаясь, просипел Хауи. Его маленькие глазки пылали ненавистью. — И кто из нас проиграет в конце, ты сам знаешь.

Баярд спокойно собрал шашки, положил доску на то же место и принялся расставлять шашки для новой игры.

— Итого одиннадцать, — с улыбкой сказал он. — Давайте, Хауи, сыграем еще.

Хауи опять опрокинул доску. Баярд больше не улыбался и шашек не собирал.

— Подходящее у тебя имя, Фокс, — пыхтел детектив. — Да, ты хитрый лис, это верно. Но все равно ты тюремная вошь, Фокс. И останешься тюремной вошью. Да я тебя… — Но тут Хауи увидел стоявшего в дверях Эллери и пожелтел лицом.

— Хэлло, — сказал Эллери.

Хауи приподнял свою тушу и опять упал на диван.

— Посмотрите, кто пришел, — глумливо пропел он. — Умник из Нью-Йорка. Гений, который нацелился обелить отравителя. Как делишки, гений?

— Это у вас от безделья, Хауи? — негромко поинтересовался Эллери, входя в комнату.

Дейкин, с гроссбухом за спиной, задержался в дверях. Рядом с ним стояли Линда и Дэви. Баярд встревожился. Эллери протянул ему чистый листок из блокнота и авторучку:

— Напишите свое имя — как вы обычно расписываетесь.

— Теперь он будет в игрушки играть, — презрительно ухмыльнулся толстяк.

От дверей послышался голос Дэви:

— Линда, пусти меня!

— Не надо, Дэви!

— Он сам напросился, Лин!

Вцепившись в подлокотник дивана и расставив ноги, детектив Хауи привстал и приготовился дать отпор. Дэви кипел:

— Больше я его терпеть не намерен! Одна его манера говорить с папой, а теперь он взялся за Эллери Квина…

— Дэви, ну, Дэви, — мягко урезонивал его шеф Дейкин, придерживая за локоть.

— Напишите свое имя, Баярд, — повторил Эллери.

— Но, мистер Квин, зачем…

— Прошу вас.

Баярд взял ручку и бумагу, положил лист на шашечную доску и медленно вывел свое имя.

Эллери взглянул на подпись и кивнул Дейкину. Шеф вошел в комнату, раскрыл гроссбух и положил только что полученную подпись Баярда рядом с подписью в книге.

— Все же они не совсем одинаковые, мистер Квин, — пробормотал Дейкин.

— Два образца почерка одного человека никогда не совпадают полностью, Дейкин, — сдвинув брови, проговорил Эллери. — В миллионе образцов у любых двух подписей всегда можно найти различия. Однако основные характеристики остаются. Нет сомнений, что имя в книге учета написано рукой Баярда Фокса.

Дейкин негромко сказал Баярду:

— Мистер Фокс, посмотрите на эту строчку.

Глаза Баярда проследили направление, указанное пальцем шефа полиции.

— Это ваша подпись, мистер Фокс?

— Да, но…

Дейкин оборвал его:

— Это все, что мы хотели узнать.

С тяжким вздохом Эллери опустился в большое, обитое гобеленом кресло.

— Подойдите сюда, Линда. И вы тоже, Дэви.

Линда и Дэви в замешательстве подчинились.

— Коротко говоря, ситуация у нас следующая, — устало сказал Эллери. — 5 июня 1932 года Баярд Фокс вошел в аптеку в Хай-Виллидж и попросил аптекаря Майрона Гарбека выдать ему повторно лекарство по рецепту номер 32541. Гарбек приготовил и выдал лекарство, но попросил Баярда расписаться в этой книге учета. Подлинность ее бесспорна: Гарбек сам упомянул о ее существовании в разговоре с мисс Эйкин, библиотекаршей, буквально накануне своей смерти, и в Райтсвилле найдутся тысячи людей, которые подтвердят ее подлинность, поскольку они сами расписывались в ней. Лекарство, которое снова хотел получить Баярд, — и получил, подтвердив это своей подписью, — это настойка дигиталиса, выписанная врачом для стимулирования ослабленного сердца Джессики Фокс.

Баярд протестующе замахал руками. Он сильно побледнел и все время облизывал пересохшие губы. Но прежде чем он смог заговорить, Дэви спросил:

— Я не улавливаю, мистер Квин. В чем суть?

Линда тоже смотрела на Эллери с недоумением. Пришлось растолковать:

— Суть прояснится, если вспомнить хронологию событий. Первичный рецепт доктора Уиллоби датирован 23 мая. В День памяти павших, 30 мая, согласно показаниям доктора и по словам самой Джессики, доктор Уиллоби предписал прекратить прием дигиталиса, и Джессика выполнила это указание. Однако в соответствии с записью в этой книге Баярд Фокс повторно получил лекарство 5 июня — через пять дней после того, как Джессика перестала принимать дигиталис!

Теперь они поняли.

— Почему Баярд снова заказал это лекарство? Зачем ему понадобился новый пузырек, целая унция дигиталиса, если его жена уже не принимала капли?

Баярд съежился на диване.

— Я считаю, — тяжело припечатал шеф Дейкин, — что вы, Фокс, разбили первый пузырек или просто подумали, что настойки маловато, и решили достать еще дигиталиса, чтобы она наверняка умерла, когда вы…

— Нет!

Баярд вскочил на ноги. Его худая шея торчала, как жердь из штакетника.

Линда бросилась вон из гостиной. Дэви растерянно посмотрел ей вслед, потом стиснул зубы и тоже быстро вышел.

— Дэви, — хрипло выкрикнул Баярд.

Но его сын не оглянулся и не замедлил шаг.

— Если бы этот факт стал известен двенадцать лет назад на суде, — спокойно продолжал шеф полиции, — вы бы не сидели сейчас в пожизненном, Фокс. Вас бы поджарили.

Баярд откинулся на спинку дивана и оцепенел. «Ох, — маялся Эллери, — если бы я мог понять, что это за человек…»

Баярд прошептал:

— Здесь какая-то ошибка. Я вообще не ходил к Гарбеку и не заказывал повторно дигиталис.

Дейкин посмотрел на него почти с восхищением, пожал плечами и отвернулся.

— Мистер Дейкин, мистер Квин, вы должны меня выслушать! Я вам клянусь — готов поклясться на чем угодно, — клянусь, что это неправда. Я не брал второй пузырек дигиталиса у Гарбека. И ни у кого другого! Послушайте же, мистер Квин, — этого не было!

— А ваша подпись в этой книге, подтверждающая повторное получение лекарства? — спросил Эллери, прикрыв глаза.

— Это обман!

— Но вы только что опознали ее сами.

— Я не знал, что это означает — о чем идет речь!

— Разумеется, не знали, — сухо сказал Дейкин. — Вы забыли, что расписались в книге учета Гарбека, Фокс, ведь двенадцать лет — долгий срок и вы не можете помнить ваше преступление во всех деталях. Если бы вы вспомнили или мы сказали бы вам, что это означает, вы бы ответили, что это не ваша подпись. Вы нас за дураков принимаете?

— Да послушайте же! — взмолился отец Дэви. — Вы спросили: «Это ваша подпись?» — и я ответил: «Да». Поскольку так оно и есть. То есть она выглядит как моя подпись. Но я вам говорю, что никогда ее там не ставил! Я никогда не видел раньше этой книги!

Эллери открыл глаза:

— Ваше объяснение, Баярд?

— У меня нет объяснений, мистер Квин. Ничего не могу вам предложить. Я знаю одно — я не ставил подписи в этом гроссбухе и не просил повторно приготовить лекарство по этому рецепту.

Дейкин бросил взгляд на Эллери и взял с кресла шляпу:

— Вот и все, мистер Квин.

— Наконец-то, — раздался скрипучий голос. Жирная физиономия детектива Хауи расплылась в ухмылке. — Мне сейчас везти этого отравителя в тюрьму или подождать до утра, мистер Квин? Решайте, вы — босс. — Никогда за все это время Хауи не был в таком веселом расположении духа.

Эллери поморщился:

— Уйдите, Хауи. Мне нужно подумать.

Детектив загоготал.

— Пошли, Фокс! — взревел он. — Твоему гению нужно подумать!

И он вытолкал Баярда из гостиной.

Шеф Дейкин сказал:

— Ну ладно. Если вам что-то понадобится, мистер Квин, я буду у себя в кабинете.

— Хорошо, Дейкин. Пока.

Но шеф Дейкин не спешил уходить. Ему хотелось как-то ободрить Эллери, и он добавил:

— Не переживайте так, мистер Квин. В конце концов, это можно было предугадать.

— Да, да, Дейкин. А теперь прощайте.

— Ну… — Дейкин покачал головой и тихо вышел.

Глава 16

ЛИС И СУДЬЯ

Кажется, и прошло-то всего несколько минут, но когда наверху хлопнула дверь, и приглушенный вскрик Линды отвлек Эллери от размышлений, он обнаружил, что у него все мышцы одеревенели, а гостиную уже заполнили предвечерние тени.

Он выпрямился в кресле и прислушался. Дверью хлопнули очень грубо, а крик Линды, хоть и неразборчивый, явно был полон отчаяния. Эллери выбежал в холл и наткнулся на Эмили Фокс, встревоженно глядевшую в сторону лестницы.

— Это Линда кричала, миссис Фокс?

— Да. — Эмили подняла голову: — Линни! Что случилось? Ответа не было.

— Линда!

— Минутку, миссис Фокс, — остановил ее Эллери.

В тишине стали слышны слабые всхлипы.

Через две ступеньки Эллери побежал вверх по лестнице, Эмили, пыхтя, торопилась за ним. На втором этаже никого не было. Они побежали дальше.

Она лежала ничком на площадке верхнего этажа.

Эмили опустилась перед ней на колени:

— Лин, крошка. Лин. Родная…

— Это все Дэви, — сквозь слезы проговорила Линда. — Мама, он укладывает вещи.

Эмили побледнела. Она обняла Линду своими полными руками, прижала ее к себе, защищая от всего света. Линда приникла к ней, как ребенок.

Эллери постучал в дверь спальни «апартаментов».

Голос Дэви хрипло ответил:

— Я сказал, нет, Линни. Нет!

Эллери вошел и закрыл за собой дверь.

Капитан Фокс был одет по полной форме. Он укладывал вещи в матерчатую сумку и чемодан, стоявшие на кровати, на которой он не спал с той самой грозовой ночи. Увидев вошедшего, он покраснел.

— Хэлло, — сказал он.

— Дэви, почему вы укладываете вещи?

Дэви посмотрел Эллери прямо в глаза:

— Я считал, что ответ должен быть очевиден вам… и всем остальным.

— Вы уезжаете?

— Естественно.

Эллери прислонился спиной к двери и закурил.

— Вы все воспринимаете несколько искаженно, капитан. Можно даже сказать — противоестественно.

Дэви перестал возиться с вещами.

— Вы что, в детство впали?

— Отнюдь.

— До меня не доходит. Вам-то тоже пора собираться!

— С какой стати?

— Ну… вы ведь закончили?

— Почему вы так решили, Дэви?

— Ну… факт, который вы только что обнаружили, — повторный заказ лекарства…

— И что с того, Дэви?

— Что с того! — У Дэви даже нос сморщился от изумления. — Наверное, я сегодня туго соображаю, — пожаловался он. — Что с того? Сегодня днем вы сами нам рассказали, что из этого следует!

— Вы имеете в виду, что сегодняшние открытия представляют вашего отца убийцей вашей матери?

— Да, конечно!

— А до них разве было иначе? — сухо осведомился Эллери. — Поймите, фактически ничего не изменилось. Я не вижу причины, почему еще одно указание на виновность вашего отца должно заставить нас все бросить.

Дэви совсем потерял дар речи. А Эллери продолжал:

— Разве появление нового факта заставило Баярда сломаться и признать, что его осуждение справедливо? Напротив. Он еще более страстно отрицает свою вину.

Опустившись на кровать и зажав руки между коленями, Дэви принялся поправлять ногой завернувшийся на полу коврик.

— Не знаю, каких слов вы от меня ждете, — пробормотал он. — Какими запасами слепой веры должен я обладать?

— По крайней мере, такими же, как у Линды. Сейчас она рыдает в коридоре, потому что человек, который раньше хотел ее задушить, теперь собирается ее бросить.

Дэви рассвирепел. Непонятно, как сдержался.

— Должен вам напомнить, Дэви, — ровно говорил Эллери, критически разглядывая очередное колечко дыма. — Я никогда не заявлял, что верю Баярду. И не отрицаю важность косвенных улик. Но я все еще не удовлетворен.

— Мне кажется, нужно чертовски много, чтобы вас удовлетворить, — буркнул Дэви.

Эллери загасил сигарету в пепельнице на комоде.

— Да, пару моментов прояснить нужно.

— Ха!

— Самые безотлагательные вопросы: кто вломился ночью в соседний дом и что он там украл? — Эллери нахмурился. — Следователь, который бросит дело с таким хвостом, гроша ломаного не стоит. Это точно не ваш отец — факт, решительно подтвержденный нашим толстым приятелем, а Хауи — последний из жителей планеты, желающий прикрыть Баярда Фокса. Мы исключили Баярда, но у нас осталось широкое поле деятельности… Прежде чем сдаваться, я хочу узнать: что было взято из секретера вашего отца? Кто это взял? И почему? А вы не хотите?

— Я… наверное, хочу, — пробормотал капитан Фокс. — Наверное, я не подумал.

— Да, уж конечно, не подумал, — улыбнулся Эллери. — А теперь предлагаю вам выйти за дверь, обнять жену и сообщить ей, что вы полный дурак. Тоже мне герой.

Дэви густо покраснел.

— Ударчик будь здоров, — сказал он. — Ладно, пойду пресмыкаться.

Поправив форменный галстук у зеркала Линды, он несколько раз глубоко вздохнул и вышел, как мальчик, получивший нагоняй.

* * *

Эмили дожидалась Эллери внизу, в холле.

— Большое спасибо, мистер Квин, — негромко сказала она.

— Да я просто не мог ему позволить уехать сейчас, миссис Фокс. — У Эллери был рассеянный вид. — Скажите мне… я собирался спросить вас об этом, но потерял мысль, когда Линда закричала. Что случилось с адвокатом, который защищал Баярда в суде?

— С мистером Мудусом? Не знаю, мистер Квин. После процесса мистер Мудус уехал и…

— Он разве не из местных?

— О нет. Он из Бостона. Припоминаю, что Баярду его рекомендовал судья Илай Мартин как очень хорошего защитника.

— Вот как? Я и не знал, что старый судья Мартин тоже участвовал.

— А он и не участвовал. Это был просто дружеский жест. Судья любил «мальчиков Фокс», как он обычно называл Тальбота и Баярда. Они выросли в Райтсвилле у него на глазах.

— Судья Мартин, да? — Эллери улыбнулся. — Что ж, спасибо, миссис Фокс. Думаю, мне пора немного прогуляться.

* * *

— Стоило бы вас выпороть, — строго объявил судья Илай Мартин. — В городе бог знает сколько времени, а ко мне ни ногой!

— Виноват, виноват, — вздохнул Эллери. — Но знаете, судья, я был несколько занят.

— Я слышал. — Знаменитый райтсвиллский юрист не изменился: он был костляв, сух и бесстрастен, а глаза хранили то же обманчиво сонное выражение, как запомнилось Эллери с той поры, когда судья, сняв свою мантию, защищал Джима Хейта. — Я слышал.

— Запершись в этом музее, — усмехнулся Эллери. — Удивительно, как вам здесь удается что-либо услышать.

Судья Мартин огляделся вокруг и тихо засмеялся:

— Да уж! Но это древнее убежище я получил сорок пять лет назад от окружной юридической коллегии и не променяю его ни на какие новомодные мраморы в здании окружного суда… Когда собираетесь сдаваться, мистер Квин?

— Сдаваться?

— Фил Хендрикс говорит, вы уже начали об этом подумывать.

— Ему-то откуда знать? — вскинулся Эллери.

— От детектива Хауи, — сухо ответил судья Илай. — Ладно, ладно, так в чем дело, юный сэр? Чем я могу быть вам полезен? Не для того же вы зашли ко мне в офис в пять тридцать, чтобы просто пожать мою слабую руку.

Эллери рассмеялся:

— Все верно, судья. Что вам известно по делу об убийстве Джессики Фокс?

Судья Мартин неспешно выдвинул нижний ящик обшарпанного письменного стола, покопался в его недрах, извлек черную и кривую дешевую итальянскую сигару, зажег, долго раскуривал, пуская клубы вонючего дыма, и наконец откинулся в кресле.

— Вынужден прятать курево от мисс Файнголд, — проворчал он. — Это моя секретарша. Файни вступила в сговор с доком Уиллоби с целью продлить мне жизнь лет на пять… Что-то я не пойму, о чем вы. Как это: что мне известно?

— Вы прекрасно понимаете, о чем я, — протянул Эллери.

— Ну…

— И что же, в этом вашем потайном ящике не осталось никаких нераскрытых фактов? Или все-таки есть что-то?

— Господь с вами, нет, конечно.

— Вы хорошо знакомы с разбирательством по этому делу?

— Я пристально следил за ним.

— А ваши симпатии?

— В моей профессии, — заметил судья Мартин, обращаясь к своей сигаре, — если у тебя таковые имеются, то сядь на них и сиди, пока не задохнутся.

— Значит, симпатии у вас были.

— Возможно.

— К жертве или обвиняемому?

Судья Мартин стряхнул пепел в корзину для бумаг.

— Молодой человек, вам это из меня не вытянуть. Кому я симпатизировал, к делу не относится — это просто эмоции, вы же понимаете. Ни фактическим основанием, ни доказательной силой, ни процессуальной правоспособностью симпатии не обладают.

— Что вы думаете о вердикте?

— Мое личное мнение? — Судья Илай скосил на него глаз через едкий дым. — Мне не по душе такого рода свидетельства, на основании которых его обвинили. То есть когда речь идет о жизни и свободе человека, то, как судья, я предпочитаю что-нибудь более солидное — например, отпечатки пальцев.

— Но чисто логически…

— О, разумеется… — Судья сделал неопределенный жест своей сигарой.

Нахмурясь, Эллери покусал костяшку пальца.

— По правде говоря, я продвинулся не слишком далеко… — признал он и вдруг спросил: — Вы хорошо знали Баярда Фокса?

— Очень хорошо.

— Вы считаете, что Баярд принадлежит к типу убийц?

— А разве такой существует? — Судья поднял брови.

— Вот видите, до чего меня довели.

— А чего ради вы так стараетесь?

— Среди прочего — я не убежден, что Баярд Фокс совершил преступление.

— Вы думаете, это не он? — медленно спросил судья Мартин.

— Этого я не говорил. Я не знаю — так было или по-другому. Факты свидетельствуют, что это он. А сам он заявляет, что нет. И это не только слова — все в нем говорит, весь человек целиком: глаза, тон голоса, жесты.

— Некоторые люди за это зарплату получают, — проворчал судья.

— О да. И это часть моей проблемы.

— Очень интересно, — бормотал судья Илай. — Я мог бы вам сказать… То же самое и я чувствую все двенадцать лет.

Эллери кивнул:

— Я так и понял.

— Давайте я вам кое-что расскажу, хотя и не собирался. — Судья Мартин закинул на стол ноги в высоких ботинках и выпустил дым в потолок с лепными завитушками вокруг модернизированной старинной люстры. — Месяцев за шесть до смерти Джессика пригласила нас с Клэрис к себе домой на обед. Нас было только четверо — Джессика с Баярдом и мы с женой. Дэви был тогда мальчонкой лет восьми-девяти, его накормили раньше и отправили спать.

Очень приятный был вечер, мы с Клэрис чудесно провели время. Мне у них нравилось, там был домашний дух, не то что во многих домах на Холме. А душой дома, как ни странно, был Баярд — не Джессика.

Судья задумчиво сдвинул брови.

— В нем Баярду было спокойно — вот и все. Он любил свой дом. Гордился им. Гордился Джессикой. Но не просто гордился — был в нее влюблен. Это видно было по тому, как он провожал глазами каждый ее жест, каждое движение. Он глядел на нее с собачьей преданностью. Так смотрел мой старый пес Пит… он умер в прошлом году.

Судья вздохнул:

— Да, так вот. Закончился обед. Был очередной период, когда Джессике приходилось обходиться без служанки — она принадлежала к тому типу женщин, от которых все служанки страдают, — поэтому она стала убирать со стола, и Клэрис взялась ей помочь. Этим я восхищался в Джессике — она не признавала всякие мелкие формальности, которые превращают обеды на Холме в тяжелые испытания.

Пока женщины были заняты, мы с Баярдом уединились в его кабинете за сигарой и бренди. Баярд и говорит: «Поскольку вы здесь, судья, не просмотрите ли одну бумагу для меня». Я ответил: конечно, никаких проблем, и он показал мне завещание. Он напечатал его сам — до той поры он почему-то не озаботился составлением завещания, — напечатал, подписал, засвидетельствовал, но хотел убедиться, что получился юридически правильный документ. Оказалось, все в нем в порядке — замечательно составленное завещание, я ему так и сказал.

Все это я к чему — как Баярд себя вел в тот вечер. По этому завещанию он все оставлял Джессике — все, чем он владел, до последней пуговицы на воротничке. Стиль завещания — его собственный язык — почти смутил меня, настолько его переполняла нежность. А как он говорил со мной о жене там, в кабинете… В общем… — Судья помедлил и произнес каким-то странным тоном: — Если этот мужчина не съехал с катушек от любви к этой женщине, то я ничего не смыслю в человеческой природе. И я мог бы поклясться: это не та любовь, что заставляет мужчину убивать. Я бы сказал, это была самоотверженная, жертвенная любовь, которая скорее причинит боль себе самому, чем своему объекту. Настоящая любовь. — И судья умолк.

— Но это было задолго до того, как Баярд узнал о другом мужчине, — заметил Эллери. — Чувства меняются. Люди меняются.

Судья хмуро на него покосился.

— Я знал, что не следовало ничего говорить, — наконец пробормотал он. — Такие вещи, — он поводил сигарой в воздухе, — к делу не подошьешь.

Эллери встал.

— Ну, — сказал он, — очень вам благодарен.

— Навестите нас с Клэрис перед отъездом из Райтсвилла, мистер Квин, — сказал судья Мартин, тоже поднимаясь из кресла.

— Спасибо, я постараюсь, но обещать не могу. Передайте, пожалуйста, миссис Мартин мои самые лучшие пожелания.

— Если вы лишите ее возможности устроить обед, она вас возненавидит и, что хуже, превратит в сплошное несчастье всю мою оставшуюся жизнь. — Судья сердечно потряс Эллери руку. — Если я что-то могу сделать, скажем, если Фил Хендрикс будет плохо себя вести…

— Спасибо, судья. — Эллери медленно двинулся к двери, но остановился, наморщив лоб: — Это завещание, о котором вы говорили, может ли оно быть как-то связано…

Судья печально улыбнулся:

— Нет, мистер Квин. В нем не было ничего, имевшего хотя бы самое отдаленное отношение к дальнейшим событиям — болезни и смерти Джессики. Там лишь говорится, что все остается Джессике. Не упоминались ни отказы, ни условия — в нем не было ни слова, которое могло бы иметь значение при рассмотрении дела об убийстве. Насколько я знаю, с того вечера Баярд больше и не заглядывал в это завещание. Когда я вернул ему документ, он запер его в ящике секретера, и мы вернулись к женам… — Судья вдруг прервался и быстро положил свою невесомую руку на плечо Эллери. — Что случилось, мистер Квин?

— Вы сказали, — Эллери даже охрип, — вы сказали, что Баярд запер завещание в ящике секретера? Ведь именно так вы сказали, судья Мартин?

— Ну да. — Старый джентльмен был озадачен. — Что в этом удивительного? Ящик был пуст, Баярд положил туда завещание и запер ключом, висевшим у него на связке. И что?

Эллери сделал глубокий вдох.

— В пустой, значит, ящик. Вы, случайно, не помните, в какой именно ящик, судья?

— В верхний, я думаю.

— Верхний ящик, — повторил Эллери. — Вы уверены?

— Насколько я могу быть уверен спустя столько лет. А…

— Скажите, судья. Завещание представляло собой самый обычный документ?

— Напечатанный на стандартном листе белой бумаги.

— На нем стояла дата…

— Какое-то декабря 1931 года.

— Свидетелей помните?

— Эймос Блуфилд, секретарь муниципалитета, и Марк Дудл, который когда-то держал сигарный ларек в отеле «Холлис». Кроме того, Марк был нотариусом. Вы помните старого Эймоса? Кажется, он как раз тогда и умер, когда вы приезжали сюда по делу Хейта.

Эллери вдруг стал сплошная живость и энергия, за что-то он явно уцепился.

— Да, да, — сказал он нетерпеливо. — Судья, можно мне позвонить от вас?

— Так и ничего мне не объясните? Ладно, ладно, валяйте.

Эллери усмехнулся и позвонил шефу полиции:

— Дейкин, я узнал, что было в запертом ящике Баярда.

— Здорово! И что?

— Завещание Баярда. Датированное 1931 годом.

— У него было завещание? Я и не знал.

— Да, он однажды составил завещание, но память о нем, очевидно, была вытеснена из его головы смертью Джессики и тем, что произошло с ним самим. Понятно ведь.

— Только не мне! За каким дьяволом кому-то понадобилось красть завещание, которому черт-те сколько лет? Кто наследник?

— Джессика.

— Его жена. Так зачем его украли? Через двенадцать лет после ее смерти и похорон!

— Теперь я могу предложить ответ на этот вопрос, — мрачно сообщил Эллери.

Дейкин был поражен:

— И что же, вы мне, может быть, скажете, что знаете, кто украл?

— Разумеется, Дейкин.

— Ну да?!

— Когда все факты известны, это довольно просто.

Дейкин и настаивал, и боялся:

— Кто? Говорите же, мистер Квин, — кто?

— Встретимся в кабинете Фила Хендрикса через пятнадцать минут.

Глава 17

ВСЕ ИЗ-ЗА ЛЮБВИ ЛИСА

В здании окружного суда штата прокурор Хендрикс нервно расхаживал по своему кабинету, а шеф полиции Дейкин съежился у него в кресле, зажав крупные свои руки в коленях и явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— О, Квин. — Хендрикс шагнул ему навстречу. — Как все это понимать?

— Я сообщил Филу обо всем, что случилось, мистер Квин, — суетливо выбираясь из кресла, сказал шеф Дейкин.

— Похоже, вы встревожены, мистер Хендрикс, — заметил Квин.

— Встревожен? Вот уж нет. С чего мне-то тревожиться? Этим делом я не занимался. Ну что есть… — Прокурор раскинул руки. — Послушайте. Если был допущен просчет — судебная ошибка, — действуйте осторожнее, хорошо, старина?

— Можно мне сесть?

— Ох, простите! Сюда, Квин, сюда.

— Боюсь, что наш друг Дейкин поспешил, — сказал Квин, закинув ногу на ногу. — Вы сказали Хендриксу, что я распутал это дело, Дейкин?

— Да, конечно. Разве вы не говорили по телефону…

— Я сказал, что знаю, зачем украли завещание Баярда и кто его выкрал. Вот и все.

— Но…

Эллери покачал головой.

— Давайте начнем сначала, — предложил он. — Теперь я установил бесспорные факты, связанные с этим запертым ящиком. Я их проверил. Поговорив с вами, Дейкин, я позвонил Баярду в дом его брата. Как только я произнес слово «завещание», Баярд все вспомнил. И подтвердил рассказ судьи Илая Мартина. Он запер завещание в пустом верхнем ящике секретера и уверен, что с тех пор ни разу не отпирал этот ящик. У нас нет оснований сомневаться в этом утверждении. Когда завещание составлено, его обычно куда-нибудь убирают. Баярд тоже составил завещание и убрал его. Думаю, мы можем обоснованно заключить, что завещание Баярда пролежало в запертом ящике секретера двенадцать с половиной лет.

— А затем абсолютно внезапно кто-то явился его искать, — повысил голос шеф Дейкин.

— Не обязательно.

— Что вы имеете в виду, Квин? — спросил прокурор Хендрикс.

— А вот что: хотя взломщик действительно взял завещание, этот факт не доказывает, что он залез в дом, чтобы найти именно завещание. Самое поверхностное рассмотрение данных, имеющихся в нашем распоряжении, напротив, показывает, что грабителю вовсе не было нужно завещание так таковое.

Слушатели пребывали в замешательстве. А Эллери продолжал мысль:

— Какой прок от этого завещания кому бы то ни было — возьми хоть любого человека на свете. Баярд распорядился своим имуществом на случай своей смерти и назначил наследницей жену. Жена Баярда умерла, причем ее смерть предшествовала смерти завещателя, как выражаются у вас, юристов. Что происходит с завещанием в таком случае?

— Оно теряет силу, — кивнул Хендрикс.

— Что обычно делает завещатель, если в случае смерти наследника завещание утрачивает силу и в нем не предусмотрен — как это вы называете, Хендрикс? — условный наследник?

— Если человек не хочет умереть без завещания, он должен составить новое завещание и указать в нем нового, здравствующего наследника.

— Точно. Сделал ли это завещатель? Он поступил еще лучше: отказался от всех прав на свое имущество при жизни. После приговора Баярд Фокс подписал юридические документы, передающие все имущество сыну, с доверительным управлением до его совершеннолетия.

Так что к тому моменту, когда завещание 1931 года было похищено, оно не только потеряло силу как юридический документ, но и вообще всякий смысл. Весь вопрос с имуществом Баярда был решен окончательно и бесповоротно многие годы назад. Нет у него ничего, у Баярда, какое там завещание!

Поэтому я и говорю: вору не нужен был этот документ как завещание — он таковым уже не является. Следовательно, он был похищен совершенно по иным причинам.

Дейкин потряс головой:

— Я просто не могу себе представить других причин, мистер Квин.

— Тем не менее, Дейкин, поскольку вор этот документ украл, другая причина должна существовать. Давайте разберемся. Если завещание похищено не как завещание, то почему его могли похитить? Из-за бумаги, на которой оно напечатано?

Хендрикс рассмеялся:

— Это несерьезно.

— Конечно, поскольку судья Мартин мне сказал, что бумага была самая обыкновенная. Если не из-за бумаги, то тогда почему?

— Дата? — с сомнением спросил прокурор.

— Тоже вроде бы бессмысленно. Документ датируется каким-то декабря 1931 года — за полгода до того, как человеческие поступки и обстоятельства привели к трагедии. А что еще обязательно присутствует в каждом завещании?

— Имена свидетелей? — предположил шеф Дейкин.

— Но судья Мартин мне сказал, а Баярд подтвердил по телефону, что свидетелями были Эймос Блуфилд, в то время секретарь муниципалитета Райтсвилла, и Марк Дудл, нотариус. Зачем вору могли потребоваться имена свидетелей? По какой-то таинственной причине он хотел узнать, кто засвидетельствовал подпись Фокса? Но тогда достаточно было просто взглянуть на завещание, а не уносить его с собой. Может быть, он хотел получить образцы подписей свидетелей, их автографы? Если такова была его цель, то едва ли он стал бы прибегать к взлому дома. Должны сохраниться тысячи документов с подписью секретаря муниципалитета, и, конечно, подпись нотариуса имеется на сотнях весьма доступных бумаг. Значит, не свидетели интересовали вора. Что остается?

— Только одно, — пожал плечами Хендрикс, — имя завещателя, но, разумеется, оно не может…

— Почему же? — поинтересовался Эллери.

— Имя Баярда Фокса?! — воскликнул прокурор.

— Не просто имя, мистер Хендрикс, — мягко заметил Эллери. — Там есть подпись.

— Подпись?

— Подпись Баярда Фокса? — недоуменно переспросил Дейкин.

Эллери кивнул:

— Подпись Баярда Фокса. Более того, бесспорно подлинная подпись Баярда Фокса. Если есть такая бумага, на которой человек постарается оставить самый красивый, четкий, безупречный образец подписи, то это, конечно, завещание.

В комнате повисло молчание.

— Я не понимаю, Квин, — наконец проговорил прокурор.

— И я тоже, — простонал Дейкин.

— Но это же так просто! — взорвался Эллери и забегал по комнате. — Разве в этом деле подпись Баярда Фокса не имеет значения? Дейкин, вы просто обязаны ответить на этот вопрос! Ведь только сегодня мы обнаружили в определенном месте подпись Баярда Фокса, после чего все поверили в его виновность!

— Подпись Баярда Фокса в учетной книге, где Гарбек записывал повторное изготовление лекарства, — медленно произнес шеф полиции.

— Ну конечно. Теперь рассмотрим факты заново. Минувшей ночью кто-то проник в дом Баярда Фокса и украл устаревший документ, в котором единственно возможной ценностью для вора, как мы только что себе уяснили, была подлинная подпись Баярда Фокса, поставленная двенадцать с половиной лет назад. Это произошло сегодня ночью. Вы скажете, совпадение, мистер Хендрикс?

Прокурор так и ахнул:

— Вору требовался образец подписи Фокса, чтобы подделать ее в старой учетной книге Гарбека!

— Да, мистер Хендрикс. Если вы дадите эксперту исследовать запись в гроссбухе Гарбека, я уверен, он установит, что предыдущая, подлинная запись на этом месте была стерта, а поверх нее была искусно вписана новая запись о повторении рецептуры для Баярда Фокса. Палимпсест,[81] клянусь Юпитером! И вообразить не мог, что такое встретишь в Райтсвилле!

— Значит, номер рецепта, записанный рукой Гарбека, — пробормотал Хендрикс, — тоже должен быть подделкой.

— Безусловно. Для этого вору не нужно было искать дальше самого гроссбуха — в нем содержатся тысячи примеров почерка Гарбека, тем более буковки каллиграфические. А вот с образцом подписи Баярда Фокса совсем другая история. Где искать? Конечно, в старой берлоге Баярда Фокса: туда после убийства вообще никто не заглядывал, все как было, так и есть. Поэтому он взломал окно и принялся обшаривать дом. Начал со шкафа и круглого столика в гостиной — не повезло. Двинулся дальше. В кабинете взялся за стол — и опять неудача. Тогда он бросился к секретеру и наткнулся на запертый ящик. Ну как же его не взломать, а вдруг там как раз и лежит то, что он ищет? И наконец ему повезло, он нашел старое завещание.

— Все «он» да «он»! — воскликнул шеф Дейкин. — А кто этот «он», мистер Квин? Вы же сказали, что знаете.

Эллери уставился в лошадиное лицо шефа полиции.

— А что же, не знаете, Дейкин? — недоверчиво спросил он. — Это же яснее ясного! Как вообще выплыл на свет этот гроссбух Гарбека с поддельной подписью Баярда Фокса?

— Мисс Эйкин и Эми Дюпре его просматривали…

— А как это вышло, что мисс Эйкин и эта самая Дюпре его просматривали?

— Ну как же, мисс Эйкин несколько лет пыталась завладеть гроссбухом, чтобы выудить из него автограф Шокли Райта для своей коллекции, — растерянно пробормотал шеф полиции. — А когда сегодня утром Элвин Кейн отдал его Эми Дюпре… — И он застыл, разинув рот.

— Именно, — сухо буркнул Эллери. — Элвин Кейн вручил гроссбух Эми Дюпре сегодня утром — сразу же после похищения подлинной подписи! Долгие годы Элвин Кейн отказывался передать гроссбух мисс Эйкин, а последнее время Эми Дюпре, и вдруг решился! Более того, сегодня он был так любезен, что даже позвонил Эми Дюпре и предложил зайти и взять гроссбух… хотя раньше форменным образом выгонял ее из аптеки, как только она заикалась об этом!

Не думаю, что остаются какие-либо сомнения, джентльмены. Это был Элвин Кейн. Это он проник прошлой ночью в дом Баярда, выкрал завещание и ударил меня по голове. Остаток ночи он провел подделывая эту запись в гроссбухе. И он знал, что такие чрезмерно любопытные старые дамы, как Долорес Эйкин, которая вечно охотится за новыми автографами, и Эми Дюпре, которая охотится за чем угодно, — что они почти наверняка наткнутся на эту запись и привлекут к ней мое внимание. А если бы с ними этот номер не прошел, то я нисколько не сомневаюсь, что Элвин Кейн был готов сам на нее «наткнуться».

Прокурор Хендрикс снял шляпу с вешалки.

— Пошли, — сказал он.

В аптеке Элвин Кейн перебрасывался шутками с юной леди школьного возраста, хихикавшей над шоколадным мороженым и стаканом газировки.

Увидев в дверях Дейкина, прокурора Хендрикса и Эллери, Кейн слегка побледнел. Но крикнул вполне жизнерадостно:

— Через минуту я ваш, ребята!

— Не спешите, Элвин, — лениво отозвался шеф Дейкин.

Трое мужчин сели за один из крошечных треугольных столиков у крана с газированной водой и молча уставились на аптекаря.

Бледность Кейна усугубилась. Он подмигнул девушке и деловито направился в рецептурный отдел.

— Элвин, — окликнул его шеф Дейкин, — у задней двери вы найдете офицера Чарли Брейди. Это на тот случай, если вам понадобится компания для прогулки.

Вид у Кейна был довольно глупый. Он развернулся и пошел к столикам. По дороге он сказал девушке, отбросив шутливый тон и обаяние:

— Хватит пузыри пускать, подружка. Вытряхивай свои медяки.

Девушка обиженно на него посмотрела, бросила на стойку пятнадцать центов и гордо удалилась. Шеф Дейкин сразу же встал из-за стола, подошел к входной двери и закрыл ее на щеколду.

— В чем дело, chefe? — усмехнулся аптекарь. — Это налет? Раньше одиннадцати я не закрываю.

Дейкин опустил тяжелые темные дверные жалюзи и выключил фонари перед входом в аптеку.

— Чтобы нам не помешали, — объяснил он. — Теперь садись к этому столу, Элвин, и мы славно, по-дружески поболтаем.

Он подошел очень неохотно — коротышка в отглаженном и безупречно чистом льняном пиджаке. Почему-то он стал казаться меньше ростом и коренастей, как будто весь подобрался, сжался пружиной. Осторожно присев на краешек маленького стульчика, он обвел взглядом непроницаемые лица своих гостей. Выжидательно улыбнулся и пошутил:

— Что теперь? Мне сдавать?

— Ну все, Кейн, — оборвал его прокурор Хендрикс. — Скажите, зачем вы подделали подпись Баярда Фокса и состряпали запись о повторном заказе лекарства в старой учетной книге Майрона Гарбека?

Элвин мигнул и какое-то время мигал без остановки.

— Подделал? Состряпал? О чем это вы толкуете, мистер Хендрикс? — Элвин даже заикаться стал.

— За мной должок, — бодро объявил Эллери. Взгляд Кейна метнулся к нему и отлетел в сторону. — С меня причитается за тот удар по черепу. Помнишь, Кейн? И плечо у меня побаливает, а печальное состояние моей руки видно всякому. Но я искренне готов поторговаться. Расскажи все откровенно, и я не буду бить тебя, дурака.

Элвин Кейн, первый франт, балагур и казанова Райтсвилла, толкнул ногой столик, швырнул стул в противников и бросился к запертой двери.

Прокурор Хендрикс свалился на пол, но Эллери поймал стул, а шеф Дейкин, отшатнувшись, врезался спиной в витрину с косметикой, вытащил короткий автоматический пистолет и выстрелил.

Кейн замер на месте, потерял равновесие и упал.

Он лежал без движения.

— Дейкин, вы его застрелили, — закричал прокурор, выбираясь из-под мебели.

— Нет, — сказал Дейкин. — Я намеренно стрелял мимо. Пуля попала в дверной косяк. — Он побелел от гнева. Подойдя к лежавшему Кейну, он схватил его за ворот и дернул. — Трусливый подонок. Эти хвастуны все одинаковые. Будешь говорить, Кейн?

Ни одна мышца лица не подчинялась аптекарю. Он шлепал губами, дергал подбородком и вращал глазами.

— Буду, — быстро сказал он. — Я расскажу. Только не стреляйте. Расскажу.

* * *

— Расскажите вашу прелестную историю Фоксам, — пропел Эллери.

Они все собрались у прокурора — сам Хендрикс, Дейкин, Эллери, Элвин Кейн, супруги Тальбот Фокс, супруги Дэви Фокс, Баярд Фокс и детектив Хауи. Аптекарь утонул в кресле, закрыв лицо руками и не двигаясь. Его шикарный льняной пиджак стал полосатым от грязи, ботинки потеряли блеск, редеющие кудри растрепались, открыв лысинку на макушке.

— Ну же, Кейн, — поторопил его Эллери. — Рассказывайте.

Не отнимая рук от лица, Кейн забубнил:

— Я никому не хотел причинять вреда. Все равно Фокс виновен. Я не совершал никакого преступления. Я не…

— Может быть, передать вас капитану Фоксу? — дружелюбно поинтересовался Эллери. — Он часто видит вас во сне в образе японца, а вы знаете, как наш герой поступал с японцами.

Кейн быстренько убрал руки и поднял голову. Над ним возвышался Дэви:

— Вставай, Кейн.

Аптекарь отпрянул в ужасе:

— Не надо! Не позволяйте ему…

— Встать! — тихо и страшно рявкнул капитан.

— Он будет говорить, Дэви, — сказал Эллери. — Он уже все рассказал, но вы все имеете право услышать этот занятный анекдот, к тому же, если он выговорится перед вами, это поможет ему смыть несколько пятен с его грязной душонки.

— Я жду, Кейн, — процедил сквозь зубы Дэви.

И Кейн торопливо заговорил:

— Я знал, что Квин старается сделать, мне Дейкин сказал, когда позвонил, что я понадоблюсь при расследовании. Вчера я… задумался. Вдруг этому Квину удастся вытащить старика Фокса? Все шансы против, каждому известно, что Фокс отравил миссис Фокс…

Они молчали, тишина врезалась в сбивчивую речь и мешала Кейну. Уж лучше бы они реагировали хоть как-то… Молчат, хоть лопни!

— Ну да, и все знают, — аптекарь начал заикаться, — все знают, что он осужден. Посажен в тюрьму. Пожизненно. И никому в голову не приходило задаться вопросом, виновен ли он или нет, пока не появилась эта ищейка, Квин…

Тут все-таки Баярд спросил тихо:

— Вам-то что, Кейн? Вам-то какая разница, оправдают меня или вернут в тюрьму?

Кейн облизал губы и бросил взгляд на Эллери, чуть ли не помощи от него ожидая, но не дождался и опять забормотал:

— Дейкин говорил, что все это делается из-за Дэви Фокса в основном. Он собирался оставить Линду, если Квин не вытащит вас, Фокс… Ну и я… это… хотел быть уверенным, что у Квина не выгорит.

Линда во все глаза смотрела на испуганного фармацевта. Она никак не могла поверить…

— И вы что же — все это сделали, чтобы…

Кейн вспыхнул. Он уперся взглядом в пол прокурорского кабинета и нервно трещал суставами пальцев.

— Дайте-ка мне разобраться, — спокойно сказал капитан Фокс. — Кейн, ты пытался сфабриковать новые улики против моего отца, чтобы мистер Квин подтвердил его виновность и я ушел от Линды?

Кейн вцепился в рукоятки кресла.

— Чтобы я ушел от Линды… а ты ее получил?

Кейн забормотал:

— Ну, Дэви, послушай, Дэви…

Но Дэви не стал слушать, а бросился на него. Кейн кошачьим прыжком выскочил из кресла и метнулся за сомкнутые плечи Эллери, шефа Дейкина и прокурора Хендрикса. Он спрятался там, вцепился в пиджак Эллери и затих. Эллери поймал Дэви за руку, а Линда кинулась вперед и повисла на шее у мужа:

— Стой, Дэви! Ты ведь не можешь подумать, что он мне нужен! Не надо! Он этого не стоит! Пожалуйста, Дэви!

— Значит, он и правда увивался за тобой, пока я был в Китае, — пыхтел Дэви. — Линда, пусти меня! Мистер Квин, пустите! Его нужно проучить, он сам хотел!

Дейкин и Хендрикс навалились тоже и все вместе вывели Дэви из кабинета. Линда, Эмили и Тальбот умоляли его утихомириться, а Баярд тащился следом с выражением глубокой обеспокоенности, как будто лишь благополучие его сына имело значение в этих событиях.

Замыкал шествие детектив Хауи, совершенно ошарашенный.

* * *

Немного позднее, отправив Элвина Кейна на верхний этаж судебного здания — в окружную тюрьму для записи показаний и содержания под стражей, — шеф Дейкин, прокурор и Эллери расположились в кабинете Хендрикса.

— А можем ли мы его вообще-то задерживать? — хмуро спросил Дейкин. — В конце концов, Фил, он пытался подставить человека, который и так уже был за это преступление осужден и отсидел двенадцать лет! Это особая ситуация, Фил.

— Не переживай, — мрачно усмехнулся прокурор. — У нас на него достаточно, чтобы занять его на некоторое время. Он совершил насильственное вторжение в жилище — вот тебе кража со взломом. Если мистер Квин захочет предъявить свои претензии, то будет еще и нападение. И я не уверен, что он невиновен по формальному пункту подлога.

— И все это он натворил, чтобы развести семью Дэви Фокса. — Дейкин покачал головой. — Такой затейливый ход… в жизни ничего подобного не слыхал. Однако, мистер Квин, сдается мне, что вы вернулись к тому же, с чего начали.

— Э-э? — Эллери поднял глаза.

— Я о деле Баярда Фокса.

— Дейкин прав, — согласился прокурор Хендрикс. — Мы знаем мотив Кейна и знаем, что он сделал. Мы убедились, что Баярд говорил правду, когда отрицал факт повторного получения дигиталиса 5 июня 1932 года. И куда вы пришли в результате? Как сказал Дейкин, точно туда же, с чего начали: в деле против Фокса нет ни малейших изменений.

— Вот так-то, мистер Квин, — поддакнул Дейкин.

Эллери посмотрел на них с любопытством, даже чуть улыбнулся. Вроде собирался бросить в ответ что-то резкое, но передумал, только качнул головой и помял опухшую руку. Потом сказал:

— Кстати, что все-таки с тем кувшином и стаканом? Которыми пользовался Баярд, когда готовил и подавал виноградный сок?

— Они были вещественными доказательствами на процессе, — ответил шеф Дейкин. — Вы что, опять поднимете весь этот хлам?!

— Я намерен пересмотреть все факты.

— Нет, ну не парень, а прямо гончий пес.

— Не могу поверить: вы и правда продолжите работу по этому делу? — Хендрикс был поражен.

— О да, мистер Хендрикс.

— Но я считал, что в свете последних событий для вас все прояснилось…

— У нас было всего два дня, — смиренно уточнил Эллери. — А вы обещали мне две недели.

— Естественно, я сдержу обещание, Квин, но уверяю вас, это пустая трата…

— …времени. Знаю, слышал, мистер Хендрикс. Но у меня времени навалом, а вас мы не слишком утомляем, правда? Так вот, возвращаясь к кувшину и стакану…

— Вам от них никакого толку, мистер Квин, — сказал шеф Дейкин. — Двенадцать лет назад, когда я их забрал из дома Баярда, они уже были вымыты. Вспомните: насчет убийства никаких подозрений не было, миссис Фокс не умерла. Прошло полтора суток.

— И все-таки: что с посудой-то случилось? — настаивал Эллери.

— Да как обычно. После вынесения приговора их передали в управление полиции, секретарю. Думаю… Подождите-ка минуту.

Шеф Дейкин взялся за телефон и позвонил к себе в офис.

— Угу. — Он повесил трубку. — Так и есть. После суда секретарь упаковал их в картонную коробку и вернул в дом Фокса.

— Спасибо, Дейкин. Наверное, — мягко сказал Эллери, выбираясь из кресла, — мне нужно пойти к Фоксам и поискать эту коробку.

Часть четвертая

Глава 18

ЛИС И КУВШИН

В тот вечер ужин проходил просто ужасно. Разговора за столом не получалось, и никто практически не дотронулся до еды, приготовленной Эмили, кроме детектива Хауи, который ел все подряд со свойственной толстякам неторопливой прожорливостью. Создавалось впечатление, что все они зависят от милости Эллери, владевшего ключом к их настроению. Но Эллери, изредка поклевывая что-то со своей тарелки, не произносил ни слова. Поэтому все почувствовали облегчение, когда появился шеф Дейкин — на десерт.

— Нашли, что искали, мистер Квин? Я случайно проезжал мимо, домой ехал, ну и подумал…

— Я подозревал, что вы так подумаете, Дейкин, когда случайно поедете мимо, — проворчал Эллери. — Я ждал вас. — Он обернулся к Тальботу Фоксу и его жене: — Шеф Дейкин говорит, что двенадцать лет назад, вскоре после завершения суда, секретарь управления полиции отдал вам кувшин и стакан, которые использовались для приготовления виноградного сока. Не помните, что с ними сталось?

— Я вообще не помню, чтобы нам возвращали кувшин со стаканом, — с сомнением проговорила Эмили и впервые за весь день обратилась к мужу: — А ты, Тальбот?

Тальбот просветлел лицом:

— Ты начала со мной разговаривать, Эмили!

— По-моему, я и не прекращала, — отозвалась Эмили, краснея. — Ну что, вспомнил?

Муж выпятил грудь вперед и засиял:

— Так-так, дайте подумать. Кувшин и стакан… Нет, что-то не припоминаю.

— Их отправили в картонной коробке, — объяснил шеф Дейкин. — А коробка была обернута в крафт-бумагу и опечатана.

— В оберточной бумаге… — Эмили наморщила лоб. — Ну, Тальбот?

Супруг растерялся:

— Кажется… н-не помню, дорогая.

— А я помню. Если бы я знала, что в этой посылке, сразу бы вспомнила.

Эмили положительно разговорилась, и Линда, державшаяся за вялую руку Дэви, чуть улыбнулась. По крайней мере, кто-то справился со своими бедами, казалось, говорила ее улыбка.

— Эту посылку мы отнесли к Баярду, перед тем как запереть дом, — сказала Эмили.

— Да-а? — удивился Тальбот.

— Господи помилуй, ты же сам ее нес!

— Я-а? — Тальбот совершенно смутился. — Как странно, Эмили, но у меня все это напрочь вылетело из головы.

— Память тебя всегда подводила, — фыркнула его жена. — Мистер Квин, пакет находится в соседнем доме. Когда мы взяли Дэви к себе… — голос у нее стал нежнее, — мы решили купить ему все новое. Одежду, игрушки, книги, в общем, все.

— Я помню, тетя Эмили, — вдруг вмешался Дэви. — Я помню, это было как Рождество.

— Это я тоже помню, — оживился Тальбот. — А все прежние детские вещи Дэви я снес на чердак того дома.

— Вот-вот, и я уверена, что картонная коробка тоже окажется там, — сказала Эмили.

Шеф Дейкин взглянул на Эллери. Эллери отодвинул свой стул.

— Нельзя ли нам прервать трапезу, миссис Фокс? — Он улыбнулся. — Мне не терпится изучить содержимое этой коробки, да и всем нам следует быть там в тот момент, когда она будет вскрыта.

* * *

Таким образом, тихим райтсвиллским вечером они снова направились к дому Баярда Фокса. В неверном свете плывущей по небу луны все казалось нереальным — темный дом, вырастающий над темным рядом кустов, неведомый мир на дне чужого моря.

Ночь и смерть — сестры, и здесь они прожили вместе двенадцать лет.

Процессия двигалась молча, светя под ноги фонариками.

* * *

На чердаке стоял такой затхлый дух, что Эллери и Дейкин поскорей открыли слуховые окошки.

Каждая половица стонала под их шагами, каждую балку украшала паутина, сквозь щели в крыше заглядывала луна.

— Да уж, Дэви, — с натужным смешком сказала Линда. — Здесь только фильм ужасов снимать.

— Старый чердак, — нежно произнес Дэви. — Ты помнишь, папа?

И Баярд улыбнулся в ответ:

— Я помню, Дэви.

— Тут все мои игрушки. Все до одной! Футбольный мяч! — Он остановился и подобрал мягкую и влажную покрышку, из которой давно вышел весь воздух. Потертая кожа мяча лохматилась, и он робко погладил ее пальцем.

— Твоя бейсбольная рукавица, Дэви.

— А этот мяч с игры на первенство лиги. Я его поймал, когда мы с Линни просочились в выставочный парк, и потом нам здорово всыпали за то, что мы там торчали допоздна!

Линда хихикнула:

— Боже мой, папа Тальбот так рассвирепел, что на следующий день я сидеть не могла.

— Мой химический набор, я делал опыты!

— И посмотри-ка, сынок, — воскликнул Баярд, — тут твой конструктор «Строитель». Помнишь, как мы вместе строили мост?

— Мы его возводили целую неделю!

Дэви стоял широко расставив ноги; в мерцающих полосках света от фонариков белели его зубы и плясали огоньки в глазах. Под кучей сломанных игрушек Тальбот заметил альбом с потрепанными углами.

— Слушай, Дэви, — сказал он, вытаскивая альбом, — это что, твоя старая коллекция марок?

— Черт побери, это она!

— Надо ее отдать Джону Ф. Райту. Он ведь коллекционер. Может, найдет здесь что-нибудь ценное.

— А… это самые обычные, детские марки, дядя Тальбот. В жутком состоянии. Они ничего не стоят.

— Это мне! — крикнула Линда и отобрала альбом у своего приемного отца. — Сохраню их, — проговорила она уже тише, — для… для какого-нибудь другого мальчика.

А Эмили сказала:

— Вот и твои шарики, Дэви. Господи помилуй, да их тут не меньше сотни в мешке.

— И мои «билетики»!

Эллери не мешал их поискам, прислушивался к возгласам, раздающимся со всех сторон, кивал и посмеивался, а сам топтался вокруг, осматривая помещение острым взглядом.

И вдруг присел и во что-то вцепился. Болтовня разом стихла, они уставились на него со страхом.

— Одна тайна разгадана, — сказал, выпрямившись, Эллери.

Из-под расколотой деревянной крышки детского химического набора он достал пузырек аспирина. Сто таблеток.

— Пропавший аспирин, — хмыкнул Дейкин.

На Эллери он посмотрел почти с жалостью.

— Даже не открыт, — пробормотал Эллери. — Это дело приносит мне одно разочарование за другим. Ага! Не эту ли коробку прислали из полиции?

Под грудой растрепанных книжек он обнаружил квадратную коробку в оберточной бумаге, перевязанную бечевкой, которая в нескольких местах была прижата к бумаге сургучными печатями.

— Это она! — крикнула Эмили.

— Теперь и я вспоминаю, — с глуповатым видом сообщил ее муж.

— Да, на посылке стоит печать управления полиции и почтовый штемпель. Можно попросить направить сюда все фонарики, — сказал Эллери.

Все сгрудились вокруг, а он, легко разорвав истлевшую бечевку, принялся снимать оберточную бумагу. Под бумагой оказалась обычная белая картонная коробка. Внутри коробки, аккуратно обложенные скомканными газетами, датированными 1932 годом, находились большой кувшин пурпурного стекла с широким горлом и рисунком в виде виноградной грозди, выгравированным на поверхности, и такого же стекла стакан, в точности как те, что стояли в кухонном шкафчике.

Когда Эллери поднял кувшин и стакан к свету, поворачивая их так и эдак, настроение у всех опять упало, словно темно-красная глубина втянула в себя всю живость, обретенную ими на пыльном чердаке, и они остались во тьме и пустоте.

— Что там такое, мистер Квин? — спросил шеф Дейкин, заметив искорку, блеснувшую в стальных глазах Эллери.

— Я не уверен, — пробормотал Эллери. — Давайте спустимся на кухню… Ах, что это я, ведь в доме, наверно, нет воды, так?

— Я отключил воду двенадцать лет назад, мистер Квин, — сказал Тальбот Фокс. — Вместе с электричеством и газом.

— А мне необходима какая-нибудь жидкость. — Эллери так прижимал к себе кувшин и стакан, как будто опасался, что кто-то может попытаться отнять их у него. — Придется нам вернуться к вам домой, мистер и миссис Фокс. И немедленно!

* * *

— Мне пришло в голову, Дейкин, — объяснял Эллери, изучая под ярким светом в кухне Эмили Фокс пурпурное нутро кувшина, — что даже если этот кувшин был вымыт, как вы мне сказали сегодня вечером, все же что-то могло в нем сохраниться. Если виноградный сок простоял в кувшине несколько часов и если кувшин не вымыли, а просто ополоснули второпях, да еще холодной водой, то внутри могли остаться некие доказательства.

— Доказательства?! — Жесткая кожа на лбу шефа Дейкина собралась в гармошку. — Какие еще доказательства, господь с вами!

— Подойдите поближе, — сказал Эллери.

Все столпились вокруг.

— К сожалению, стекло практически непрозрачно, поэтому сквозь него эта линия почти не видна. Но загляните внутрь.

Его палец обвиняющим жестом указал на очень слабую, тончайшую темную полосу, идеальной окружностью проходящую внутри параллельно краю кувшина.

— Осадок, — пояснил Эллери. — Долгое время сок спокойно стоял в кувшине, и там, где его поверхность соприкасалась со стенками кувшина, образовался и даже затвердел на воздухе осадок. И затвердел так основательно, что, когда сок вылили, а кувшин сполоснули, линия осадка сохранилась. И вот теперь она перед нами.

— И что это может означать, мистер Квин? — нетерпеливо спросила Линда.

Эллери улыбнулся:

— Ну хорошо же, Линда. Точно так же, как по линиям воды на дамбе вы можете судить о высоте прилива, так и здесь по линии осадка можно точно определить, сколько сока оставалось в кувшине после того, как был налит роковой стакан. Давайте проверим. Линда, вы не одолжите мне на минуту ваше обручальное кольцо?

— Мое обручальное кольцо? — Линда нахмурилась. — Чтобы я сняла его с пальца и передала вам, мистер Квин?

— Да, пожалуйста.

— Но это считается к несчастью!

— В данном случае, — засмеялся Эллери, — может оказаться очень даже к счастью.

Линда быстро сняла кольцо с бриллиантом. Эллери поднял кувшин на просвет — через темное стекло линия осадка еле-еле различалась, как легкая паутинка, — и аккуратно процарапал бриллиантом отметинку на внешней стороне стекла, после чего отдал кольцо Линде и она поскорей его надела.

— Это просто для удобства, — объяснил Эллери. — Теперь посмотрим. Мы знаем, что Баярд приготовил ровно одну кварту разведенного виноградного сока, что соответствует четырем полным стаканам. Давайте используем этот темно-красный стакан как мерный сосуд, поскольку он идентичен стакану, которым двенадцать лет назад Баярд наливал в кувшин равные части сока и воды, и это именно тот стакан, из которого пила Джессика.

Он подошел к безупречно сиявшей раковине Эмили, открыл кран с холодной водой, наполнил до краев стакан и вылил его в кувшин. И так четыре раза.

— Ну вот, — продолжал он, повернувшись к ним, — четыре стакана по полпинты составляют одну кварту, значит, в кувшине сейчас ровно кварта жидкости, как в тот момент, когда Баярд только что закончил приготовление сока. Посмотрите на линию осадка.

Уровень воды в кувшине был значительно выше отметки, процарапанной Эллери снаружи.

— Это же ясно, — сказал Дэви. — Осадок сформировался после того, как один стакан сока был налит для мамы. Вы только что налили целую кварту, а полоса осадка образовалась, когда в кувшине оставалась одна кварта минус один стакан.

— Совершенно верно, Дэви. Значит, вы считаете, — спросил Эллери, — что если я вылью в этот стакан жидкость, находящуюся сейчас выше линии осадка, то получится как раз один полный стакан?

— Конечно, должно быть так.

— Правильно, — сказал Дейкин. — Один полный стакан — столько выпила мать Дэви.

Эллери наклонил кувшин, наполнил стакан до краев и поднес кувшин к свету.

Уровень воды не совпадал с линией осадка. Он все еще был выше отметки.

— Вы не находите это странным? — бурчал Эллери. — Ладно, продолжим. Я буду лить воду из кувшина, пока уровень воды не опустится до линии осадка.

И он стал опять лить воду в стакан, очень медленно, стараясь не пропустить момент. И когда, поднеся очередной раз кувшин к свету, Эллери увидел, что две линии совпали, он поднял темно-красный стакан, в который наливал воду.

Стакан был наполнен до краев.

— Еще один стакан, — ахнул Дейкин. — Еще один полный стакан!

— Не понимаю, — озадаченно произнесла Эмили.

— Это довольно просто, миссис Фокс, — быстро заговорил Эллери. — Целых двенадцать лет все в Райтсвилле считали, что в то утро только один стакан виноградного сока был налит из пурпурного кувшина — тот стакан, который Баярд налил для Джессики. А этот эксперимент доказал, что на самом деле было налито два стакана!

— Но мы были абсолютно уверены, что Джессика выпила только один, — растерялся Баярд. — Ну как же, она сама так сказала доктору Уиллоби, когда ей стало плохо. Зачем бы ей лгать по такому поводу?

— Именно. Тогда кто выпил второй стакан?

Впервые с момента приезда в Райтсвилл голос Эллери зазвучал с прежней властностью.

— Ведь кто-то его выпил. Это вы, Баярд? — И Эллери добавил уже более спокойно: — Если даже никогда в жизни, Баярд, вы не говорили правду, то сейчас скажите. Это вы выпили в то утро второй полный стакан виноградного сока?

— Нет!

— Вы, Тальбот? На кухне, после разговора с Баярдом? Или в другой момент, прежде чем Баярд опорожнил кувшин и так небрежно его сполоснул?

Тальбот отрицательно потряс головой. Эллери снова повернулся к Баярду:

— Вы дали Джессике стакан сока и ушли из дому. Вернулись вы часа через два и застали Джессику уже с тяжелым приступом. Таковы факты. Когда вы вернулись, Баярд, она была одна?

— Да, мистер Квин.

— Что вы сделали? Постарайтесь вспомнить все.

— Я немедленно бросился к телефону и позвонил доктору Уиллоби. Он сказал, что сию минуту выезжает.

— А потом?

— Попытался устроить Джессику поудобнее, как-нибудь ей помочь. У нее болел желудок, ее тошнило, и я поддерживал ей голову. Не знаю, что я делал еще. Следил за временем, наверное, ждал приезда доктора. Он появился через несколько минут.

— И все это время кувшин с виноградным соком стоял на кофейном столике, на виду, так?

— Да.

— Вы к нему притрагивались?

— Я — нет!

— А Джессика?

— Нет. Ее рвало. Она плакала, была напугана, держалась за меня…

— Когда приехал доктор Уиллоби, он касался кувшина?

— Даже и не взглянул. Поскорей отвел Джессику наверх, в спальню, и занимался с ней там.

— Вы уверены, что доктор Уиллоби не касался этого кувшина?

— Уверен.

— Вы поднимались наверх с доктором и с женой?

— Нет, он велел мне остаться внизу, чтобы я не путался у него под ногами. Сказал, что позовет, если понадоблюсь. Поэтому я остался, где был.

— В гостиной?

— Да.

— И кувшин с соком так и стоял нетронутым.

— Да.

— Что вы дальше делали?

— Там был беспорядок. Я очень расстроился из-за жены… Попытался занять себя чем-то, стал прибирать после нее. На это ушло… ну, довольно много времени.

— Вот как. Продолжайте.

— А когда я навел чистоту, то просто сидел там. В гостиной. И ждал.

— А кувшина с виноградным соком все еще не касались?

— Нет, не касался.

— Когда точно вы вылили сок из кувшина и ополоснули его?

— Наверное, я просидел так почти до вечера, мистер Квин. Доктор Уиллоби занимался Джессикой наверху. Я бы сказал, было около пяти часов, когда я вспомнил про кувшин.

— И все это время — пока вы ждали в гостиной — никто не дотрагивался до кувшина?

— Никто и не мог бы — там никого не было. Кроме меня, а я не подходил к нему до пяти часов.

— И что вы тогда сделали? В пять часов?

— Я вспомнил, что кувшин и стакан так и стоят на столике, поэтому я встал, отнес их на кухню, вылил сок из кувшина в раковину, ополоснул его разок холодной водой — и стакан тоже — и поставил на сушилку.

— Откуда я их и взял через два дня, — внезапно вмешался шеф Дейкин. — На суде, как вы помните по протоколу, мистер Квин, этот факт сильно ему повредил — что Баярд вылил сок и сполоснул кувшин. Том Гарбек убедил присяжных, что Баярд специально избавился от улики — отравленного виноградного сока.

— Я говорил мистеру Гарбеку, я говорил присяжным, — устало произнес Баярд, — я был расстроен и занимался уборкой. Господи, да я ничего и не знал про яд! Я подумал то же, что и доктор Уиллоби, — что от перенапряжения и волнения у Джесси наступило ухудшение.

Эллери сидел, почесывая подбородок. Затем он поднял голову и сказал:

— Через двенадцать лет, друзья, мы обнаружили абсолютно новую нить. И она настолько важна, что может изменить характер всего дела.

Глава 19

ЛИС И КОМПАНИЯ

Они все буквально навалились на него и засыпали вопросами. Эллери нетерпеливо помотал головой и воскликнул:

— Ну погодите же, дайте мне проследить эту ниточку до конца! Скажите, Баярд, в то утро, как только Джессика выпила сок, вы оставили ее в доме одну?

— Да, мистер Квин.

— Как получилось, что вы ушли?

— Едва Джессика допила сок, зазвонил телефон. Она откинулась на спинку дивана, а я вышел в холл, ответить. Звонил мой брат, с фабрики.

— По какому поводу он звонил, Баярд?

— Тальбот просил, чтобы я, если возможно, ненадолго приехал на фабрику. В городе находился один из крупнейших наших клиентов, он хотел переговорить об одном заказе лично со мной.

— Все верно, мистер Квин, — сказал Тальбот. — Этот покупатель заглянул к нам в город совершенно неожиданно. А заказ был важный, и я подумал, что Баярду нужно быть в курсе.

Баярд кивнул:

— Мы не могли себе позволить возражать такому клиенту, вот я и сказал Тальботу, что если смогу, то приеду тотчас же. Я повесил трубку и пошел в гостиную спросить у Джесси, можно ли оставить ее на час — причину я ей тоже объяснил. Джесси ответила: «Ну что за глупости, Баярд. Конечно, со мной все будет хорошо. Поезжай в город и не волнуйся обо мне». Я предложил позвать Эмили, пусть бы побыла с ней, но Джессика вспомнила, что Эмили собиралась в «Восточную звезду» на какое-то собрание или ленч. Я немного тревожился: ведь Джессика за несколько месяцев ни разу не оставалась дома одна. В тот день даже Дэви мы не ждали к ленчу — я дал ему еду с собой в школу, и Эмили тоже дала завтрак Линде, чтобы они не носились по дому и не беспокоили Джессику, у нее и так трудный день.

В общем, Джессика обещала, что не сдвинется с места, пока я не вернусь, а если почувствует себя хуже, то позвонит мне. После этого я ушел.

— Вы приехали на фабрику. И дальше?

— Наша беседа с покупателем потребовала больше времени, чем ожидали мы с Тальботом. Прошел час, а у нас еще ничего не было решено.

— Поэтому вы позвонили жене?

— Да. Я волновался. Но она еще чувствовала себя прекрасно — по крайней мере, так она мне сказала по телефону — и велела мне спокойно завершать дело с мистером… Как звали этого покупателя, Тальбот?

— Мистер Квимби из Американо-Канадской обрабатывающей компании. Между прочим, Квимби до сих пор ведет бизнес со мной… с нами, — поправился Тальбот и покраснел.

— До сих пор, вот как? — невозмутимо откликнулся Баярд. — Да, ну так вот, я остался, мы обговорили все дела с мистером Квимби, и я поехал домой, предоставив Тальботу провожать Квимби.

— Он у нас проездом был, по пути в Монреаль, — добавил Тальбот.

— А когда вы вернулись домой, Баярд, то жене уже было совсем плохо? — спросил Эллери.

— Да. Я отсутствовал всего два часа, мистер Квин. Джесси была одна в гостиной, лежала на диване, там, где я ее оставил, но была в таком состоянии — хуже некуда.

— Попробуем привязать события ко времени, — попросил Эллери. — Когда вы выехали из дома?

— В одиннадцать.

— Жене позвонили в полдень?

— Да.

— Значит, вы вернулись домой в час.

— Все так.

— Посмотрим, чего мы добились. — Эллери наморщил лоб. — Джессика находилась в доме одна в течение двух часов, с одиннадцати до часу дня. Нам известно, что было выпито два стакана виноградного сока. Первый стакан выпила Джессика перед отъездом Баярда, незадолго до одиннадцати часов. Таким образом, второй стакан, вероятно, был выпит между одиннадцатью, когда Баярд уехал, и часом, когда он вернулся. Я думаю, вы со мной согласитесь, Дейкин, что вырисовывается такая картина. За время отсутствия Баярда Фокса кто-то приходил к нему в дом, Джессика предложила гостю стакан виноградного сока из кувшина, стоявшего на кофейном столике, гость выпил сок и ушел еще до возвращения Баярда.[82]

Шеф Дейкин ответил не сразу. Он потер подбородок, почесал в затылке, подергал нос. И пробормотал:

— Очень похоже, мистер Квин.

Детектив Хауи стоял разинув рот.

— Ну и кто же? — крикнула Линда.

— Ни о чем таком на суде не упоминалось, — в недоумении произнесла Эмили Фокс.

— Кто-то очень странный, — сказал ее муж. — Я даже предположить не могу, кто…

— Да не так важно кто, — прервал его Дэви. — А вот почему этот посетитель — кто бы он ни был! — не явился в суд? Ведь мы в первый раз вообще слышим, что был такой человек!

— Действительно, ситуация необычная, — согласился Эллери. — Дейкин, скажите, а не было ли в то же самое время в Райтсвилле еще смертного случая от дигиталиса?

— Не было, мы проверяли, мистер Квин. Узнав, что причиной смерти миссис Фокс был дигиталис, мы тщательно это расследовали. Ни один человек не пожаловался на болезнь с теми же симптомами, и никто — в этом мы абсолютно уверены — не умер от отравления, кроме Джессики Фокс.

Эллери сверкнул глазами:

— Давайте рассуждать последовательно. Мог ли гость влить большую дозу дигиталиса в виноградный сок? Исключено. — После этих слов лица у всех вытянулись. — Джессика выпила свой стакан — единственный, как нам известно из ее собственных показаний, — еще до отъезда Баярда. Этим соком она была отравлена. Следовательно, когда появился гость и Джессика предложила ему — или ей — стакан сока из того же кувшина, этот стакан также должен был содержать отравленный виноградный сок. Было бы невероятно, если бы визитер угостился напитком, который отравил собственными руками. Отсюда вывод: гость невиновен.

Дэви и Линда обменялись самыми мрачными взглядами.

— Теперь, я думаю, мы обладаем достаточными фактами, на базе которых можем сделать заключение о госте Джессики, — продолжал Эллери, не замечая всеобщего уныния. — Посетитель выпил отравленный виноградный сок, полный стакан или какую-то часть, остальное мог вылить. Ни один человек в Райтсвилле, по словам Дейкина, не умер от отравления дигиталисом, кроме Джессики Фокс. Гость не появился в суде… Поэтому я утверждаю: это кто-то посторонний приезжий, а не житель Райтсвилла или здешней округи.

— Бродяга! — воскликнула Линда.

— Вряд ли, Линда, — сказал Эллери. — Можете вы себе представить, чтобы ваша больная тетя, находясь в доме одна, пригласила случайного, чужого человека к себе в гостиную и предложила ему выпить сока? Нет, похоже на то, что она этого человека знала, но он жил не в этом городе… Скажите, Дейкин, — вдруг обратился он к шефу полиции, — какой-нибудь поезд останавливается в Райтсвилле между одиннадцатью и часом?

— Местный поезд до Монреаля останавливается ежедневно в час, мистер Квин.

— Не то. Баярд вернулся в час, и Джессика была одна. Гость не мог приехать в час — до этого времени он уже и приехал и уехал. И нет больше ни одного поезда, который делал бы остановку в Райтсвилле между одиннадцатью и часом? Может быть, он ходил двенадцать лет назад? Надо будет проверить этот след…

— Подождите! — сказал капитан Фокс. — Есть такой поезд, он здесь проходит около полудня — я на нем вернулся домой!

— «Атлантический экспресс», — кивнула Эмили. — Экспресс Нью-Йорк-Монреаль.

— Но обычно он не делает остановку в Райтсвилле, — возразил шеф Дейкин. — В расписании его нет.

— Одну минуту, — медленно проговорил Тальбот Фокс. — Одну минуту. В тот день двенадцать лет назад «Атлантический экспресс» все-таки делал остановку в Райтсвилле.

— Да что вы! — встрепенулся Эллери. — И как это вам запомнилась подобная мелочь, Тальбот?

— Из-за мистера Квимби. Помнишь, Баярд, — сказал Тальбот, повернувшись к брату, — когда ты уже уходил — помчался к Джессике, то Квимби как раз говорил, что ему тоже надо спешить — он едет в Монреаль?

— Да? — с сомнением протянул Баярд.

— Ну, ты тогда уехал, а я повез Квимби на вокзал. Он спросил Гэбби Уоррума насчет поездов, а Гэбби и говорит — я четко помню, — что вот как неудачно получилось: приди он на час раньше, и смог бы уехать на «Атлантическом экспрессе», потому что этот поезд в полдень останавливался у нас. Старый Квимби страшно расшумелся, ахал, охал и вообще, ведь он пропустил не только экспресс, но и местный часовой поезд до Монреаля — мы чуть-чуть опоздали. Ему пришлось ждать четыре часа местный экспресс, в 5.12, и я ждал вместе с ним.

Эмили ахнула:

— Значит, в тот день «Атлантический экспресс» здесь останавливался…

— А он никогда не останавливается в Райтсвилле, — объявила Линда, — за исключением тех редких случаев, когда пассажиру надо сойти!

— Итак, — спокойно заговорил Эллери, — на основании этих фактов мы выдвигаем версию, что некто, направлявшийся из Нью-Йорка в Монреаль, мог сойти в полдень в Райтсвилле, навестить Джессику, посидеть у нее с полчасика и успеть на местный часовой поезд до Монреаля — и все, это пока вы, Баярд, находились у себя на предприятии.

— Версии! — насмешливо фыркнул кто-то.

Все начали оглядываться. Оказалось, это детектив Хауи.

— Ох, заткнись, — проворчал шеф полиции Дейкин. — Подумать только, что все это дело выплывает спустя двенадцать лет! — Вид у него был пристыженный. — Если так и есть, значит, мы жутко прошляпили, мы с Томом Гарбеком. Я-то считал, это дело мы расследовали досконально, все раскопали! Как же мы могли пропустить такую серьезную вещь? Посторонний человек сошел с поезда в таком городке, как Райтсвилл, а мы и не заметили?

— Не могу себе представить, Дейкин, — посочувствовал Эллери. — При таком летучем визите незнакомец обязательно должен был взять на станции такси, и простейшая проверка…

— Такси! — вскрикнул шеф полиции. — Если бы не это. Вот именно. Такси!

— Что такое с такси? — Эллери явно был заинтригован.

— В 32-м году у вокзала было только одно такси, и водил его старый Уайти Педерсен. Уайти обосновался там давно, еще со времен конных экипажей. Ну так Джессику Фокс отравили во вторник, значит, в этот день посторонний и сошел с поезда. А умерла миссис Фокс вечером в среду, и до этого никто не подозревал преступления, поэтому мы начали расследование только в четверг утром. Ну и вот, как раз в четверг утром Уайти Педерсен попал в аварию — свернул с дороги, чтобы не наехать на малыша в Лоу-Виллидж, они там вечно играют посреди улицы, и врезался в фургон «Закусочная Пита»! Уайти пришлось вытаскивать из кучи гамбургеров.

— Педерсен умер?

— На месте.

— Тогда понятно, — согласился Эллери. — Если водитель такси и знал что-нибудь, то ведь он сам умер раньше, чем вы приступили к расследованию. А так бы с чего ему рассказывать? Похоже, что, кроме Педерсена, никто не заметил этого визита, иначе вы обязательно напали бы на след.

— Наверное, Гэбби Уоррум, начальник станции, сидел у себя в конторе и не заметил сошедшего с поезда чужака, — угрюмо сказал Дейкин и сам себе кивнул. — Педерсен посадил гостя в машину, отвез его к дому Баярда Фокса, гость сказал ему, что должен успеть на часовой поезд, поэтому Уайти его подождал и вовремя доставил к монреальскому поезду. К этому поезду на платформе всегда собирается толпа, вот незнакомец в ней и затерялся. Так и было, — закончил он, покачав в досаде головой.

— Да какой там незнакомец? — скривился детектив Хауи. — Вот учудили. «Версии»! Сплошные мыльные пузыри.

— А ты закрой рот и открой глаза, Хауи! — рявкнул шеф полиции. — Потому что ты сейчас пойдешь докладывать Хендриксу, что ты здесь видел и слышал, а я тоже там буду и прослежу, чтобы все было передано точно и без искажений. Продолжайте, мистер Квин.

— Таким образом, мы с вами вызвали дух некоей особы, сошедшей с поезда Нью-Йорк-Монреаль, только ради получасового визита к жене Баярда Фокса. Это может быть кто-то из родственников, как вы считаете, Баярд? — сосредоточенно произнес Эллери.

— У Джесси только один брат, мистер Квин, а больше никого. Он капитан на флоте. Когда случилось несчастье, он был на маневрах в Тихом океане.

Супруги Тальбот Фокс согласно покивали.

— Тогда друг, подруга? — предположил Эллери. — Вероятно, близкий человек, раз устроил себе столько хлопот ради получасовой встречи.

— Подруга? — Баярд задумчиво пожевал губу. — У Джессики и правда была одна близкая подруга… Как же ее звали-то? Ту женщину?

— Женщину? — взволновалась Эмили Фокс. — Баярд! Ты об этой Боннэр, о певице?

— Боннэр, точно! Она! — раскричался радостный Баярд. — Ну да, Габриэль Боннэр, мистер Квин! Она из… — Тут Баярд вытаращил глаза: — Из Монреаля!

Эллери улыбнулся. Иногда его работа приносила ему некоторое удовлетворение.

— Она франкоканадка, мистер Квин, — затараторила Эмили. — Джесси и Габриэль вместе ходили в школу в Мэне и очень дружили. Ой, да Джесси писала ей письма каждую неделю, правда же, Баярд? И часто говорила, что вот забава — охотиться за Габриэль по всему земному шару.

— Да, Эмили. Действительно…

— Габриэль Боннэр, — задумчиво произнес Эллери. — Контральто.

— О, она знаменитость, во всяком случае — была, — все болтала Эмили. — Раньше, если она не давала концерт в Нью-Йорке, значит, была на гастролях. Она пела по всему миру. — Эмили вдруг умолкла и опечалилась. — Вот вспомнила о ней и гадаю: а что же с ней сталось? Годами ничего о ней не слышу. А ведь она так и не прислала ни цветов, ни хоть бы записки с соболезнованиями. Можно подумать… Все-таки лучшая подруга… Немного странно, да, мистер Квин?

— Очень, — сухо отозвался Эллери. — Миссис Фокс, можно мне сделать парочку междугородних звонков с вашего телефона?

* * *

Когда Эллери вернулся на кухню, он снова улыбался, но на этот раз жестко.

— Хауи, — сказал он, — в вашей оценке, кроме цинизма, ничего не было. Это никакая не версия и не мыльный пузырь.

Толстяк детектив тупо на него уставился.

— Уж не хотите ли вы сказать, — медленно проговорил шеф Дейкин, — что так и было на самом деле?..

— Да, Дейкин. Я только что разыскал Габриэль Боннэр в Монреале. Это она навещала Джессику Фокс в тот день двенадцать лет назад, все верно, и я убедил ее приехать в Райтсвилл. Она будет здесь завтра вечером.

Глава 20

У ЛИСА ПОЯВЛЯЕТСЯ НАДЕЖДА

Все поднялись наверх, оставив Эллери на веранде одного. Они расходились заметно недовольные, не получив ответа ни на один вопрос. Эллери посчитал, что в разговорах нет смысла — нечего было объяснять, ведь все зависело от женщины, которая должна приехать из Монреаля. Ясно же, что никто не мог предвидеть, как дело обернется. Но даже шеф полиции Дейкин, одарив Эллери особенно странным взглядом, сдержанно попрощался и с достоинством удалился, каждым шагом подчеркивая, что оскорблен в лучших чувствах.

В темноте и покое Эллери дымил сигаретой и прокручивал в голове отдельные моменты. Ворчание редкого автомобиля, взбирающегося на Холм, лишь оттеняло его уединенность, но никак его не тревожило. Со своего места он видел в юго-западной части неба зарево от красных неоновых огней Хай-Виллидж. Все остальное небо в изобилии было усыпано звездами. Такие же огни и те же самые холодные звезды видела и Джессика Фокс, сидя на этой веранде.

Эллери хотел представить себе, как она жила до болезни, о чем думала. Этот ее тихий Баярд Фокс и сама она, как курица на насесте… А рядом — красивый, видный, мужественный и неугомонный Тальбот, брат ее мужа. По характеру он, конечно, был ей ближе.

Общая неудовлетворенность заставляла их тянуться друг к другу, и не приходится сомневаться в силе этой тяги. Райтсвилл, должно быть, кажется западней тем, кто тоскует о новых горизонтах. Эллери подумал, что в долгой переписке с мировой знаменитостью Габриэль Боннэр, в переписке, не угасавшей все эти небогатые событиями годы замужества и замкнутой жизни в маленьком городишке, Джессика находила гораздо более существенные для себя вещи, чем женская дружба. Для жены Баярда Фокса, лишенной выхода за стены Райтсвилла, Габриэль Боннэр олицетворяла сверкающий внешний мир. Габриэль — Париж и Лондон, Буэнос-Айрес, Рим и Каир, далекие прекрасные города и страны, которые жители Райтсвилла могли увидеть только в кинотеатре «Бижу». Поддерживая эту почтовую дружбу с певицей, Джессика Фокс получала преимущество над другими райтсвиллцами и отчасти удовлетворяла свои космополитические стремления…

Звук резкого удара прервал размышления Эллери.

Это хлопнула дверь-сетка.

— О, Хауи. Я думал, вы уже в постели.

— Мне нужно уйти на некоторое время, — сказал детектив в обычной своей неприятной манере.

— Уйти? Как это вы решились оставить без охраны своего поднадзорного? Что с вами — приступ доверчивости?

— До моего возвращения с Фоксом все будет нормально.

В этих гнусавых звуках Квину послышалась насмешка, которая его озадачила.

— Значит, вы не боитесь, что Баярд сбежит?

— Не-а. — Детектив тяжело затопал вниз по лестнице.

— И куда же вы направляетесь? — крикнул ему вслед Эллери.

— Домой.

— Домой? — Эллери вдруг понял, что никогда не представлял себе Хауи в обычной обстановке. Однако этот человек жил в Райтсвилле, значит, имел дом. Но вообразить себе дом детектива Хауи — нет, это выше человеческих возможностей. — Надолго уходите?

Неприятный голос отозвался:

— На час, может, на два. Жена приготовила мне чистое белье. Я еще ни разу не переодевался с тех пор, как подключился к этому делу.

И бесформенная тень Хауи растворилась в темноте.

Выходит, у толстяка есть жена, которая стирает ему носки и гладит нижнее белье! Может, у него даже дети есть? Это дело, усмехнувшись, подумал Эллери, определенно полно сюрпризов. Он выбрался из качалки, потянулся, зевнул и уже вознамерился лечь спать, когда послышались быстрые шаги и дверь-сетка снова открылась.

— Мистер Квин!

Это была Линда; ее лицо в свете звезд казалось совсем бледным и даже постаревшим.

— Линда! Что случилось?

— Дэви. Он наверху. Мне пришлось его запереть. Пожалуйста…

И она убежала обратно. Эллери кинулся следом. Что там с Дэви? Опять? Эллери догнал Линду на площадке второго этажа, она стояла у двери комнаты своего мужа с ключом в руке.

— Не будем поднимать лишнего шума, — прошептала она. — Папа с мамой уже спят, и я не хочу добавлять им тревог.

Эллери взял у нее ключ.

Дэви пристроился на краешке кровати с балдахином, на вид довольно спокойный. Однако руки он держал глубоко в карманах куртки.

— Не надо было так делать, Линни, — сказал он. — Парень сам нарывается. Ты знаешь, чего он заслуживает.

Линда испуганно посмотрела на Эллери:

— Мистер Квин, Дэви собирался… убить детектива!

— Я собирался проучить этого борова.

— Кого? Хауи? — Эллери вспомнил насмешку в голосе толстяка. — В чем дело, Дэви?

— Зачем так обращаться с отцом. Заключенный он или не заключенный. Здесь дом, здесь живут люди, это не какая-нибудь чертова тюрьма! Мой отец сломлен. Это видно каждому, у кого есть глаза. Он никуда не убежит. Хауи не имел права, мистер Квин!

— Что сделал этот тип, Дэви?

Герой Райтсвилла заплакал.

Линда стала причитать:

— Дэви, ну, Дэви, пожалуйста…

Эллери смотрел на них с глубокой нежностью. Потом сказал:

— Подождите меня здесь, — и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Он прошел по коридору к двери южной комнаты. Взявшись за ручку, он обнаружил, что дверь не заперта. Странно… Он постучал.

— Войдите, — отозвался голос Баярда. Эллери вошел и закрыл дверь.

В комнате было темно, и какое-то время он ничего не видел. Когда глаза привыкли к темноте, он различил тощую фигуру Баярда, вытянувшуюся на старомодной железной двуспальной кровати. Баярд закинул руки за голову и лежал совершенно неподвижно, ухватившись за нижнюю планку изголовья.

Эллери ничего не понимал.

— У вас все в порядке, Баярд?

— А, это вы, мистер Квин? Здесь так темно. Да. Все прекрасно.

— Тогда что…

— Правда, у меня все в порядке.

— Не возражаете, если я включу свет?

Баярд засмеялся.

Совершенно сбитый с толку, Эллери щелкнул выключателем.

Отец Дэви был прикован наручниками к железной спинке кровати.

* * *

Времени прошло порядочно, прежде чем Эллери сумел совладать с голосом.

— Это Хауи?

— Да.

— Что вы сделали, Баярд?

— Абсолютно ничего.

— Не пытались выкинуть какую-нибудь глупость — например, дать деру?

Баярд снова засмеялся:

— Господи, нет, конечно. Я уже лег в постель. Обычно я так и сплю — руки за головой. Я думал, что Хауи раздевается. И вдруг почувствовал, что он пристегивает меня наручниками к кровати.

— Он предложил какое-нибудь объяснение?

— Сказал, что ему нужно ненадолго уйти домой и он не хочет давать мне никаких шансов на побег. Грязно оскорблял меня. — Баярд помолчал. — Мог бы просто запереть меня в этой комнате. Он не должен был так поступать, мистер Квин.

— Не должен, — сдержанно согласился Эллери. Затем добавил: — Не принимайте близко к сердцу, Баярд. Я сейчас приду.

Эллери спустился к телефону и сказал оператору:

— Соедините меня с домом прокурора Филиппа Хендрикса.

* * *

К Баярду Эллери пришел уже с Дэви и Линдой.

— Детектив Хауи будет через несколько минут, — заявил Эллери. — С ключом от наручников, нужно добавить. Снимать наручники без ключей довольно сложно, и к тому же нужно восстановить некоторую справедливость. Он их надевал — пусть он их и снимает.

— Спасибо, мистер Квин, — со слабой улыбкой сказал Баярд. — А ты, сын…

— Я чуть снова не свалял дурака, — пробормотал Дэви. — Извини, папа. Но у меня просто красная пелена была перед глазами. Каково: захожу сказать тебе «спокойной ночи», а он тебя подвесил, как индейку.

— Как это, оказывается, хорошо — иметь сына, — сказал Баярд.

Дэви смутился:

— Это когда-нибудь закончится, мистер Квин? Или нет?

— Имейте терпение, Дэви.

— А что означает затея с Габриэль Боннэр? Это поможет вытащить папу из тюрьмы?

— Нам сейчас остается только ждать, Дэви.

Дэви изучающе смотрел на Эллери, привлеченный даже не словами — интонацией. Уж что он там прочитал на лице Эллери, неизвестно, но после этого шагнул к кровати и улыбнулся отцу:

— Мы еще своего добьемся, папа.

— Конечно, сын.

— Не пора ли вам обоим немного поспать? — предложил Эллери. — А я дождусь тут мистера Хауи.

— Только держите его от меня подальше, — сказал Дэви. — Пойдем, Линни, знаешь ведь — ни одной женщине еще не удавалось удержать мужа мешками под глазами. Спать надо. Я тебя уложу.

— Правда, Дэви?

Он ее чмокнул, и она на мгновение прильнула к нему.

— Спокойной ночи!

Оставшись вдвоем, Эллери и Баярд немного помолчали. Наконец Эллери разлепил губы:

— Курить хотите?

— Это будет несколько затруднительно, мистер Квин.

— Обслуживание обеспечу.

— Тогда… спасибо.

Эллери вставил сигарету Баярду в рот и поднес спичку. Баярд затянулся и, откинув голову на подушку, медленно выдыхал дым.

— Вот так-то… он меня третирует… Это недостойно.

— Знаю, Баярд. — Эллери снова поднес ему сигарету.

— Мистер Квин, вы ведь взвалили на себя всю эту кучу проблем из-за моего мальчика, так?

— И из-за Линды. — Эллери взял сигарету.

— Спасибо… Я понимаю, что вы во мне не уверены. Ну то есть… я это или нет.

— Понимаете?

— Я вас не упрекаю. Факты делают из меня лжеца даже в моих собственных глазах.

— Не все. Некоторые.

Баярд сдвинул свои седые брови.

— Мы ведь еще не все рассмотрели, — сказал Эллери. — Например, сегодня вечером обнаружились новые факты.

— Да, я об этом думал… Хочу вам кое-что поведать, мистер Квин.

Эллери кивнул и опять поднес сигарету к губам Баярда.

— Сегодня со мной кое-что произошло. После того как Хауи приковал меня к кровати и оставил здесь одного.

— И что же?

— До того момента, признаю, у меня совсем не было надежды. Может быть, я боялся надеяться.

Эллери еще раз кивнул понимающе.

— Когда вы мне объяснили по дороге сюда из тюрьмы, что это значит для моего сына, я очень хотел помочь, но не ради себя, как я тогда и говорил, а ради сына.

— Вы сказали, вы не уверены, что хотите выйти на свободу.

— Да. — Баярд закрыл глаза. — А сегодня, сейчас, я уже не уверен, что не хочу.

— Вы почувствовали вкус свободы.

— Ну… — Баярд открыл глаза и криво усмехнулся. — Это не то, что можно и правда назвать свободой. По крайней мере, я это воспринимаю не так. Да, я сейчас в доме, и на окнах нет решеток. Зато у меня за спиной неотлучно торчит Хауи — он ест со мной, спит со мной в одной кровати… Это не так-то отличается от тюрьмы, как вы думаете, мистер Квин?

— Я вообще об этом не думал в таком смысле, но понимаю, о чем вы говорите. А что же сегодня, Баярд?

— Сегодня у меня раскрылись глаза. Когда Хауи защелкнул на мне эти наручники, он что-то со мной сделал, мистер Квин. В первый раз я захотел на волю. И в первый раз испугался. Испугался возвращения. Совершенно внезапно я понял, что страшно хочу свободы. Я изо всех сил старался не потерять голову и не устроить сцену. — И он напряг руки, так что сталь сильно врезалась ему в запястья. — Есть ли надежда? — Баярд почти кричал. — Мистер Квин, скажите, есть хоть какая-нибудь надежда?

Бесконечно долгую секунду Эллери изучал его лицо.

— Да, — наконец ответил он. — Надежда есть.

Глубоко запавшие глаза загорелись — на этот раз не проблеском, а ровным отсветом внутреннего огня.

— Встреча с Габриэль Боннэр, — сказал Эллери, — вполне может переломить дело. То, что певица сообщит нам завтра, я думаю, имеет решающее значение.

Баярд облизал губы.

— Я знал, что сегодня вы натолкнулись на серьезные факты, но я не вижу…

— Не видите? — Эллери улыбнулся. — Вы не ухватываете важность того, что должна рассказать мисс Боннэр?

— Но как же? Я ведь не знаю, что именно у нее…

Эллери еще раз дал ему затянуться.

— Я могу ошибаться, существует дюжина других объяснений, которые никуда нас не приведут. Давайте подождем, Баярд. Вы ждали двенадцать лет, сможете подождать еще денек.

* * *

Когда детектив Хауи осторожно вошел в дверь, Эллери встал и протянул руку ладонью вверх.

Ни слова не говоря, толстяк положил на ладонь ключи от наручников. Щеки у него студенисто подрагивали, а в маленьких глазках был испуг. Платок на шее взмок от пота.

— Я так понимаю, мистер детектив, — негромко проговорил Эллери, согнувшись над запястьями Баярда, — что ваш босс сказал вам пару ласковых.

Толстяк что-то промычал невразумительно.

— Хорошо, Хауи, — сказал Эллери уже из дверей, — я думаю, вы освободитесь от этого неприятного вам задания очень и очень скоро. Спокойной ночи.

Глава 21

ЛИС НЕВИНОВНЫЙ

На следующий вечер перед домом Тальбота Фокса остановился седан шефа полиции, и из него, с неумелой помощью Дейкина, вышла высокая женщина с впалой грудью и в черных одеждах. Пока она вместе с Дейкином приближалась к веранде, напряженно ожидавшая группа осознала, что она уродлива почти до гротеска. Но за таким типом гоняются портретисты, и действительно, в лучшую свою пору Габриэль Боннэр позировала многим знаменитостям по всему миру. Свою уродливость она несла как красоту.

Выдающаяся женщина — вот первое, что подумал Эллери.

При встрече особой неловкости не возникло, поскольку оказалось, что Габриэль Боннэр ни с кем не была лично знакома из семьи своей покойной подруги. Она холодновато держалась с Баярдом, любезно — с Линдой, а прекрасную фигуру Дэви в военной форме удостоила одобрительного взгляда.

— А это, — хриплым голосом проговорила она, — это супруги Тальбот Фокс?

Эмили занервничала.

— Джесси так хорошо о вас говорила, мисс Боннэр.

— Джессика была моим другом, миссис Фокс.

Певица произнесла имя Джессики без эмоций, как будто давно, очень давно спрятала в потайной ящик все, что ее связывало с умершей. В самом деле, вдруг подумал Эллери, наблюдая за этим благородно некрасивым лицом, ей ведь пришлось пережить катастрофы гораздо более опустошительные, чем гибель подруги, и в противостоянии им Габриэль Боннэр выучилась сдерживать любые чувства.

По-английски она говорила точно и чересчур старательно, подыскивая порой в памяти когда-то известное, но давно не употреблявшееся слово.

— Ну, вот я и здесь, — просто сказала она, усаживаясь в кресло, придвинутое Дейкином. — Полагаю, мистер Квин, вас интересует то самое письмо, о котором я говорила… — И она взялась за сумочку.

— Нет никакой спешки, мисс Боннэр, — улыбнулся Эллери. — Увидев вас теперь, я безо всяких усилий переношусь в прошлое, когда в Карнеги-Холл я слушал ваше исполнение Баха: «Komm’, susser Tod».

— Вы помните? — Прекрасные глаза сверкнули и тут же угасли. Она вздохнула. — Я не должна предаваться воспоминаниям. Это вредно старой женщине.

— Ста-арой? — вскричала Линда. — Но, мисс Боннэр…

— Вы очень добры, дорогая, но то, что я видела… — Черты ее подвижного выразительного лица напряженно застыли. — От этого люди старятся. Особенно сильно от этого стареют женщины.

Прокурор Хендрикс, который начал бегать взад-вперед по веранде еще за час до приезда певицы, кашлянул и взглянул на Эллери. Они договорились, что вести беседу будет Эллери, но Хендриксу, очевидно, не терпелось перейти к делу.

Шеф Дейкин вообще не смог сдержаться.

— Вот что хотелось бы мне знать, мисс Боннэр, — требовательно начал он, — это почему же, гром меня расшиби, вы не приехали со своей историей двенадцать лет назад — пока шел суд над мистером Фоксом?

— Для джентльменов из органов правопорядка Райтсвилла, — вставил Эллери, — вполне естественно настойчивое стремление получить ответ на этот вопрос, мисс Боннэр.

— Ох, да я не могла! — быстро ответила Габриэль. — Во-первых, я находилась на другом континенте. И еще — об убийстве Джессики я узнала лишь несколько месяцев спустя, после того как ее мужа отправили в тюрьму за это.

Слова «убийство» и «тюрьма» она выговорила очень легко, так, как если бы они постоянно были у нее на уме, а то и на языке… на любом языке.

— Может быть, вы расскажете нам тот случай, мисс Боннэр, все целиком, как помните.

Рассказ этой непонятной женщины развивался спокойно, без драматических жестов или особенной интонации. И пока Эллери его слушал, в нем крепло впечатление колоссальной усталости, накопившейся в Габриэль Боннэр, великой усталости, ставшей частью ее натуры, привычным, ежесекундным ощущением смерти.

На той неделе двенадцать лет назад Габриэль Боннэр пела в Нью-Йорке — это был заключительный концерт триумфального турне по Америке. Она знала о болезни Джессики, но ее обязательства не позволяли навестить подругу. После концерта, сама чувствуя, как вымоталась от длительного турне, и стремясь быстрее добраться домой в пригород Монреаля, она тем не менее поступила импульсивно и остановила «Атлантический экспресс» в Райтсвилле.

— Как бы я ни устала, — сказала Габриэль, — но просто проехать мимо, не испытывая угрызений совести, я не могла. Мы с Джессикой были настоящие друзья и постоянно переписывались многие годы. Мне сообщили, что я смогу следовать дальше через час, местным поездом. Получалось, что у меня есть для нее по крайней мере полчаса. Такси довезло меня прямо от станции до дома Джессики… — она повела черными глазами в сторону тихого, темного соседнего дома, — и заехало за мной вовремя, чтобы я успела на местный поезд. У Джессики я пробыла, вероятно, минут тридцать пять. Она очень обрадовалась, увидев меня, хотя, как мне показалось, ее сильно беспокоила какая-то мысль. А я — я была счастлива узнать, что она начала выздоравливать после пневмонии.

Габриэль сразу же пригласила Джессику приехать к ней погостить.

— Каждая женщина нуждается в перемене обстановки, — с улыбкой сказала Габриэль подруге, — а ты только что перенесла серьезную болезнь. У меня в Монсьеле, Джессика, ты сможешь проводить время в абсолютной праздности — будешь изображать grande dame, ma cherie[83] и быстро-быстро поправляться. Мы будем в доме совсем одни, ты и я. И живи там сколько хочешь — пока вытерпишь мое общество. Что ты скажешь? Поехали ко мне прямо сейчас! Или приезжай завтра.

Но Джессика слабо улыбнулась, поблагодарила Габриэль и сказала, что не сможет, во всяком случае, не теперь, хотя ей этого очень бы хотелось. Габриэль ее не упрашивала, поскольку Джессика казалась расстроенной и думала о чем-то другом. Несколько минут ностальгических воспоминаний и объятий — и Габриэль уехала, села на часовой поезд и продолжила путь домой.

А дома ее уже поджидал импресарио.

— Я чуть с ума не сошла, — вздохнула мисс Боннэр. — Этот мерзавец прилетел из Нью-Йорка, спеша опередить меня. У него были полны руки билетов и контрактов. Совершенно неожиданно передо мной открылась блестящая возможность, сказал он, совершить большое турне по Южной Америке и Европе. Такого шанса ждут годами. Я пыталась пожаловаться на усталость, но он был неумолим.

Короче, я даже не распаковала вещи. Той же ночью мы были в Нью-Йорке, а там мой импресарио посадил меня на самолет во Флориду. В Майами я еще раз сделала пересадку и полетела в Южную Америку. У меня не было времени даже дух перевести. Вот так я и не узнала, что во время моего перелета на другой континент Джессика скончалась. И позднее, концертируя в Южной Америке, я ничего не знала об аресте ее мужа. Ко времени окончания процесса я уже находилась в Европе.

Неподвижно глядя в темноту, она замолчала.

— Письмо, — мягко напомнил Эллери.

Она очнулась:

— Ах да, письмо. После моего спешного отъезда из Монреаля оно догоняло меня несколько месяцев. Ничего не зная о моем турне, Джессика, естественно, адресовала его в Монсьель. Глупая служанка переправила его по неверному адресу в Южную Америку, вот оно и носилось за мной по всей Южной Америке и Европе, пока не настигло в Праге. Но и тогда я еще не знала о смерти Джессики. Я хотела сразу же ответить на письмо, объяснить свой неожиданный отъезд, но те дни были очень плотные, и прошла целая неделя. В это время я узнала печальную новость.

— Каким образом? — перебил прокурор Хендрикс.

— Случайно мне попался номер «Парижского вестника», и в нем я прочитала о cause celebre Райтсвилла — о том, что Баярд Фокс «только что» осужден за убийство своей жены, Джессики Фокс. Маленькая заметка, без каких-либо деталей — в ней не указывались ни даты, ни способ убийства — всего несколько строк. И я никак не связывала свой приезд в Райтсвилл с гибелью Джессики. Узнав, что Джессика умерла и похоронена, я настолько упала духом, что отменила оставшиеся выступления в Праге. После этого я пела уже только в Вене. В Венской опере.

Взгляд ее блуждал в прошлом.

— Конечно, я не писала — кому бы я могла написать? А после этого… Но я сохранила письмо Джессики. Столько всего произошло. Но оно сохранилось у меня — как память о друге.

Габриэль достала из сумочки сложенный конверт и передала Эллери. Он включил на веранде еще один светильник и жадно впился в письмо глазами. Прокурор Хендрикс и шеф Дейкин читали у него из-за плеча.

— После этого, — пробормотала Габриэль Боннэр, — потоп.

— Простите, о чем вы, мисс Боннэр? — спросила Линда, разрываясь между письмом и пленившей ее гостьей.

Певица пожала плечами:

— Это не совсем то, что можно слушать славным юным девушкам, как вы. Забудьте.

— Нацисты? — спросил капитан Фокс.

Она окинула его взглядом черных глаз:

— Да, капитан Фокс. Я лишь на днях вернулась домой в Канаду из немецкого концлагеря. Тем немцам не нужно искусство, разве что картины, живописующие толстых женщин… Мне повезло гораздо больше других — удалось бежать. В Монреале я совсем недавно. Там так спокойно.

— Но вы вернетесь на сцену, мисс Боннэр? — спросила Линда. — Когда отдохнете?

Габриэль улыбнулась:

— Разве что в качестве пианистки.

— Пианистки? Я не понимаю…

— Нацистские хирурги сделали мне небольшую операцию на горле, — сказала певица. — Они решили, что это хорошая шутка.

* * *

Прокурор Хендрикс откашлялся:

— Мы… чрезвычайно вам благодарны, мисс Боннэр. Вы специально приехали… — Поскольку она не торопилась отвечать, он резко повернулся к Эллери и сказал: — Давайте дальше, Квин.

Но Эллери смотрел на певицу.

— Простите, мисс Боннэр. Если б вы мне сказали…

— Не важно, мистер Квин. Пожалуйста, не думайте обо мне.

— Спасибо.

Он похлопал по конверту, обращаясь к остальным:

— Доктор Уиллоби рассказывал, что это письмо Джессика писала, когда он зашел к ней на следующий день после случая с виноградным соком, а вечером она умерла. Она попросила доктора отправить его вместе с другой корреспонденцией — счетами и прочим. Вероятно, доктор Уиллоби даже не взглянул на конверт, а просто опустил все письма в ближайший почтовый ящик.

— Это точно то самое письмо, — веско добавил шеф Дейкин. — Подтверждением служат дата, поставленная ее рукой, и почтовый штемпель.

Эллери сказал:

— Позвольте мне прочитать его вам: все мы должны знать, о чем писала Джессика Фокс своей лучшей подруге в последнее утро своей жизни.

Он начал быстро читать:

«Габриэль, милая!!

Наверное, ты не ожидала получить от меня письмо так скоро после твоего визита, но я просто должна написать. Во-первых, прошло буквально несколько минут, как твое такси отъехало от нашего дома, и мне опять стало очень плохо, доктор Уиллоби говорит, что это рецидив, он переживает, что позволил мне встать с постели так «рано» после пневмонии, хотя бог свидетель, я провалялась целую вечность! Конечно, это вызвано волнением, что я наконец встала, но и еще одним обстоятельством, о котором я не говорила никому. Ты знаешь, что могут сотворить с человеком тревога и душевное смятение…

Габриэль, дорогая, я все взвесила и переменила решение. Ты не станешь считать меня абсолютно кошмарной особой, если после вчерашнего отказа я все-таки приму твое чудесное приглашение погостить у тебя в Монсьеле? Мне бы хотелось провести с тобой несколько недель, если ты позволишь. Мне это будет устроить довольно легко — скоро у Дэви заканчиваются занятия в школе, и он уезжает в лагерь на все лето, поэтому мне не нужно будет беспокоиться о нем, а что до Баярда… видишь ли, мой муж является частью моей «проблемы», и, кроме того, он сам твердит, что мне нужно поехать отдохнуть в такое место, где ни дом, ни семья не будут меня тревожить…

Ох, милая, у меня возникла самая ужасная проблема! Разговаривая вчера с тобой, я еще не решила, что делать, потому и отказалась от приглашения. Но внезапно почувствовав себя так плохо после твоего отъезда — этой ночью у меня было много времени для серьезных размышлений, — почему-то я увидела все в более ярком свете и поняла, что могу с этим сделать только одно — я имею в виду свою «проблему». Но прежде я хочу, чтобы ты узнала, что именно я решила и почему. Мне нужно знать, согласишься ли ты, обладающая всей мудростью мира — а тебе известно, как я восхищаюсь тобой, Габриэль, — согласишься ли ты, что я выбрала единственно возможное решение. Вероятно, это свидетельствует о моей слабости, и я даже думаю, если ты назовешь мое решение неверным, я все равно так поступлю, но… О, Габриэль, я так надеюсь, что ты дашь мне тот совет, который я хочу услышать!

Только что пришел мой врач, он отправит это письмо на обратном пути, поэтому ты должна его получить завтра. Напиши или лучше позвони, чтобы я знала, могу ли я приехать. Габриэль, я рассчитываю на тебя.

С любовью,

Джессика».

— Да, но я-то и понятия не имела, что это за проблема, — сказала Габриэль Боннэр, глядя во тьму вокруг веранды. — Я часто об этом думала.

— Она решилась, — сказала Эмили Фокс.

Она посмотрела на мужа, потом на Баярда и перевела невидящий взгляд в ту сторону, где вилась в темноте дорога, бегущая с Холма.

Габриэль Боннэр заметила эту сложную игру и задумалась, печальная и мудрая.

— Это не имеет значения, Эмили, — хрипло произнес Тальбот. — Уж теперь-то это не имеет значения, Эмили…

— Со мной все в порядке, Тальбот.

— Мы никогда не узнаем, как решила Джессика, — пробормотал Тальбот. — Может быть, оно и к лучшему.

Баярд помолчал, потом наклонил голову:

— Да, наверное, ты прав, Тальбот.

И Эмили тоже кивнула.

* * *

Эллери встал, напряженно глядя в опустошенное лицо Габриэль Боннэр.

— Мисс Боннэр, только рок помешал вам урегулировать это дело двенадцать лет назад, — напористо заговорил он. — Теперь вы здесь, и от ваших ответов зависят очень серьезные вещи. Мы пришли к выводу, что во время того визита к Джессике — тридцатипятиминутного визита — вы выпили немного виноградного сока из кувшина пурпурного стекла, который стоял на кофейном столике рядом с диваном Джессики. Скажите — это верно? Вы пили виноградный сок из того кувшина?

Габриэль Боннэр пристально посмотрела на него:

— Да.

Прокурор Хендрикс подавился и закашлялся.

— Можете рассказать нам об этом подробнее? — попросил Эллери. В глазах у него заплясали чертики.

Габриэль кивнула.

— Пока мы там сидели за разговором, Джессика меня спросила, не хочу ли я виноградного сока. Она показала на пурпурный кувшин и сказала, что сок приготовил ее муж вот только что, перед уходом. Она выпила целый стакан, и, по ее словам, это ей прибавило сил. Я ответила: да, хочу. Джессика начала подниматься с дивана. «Я принесу тебе чистый стакан, Габриэль», — сказала она.

Но я заставила ее улечься. «Ты не будешь делать ничего такого, — сказала я ей. — Где у тебя стаканы?» Джессика засмеялась и объяснила, где кухня. Я прошла туда, взяла из шкафчика стакан из того же набора и принесла в гостиную. Джессика налила мне виноградного сока…

— Из кувшина, — быстро вставил Эллери.

— Ну конечно, мистер Квин.

— И вы его пили? Сколько?

Певица пожала плечами:

— Она налила полный стакан. Я и выпила весь.

Все уставились на нее, как на привидение.

— А почему же мы-то не нашли этот стакан? — проворчал Дейкин.

— Тот, из которого я пила? — Габриэль Боннэр засмеялась. — Да перед самым уходом я опять зашла на кухню, выпить воды, и захватила свой стакан. Я его сполоснула под краном, выпила воды, а потом… — она снова пожала плечами, — женщины ведь такие хозяйственные, нет? — я вымыла стакан, вытерла и поставила обратно в шкафчик.

Эллери сделал глубокий вдох и сказал:

— Мисс Боннэр, вы выпили целый стакан виноградного сока из этого кувшина. От этого вам стало плохо?

— Плохо? — Она широко раскрыла глаза.

— Да, мисс Боннэр. Вы сразу поехали на вокзал и сели на часовой поезд. Вам не стало плохо в поезде, на пути в Монреаль?

— Да нет же!

— У вас не болел желудок, вас не тошнило, когда вы приехали домой?

— Нет…

— Может быть, вы почувствовали что-то необычное в работе сердца, мисс Боннэр?

— Сердца? Определенно нет!

— Ощутили ли вы заметные изменения в состоянии вашего здоровья, скажем, в течение сорока восьми часов, после того как выпили виноградный сок, налитый для вас Джессикой из темно-красного кувшина?

— Нет, нет и нет, мистер Квин! А почему я должна была это ощутить?

— Потому что, — закричал Эллери, — из-за содержимого этого кувшина один человек был приговорен к пожизненному тюремному заключению. — Он шагнул туда, где сидели рядышком Линда и Дэви, оба бледные как полотно. — Послушайте, Дэви, — сказал Эллери. — Я хочу, чтобы вы точно уяснили себе, что я сейчас скажу. Вы следили за нашей беседой с мисс Боннэр?

— Да, конечно, мистер Квин.

— Ваша мать выпила стакан сока до приезда мисс Боннэр — она сказала об этом мисс Боннэр, что соответствует показаниям вашего отца. Можно сказать и наоборот: мисс Боннэр выпила свой стакан после того, как ваша мать выпила свой. И для мисс Боннэр сок наливался из того же кувшина — это был тот же самый виноградный сок.

Дэви подпрыгнул:

— Но мисс Боннэр говорит, что она не заболела после этого сока, мистер Квин!

— Правильно, Дэви. Мисс Боннэр на себе испробовала содержимое этого кувшина и не испытала вообще никаких болезненных ощущений. Следовательно, содержимое этого кувшина не было отравлено. До вас дошло, Дэви? Ну? Вы все поняли?

— Еще бы! — завопил Дэви.

— В этом кувшине не могло быть ни дигиталиса, ни любого другого ядовитого вещества — что следует из показаний мисс Боннэр о состоянии ее здоровья. Однако штат осудил вашего отца за убийство вашей матери на том основании, что яд был ей дан вместе с виноградным соком, находившимся в кувшине, а ваш отец был единственным человеком, который мог положить лекарство в кувшин. Вы это понимаете?

— Понимаю! — сдавленным голосом произнес Дэви. — Папа, они ошиблись — Гарбек, Дейкин, присяжные, судья — все было наоборот, папа! Виноградный сок в кувшине не был отравлен, значит, ты эту отраву туда не клал! Ты невиновен, как ты и утверждал все это время! И никакой ты не убийца!

И капитан Фокс подбежал к отцу. Он начал прыгать и скакать по всей веранде, как безумный, изредка хлопая отца по костлявым плечам.

Баярд оцепенело терпел шлепки сына и посматривал на Эллери.

Линда плакала и смеялась, повиснув на Эмили и Тальботе, вроде бы онемевших.

Детектив Хауи сидел разинув рот, как пойманная рыба. Он тоже смотрел на Эллери.

— Будь я проклят, — сказал он. — А ведь он сумел. Все-таки раскусил!

Глава 22

ЛИС ВИНОВНЫЙ

В тот же вечер Габриэль Боннэр официально повторила свое заявление в присутствии стенографистки в кабинете прокурора.

Подписав заявление, она сказала:

— Буду рада лично повторить это заявление, когда и где потребуется, в суде или в других органах власти. Пожалуйста, обращайтесь ко мне в любое время.

Шеф Дейкин выделил ей полицейский эскорт до отеля «Апем-Хаус», где она собиралась переночевать.

Когда эта некрасивая, но величественная женщина уехала, прокурор Хендрикс разворчался:

— Все это поразительно, но мы оказываемся в довольно жалком положении. Разумеется, Фокс может настоять на новом процессе — показания этой Боннэр уничтожают старое обвинение, основанное на косвенных доказательствах. И на этот раз его обязательно оправдают. Подумать только — двенадцать лет в тюрьме!

— А может, всем будет гораздо легче, — предложил выход Дейкин, — если ты, Фил, сообщишь все факты губернатору и получишь для мистера Фокса помилование и что-то вроде общественного оправдания.

— Да-да, это было бы не так хлопотно. По моей рекомендации губернатор, конечно, на это пойдет. Тем более, что заключенный — отец первого героя Райтсвилла. — Хендрикс стыдливо взглянул на Баярда. — Но конечно, это всего лишь помилование…

— Я не хочу никому доставлять лишних хлопот, мистер Хендрикс, — медленно произнес Баярд. — И не хочу пережить новый процесс. — Он заметно передернулся. — Я соглашусь на помилование.

— Отлично. — Прокурор явно почувствовал облегчение. — Это во всех отношениях удобнее. Весьма великодушно с вашей стороны, Фокс… мистер Фокс. Конечно, пока вы остаетесь на попечении моего ведомства, не забывайте об этом. Но в сложившихся обстоятельствах… — Он развел руками. — Ступайте домой, мистер Фокс, и да благословит вас Бог.

— Без Хауи, — счел нужным уточнить Эллери Квин.

Хендрикс покраснел:

— О да, да, разумеется. Без Хауи.

* * *

На следующее утро, когда Эллери запихивал в чемодан рубашки, послышался тихий стук в дверь.

— Входите, — крикнул он.

Это был Баярд Фокс.

— О… Доброе утро, Баярд. Я тут вот укладываюсь.

Баярд прикрыл дверь.

— Да, Дэви мне сказал, мистер Квин, что сегодня вы уезжаете.

— Дейкин вызвался отвезти меня в Слоукем к экспрессу на Нью-Йорк, он отходит в час ноль пять.

— Мистер Квин, — нерешительно начал Баярд. — Я пытался поговорить с вами вчера вечером после встречи в кабинете прокурора, но вы исчезли…

— Мне пора в Нью-Йорк, но я не мог уехать, не повидав своих друзей в этом городе. Семьи Райт и Брэдфорд. Все-таки несколько часов я с ними провел. А вернулся уже около трех часов ночи.

— Знаете, я… — все так же нерешительно проговорил Баярд.

— Послушайте-ка, — сварливо произнес Эллери, — если вы пытаетесь меня поблагодарить и все такое…

— Спасибо.

Эллери поднял голову. И молча пожал протянутую руку.

Отец Дэви сел в кресло-качалку, вытащил из кармана носовой платок и мощно высморкался. Эллери же занялся чемоданом.

— Какие у вас планы? — спросил он между делом.

— Планы? — Баярд посмотрел в окно. — Просто погулять по городу. Поболтать со стариком Финни Бейкером из «Архива». Заскочить к Элу Брауну, съесть мороженое, выпить газировки. Пройтись по магазинам…

— Когда все формальности будут улажены, вы вернетесь в бизнес?

— Тальбот предлагает.

— Это потребует серьезных усилий, — пробормотал Эллери. — После двенадцатилетнего… отсутствия.

Баярд выпятил подбородок и бодрым тоном заявил:

— Это же мой город.

— Молодец, — с одобрительной улыбкой сказал Эллери. — Но вы зашли ко мне не просто так?

— Конечно.

Эллери снова взглянул на него.

— Кто убил мою жену? — спокойно, ровно, отчетливо выговорил Баярд.

Прежде чем Эллери успел что-то ответить, снова постучали. Эллери открыл дверь и широко улыбнулся:

— Так, так. Весь клан Фоксов в сборе.

В коридоре стояли Линда с Дэви и Тальбот с Эмили. У всех были торжественные лица.

Спикером попытался выступить капитан Фокс.

— Мистер Квин, мы не можем выразить…

— Это точно. Но все же зайдите.

Сохраняя полную серьезность, они вошли в комнату, Баярд тоже поднялся и встал рядом с сыном.

— Как вы теперь себя чувствуете, капитан?

— Здорово!

— А зуд и дрожь в руках?

— Исчезли без следа.

— Всю оставшуюся жизнь вы должны Линде подол целовать. Самого длинного платья.

— Обязательно.

Линда обняла Эллери и поцеловала.

— До сих пор не могу поверить, я словно в бреду… Дэви, не смотри так ревниво!

— Кто здесь ревнует? Целуй его еще, Линни!

Все рассмеялись, но смех очень быстро стих, и они опять примолкли.

Эллери критически оглядел всю группу. Тальбот поковырял ногой ковер.

— Мистер Квин, — пробормотал он, — после всего, что вы сделали для нас, нам неловко снова… но и Дэви с Линни, и мы с Эмили все досконально обсудили…

— И хотите знать, кто отравил Джессику, раз это не Баярд.

— Да! — хором ответили они.

— Ответ будет — никто.

Пять пар глаз расширились от потрясения.

— Все очень просто, — сказал Эллери. — В то утро, когда Джессике стало плохо, она выпила только один стакан виноградного сока. Мы уже показали, что напиток в кувшине не был отравлен. Однако, выпив сок, налитый в ее стакан из кувшина, Джессика отравилась. Есть лишь одно возможное объяснение: был отравлен стакан, из которого пила Джессика. Дигиталис накапали в этот стакан, пока он еще был пустой.

В чьих руках побывал этот стакан? Вспомните. Это Джессика взяла его из кухонного шкафчика после того, как разбила тот, что принес для нее в гостиную Баярд. Это Джессика принесла его из кухни в гостиную, где стоял кувшин с соком. Джессика сама протянула этот стакан Баярду, чтобы он налил сок, а затем выпила из него. Все время Джессика. Следовательно, только Джессика и могла влить в этот стакан дигиталис.

— Джессика, — прошептала Эмили. — Сама!

— Но как бы она смогла? — Баярд Фокс нахмурился. — Ведь я говорил и вам, и суду, что у нее не было такой возможности. Если бы она это сделала, мистер Квин, я бы заметил. Она не могла ничего опустить в стакан, я же видел! Все это время я находился рядом с ней.

Эллери покачал головой:

— Вы заблуждаетесь, Баярд. Логика говорит, что поскольку мы исключили кувшин, значит, яд был в стакане. Логика говорит, что единственным лицом, которое могло положить яд в стакан, была сама Джессика. Следовательно, мы делаем заключение, что это сделала она.

— Но как? Когда?

— Возможно, в тот момент, когда вы на кухне бросали осколки стакана в мусорное ведро. Возможно, когда она доставала стакан из шкафчика. Не знаю. Но факты говорят, что она это сделала прямо у вас на глазах.

— Значит… — Глаза Дэви наполнились страхом. — Моя мать совершила самоубийство, мистер Квин?

— Это единственно возможное объяснение.

— Но почему? — вскричала Линда.

— Линда, мать Дэви столкнулась с неразрешимой дилеммой. Если бы она оставила Баярда, чтобы выйти замуж за Тальбота, это означало бы распад двух семей, скандал, потерю маленького сына. Если бы она осталась с мужем, то провела бы всю оставшуюся жизнь, тоскуя о другом. Она была серьезно больна. Очень ослаблена физически и эмоционально. Самоубийство могло показаться ей выходом. Не вините ее, Дэви, — мягко сказал Эллери. — И вы, Баярд. И вы, Тальбот. И в первую очередь вы, Эмили. Мой совет всем вам — забудьте. Этого хотела бы от вас Джессика после той боли, трагедии и несправедливости, к которым привел ее истерический поступок.

* * *

Когда они его оставили, Эллери опять закурил, глубоко затянулся и выпустил длинную-предлинную струйку дыма.

Вот так-то, подумал он. Самая трудная часть этой трудной работы. И он снова взялся за свои пожитки. Но дотронуться до чемодана так и не успел. Еле слышный стук в дверь заставил его замереть на месте.

Стучавший не стал ждать от Эллери приглашения войти. Дверь беззвучно и быстро открылась и так же быстро закрылась.

Баярд Фокс вернулся. Но на этот раз он прислонился спиной к двери и жестко потребовал:

— А теперь, мистер Квин, вы расскажете мне правду.

* * *

— Все это неубедительно, вы не подчистили концы. — Баярд говорил тихо, понизив голос, не желая, чтобы его услышал кто-то третий. — Джесси себя не убивала, и вы это знаете.

Эллери прищурился.

— Я понимаю, почему вы сейчас навесили это на мою жену. Вам нужно было умиротворить Дэви, ну и Линду, конечно, и Тальбота, и Эмили. И вам это удалось — они спускались по лестнице, строя планы на будущее и вполне счастливые. Но Джесси была моей женой, мистер Квин. Я знал ее лучше, чем все остальные. И меня ваша версия не убеждает.

— Я что-то плохо схватываю, из-за чего вы сейчас-то терзаетесь, Баярд. — Эллери говорил, осторожно подбирая слова.

— А вы вспомните то письмо, которое она написала Габриэль Боннэр в день смерти, — упрямо гнул свое Баярд. — По вашим словам получается, уже после попытки отравиться. И что она сообщила подруге в этом письме? Она написала, что у нее был «рецидив». Утверждала, что внезапный приступ болезни был вызван «волнением», тревогой и усталостью. Она просила у мисс Боннэр разрешения приехать в Монреаль и погостить несколько недель. По-вашему, так могла писать женщина, только что принявшая яд? Но и это не все! В этом письме она пишет, что окончательно решила, что ей нужно сделать. Она имела в виду выбор между моим братом Тальботом и мной.

— Не обязательно, — сказал Эллери. — Под тем, что «ей нужно сделать», она могла иметь в виду самоубийство.

— И поэтому она хотела приехать к Габриэль за «советом»? — разозлился Баярд. — Какой совет хотела она получить? Совершать ли самоубийство? Вы когда-нибудь слышали о самоубийцах, которым требуется совет, мистер Квин? Нет, сэр! Когда Джесси писала письмо подруге, она меньше всего думала о самоубийстве. Такая мысль не могла прийти ей в голову, и вы это прекрасно знаете.

— Предположим, — медленно проговорил Эллери, — предположим, что накануне, поддавшись слабости, она приняла яд, а затем пожалела об этом. Так часто бывает у людей с суицидальными наклонностями. И вот на следующий день, обнаружив, что она жива и избежала последствий собственного импульсивного поступка, Джессика осознает совершенную ею глупость и пишет письмо Габриэль Боннэр, как будто и не было вовсе попытки покончить с собой. Именно это объяснение я предложил вчера вечером Хендриксу и Дейкину. Оно их удовлетворило.

— Ну а меня оно не удовлетворяет, — твердо заявил Баярд. — И если таков ваш ответ, тогда я спрошу вас снова: когда ей представился случай влить яд в стакан? Я утверждаю, что такого случая у нее не было, мистер Квин! Она ничего не опускала в тот стакан. Ваша версия неверна — от начала до конца. Это было не самоубийство, и попытки самоубийства тоже не было. Ее убили, и я хочу знать кто.

Эллери долго молча смотрел на Баярда. Потом вздохнул, взял этого хрупкого человечка под локоть и подвел к креслу, а сам пошел запереть дверь на ключ.

Баярд застыл в ожидании на краешке кресла.

Эллери обернулся:

— Конечно, вы правы, Баярд. Ваша жена самоубийства не совершала.

* * *

— Кто же это сделал? — спросил отец Дэви.

— А вы не понимаете?

— А что я должен понять? — Баярд не сдержал раздражения. — То есть вы все еще считаете, что это я ее отравил? Вот только не говорите мне, что вы наплели всю эту чушь о самоубийстве Джесси ради спокойствия Дэви и Линды — чтобы они не считали меня убийцей.

— Да нет, Баярд, это не вы.

— А кто? Как вы доказали, дигиталис должен был находиться в стакане, из которого она пила. Если это не самоубийство, значит, яд туда налила не она. Вот чего я никак не могу понять, мистер Квин. Как это объяснить?

Эллери уселся на кровать.

— Я надеялся, что мне вообще не придется это объяснять, Баярд… Вы уверены, что хотите это от меня услышать?

— Мне не будет покоя, пока не пойму, мистер Квин.

Эллери вздохнул:

— Итак, яд должен был находиться в стакане, и только ваша жена держала его в руках — с того момента, как достала его из шкафчика. Однако она не лила в него яд. Загвоздка именно в этом. Вернемся немного назад. Откуда Джессика взяла этот стакан?

— Из кухонного шкафчика.

— Это был стакан из набора, находившегося в этом шкафчике.

— Да.

— Джессика открыла дверцу шкафчика, протянула руку и сделала — что?

— Ну… взяла один из темно-красных стаканов.

— Один из темно-красных стаканов — точно сказано! Случайный выбор. Никто на свете не мог предугадать, какой именно стакан выберет Джессика. Вообще-то никто и знать не мог, что Джессика уронит и разобьет стакан и ей потребуется другой. Вышло так, что она взяла этот стакан, а в нем, когда она его взяла, уже был яд. Таким образом, у нас есть два факта: первое — яд находился в стакане до того, как Джессика взяла его из шкафчика, и второе — ни один человек не мог знать, что она возьмет именно этот стакан. Отсюда следует окончательный вывод: ваша жена, Баярд, отравилась случайно.

Баярд сморгнул, потом еще и еще.

— Случайно? — в замешательстве повторил он. — Но… позвольте, как же она не увидела яд? Виноградного сока-то в этом стакане еще не было, я налил его только в гостиной!

— Вспомните, Баярд, — терпеливо сказал Эллери, — это стекло темно-пурпурное, почти непрозрачное. И дигиталис на дне стакана казался бы тенью от гравировки в виде виноградной грозди, покрывающей всю внешнюю поверхность. Единственно, как Джессика могла заметить яд, — это если бы она заглянула в стакан. Да и то темно-зеленый цвет лекарства практически слился бы с темно-пурпурным дном стакана. А она и не заглядывала. Что ей там высматривать. Стакан стоит себе на полке в шкафчике среди другой чистой посуды, значит, он тоже пустой и чистый. Естественно!

Баярд простонал:

— И я тоже не посмотрел! Налил виноградный сок прямо в дигиталис, как полный дурак.

— Несчастное стечение обстоятельств, вот как это называется, Баярд.

— Вы говорите, что это произошло случайно. Как мог дигиталис — почти целая унция! — попасть в пурпурный стакан из набора для холодных напитков — случайно?

— Ключевой вопрос. — Эллери, нахмурясь, уставился на вишневое деревце под окном спальни. — Ответ на него я получил, когда была разрешена, — он улыбнулся, — «загадка пропавшего аспирина».

Баярд озадаченно поднял брови.

— Помните тот, первый пузырек на сто таблеток аспирина, который был прислан Элвином Кейном и куда-то пропал? — Баярд кивнул. — Где мы в конце концов обнаружили флакон?

— На чердаке, в куче всякого хлама.

— Точнее, — отметил Эллери, — в детском химическом наборе Дэви. А куда вы сами поставили пузырек с аспирином, когда его получили?

— В аптечку в ванной.

— Иначе говоря, ваш сын Дэви совершал набеги на аптечку в поисках «химических препаратов» — то есть того, что его десятилетний ум считал химическими препаратами. Представьте себе десятилетнего мальчика — умного, быстрого, горячего, любознательного, — как он делает «молоко» из таблеток магнезии, или из пилюль для пищеварения, или аспирина, как смешивает их в пробирке из детского набора или в обычном стакане, добавляет туда другие «химикалии», и все с таким видом, будто выполняет важные исследовательские опыты по химии.

— Да, действительно, с этим химическим набором Дэви возился довольно долго, — сказал Баярд, явно сбитый с толку. — Как и большинство детей. Ну и что?

— В том, что касается аспирина, — ничего. Но этот инцидент имеет громадное значение в другом смысле, Баярд. Ведь если Дэви стянул из аптечки пузырек аспирина для своих «опытов», то он наверняка брал оттуда и другие вещи.

— Другие вещи? — чуть слышно прошептал Баярд. — Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — процедил сквозь зубы Эллери, — что бутылочка с дигиталисом, почти целая унция, стояла в той же аптечке. Этим лекарством больше не пользовались — незадолго до того ваша жена прекратила прием капель. Вот Дэви и решил, что пропажу никто не заметит.

Да, Баярд, Дэви взял бутылочку с дигиталисом для какого-то своего эксперимента, с целью произвести переворот в науке, взял также стакан из темно-красного набора, вылил в него весь пузырек, исполнил над ним какие-нибудь бессмысленные фокусы… а когда ставил стакан на место — возможно, в спешке, боясь, что вы увидите и раскроете, чем он занимался, — он просто забыл или не успел вылить из стакана его смертоносное содержимое.

В общем, он поставил стакан с дигиталисом на дне обратно на полку, рядом с темно-красным кувшином и другими стаканами из того же набора и начисто забыл о нем, как забыл бы любой мальчишка. А стакан с дигиталисом мог простоять и несколько дней — ведь Джессика не могла сама заниматься хозяйством, вы все делали по дому, а мужчины не бывают в этом отношении столь же дотошными, как женщины, — вот он стоял и ждал, пока кто-нибудь его возьмет и использует. И это была чистая случайность, что для приготовления сока вы выбрали два других стакана — один как мерку, а другой для Джессики. И тоже по чистой случайности Джессика разбила свой стакан — тот, что вы принесли для нее вместе с кувшином, и поэтому ей пришлось пойти с вами на кухню и собственными руками взять из шкафчика третий стакан. А это он и был — стакан с ядом, но выбор опять-таки зависел от воли случая.

В определенном смысле, Баярд, вашу жену убила чистая случайность. Однако приходится также заключить, что это Дэви, десятилетний мальчик, убил свою мать… даже не зная об этом.

* * *

— Дэви, — сказал Баярд. — Дэви.

— Очевидно, — нахмурив брови, произнес Эллери, — что ребенок не хотел причинить никакого вреда. Он понятия не имел о том, что делает, а когда его мать заболела и умерла, то, уж конечно, все подробности были от него скрыты. При сложившихся обстоятельствах политика «шу-шу» по отношению к ребенку вполне естественна, Дэви сказали только то, что ему следовало знать, поэтому он не связал смерть матери со своим неосмотрительным поступком. А годы спустя, когда он узнал все в деталях, собственные «опыты» с похищенным дигиталисом и поспешное возвращение пурпурного стакана, но уже с ядом, на обычное место в кухонном шкафу — все это было давно и прочно забыто.

— Дэви принес ей смерть, — пробормотал Баярд. — Дэви.

Эллери пожал плечами:

— Теперь вы понимаете, Баярд, почему я старался сохранить правду в тайне. Вы знаете, что сталось с Дэви, когда он думал, что он сын убийцы. Предположим, теперь ему скажут, что он сам убийца! В таком эмоционально неустойчивом состоянии Дэви не сможет рационально оценить свою личную ответственность. Без толку объяснять ему, что он, хотя и стал причиной смерти матери, фактически невиновен, поскольку все это лишь несчастный случай.

— Да, — сказал Баярд, медленно поднимаясь на ноги. — Он с этим не справится. Он не должен вообще об этом знать, мистер Квин. Нельзя ему до этого докопаться.

— И Линде тоже.

— И никому другому.

— Верно. Если парень об этом узнает, у него вся жизнь будет разрушена — как и у Линды. Пусть даже весь свет сочтет это несчастным случаем, но Дэви это не спасет.

Баярд отвернулся, будто искал что-то за стенами и окнами этого дома. А Эллери вдруг понял, какой он сильный — этот хрупкий на вид человек.

— Вот она, моя настоящая работа на остаток жизни, — скупо улыбнулся Баярд. — Держать парня в неведении.

— Это огромная ответственность.

— А для чего еще и существуют отцы-то, а, мистер Квин?

* * *

Когда Баярд ушел, Эллери продолжил укладывать чемодан, но быстро устал от этого нудного занятия, закурил и подошел к окну.

Джессика Фокс давно покоится на кладбище Твин-Хилл… Элвин Кейн меряет шагами камеру на верхнем этаже здания окружного суда… Тальбот с Эмили ремонтируют покосившееся здание своей семьи… Дэви и Линда приступают к возведению своего здания… освобожденный Баярд готов противостоять всему Райтсвиллу, поддерживаемый силой своей тайны…

Все упорядочено, все расставлено по нужным местам.

Эллери уже собирался вернуться к чемодану, когда заметил фигуру, торопливо и целеустремленно поднимавшуюся на Холм к владениям Тальбота и Баярда — сухощавую женскую фигуру.

Эмелин Дюпре.

Усмехнувшись, Эллери отпрянул за штору.

«Зря ты теряешь драгоценное время, Эми, девочка моя, — злорадно подумал он. — Эту тайну ни тебе, ни всему Райтсвиллу никогда не разнюхать».

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Карнеги, Эндрю (1835–1919) — американский стальной магнат и филантроп. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Администрация проектов работ — американское федеральное учреждение, функционировавшее в 1935–1943 гг. с целью ликвидации безработицы.

3

Имеется в виду Первая мировая война.

4

Архитектурный стиль, бытовавший в британских колониях в Северной Америке, на месте которых возникли США.

5

Гауляйтер — начальник округа в нацистской Германии.

6

Высший свет (фр.).

7

Дефоу, Аллан Рой (1883–1943) — канадский врач-акушер, контролировавший рождение пяти близнецов, все они выжили.

8

Трейн, Артур Чини (1875–1945) — американский писатель, создавший образ адвоката и детектива мистера Татта.

9

Родстер — автомобиль с открытым двухместным кузовом, складным верхом и откидным задним сиденьем.

10

Публий Гораций Коклес — легендарный древнеримский герой, в одиночку оборонявший от этрусков мост через Тибр.

11

Уистер, Оуэн (1860–1938) — американский писатель.

12

Купер, Гэри (Фрэнк Джеймс) (1901–1961) — американский киноактер, сыгравший главную роль в фильме «Виргинец» (1929).

13

Шекспир У. «Отелло». Акт II, сцена 4. Перевод Б. Пастернака.

14

Библия. Книга притчей Соломоновых. 26:27.

15

Битва за Британию — воздушные бои между британской и немецкой авиацией осенью 1940 г.

16

Методизм — одно из направлений протестантизма в Великобритании и США, отделившееся в XVIII в. от англиканской церкви, требуя методичного соблюдения религиозных предписаний.

17

Бар-Харбор — курорт на острове Маунт-Дезерт в штате Мэн.

18

Хеллоуин — канун Дня Всех Святых (31 октября), отмечаемый как праздник, во время которого принято пугать друг друга, изображая всяческую нечисть.

19

В XVII–XVIII вв. в британских колониях Северной Америки алую букву «А» заставляли носить женщин, уличенных в адюльтере. «Алые буквы» — роман американского писателя Натаниэла Готорна (1804–1864).

20

Колледж в городе Уэллсли, штат Массачусетс.

21

Колледж в городе Бронксвилл, штат Нью-Йорк.

22

Так проходит мирская слава (лат.).

23

Токсикология — наука о ядах.

24

Маджонг — китайская игра типа домино.

25

Банфф — курорт в Скалистых горах Канады, в провинции Альберта.

26

Тернер, Лана (Джулия Джин Милдред Фрэнсис) (1920–1995) — американская киноактриса.

27

Валькирия — в германской и скандинавской мифологии девы-воительницы, уносящие павших воинов в небесный чертог — Валгаллу.

28

День благодарения — праздник в память первых колонистов Массачусетса, отмечаемый в последний четверг ноября.

29

«Споуд» — фарфор, изготовленный на предприятиях, основанных английским гончаром Джозайей Споудом в 1770 г. в Стоуке, графство Стаффордшир.

30

«Дева озера» — поэма Вальтера Скотта.

31

«Гораций на мосту» — стихотворение британского историка, писателя и государственного деятеля Томаса Бэбингтона Маколи (1800–1859).

32

Бэнши — в шотландской и ирландской мифологии дух, чьи стоны предвещают смерть.

33

Имеется в виду популярный детский стишок «Кто малиновку убил?»

34

Конгрегационалисты (индепенденты) — одно из радикальных направлений кальвинизма.

35

Грили, Хорас (1811–1872) — американский журналист.

36

Мадам Тюссо — француженка, изготовлявшая восковые копии жертв гильотины во время революционного террора 1793–94 гг. В 1802 г. эмигрировала в Англию, основав там знаменитый Музей восковых фигур.

37

Арамейцы — семитская народность, жившая во 2-м тысячелетии до н. э. в Сирии и Верхней Месопотамии.

38

Иов — в Библии (книга Иова) житель страны Уз, терпеливо сносивший ниспосланные ему Богом испытания.

39

Поборница, защитница (фр.).

40

Гермес — в греческой мифологии сын Зевса, вестник богов.

41

Эрот — в греческой мифологии бог любви.

42

Лары и пенаты — в древнеримской мифологии божества — покровители домашнего очага.

43

Выше всякой похвалы (лат.).

44

Вуд, Грант (1892–1942) — американский художник.

45

Мата Хари (Гертруд Маргарете Целле) (1876–1917) — голландская танцовщица, казненная во Франции за шпионаж в пользу Германии.

46

Иды — в древнеримском календаре 15-й день марта, мая, июля и октября и 13-й день прочих месяцев. По преданию, Юлию Цезарю была предсказана гибель в Мартовские иды — именно тогда он был убит в сенате.

47

Марк Антоний (ок. 83–30 до н. э.) — римский полководец, сторонник Цезаря.

48

Трагедия У.Шекспира.

49

Перевод М.Зенкевича.

50

Игра слов. Jimheighter — сторонник Джима Хейта — созвучно Jimhater — ненавистник Джима Хейта (англ.).

51

Шекспир У. «Цимбелин». Акт III, сцена 3. Пер. Н. Мелковой.

52

Экстраверт — личность, направленная на внешний мир и питающая к нему интерес.

53

Голиаф — библейский великан филистимлянин, которого убил камнем из пращи юноша Давид, будущий царь Израиля.

54

В Библии (Бытие, 9:4–9) рассказывается, как потомки Ноя вопреки коле Бога начали строить в Сеннарской долине город и башню (столп) до небес, которая служила бы знаком равенства всех племен. Бог смешал их языки, они перестали понимать друг друга и были вынуждены прекратить работу. Город был назван Вавилоном («Смешением»).

55

Урия Хип — персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим», ханжа и лицемер.

56

В повести Р.Л.Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» рассказывается как ученый Джекил научился высвобождать из себя злое начало, превращаясь в жестокого урода Хайда.

57

Оппенхайм, Эдуард Филип (1866–1946) — английский писатель, автор авантюрных романов.

58

Гувер, Роберт (1874–1964) — 31-й президент США (1929–1933).

59

Кули — грузчик-китаец.

60

Бедлам — обиходное название психиатрической лечебницы Святой Марии Вифлеемской в Лондоне (Bedlam — искаженное Bethelem — Вифлеем), в переносном значении сумасшедший дом.

61

Персонаж «Баллады о Робине Гуде».

62

Твин-Хилл — Холмы-Близнецы (англ.).

63

Откровения Иоанна Богослова — последняя книга Нового Завета.

64

Уолт Уитмен (1819–1892). «Песня о себе» из сборника «Листья травы». Пер. К. Чуковского.

65

Песня из пьесы У. Шекспира «Как вам это понравится». Акт II, сцена 5.

66

Цитата из пьесы английского драматурга Джона Флетчера (1579–1625) «Кровный брат, или Ролло, герцог Нормандский», написанной им в соавторстве с Беном Джонсоном (1573–1637), Джорджем Чепменом (1559–1634) и Филипом Мэссинджером (1583–1640).

67

О жизнь, горе долго, счастье кратко! (лат.)

68

Шекспир У. «Генрих VI». Часть III, акт I, сцена 4. Пер. Е. Бируковой.

69

День матери — праздник, отмечаемый во второе воскресенье мая.

70

В данном романе Лисы, Лисята, Лисьи норы и пр. происходят от фамилии Фокс, что по-английски означает «лисицу».

71

Зеро — японский истребитель «Мицубиси А6М».

72

«Р-40» — американский истребитель «Кертисс Р-40» «Военный ястреб».

73

«Р-38» — американский истребитель-перехватчик «Локхид Р-38» «Молния».

74

Таракан Арчи и кот Мехитабль — литературные персонажи, придуманные американским журналистом и драматургом Робертом Маркизом (1878–1937). Эти имена автор начинал со строчных букв.

75

«Гарвардская классика» — пятидесятитомное собрание лучших произведений мировой литературы, издававшееся в начале XX в.

76

Парриш, Максфилд (1870–1966) — популярный американский иллюстратор и художник.

77

Наперстянка (англ. foxglove, лисья рукавица) или дигиталис, — лекарственное растение.

78

День памяти павших в Гражданской, испано-американской и других войнах отмечается в США 30 мая.

79

Громкое дело (фр.).

80

Жавер — персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные».

81

Палимпсест — в древности или раннем Средневековье рукопись, написанная после счистки с пергамента первоначального текста.

82

По поводу двух стаканов виноградного сока мне был задан интересный вопрос, ответ на который — пусть и не имеющий прямого отношения к результатам приведенных рассуждений, — тем не менее будет представлен, хотя бы ради тех немногих читателей, которых мучают подобные тонкости. // Вот этот вопрос: а если из кувшина наливали сок два раза и в разные моменты времени, то почему на стенках кувшина не обнаружено второй линии осадка? Что случилось с линией осадка, которая должна была образоваться после того момента, когда Баярд налил сок Джессике, и до того, как неизвестный посетитель налил сок для себя? // Вопрос справедливый, и ответ на него какое-то время от меня ускользал. Но затем я понял, что должно было произойти, и, слегка расшевелив память Баярда Фокса, получил от него подтверждение моей догадки. // «Потерянная» линия осадка, возникшая после первого выпитого стакана, была выше следующей, то есть находилась ближе к горлышку кувшина. Споласкивая кувшин, Баярд, вероятно, помогал себе другой рукой, хотя и не очень старательно. Он просунул пальцы в горло кувшина и сделал круговое движение. В результате верхняя линия осадка была стерта, а нижняя сохранилась — он до нее не достал. Если бы Баярд действовал более основательно и потер бы ежиком внутреннюю поверхность кувшина до самого дна, дальше нижней линии осадка, то и эта линия тоже была бы стерта… и решение загадки двенадцатилетней давности не было бы найдено. (Примеч. Эллери Квина.)

83

Знатную даму, дорогая (фр.).

Content

Эллери Квин

«НЕСЧАСТЛИВЫЙ ГОРОД»

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть четвертая

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть пятая

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть шестая

Глава 28

Глава 29

Глава 30

«УБИЙЦА — ЛИС»

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть третья

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть четвертая

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ПРИМЕЧАНИЯ