Эллери Квин

«ПРОПАВШАЯ УЛИКА»

Глава 1

СПЕРВА МЛАДЕНЕЦ[1]

Сизого цвета «шевроле» стоял в пятидесяти футах от входа в больницу. Машина была не новой и не старой — обычный автомобиль для воскресных семейных поездок с заметными вмятинами на крыльях.

Толстый мужчина, с трудом втиснувшийся за руль, внешне вполне соответствовал автомобилю. На нем были мятый синий костюм с пятнами на лацканах, белая рубашка, успевшая пропотеть на утреннем июньском солнце, и голубой галстук с неуклюжим узлом. Фетровая шляпа с пятнами пота на ленте, купленная в универмаге «Мейсис» прошлым летом, лежала на сиденье рядом с ним.

Толстяк выглядел как миллионы других нью-йоркцев. Как он любил повторять, в его бизнесе примечательная внешность может сослужить плохую службу. Самое главное — не быть замеченным каким-нибудь любопытным зевакой, который мог бы впоследствии указать на тебя в суде. К счастью, ему незачем было заботиться о производимом на клиентов впечатлении. Публика, с которой толстяк имел дело, пользовалась бы его услугами, даже если бы он появлялся перед ними в плавках.

Толстяка звали Финнер — А. Берт Финнер. Многим леди, в поте лица трудившимся в ночных клубах, он был известен как Фин[2], из-за его милой привычки засовывать им шуршащие пятидолларовые купюры в нейлоновые чулки. У него была маленькая занюханная контора в старом офисном здании на Восточной Сорок девятой улице.

Дипломатично поковыряв в зубах, Финнер несколько раз шумно втянул щеки и откинулся на сиденье, чтобы спокойно переваривать завтрак.

Он прибыл рано, но в таких делах поздняя пташка оказывается перед пустой кормушкой. В пяти случаях из десяти, сокрушался Финнер, клиенты в последнюю секунду меняют решение.

Толстяк наблюдал за входом в больницу. Постепенно его губы приобрели форму буквы «О», немигающие глазки еще глубже утонули в жире, грушевидная физиономия приобрела сосредоточенное выражение, и он машинально начал свистеть, откровенно наслаждаясь собственным искусством. Финнер явно принадлежал к редкому типу счастливых толстяков.

Он насвистывал «О, сладостные тайны жизни»[3]. «Сюжет как раз про меня», — любил повторять он.

Когда из больницы вышла девушка, толстяк уже стоял на ступеньках.

— Доброе утро, — жизнерадостно воскликнул он. — Все о'кей?

— Да. — У девушки был низкий, хрипловатый голос.

— Никаких осложнений?

— Нет.

— Надеюсь, наш малютка здоров и счастлив? — Финнер протянул руку, чтобы приподнять угол голубого одеяльца с личика младенца, но девушка отодвинула его плечом и прижала к себе сверток.

— Не прикасайтесь к нему.

— Ну-ну, — успокаивающе произнес толстяк. — Держу пари, он красавчик. Разве может быть иначе, если мама такая куколка? — Он снова попытался взглянуть на ребенка, но девушка оттолкнула его.

— Ладно, пошли, — кратко сказал Финнер. Взяв у нее клеенчатую сумку с подгузниками и бутылочками детского питания, он вразвалку зашагал к автомобилю. Девушка плелась за ним, прижимая к груди завернутого в одеяло младенца.

Толстяк, открыв для нее переднюю дверцу, положил ей руку на талию. Она стряхнула его руку и села в машину. Финнер пожал плечами.

— Где вас высадить?

— Мне все равно. У моего дома.

Автомобиль медленно тронулся с места. Девушка крепко держала голубой сверток.

На ней были зеленый замшевый костюм и похожая на мужскую фетровая шляпа, кокетливо надвинутая на один глаз. Она выглядела по-театральному эффектно со своими золотистыми волосами, отливающими зеленью у корней, большими карими глазами и широким, подвижным ртом. Этим утром она не воспользовалась косметикой. Лицо было бледным, и губы обветренными.

Девушка приподняла угол одеяла, разглядывая сморщенное маленькое личико.

— Никаких дефектов или родимых пятен? — внезапно спросил толстяк.

— Что?

Он повторил вопрос.

— Нет. — Она начала укачивать ребенка.

— Вы сделали с его одеждой то, что я вам велел?

— Да.

— Вы уверены, что на ней нет никаких меток? — настаивал толстяк.

— Я же говорила вам! — Девушка свирепо повернулась к нему. — Не могли бы вы заткнуться? Он спит.

— Они спят, как пьяные. Все прошло легко?

— Легко? — Девушка горько усмехнулась и снова посмотрела на сверток.

— Просто интересуюсь. — Финнер вытянул шею, стараясь разглядеть личико младенца. — Иногда инструменты…

— Не волнуйтесь — товар первоклассный.

Девушка начала напевать приятным дрожащим контральто, снова качая сверток. Ребенок заплакал.

— В чем дело, дорогой? Не плачь. Мама с тобой…

— Газы, — сказал толстяк. — Его просто пучит.

Бросив на него ненавидящий взгляд, она прижала ребенка к плечу и похлопала его по спинке. Малыш отрыгнул и заснул опять.

А. Берт Финнер вел машину, деликатно помалкивая.

— Нет! — вырвалось наконец у девушки. — Я не могу… не хочу!

— Конечно, не хотите, — тут же отозвался Финнер. — Я ведь не жестокая Ханна[4]. У меня трое своих детей. Но что будет с ним?

Девушка прижимала к себе ребенка. Вид у нее был затравленный.

— В таких делах самое важное забыть о своих эмоциях, — серьезно продолжал толстяк. — Успокойтесь и подумайте серьезно, прежде чем примете окончательное решение, подумайте о малыше. Что с ним случится, если вы сейчас наделаете глупостей?

— Ну и что же? — вскинулась девушка.

— А то, что он будет расти на чемоданах, в табачном дыму и алкогольном перегаре, наполняющих его маленькие легкие вместо благословенного свежего воздуха. Вы хотите, чтобы малыш рос в таких условиях?

— Я не должна была на это соглашаться, — сказала девушка. — Я могла бы подыскать ему хорошую няню…

— Вижу, что вы думали об этом, несмотря на наш договор. — А. Берт Финнер одобрительно кивнул. — О'кей, вы найдете ему няню. И кто из вас станет ему матерью — вы или она? Вы будете вкалывать днем и ночью, чтобы платить ей жалованье и покупать ребенку молоко и все прочее, а он будет любить няню, а не вас. Стоит ли этого ваша самоотверженность?

Девушка закрыла глаза.

— Следовательно, няня отпадает, и мы возвращаемся к чемоданам. Кто будет крестить ребенка — какой-нибудь гостиничный клерк в Канзас-Сити? С кем он будет играть — с безработным трубачом-наркоманом? Что будет тащить в рот — пивные пробки и сигарные окурки? И при этом, — негромко добавил толстяк, — шататься от столика к столику, называя каждого посетителя папой?

— Ублюдок, — сквозь зубы прохрипела девушка.

— Именно это я и имел в виду, — кивнул толстяк.

— Я могла бы выйти замуж!

Они ехали по одной из улиц Вест-Сайда. Финнер подъехал к пустому тротуару.

— Мои поздравления, — усмехнулся он. — У вас есть на примете простофиля, который примет чужое отродье и назовет его сыночком?

— Выпустите меня, жирная свинья!

Толстяк улыбнулся:

— Дверца рядом с вами.

Девушка выскочила из машины, сверкая глазами. Финнер молча ждал.

Когда ее плечи поникли, он понял, что выиграл. Девушка осторожно положила сверток на сиденье рядом с ним и закрыла дверцу.

— Прощай, — шепнула она свертку. Вытерев с лица пот, Финнер вынул из внутреннего кармана объемистый конверт и протянул ей.

— Здесь ваш гонорар, — добродушно сказал он.

Посмотрев на толстяка невидящим взглядом, девушка схватила конверт и швырнула в него. Конверт угодил прямо в лысый череп и порвался, купюры рассыпались на сиденье, скользнули на пол. Девушка повернулась и побежала прочь.

— Рад был познакомиться, — крикнул ей вслед Финнер.

Собрав банкноты, он спрятал их в бумажник, потом окинул взглядом улицу. Она была пуста. Склонившись над ребенком, толстяк развернул одеяло. Обнаружив ярлык универмага на украшенной лентами батистовой распашонке, он оторвал его и сунул в карман. Потом нашел еще один ярлык на нижней рубашечке и тоже удалил его. Еще раз посмотрев на спящего ребенка, он снова завернул его в одеяло и положил рядом с собой.

После этого Финнер обследовал содержимое клеенчатой сумки и удовлетворенно застегнул «молнию».

— Ну, бэби, тебе предстоит долгая и чертовски скучная жизнь, — обратился он к свертку. — С твоей мамашей тебе было бы куда веселее.

А. Берт Финнер посмотрел на часы и поехал дальше. Следуя по Вестсайдскому шоссе с предписанной законом скоростью тридцать миль в час и иногда дружелюбно поглядывая на сверток, он начал насвистывать.

Вскоре свист перешел в пение.

— «О, сладостная тайна жизни и любви-и-и…» — распевал он.

* * *

В пустынном переулке, который ответвлялся от Хатчинсон-Ривер-Паркуэй, между Пелемом и Нью-Рошелью, стоял семиместный «кадиллак». Это был старомодный, безукоризненно чистый автомобиль с коннектикутскими номерами. За рулем восседал краснолицый седовласый шофер. Рядом с ним расположилась полная женщина с пикантным носиком. На вид ей было лет под пятьдесят. Под легким пальто на ней была нейлоновая униформа медсестры.

На задних сиденьях разместились супруги Хамфри.

— По-моему, он опаздывает, Олтон, — сказала Сара Стайлс Хамфри.

Ее муж улыбнулся:

— Он скоро будет, Сара.

— Я дрожу от нетерпения!

Олтон Хамфри, костлявый мужчина в мрачном черном костюме, похлопал жену по большой холеной руке. Миссис Хамфри была крупной женщиной с крупными чертами лица, над которым она неустанно трудилась.

Предки Олтона Хамфри прибыли в Америку на «Мейфлауэре» и со времен Коулс-Хилла и плимутской плантации[5] оставляли свой знаменитый прах среди камней Новой Англии. Семья его жены была почти столь же родовитой.

Олтон К. Хамфри быстро убрал руку. Он спокойно относился к изъянам во внешности жены, но не терпел своего собственного. Олтон родился без кончика мизинца на правой руке и старательно скрывал это, прижимая увечный палец к ладони. Из-за этого подгибался и безымянный палец. Когда он поднимал руку в приветствии, жест получался торжественным и значительным, как у римского патриция. Это ему нравилось.

— А что, если она передумала? — не унималась его жена.

— Чепуха, Сара.

— Как бы я хотела, чтобы это произошло как у всех, самым обычным способом, — вздохнула она.

Олтон Хамфри сжал губы. В критических ситуациях Сара была сущим младенцем.

— Ты знаешь, дорогая, что это невозможно.

— Почему?

— Не забывай, что мы с тобой уже не в том возрасте.

— О, Олтон, ты мог бы как-нибудь это устроить. — Одним из очаровательных качеств Сары Хамфри была твердая уверенность, что ее муж может устроить абсолютно все.

— Этот способ безопаснее, Сара.

— Да. — Сара Хамфри поежилась. Олтон, как всегда, был прав. «Если бы представители нашего класса могли жить как обычные люди!» — с тоской подумала она.

— Он здесь, — предупредил шофер. Супруги быстро обернулись. Сизый «шевроле» затормозил рядом с ними.

Полная медсестра с хорошеньким носиком вышла из «кадиллака».

— Нет, я возьму его, мисс Шервуд! — Олтон Хамфри выскочил из лимузина и поспешил к «шевроле». Медсестра вернулась в машину.

— О боже! — громко произнесла миссис Хамфри.

— Вот он, — сказал сияющий Финнер. Хамфри уставился на голубой сверток, потом молча открыл дверцу «шевроле».

— Минутку, — остановил его Финнер.

— Что такое?

— Осталось одно маленькое дельце. — Толстяк улыбнулся. — Помните, мистер Хамфри? Оплата при доставке.

Миллионер нетерпеливо кивнул и протянул толстый конверт, похожий на тот, который Финнер передал девушке в замшевом костюме. Финнер открыл конверт, достал деньги и пересчитал их.

— Младенец ваш, — кивнул он.

Хамфри быстро извлек из машины сверток. Финнер вручил ему клеенчатую сумку.

— Список детского питания вы найдете вместе с бутылочками и пеленками — это чтобы вам было с чего начать, — сказал толстяк.

Миллионер молча ожидал.

— Что-нибудь не так, мистер Хамфри? Я что-то забыл?

— Свидетельство о рождении и прочие документы, — мрачно ответил миллионер.

— Мои люди не волшебники, — улыбнулся Финнер. — Я пришлю вам бумаги почтой, как только они будут готовы. Это должно быть настоящим произведением искусства, мистер Хамфри.

— Пожалуйста, отправьте конверт заказным письмом.

— Не волнуйтесь, — успокоил его толстяк.

Мистер Хамфри не сдвигался с места, пока «шевроле» не скрылся из вида. Тогда он медленно вернулся к лимузину. Шофер придерживал открытую дверцу, из которой призывно тянулись нетерпеливые руки миссис Хамфри.

— Дай его мне, Олтон!

Муж передал ей ребенка. Дрожащими руками Сара Хамфри приподняла край одеяльца.

— Смотрите, мисс Шервуд! — ахнула она.

— Чудесный малыш, миссис Хамфри. — У медсестры был мягкий, приятный голос. — Можно мне?

Она взяла младенца, положила его на откидное сиденье и распахнула одеяльце.

— Он упадет, сестра!

— Только не в этом возрасте, — улыбнулась медсестра. — Пожалуйста, дайте мне сумку, мистер Хамфри.

— Почему он плачет?

— Если бы вы были мокрой, голодной и имели всего неделю от роду, миссис Хамфри, то дали бы об этом знать точно таким же образом, — ответила сестра Шервуд. — Сейчас, малыш, ты будешь сухим и чистым. Генри, включите отопление и согрейте эту бутылочку. Лучше закройте дверцу, мистер Хамфри, пока я переодену мастера Хамфри.

— Мастера Хамфри! — Сара одновременно смеялась и плакала. Ее муж, казалось, не мог отвести взгляд от маленького извивающегося тельца. — Олтон, у нас сын!

— Ты слишком возбуждена, Сара. — Олтон Хамфри выглядел довольным.

— Сестра, прошу вас, не надо вещей из этой сумки, вы слышите? Мы купили для тебя все новое, малыш! — Миссис Хамфри открыла сафьяновый саквояж. Он был полон порошков, мазей, стерильной ваты и прочих мелочей. Сестра молча достала из него пузырек детского крема и баночку талька. — Прежде всего нужно показать его педиатру в Гринвиче… Олтон!

— Да, дорогая?

— Предположим, доктор обнаружит, что он не… не такой, как нам говорили?

— Ну, Сара, ты же читала все медицинские документы.

— Но мы не знаем, кто его родители…

— Стоит ли к этому возвращаться, дорогая? — терпеливо сказал ее муж. — Я не желаю знать, кто его родители. В таких случаях знание может быть опасным. Мы обошлись без канцелярской волокиты, без огласки и, надеюсь, без неприятных последствий. Нам известно, что ребенок англосаксонского происхождения и что ни у одного из родителей нет наследственных заболеваний, слабоумия и преступных наклонностей. Разве остальное имеет значение?

— Полагаю, что нет. — Сара нервно возилась с перчатками. — Сестра, почему он не перестает плакать?

— Потерпите, — отозвалась мисс Шервуд поверх яростных воплей младенца. — Генри, молоко, я думаю, уже согрелось. — Шофер быстро передал ей бутылочку. Сестра отвинтила алюминиевый колпачок, капнула немного молока на тыльную сторону ладони, кивнула и вставила соску в ротик ребенка. Малыш тут же перестал плакать и начал энергично сосать.

Миссис Хамфри смотрела на него как завороженная.

— Поехали назад на остров, Генри, — почти весело сказал Олтон К. Хамфри.

* * *

Старик повернулся в кровати и поднял руки навстречу свету. Свет лился не с той стороны, где было окно. Странно, что-то было не так. И этот непонятный шум.

И тут он понял, что это шум прибоя, и вспомнил, где находится. Тогда он сжал веки так плотно, как только мог, чтобы не видеть чужую комнату. Это была уютная комната со старой, кое-как подобранной мебелью, соленым запахом моря и ржавой креветкой, свисающей с поблекшей водоросли на обоях. Но голубоватые водянистые линии расползались по стенам, как мысли, не приводящие никуда, и они беспокоили его.

Ночная прохлада еще сохранялась в комнате, но солнце, играя на волнах, отражалось на стенах веселыми бликами. Через два часа здесь будет душегубка.

Ричард Квин открыл глаза и несколько секунд разглядывал свои руки. Они напоминали ему руки трупа с анатомического наброска, с изношенными шнурами вен и сморщенной старческой кожей. Но жизнь в них не умерла, они еще могли постоять за себя и приносить пользу. Старик изучал шишковатые выпуклости суставов, расширенные поры, жесткие седые волоски на коже и внезапно снова закрыл глаза.

Был почти такой же ранний час, в который он привык вставать в былые дни. Тогда звонок будильника заставал его уже на ковре, делающим ежедневные пятьдесят отжиманий зимой и летом, солнечным весенним утром и серым осенним рассветом. Потом бритье и холодный душ при плотно закрытой двери ванной, чтобы не беспокоить сына. Звонок лейтенанта с докладом о ночных происшествиях и завтрак с дымящимся кофе на подносе. Сержант, ожидающий снаружи, чтобы отвезти его в Главное полицейское управление. Прослушивание по дороге полицейского радио на всякий пожарный случай, а иногда и сообщение непосредственно ему с верхнего этажа большого, украшенного золотым куполом здания на Сентр-стрит. Его кабинет… «Что нового сегодня утром? «… распоряжения… почта… ежедневный рапорт по телетайпу… девятичасовая линейка, парад бедолаг из камеры предварительного заключения…

Все это было частью жизни — даже банальные шутки и боли в голове и в сердце. Ребята делят друг с другом похвалы, и головомойки от начальства, которое приходит и уходит. Но перестановки в верхах их не трогают — пыль оседает, и все идет по-прежнему, покуда тебя не отправят на покой…

Трудно отказываться от прежних привычек. Интересно, о чем думают старые клячи, жуя траву? О скачках, которые они выигрывали и еще могли бы выигрывать, если бы им предоставили шанс?

Им на смену приходят молодые. Но сколько из тех, которые даже вдвое моложе его, способны отжиматься пятьдесят раз? Однако они работают, получают похвалы, и награды, и похороны за счет департамента, если их останавливает пуля или удар ножом…

«Они там, а я здесь…» — думал инспектор Квин.

Беки осторожно двигалась в соседней комнате. Ричард Квин знал, что это она, а не Эйб, потому что Эйб, как ньюфаундленд, был не способен передвигаться тихо. Старик достаточно долго гостил в прибрежном доме с оклеенными обоями стенами, чтобы узнать некоторые подробности семейной жизни Перлов.

Да, это Беки крадется вниз по лестнице, стараясь не разбудить мужа и гостя. Скоро из кухни донесется аромат ее крепкого кофе. Бек Перл была маленькой полногрудой женщиной, дружелюбной и хлопотливой, всегда старающейся угодить своему мужу.

Чайки на берегу громко ссорились из-за чего-то.

Инспектор Квин подумал о своей жене. Но мать Эллери умерла тридцать лет назад. Это было все равно что пытаться вспомнить лицо незнакомца, на мгновение мелькнувшее в другом конце темного коридора.

А вот и кофе…

Некоторое время старик слушал шорох прибоя, так, будто он лежал на пляже у дома.

Чем ему заняться сегодня?

* * *

В нескольких милях от дома, где нежился в кроши Ричард Квин, находился остров, соединенный с большой землей Коннектикута бетонной дамбой. Вход на дамбу преграждала каменная сторожка с деревянными украшениями, увитая плющом, с небольшой клумбой, огражденной ракушками. Деревянная табличка над дверью предупреждала:

«Остров Нер

ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ

Посторонним вход воспрещен»

Два сторожа в полуморской униформе сменяли друг друга на посту раз в сутки.

Шесть владельцев острова Нер делили его двести с лишним акров приблизительно на равные части. В Тогасе — городе на материке, административным районом которого являлся остров, — его насмешливо именовали «остров МиллиоНер». Шестеро миллионеров не отличались общительностью. Каждое поместье отделяла от соседних высокая и толстая каменная стена, украшенная ракушками и ощетинившаяся железными остриями. Каждый владелец имел собственную бухту для яхты и отгороженный пляж. Каждый считал дорогу, ведущую ко всем шести имениям, принадлежащей ему одному. Ежегодные собрания Ассоциации острова Нер, на которых обсуждали мелкие проблемы общины, проходили далеко не в теплой и дружелюбной обстановке. Владельцев объединяло не чувство христианского братства, а изолированное положение.

Остров служил им крепостью, где они могли наслаждаться могуществом. Один из них был сенатором Соединенных Штатов, ушедшим из высшего света в политику для того, чтобы защищать американский образ жизни. Другая была восьмидесятилетней вдовой железнодорожного магната. Третий — международным банкиром. Четвертый — пожилым филантропом, который любил все человечество, но не выносил отдельных его представителей. Пятый — отставным адмиралом, женатым на единственной дочери владельца торгового флота. Его имение составляла обращенная к открытому морю коса. И наконец, шестым был Олтон К. Хамфри.

* * *

Инспектор Квин спустился вниз, он был чисто выбрит и одет в бежевые слаксы, нейлоновую тенниску и коричнево-белые туфли. Куртку он перебросил через руку.

— Вы рано поднялись, Ричард. — Бек Перл наливала мужу кофе. Она была в крахмальном бело-розовом домашнем платье, а Эйб — в полицейской униформе. — Ишь как нарядились! Небось познакомились вчера на пляже с какой-нибудь женщиной?

Старик засмеялся:

— Женщины не знакомятся со мной уже сто лет.

— Бросьте. И не думайте, что Эйб не волнуется, оставляя меня каждый день наедине с привлекательным мужчиной.

— Еще как волнуюсь, — проворчал Эйб Перл. — Хорошо спал, Дик?

— Отлично. — Старик сел напротив друга и взял у Беки чашку кофе. — Ты тоже рановато встал, Эйб.

— Начинаются мои летние хлопоты. Ночью на пляже шумели какие-то пьяные подростки. Хочешь поучаствовать в расследовании — просто для развлечения?

Инспектор покачал головой.

— Вы ведь скучаете, Ричард, — присоединилась к мужу Бек Перл. — В отпуске всегда скучно.

— Отпуск бывает у работающих людей, а не у старой рухляди вроде меня.

— Вот это да! Хотите яиц?

— Спасибо, Беки. Мне хватит кофе.

Перлы посмотрели друг на друга, и Эйб едва заметно покачал головой.

— Что слышно от твоего сына, Дик? — спросил он. — Я заметил, ты вчера получил письмо из Рима.

— С Эллери все в порядке. Теперь думает посетить Израиль.

— Почему бы вам не поехать с ним? — оживилась миссис Перл. — Или он вас не приглашал? — Два ее сына были женаты, и у нее сложились определенные представления о недостатках младшего поколения.

— Эллери уговаривал меня присоединиться к нему. Но я чувствовал, что этого не стоит делать. Он странствует по Европе в поисках сюжетов для своих книг, я бы только мешал ему.

— Надеюсь, эта чушь его не одурачила, — фыркнула Бек Перл.

— Эл хотел отменить путешествие, — спокойно сказал старик. — Он уехал только потому, что вы с Эйбом любезно пригласили меня на лето.

— А я-то думала…

Эйб Перл поднялся.

— Ты уверен, что не хочешь присоединиться, Дик?

— Сегодня я собирался немного исследовать местность, Эйб. Возможно, позаимствую твою моторку, если не возражаешь.

— Возражаю? — Эйб Перл сердито уставился на него. — Чего ради мне возражать? — Он поцеловал жену и вышел, тяжело ступая, так что при каждом его шаге в буфете позвякивали тарелки.

Инспектор Квин наблюдал через окно, как его друг выводит из гаража черно-белый двухместный автомобиль с мигалкой на крыше. Луч солнца скользнул по фуражке Эйба и ослепительной вспышкой блеснул на золотой кокарде над козырьком, Эйб Перл улыбнулся, взмахнув рукой, и скрылся из вида.

«При его способностях и популярности, — думал старик, — он может сохранить за собой пост шефа полиции в Тогасе до конца дней. У Эйба есть голова на плечах. Когда ему перестало везти, он был еще достаточно молод, чтобы начать новую карьеру. Сейчас он не намного моложе меня, а посмотрите на него!»

— Снова жалеете себя, Ричард? — послышался голос Бек Перл.

Покраснев, инспектор обернулся.

— Нам всем приходится к чему-то приспосабливаться, — продолжала она. — В конце концов, у вас все не так плохо, взять хотя бы Джо — старшего брата Эйба. У Джо нет образования, он никогда не был женат. Работа — единственное, что у него было. Он всю жизнь работал у станка, а когда стал старым и больным, оказалось, что у него нет ничего — ни семьи, ни сбережений, — всего несколько долларов, которые выплачивает ему государство, и чек, что Эйб посылает ему каждый месяц. Таких, как Джо, миллионы, Ричард. Вы в добром здравии, у вас прекрасный сын, вы прожили интересную жизнь, получаете хорошую пенсию, вам незачем беспокоиться о будущем. Кто в лучшем положении — вы или Джо Перл?

Старик усмехнулся:

— Давайте дадим Эйбу повод для ревности. — Он встал и нежно поцеловал жену друга.

— Ричард! Вы дьявол! — Беки покраснела.

— Говорите, я стар? Ладно, несите ваши яйца — глазунью — и не пережарьте бекон!

Но настроение поднялось ненадолго. Когда инспектор вышел из дома и направился к шестнадцатифутовому катеру, купленному Эйбом уже подержанным, у него снова тоскливо заныло сердце. Да, конечно, у каждого свои несчастья, но Беки упустила из виду самое главное: человек нуждается не только в успешном прошлом и безопасном будущем, но и в живом настоящем. Ему нужно чем-то заниматься, чтобы не умереть от скуки.

* * *

Мотор кашлял до самой бухты и заглох, когда катер подошел к причалу. Ричард Квин привязал его к швартовной тумбе, нахмурился и огляделся вокруг. Причал был пуст, а на пляже не было никого, кроме полной женщины в нейлоновой униформе медсестры, она сидела на песке рядом с прикрытой вуалью детской коляской и читала журнал.

Старик помахал рукой:

— Эй, на берегу!

Женщина вздрогнула и подняла взгляд.

— Могу я купить здесь немного бензина? — крикнул инспектор.

Медсестра энергично покачала головой и указала на коляску. Старик спустился на пляж и направился к ней. Песок был чистым, как выстиранная скатерть, и он боялся наследить.

— Прошу прощения. — Инспектор снял шляпу. — Я разбудил малыша?

Склонившаяся над коляской медсестра, улыбаясь, выпрямилась.

— Нет. Он спит как сурок.

Ричард Квин подумал, что никогда не видел более приятной улыбки. Женщина просто светилась здоровьем и была на редкость симпатична, ее хорошенький носик облупился от загара. Ей лет под пятьдесят, определил инспектор опытным глазом полицейского. Для обычного человека она сошла бы за сорокалетнюю.

Женщина отвела его в сторону от коляски.

— Вы сказали, у вас кончился бензин?

— Забыл проверить бак перед отплытием. Это не моя лодка, и боюсь, моряк из меня скверный. Я как раз подходил к причалу, когда увидел ваш насос.

— Вы вторглись в частное владение. — Она снова улыбнулась.

— Остров Нер, — кивнул инспектор. — Но я в отчаянной ситуации. Вы не позволите купить немного горючего для этой штуковины?

— Вам следовало обратиться к владельцу поместья — мистеру Хамфри, — но вряд ли бы это помогло. Вам бы очень повезло, если бы он не позвонил в полицию Тогаса.

— Он дома? — Старик усмехнулся, представив себе, как Эйб Перл спешит к острову Нер, чтобы арестовать его.

— Нет. — Женщина засмеялась. — Они поехали на катере в Ларчмонт — смотреть регату. Миссис Хамфри не высовывала носа из дома с тех пор, как появился ребенок.

— Значит, если я помогу себе сам, никто не узнает?

— Я узнаю.

— Позвольте мне взять несколько галлонов. Я пришлю мистеру Хамфри чек.

— Из-за вас у меня будут неприятности.

— Я даже не упомяну ваше имя, — пообещал инспектор. — Кстати, как вас зовут?

— Шервуд. Джесси Шервуд.

— А меня Ричард Квин, миссис Шервуд.

— Мисс Шервуд, мистер Квин.

— Вот как? Рад познакомиться.

— Взаимно.

Непонятно почему оба заулыбались. Солнце сверкало на голубом небе, с моря дул легкий ветерок, принося соленые брызги.

— Мне здесь некого посещать, мисс Шервуд, — сказал старик. — Почему бы нам не посидеть и не поболтать?

Улыбка исчезла.

— Если до мистера и миссис Хамфри дойдет, что я болтала с посторонним на пляже, когда ребенок был на моем попечении, они меня уволят и будут абсолютно правы. А я ужасно привязалась к маленькому Майклу. Боюсь, мне придется отказать вам, мистер Квин.

«Приятная женщина», — подумал инспектор.

— Да, конечно, я об этом не подумал… Понимаете, я старый друг Эйба Перла — шефа полиции в Тогасе, я провожу лето с ним и миссис Перл в их домике на берегу.

— В таком случае мистер Хамфри, возможно, не стал бы возражать… Но они так нервничают из-за ребенка…

— Это их первенец?

— Да.

— Их можно понять. Родители не могут быть слишком осторожны в отношении своих детей — особенно если они богаты.

— Хамфри — мультимиллионеры.

— Шеф Перл говорил мне, что на острове Нер только такие и живут. Помню дело о похищении, которое я расследовал несколько лет назад…

— Расследовали? Вы тоже полицейский офицер, мистер Квин?

— Был — в Нью-Йорке. Но меня отправили на пенсию.

— На пенсию? В вашем возрасте?

Он посмотрел на нее:

— Как вы думаете, сколько мне лет?

Около пятидесяти пяти.

— Вы говорите это из вежливости.

— Я никогда не лгу — даже из вежливости. Значит, вы старше?

— Процитирую вам пункт «О» параграфа 434-а Административного кодекса города Нью-Йорк. «Ни один служащий департамента полиции, за исключением полицейских врачей…» и так далее, «достигший возраста шестидесяти трех лет, не может продолжать службу и должен быть отправлен на пенсию за счет департамента». Как видите, я выучил это наизусть.

— Шестьдесят три? — Выражение ее лица было скептическим.

— Именно столько мне стукнуло в последний день рождения.

— Никогда бы этому не поверила.

Из недр коляски донесся писк. И сестра Шервуд поспешила к своему питомцу, старик последовал за ней. Он невольно обратил внимание на изгиб ее бедер, молодые плечи, стройные ноги.

Оказалось, ребенок просто всплакнул во сне.

— Скоро он проснется и захочет есть, — сказала Джесси Шервуд, возясь с вуалью. — Ваша жена тоже гостит у шефа и миссис Перл?

«У нее сильные руки…»

— Я овдовел, когда вы родились, мисс Шервуд.

— Быть не может! — Она засмеялась. — И сколько же, по-вашему, мне лет?

— Тридцать девять — сорок, — солгал инспектор.

— Вы просто душка! В январе мне исполнится пятьдесят. Я уже почти двадцать пять лет дипломированная медсестра.

— Вот как? Разве ребенок болен?

— Господи, конечно нет. Малыш вполне здоровенький.

Пухлые ручки и ножки, крепкая грудь и толстые щечки свидетельствовали о том, что так оно и есть. Он спал, как бы защищая руками головку, в трогательно беспомощной позе; шелковистые брови были озабоченно сдвинуты. «Они оба выглядят, как…» — думал Ричард Квин, но не мог найти подходящего слова. Некоторые чувства нельзя выразить словами. Его удивляло, что они у него все еще есть.

— Просто миссис Хамфри так нервничает, что не доверяет обычной няне, — продолжала Джесси Шервуд. — А я почти всю свою карьеру работала педиатрической медсестрой. Обычно я не берусь за такие дела, я имею в виду, уход за совершенно здоровым ребенком. Предпочитаю заботиться о тех, кто в этом нуждается. Но за последние несколько нет я сильно переутомилась, а предложение мистера Хамфри было настолько щедрым…

Джесси оборвала фразу. Чего ради она рассказывает все это постороннему?

— Никогда не были замужем? — небрежным тоном осведомился старик.

— Прошу прощения? О, вы имеете в виду меня? — Ее лицо изменилось. — Была один раз помолвлена. Во время войны. — Теперь в улыбке ощущалась горечь. — Он был врачом и погиб в Нормандии.

Инспектор кивнул. Они стояли рядом у коляски, глядя сквозь сетку на маленькое сонное личико.

«О чем я думаю? — спрашивал себя старик. — Она энергичная привлекательная женщина, а я всего лишь высохший старый дурак».

Он теребил пуговицу куртки.

— Приятно было побеседовать с вами, мисс Шервуд.

Она быстро вскинула голову:

— Вы уходите?

— Лучше поскорее позаимствовать немного бензина у мистера Хамфри и вернуться. Беки — миссис Перл — устроит истерику, если я не прибуду к ленчу. Она пытается нарастить на моих костях немного мяса.

— Не понимаю зачем. По-моему, вы отлично сложены для…

— Для человека моего возраста? — Инспектор улыбнулся. — Надеюсь, мы еще встретимся.

— Да. — Джесси вздохнула. — Я здесь никого не знаю. По четвергам, когда у меня выходной, можно с ума сойти.

— Я вас понимаю. — Улыбка инспектора была натянутой. — Ну, до свидания, мисс Шервуд. Вечером отправлю мистеру Хамфри чек.

— До свидания, — отозвалась Джесси.

Он даже не помахал ей рукой, когда шел к причалу.

* * *

День независимости пришелся на понедельник и стал одним из самых шумных Четвертых июля, какие могла припомнить сестра Шервуд. Несмотря на запрет продажи фейерверков, они весь день шипели, трещали и вспыхивали над островом Нер.

Непрекращающийся салют беспокоил маленького Майкла — он плакал, капризничал, и его настроение передавалось остальным обитателям дома. Миссис Хамфри ломала руки и не отходила от ребенка; миссис Шарбедо, кухарка, пережарила мясо и обменивалась язвительными замечаниями с экономкой миссис Ленихан, миссис Ленихан не давала покоя Роуз Хили, горничной верхнего этажа, и так придиралась к Мэри Томпкинс, горничной нижнего этажа, что та была готова подать заявление об уходе. Даже Столлингс, старый садовник, обычно самый невозмутимый, сердито угрожал разбить нос Генри Калламу, шоферу, если тот снова въедет задним ходом на лужайку, так неудачно расположенную за гаражом.

Олтон Хамфри тоже был раздражен. Единственная дорога на острове весь день была переполнена, как Фронт-стрит в Тогасе; вокруг острова сновали сотни прогулочных судов с материка, и Каллама пришлось отрядить на охрану пляжа Хамфри, со строгим указанием выгонять всех нарушителей.

Хуже всего было то, что Роналд Фрост устроил сцену. Фрост был племянником Хамфри — единственным ребенком покойной сестры миллионера. Он жил на маленький доход от состояния матери, проводя большую часть времени в гостях у многочисленных друзей из высшего общества, где танцевал с девушками, у которых не оказывалось партнера, и обучал чьих-то кузин игре в теннис.

Молодой человек прибыл на уик-энд вместе с родственниками Сары Хамфри из Эндовера, Мэлдена и Кембриджа, но, надо сказать, представителям клана Стайлс хватило ума покинуть остров в воскресенье вечером, чтобы потом не застрять в пробке из-за встречного транспорта, Роналд Фрост задержался на День независимости, хотя не скрывал, что скучает. Джесси Шервуд подозревала, что все дело в дядюшкином баре, который он усердно посещал.

Рон был почти полной копией своего дяди — высокий, худощавый, с покатыми плечами, тусклыми каштановыми волосами и глазами слегка навыкате. Но его рот постоянно кривила неприятная улыбка — полуелейная-полупрезрительная, — а с прислугой он обращался просто по-свински.

Джесси Шервуд слышала ссору, когда переодевала малыша в детской, которая тоже располагалась на верхнем этаже, как раз напротив кабинета Олтона Хамфри. Очевидно, Рон Фрост увяз в очередной финансовой трясине и рассчитывал, что дядя вытянет его из нее.

— Боюсь, Роналд, на сей раз тебе придется искать помощи где-нибудь в другом месте, — услышала Джесси ледяной, слегка гнусавый голос миллионера.

— Что? — Молодой Фрост был ошарашен.

— Этот путь для тебя закрыт.

— Ты шутишь!

— В жизни не был более серьезен.

— Но, дядя Олтон, я в жуткой передряге!

— Ты столько раз попадал в передряги, что уже должен был научиться выбираться из них собственными силами.

— Не могу в это поверить! Раньше ты никогда мне не отказывал. В чем дело, дядя? Не говори мне, что у тебя денежные затруднения.

— У меня не бывает денежных затруднений, Роналд. — Джесси Шервуд почти зримо представила ледяную улыбку Олтона Хамфри. — Насколько я понимаю, эта просьба была истинной целью твоего визита, так что…

— Погоди. — В голосе Рона Фроста зазвучали скверные нотки. — Я хочу объяснений. Это минутное раздражение из-за того, что твой драгоценный замок весь день оскверняют толпы обывателей, или от ворот поворот раз и навсегда?

— В переводе на английский ты, очевидно, интересуешься, каприз это или сознательная политика. Это политика, Роналд. Я наконец понял, что могу найти моим деньгам лучшее применение, чем оплата твоих карточных долгов и увеличение банковских счетов твоих подружек с разбитым сердцем.

— Это отродье… — пробормотал Фрост.

— Прошу прощения?

— Ублюдок, которого ты где-то подобрал…

— Ты пьян, — прервал Олтон Хамфри.

— Не настолько, чтобы не сложить два и два! Весь твой лицемерный треп о крови Хамфри и семейном имени, все обещания, которые ты дал моей матери…

— Ты тоже кое-что обещал. Например, прекратить вести паразитический образ жизни. И кстати, извинись за те отвратительные выражения, в которых ты отзывался о моем сыне.

— О твоем сыне! — взревел Фрост. — Кто он, если не ублюдок?

— Убирайся.

— Не нравится, да? Ты давал мне все основания надеяться, что твоим наследником стану я, а не какой-то мерзкий маленький…

— Клянусь Богом, Роналд, — голос Олтона Хамфри звучал четко, — если ты немедленно не уберешься отсюда, я спущу тебя с лестницы.

Возникла пауза, которую нарушил нервный смешок молодого Фроста.

— Прости, дядя. Очевидно, я перебрал. Приношу мои извинения.

— Очень хорошо. Насколько я понимаю, ты уезжаешь?

— Да-да, — спешно отозвался Роналд.

Джесси слышала, как он нетвердой походкой шел по коридору. Потом шаги проследовали в обратном направлении и остановились у двери кабинета.

— Пожалуйста, передай от меня благодарность тете Саре, дядя. При сложившихся обстоятельствах…

— Понимаю. — Голос Хамфри звучал равнодушно.

— Ну… пока, дядя Олтон.

— До свидания, Роналд.

— Надеюсь вскоре увидеть тебя и тетю Сару.

Ответа не последовало.

Молодой Фрост заковылял вниз по лестнице. Вскоре Джесси услышала, как отъехал его «ягуар».

День был кошмарным, и вечером она с радостью легла в постель, взбила подушку, пробормотала ночную молитву и попыталась заснуть.

Но в два часа ночи Джесси все еще не спала.

Остров Нер давно погрузился во тьму и тишину. Помимо редких звуков автомобиля запоздалого гостя, покидающего остров, Джесси слышала только шорох прибоя, который так успокаивал ее каждую ночь, но сейчас он словно не совпадал с ритмом ее пульса. Все в доме уже спали; прошло уже несколько часов, как в двух комнатах над гаражом, которые занимали Столлингс и Каллам, погас свет. В одиннадцать с моря подул прохладный ветер, и в спальне Джесси пришлось встать за стеганым одеялом.

Почему она не может заснуть?

Обычно Джесси засыпала, когда захотела. Она всегда умела мгновенно расслабиться. Для медсестры это было ценным качеством.

Безусловно, причина была не в ребенке. Днем Джесси несколько тревожило его поведение, но в кроватке он сразу успокоился, выпил молочко и заснул, как ангелочек. Когда она зашла к нему перед сном, его личико было безмятежным, а дыхание таким легким, что ей пришлось склониться над кроваткой, чтобы услышать его. И не приближающееся кормление мешало ей заснуть — уже десять дней, как маленькому Майклу перестали давать бутылочку в два часа ночи, и с тех пор он спокойно спал до утра.

Очевидно, все дело в утомительном дне — фейерверках, общей суете, паническом настроении миссис Хамфри, напряжении, достигшем кульминации во время ссоры дяди с племянником. А может быть — Джесси ощутила, как зарделись ее щеки, — это как-то связано с тем человеком, Ричардом Квином.

Джесси была вынуждена признать, что после их встречи на пляже Хамфри она вела себя как мечтательная девчонка. Думать о мужчине, достигшем возраста шестидесяти трех лет! Намекнуть ему, что в четверг у нее выходной… В свой следующий свободный день она даже отправилась на общественный пляж в Тогасе и всю вторую половину дня просидела на песке под взятым напрокат зонтом, надеясь на встречу и одновременно чувствуя себя совершенной дурой. Что, если он появится? Конечно, для своих лет Джесси выглядела не так плохо в купальном костюме, но она едва ли могла соперничать с порхающими по пляжу стройными, загорелыми молодыми девицами в бикини. Наконец, Джесси ушла оттуда облегченно, вздохнув, сердитая на себя, но при этом разочарованная. Ричард Квин казался таким симпатичным, таким моложавым и таким огорченным из-за своего возраста и своей отставки… Конечно, он решил держаться от нее подальше. Прослужив в полиции всю жизнь, он наверняка многое знает о женщинах и, вероятно, причислил ее к пронырливым старым девам, рыскающим в поисках добычи.

И тем не менее, Джесси была расстроена, сколько интересных тем у них было для разговоров. Она могла бы рассказать некоторые случаи из своей практики, когда обслуживала важных персон. И он, должно быть, пережил немало захватывающих событий. К тому же в купальном костюме она выглядела совсем не так уж скверно. В тот день Джесси внимательно разглядывала себя в зеркале ванной, прежде чем принять решение. По крайней мере, у нее не торчат кости и кожа необычайно гладкая для сорокадевятилетней женщины. Интересно, сколько лет Марлен Дитрих?..[6]

Джесси Шервуд повернулась и зарылась лицом в подушку.

В тишине, последовавшей за стоном кровати, она вдруг услышала звук, который заставил ее забыть обо всем на свете.

Это был звук открываемого окна детской.

Джесси замерла, напрягая слух.

Смежная с ее спальней детская находилась в задней части дома — это была угловая комната с двумя окнами. Одно выходило на подъездную аллею и сад, другое было обращено к морю. Когда малыш спал, Джесси открывала оба окна настежь, но этой ночью поднялся ветер, ей пришлось взять одеяло даже для себя, она вернулась в детскую, укутала младенца дополнительным атласным одеяльцем и закрыла окно, выходящее на море. Температура упала так сильно, что она даже опустила раму второго окна, оставив его открытым всего на три-четыре дюйма.

Ей казалось, что звук донесся со стороны именно этого окна.

Потом он прозвучал снова и снова.

Это были тихие, краткие, царапающие звуки, как будто окно открывали каждый раз не более чем на пару дюймов, словно прислушиваясь во время пауз.

«Родители не могут быть слишком осторожны в отношении своих детей — особенно если они богаты…»

Так он сказал…

«Дело о похищении, которое я расследовал несколько лет назад…»

Похититель детей!

Спрыгнув с кровати, Джесси Шервуд схватила халат, накинула его поверх ночной рубашки и побежала в комнату маленького Майкла.

При слабом свете ночника, вмонтированного в плинтус, она увидела мужчину, перебросившего ногу через подоконник окна, выходящего на подъездную аллею. Другая нога, очевидно, опиралась на верхнюю ступеньку приставной лестницы. Голову скрывала наполовину поднятая штора. Он казался плоским и бесцветным, словно вырезанный из черной бумаги контур в человеческий рост.

Джесси Шервуд с криком бросилась к кроватке. Фигура в окне сразу же исчезла.

Последовала грандиозная суматоха. Прибежал мистер Хамфри, застегивая пижамную куртку на тощем волосатом торсе. За ним последовала миссис Хамфри, с воплем вырвавшая ребенка из рук няни. Миссис Ленихан, миссис Шарбедо и обе горничные прибежали с третьего этажа, надев, что попало под руку, и засыпали друг друга вопросами. В помещениях мужской прислуги над гаражом зажегся свет. Ребенок плакал, миссис Хамфри вопила, мистер Хамфри требовал объяснений, которые пыталась дать Джесси сквозь весь этот бедлам. Когда ей это удалось и Олтон Хамфри высунул голову из окна, подъездная аллея была пуста, за исключением старого Столлингса и Генри Каллама в пижамах и босиком, которые с тревогой всматривались вверх и спрашивали, что происходит. К окну была прислонена высокая лестница.

— Обыщите территорию, — крикнул Олтон Хамфри двум седовласым мужчинам внизу. — Я позвоню в сторожку.

Вскоре он вернулся, кипя от ярости.

— Не знаю, за что мы платим охранникам. Этот придурок Питерсон либо спал, либо был пьян. Пожалуйста, Сара, прекрати кричать. Отдай Майкла мисс Шервуд. Ты пугаешь его до смерти.

— О, Олтон, а если это был похититель детей? — истерически взвизгнула Сара.

— Чепуха. Это был какой-то грабитель, и мисс Шервуд спугнула его. Дай мне ребенка.

— Я возьму его, мистер Хамфри, — сказала Джесси. — Миссис Ленихан, принесите из холодильника бутылочку детского питания. Думаю, дорогой, этой ночью мы сделаем для тебя исключение. Но сначала сменим подгузник… — Она унесла ребенка в ванную при детской и плотно закрыла дверь.

Когда Джесси вышла с малышом на руках, в детской оставался только Олтон Хамфри, он не сводил глаз с бутылочки на электронагревателе.

— С Майклом все в порядке? — резко осведомился он.

— В полном порядке, мистер Хамфри.

— Вы уверены, что это был мужчина?

— Да, сэр.

— Вам не показалось в нем ничего знакомого? — Его тон был странным.

— Право, не знаю, — ответила Джесси. — Я не видела его лица, а все остальное было только черным силуэтом на фоне лунного света. Не думаю, мистер Хамфри, что это был грабитель.

— Почему? — Он бросил на нее быстрый взгляд.

— Зачем грабителю пытаться влезть через верхнее окно? Внизу окна не заперты.

Олтон Хамфри не ответил. Джесси сняла бутылку с нагревателя, села в кресло качалку и начала кормить ребенка.

Снизу послышался голос Каллама:

— Мистер Хамфри.

Миллионер подошел к окну:

— Да?

— Нигде ни души, — сказал шофер. Столлингс рядом с ним молча кивнул.

— Вы оба лучше оденьтесь и оставайтесь пока здесь. — Хамфри поставил перед окном ширму с силуэтами животных. Джесси заметила, как тщательно он старается не прикасаться к окну.

Когда он повернулся, его брови были нахмурены.

— Вам не кажется, что надо позвонить в полицию, мистер Хамфри? — сказала Джесси.

— Да, — кивнул он.

* * *

По другую сторону тонкой стены зазвонил телефон, и старик сразу же проснулся. Он услышал, как Эйб Перл сонно буркнул: «Да?» — а потом добавил отнюдь не сонно:

— Сейчас буду. Пускай Тинни и Борчер встретят меня там.

Когда шеф Перл вышел из своей спальни, его поджидал в коридоре старик в халате.

— Почему ты встал, Дик?

— Я слышал телефон, Эйб. Какие-то неприятности?

— Что-то странное произошло на острове Нер. Может, хочешь поучаствовать?

— На острове Нер, — повторил Ричард Квин. — Что именно там произошло?

— Кто-то пытался забраться в дом одного из этих миллионеров. Точнее, в детскую. Возможно, попытка похищения.

— Неужели в дом Хамфри?

— Верно. — Эйб Перл удивленно уставился на него.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, его спугнули. Но как ты догадался, Дик?

— Присоединюсь к тебе через три минуты.

В доме Хамфри горел свет. Они обнаружили одного из людей Эйба Перла обследующим приставную лестницу на подъездной аллее, другой разговаривал в детской с Хамфри и няней. Ширма теперь закрывала кроватку, а Сара Хамфри сидела в качалке и грызла ногти, но она уже успокоилась.

Старик и Джесси Шервуд посмотрели друг на друга и тут же отвели взгляды. Инспектор Квин держался на заднем плане, присматриваясь и прислушиваясь. Джесси покраснела и плотнее закуталась в халат. «Угораздило же меня сегодня надеть хлопчатобумажную ночную сорочку! — думала она. — Почему я не выстирала орлоновую?»

Когда они рассказали о происшедшем, шеф Перл подошел к окну.

— Это ваша лестница, мистер Хамфри?

— Да.

— Где она обычно хранится?

— В сарае. Столлингс, мой садовник, держит там свое оборудование.

— Загляните туда, Борчер.

Детектив вышел.

Эйб Перл повернулся к Джесси:

— Вы бы узнали этого человека, если бы увидели его снова, мисс Шервуд?

— Сомневаюсь.

— Он ничего не говорил? Никак не проявил себя?

— Я не слышала ничего, кроме звука постепенно поднимаемого окна. Когда я прибежала, он сразу исчез.

— Вы слышали автомобиль?

— Нет. Я хотела сказать, не помню.

— Так слышали или нет?

Джесси охватил гнев.

— Говорю вам, не помню!

— Естественно, ведь вы были так возбуждены. — Шеф Перл повернулся к ней спиной, и Ричард Квин прищурился. Он понимал, что его друг мысленно пометил няню вопросительным знаком. Конечно, ведь Эйб не знает ее. Его удивило, что он думает о ней так, будто они давно знакомы.

— Вы слышали отъезжающий автомобиль, мистер Хамфри?

— Не знаю. После крика мисс Шервуд здесь было так шумно…

Эйб Перл кивнул.

— Если он приехал на машине, то мог припарковаться на дороге, возле вашего поместья. Вы не нашли никаких следов?

— Нет.

— Следов? — прошептала Сара Хамфри.

— Ты не думаешь, Сара, что тебе лучше лечь в постель? — резко сказал ей муж.

— Нет, Олтон, прошу тебя. Сейчас я все равно не могу спать. Со мной все в порядке, дорогой.

— Вы в состоянии ответить на несколько вопросов, миссис Хамфри? — спросил Эйб Перл.

— Да. Но я не могу ничего вам сообщить…

— Я имею в виду, о ваших слугах.

— О слугах? — переспросила Сара Хамфри.

— Только для проформы, миссис Хамфри. В таких делах ни в чем нельзя быть уверенным. Сколько у вас слуг и как долго они пробыли с вами?

— Наша экономка, миссис Ленихан, служит у нас со дня нашей свадьбы, — ответила Сара Хамфри. — Миссис Шарбедо, кухарка, работает у нас почти десять лет. Горничные Роуз Хили и Мэри Томпкинс — девушки из Бостона — также много лет с нами.

— А те два старика?

— Столлингс — садовник — местный житель, — сказал Олтон Хамфри, — но мы наняли его, когда приобрели это поместье. Зимой он остается за смотрителя. Генри Каллам, шофер, возил еще моего отца. Я ручаюсь за обоих. Если на то пошло, за женщин тоже. Мы тщательно подбирали прислугу, мистер Перл.

— А как насчет мисс Шервуд? — небрежно осведомился шеф Перл.

— Это возмутительно! — воскликнула Джесси.

— Мисс Шервуд поступила к нам примерно за неделю до прибытия ребенка. Но ее рекомендовали доктор Холлидей из Гринвича, наш педиатр, и доктор Уикс из Тогаса, наш семейный врач в летнее время.

— Вы проверили ее рекомендации, мистер Хамфри?

— Очень тщательно.

— Я уже двадцать три года дипломированная медсестра, — заявила Джесси Шервуд, — и мне приходилось многое терпеть, но всему есть предел. Неужели вы думаете, что если бы я состояла в сговоре с каким-то психопатом с целью похищения ребенка, то подняла бы крик и спугнула его?

— Я просто хочу составить четкую картину происшедшего, — мягко произнес шеф Перл и вышел из комнаты.

— Не упрекайте шефа, — сказал инспектор Квин, не обращаясь ни к кому конкретно. — Это его работа.

Джесси Шервуд сердито тряхнула головой. Вернувшись, Эйб Перл обратился к Хамфри:

— На лестнице мы смогли снять несколько отпечатков. Полагаю, мисс Шервуд, вы не можете сказать нам, был ли этот человек в перчатках?

— Не могу, — кратко ответила Джесси.

— Ну, сейчас мы больше ничего не можем предпринять, мистер Хамфри. Лично я думаю, что вам не о чем беспокоиться. Но если хотите, я оставлю своего человека.

— Да, — кивнул Олтон Хамфри. — И, мистер Перл, я не желаю никакой огласки.

— Я прослежу, чтобы ребята в управлении держали язык за зубами. Дик? — Шеф посмотрел на своего друга.

— Одну минуту. — Ричард Квин шагнул вперед. — Могу я задать вам вопрос, мистер Хамфри, ваш ли это ребенок?

Сара Хамфри уставилась на старика. Ее муж посмотрел на него впервые.

— Прошу прощения, — продолжал инспектор Квин, — но вы сказали шефу Перлу, что у вас нет других детей. Мне показалось, что в вашем возрасте поздновато обзаводиться первенцем.

— Это один из ваших людей, шеф? — осведомился миллионер.

— Отставной инспектор Квин из Главного полицейского управления Нью-Йорка, — быстро ответил Эйб Перл. — Он был моим лейтенантом, когда я служил в Манхэттене, мистер Хамфри, и гостит у меня этим летом.

— Человек, который прислал мне чек на доллар и пятьдесят центов, — сказал Олтон Хамфри. — У вас в привычке пользоваться чужим бензином, сэр?

— Я объяснил все в моей записке.

— Да. Не вижу смысла в вашем вопросе, инспектор.

— Вы не ответили на него, — улыбнулся Ричард Квин.

— Майкл — усыновленный ребенок. Ну и что?

— Возможно, что-то в его происхождении объясняет случившееся, мистер Хамфри.

— Уверяю вас, это абсолютно невозможно. — Миллионер говорил ледяным тоном. — Если это все, джентльмены, то прошу извинить миссис Хамфри и меня.

Джесси Шервуд ждала, скажет ли ей что-нибудь друг шефа Перла перед уходом.

Но он всего лишь вежливо взглянул на нее и последовал за шефом.

* * *

Во вторник вечером, после обеда, Джесси Шервуд поднялась наверх, заглянула к ребенку, переоделась в легкое голубое платье из хлопка, причесалась, припудрила носик и выскользнула из дому.

Идя по подъездной аллее, она думала, о чем разговаривают супруги Хамфри, оставшись наедине. Сейчас они сидели на террасе, потягивали черри-бренди и молча неподвижно смотрели на море. В обществе они бывали достаточно разговорчивы — миссис Хамфри была просто болтушкой, несмотря на свою чопорность, а ее муж отличался язвительным многословием, но вот странно, сколько раз Джесси заставала их вдвоем, и никогда ей не доводилось прервать их беседу. Непонятные люди, думала она.

Внезапно Джесси вздрогнула. Из-за кустов лавра у входа на аллею вышел мужчина и направил ей в лицо луч фонаря.

— О, прошу прощения, мисс Шервуд.

— Все в порядке, — не слишком правдиво отозвалась Джесси и шагнула на дорогу. Это был второй из охранников, нанятых Олтоном Хамфри сегодня утром в частном детективном агентстве в Бриджпорте, — субъектов с каменными лицами, появляющихся и исчезающих мгновенно и бесследно, как уличные коты.

Оказавшись за поворотом дороги, Джесси ускорила шаг. Воздух был солено-сладким от морского ветра и цветущих садов; фонари, напоминающие по форме корабельные, осаждали мириады мотыльков И жуков. Все выглядело мирным и спокойным, но Джесси спешила дальше.

Путь на дамбу преграждали ворота.

— Мистер Питерсон?

В дверях сторожки маячил мужской силуэт.

— Пойдете дальше? — угрюмо осведомился он.

— Нет, я просто вышла подышать воздухом. Что с вами, мистер Питерсон? Похоже, вы сердиты на весь мир.

— По-вашему, в этот уик-энд у меня был пикник? — проворчал сторож. — Знаете, сколько машин проезжало через ворота прошлой ночью? А от меня требуют вспомнить, кто входил и выходил!

— Просто стыд, — посочувствовала Джесси. — Учитывая количество транспорта, я бы не порицала вас, если бы вы на всю ночь оставили ворота открытыми.

— Так я и сделал, мисс Шервуд.

— Даже в два часа ночи?

— Конечно. Почему бы и нет? Откуда я мог знать?

— Да, разумеется. И к тому времени вы, должно быть, страшно устали. Вы отдыхали, сидя в сторожке?

— Верно.

— Значит, вы не видели автомобиль, который въехал на остров после полуночи и выехал около двух?

Питерсон нахмурился:

— Видел только его зад.

Джесси набрала в легкие ароматный воздух.

— Держу пари, вы знали эту машину, поэтому не остановили ее.

— Лица водителя я не видел, но и он, и машина показались мне знакомыми.

— Что это была за машина, мистер Питерсон?

— Иностранная. «Ягуар».

— Понятно. — Сердце Джесси забилось быстрее.

— Вроде той, которую водит племянник мистера Хамфри — как бишь его — мистер Фрост. Думаю, это он и был. Он весь уик-энд ездил туда-обратно.

— Так вы не уверены?

— Поклясться не могу, — проворчал сторож.

Джесси улыбнулась ему:

— Не беспокойтесь об этом, мистер Питерсон. Не сомневаюсь, что вы отлично выполняете свою работу.

— Надеюсь.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, мисс Шервуд, — отозвался умиротворенный Питерсон.

Он вернулся в сторожку, а Джесси, нахмурившись, зашагала назад.

— Приятной прогулки, — послышался мужской голос.

Сердце Джесси подпрыгнуло от испуга и тут же вернулось на место, когда она увидела, кто это.

— Мистер Квин! Что вы тут делаете?

Улыбающийся инспектор стоял перед ней на дороге в аккуратном летнем костюме.

— То же, что и вы, только я вас опередил. Разыгрываете детектива, мисс Шервуд? — Усмехнувшись, он взял ее за руку. — Я провожу вас назад.

Джесси кивнула, и они зашагали вдоль высокой каменной стены, увитой плющом и вьющимися розами, при свете луны, висевшей у них над головами, как кусок сыра чеддер, в солено-сладком воздухе, щекочущем ноздри. «Сколько времени прошло с тех пор, — думала Джесси, — как я прогуливалась при луне с мужчиной, взявшим меня за руку? Последним был Клем перед отплытием…»

— Вы все время подозревали Рона Фроста? — внезапно спросил старик.

— Почему это вас интересует?

— Скажем, мне не нравятся дела, где фигурируют окна детской, — проворчал он. — И я хочу помочь Эйбу Перлу…

Какой-то неутомимый патриот послал с моря в небо «римскую свечу»[7]. Они остановились, наблюдая за вспышкой и падением огненных шаров, на несколько секунд осветивших остров. Затем вновь воцарилась темнота.

Джесси ощущала беспокойные движения старика.

— Мне лучше вернуться, — беспечным тоном промолвила она, когда они двинулись дальше. — Что касается вашего вопроса, мистер Квин, полагаю, мне не следует это говорить, покуда я получаю от семьи Хамфри деньги, но угрозы в адрес малышей мне нравятся еще меньше, чем вам. Роналд Фрост вчера ссорился со своим дядей из-за Майкла. — И Джесси рассказала ему о том, что подслушала из детской.

— Значит, Фрост рассчитывал стать наследником дяди, а теперь выяснил, что младенец подложил ему свинью, — задумчиво промолвил Ричард Квин. — Говорите, Фрост был здорово навеселе, когда уезжал?

— Ну, он выпил порядочно.

— Этим утром Фрост страдал от похмелья, а на его бюро стояла пустая бутылка из-под бурбона. Очевидно, к прошлой ночи он успел хорошо нагрузиться. Возможно…

— Вы видели его?! — воскликнула Джесси.

— Заглянул к нему домой в Олд-Гринвич, чтобы оказать услугу Эйбу Перлу.

— И что сказал Фрост?

— Что прошлой ночью отправился прямо домой и лег спать. Он живет один, поэтому никто его не видел. Иными словами, алиби у него нет.

— Но он отрицает, что приезжал сюда снова?

— А вы ожидали, что он это признает? — Джесси знала, что старик улыбается в темноте. — Как бы то ни было, он сильно напуган — в этом я ручаюсь. Если в окно пытался влезть Фрост, сомневаюсь, что он повторит попытку.

— Но что он мог замышлять? — Джесси поежилась.

— Выпивка не обостряет ум.

— Вы думаете о… выкупе? Он говорил мистеру Хамфри, что по уши в долгах.

— Я ни о чем не думаю, — сказал инспектор. — Кто бы это ни был, он носил перчатки — ни в детской, ни в сарае не обнаружили неопознанных отпечатков пальцев, а на лестнице были только пятна. Против Фроста у нас нет ничего, кроме сомнительной идентификации его Питерсоном. А даже если бы было, вряд ли мистер Хамфри станет предъявлять обвинение, судя по его сегодняшнему телефонному разговору с Эйбом Перлом. Вам лучше всего забыть о том, что случилось прошлой ночью, молодая леди.

— Благодарю за совет. — Джесси чувствовала себя униженной и сердито повторила: — Молодая леди!

Инспектор казался удивленным.

— Но вы действительно молоды. Некоторые люди никогда не стареют. Моя мать была одной из них. Вы очень на нее похожи. — Помолчав, он добавил: — Кажется, мы пришли? Чертовски темно…

— Да. — Джесси горячо надеялась, что охраннику из бриджпортского детективного агентства достанет такта оставаться за кустом и убрать палец с кнопки фонаря. — Вы что-то говорили, мистер Квин?

— Нет, ничего. Последовала пауза.

— Ну, — сказала Джесси, — должна признаться, вы облегчили мне душу, инспектор. И спасибо, что проводили меня.

— Это доставило мне удовольствие. — Но его голос был скорее печальным. — Доброй ночи, мисс Шервуд.

— Доброй ночи.

Джесси стояла в темноте, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и думала, увидит ли она его снова, когда ее внезапно ослепил луч света.

— Кто это был с вами, мисс Шервуд? — осведомился частный детектив.

— Убирайтесь, вы… ищейка! — И Джесси побежала по подъездной аллее, как будто кто-то за ней гнался.

* * *

Это казалось концом завязавшейся дружбы. Шли недели, но Джесси, разглядывая проплывающие мимо суденышки с пляжа Хамфри, покуда маленький Майкл дремал в коляске, всматриваясь по выходным четвергам в толпу на Фронт-стрит или общественном пляже Тогаса, ни разу не увидела знакомую жилистую фигуру.

«Все мужчины в душе дети!» — сердито думала она.

Если бы не малыш, Джесси бы уволилась и покинула остров Нер. Ей было страшно одиноко. Но Майкл нуждается в ней, говорила она себе, подавляя уколы ревности, когда миссис Хамфри забирала младенца у нее из рук, осуществляя права матери.

Иногда Джесси думала, что должна уехать ради ребенка, пока он не слишком привязался к ней, и тут же отгоняла эти мысли. Майкл был для нее единственным лучом света в темном царстве. Кроме того, Джесси не забывала о происшедшем в ночь с 4 на 5 июля. Что, если попытка повторится, а ее не будет здесь, чтобы защитить малыша?

Но июль подходил к концу, и ничего не происходило. 31-го числа, спустя почти месяц после случая в детской, Олтон Хамфри уволил трех частных детективов.

Следующим утром в четверг Джесси выкупала и одела малыша, покормила его кашей и молоком и передала Саре Хамфри.

— Вы уверены, что можете остаться с ребенком? — с беспокойством спросила Джесси. Миссис Хамфри слегка посапывала от легкой простуды. — Я с удовольствием перенесу мой выходной на другой день.

— Не стоит. — Миссис Хамфри смотрела на Майкла поверх белой марлевой маски. Джесси втайне хотелось, чтобы она не надевала маску по малейшему поводу — малышу это не нравилось. Кроме того, Джесси, будучи в большей степени человеком здравого смысла, нежели медицинской сестрой, считала, что чем больше ребенка будут защищать от обычных микробов и вирусных инфекций в младенчестве, когда у него еще есть природный иммунитет, тем более восприимчивым к ним он станет позже. Но миссис Хамфри руководствовалась книгой, вернее книгами, занимавшими целую полку над ее кроватью. — В этом нет никакой необходимости, мисс Шервуд. Это всего лишь легкая простуда. Мы прекрасно обойдемся без няни, верно, сокровище мое?

— Может быть, мне лучше вернуться к вечеру? — сказала Джесси, готовясь к детскому плачу. Майкл испуганно уставился на белую маску, и его ротик уже начинал кривиться.

— И слышать не желаю. — Миссис Хамфри не стала дожидаться плача и пощекотала животик малыша. — Агу-агу! Ну же, дорогой, посмейся.

— Я бы не возражала вернуться. — Джесси с трудом удерживалась от резкого приказа прекратить щекотку. Майкл решил проблему по-своему, он отрыгнул и захныкал. Миссис Хамфри виновато отпрянула.

— Это ничего. — Джесси взяла ребенка на руки. — Просто щекотать малыша, да еще на полный желудок, было не слишком удачной идеей. — Она вытерла Майкла и передала его миссис Хамфри.

— О господи! — вздохнула Сара. — Мне еще столькому надо научиться.

— Не так уж многому, — не удержалась Джесси. — Это всего лишь вопрос здравого смысла, миссис Хамфри. Думаю, я вернусь к вечеру.

— Категорически запрещаю. Я знаю, как вам хотелось провести ночь в городе…

В конце концов, Джесси позволила себя убедить. Сидя за рулем своего маленького, но крепкого двухместного «доджа» выпуска 1949 года, она твердила себе по пути к железнодорожной станции, что должна избавиться от материнских чувств по отношению к Майклу. Миссис Хамфри только полезно пробыть сутки с ребенком. Матерям не следует возлагать заботы о детях на чужие плечи — чем больше ответственности они на себя берут, тем лучше для них и для детей.

Тем не менее Джесси весь день было не по себе. Это портило так хорошо спланированный ею выходной. Она встретилась со старой подругой Белл Берман, старшей сестрой нью-йоркской больницы, и, хотя они с удовольствием ходили за покупками в универмаг «Сэкс», весело болтали, закусывая в окутанном винными ароматами ресторане на Сорок пятой улице с французскими рекламными туристическими плакатами на стенах и смотрели забавный фильм в кинотеатре на дневном сеансе, ее мысли постоянно возвращались к острову Нер и грустному личику в детской ванночке.

Они пообедали в квартире Белл Берман на Западной Одиннадцатой улице. И пока сидели за столом, Джесси все время посматривала на часы.

— Что с тобой? — удивленно спросила подруга, начиная убирать тарелки со стола. — Можно подумать, что ты оставила умирающего пациента.

— Прости, Белл, но я беспокоюсь о ребенке. Миссис Хамфри простужена, и если она начнет стонать и обихаживать саму себя… Кроме того, она так беспомощна в самых простых ситуациях.

— Господи, Джесси! — воскликнула Белл Берман. — Есть ли на свете что-нибудь крепче ребенка? А твоей миссис Хамфри это только на пользу. Ох уж эти богатые мамаши! Так что прекрати эти глупости… нет-нет, я вымою посуду… садись и поболтай со мной. Кстати, как тебе удается сохранять фигуру? Ты же ешь как лошадь!

После обеда к Белл пришли несколько друзей, и Джесси с трудом удавалось следить за больничными сплетнями и присоединяться к добродушному подшучиванию над знакомыми им всем врачами и медсестрами. Но тревога одолевала ее все сильнее, и в конце концов она не выдержала.

— Белл, я знаю, что ты подумаешь, будто у меня климакс, но ты не будешь особенно возражать, если я изменю наши планы и не останусь на ночь?

— Джесси Шервуд!

— Я не могу вынести мысли, что эта женщина сделает что-нибудь не так, как надо, с моим малышом. Или разболеется по-настоящему. Горничные понятия не имеют, с какой стороны подойти к ребенку. Если я уйду сейчас и возьму такси, то успею на поезд в 23. 05…

Она успела как раз вовремя. В вагоне было душно, и Джесси всю дорогу тревожно подремывала.

В начале первого она сошла на станции Тогас и отперла свою машину. Даже здесь ночь была влажной и душной, а внутри «доджа» было как в печке. Джесси открыла окошки, но не стала ждать, пока машина остынет, и сразу же поехала, хотя голова у нее раскалывалась.

Ей казалось, что Чарли Питерсон никогда не выйдет из сторожки. Наконец он появился, зевая во весь рот.

— Ну и ночь, — пожаловался Питерсон, прихлопывая москитов. — В Нью-Йорке тоже жарко, мисс Шервуд?

— Ужасно.

— По крайней мере, там можно пойти в кинотеатр с кондиционером. А на этой работе только смотришь на чертово море и варишься, как в кипятке.

— У меня разболелась голова, мистер Питерсон. Не могли бы вы пропустить меня?

— Простите. — Он с обиженным видом поднял шлагбаум.

Джесси со вздохом поехала по дороге. Теперь, когда она вернулась на остров Нер, ее поведение казалось ей глупым. В окнах дома Хамфри было темно. Если бы ребенок заболел или не спал, весь дом сиял бы огнями, как в дни приемов. Миссис Хамфри считала само собой разумеющимся, что слуги счастливы делить с ней все неприятности, и «трубила в трубы», как только что-нибудь, по ее мнению, складывалось не так. Очевидно, этой ночью их не собирались беспокоить. Джесси решила оставить машину на участке, потихоньку войти в дом через парадную дверь, на цыпочках подняться к себе и лечь спать. Шум автомобиля на пути от подъездной аллеи к гаражу мог разбудить кого угодно.

Выключив зажигание, Джесси заперла машину и направилась к дому. Найдя в сумочке ключ, она отперла дверь, осторожно закрыла ее за собой, нащупала стойку перил и стала подниматься, радуясь, что толстый ковер приглушает шаги.

У двери ее комнаты Джесси, после всех мер предосторожности, неловко уронила сумочку. В тишине темного дома это прозвучало, как взрыв бомбы.

Она ползала на четвереньках, пытаясь найти сумочку, когда в нескольких футах от нее послышался резкий голос:

— Не двигайтесь!

— О боже! — Джесси нервно засмеялась. — Это только я, мистер Хамфри. Прошу прощения.

Луч фонаря упал на нее.

— Мисс Шервуд? — Когда ее глаза привыкли к свету, она увидела неподвижную фигуру в халате с фонарем в одной руке и револьвером в другой. — Я думал, вы проведете ночь в Нью-Йорке.

Джесси подобрала с пола сумочку, чувствуя себя полной идиоткой.

— Я передумала, мистер Хамфри. У меня разболелась голова, а в городе было нестерпимо душно…

Почему он направляет на нее оружие?

— Олтон! Что там такое?

— О боже! — снова сказала Джесси. Ей хотелось, чтобы Хамфри опустил револьвер.

Из хозяйской спальни хлынул свет. Миссис Хамфри выглянула в коридор, придерживая на груди роскошный пеньюар. Ее лицо выглядело напряженным и постаревшим от страха.

— Это мисс Шервуд, Сара. — Только теперь Олтон Хамфри спрятал револьвер в карман халата. — С вашей стороны, мисс Шервуд, было глупо прокрадываться в дом без предупреждения. Вас могли застрелить. Почему вы не позвонили?

— У меня не было времени. Я приняла решение в последнюю минуту. — Джесси начинала сердиться. Ее допрашивают, как преступницу! — Очень сожалею, что моя неуклюжесть разбудила вас. С ребенком все в порядке, миссис Хамфри?

— Было в порядке, когда я заходила к нему в последний раз. — Сара Хамфри вышла в коридор и включила свет. Ее муж вернулся в спальню без дальнейших слов. — А вы уже были у Майкла?

— Нет. Как ваша простуда?

— Все хорошо. Малыш капризничал весь день. Не понимаю почему. Я не оставляла его ни на минуту и дважды заходила к нему после того, как уложила его в кроватку. Думаете, он мог от меня заразиться?

— Сейчас посмотрю, — устало отозвалась Джесси. — Но я уверена, что с ним все в порядке, миссис Хамфри, иначе этот шум побеспокоил бы его. Почему бы вам не вернуться в постель?

— Я пойду с вами.

Пожав плечами, Джесси открыла дверь, включила ночник и бросила шляпу и перчатки на бюро.

— Надеюсь, я делала все как надо, — продолжала миссис Хамфри. — В половине одиннадцатого, когда я зашла к нему перед сном, он так вертелся, что я положила большую подушку между его головкой и спинкой кроватки. Я боялась, что он расшибется. У малюток черепа такие нежные…

А Джесси так хотелось, чтобы ее собственный нежный маленький череп перестал болеть.

— Я же говорила вам, миссис Хамфри, — сказала она, с трудом сдерживая раздражение, — что так делать не нужно. Амортизаторы обеспечивают достаточную защиту. — Джесси поспешила в детскую.

— Но он такой подвижный ребенок. — Сара Хамфри остановилась в дверях, прижимая платок ко рту и носу.

Воздух в детской был душным и спертым, хотя Джесси заметила при слабом свете ночника, что штора на окне, выходящем на подъездную аллею, поднята, а окно открыто. Кто-то также снял с окна сетку, и в комнате было полно мошкары.

Джесси была готова закатить оплеуху беспомощной женщине в дверях.

Она на цыпочках подошла к кроватке, и ее сердце сжалось, как в тисках.

Малыш сбросил одеяло и лежал на спинке. Его маленькие ножки торчали в разные стороны, а личико и тельце прикрывала подушка.

Джесси Шервуд казалось, что прошел миллион лет, прежде чем ее сердце начало бешено колотиться. В эти секунды она стояла как парализованная, глядя на неподвижное тельце.

Потом Джесси схватила подушку и наклонилось над кроваткой.

— Включите свет, — приказала она хриплым голосом.

— Что случилось? — дрожащим голосом спросила миссис Хамфри.

— Делайте, что я говорю. Свет!

Миссис Хамфри нащупала выключатель на стене, другой рукой все еще прикрывая нос и рот.

Дипломированная медсестра Джесси Шервуд делала все, что предписано в подобных случаях. Ее тренированные пальцы двигались быстро и хладнокровно, как пальцы хирурга, но внутри усиливалось ощущение тошноты…

Два месяца от роду. Всего два месяца…

Растирая маленькие конечности и стараясь представить его таким, каким он был раньше — у нее на руках, в ванночке, в коляске на пляже, — она знала, что старше он уже не станет.

— Он мертв, — сказала Джесси, продолжая трудиться и не поднимая взгляд. — Задохнулся. Я делаю ему искусственное дыхание, но это бесполезно, потому что он мертв уже некоторое время. Позовите мужа, миссис Хамфри, вызовите врача — не доктора Холлидея; Гринвич слишком далеко — позвоните доктору Уиксу и, пожалуйста, не падайте в обморок, пока не сделаете это.

Миссис Хамфри пронзительно вскрикнула и лишилась чувств.

Спустя долгое время Джесси с удивлением обнаружила, что укутывает еще одним одеялом Сару Хамфри в хозяйской спальне. На полочке у кровати рядом с книгами по уходу за младенцами стояла открытая бутылка с нашатырным спиртом, поэтому она поняла, что делала все необходимое машинально или, возможно, по указанию доктора Уикса, чей голос доносился из коридора. Миссис Хамфри лежала поперек кровати, свесив голову вниз. Она была в сознаний и громко стонала. Джесси пожалела, что профессиональная сноровка позволила ей вывести женщину из блаженного состояния шока. Фактически, думала она, Саре Хамфри было бы лучше умереть.

Потом Джесси вспомнила все, и это привело ее в чувство.

«Боже мой!» — подумала она.

Джесси уложила стонущую женщину в более удобной позе на кровати и вышла.

Где она была? Как долго это продолжалось? Доктору Уиксу должно было понадобиться время, чтобы одеться и приехать. Давно он здесь?

Врач разговаривал в коридоре с Олтоном Хамфри. Долговязый миллионер прислонился к стене, прикрывая глаза, как будто свет причинял им боль.

— Всегда остаются сомнения, мистер Хамфри, — говорил доктор Уикс. — Боюсь, мы не достаточно много знаем о подобных вещах. В некоторых случаях мы находим распространившуюся вирусную инфекцию, которая обнаруживается только при вскрытии, и то не всегда. Может быть, это и произошло. Если вы согласны на вскрытие…

— Нет, — прервал Олтон Хамфри. — Не согласен.

Джесси вспомнила, как он прибежал в детскую на крик Сары Хамфри, жуткое, застывшее выражение его лица при виде тельца в кроватке, напоминающее сардоническую усмешку при столбняке. Это выражение сохранялось целую минуту, пока он наблюдал, как она пытается восстановить функции мертвых легких, сделать маленькую дряблую грудную клетку эластичной, оживить крошечное сердечко, которое уже давно перестало биться.

Потом Хамфри сказал:

— Он действительно мертв.

А Джесси взмолилась:

— Пожалуйста, позвоните доктору Уиксу.

Хамфри поднял жену на руки, вынес ее из детской, и вскоре Джесси услышала, как он разговаривает по телефону с доктором Уиксом таким же застывшим голосом, каким был его взгляд.

Вскоре Джесси прекратила растирать холодные ручонки, прикрыла тельце простыней и подошла к миссис Хамфри. Муж пытался привести ее в чувство.

— Я это сделаю, — сказала Джесси, и миллионер вышел быстрыми шагами, словно давая выход накопившейся энергии. Трудясь над потерявшей сознание женщиной, она слышала, как он непривычно деликатным тоном говорит со слугами. Потом какая-то из женщин начала всхлипывать, и Хамфри — патриций, никогда не повышающий голос, — прервал ее яростным криком, за которым последовало молчание. После этого он ходил по комнате взад-вперед, пока не прибыл врач.

Джесси подошла к ним и тоже прислонилась к стене.

— О, мисс Шервуд! — На лице доктора Уикса отразилось облегчение. Это был щеголеватый маленький человечек с пигментными пятнами на лысине. — Как миссис Хамфри?

— Она пришла в сознание, доктор.

— Мне лучше взглянуть на нее. Вы должны обращаться с вашей женой очень осторожно, мистер Хамфри.

— Да, — отозвался Олтон Хамфри, стряхивая оцепенение.

Доктор Уикс подобрал свой саквояж и быстро направился в хозяйскую спальню. Миллионер пошел за ним. Джесси двинулась следом, с трудом волоча ноги. На нее нахлынула волна слабости, и на какой-то момент коридор закачался у нее перед глазами. Но она взяла себя в руки и вошла в спальню.

Сара Хамфри плакала; ее костлявые плечи дергались, словно ее била лихорадка. Доктор Уикс говорил ей, как ребенку:

— Все в порядке, миссис Хамфри, не волнуйтесь, все пройдет. Это естественный способ разрядки напряжения. Поплачьте как следует, и вы почувствуете себя лучше.

— Мой малыш!.. — всхлипывала она.

— Это ужасная трагедия. Но такие вещи случаются. В моей практике были случаи, когда дети умирали даже в самых лучших яслях.

— Подушка, — плакала Сара Хамфри. — Я положила ее, чтобы защитить его, доктор. Господи, откуда мне было знать?..

— Нет смысла думать об этом, миссис Хамфри. Сейчас вам нужен сон.

— Я не должна была отпускать мисс Шервуд. Она предлагала перенести свой выходной, но я заявила, что все знаю об уходе за ребенком…

— Миссис Хамфри, если вы будете так себя вести…

— Я любила его, — рыдала она.

Доктор Уикс посмотрел на Джесси, словно ища профессиональную поддержку. Но Джесси застыла как вкопанная, не зная, как об этом сказать, думая, может ли это быть правдой, понимая, что это правда, и ненавидя себя за это.

«Сейчас меня стошнит», — думала она.

— Я нахожу, — твердо отчеканил доктор Уикс, — что вам нужно принять кое-что.

Джесси с удивлением посмотрела на него. Неужели это так заметно? Но потом она поняла, что он все еще обращается к миссис Хамфри.

— Нет! — закричала женщина. — Нет, нет, нет!

— Успокойтесь, миссис Хамфри, — поспешно сказал доктор. — Ложитесь и…

— Доктор Уикс, — прервал его муж.

— Да, мистер Хамфри?

— Насколько я понимаю, вы намерены сообщить об этом в офис коронера округа? — Было видно, что нервы миллионера напряжены до предела.

— Да. Разумеется, это чистая формальность…

— Мне незачем объяснять вам, как все это тяжело для меня. Я пользуюсь определенным влиянием в Хартфорде, доктор. Если бы вы согласились…

— Ну не знаю, мистер Хамфри, — осторожно сказал доктор Уикс. — Ведь я приносил присягу…

— Да, понимаю. — Джесси чувствовала, что миллионер сдерживает себя колоссальным усилием воли. — Однако существуют вещи поважнее присяги, доктор Уикс. Бывают исключительные случаи. Неужели вы не сталкивались с ними в своей практике?

— Едва ли, — чопорно отозвался врач. — Что бы вы ни имели в виду, мистер Хамфри, боюсь, ответ будет «нет».

Миллионер плотно сжал губы.

— Я прошу вас только избавить миссис Хамфри и меня от тягот коронерского дознания. Это будет означать публичные показания, репортеров, огласку. Для нас это невыносимо, доктор. Особенно для моей жены, учитывая ее состояние. Вы ее врач, и я уверен, что понимаете, о чем я говорю.

— Я, как и вы, глубоко об этом сожалею, мистер Хамфри. Но что я могу поделать?

— Неужели людей необходимо распинать на публике из-за несчастного случая?

Джесси Шервуд подумала, что, если они не остановятся, она закричит.

— Я знаю, что это был несчастный случай, мистер Хамфри. Но вы ставите меня…

— Это не так, — услышала Джесси собственный голос.

Доктор Уикс резко обернулся:

— Что вы сказали, сестра?

Миссис Хамфри повернулась в кровати, стараясь сфокусировать опухшие глаза на Джесси.

— Я сказала, доктор Уикс, что это не был несчастный случай.

На мгновение Джесси показалось, что Олтон Хамфри собирается вцепиться ей в горло. Но он всего лишь осведомился:

— Что вы имеете в виду, мисс Шервуд?

— Я имею в виду, что кто-то еще входил в детскую после того, как миссис Хамфри пошла спать.

Высокий мужчина уставился на нее горящими глазами.

Джесси хватило мужества не отвести взгляд.

— Ребенок был убит, мистер Хамфри, и, если вы сейчас же не позвоните в полицию, это сделаю я.

Глава 2

УЛИТКОЮ ПОЛЗУЩИЙ

Лица плавали в душной комнате. Джесси казалось, что ее голова стала полой, как воздушный шар. Она испытывала странную уверенность, что ее тревога скоро улетучится, что она проснется, встанет с кровати, прислушается к лепету малыша и отправится в детскую ясным солнечным утром…

— Сядьте, Джесси.

— Что?

Как ни странно, это оказался Ричард Квин. Он усадил ее в кресло-качалку и поднес стакан к ее пересохшим губам. Но он назвал ее Джесси — значит, кошмар все еще продолжался. Или он перешел в безобидный сон?

— Выпейте это.

Холодная вода разбудила ее. Детская была полна людей, что-то разглядывающих, измеряющих, взвешивающих и таких же безликих, как торговцы, — полиция штата и города Тогаса, а также небритый мужчина без галстука, который, как Джесси смутно припоминала, прибыл с портфелем.

— Вам лучше, мисс Шервуд? — пробасил шеф Перл.

— Я просто не спала всю ночь, — объяснила Джесси. О чем они говорили, когда комната начала плавать? Она помнила только бас шефа Перла, его монументальную фигуру и пронизывающий взгляд.

— Вы вошли в детскую вместе с миссис Хамфри, склонились над кроваткой, увидели подушку на лице ребенка, сорвали ее, потом увидели, что он задохнулся, и автоматически начали делать ему искусственное дыхание, хотя у вас были все причины считать, что он мертв. А теперь подумайте, мисс Шервуд. Сколько времени прошло с того момента, как вы увидели подушку на лице малыша, и до того, как вы справились с шоком и сорвали с него подушку?

— Не знаю, — сказала Джесси. — Это казалось вечностью, но, очевидно, продолжалось не больше чем одна-две секунды.

— Одна-две секунды. Потом вы схватили подушку и что с ней сделали?

Джесси прижала кулаки к глазам. Какое ему до этого дело?

— Я отбросила ее.

— Отбросили куда? — настаивал шеф полиции Тогаса.

— К ногам кроватки.

— Не помните, в каком именно месте у ног кроватки упала подушка, мисс Шервуд? — заговорил небритый мужчина без галстука.

У них у всех тепловой удар, решила Джесси. Какое имеет значение, куда упала подушка?

— Конечно, не помню, — сердито ответила она. — Вряд ли я хоть раз взглянула на нее после того, как отбросила. Моей единственной мыслью было попытаться оживить ребенка. Я напрочь забыла о том, что видела на подушке. Только спустя много времени я внезапно вспомнила об этом и поняла, что это означает.

— Пожалуйста, мисс Шервуд, расскажите нам снова, что, как вам показалось, вы увидели на этой подушке, — сказал мужчина без галстука. Кажется, кто-то упомянул, что он из прокуратуры штата.

— Показалось? — Джесси вспыхнула. — Вы сомневаетесь в моих словах?

Она посмотрела на Ричарда Квина, проверяя, на их ли он стороне. Но старик всего лишь стоял рядом с ней, поглаживая короткие седые усы.

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос.

— Я знаю, что видела на подушке отпечаток руки.

— Человеческой руки?

— Да! Кто-то положил на подушку грязную руку.

— Что это была за грязь, мисс Шервуд?

— Откуда мне знать?

— Какого она была цвета? Черного? Коричневого? Серого?

— Право, не могу сказать. Может быть, сероватого. Как пыль.

— Так она была сероватой, как пыль, или нет?

— Думаю, была.

— Думаете?

— Я не уверена насчет цвета, — устало промолвила Джесси. — У меня сложилось впечатление, что это похоже на пыльный отпечаток руки. Я могу ошибаться, хотя не думаю. Но насчет того, что это была грязь, я уверена абсолютно.

— Вы говорите, это выглядело так, будто кто-то положил на подушку грязную руку, — продолжал мужчина без галстука. — Как именно положил, мисс Шервуд? Плашмя? Согнуто? Частично?

— Безусловно, плашмя.

— В каком месте подушки?

— Примерно в середине.

— Отпечаток был четкий? Можете вы сказать уверенно, что это был след человеческой руки?

— Ну, насколько я помню, он был не совсем четкий — немного смазанный. Но его было невозможно принять за что-нибудь другое, кроме следа руки. — Джесси закрыла глаза и отчетливо представила себе отпечаток. — В этом месте была вмятина — на подушку сильно надавили. — Ее голос дрогнул, и она открыла глаза. — Кто-то прижал подушку грязной рукой к лицу ребенка и не отпускал ее, пока он не перестал дышать. Вот почему я сказала мистеру и миссис Хамфри, что Майкла убили. Сначала это не дошло до меня. Я просто увидела отпечаток, и мой мозг это зарегистрировал, но только гораздо позже, поняла, что это означает. Тогда я велела им позвонить в полицию. Почему вы задаете мне эти вопросы? Почему не обследуете подушку и не убедитесь сами?

— Встаньте, мисс Шервуд, — проворчал шеф Перл. — Вы можете стоять?

— Со мной все в порядке. — Джесси нетерпеливо поднялась на ноги.

— Подойдите к кроватке. Не трогайте ее — просто взгляните на подушку.

Теперь Джесси убедилась, что это странная разновидность сна, когда кажется, будто ты бодрствуешь, но даже эта мысль приходит во сне. Взгляните на подушку! Разве они не могли взглянуть на нее сами?

Внезапно она почувствовала острое нежелание идти к кроватке. Это было странным, потому что в течение многих лет она регулярно видела смерть в тысяче форм. Джесси боялась смерти только три раза в жизни — когда умерли ее родители и когда она получила из министерства обороны телеграмму насчет Клема. И вот теперь… Значит, все дело в любви… Ведь она лечила плохо заживающий пупочек Майкла, на нее он доверчиво смотрел своими блестящими глазками, когда она кормила его.

«Пусть его там не окажется», — молилась про себя Джесси.

— Не беспокойтесь, — послышался рядом голос Ричарда Квина. — Малыша уже забрали.

Он все понимает, благослови его Бог.

Джесси с закрытыми глазами подошла к кроватке, потом тряхнула головой и открыла глаза.

Дорогая подушка лежала на полу — один уголок ее загнулся в том месте, где касался ножки кроватки.

На отделанной кружевом наволочке не было ни единого пятнышка. Джесси нахмурилась:

— Должно быть, она перевернулась, когда я отбросила ее.

— Борчер, переверните подушку для мисс Шервуд, — приказал шеф Перл.

Детектив из Тогаса взял подушку за кружевной уголок большим и указательным пальцами и осторожно перевернул ее.

Другая сторона также была абсолютно чистой.

— Не понимаю, — сказала Джесси. — Я собственными глазами видела отпечаток и не могла ошибиться.

— Мисс Шервуд. — Голос мужчины из прокуратуры штата был неприятно вежливым. — Вы хотите заставить нас поверить, что, глядя на эту подушку не более одной-двух секунд в комнате, освещаемой только ночником в плинтусе, не только увидели отпечаток, но рассмотрели его достаточно четко, чтобы утверждать, будто его оставила пыльная человеческая рука?

— Меня не заботит, чему вы верите, — сказала Джесси. — Это то, что я видела.

— Если бы мы обнаружили отпечаток, это был бы подвиг наблюдательности, — продолжал мужчина без галстука. — Но как видите, мисс Шервуд, отпечатка нет ни на одной стороне подушки. Возможно, шок и возбуждение вкупе с тусклым освещением вызвали оптический обман, и вы вообразили, что видите то, чего там никогда не было?

— У меня никогда в жизни не было оптических обманов. Я видела то, что вам описала.

— Вы на этом настаиваете? Не хотите пересмотреть ваши воспоминания?

— Безусловно, не хочу.

Мужчина без галстука выглядел недовольным. Он начал совещаться с шефом Перлом. Старик встретился взглядом с Джесси и улыбнулся.

Потом они подошли к окну, выходящему на подъездную аллею, где один из полицейских делал что-то с бутылочками и кисточкой. Мужчина без галстука выглянул в окно и посмотрел вниз, покуда шеф что-то говорил насчет алюминиевых бортов лестницы.

— Лестницы? — Джесси недоуменно посмотрела на Ричарда Квина.

Он быстро шагнул к ней.

— Все как той ночью в прошлом месяце, Джесси. Та же самая лестница. Разве вы не заметили ее, прислоненную к стене, когда въезжали на подъездную аллею?

— Я не въезжала на аллею, а оставила мою машину на дороге.

— Так это была ваша машина. — Его лицо не выражало абсолютно ничего.

— Значит, вот как этот… этот монстр испачкал руку! Карабкаясь по пыльной лестнице. — Джесси уставилась на подушку. — Почему я не заметила этого раньше?

— Чего не заметили, Джесси? — Старик сразу насторожился.

— Что это не та наволочка!

— Не та наволочка?

— Не та, на которой я видела отпечаток руки. Инспектор Квин, это другая наволочка!

Посмотрев на нее, старик подозвал своего друга и человека из прокуратуры штата:

— Мисс Шервуд теперь заявляет, что на подушке не та наволочка, на которой был отпечаток.

— Вот как? — Шеф Перл бросил взгляд на мужчину без галстука. — Любопытное дополнение к истории, Меррик.

— Как вы можете это утверждать? — обратился небритый мужчина к Джесси.

— На той наволочке было совсем другое кружево, мистер Меррик. Обе изготовлены из дорогого батиста, но кайма на первой наволочке была из хонитонского кружева[8], а на этой, по-моему, из ирландского кроше. Как бы то ни было, это не та наволочка.

— Вы уверены в этом, мисс Шервуд? — осведомился Меррик.

— Абсолютно.

— Если верить словам мисс Шервуд, — заметил Ричард Квин, — то кто-то снял с подушки грязную наволочку и заменил ее чистой. Это зацепка, Эйб.

Массивный полицейский окинул взглядом детскую и указал на что-то, напоминающее выдвижной ящик, в стене у двери.

— Там желоб для грязного белья, мисс Шервуд?

— Да.

Он подошел к стене, открыл дверцу желоба и попытался посмотреть вниз.

— Куда он ведет?

— В прачечную в полуподвале.

— Кто здесь стирает белье?

— Миссис Смит — миссис Сэди Смит.

— Сэди Смит? — Эйб Перл сдвинул густые брови. — Кто она такая? В доме нет никого с таким именем.

— Она прачка из Норуока. Приходит дважды в неделю стирать и гладить вручную дорогие вещи. Детские пеленки я стирала сама… — Джесси закрыла глаза. Пятница — один из рабочих дней миссис Смит. Завтра — уже сегодня — она придет стирать и гладить дорогие вещицы Майкла…

— Тинни, Борчер. — Два детектива подошли к шефу Перлу. — Возьмите еще двух человек, разделитесь и ищите наволочку с кружевной каймой и грязным отпечатком руки. Проверьте прачечную в полуподвале, бельевые корзины и шкафы, камины, мусор — сначала самые вероятные места. Если не найдете там, переройте весь дом.

* * *

Люди с расплывчатыми очертаниями и невнятные звуки смешивались в сознании Джесси. Она знала, что должна оставаться в этом странном мире вне времени, иначе произойдет нечто ужасное. Джесси напрягала слух, стараясь услышать голосок Майкла, более чем когда-либо убежденная, что все это происходит во сне или на экране кинотеатра. Рано или поздно раздастся щелчок, пленка порвется, и мир вернется к порядку и разуму.

Иногда она ощущала прикосновение Ричарда Квина к ее плечу. Один раз он положил ладонь на ее лоб. Его рука была сухой и прохладной, и Джесси посмотрела на него:

— Пожалуйста, не убирайте руку. Это приятное ощущение.

Но он смутился и убрал ладонь.

Один из фрагментов включал Сару Хамфри и попытки расспросить ее. Джесси без особого интереса слушала шум из хозяйской спальни. Обезумевшая женщина продолжала кричать, что это ее вина, что она убила своего дорогого малыша, что она чудовище, преступница и заслуживает смерти. Мужские голоса сопровождали эту арию самобичевания диссонирующим контрапунктом: голос мужа, то успокаивающий, то умоляющий, походил на скрипку, пиликающую гамму; отрывистые замечания доктора Уикса — на гобой; временами вторгающийся в разговор голос Меррика, человека из бриджпортской прокуратуры, — на тромбон; бас шефа Перла — на тубу, дополняющую партитуру этой безумной фуги. Наконец мужчины вышли — шеф и сотрудник прокуратуры штата — рассерженные на доктора Уикса, и Олтон Хамфри — почти женственный в своем горе и раздражении.

— Она не в себе! — восклицал миллионер возбужденным высоким голосом, странно не похожим на тот голос, который знала Джесси. — Вы должны понять, джентльмены… моя жена никогда не была крепкой эмоционально… она сверхчувствительна… а столь страшное потрясение…

— Миссис Хамфри находится в угрожающем состоянии предельного эмоционального возбуждения, — заявил доктор Уикс. — Фактически ее расстройство настолько серьезно, что я сомневаюсь, можно ли полагаться на ее суждения. Я говорю это как ее врач, джентльмены. Если вы намерены продолжать в том же духе, вам придется взять на себя всю ответственность.

— Я не могу этого позволить, мистер Перл. — Олтон Хамфри взмахнул длинными руками. — Не могу и не хочу, слышите?

Эйб Перл посмотрел на Меррика, и тот пожал плечами.

— Я знаю, когда должен уступить, — проворчал шеф. — Ладно, доктор, дайте ей снотворное.

Доктор Уикс сразу исчез.

Джесси слышала его голос из спальни, звучащий как усыпляющая пластинка, и скрип пружин, когда Сара Хамфри плюхнулась на кровать. Вскоре рыдания и вопли смолкли.

Позднее они вновь взялись за Джесси. Дом обыскали от полуподвала до чердака, но описанную ею кружевную наволочку с грязным отпечатком руки так и не нашли.

Да, ночник в детской был тусклым, но она не могла ошибиться. Света было достаточно, чтобы разглядеть отпечаток.

Нет, она не носит очки — у нее отличное зрение.

Нет, это не могла быть тень. Это был отпечаток правой руки.

— Откуда вы знаете, что именно правой?

— Потому что большой палец был с левой стороны.

Послышалось нечто среднее между усмешкой и фырканьем, но Джесси это не заботило.

— Либо ей это привиделось, либо наволочку сожгли или разрезали на куски и спустили в унитаз.

— Чем они пользуются на этом острове — септическими баками?[9]

— Нет, обычной городской канализацией. Отходы сбрасываются в залив, как в Тогасе.

— В таком случае мы никогда ее не найдем.

— Похоже на то.

Это были просто голоса. Но один из них показался утешительным. Каждый его звук создавал ощущение безопасности.

— Это важная деталь, Эйб, — мягко произнес Ричард Квин. — Если ты не возражаешь, что я вмешиваюсь…

— Не будь ослом, Дик.

— Это превращает несчастный случай в убийство. На твоем месте я бы не отказывался от поисков наволочки.

— Мы даже не уверены, что она существует!

— Мисс Шервуд уверена.

— Черт возьми, Дик, она могла…

— Едва ли, Эйб.

Голоса удалились, перейдя в бормотание. «Он защищает меня!» — радостно подумала Джесси. Раньше никто этого не делал — во всяком случае, очень давно. «Как ты глупа! — упрекнула она себя. — Он знает, что я говорю правду, и всего лишь отстаивает свою версию».

Радость исчезла, и Джесси овладела дремота.

Внезапно ее разбудили голоса.

— Как насчет лестницы, Дик?

— Она подтверждает теорию убийства.

— Вовсе нет. Мистер Хамфри сам поставил ее туда. Мистер Хамфри, не расскажете инспектору Квину, каким образом там оказалась лестница?

— Около десяти вечера я услышал стук из детской, — произнес усталый голос миллионера. — С моря подул ветер и сорвал ставень на окне, выходящем на подъездную аллею. Я испугался, что звук разбудит ребенка, убрал сетку, попытался укрепить ставень, но не смог до него дотянуться. Столлингса и Каллама не было — вечер четверга у них выходной, — поэтому мне пришлось достать из сарая лестницу, взобраться на нее и укрепить ставень самому. Потом ребенок проснулся, моя жена занервничала, и к тому времени, как нам удалось укачать его, я напрочь забыл о лестнице. Не понимаю, какое это имеет значение.

— Мистер Хамфри прав, Дик. Лестница ровным счетом ничего не значит.

— Она никоим образом не опровергает убийство, Эйб. Преступник мог просто проходить мимо и воспользоваться обнаруженной лестницей. А мисс Шервуд так уверена насчет наволочки…

— Ради бога, Дик, что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Искал наволочку, пока не найдешь ее.

— Мистер Хамфри, вы видели наволочку с отпечатком руки?

— Нет.

— А вы, доктор Уикс?

— Если бы я видел, то сообщил бы об этом.

— Единственной осмысленной фразой миссис Хамфри была та, что она тоже не видела эту наволочку. А ведь она была в той же комнате, Дик.

— Миссис Хамфри стояла в дверях, — ответил старик. — Изножье кроватки могло ограничить ее поле зрения. Как насчет слуг, Эйб?

Шеф с отвращением фыркнул.

— Садовник и шофер вернулись почти в час ночи. Женщины ничего не знают.

— Джесси Шервуд — одна против всех.

Это был ее собственный голос. Какие забавные слова она произнесла! Джесси услышала смех — пронзительный и нервный, совсем не похожий на ее обычный смех.

После этого наступила тишина.

Очнувшись, Джесси почувствовала, что лежит на чем-то мягком и доктор Уикс пытается заставить ее проглотить горькое содержимое столовой ложки.

Затем все исчезло.

* * *

Инспектор Квин бродил вдоль берега у самой воды, когда шеф Перл тяжело зашагал по пляжу Хамфри. Небо над морем было перламутровым — рассвет переходил в утро.

— Я всюду тебя искал, — сказал Перл. — Что ты тут делаешь?

Старик поднял голову:

— Ничего особенного, Эйб. Просто проверяю, могла ли лодка пристать здесь прошлой ночью.

Эйб Перл уставился на него:

— Почему лодка?

— Потому что он был бы круглым дураком, дважды пытаясь проехать на автомобиле мимо сторожки.

— Ты имеешь в виду Фроста? — странным тоном осведомился шеф.

— Кого же еще? Но никаких следов нет — прилив все смыл. Мне следовало подумать об этом раньше. — Он посмотрел на друга. — Дом обыскивают снова?

— Да.

Большой и маленький человек молча шли между деревьями. Когда они пересекли лужайку, шеф Перл обратился к своим людям, все еще обыскивающим территорию:

— Продолжайте поиски, пока я вас не позову, и передайте то же самое ребятам в доме.

Они сели в черно-белую полицейскую машину, и Перл включил зажигание.

— Ты говорил с привратником Питерсоном? — спросил старик.

— С ним говорили патрульные из полиции штата. Он ничего не видел. С другой стороны, Дик, человек не может видеть то, чего нет.

Старик не ответил.

Подъехав к сторожке, шеф Перл поманил пальцем Питерсона. Инспектор Квин слушал молча.

— Расскажите-ка все еще раз, Питерсон, — сказал Перл.

Сторож выпятил мясистые губы.

— Расскажу, шеф, а потом уберусь с этого острова ко всем чертям и больше носа сюда не покажу! Последней машиной, которая проехала через эти ворота прошлой ночью до того, как малыша Хамфри нашли мертвым, как я говорил патрульным, был двухместный «додж» здешней няни, мисс Шервуд, которая прибыла около половины первого. Примерно часом раньше проехал автомобиль одного из слуг старой миссис Дэндридж, вернувшегося из кинотеатра в Тогасе. До того, около одиннадцати, шофер сенатора…

— После того как вы заступили на дежурство, здесь проезжал хоть один незнакомый вам автомобиль? — перебил его шеф.

— Нет.

— А пешком кто-нибудь проходил? — неожиданно спросил Ричард Квин.

— Нет.

— Но ведь кто-то мог пройти пешком так, чтобы вы его не заметили, верно?

— Слушайте, приятель, — огрызнулся Питерсон, — от этих ворот толку чуть. Иногда я должен сбегать в кусты или перекусить. На этот остров можно пробраться незаметно сотней способов. Так что ищите, на кого собак вешать, где-нибудь в другом месте.

— Знаешь, Эйб, Питерсон прав, — промолвил старик, когда они ехали по дамбе. — Остров Нер доступен для каждого, кто готов приложить немного усилий. Ночью можно подгрести на лодке к одному из частных пляжей, проскользнуть мимо ворот, а молодой парень вроде Рона Фроста мог даже добраться вплавь с одного из пляжей в Тогасе и вернуться тем же путем.

— Ты твердо уверен, что это убийство, Дик? И что это дело рук молодого Фроста?

— Я ни в чем не уверен. Но я не сомневаюсь, что Джесси Шервуд что-то видела на этой наволочке. Если там был отпечаток руки, то это указывает на убийство. А если это убийство, то молодой Фрост наиболее вероятный подозреваемый.

— Ничего подобного. Пока ты шарил на пляже в поисках следов лодки, мне поступил рапорт. Прошлой ночью Фрост никак не мог находиться на острове Нер.

— Почему?

— Ребенок умер между половиной одиннадцатого и половиной первого ночи. В течение этих двух часов Роналд Фрост пребывал в Стэмфорде без сознания.

— Без сознания?

— «Скорая помощь» доставила его в стэмфордскую больницу из дома друга на Лонг-Ридж-роуд около девяти вечера. В десять ноль семь ему срочно удалили аппендикс, и он пришел в себя после анестезии только в три часа ночи. — Усмехнувшись, Эйб Перл свернул в переулок и поехал мимо прибрежных домиков. — Что ты теперь думаешь о наволочке твоей сестры Шервуд?

Ричард Квин быстро заморгал.

Его друг остановил машину, выключил мотор и похлопал старика по спине:

— Не вешай нос, Дик! Тебе необходимо убийство, чтобы проводить время с этой Шервуд? Просто пригласи ее куда-нибудь, как подобает мужчине! — Он потянул носом. — Чую запах бекона Беки. Пошли, Дик. Позавтракаем и поспим несколько часов…

— Я не голоден, Эйб, — сказал старик. — Ты иди, а я посижу немного здесь.

Но он просидел там долгое время.

* * *

Джесси Шервуд затормозила у шлагбаума и просигналила Монти Бернсу, дневному сторожу, чтобы он вышел и пропустил ее. Семь дней, прошедшие после трагедии, казались годами. На уик-энд разразился первый в этом сезоне ураган, несколько подвалов на острове затопило, а пятнадцатифутовые волны ослабили дамбу, которую все еще ремонтировали.

Но требовалось нечто большее, чем ураган, чтобы удержать сестру Шервуд на острове Нер в этот четверг. Неделя была сущим адом. Она горько сожалела о своем согласии на просьбу Олтона Хамфри остаться для ухода за его женой. В большом доме повсюду ощущалось присутствие мертвого ребенка, а капризы Сары Хамфри доводили Джесси до белого каления. Но что еще ей оставалось делать? То, что миссис Хамфри была на грани нервного срыва, профессиональный глаз Джесси видел и без предупреждений доктора Уикса. Mea Culpa… [10] Дознание и похороны могли расшатать нервы даже у здоровой женщины, не говоря уже об истериках, вызванных чувством вины.

Дознание в основном запомнилось Джесси потными телами, выпученными глазами и собственными гневом и унижением. С ней обращались как со злостной смутьянкой или психопаткой. Зато Сара Хамфри отделалась дешево. Ее муж об этом позаботился, мрачно думала Джесси.

Вердикт гласил: смерть в результате невнимательности. Иными словами, несчастный случай…

А похороны…

Гробик был белым и крошечным. Они старались сохранить в тайне время и место, но, разумеется, произошла утечка. Толпы любопытных… орущие репортеры… жуткая сцена на кладбище Тогаса, когда Сара Хамфри кричала как раненый зверь и пыталась прыгнуть в могилу вслед за покрытым цветами гробом…

Джесси поежилась и снова нажала на клаксон. Монти Бернс вышел из сторожки, спешно застегивая куртку.

Наконец она выехала на дамбу, где толпились рабочие, и собиралась нажать на газ, когда знакомая фигура с седыми усами, широко улыбаясь, шагнула из-под клена на дорогу, подняв руку.

— Доброе утро.

— Что вы здесь делаете? — ошеломленно спросила Джесси.

— Вспомнил, что сегодня ваш выходной, и решил сбежать от завтрака Беки Перл в вашем направлении. Я вас ждал. Собираетесь куда-нибудь конкретно?

— Нет.

— Как насчет того, чтобы проехаться вместе?

— С удовольствием.

У него что-то на уме, подумала Джесси, когда он сел в машину. Она медленно поехала на север, ощущая напряженность, которую скрывала его улыбка.

Последствия урагана повсюду бросались в глаза. Береговая дорога между Норуоком и Уэстпортом местами была все еще затоплена. Джесси пришлось искать объезд.

— Парусная лодка подошла бы больше, — сказала она. — Чем вы занимались все это время, инспектор Квин?

— Тем и этим… Знаете, — неожиданно заметил он, — когда вы позволяете вашему лицу расслабиться, то становитесь хорошенькой, как картинка.

— В самом деле? — Засмеявшись, Джесси сбросила черную соломенную шляпку и откинула голову. — Приятный ветерок, правда?

— Чудесный, — согласился инспектор, глядя на нее.

— Он растреплет волосы, но мне все равно.

— У вас красивые волосы, Джесси. Хорошо, что они такие длинные.

— Вам они нравятся?

— У моей матери были волосы до колен. Конечно, в то время никакие женщины не стриглись коротко, кроме суфражисток [11] и проституток. Очевидно, я старомоден, так как все еще предпочитаю длинноволосых женщин.

— Очень рада. — Сегодня ее начинало радовать абсолютно все.

— Как насчет ленча? Я проголодался.

— Я тоже! — воскликнула Джесси. — Куда мы поедем?

Они уютно устроились в небольшой закусочной с видом на залив, где подавали дары моря, и с удовольствием наблюдали, сидя за бокалом вина, как брызги все еще сильного прибоя пытались добраться до них, отлетая от свай и разбиваясь о большое окно, окунали тушеные моллюски в горячее масло, произвели анатомическое исследование жареного омара, и от всего этого Джесси была счастлива.

Но когда подали черный кофе, старик внезапно сказал:

— Знаете, Джесси, на этой неделе я провел целый день в Стэмфорде, причем часть его в тамошней больнице.

— О! — Джесси вздохнула. — Вы видели Роналда Фроста?

— А также его больничную карту и врача, который его оперировал. Даже говорил с людьми, у которых он был в гостях, когда у него разыгрался приступ аппендицита. Я хотел лично убедиться в алиби Фроста.

— И конечно, оно оказалось неопровержимым?

— Да. Ему срочно сделали аппендэктомию, и он физически не мог находиться на острове Нер, когда умер ребенок.

— Весьма удачно. — Джесси нахмурилась. — Я имею в виду, для него.

— Пожалуй, — сухо согласился Ричард Квин. — Потому что именно он совершил первую попытку в ночь с 4 на 5 июля.

— Он признал это? — воскликнула Джесси.

— Не буквально — зачем ему это? Но по его словам и тону я понял, что это был он. Одному Богу ведомо, что Фрост собирался сделать — едва ли он сам это знал, потому что был пьян как сапожник. Но что касается убийства, Фрост отпадает.

Джесси взяла кофейную чашку, но тут же поставила ее.

— Вы хотите сказать, что не считаете это убийством, инспектор Квин?

Он тщательно помешивал свой кофе.

— Как насчет того, чтобы прекратить именовать меня «инспектор Квин»? Если мы с вами собираемся часто видеться…

— Я этого не знала, — пробормотала Джесси. «Мне нужно пойти в дамскую комнату и привести и порядок волосы, — думала она. — Должно быть, Я выгляжу как дикарка с Борнео». — Но если вы хотите… Ричард…

— Лучше Дик, — улыбнулся старик. — Так меня называют друзья.

— Но Ричард мне нравится гораздо больше.

Улыбка исчезла.

— Очевидно, Дик звучит слишком молодо.

— Я не это имела в виду. Возраст тут ни при чем. — Джесси пригладила волосы. — Не меняйте тему. Это убийство или нет? И не говорите мне, что коронерское жюри назвало это несчастным случаем.

— Взгляните на это с их точки зрения, — мягко произнес инспектор. — Вы заявили, что комнату освещал только тусклый ночник, что вы видели отпечаток руки не дольше пары секунд, но при этом подробно его описали. Учитывая отсутствие наволочки, вы должны признать, что этому нелегко поверить.

Джесси внезапно почувствовала усталость.

— Я могла только сообщить о том, что видела. Что случилось с этой наволочкой?

— Вероятно, ее уничтожили или избавились от нее каким-то способом.

— Кто избавился?

— Кто-то из обитателей дома.

— Но это нелепо!

— Если допустить существование отпечатка, то это логичный вывод.

— Но кто в доме Хамфри мог сделать такое, Ричард?

Он пожал плечами:

— Об этом я знаю не больше вашего.

— Вы верите мне, не так ли?

— Конечно, верю, Джесси. От этого я и отталкиваюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Вчера вечером я говорил с Эйбом Перлом. Эйб хороший коп, но, возможно, не такой хороший знаток человеческих характеров, как я. — Старик усмехнулся. — Во всяком случае, вашего характера.

Но Джесси не улыбнулась в ответ.

— Иными словами, шеф Перл решил не верить моей истории.

— Эйб не готов поднимать суету насчет убийства, не имея никаких конкретных доказательств. К тому же на дознании вынесли вердикт о смерти в результате несчастного случая. Прибавьте к этому алиби Фроста на ночь трагедии, и вы поймете точку зрения Эйба.

— Вы пытаетесь сказать мне, — с горечью осведомилась Джесси, — что он прекращает расследование?

— Да. — Ричард Квин потер подбородок. — Вот почему я сообщил Перлам, что вскоре они потеряют своего постояльца.

— Вы собираетесь уезжать? — Всплески воды о стекло внезапно стали очень громкими, а омар — очень тяжелым. — Куда?

— Назад в Нью-Йорк.

— О!.. — Джесси сделала паузу. — Но вы сказали…

Старик кивнул с хитрым выражением лица.

— Я много думал об этом деле и решил, что Нью-Йорк — самое подходящее место для начала расследования. Эйб не может, а Хамфри не хотят этим заниматься — кто же остается, кроме меня? К тому же делать мне теперь абсолютно нечего…

На глазах у Джесси выступили слезы.

— Я так рада, Ричард!

— Фактически… — Он смущенно посмотрел на нее через стол. — Я надеялся, что вы поедете со мной.

— Я?!

— Вы могли бы помочь мне во многих отношениях. — Старик машинально покручивал пальцами чашку.

Сердце Джесси забилось быстрее. «Не будь дурой, — говорила она себе. — Он просто добр к тебе. В конце концов, что ты вообще о нем знаешь? Может быть…»

— Я бы хотела знать, в каких именно отношениях, Ричард, — медленно сказала она. — Прежде всего, я обещала задержаться какое-то время на острове Нер, чтобы присматривать за миссис Хамфри…

— Пусть Хамфри наймет другую сиделку.

— Но я дала слово.

— На какое время вы обещали задержаться?

— Давайте поговорим об этом в машине, — решительно сказала Джесси. — Если я собираюсь в чем-то участвовать, то хочу знать об этом подробно. У вас есть возражения?

Инспектор внезапно склонился вперед и взял ее за руку.

— Вы женщина с головы до пят, Джесси. Кто-нибудь говорил вам это?

— И перестаньте мне льстить! — Джесси засмеялась, отняла руку и встала. — Встретимся в автомобиле.

Ричард Квин наблюдал, как она идет среди пустых столиков к комнате отдыха. У нее походка молодой девушки, подумал он.

Старик подал знак официантке и, поймав себя на том, что разглядывает свою руку, быстро опустил ее.

В конце концов, Джесси приняла решение благодаря жене Олтона Хамфри. В следующий вторник, 16 августа, Сара выскользнула из своей спальни, пока Джесси в кухне ставила завтрак на поднос, в ночной сорочке побежала на пляж Хамфри, шагнула в залив и попыталась утопиться. И вероятнее всего, ей это удалось бы, но Генри Каллам возился на причале с мотором катера Хамфри. Седовласый шофер прыгнул в воду и вытащил несчастную женщину, истерически кричавшую, что она хочет умереть.

Доктор Уикс дал ей сильное успокоительное и мрачно заявил ее мужу:

— Боюсь, мистер Хамфри, вам придется взглянуть фактам в лицо. Ваша жена очень больна, и я не тот врач, который ей поможет. Ей нужна помощь специалистов. Навязчивая идея, что она убила ребенка, истерия, связанная с чувством вины из-за подушки, а теперь попытка самоубийства… Это уже выше моих сил.

Олтон Хамфри казался обмякшим, как будто переплет, державший его собранным воедино, внезапно рассыпался. Джесси никогда не видела его таким бледным и подавленным.

— Ваша жена на грани помешательства, — продолжал доктор Уикс, вытирая платком веснушчатую лысину. — При ее нестабильном состоянии, учитывая происшедшее здесь, этот дом — последнее место в мире, где ей следует находиться. Если вы послушаетесь моего совета…

— Вы пытаетесь сказать мне, что я должен поместить миссис Хамфри в санаторий?

— Э-э… да. Я знаю очень хороший санаторий в Массачусетсе — в Грейт-Бэррингтоне. У тамошнего главного психиатра отличная репутация…

— И он умеет держать язык за зубами? — осведомился миллионер. — Если газеты об этом пронюхают…

Доктор Уикс поджал губы.

— В противном случае я не стал бы рекомендовать его вам, мистер Хамфри. Я знаю, как вы опасаетесь огласки.

— Вы сказали, психиатр?

— Один из лучших.

— Я должен подумать. — И Олтон Хамфри поднялся, властным жестом давая понять, что разговор окончен.

Лицо врача было багровым, когда он вошел в соседнюю спальню взглянуть на пациентку. Дав указания Джесси, он удалился.

Это был последний визит доктора Уикса к Саре Хамфри.

Во второй половине дня в среду Джесси услышала, как дверь открылась, и, подняв взгляд от кровати пациентки, увидела Олтона Хамфри, подзывающего ее к себе костлявым указательным пальцем.

— Вы можете оставить Сару на несколько минут, мисс Шервуд?

— Мне только что пришлось сделать ей еще один укол.

— Пожалуйста, пройдите в мой кабинет.

Джесси последовала за ним через коридор к кабинету. Миллионер указал на кресло, и она села. Он направился к окну и остановился спиной к ней.

— Мисс Шервуд, я закрываю этот дом.

— Вот как?

— Я уже некоторое время подумывал о переезде. Столлингс останется за управляющего. Генри и миссис Ленихан поедут со мной в нью-йоркскую квартиру. Миссис Шарбедо и горничных я отправлю назад в дом в Конкорде. В любом случае лучшая часть лета уже позади.

— Вы намерены проводить большую часть времени в Нью-Йорке?

— Думаю, всю зиму.

— Перемена должна пойти миссис Хамфри на пользу.

— Миссис Хамфри не едет со мной. — Он говорил обычным гнусавым голосом. — Я отправляю ее в санаторий.

— Я очень рада, — сказала Джесси. — Ей это необходимо. Я слышала, доктор Уикс говорил вам вчера о санатории в Грейт-Бэррингтоне.

— Уикс… — Узкие плечи дернулись. — В столь важных делах, мисс Шервуд, не стоит полагаться на таких, как Уикс. Нет, Сара не поедет в Грейт-Бэррингтон.

«Ты боишься психиатрии», — подумала Джесси.

— Могу я спросить, мистер Хамфри, какой санаторий вы выбрали? — Она старалась говорить обычным тоном.

Джесси показалось, что ею тощее тело напряглось, но миллионер повернулся с легкой улыбкой, и она решила, что ошиблась.

— Это дом отдыха для выздоравливающих — я не верю в чепуху, будто она нуждается в психиатрическом лечении. У миссис Хамфри просто нервное перенапряжение — вот и все. Ей нужны только полный покой и уединенное место, а мне сказали, что на Востоке не найти более подходящего места, чем санаторий Дуэйна в Нью-Хейвене.

Джесси кивнула. Она знала нескольких медсестер, которые там работали, — одна из них, Элизабет Карри, прослужила у доктора Сэмюэла Дуэйна восемь лет. Санаторий был идеальным шкафом для знатных скелетов [12], принимая избранную клиентуру за очень высокую плату. Его окружала высокая кирпичная стена с остриями наверху и охраняла частная полиция.

Именно такое место должен был выбрать Олтон Хамфри, думала Джесси. Как только Сара Хамфри окажется в роскошной тюрьме доктора Дуэйна, ее муж сможет расслабиться. Тамошние охранники чуют репортера за несколько миль.

— Когда уезжает миссис Хамфри? — спросила Джесси.

— Сегодня вечером. Доктор Дуэйн лично заедет за ней в санаторном лимузине в сопровождении медсестры.

— А миссис Хамфри уже сообщили?

Миллионер нахмурился, и Джесси поспешно добавила:

— Я спрашиваю об этом, мистер Хамфри, потому что должна знать, как мне готовить ее к отъезду.

— Нет, я ничего ей не сказал. Доктор Дуэйн предпочитает, чтобы я сообщил новость в его присутствии.

— Вы поедете с ней?

— Не знаю. Это целиком и полностью зависит от Дуэйна. — Его узкое лицо вытянулось еще сильнее. — Разумеется, мисс Шервуд, этот разговор должен оставаться строго конфиденциальным.

— Конечно.

Хамфри подошел к столу, сел и начал выписывать чек. Джесси наблюдала за его длинными белыми пальцами, за согнутым мизинцем, таким же таинственным, как он сам.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я уехала как можно скорее? — осведомилась Джесси.

— Вовсе нет. Вы можете остаться на несколько дней. Прислуга уедет только на будущей неделе.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Хамфри, но думаю, я уеду завтра утром.

— Как вам угодно.

Он аккуратно промокнул чек и протянул его ей через стол.

— Это слишком много, мистер Хамфри, — запротестовала Джесси. — Вы уплатили мне за прошлую неделю…

— Не вижу причины, по которой вы должны страдать из-за моего внезапного решения насчет миссис Хамфри, — улыбнулся миллионер. — Я плачу вам за полную неделю, добавляя кое-какую мелочь в знак благодарности за то, что вы сделали для моей жены и Майкла.

Джесси покачала головой. «Мелочь» составляла пятьсот долларов.

— Вы очень добры, мистер Хамфри, но я не могу это принять.

— Почему, мисс Шервуд? — Он казался искренне удивленным.

— Ну… — Ее руки внезапно стали липкими, но она смотрела ему в глаза. — Откровенно говоря, мистер Хамфри, я бы предпочла не быть вам обязанной.

— Не понимаю. — Теперь его тон был ледяным.

— Если бы я испытывала иные чувства насчет Майкла, то могла бы взять этот чек. Но при таких обстоятельствах…

Хамфри облегчил ей задачу:

— Вы имеете в виду чувства, связанные с причиной его смерти?

— Да, мистер Хамфри.

Четыре целых пальца забарабанили по столу, а их увечный компаньон согнулся еще сильнее. Потом миллионер откинулся на спинку кожаного кресла.

— Вы все еще не согласны, что это был несчастный случай, мисс Шервуд?

— Это было убийство, — отозвалась Джесси. — Ребенка намеренно и жестоко задушили подушкой в исчезнувшей наволочке.

— Но никакая наволочка не исчезла.

— Исчезла. Ее просто не нашли.

— Моя дорогая мисс Шервуд, — терпеливо произнес Хамфри. — Коронерское жюри и полиция удовлетворены версией о несчастном случае, и я тоже. Как вы можете в одиночку противоречить всем?

— Я одна видела подушку с отпечатком руки, мистер Хамфри, — спокойно сказала Джесси.

— Очевидно, вы ошиблись.

— Я не ошиблась.

— Но нет ни малейших доказательств, подтверждающих ваше мнение.

— Это не мнение, а факт, мистер Хамфри. Я знаю, что видела.

— Покажите мне хоть одно компетентное лицо, которое согласно с вами.

— Ричард Квин.

Хамфри изогнул редкие брови.

— Кто?

— Друг шефа Перла. Раньше он был инспектором Главного полицейского управления Нью-Йорка. Он верит мне.

Миллионер пожал плечами:

— Этим старикам больше нечего делать, как только совать нос в чужие дела. Вероятно, его отправили в отставку по причине старческого слабоумия.

— Ему всего шестьдесят три года, и он абсолютно в здравом уме, уверяю вас! — При виде усмешки Хамфри Джесси закусила губу. — Как бы то ни было, инспектор Квин согласен со мной в том, что это было убийство, и мы собираемся… — Она оборвала фразу.

— Да? — Олтон Хамфри больше не усмехался. — Что вы и этот человек собираетесь делать?

— Ничего. — Джесси нервно поднялась. — Я должна вернуться к миссис Хамфри.

— Мисс Шервуд. — Миллионер положил ладони на стол, и у Джесси на мгновение возникло странное ощущение, что он вот-вот бросится на нее. Она вспомнила, что однажды уже испытывала подобное чувство в отношении его. — Вы полагаете, что если бы я допускал возможность убийства ребенка, то позволил бы прекратить расследование?

— На этот вопрос я не могу ответить, мистер Хамфри. — Осознав, что пятится назад, Джесси остановилась. — Мне нужно идти к миссис Хамфри. Но я хочу, чтобы вы порвали этот чек и выписали другой, на ту сумму, которую должны мне.

Миллионер смотрел на нее горящими глазами навыкате.

— Разве вам не известно, что значил для меня нот ребенок, мисс Шервуд?

— Я уверена, что он значил для вас абсолютно все, — в отчаянии отозвалась Джесси. — Но… вы вынуждаете меня сказать это… теперь, когда маленький Майкл мертв, вы хотите, чтобы вся история была похоронена вместе с ним. Вы предпочитаете видеть дело закрытым на основании вердикта о несчастном случае, чем вовлечь ваше имя в расследование убийства. Я не понимаю таких людей, как вы, мистер Хамфри. В этом мире есть вещи куда хуже, чем слышать, как вашу фамилию треплют жадные до чужих несчастий обыватели. Одна из них — позволить детоубийце выйти сухим из воды.

— Вы закончили? — осведомился Олтон Хамфри.

— Да. — Джесси шагнула к двери.

— Нет, мисс Шервуд, подождите минуту.

Джесси повернулась у двери, молясь о спасении.

— Вы в курсе состояния моей жены. — Гнусавый голос исходил ядом. — Не знаю, что замышляете вы и этот Квин, но, если в результате ваших действий миссис Хамфри станет хуже или мое имя подвергнется дополнительному публичному унижению, вы ответите передо мной. Понятно?

— Вполне. — У Джесси пересохло в горле. — Теперь вы разрешите мне уйти?

— Охотно.

Она умчалась от этих выпученных глаз, уставившихся на нее, как на музейный экспонат.

Спустя десять минут Джесси, плача, говорила в телефонную трубку:

— Пожалуйста, Ричард, спросите миссис Перл, могу ли я приехать к ней вечером. Мне все равно, где ночевать. Я буду спать в моей машине или на полу — где угодно. Но я не останусь в этом доме еще на одну ночь!

* * *

Инспектор Квин ждал ее с другой стороны дамбы в «плимуте» Бек Перл. Когда Джесси подъехала, он быстро вышел.

— С вами все в порядке, Джесси?

— О, Ричард, я так рада вас видеть!

— Но что случилось?

— Вообще-то ничего страшного. Мистер Хамфри отправляет жену в санаторий и рассчитал меня, но я проговорилась, что мы с вами не собираемся позволить этому делу заглохнуть, и он пригрозил мне…

— Пригрозил, вот как? — мрачно осведомился старик.

— Не знаю, что вы обо мне думаете. Я никогда в жизни так себя не вела. Должно быть, миссис Перл воображает меня истеричкой, бьющейся в припадках на ковре…

— Вы не знаете Бек Перл.

— Я бы вернулась домой — у меня домик в Роуэйтоне, — но я сдала его на лето до Дня труда. Мне так стыдно, Ричард. Я поеду ночевать в мотель или еще куда-нибудь…

— Беки заявила, что если я не привезу вас, то могу не возвращаться. Поезжайте за мной, Джесси.

В маленьком прибрежном коттедже Перлов Джесси впервые за несколько недель почувствовала себя в безопасности. Миссис Перл смотрела на нее, одобрительно улыбаясь, покуда ее муж и Ричард Квин суетились, пытаясь заставить ее чувствовать себя почетной гостьей.

— Вы совсем не такой уж людоед, мистер Перл, — сказала ему Джесси. — Вам известно, что я вас боялась?

Эйб бросил виноватый взгляд на жену.

— Он вас запугивал? — Бек Перл посмотрела на мужа.

— Я принесу ваш чемодан из автомобиля, мисс Шервуд. — Эйб Перл быстро вышел.

— Отнеси его в комнату Ричарда, Эйб!

— Миссис Перл, я не желаю и слышать об этом…

— Вы займете комнату Ричарда, Эйб и Ричард будут спать в одной комнате, а я пристроюсь здесь на кушетке. Это самое удобное место в доме.

— О нет…

— Именно так все и будет, — твердо заявила миссис Перл. — А сейчас я приготовлю ужин вам и Ричарду, а мы с Эйбом пойдем в кино.

Когда Перлы ушли, Джесси тихо сказала:

— Вам повезло, что у вас такие друзья, Ричард.

— Вам они нравятся?

— Они просто чудо.

— Очень рад, — просто сказал он. — А теперь принимайтесь за эту запеканку, иначе Беки расстроится. Эйб говорит, что она умеет готовить больше блюд из моллюсков, чем индианка из племени сивашей.

Потом Джесси мыла тарелки в кухоньке Бек Перл, а Ричард Квин вытирал их и ставил в шкаф, рассказывая ей о лете, проведенном с Перлами, и ни разу не спросил о том, что заставило ее просить убежища. Джесси слушала вполуха. «Я не должна чувствовать себя такой счастливой, — думала она. — Меня ждет очередное разочарование, как с Клемом…» Сравнивать их было нелегко и несправедливо. Клем был гораздо моложе — высокий, уверенный в себе, с быстрыми пальцами хирурга и вечно утомленными глазами. Даже сейчас, спустя много лет после его смерти, при мысли о нем Джесси чувствовала, как участился ее пульс… С Ричардом все было по-другому. Она не могла представить себе, чтобы они вот так просто мыли и вытирали посуду вместе с Клемом. Клем означал для нее жизнь, полную возбуждения, взлетов и падений, долгих периодов одиночества. А с этим спокойным человеком с чеканными чертами лица и седой щеточкой усов, в котором ощущались скрытые запасы сил и глубокое знание людей, она могла бы заниматься любыми повседневными обычными делами. Джесси инстинктивно чувствовала, что гордилась бы им… «Я должна остановиться!» — в отчаянии подумала она.

— Вы устали, — сказал Ричард Квин, глядя на нее. — Думаю, Джесси, вам лучше лечь спать.

— О нет! — воскликнула Джесси. — Я хочу рассказать вам обо всем, что произошло за последние дни. Пожалуйста, Ричард!

— Хорошо. Даю вам несколько минут — потом пойдете в постель.

Старик повесил сушиться посудное полотенце, и они перешли в маленькую гостиную. Он усадил Джесси на самый удобный стул, поднес огонь к ее сигарою и выслушал рассказ о попытке самоубийства Сары Хамфри и ее разговоре с Олтоном Хамфри.

— Странный тип, — сделал инспектор единственный комментарий и добавил: — Ваше время истекло, мисс Шервуд.

— Но разве мы не собирались поговорить о ваших планах?

— Не сегодня.

— А как насчет моих?

Он рассмеялся:

— В свое время я заставлял дрожать полицейских сержантов ростом шесть футов, но никогда не научусь справляться с женщинами. Ладно, Джесси, выкладывайте.

— Я поеду с вами.

— Это я знаю.

— Откуда? — Джесси была задета.

— Это не моя заслуга, — сухо произнес инспектор. — Олтон Хамфри заставил вас принять решение.

— Ну, я действительно не люблю, когда мне угрожают, — сказала Джесси, — но это не единственная причина.

— Ребенок?

— И еще кое-что.

Старик внимательно посмотрел на нее:

— Это может оказаться отнюдь не пикником, Джесси. — Он поднялся и начал мерить шагами комнату. — Я спрашиваю себя: не подвергаю ли я нас риску из чистого эгоизма? Дело очень странное. Почему убили ребенка? Пока подозреваемым был Фрост с его мотивом в виде наследства, это имело хоть какой-то смысл. Но после исключения Фроста состояние Хамфри уже не выглядит причиной. Мотив нужно искать в другом направлении. Вы видите какую-нибудь нить, Джесси?

— Я тоже думала об этом. Единственное, что мне пришло в голову, — наличие какой-то связи с усыновлением Майкла.

— Ага! — Инспектор снова сел и удовлетворенно кивнул. — Значит, это вы поняли. Ну и куда это вас привело, Джесси?

— Возможно, это имеет отношение к его настоящим родителям. В этой сделке ни одна сторона не контактировала с другой. Процедуру усыновления осуществил юрист, действующий в интересах обеих сторон.

Старик кивнул.

— Адвокат по имени А. Берт Финнер. Его так звали, верно?

— Да. Вы знаете его?

— Я знаю о нем. Это ловкий стряпчий по темным делам, который специализировался на черном рынке продажи детей тем, кто по какой-то причине не может легально усыновить ребенка. Если Хамфри имел с ним дело, то, вероятно, потому, что Финнер гарантировал ему отсутствие неприятностей и огласки. Важно то, Джесси, что Финнеру известны настоящие родители ребенка. Поэтому мы начнем с него.

— Но если настоящие родители не знают, кто усыновил Майкла…

— Не будем торопиться, — сказал Ричард Квин. — Завтра утром мы поедем в Нью-Йорк. А сейчас идите спать.

Он поднялся и взял ее за руку. Джесси усмехнулась:

— Вы заставляете меня чувствовать себя маленькой девочкой. Разве я не могу сказать, где собираюсь остановиться в Нью-Йорке?

— Ни слова, — твердо произнес он. — Вы остановитесь в моей городской квартире.

— Это невозможно, инспектор Квин!

Даже его шея покраснела.

— Я имею в виду, что переберусь куда-нибудь. Эллери еще долго не вернется из-за границы…

— Не говорите глупостей! Я не в том возрасте, чтобы беспокоиться о своей репутации. — Джесси засмеялась, наслаждаясь его смущением. — Но я не намерена выгонять вас из собственного дома.

— Я буду приходить каждое утро и завтракать с вами…

— Нет, Ричард. У меня в Нью-Йорке много подруг-медсестер, которые живут одни в маленькой квартире и не слишком этому рады. Но я вам благодарна…

Он выглядел таким несчастным, что Джесси импульсивно стиснула его руку и побежала наверх.

По какой-то причине Ричард Квин внезапно почувствовал себя бодрым. Он расхаживал по коттеджу, улыбаясь собственным мыслям и иногда глядя на потолок, пока Перлы не вернулись домой.

* * *

Утром в четверг Джесси целый час звонила по телефону в Нью-Йорк.

— Мне повезло, — сказала она Ричарду Квину. — Белл Берман — моя знакомая старшая сестра — хочет, чтобы я ехала прямо к ней. А Глория Сарделла — медсестра, у которой я стажировалась, — завтра отправляется в круиз на шесть недель и предлагает мне свою квартиру.

— Где именно они живут?

— Белл живет в Гринвич-Виллидж — на Западной Одиннадцатой улице. А Глория — на Семьдесят первой улице, возле Бродвея, в перестроенном доме без лифта.

— Выбирайте квартиру Сарделлы, — быстро сказал инспектор.

— Я тоже так подумала, потому что Глория сдаст мне ее в субаренду, а Белл ни за что не согласится, чтобы я делила с ней расходы. — Джесси посмотрела на него. — А какова ваша причина, Ричард?

— География, — усмехнулся он. — Я живу на Западной Восемьдесят седьмой. Мы будем менее чем в миле друг от друга.

— Будьте с ним осторожны, Джесси, — сказала Бек Перл. — Он настоящий волк.

— Как будто я не знаю!

Инспектор пробормотал, что пойдет собирать вещи, и спешно ретировался.

Джесси снова позвонила подруге договориться, что остановится в ее квартире на Западной Семьдесят первой улице, оплатила звонки, невзирая на протесты миссис Перл, и наконец они уехали в машине Джесси. Бек Перл махала им, стоя в дверях, как любящая родственница.

— Она такая славная, — сказала Джесси, свернув на дорогу в Тогасе, ведущую к Мерритт-Паркуэй. — И Эйб Перл тоже. Знаете, что он сказал мне сегодня утром перед уходом?

— Что?

— Он сказал, что вы стали другим человеком после… ну, после 4 июля. И он, кажется, безумно этому рад, Ричард. Перлы очень беспокоятся о вас.

Старик выглядел смущенным.

— Человеку нужен какой-то интерес в жизни.

— Да. Это дело…

— А при чем тут дело?

— Знаете, я начинаю верить, что вы действительно волк!

Они весело болтали всю дорогу до Нью-Йорка.

Джесси решила отвезти свой автомобиль в город, так как у Ричарда Квина не было машины, а автомобиль его сына был оставлен на хранение.

— Какой толк от ассистента без машины? — сказала она. — Ведь в вашем распоряжении больше нет полицейского водителя, Ричард. Мой драндулет может понадобиться.

— Хорошо, если вы позволите мне оплатить гараж.

— Ричард Квин, никто не оплачивает мои счета, кроме меня!

Они остановились у старого дома на Западной Восемьдесят седьмой улице, чтобы оставить багаж инспектора. Войдя в квартиру Квинов, Джесси потянула носом воздух и сразу же распахнула окна настежь. Потом она проветрила постели, с ужасом обследовала кухню и начала открывать стенные шкафы.

— Что вы ищете? — спросил старик.

— Свежее белье, пылесос. Вам же предстоит спать здесь сегодня! Кто присматривает за вашей квартирой?

— Некая миссис Фабрикант. Она должна приходить раз в неделю…

— Ручаюсь, что она два месяца носа сюда не совала. Вы занимайтесь своими делами — звоните по телефону и так далее, — а я приберу здесь немного, впервые мне представился шанс сделать уборку в квартире. Только вообразите себе, что ваш сын вернется в такой свинарник!

Инспектор удалился в кабинет Эллери с теплым чувством. Он даже не думал о пустом пространстве на стене его спальни, где раньше висел телефон прямой связи с Главным полицейским управлением.

Вернувшись в спальню, он застал Джесси в полном отчаянии.

— Это безнадежно. Нужно несколько часов, чтобы привести эту комнату в порядок.

— Но она выглядит чистой, как больничная палата! — воскликнул Ричард Квин. — Как вам удалось добиться этого так быстро?

— Ну, вы сможете спать здесь, не рискуя заработать холеру, но это все, — проворчала Джесси. — Быстро? Медсестра все делает быстро. А вы смогли связаться с этим Финнером?

— Да, после дюжины звонков. Он сказал, что будет в офисе всю вторую половину дня. Я не назначил время, Джесси, так как не знал, когда вы устроитесь на новом месте.

— Обо мне забудьте. Я не смогу въехать в квартиру Глории до половины пятого или без четверти пять. Она на работе с восьми до четырех.

— Но ведь она завтра уезжает! — удивился инспектор.

— Медсестры живут не так, как другие люди. Дайте мне умыться, и я отправлюсь с вами к мистеру Финнеру.

— Сначала мы пойдем на ленч в «Билтмор». С коктейлями.

— Чудесно! Я голодна, как волк.

— Я думал, волк — это я, — весело сказал он.

— Ну, ведь бывают и волчицы, не так ли?

Инспектор поймал себя на том, что насвистывает, как мальчишка, под уютный плеск воды в ванной.

* * *

Старое шестиэтажное здание с дребезжащим лифтом без лифтера находилось на Восточной Сорок девятой улице. На указателе в узком вестибюле фигурировало имя: «Финнер А. Берт. 622».

— Джесси, говорить позвольте мне.

— Как будто я знаю, что нужно сказать. Ричард, я кое о чем подумала.

— О чем? — быстро спросил он.

— Когда мы приехали на ту встречу около Пелема, чтобы забрать ребенка, Финнер остановил свою машину позади нашей, и я вышла, чтобы взять малыша. Он может узнать меня.

— Едва ли, но я рад, что вы меня предупредили. — Старик выглядел задумчивым. — Ладно, в случае чего мы этим воспользуемся. И, Джесси…

— Да? — Ее сердце начало колотиться.

— Мне будет легче, если Финнер станет думать, что я все еще работаю в управлении. Не удивляйтесь, если я буду вести себя как офицер полиции.

— Да, сэр, — кротко согласилась Джесси.

Комната номер 622 находилась на верхнем этаже в дальнем конце коридора с грязными желтовато-коричневыми стенами, где пахло пылью и старой мастикой для пола.

Старик улыбнулся Джесси и распахнул дверь. В маленьком офисе А. Берт Финнер приподнялся из-за стола, нахмурив брови.

— Входите, мисс Шервуд, — сказал Ричард Квин. — Не бойтесь — он вас не укусит. В этой игре он старый пес, верно, Финнер?

Джесси вошла в офис. Ей не пришлось притворяться испуганной — она действительно боялась.

Толстый мужчина опустился на вращающийся стул. Насколько Джесси помнила, на нем были тот же мятый синий костюм и такая же пропотевшая белая рубашка, что и в то утро возле Пелема. Тусклое помещение пропахло потом. В комнате не было ничего, кроме исцарапанного металлического стола, столь же обшарпанного кресла из искусственной кожи, скособоченной вешалки, на которой висела грязная фетровая шляпа, старого, запертого на замок шкафа для картотеки с четырьмя отделениями и вращающегося стула, жалобно постанывающего под весом Финнера. Стены того же желтовато-коричневого цвета, что и в коридоре, только более грязные, были голыми, если не считать большого календаря с рекламой детского питания, изображавшей розовощекого младенца в пеленках. Штора на единственном окне еле держалась и была вся в грязных пятнах.

Ричард Квин закрыл дверь, взял Джесси за руку и подвел ее к креслу.

— Садитесь, мисс, — сказал он и холодно посмотрел на толстяка: — Итак…

— Погодите. — Светло-голубые глазки Финнера скользнули от Джесси к старику и снова к Джесси. Он выглядел озадаченным. «Мое лицо кажется ему знакомым, — думала Джесси, — но он не может вспомнить, где его видел». Она удивлялась собственной нервозности. Толстяк не производил угрожающего впечатления. — Что это значит? Кто вы такие?

— Я звонил вам два-три часа тому назад, — сказал старик. — Помните слово ценой в несколько тысяч долларов, которое я упомянул, Финнер?

— Какое слово?

— Хамфри.

Круглое лицо стало еще шире.

— Ах да. И я сказал вам, что не знаю, о чем вы говорите.

— Но при этом упомянули, что будете здесь всю вторую половину дня. — Ричард Квин смотрел на него с презрением. — Ну, мы пришли, Финнер. На сей раз вы увязли по уши, не так ли?

— Кто вы? — снова спросил Финнер.

— Моя фамилия Квин. — Он достал маленький кожаный футляр и открыл его. Золотой значок блеснул в солнечном свете, пробивающемся сквозь пыльное окно.

Финнер быстро заморгал. Старик спрятал футляр в карман.

— Инспекторский значок, — сказал Финнер. — Ну, рад познакомиться, инспектор. А эта леди?..

Светлые глаза вновь устремились на Джесси. Она постаралась не опустить взгляд.

— Вы не узнаете ее, Финнер?

— Нет. — Толстяк улыбнулся, скрывая беспокойство. — А я должен ее узнать?

— Думаю, да, — сухо отозвался инспектор Квин, — учитывая, что она была няней ребенка, находившегося в тот день в машине Хамфри.

— Какая машина, какой день, какой ребенок? — запротестовал Финнер. — И кто такой этот Хамфри? Я не знаю никого с таким именем.

— Думаю, Финнер, мы с вами поладим куда быстрее, если вы начнете припоминать свои грехи. Мисс Шервуд, этот мужчина сидел за рулем «шевроле» утром в пятницу, 3 июня, который остановился позади лимузина Хамфри на пустынной улице возле Пелема, и передал мистеру Олтону К. Хамфри с острова Нер, штат Коннектикут, голубой сверток, в котором находился младенец примерно недельного возраста?

— Это тот самый человек, инспектор Квин! — дрожащим голосом ответила Джесси. Она думала, должна ли указать пальцем на толстого адвоката, как делают в зале суда в кинофильмах, но решила обойтись без этого.

— Леди ошибается. — Финнер прочистил горло. — Она не видела меня в указанном месте, в указанное время, совершающим указанный поступок.

— Как вы можете лгать? — возмутилась Джесси. — Я видела вас собственными глазами, а у вас достаточно приметная внешность.

— Я сделал на этом карьеру, мисс, — заметил толстяк. — Хотя меня могла подвести память. У вас имеется что-нибудь, способное подстегнуть ее, инспектор? Скажем, подтверждающий свидетель?

— Целых три, Финнер. Мистер и миссис Хамфри и их седовласый розовощекий шофер.

— Вы имеете в виду шофера, который в то утро вел автомобиль Хамфри? — задумчиво спросил Финнер.

— Вот именно.

— Но откуда вы знаете, инспектор, что он подтвердит заявление этой леди? Я не вижу его здесь?

— Ну, мы можем скоро это выяснить. Не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном?

— Ладно, избавлю вас от хлопот. — Несколько секунд Финнер молча посасывал нижнюю губу, затем повернулся на вращающемся стуле, заложил руки за жирные складки затылка и уставился в окно. — Предположим, я признаюсь, что был там в тот день, — обратился он к окну. — Ну и что из того?

Джесси посмотрела на Ричарда Квина, но он покачал головой.

— Вас интересует, какими сведениями я располагаю?

— Понимайте как хотите.

— Ну, слушайте. Вы специализировались на незамужних матерях. Вы находите покупателя, организуете женщине роды в больнице под фальшивым именем, платите ей — деньгами покупателя — и забираете ребенка, когда мать выписывают из больницы. Потом вы передаете ребенка покупателю, вероятно, вместе с поддельным свидетельством о рождении, получаете гонорар и ищете следующего клиента. Самое приятное в этом рэкете, Финнер, что все участники помалкивают о вас из чисто личных интересов. Как видите, мне известно многое.

— Я ничего не слышал, — сказал Финнер, все еще глядя в окно, хотя слушал в оба розовых уха.

— Я не собираюсь привлекать вас к суду за грязный способ зарабатывать деньги, которые вы тратите в злачных местах, Финнер. Это вам еще предстоит, когда наши ребята соберут достаточно доказательств. Но если вас беспокоит ответственность за подпольную торговлю детьми, то сейчас она меня не интересует. Я охочусь не за вами.

— О чем вы? — Финнер повернулся так резко, что пружины стула скрипнули.

— Вам придется сообщить мне, кто настоящие родители ребенка Хамфри.

Финнер уставился на него:

— Вы шутите?

— И не думаю, Финнер, — сказал старик.

Джесси затаила дыхание.

Толстяк рассмеялся:

— Даже если предположить, что чепуха, которую вы здесь болтали, инспектор, соответствует действительности — а я не собираюсь это признавать, — почему я должен с вами откровенничать? В таком рэкете маклер работает при условии строгой конфиденциальности — так мне говорили. Сболтнешь лишнее — и тут же вылетишь из бизнеса. Вы отлично это знаете.

— Я знаю, что вы погрязли в этом по самую макушку, Финнер. Конечно, вам известно, что ребенок мертв?

— Мертв? — Финнер сдул со стола пыль.

Джесси, словно зачарованная, смотрела, как шевелятся его толстые губы. — Припоминаю, что читал про какого-то младенца по фамилии Хамфри, которого нашли задохнувшимся в кроватке. Это тот ребенок, которого вы пытаетесь на меня повесить, инспектор?

— Он самый.

— Круто. Я люблю детишек — у меня самого трое. Но ведь это был несчастный случай, верно?

— Это было убийство.

Туша Финнера всколыхнулась, как кит, всплывающий на поверхность.

— Черта с два. Я тоже почитываю газеты. Коронерское жюри вынесло вердикт о смерти в результате несчастного случая. Дело закрыто. Зачем вы пудрите мне мозги, инспектор?

— Это было убийство, Финнер.

Судорожно глотнув, толстяк подобрал со стола стальной ножик для разрезания конвертов, начал чистить им ногти, но тут же положил его на стол.

— Новые данные?

Ричард Квин не ответил. Он молча смотрел на пухлые руки Финнера, пока тот не спрятал их под стол.

— Слушайте, инспектор, — быстро заговорил он. — Вы поставили меня в затруднительное положение. Разумеется, я не признаю себя виновным ни в какой степени, но, возможно, сумею раздобыть для вас кое-какую информацию о настоящих родителях ребенка. Один из моих деловых партнеров…

— Мне безразлично, как вы себя называете. Я хочу получить эти имена.

— Какой сегодня день?.. Четверг. Я ничего не обещаю, инспектор, но, быть может, мне удастся сделать большее.

— Что именно?

— Возможно, моему партнеру удастся привести их в мой офис для встречи с вами.

— Это было бы превосходно, Финнер. Когда?

— Скажем, в эту субботу — 20-го. В четыре часа дня вас устроит?

— Когда дом опустеет, а? Я всегда говорил, что для маленького сборища нет ничего лучше пустого офисного здания.

— Не люблю убийств. — Финнер шумно дышал. — Если я сделаю это для вас, инспектор, у меня не будет неприятностей? Даете слово?

— Никаких обещаний, Финнер. Но сотрудничество еще никому не вредило. — Ричард Квин посмотрел на Джесси Шервуд: — Это все, мисс Шервуд. Спасибо за работу.

— За работу? — ошеломленно переспросила Джесси.

— За опознание. — Он помог ей встать. — Свяжетесь со мной в субботу после полудня, Финнер.

Толстяк печально кивнул.

* * *

В пятницу утром Джесси позвонила Ричарду Квину из квартиры Глории Сарделлы и сообщила, что будет занята весь день: она должна проводить подругу в круиз и устраиваться на новом месте. Когда он стал уговаривать ее пообедать с ним, Джесси заколебалась, потом попросила его позвонить позже. Старик позвонил в пять, но она сказала, что очень утомлена и будет скверной компаньонкой, поэтому собирается съесть сандвич и лечь спать.

— Мне кажется, я не видел вас уже годы, — пожаловался он. — По крайней мере, позвольте мне сводить вас куда-нибудь позавтракать следующим утром.

— Лучше на ленч. Признаюсь, Ричард, я немного нервничаю из-за завтрашней встречи. Может быть, мне придется пожимать руку, которая прижала подушку к личику Майкла…

— На это немного шансов.

— Что вы имеете в виду? Ведь Финнер сказал…

— Я знаю, что сказал Финнер, — прервал инспектор. — Эта болтовня насчет возможности привести настоящих родителей ребенка к нему в офис была уловкой. Финнеру нужно время, чтобы надавить на них и посмотреть, какую информацию можно из них вытянуть.

— Но если он не предъявит их завтра…

— Тогда он предъявит их имена. В конце концов, А. Берт Финнер больше всего заботится об А. Берте Финнере. Так когда мы встретимся завтра, Джесси?

— Давайте в начале второго.

— Так поздно? — В его голосе звучало разочарование.

— Ну, ведь ваша встреча с Финнером состоится не раньше четырех. Сколько времени вы обычно тратите на ленч?

Старик положил трубку, чувствуя себя покинутым. Большую часть дня он провел на Сентр-стрит, заходя в разные комнаты, листая подшивки недавних приказов, чтобы посмотреть, кого наградили и повысили, болтая со старыми приятелями в основном здании Главного полицейского управления и в филиале на углу Брук-стрит. Они были рады его видеть, но он вышел удрученным. Пятница была для дежурных полицейских самым хлопотным днем недели, и старик чувствовал себя лишним.

Квартира Квинов не послужила ему достойным убежищем. Она казалась пустой и унылой.

«Как пенсионеры распоряжаются своим временем? — удивлялся старик. — Сколько газет можно прочитать? Сколько фильмов посмотреть? Сколько часов провести на скамейке Центрального парка, наблюдая за воркующими голубями и влюбленными? Как долго можно болтаться среди коллег, которые заняты работой, прежде чем они дадут тебе понять, что ты путаешься у них под ногами?»

В пятницу вечером Ричард Квин лег спать в четверть десятого, искренне желая, чтобы сейчас было четыре часа дня субботы.

* * *

— Не знаю, с чем мне предстоит столкнуться, — тихо сказал он. — Помните, что я вам говорил.

— Но почему я не могу пойти с вами, Ричард? — прошептала Джесси.

— Это уравнение со многими неизвестными. По всей вероятности, Финнер в офисе один, но жизнь детектива полна сюрпризов.

— Я ваш ассистент, — напомнила она.

— Слушайте меня, Джесси. Я войду, а вы подождете в конце коридора. На всякий случай держите дверцу лифта открытой, чтобы кабина не могла спуститься. Если я сочту, что все в порядке, то подам вам сигнал из дверей. Старайтесь не попадаться никому на глаза. Если услышите шум, быстро уходите.

— Нечего меня караулить!

— Вы слышали меня, Джесси?

— Лучше идите.

— Не забудьте, что я вам сказал. — Инспектор окинул взглядом коридор. — Если с вами что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.

— Забавно, — сказала Джесси с нервным смешком. — Я как раз думала о том же.

Он уставился на нее, потом усмехнулся, сжал ее руку и быстро зашагал по коридору.

Джесси видела, как старик остановился у комнаты номер 622, приложил ухо к двери, потом выпрямился и постучал. Сразу же после этого он повернул ручку и, когда дверь поддалась, вошел внутрь.

Через несколько секунд дверь закрылась.

Здание превратилось в островок тишины среди шумного мира.

«Не будь дурой, — сказала себе Джесси. — Инспектор занимался такими делами всю жизнь. Он не мог бы стать ветераном полиции, не научившись справляться с насилием. В любом случае бояться нечего. Толстяк явно безвреден — он скорее побежит как кролик, чем станет рисковать своей шкурой. А другой… другие, кем бы они ни были, вероятно, напуганы еще сильнее, чем я».

Но ее сердце продолжало бешено колотиться.

Ричард Квин выглядел смущенным, как юноша на первом свидании, когда зашел за ней в квартиру Глории и во время ленча тоже. И таким щеголеватым. Он выгладил костюм, начистил до блеска туфли и преподнес ей букетик резеды.

— Продавщица думала, что я сошел с ума, — признался он. — Кажется, теперь никто не покупает резеду для букетов. Но я вспомнил, как любила ее моя жена…

Джесси не хватило духу сказать ему, что зеленоватая резеда не подходит к зеленому льняному костюму, который она надела. Или что женщина не всегда довольна, когда мужчина дарит ей цветы, которые любила его жена, пусть даже умершая тридцать лет назад. Она восторгалась букетом, прикрепляя его к жакету, а потом отправилась в спальню Глории и переодела шляпку, к которой резеда также не подходила.

«Беда в том, — думала Джесси, — что дело не во мне. Он просто заново открывает для себя мир женщин».

Когда она вчера сидела в одиночестве в квартире Глории Сарделлы, ей в голову пришла пугающая мысль. Любая другая женщина могла проделать с ним то же самое…

Что же происходит в офисе?

Она напрягала слух, но не слышала ничего, кроме транспорта на Сорок девятой улице.

Джесси днем и ночью размышляла о своем поведении. Как она могла оказаться в чужой квартире в Нью-Йорке, который ненавидела? Как могла пуститься в авантюру вместе с мужчиной, которого едва знала? И этот звонок Белл Берман… «Что это я слышала о тебе и о каком-то мужчине, Джесси?» Конечно, ей проболталась Глория, которая видела его в четверг после их визита в офис Финнера и потом стала ее расспрашивать… Джесси то и дело порывалась позвонить Ричарду и сказать ему, что это было ошибкой, что они оба слишком стары и не годятся для подобных дел. «Давайте расстанемся добрыми друзьями — я вернусь к моим подкладным суднам и катетерам, а вы загорайте на пляже…»

«Что я здесь делаю? — спрашивала себя Джесси. — Я должна была вернуться в родильный дом, проверять медкарты, слушать болтовню миссис Джоунс о том, как она рожала целых девять часов и как заставит мужа заплатить за все, что ей пришлось пережить, и думать тем временем, смогу ли я удержаться на ногах до полуночной смены…»

Ричард Квин вышел в коридор.

Джесси вздрогнула. Она даже не слышала, как открылась дверь комнаты номер 622.

Он стоял в коридоре и знаком подзывал ее.

Джесси поспешила к нему.

Инспектор казался напряженным и сосредоточенным. Он открыл дверь не более чем на дюйм и удерживал ее за ручку в таком положении.

— Я могу войти, Ричард? — прошептала Джесси.

— Зависит от вас, Джесси. — Даже его голос звучал настороженно. — От того, как много вы можете выдержать.

— Что? Разве Финнера нет в офисе?

— Он там. И он мертв.

Глава 3

А ЗАТЕМ ЛЮБОВНИК

Мертвый толстяк походил на огромный воздушный шар, из которого выпустили воздух. Он сидел на вращающемся стуле с поникшей головой и свисающими вниз руками. Стул был наполовину повернут от стола, как будто он пытался встать. Весь его левый бок промок от крови.

В груди Финнера торчала металлическая рукоятка ножа. Джесси узнала стальной нож для разрезания конвертов, который она видела на его столе в четверг.

— Оставайтесь на месте, Джесси. — Инспектор Квин закрыл дверь. — И крепко держите сумочку обеими руками — тогда они перестанут дрожать. Старайтесь не смотреть на него.

— Мне уже пару раз приходилось видеть убитых, — отозвалась Джесси, вцепившись в сумочку.

Старик обошел стол, заглянул под него, потом выпрямился и посмотрел в окно.

— Наверняка никто ничего не видел. — Окно выходило на высокую глухую заднюю стену фотоэлектрического завода на соседней улице.

— Кольцо с ключами лежит на полу у стола — оторвалось от петли на его брюках. Ключ все еще в замке шкафа с картотекой. Кто-то очень спешил, Джесси.

— Может быть, мы должны…

— Не двигайтесь с места.

Двое суток назад толстяк сидел на том же стуле, в том же костюме и такой же пропотевшей рубашке, теперь наполовину окрасившейся его собственной кровью. Он напоминал воздушный шар из тех, которые вешают у входа в универмаг «Мейсис» на День благодарения, по которому растеклась краска и в котором торчал нож. Выходит, больше не будет торговли детьми «из-под прилавка», и незамужним матерям придется искать «рынок сбыта» в другом месте. А сколько довольных клиентов, прочитав о толстяке, посмотрит на своих жен или мужей, прижимая к груди «покупку»? Воздвигнет ли миссис А. Берт Финнер надгробие с надписью «Мужу и отцу» и будет ли оплакивать покойного кормильца? И сколько девиц из ночных клубов прольют почерневшую от туши слезу из-за того, что заработанные на детях пятидолларовые банкноты больше не будут попадать в их чулки?

Джесси с трудом сдерживала истерический смех.

Инспектор обернул носовой платок вокруг правой руки, снова подошел к вращающемуся стулу и склонился над Финнером. Когда он выпрямился, в руке у него был бумажник. Он раскрыл его.

— Набит купюрами, Джесси.

Старик аккуратно вернул бумажник на прежнее место.

— Значит, это не ограбление? — Голос Джесси был таким напряженным, как и его.

— Нет.

Инспектор окинул взглядом крышку стола. Там находились дневная газета, раскрытая на спортивном разделе, шариковая ручка, телефон с прикрепленным к нему блокнотом, наполовину пустая пачка сигарет с фильтром, карманная зажигалка и дешевая стеклянная пепельница с отбитыми уголками, полная окурков и пепла. Старик присел на корточки, разглядывая верхнюю страницу блокнота, потом повернул ногтем несколько окурков в пепельнице.

— На оторванной странице блокнота ничего не было написано. Никаких следов помады на окурках. А корзина под столом пуста, за исключением пустой пачки из-под сигарет той же марки, что и эти. Все это принадлежит Финнеру. Убийца не оставил никаких следов. Хладнокровный тип.

— Как насчет ящиков стола? — Джесси облизнула губы.

Инспектор усмехнулся:

— Предоставлю их ребятам из отдела убийств. Финнер наверняка не хранил в столе ничего важного — на ящиках нет замков. — Он посмотрел на нее. — Сколько времени, по-вашему, он мертв? Спрашиваю вас, как медработника.

— Трудно сказать.

— Попытайтесь.

— Сегодня жаркий день. Окно закрыто… По крайней мере, могу я к нему прикоснуться?

— Нет.

— Мне уже приходилось иметь дело с трупами, Ричард.

— Обойдемся без этого.

Джесси задумалась.

— Судя по виду крови, он мертв около часа. Но я могу ошибиться.

Старик легонько коснулся тыльной стороной левой ладони щеки мертвеца и кивнул. Потом он подошел к шкафу для картотеки и потянул за ручку верхний ящик, который выскользнул со скрипом, вызвавшим у Джесси зубную боль.

Ящик содержал пять конвертов, на которых красными чернилами были написаны фамилии: на первом конверте — «Абрамсон», на последнем — «Даффи». Инспектор закрыл ящик и выдвинул следующий. В ряду конвертов на расстоянии примерно двух третей от начала виднелся промежуток. На конверте перед ним стояла фамилия «Хамберт», а на следующем конверте — «Хьюз».

— «Хамфри» отсутствует, — негромко заметил Ричард Квин.

— Возможно, на конвертах фамилии матерей, а не усыновителей, — предположила Джесси.

Старик посмотрел на нее:

— Вы толковая женщина, Джесси. — Он проверил содержимое одного из конвертов, используя обмотанную платком руку. — Тем не менее, вы не правы. Здесь фамилии усыновителей.

Пробежав глазами надписи на конвертах, инспектор задвинул второй ящик и занялся третьим и четвертым. Покончив с нижним ящиком, он поднялся:

— Сомнений нет, Джесси. Убийство Финнера связано с коннектикутским делом. После нашего визита в четверг Финнер попытался вытянуть информацию о смерти Майкла у одного или обоих настоящих его родителей. Поэтому они заткнули ему рот и забрали все документы об усыновлении. Вероятно, Финнер был единственным посторонним, знавшим, по крайней мере, настоящую мать Майкла, больницу, где он родился, и другие факты, которые могли привести к идентификации.

— Тот же самый человек убил ребенка, — медленно произнесла Джесси. — Значит, мы идем по правильному следу.

— Но сели на мель, — мрачно отозвался Ричард Квин. — Так как содержимое конверта уничтожено, мы снова в тупике. Вопрос в том, куда двигаться теперь.

Он бросил угрюмый взгляд на А. Берта Финнера, но тот был не в состоянии что-либо посоветовать.

— Думаю, Джесси…

Зазвонил телефон.

— Неужели вы собираетесь ответить? — в ужасе прошептала Джесси. — Ради бога, Ричард!..

— Ш-ш!

Все еще обмотанной носовым платком правой рукой он снял трубку с рычага и произнес: «Да?», подражая хриплому голосу Финнера.

Джесси закрыла глаза. Она услышала безошибочный тембр телефонистки. Старик повторил «да?» тем же хриплым голосом, телефонистка что-то ответила, и наступило молчание.

— Вызывает Нью-Хейвен, — сказал инспектор Джесси.

— Нью-Хейвен? — Джесси широко открыла глаза.

— Это может поссорить меня с моими бывшими коллегами, но я здесь, а их нет… Да?

В трубке послышался отрывистый мужской голос:

— Говорит доктор Сэмюэл Дуэйн. Мистер Олтон К. Хамфри здесь?

— Хамфри? — переспросил Ричард Квин голосом Финнера. — Зачем он вам нужен?

— Это строго конфиденциально. — Голос доктора звучал настойчиво. — Я должен поговорить с мистером Хамфри.

— Вам придется сообщить мне, в чем дело, мистер Дуэйн. — Старик подмигнул Джесси.

— Я лечащий врач миссис Хамфри. Она… ей стало хуже, и я должен найти ее мужа. Вы не знаете…

— Насколько хуже?

— Слушайте, мистер Хамфри здесь или нет?

— Нет, доктор, но, может быть, я смогу отыскать его для вас. Вы звонили в его летнюю резиденцию в Коннектикуте?

— Вы что, приятель, принимаете меня за идиота? Его экономка сказала мне, что он вчера уехал с острова Нер в маленьком автомобиле, который вел сам, и обещал вернуться вечером или завтра.

— Он сообщил, куда едет?

— Нет! Она дала мне телефонные номера всех мест, где он мог быть — клубов, квартиры на Парк-авеню, его дома в Конкорде, даже родственников миссис Хамфри в Массачусетсе. Но я не смог его отыскать. У вас есть какая-нибудь идея насчет того, где он может находиться? Насколько я понимаю, вы выполняли для него конфиденциальную юридическую работу.

— Кто вам это сказал?

— По-моему, шофер назвал ваше имя. Какая разница? — Казалось, доктор Дуэйн вот-вот взорвется. — Скажете вы мне что-нибудь конкретное или нет? Повторяю, это срочно!

— Боюсь, я не могу вам помочь, доктор. Но если я получу от него какие-нибудь известия…

Доктор Дуэйн бросил трубку. Ричард Квин тоже опустил трубку на рычаг и посмотрел на Джесси:

— Странно…

— Что он сказал, Ричард?

Старик передал ей содержание разговора.

— Но я не вижу в этом ничего странного, кроме того, что он позвонил сюда, как раз когда…

Инспектор покачал головой и нахмурился, глядя на Финнера.

— Джесси, — заговорил он наконец, — я хочу, чтобы вы отправились домой.

— Без вас?

— Я должен уведомить полицию. Об убийстве следует сообщать немедленно.

— Тогда почему вы не сняли трубку и не позвонили, как только вошли сюда?

— Вас не проведешь, Джесси, — вздохнул он. — Возможно, я чувствую, что это мое дело — мое и ваше… Мы с вами знаем, что два убийства связаны друг с другом, но, так как исчез конверт «Хамфри», у полиции нет причин связывать убийство Финнера с удушением ребенка в Коннектикуте, которое назвали несчастным случаем.

— Не лучше ли попросить, чтобы вас восстановили на службе, Ричард? Если они будут знать, что вы участвовали в этом с самого начала, то, возможно, дадут вам разрешение вести расследование.

Инспектор печально улыбнулся:

— Так дела не делаются. В Главном полицейском управлении Нью-Йорка две тысячи детективов, не говоря уже примерно о двадцати тысячах мужчин и женщин на другой полицейской работе. Они не нуждаются в старике Квине. Пошли, Джесси, я провожу вас на улицу. Не хочу, чтобы какой-нибудь сторож заметил вас.

Джесси оглянулась назад, прежде чем он закрыл дверь.

Толстяк по-прежнему сидел на стуле, как шар, из которого выпустили воздух.

* * *

Телефон зазвонил уже после одиннадцати ночи.

— Джесси?

— Ричард, почему вы не звонили раньше?! — воскликнула Джесси. — Где вы? С вами все в порядке?

— Абсолютно все. Я в Главном управлении, треплюсь с ребятами. Собираетесь ложиться спать?

Джесси поняла, что он не может ни говорить свободно, ни приехать.

— Сейчас мы не сможем увидеться, не так ли?

— Да. Позвоню вам утром.

— Доброй ночи, Ричард.

Джесси положила трубку и окинула взглядом накрытый стол. Она купила маленькие стейки, картофель-фри и овощи для салата в магазине деликатесов на Семьдесят второй улице, думая побаловать инспектора домашней готовкой. Значит, вот какова жизнь жен полицейских…

«О чем я думаю?» — упрекнула себя Джесси и пошла спать.

В воскресенье утром она еще была в старом халате и папильотках, когда в дверь позвонили. Джесси приоткрыла дверь, не снимая цепочку, чтобы посмотреть, кто пришел.

— Ричард!

— Так я и думал, что удивлю вас, — усмехнулся он. — Я принес воскресные газеты, холодный сок, свежие булочки, яйца… У вас найдется ветчина? Я забыл про нее. Где вы, Джесси?

— Вы не должны были так поступать! — простонала Джесси, прислонившись к двери. — Разве вы не знаете, как женщина выглядит по утрам? Я сниму цепочку, но не смейте входить, пока не досчитаете до десяти!

— Хорошо, — послушно согласился старик.

Когда Джесси вышла из маленькой спальни, он сидел на краю стула с бумажной сумкой на коленях.

— Ричард Квин, я могла бы задушить вас! Есть ли что-нибудь более кошмарное, чем женщина в бигуди? Не сидите, как чурбан. Дайте мне эту сумку.

— Прошу прощения. — Инспектор выглядел таким удрученным, что Джесси рассмеялась. — Но я думал, что вы выглядите прекрасно. Я уже давным-давно не видел женщину в бигуди.

— В том-то и дело. — Джесси отнесла сумку в кухонную нишу и начала разбирать ее.

— Я сказал что-нибудь не то, Джесси? — с беспокойством спросил он.

— Господи, конечно нет. Займитесь чем-нибудь полезным. Ветчины у меня нет, но в холодильнике вы найдете пару маленьких стейков и коробку картофеля-фри. Как это на ваш вкус?

— О, превосходно!

Только наливая гостю вторую чашку кофе, Джесси рискнула спросить:

— Ну, что происходило вчера?

— Не так много, — отозвался он беспечным тоном. — Сначала прибыл автомобиль с патрульным и сержантом из 17-го участка — я хорошо знаю обоих. Потом пара детективов оттуда же, а после них куча старых друзей — заместитель старшего инспектора Том Мэки, курирующий Восточный Манхэттен, шеф детективов Брайни Фелан, ребята из убойного отдела. Совсем как в старые времена.

— А что сказал старый друг, когда они спросили, каким образом он наткнулся на труп? — осведомилась Джесси.

Инспектор поставил свою чашку.

— Я солгал. Это звучало не слишком убедительно, но думаю, мне удалось их одурачить. — Он пожал плечами с виноватым видом. — Полагаю, солидный полицейский стаж имеет значение, особенно когда лжешь друзьям.

— И что же вы им наплели, Ричард? — спокойно спросила Джесси. — Я должна знать на случай, если они станут расспрашивать меня.

Старик посмотрел на нее с восхищением, потом уставился в пол.

— Я сказал, что сходил с ума от безделья, поэтому начал вспоминать разных крыс, которых нам не удалось прищучить — в том числе Финнера и его грязный рэкет. Вот я и подумал, что было бы не плохо разузнать что-нибудь о нем — ведь на него у нас даже не было досье. Поэтому я заглянул к Финнеру в четверг, не став его уведомлять, что вышел в отставку, и дал понять, что нам удалось кое-что раскопать о его делишках — согласно теории, что, если пугаешь крысу, она впадает в панику. Финнер якобы намекнул на взятку, если я отзову от него ребят, я притворился, что согласен, и назначил новую встречу на вторую половину субботы, а когда пришел, то обнаружил его мертвым. Вот моя история, Джесси, и да смилуется Господь над моей душой.

— Но это не совсем ложь, — быстро возразила Джесси. — Она не так уж далека от правды.

— Всего лишь на миллион миль, — усмехнулся старик. — Это худшая разновидность лжи. Я не сообщил ничего, что могло бы помочь им. Пожалуй, Джесси, я выпью еще чашечку.

Она молча налила ему кофе.

— Теперь они сбиты со следа, — продолжал он, помешивая кофе. — Они считают, что Финнера убил тот, кто хотел заглянуть в его картотеку с целью шантажа, но его, вероятно, спугнули. Также они не сбрасывают со счета возможность, что ответ можно отыскать в одном из ночных заведений, которые посещал Финнер, поэтому проверяют всех девочек, с кем он имел дело. Некоторые из них связаны с весьма крутыми ребятами. Короче говоря, полиция занимается всеми версиями, кроме правильной. — Старик ткнул носком ботинка лежащие на полу воскресные газеты. — Можете все об этом прочитать.

— Не огорчайтесь так, Ричард. — Джесси склонилась над столом и взяла его за руку, которую он крепко сжал.

Покраснев, она высвободила руку и стала собирать тарелки.

— Что нам делать теперь?

Ричард Квин поднялся и начал помогать ей.

— Ну, проблема по-прежнему в том, кто настоящие родители ребенка.

— Не вижу, как мы теперь сможем это узнать.

— Есть способ.

— В самом деле? Какой?

— Разве у каждого новорожденного в больнице не снимают отпечаток ручки на случай необходимости опознания?

— Или ножки. — Джесси кивнула. — Сейчас в большинстве роддомов берут отпечатки ножек.

— Зная методы Финнера, можно предполагать, что он обеспечил матери роды в больнице. Нам нужно заполучить отпечатки Майкла. Конечно, это означает эксгумацию…

— А что, если я скажу вам, инспектор, что у меня есть отпечатки его ножек? — осведомилась Джесси, не отворачиваясь от раковины.

— Что?!

— Миссис Хамфри купила одну из книг, которые выпускает Чикагский родильный дом — знаете, где записывают питание, рост зубов и так далее. Там есть место для отпечатков ног. Я сама прижала ножки Майкла к этой странице.

— И у вас есть эта книга? — недоверчиво спросил старик.

— Да. После похорон я спросила у миссис Хамфри, куда ее положить. Она устроила истерику и велела мне убрать книгу подальше, так как не желает ее больше видеть. Поэтому я присвоила ее. — Джесси с вызовом добавила: — Он был куда в большей степени моим ребенком, чем ее… Подождите, я принесу книгу. Она в одном из моих чемоданов.

Джесси вышла в спальню и вернулась с большой книгой в ярко-голубой обложке.

— Конечно, мы не могли указать никаких дат, кроме даты рождения… — Она осеклась. — Дата рождения!

— Превосходно! — торжествующе воскликнул инспектор. — При наличии отпечатков ножек и даты рождения остается только найти больницу. Финнер передал ребенка Хамфри в Пелеме, поэтому все шансы за то, что он забрал его из нью-йоркского роддома. Завтра я сделаю фотокопии отпечатков, и… Джесси, что с вами?

Она смотрела затуманившимися глазами на миниатюрные черные отпечатки ножек.

— Ничего, Ричард. — Отвернувшись, Джесси стала искать носовой платок.

Старик хотел прикоснуться к ней, но смущенно отдернул руку.

— Это жестокий бизнес, Джесси…

— Он был таким маленьким, — всхлипывала она. — Я целовала ему пальчики на ножках один за другим, а он улыбался… — Джесси сердито высморкалась. — Простите. Не знаю, что со мной происходит последние дни.

— Вы женщина. Возможно, раньше вам не хватало времени осознать это, Джесси.

Она все еще не смотрела на него.

— Что я должна делать, Ричард?

— Прежде всего понять свое положение.

— Мое положение? — Джесси резко повернулась.

— Если бы я знал, что у вас есть эта книга, то никогда не позволил бы вам в этом участвовать. Это опасная штука, Джесси. Финнера убили, потому что он был звеном в цепи, ведущей к матери маленького Майкла. Книга с отпечатками его ножек — еще одно такое звено. Кто знает, что она у вас?

Джесси опустилась на стул.

— Полагаю, только Сара Хамфри. А может, и она не знает. Она, вероятно, думает, что я ее уничтожила.

Старик нахмурился:

— Возможно, убийца считает так же. Или не знает о существовании книги. В любом случае, Джесси, вы должны следить за каждым вашим шагом. Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне нравится то, что вы живете в этой квартире одна. Я бы хотел…

— Да?

— Ну, в дневное время я могу быть вашим телохранителем. — Он улыбнулся. — Чем бы вы хотели заняться сегодня?

* * *

— Работа предстоит долгая, Джесси, — сказал Ричард Квин, прежде чем отправиться во второй половине дня в понедельник в город с фотокопиями отпечатков. — Только в Манхэттене и Бронксе не меньше семидесяти пяти — восьмидесяти больниц, не говоря уже о Бруклине, Квинсе, Стейтен-Айленде, Уэстчестере, Лонг-Айленде и прилегающих районах штата Нью-Джерси.

— Почему бы не начать с родильных домов? — предложила Джесси. — Это кажется наиболее логичным.

— Именно поэтому Финнер должен был избегать их. И он, безусловно, не пользовался учреждениями вроде нью-йоркского госпиталя для подкидышей или приюта для матерей-одиночек. Нет, думаю, он предпочитал большую больницу общего профиля, где его племенные кобылы могли легко затеряться в суете. Давайте начнем с них.

— Тогда составим список и разделим его между нами. Это сэкономит половину времени.

— Я не могу терять вас из виду, — твердо сказал инспектор. — Кроме того, я сомневаюсь, чтобы вы могли получить доступ к больничным архивам даже в тех местах, где вас знают. А с моим значком доступ мне обеспечен.

Во второй половине дня в среду, на третий день поисков, когда они выходили из больницы на Восточной Восьмидесятой улице, Джесси спросила:

— Что-то не так, Ричард? Вы весь день ведете себя странно. Ведь вы сами говорили, что поиски будут долгими.

Инспектор повел Джесси через улицу к ее автомобилю.

— Я не думал, что это заметно, — сухо сказал он.

— Меня вам не обмануть. Когда вы из-за чего-то беспокоитесь, то становитесь напряженным и молчаливым. В чем дело?

— Следите за зеркалом заднего вида.

Старик завел «додж», и машина тронулась.

Джесси скользнула поближе к нему, не сводя глаз с зеркальца. Когда они свернули за угол, черный седан «крайслер», сильно нуждавшийся в мойке, выехал из переулка и последовал за ними. Некоторое время он держался позади них, и Джесси смогла разглядеть лицо водителя — скуластое, угловатое и серое. Больше в машине никого не было.

Потом «додж» и «крайслер» разделили другие машины, и Джесси потеряла преследователя из виду. Но когда инспектор свернул на запад через несколько кварталов к северу от больницы, Джесси увидела, что мужчина с серым лицом повернул туда же.

— За нами следуют. — Во рту у нее пересохло.

— Он весь день висел у нас на хвосте.

— Полицейский детектив?

— Полицейские детективы обычно работают парами.

— Тогда кто он?

— Второсортный частный детектив по имени Джордж Уирхаузер. У него офис возле Таймс-сквер. В основном добывает доказательства для развода. Репутация у него дурная — за ним порядочно сомнительных дел, — но он всегда умудрялся избегать открытых нарушений закона, боясь потерять лицензию.

— Но почему он следит за нами?

— Не знаю. — Ричард Квин выглядел мрачным. — Нет смысла пробовать оторваться от него, учитывая то, что он уже видел сегодня. Хвост может быть палкой о двух концах — он следит за нами, а мы за ним. Может быть, нам удастся им воспользоваться.

— Выглядит он ужасно крутым.

— Это один из его приемов, — с презрением отозвался старик. — Сплошная показуха, Джесси. Не тревожьтесь из-за него.

Уирхаузер следовал за ними до начала одиннадцатого, когда они поставили на ночь машину Джесси в гараж на Семидесятой улице, где она договорилась о месячной парковке. Когда они прошли по Семьдесят первой улице и остановились у дома Глории Сарделлы, «крайслер» проехал мимо, набирая скорость, и больше не появился.

— Слава богу, — сказала Джесси. — Он действовал мне на нервы. Вы не подниметесь, Ричард? Я приготовлю кофе.

— Нет, Джесси, ложитесь спать.

— Я немного устала, — призналась Джесси. — Вы настолько чуткий, что заметили это… Ричард!

— Да?

— Там еще один!

— Еще кто? — Он казался спокойным.

— Еще один человек следует за нами! Я заметила его у гаража, а теперь он в подъезде напротив!

— Вы явно выбрали не ту профессию, — усмехнулся инспектор.

— Ричард, что вы делаете?..

Он взял ее за локоть и перевел ее через улицу к дому напротив. Мужчина, наблюдавший за ними, отступил в темноту подъезда. К испугу Джесси, Ричард повел ее прямо за ним.

— Тебе должно быть стыдно, Уэс, — с усмешкой сказал он. — Джесси, это Уэс Полански, отставной детектив первой категории из отдела угона автомобилей, подлогов и карманных краж.

— Господи! — воскликнула Джесси. — Здравствуйте, мистер Полански.

— Рад познакомиться, мисс Шервуд. А может, не так уж рад. Я старею. — Это был массивный пожилой мужчина с перебитым носом, седыми волосами и простодушными голубыми глазами. На первый взгляд он казался сильным, но Джесси обратила внимание на впалую грудь и легкую дрожь в руках, когда он зажигал сигарету. — Собираетесь отозвать меня, инспектор? Это мой первый прокол за восемь лет.

— Не болтай глупостей. У этой женщины глаза на затылке. — В голосе Ричарда Квина слышалась гордость. — Уэс, сегодня за нами следили.

— Я заметил черный «крайслер», который ехал следом за вами, — отозвался Полански, — но не смог толком разглядеть водителя.

— Он не околачивался здесь прошлой ночью?

— Нет. По крайней мере, не в этой машине.

— Это Джордж Уирхаузер.

— Тот самый подонок? — с отвращением произнес Полански. — Хотите, чтобы я шуганул его, если он появится снова?

— Нет. Только не позволяй ему приближаться к мисс Шервуд.

— О'кей, инспектор.

— Что все это значит? — осведомилась Джесси. — Я не понимаю, Ричард!

— Не сердитесь, Джесси. В воскресенье вечером, когда я шел домой от вас, я встретил Уэса, который живет поблизости, и… ну, Уэс сказал, что устал от безделья…

— Я бы устроился на работу, — виновато сказал Полански, — но в моем возрасте найти ее нелегко.

— Мы разговорились, и Уэс попросил меня найти для него какое-нибудь занятие.

— Таким образом мистер Полански стал моим ангелом-хранителем?

— С воскресного вечера, — подтвердил сияющий экс-детектив.

— Это только на ночь, Джесси. На то время, когда я не с вами.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Полански, — сказала Джесси.

— Для меня это удовольствие, мисс.

Той ночью Джесси спала крепко.

На седьмой день поиски увенчались успехом.

* * *

Это произошло в одной из больших вестсайдских больниц общего профиля. Старик рылся в картотеке отпечатков детских ножек, когда Джесси увидела, что он внезапно напрягся, а потом несколько минут сравнивал с помощью лупы архивные отпечатки с фотокопией.

— Мы нашли это, Джесси, — пробормотал Ричард Квин.

— Быть не может! Вы уверены?

— Абсолютно.

Серия отпечатков фигурировала под заголовком. «Младенец Эксетер».

— Давайте посмотрим, какие сведения у них есть о матери.

Инспектор вернулся с документами, и они сели на диван в комнате ожиданий.

— Имя матери — миссис Уиллис П. Эксетер, в девичестве — Лоис Энн Эдуарде. Конечно, имена вымышленные. Адрес тоже фальшивый — в этом доме на Восточной Пятьдесят пятой улице находится маленький отель. Думаю, Финнер держал там комнату под именем Уиллис П. Эксетер. Вероятно, он снимал в городе несколько таких комнат под различными именами и под этими же помещал в больницу тех девушек, с которыми имел дело.

Согласно регистрационной записи, «миссис Уиллис П. Эксетер» была женщиной двадцати четырех лет, белой, со светлыми волосами и карими глазами. Она поступила в больницу 26 мая в 9. 18 утра, ребенок родился 27 мая в 15. 56, и мать с ребенком были выписаны 3 июня в 10. 15. Женщина занимала палату второй категории в акушерском отделении.

— Интересно, был ли в этом замешан врач? — со злостью осведомилась Джесси. — Как его имя?

Старик покачал головой.

— Финнер действовал через официальных врачей, которые не знали о его существовании. Он просто послал девушку во время ее беременности к этому доктору под именем миссис Уиллис П. Эксетер, снабдив ее фальшивой биографией, и доктор наблюдал за ней, ничего не подозревая. Финнеру требовалось только подыскивать другого врача для каждой девушки. Нет, это ничего нам не говорит. — Он посмотрел на Джесси: — Вы когда-нибудь работали в этой больнице?

— Да.

— Тогда вы, вероятно, знаете сестер из акушерского отделения?

— Знаю некоторых.

— Почему бы вам не отправиться туда на разведку? Может быть, вы наткнетесь на сестру, которая помнит эту девушку. Ведь прошло только три месяца.

— Под каким предлогом?

— Скажем, вы помогаете адвокату искать миссис Эксетер. Она получила наследство, и адвокат не может ее найти. — Он усмехнулся. — Это всегда срабатывает.

Когда Джесси вернулась, ее глаза возбужденно блестели.

— Медсестра Женевьева Фуллер встретится с нами в кафе через десять минут.

* * *

— Конечно, я помню миссис Эксетер, мистер Квин, — сказала сестра Фуллер. Подруга Джесси была маленькой бойкой женщиной с седеющими волосами и пытливым взглядом. — Она все время выглядела такой печальной — почти не разговаривала. Другая пациентка в ее палате думала, что она просто тупая, но я видела, что с ней что-то не так. Хорошенькая девушка, которой пришлось нелегко. Она родила чудесного мальчика.

Джесси отхлебнула кофе.

— Она что-нибудь говорила вам о себе, мисс Фуллер? — спросил Ричард Квин.

— Нет, и я ее не расспрашивала. Я знала, что в ее жизни произошла какая-то трагедия. Муж ни разу ее не навестил!

— Неужели?

— Я подходила к ней, когда у нее начались схватки, и она плакала, держа меня за руку. Ей было легче, когда она видела рядом хоть одно сочувствующее лицо. Никто к ней не приходил — ни родители, ни сестра, ни брат, ни друзья. Представить не могу, что у нее за семья. Должно быть, какие-то звери.

— Она не упоминала ничего, что могло бы указать нам на ее теперешнее местопребывание, мисс Фуллер?

— Нет. — Сестра окинула взглядом кафе и понизила голос. — Но я уверена практически на сто процентов, что Эксетер — не настоящая ее фамилия.

— Вот как? Ну, это многое объясняет. Почему вы так думаете?

— Потому что я с первого взгляда подумала, что видела ее раньше. Только не могла вспомнить где. Но однажды утром она себя выдала.

— Как?! — воскликнула Джесси.

— Я не дала ей это понять — просто заметила, какой у нее приятный голос. Ты ведь понимаешь.

— Ничего я не понимаю, Джен! При чем тут ее голос?

— Однажды утром, — Женевьева Фуллер снова огляделась вокруг, — это было за день до ее выписки — я проходила мимо ее палаты и услышала, как кто-то тихо напевает чарующим голосом. Я заглянула туда, и будь я проклята, если это не была эта Эксетер. Возле ее кровати стояла ширма, так как ей принесли ребенка для кормления. Мне нравилось, что девушка ее профессии сама кормит своего ребенка — не то что эти шлюхи-паразитки, которые целыми днями торчат в ресторане Шраффта в норковых манто, пока чужие люди готовят их детям питание. Кажется, они думают, что Бог дал им грудь только для украшения…

— Что вы имели в виду под ее профессией, мисс Фуллер? — прервал ее Ричард Квин.

— Я как раз начала вам рассказывать. Она кормила ребенка и пела ему. Ну, в том, что касается голосов, меня не обманешь. Ты ведь знаешь, Джесси, как я помешана на поп-певицах. Я бы узнала нот голос где угодно. Многие предпочитают Роузмэри Клуни, Дайну Шор, Джо Стаффорд, Пэтти Пейдж и Дорис Дей — они, безусловно, хороши и в тысячу раз более известны, чем эта девушка, которая только начала записываться на пластинки, но помяните мое слово, в один прекрасный день она перещеголяет их всех.

— И ее настоящее имя…

— Я не уверена, что это ее настоящее имя, мистер Квин. Она выступала как Конни Кой. — Сестра Фуллер откинулась назад и прищурилась, наблюдая за произведенным эффектом, но выглядела разочарованной реакцией слушателей. — Я решила, что она здесь инкогнито, и ни за что не стала бы ее выдавать. Кроме того, как я говорила, мне казалось, что у нее какие-то неприятности. Но я готова поклясться на Библии, что это была Конни Кой — певица в ночных клубах. Говорите, она унаследовала деньги? Это чудесно! Да благословит ее Бог! Слишком много талантливых людей чахнет в безвестности. Когда найдете ее, мистер Квин, скажите ей, что я ее фанатка номер один, ладно? И что у нее чудесный малыш…

— Конни Кой… — задумчиво промолвил старик, когда Женевьева Фуллер ушла. — Вы когда-нибудь слышали о ней, Джесси?

— Я ни разу не была в ночном клубе после 18 декабря 1943 года, Ричард. Как я могла о ней слышать?

Но он пропустил ее реплику мимо ушей.

— Если бы не воскресенье, я бы мог раздобыть ее адрес одним из дюжины способов. А теперь нам придется ждать до завтра.

— Я знаю тринадцатый способ, — сказала Джесси.

— Какой?

— Посмотреть в телефонном справочнике.

Инспектор уставился на нее.

— Иногда, Джесси, я спрашиваю себя, что бы я без вас делал, — серьезно сказал он. — Прошу прощения.

Старик вернулся, размахивая клочком бумаги.

— Она живет на Восемьдесят восьмой улице, около Уэст-Энд-авеню! — возбужденно воскликнул он. — После вас, комиссар!

* * *

— Все еще нет никаких признаков мистера Уирхаузера, — заметила Джесси, когда инспектор Квин заводил машину. В течение дня они ни разу не видели черный «крайслер».

— Странно, — пробормотал старик.

— Может быть, он не работает по воскресеньям. Или его отозвали.

Инспектор промолчал, но всю дорогу посматривал в зеркало заднего вида.

Многоквартирный дом начала века, украшенный завитушками и декоративными балкончиками, изрядно обветшал и потрескался; некогда полосатые навесы поблекли; двери с железными решетками казались покрытыми струпьями; тротуар был расчерчен квадратами для игры в «классики». Все здание, казалось, съежилось от стыда.

В подъезде сильно пахло едой. Около настенного коммутатора, согнувшись на трехногом табурете под лампочкой в двадцать пять ватт, сидел тощий прыщавый юнец в униформе, которая была ему заметно велика, и читал сборник комиксов.

— Кто вам нужен? — Юнец даже не поднял взгляд.

— Мисс Конни Кой.

— Ее сейчас нет.

— Когда она вернется?

— Не знаю.

— Вон там дверь с надписью «Управляющий», — указала Джесси.

Старик кивнул. Они подошли к двери, и он позвонил.

Коренастый мужчина в рубашке без воротничка, поверх которой на шее торчала зеленая салфетка, открыл дверь.

— Да?

— Мне нужны сведения об одном из ваших жильцов — мисс Конни Кой.

— Я не даю сведений о жильцах. — Мужчина начал закрывать дверь, но она не поддавалась. Он холодно посмотрел вниз. — Так можно остаться без ноги. Хотите, чтобы я вызвал копа?

На ладони инспектора Квина блеснул золотой значок.

— Это другое дело, — усмехнулся мужчина. — Входите.

— Мы можем поговорить здесь. Кстати, как вас зовут?

— Маккиоун. Джозеф Н.

— Вы знаете, где сейчас мисс Кой, мистер Маккиоун?

— В городе ее нет. Она уехала три недели назад в пятницу. Сказала, что только на неделю, но, вероятно, ее там задержали.

— Профессиональный ангажемент?

— Да, она поет в ночных клубах. Как это называется… шансонетка. — Маккиоун покосился на Джесси.

— Значит, она может вернуться в любой день?

— Очевидно.

— Она давно здесь живет?

— Семь-восемь месяцев.

— Где она сейчас поет?

— В Чикаго. — Маккиоун посмотрел на юнца у коммутатора и понизил голос. — Что она натворила, капитан?

— Ничего. Она может понадобиться в качестве свидетеля.

— Рад это слышать, — сказал управляющий. — Она приятная девушка. Не повезло ее мужу.

— Так у нее есть муж?

— Да, военный. Сейчас он в Корее. — Маккиоун выглядел печальным. — Сделал жену беременной и отплыл, а она потеряла ребенка во время родов. Вернулась из больницы вся разбитая.

— Понятно. Вы знаете, в какой больнице она лежала?

— По ее словам, в каком-то военном госпитале в Джерси. Когда она въехала сюда, у нее только появился живот. Жаль.

— Действительно, жаль, — пробормотала Джесси.

— Она жила здесь под фамилией мужа?

— Да, как миссис Артур Диммсдейл.

— Как эта фамилия пишется? — Инспектор вынул шариковую ручку и мятый конверт с итальянской почтовой маркой. Маккиоун продиктовал имя и фамилию по буквам, и Ричард Квин записал их на обороте конверта.

«Артур Диммсдейл… — думала Джесси. — Где я слышала это имя?»

— Так как мисс Кой… миссис Диммсдейл въехала сюда, когда ее муж уже отплыл в Корею, вы никогда его не видели?

— Ни разу в жизни.

— А вы не знаете, где он служит — в армии или во флоте? И в каком звании?

— Кажется, она говорила, что он второй лейтенант в армии.

Старик записал и это.

— Еще пара вопросов, Маккиоун, и я позволю вам вернуться к вашему воскресному обеду. Какой у мисс Кой номер квартиры?

— 5С. На верхнем этаже.

— Она живет одна?

— Одна, капитан.

— У нее когда-нибудь ночевали мужчины?

Маккиоун усмехнулся:

— Это не «Барбизон», приятель. Мы не ходим с проверками по квартирам. Она не устраивает скандалов, и этого достаточно.

— Не упоминайте о нашем визите мисс Кой, когда она вернется.

— Понятно, капитан.

— Куда мы идем, Ричард? — спросила Джесси, когда они шли в сторону Бродвея. — Почему мы не сели в машину?

— Вы должны пообедать, Джесси. На углу Бродвея и Восемьдесят седьмой улицы есть симпатичный ресторан…

— Это не настоящая причина, верно?

— От вас ничего не скроешь. Мы ошибались насчет Уирхаузера. Я заметил его в припаркованной машине, когда мы вышли из этого дома. Он попытался прикрыться газетой, но не успел.

— Не понимаю! — воскликнула Джесси. — Я весь день высматривала его «крайслер».

— Я тоже. Поэтому мы его и не увидели. Не оборачивайтесь, Джесси. Он собирается войти в дом. — Ричард Квин заставил Джесси свернуть на Бродвей. — Сегодня Уирхаузер обвел нас вокруг пальца — отказался от старого «крайслера» и следил за нами в новеньком «форде».

— Умно с его стороны. — Джесси пыталась говорить беспечным тоном. — Сейчас он узнает, что мы расспрашивали о Конни Кой. Если Маккиоун промолчит, то ему скажет тот прыщавый мальчишка.

— Он уже знает, что мы нашли ее — это гораздо важнее. И к вечеру тот, кто платит ему за слежку, тоже это узнает.

Инспектор был задумчив, когда они вошли в ресторан.

— Что же мы будем делать, Ричард?

Он сжал ее руку.

— Обедать.

Старик занял столик с видом на дверь. Но частный детектив не появлялся.

— Думаете, Конни Кой действительно замужем? — спросила Джесси, когда им подали куриный бульон с лапшой.

Инспектор молча пожал плечами.

— Может быть, поэтому она родила ребенка под фамилией Эксетер, Ричард, и сказала управляющему, что рожала в госпитале в Нью-Джерси, хотя в действительности была в Нью-Йорке. Если она замужем и ее муж не был отцом ребенка…

— Она бы использовала вымышленное имя и не будучи замужем. Утром я свяжусь с Вашингтоном и наведу справки о лейтенанте Артуре Диммсдейле. — Старик сделал паузу, пока официант убирал тарелки. — С какой стороны мы бы ни подошли к этому, Джесси, получается то же самое. Если Конни замужем, Диммсдейл не является отцом. Если она мать-одиночка и выдумала Диммсдейла, чтобы облегчить себе жизнь в многоквартирном доме, мы все равно должны искать мужчину, от которого она забеременела.

— И другого человека, — мрачно сказала Джесси.

— Какого?

— Который нанял частного детектива, чтобы следить за нами.

— Это может быть один и тот же человек, — заметил инспектор, намазывая хлеб маслом.

Джесси выглядела удивленной.

— Вы так полагаете? Ричард, а что, если Уирхаузера нанял Артур Диммсдейл?

— Из Кореи?

— Не улыбайтесь. Предположим, муж существует. Предположим, Диммсдейл знал, что не оставил жену беременной. Потом какой-то любопытный «доброжелатель» пишет ему в Корею, что Конни ждет или родила ребенка. Диммсдейл в бешенстве. Он добывает себе отпуск или дезертирует — короче говоря, возвращается в Штаты. Сначала он выясняет, что ребенок у Хамфри, и убивает его…

— Это делает его психом, Джесси. А как насчет убийства Финнера?

— Когда убили Майкла, Финнер мог заподозрить, что это сделал муж, тайком провести расследование и убедиться, что он прав. Если Финнер пытался шантажировать Диммсдейла…

Но инспектор покачал головой:

— Судя по реакции Финнера, я уверен, что он понятия не имел об убийстве ребенка. Погодите… Спасибо, официант. Да, все как надо. Попробуйте этот ростбиф, Джесси.

Когда они выходили из ресторана, поблизости не было никаких признаков Джорджа Уирхаузера. Они пошли назад к Восемьдесят восьмой улице, где стоял автомобиль Джесси. Ричард Квин погладил подбородок.

— Ни Уирхаузера, ни его нового «форда».

— Ну и слава богу! — сказала Джесси.

— Вы так думаете? Скорее всего, это означает, что его клиент не вечером узнает, что мы нашли Конни Кой, а прямо сейчас.

Спустившись в конце дня из квартиры Джесси, старик прошел пешком по улице, внезапно открыл дверцу стоящего у обочины голубого «студебеккера» и сел в него.

— Добрый вечер, инспектор, — поздоровался Полански.

— Ты не заметил сегодня вечером серо-оранжевый «форд», Уэс?

Отставной полицейский выглядел озабоченным.

— Я думал, Уирхаузер водит черный «крайслер».

— Сегодня он сменил машину.

Полански выругался.

— Кто-то научил этого подонка его ремеслу. Конечно, я не заметил, инспектор. Я ведь не следил за «фордами».

— Я тоже. — Инспектор начал грызть ус. — Уэс, что произошло с Питом… как его там? Ты его знаешь — он был твоим напарником.

— С Питом Анджело? Его жена умерла через два года после того, как он вышел в отставку. Мужа старшей дочери перевели в Цинциннати, младшая дочь в колледже, а сын служит во флоте. Несколько лет Пит работал в охранном агентстве, а потом уволился. — Полански вздохнул. — По крайней мере, так он всем говорит. Пита уволили по старости. А ведь этот «старик» все еще мог разбросать шайку уличных хулиганов, как кегли!

— Ты с ним видишься?

— Постоянно. Он живет в Вест-Сайде. Мы встречаемся в кафетерии, пьем по четыре чашки кофе каждый и вспоминаем старые времена.

— Значит, Анджело ничем не занят?

— Сходит понемногу с ума, как и все мы.

— Думаешь, я мог бы поручить Питу кое-какую работенку?

— Инспектор, он вас обнимет и поцелует каждый волосок в ваших усах!

— Можешь припомнить еще одного отставного копа, который согласился бы составить компанию Анджело? Оба нужны мне немедленно.

Экс-детектив задумался, потом хлопнул ладонью по рулевому колесу.

— Мерф! Я случайно встретил его на прошлой неделе. Помните сержанта Эла Мерфи, инспектор, — он работал на патрульной машине в 16-м участке? В июне он ушел в отставку и сказал мне, что все еще не решил, чем заняться.

— А кого-нибудь еще можешь вспомнить, Уэс? Мне нужны две команды — одна для ночной работы, другая для дневной.

— Бьюсь об заклад, Пит или Мерфи кого-нибудь с собой приведут. Когда они вам нужны?

— Если возможно, к вечеру.

Полански вылез из своего «студебеккера».

— Последите немного вместо меня, инспектор. Я скоро вернусь.

Когда Полански снова сел за руль, он усмехался:

— Пит Анджело и Эл Мерфи встретятся с вами и кафетерии на Семьдесят второй улице через пятнадцать минут. Пит говорит, чтобы вы не беспокоились — он наберет вам хоть десять команд. Проблема в том, чтобы отделаться от тех, которые вам не понадобятся.

Ричард Квин молча пожал руку Полански и вышел. Старик в автомобиле наблюдал за стариком, шагающим в сторону Бродвея пружинистой походкой молодого человека.

* * *

В понедельник утром инспектор позвонил Джесси и сообщил, что начал наводить справки о лейтенанте Диммсдейле через своего знакомого в Пентагоне и поэтому весь день будет ждать звонка.

— Каковы ваши планы, Джесси? — с беспокойством спросил он. — Я не смогу охранять вас днем.

— Со мной все будет в порядке. Я должна постирать и еще кое-что сделать, а потом возьму такси и устрою в вашем холостяцком свинарнике генеральную уборку, как обещала. Если, конечно, вы не возражаете против моего прихода.

— Возражаю?! — горячо воскликнул он. — Я-то думал, что мне придется торчать дома в одиночестве! Но будьте осторожны по дороге, Джесси!

Джесси прибыла вскоре после полудня. Услышав звонок, он крикнул, что дверь открыта, и она, войдя, застала его в кабинете Эллери: он разговаривал по телефону и приветственно махал ей рукой.

— Ричард Квин, почему вы не сказали мне, что ваша миссис Фабрикант побывала здесь? Или это ваша работа?

Он усмехнулся, продолжая разговаривать.

— Не то чтобы здесь больше нечего делать. — Джесси повесила жакет из тафты и шляпу в прихожей, намереваясь пройти со своей сумкой в ванную и переодеться там в домашнее платье. Но, войдя в гостиную, она увидела там накрытый на двоих стол, на котором поблескивало серебро и были приготовлены салфетки. Ричард Квин искусно разложил на большом блюде холодное мясо, яйца, картофельный салат, петрушку и нарезанные помидоры, а из кухни доносился кофейный аромат.

Джесси выключила газ под кофейником, чувствуя себя хозяйкой. Ощущение было непривычным.

Они сидели за столом тет-а-тет, и инспектор сообщил, что только что закончил организацию круглосуточного наблюдения за квартирой Конни Кой.

— А кто будет наблюдать? — удивленно спросила Джесси.

— Четверо отставных полицейских, — усмехнулся он. — Эл Мерфи и Пит Анджело нанялись вчера вечером. Этим утром Пит завербовал для меня Хью Джиффина, а мне сейчас позвонил по телефону Джонни Криппс — экс-лейтенант из отдела убийств. Мерфи и Анджело будут дежурить днем, а Джиффин и Криппс — с вечера до рассвета. Лучших полицейских не найти во всем Нью-Йорке.

— Значит, Конни Кой вернулась?

— Нет. Это одна из причин, по которым я хочу, чтобы за домом следили. Тогда я сразу же узнаю о ее возвращении.

Выйдя после ленча из ванной в домашнем платье и с перевязанными шарфом волосами, Джесси увидела, что старик моет посуду.

— Я это сделаю, Ричард.

— Занимайтесь своим делом. Я давным-давно стал специалистом по мытью тарелок.

Но потом он ходил за Джесси по квартире, мешая ей работать.

— Неужели вам нечем заняться? — Она мыла окна в гостиной и подозревала, что от этой работы ее лицо уже не дышит свежестью и чистотой.

— Сейчас позвоню Эйбу Перлу, — поспешно отозвался старик. — С утра собирался это сделать.

— Вы намерены сообщить ему о смерти Финнера и о том, как это связано с ребенком?

— Об этом я уже рассказал Эйбу в начале прошлой недели.

— Вы мне не говорили. И что он сказал?

— Не могу повторить.

— Значит, шеф Перл уже не так уверен в моем оптическом обмане? — не удержалась Джесси.

— Боюсь, Эйб больше ни в чем не уверен.

Он пошел в кабинет и позвонил в полицейское управление Тогаса.

— Эйб? Это Дик Квин.

— Дик! Подожди минуту. — Ричард Квин слышал, как он сказал: «Борчер, закройте дверь», и стук захлопнувшейся двери. — О'кей, Дик…

— Я думал, ты собирался позвонить мне на прошлой неделе.

— Собирался? Я звонил по твоему чертову номеру две дюжины раз! Ты когда-нибудь бываешь дома? Что происходит, Дик? У тебя медовый месяц или еще что-нибудь с этой мисс Шервуд?

— Это не смешно, — сердито сказал старик.

— Ладно-ладно. Но ты связал мне руки — я не осмеливаюсь позвонить на Сентр-стрит, чтобы получить информацию, а торчу здесь, как сучок на бревне. Выкладывай, Дик!

Инспектор сообщил, что им удалось вычислить мать погибшего ребенка.

— Теперь я жду, что она вернется в город, Эйб, а тем временем пытаюсь навести справки о ее предполагаемом муже, Диммсдейле. Что ты узнал о Хамфри? Как миссис Хамфри?

— О ней я ничего не могу узнать. Этот Дуэйн держит рот на замке крепче, чем ФБР. Я даже попросил моего друга, врача из Нью-Хейвена, который посылал пациентов в этот санаторий и хорошо знает Дуэйна, попробовать навести справки, но Джерри смог выяснить только то, что к ней вызвали какого-то крупного специалиста.

— А как насчет Олтона Хамфри, Эйб? Когда он вернулся из своей таинственной поездки в позапрошлый уик-энд?

— Неделю назад, поздно вечером в воскресенье. Должно быть, прислуга сообщила ему об отчаянных попытках доктора Дуэйна связаться с ним, так как, согласно моим сведениям, Хамфри сразу же поехал в Нью-Хейвен и вернулся в понедельник утром.

— В прошлый понедельник — 22-го?

— Да. На следующий день — в прошлый вторник — он уехал в Нью-Йорк. В доме на острове Нер остался только садовник Столлингс.

Последовала пауза.

— Эйб, — заговорил Ричард Квин, — тебе не удалось выяснить, где был Хамфри во время своего двухдневного отсутствия?

— Нет. Что значит вся эта чертовщина, Дик? Я блуждаю в тумане.

— То ли еще будет, — усмехнулся старик.

Но выглядел он обеспокоенным.

В двенадцать минут пятого зазвонил телефон. Оператор сообщила, что вызывает Вашингтон.

— Это из Вашингтона, Джесси! — крикнул Ричард Квин. — Алло!

Спустя две минуты он положил трубку.

— Из Пентагона сообщили, что Артур Диммсдейл не служит в армии Соединенных Штатов ни в Корее, ни где-либо еще. Человека с таким именем нет ни среди офицеров, ни среди сержантов, ни среди рядовых, ни даже среди наемных гражданских служащих.

— Значит, Конни его выдумала, — медленно произнесла Джесси. — Бедная девушка.

— Я бы хотел, чтобы ваша бедная девушка или хотя бы что-нибудь наконец объявилось, — проворчал старик.

«Что-нибудь» объявилось. В двадцать пять минут пятого Ричард Квин отозвался на звонок в дверь и увидел на пороге своего старого друга, заместителя старшего инспектора Томаса Ф. Мэки, курирующего Восточный Манхэттен.

Голубые глаза инспектора Мэки смотрели сурово, но держался он дружелюбно — заметил, что уже давно не бывал в доме на Восемьдесят восьмой улице, спросил об Эллери, сделал комплимент приятелю насчет его хорошего вкуса в выборе уборщиц (Джесси, которая, поймав взгляд своего сообщника, спешно уносила тряпки в кабинет, почувствовала легкий озноб при этих словах) и перешел к делу, только когда ему предложили выпить.

— Спасибо, Дик, но я на службе, — смущенно отозвался инспектор Мэки.

Старик усмехнулся:

— В таком случае я не буду оказывать сопротивление.

— Не валяй дурака. Слушай, Дик, мы с тобой можем говорить откровенно. С убийством Финнера мы зашли в тупик. Сплошное большое «ничего». Мы проверили сотни нитей, главным образом на основании его картотеки, побеседовали с девицами из ночных клубов, с которыми он путался, и все без толку. Тут что-то не так. От наших информаторов мы не получили даже намека. Такие дела обычно раскрывают за двое суток, но здесь мы по всем направлениям упираемся в стену. Дик, ты уверен, что рассказал нам все неделю назад в субботу?

Ричард Квин покраснел.

— Странный вопрос, Том.

Его друг тоже покраснел.

— Знаю. Я всю неделю боролся с самим собой, прежде чем прийти сюда. В тот день у меня возникло странное чувство, что ты что-то утаиваешь. — Он был смущен, но взгляд оставался твердым. — Это так, Дик?

— Не собираюсь тебе отвечать, Том!

Они уставились друг на друга. На минуту старик подумал, что его увиливание не достигло успеха. Но Мэки неправильно понял смущение друга.

— Я тебя не упрекаю. Задавать такой вопрос человеку, отдавшему большую часть жизни службе в нью-йоркской полиции, просто свинство. Забудь об этом, Дик. А теперь я, пожалуй, все-таки выпью перед уходом.

Когда Мэки удалился, Джесси вышла из кабинета, подошла к Ричарду Квину, поникшему в большом кресле, и положила руку ему на плечо:

— Вы не могли поступить иначе, Ричард.

— Джесси, я чувствую себя подлецом. — Он взял ее за руку. — И все же я не могу уступить это дело управлению. Это наше дело, Джесси, ваше и мое. Больше никто не хотел им заниматься.

— Да, Ричард, — кивнула Джесси.

Они пообедали и смотрели телевизор в гостиной, когда телефон зазвонил снова. Старик поспешил в кабинет, а Джесси выключила телевизор и посмотрела на часы. Было почти половина девятого.

— Инспектор? Это Джонни Криппс.

— Джонни, Джиффин явился сменить вместе с тобой Анджело и Мерфи?

— Хьюи наблюдает за фасадом дома. Я звоню из аптеки на Бродвее. Она вернулась, инспектор.

— Ты уверен, Джонни, что это наша девушка?

— Она приехала одна в такси, нагруженном багажом, минут десять назад. На ее чемоданах наклейки с именем Конни Кой. А Джиффин подслушал, как ночной портье в подъезде назвал ее миссис Диммсдейл. Что нам делать?

— Смотреть в оба и оставаться в укрытии, — спокойно ответил Ричард Квин. — Я скоро приду.

* * *

Они шли пешком — дом находился всего в нескольких кварталах. Вечер был душным, но инспектор Квин шагал быстро. Нигде не было никаких признаков Джорджа Уирхаузера.

— Интересно почему, — пропыхтела Джесси. Пояс-корсет мешал ей, но она бы скорее умерла, чем попросила его замедлить шаг.

— Либо он выполнил свою работу, либо его одурачило наше дневное пребывание дома. — Старик пожал плечами. — Это неважно.

У тротуаров с обеих сторон Восемьдесят восьмой улицы стояли автомобили. Ричард Квин остановился возле одного из них, чтобы зажечь сигарету (Джесси понятия не имела, откуда он знал, где нужно останавливаться), и из машины послышался мужской голос:

— О'кей, инспектор.

— Где Джиффин, Джонни?

— Где-то на этаже. Если не хотите, чтобы портье видел вас, идите через боковой служебный вход с той стороны дома. Грузовой лифт работает без лифтера.

— Ты ясновидящий, Джонни.

Криппс засмеялся в темноте. И Джесси захотелось посмотреть, как он выглядит.

Инспектор медленно повел ее к служебному входу, над которым горела тусклая лампочка, и внезапно остановился в тени. Мимо проезжала машина, толстый мужчина в гавайской рубашке подходил к ним со стороны Уэст-Энд-авеню, за ним следовала женщина, которая шла так, словно у нее болели ноги. Она трещала без умолку, но мужчина не обращал на нее внимания. Он шагнул в подъезд, и женщина вошла следом.

— Пошли, Джесси.

Она, спотыкаясь, спустилась по трем ступенькам в некое подобие туннеля. Впереди была непроглядная тьма. Инспектор взял ее за руку и повел дальше, нащупывая другой рукой внутреннюю стену.

— Вот дверь.

Они вошли в захламленный, тускло освещенный полуподвал, где пахло чем-то кислым. В грузовом лифте стоял мусорный бак.

Лифт поднимался со скрипом и стонами. Джесси казалось, что его должно быть слышно на Бродвее. Но старик молча считал этажи.

— Почему мы входим тайком, Ричард?

— Мы не в том положении, чтобы действовать открыто. То, что портье нас не видел, нам не повредит. — Голос его был мрачен.

Лифт, вздрогнув, остановился. Инспектор открыл дверь, и они шагнули в тусклый задний коридор, бесшумно закрыв за собой дверь лифта.

Перед ними были двери четырех квартир с буквами А, В и С. Старик подошел к пожарной лестнице и посмотрел вниз и вверх. Они находились на верхнем этаже. Лестница, несомненно, вела к выходу на крышу, но верхняя ее часть оставалась в темноте.

— Джиффин?

— Да, инспектор. — Голос экс-детектива звучал слегка удивленно. — Я решил, что, если Криппс наблюдает на улице, я займу место на черной лестнице.

— О'кей.

Инспектор подошел к двери с буквой С и нажал на кнопку звонка. Это была одна из двух квартир в задней части дома.

Джесси затаила дыхание. Наконец-то она увидит мать маленького Майкла…

Звякнула цепочка. Дверь приоткрылась на пару дюймов.

— Кто там?

Голос был сонным и хрипловатым. Джесси заметила мелькнувшие в щели золотистые волосы и алые от помады губы.

— Мисс Конни Кой?

— Да.

Ричард Квин открыл футляр с полицейским значком.

— Мы можем войти?

— Полиция?

В сладковатом тембре Джесси послышалась нотка страха. Большой карий глаз, сильно подведенный, метнул взгляд в ее сторону.

— Что вам нужно? — Дверь оставалась на цепочке.

— Пожалуйста, впустите нас, мисс Кой, — спокойно сказал инспектор. — Едва ли вы хотите, чтобы нас слышали соседи.

Женщина сняла цепочку и отступила назад, распахнув дверь и переводя взгляд с Ричарда Квина на Джесси. На ней были зеленый махровый палат и зеленые сандалии, открывавшие ногти, покрытые золотым лаком. Теперь Джесси видела, что ее золотистые волосы зеленоватого оттенка у корней и что макияж не очень хорошо скрывает морщины, придающие лицу выражение усталости и горечи.

Старик закрыл дверь на цепочку.

— Простите за вторжение, мисс Кой, но этого нельзя было избежать. Я инспектор Квин, а это мисс Шервуд. Где мы можем побеседовать?

— Но что все это значит? — Теперь женщина не скрывала испуг.

— Гостиная там? — Он проследовал через маленькую кухню в просторную комнату.

— Не бойтесь, мисс Кой, — мягко произнесла Джесси.

Девушка озадаченно посмотрела на нее, потом засмеялась и пригладила волосы.

— Меня еще никогда не посещала полиция, — сказала она. — Вы тоже там служите?

— Я медсестра и няня.

На мгновение Конни Кой, казалось, приросла к полу, но потом шагнула в сторону.

— Входите.

Они прошли в гостиную. Ричард Квин заглянул в спальню и ванную. На кровати и на полу лежали открытые чемоданы. Повсюду валялись вечерние платья.

— Что вы ищете, инспектор? — нервно осведомилась девушка.

— Просто убеждаюсь, что мы здесь одни. — Он вернулся в гостиную, нахмурив брови.

Комната выглядела по-театральному веселой. Безликую современную мебель оживляла яркая обивка, а на спинку дивана был наброшен отрез такого же яркого батика. У большого окна стоял рояль «Стейнвей», инкрустированный позолотой и слоновой костью. Конни Кой распахнула окно настежь, впустив теплый ночной воздух, и Джесси увидела в оконном проеме прямо напротив, не более чем в двадцати футах, освещенную звездами крышу многоквартирного дома. Стены комнаты были увешаны фотографиями с подписями — в основном джазовых музыкантов, — но с ними соседствовали несколько репродукций танцовщиц Дега, воздушный пейзаж Дюфи и два маленьких, мягких по колориту японских эстампа. В медной египетской вазе на полке над декоративным камином стояли поникшие алые розы. Одна из стен была целиком занята полками с книгами и пластинками. На стеллаже находились проигрыватель и телевизор, там же располагался и маленький бар.

— Я бы предложила вам выпить, — заговорила Конни Кой с деланной улыбкой, — но бар пуст, я только что вернулась в город. Пожалуйста, садитесь.

Джесси опустилась на диван рядом со столиком из стекла и металла. На нем лежала раскрытая книга.

Конни села в кресло.

— Ну? — сказала она. — Я готова.

Инспектор Квин подошел к камину, коснулся засохшего лепестка розы, упавшего на ручку металлической подставки для дров, и внезапно повернулся:

— Мисс Кой, когда вы последний раз видели вашего ребенка?

Жестокость этого вопроса подействовала на Джесси как удар. Она бросила на старика сердитый взгляд, но он смотрел на блондинку, и Джесси тоже посмотрела на нее.

Девушка побледнела, но не потеряла самообладания. «Она этого ожидала, — подумала Джесси, — и восприняла это спокойнее, чем я».

— Ребенка? Не знаю, о чем вы говорите.

— Мисс Кой. — Его голос был абсолютно бесстрастным. — Семь или восемь месяцев назад вы сняли эту квартиру под именем миссис Артур Диммсдейл. Но никакого Артура Диммсдейла не существует. А еще прежде до того, но после мая этого года к вам обратился адвокат по имени Финнер. Им были беременны, и он предложил позаботиться о вас при условии, что вы передадите ему ребенка. Финнер сказал вам, что занимается усыновлением, и обещал поместить вашего ребенка в богатый дом к приемным родителям, у которых нет своих детей. Все ваши расходы оплачиваются, вы получите крупную сумму, а Финнер берет на себя все юридические формальности. Вы были в отчаянном положении и согласились. Финнер направил вас к респектабельному гинекологу, который знал вас только как «миссис Уиллис П. Эксетер» — этим именем также снабдил вас Финнер, — а 26 мая вас положили в выбранную им больницу под тем же именем. 27 мая вы родили мальчика, вес 3 кг, рост 50 см, с голубыми глазами и светлыми волосами. 3 июня вы выписались из больницы с вашим ребенком и передали его Финнеру, который выплатил вам обещанную сумму. Теперь вы готовы ответить на мои вопросы?

— Я швырнула деньги в его толстую рожу!

Дрожа всем телом, девушка закрыла лицо руками и заплакала.

Джесси инстинктивно рванулась к ней, но инспектор решительно покачал головой, и она снова села.

— Простите. — Конни Кой перестала плакать так же внезапно, как начала. — Да, я действительно была в отчаянии. Этот подонок Финнер околачивался в клубе, где я пела. Понятия не имею, как он узнал, что я беременна. Вероятно, одна из девушек это заподозрила и продала ему информацию. Что еще вы хотите знать?

— Утром 3 июня вы последний раз видели вашего ребенка?

— Да.

Она стиснула руки, лежащие на коленях, и закусила губу.

— Где вы были в субботу 20 августа во второй половине дня?

— В Чикаго — я только что вернулась оттуда У меня был ангажемент на трехнедельное пение в клубе «Интим».

— Вы помните, что делали в тот день?

— Конечно. Снималась для телевидения. Пресс-агент клуба организовал это.

— Вы провели в чикагской телестудии всю вторую половину дня?

— Весь день. Мы вышли в эфир в половине пятого.

Впервые лицо старика смягчилось.

— Такое алиби невозможно опровергнуть. Рад за вас.

Девушка уставилась на него:

— Какое алиби? О чем вы, инспектор?

— В субботу 20 августа во второй половине дня А. Берт Финнер был убит в своем офисе на Восточной Сорок девятой улице.

— Финнер… убит?

— Вы не знали этого, мисс Кой?

— Нет! Кто это сделал?

— Мы пришли сюда, чтобы выяснить это, — мягко ответил старик.

— Понятно, — кивнула она. — Вы думали, что я его убила… Надеюсь, вы никогда не поймаете ту, которая это сделала! Она заслужила награду! Финнер был гнусной жирной гадиной. Этот рэкет с продажей детей был для него не только бизнесом. Грязный ублюдок получал от этого удовольствие.

Молчание инспектора остановило ее гневные излияния.

— Вы что-то от меня утаиваете, — медленно сказала девушка. — Убийство Финнера как-то связано с моим ребенком?

— Мисс Кой… — Инспектор сделал паузу. — Значит, вы ничего не знаете и о ребенке?

— О моем ребенке? — Она вцепилась в подлокотники кресла. — Что я не знаю, инспектор?

— Вам известно, кто купил вашего ребенка у Финнера?

— Нет. Это было частью сделки. Финнер заставил меня подписать множество обязательств. Никогда не пытаться узнать, кто усыновители. Никогда не разыскивать ребенка. — Девушка вскочила. — Вы знаете, кто они? Пожалуйста, скажите мне!

— Пара миллионеров из Массачусетса, владеющая летним домом в Коннектикуте и квартирой в Нью-Йорке. Мистер и миссис Олтон К. Хамфри.

У Конни Кой потекла тушь, и она смотрела на инспектора, часто моргая, словно не в силах осознать того, что услышала. Внезапно она потянулась к краю столика и схватила сигарету из открытой коробки. От ее резкого движения книга упала на колени Джесси. Девушка повернулась в поисках настольной зажигалки.

— Что произошло, когда эти Хамфри купили моего ребенка у Финнера? Я знаю, что что-то случилось!

Старик беспомощно посмотрел на Джесси.

— Ну, мисс Кой… — начал он.

— Я скажу ей, Ричард. — Джесси встала, держа книгу, и подошла к девушке. — Крепитесь, мисс Кой, вас ожидают тяжелые известия. Я была няней вашего ребенка в доме Хамфри. Он мертв. — Она коснулась плеча девушки.

Конни Кой резко обернулась. Рот ее приоткрылся, и тлеющая сигарета свисала с нижней губы. Джесси забрала сигарету и бросила ее в пепельницу.

— Теперь вы можете выслушать остальное, — снова заговорил Ричард Квин. — Ваш ребенок был убит.

— Убит?..

Джесси и инспектор одновременно бросились к девушке. Но она оттолкнула их, подошла к креслу, села на край и молча уставилась перед собой, стиснув руки между коленями.

Джесси поспешила в кухню и принесла стакан воды.

— Выпейте это.

Конни Кой машинально глотнула.

— Убит… Когда это произошло?

— В ночь с 4 на 5 августа — с четверга на пятницу, — ответил старик. — Более трех недель тому назад. Неужели вы не читали о смерти ребенка по имени Майкл Стайлс Хамфри на острове Нер в Коннектикуте? Об этом сообщали все газеты.

— Выходит, его назвали Майклом. Я всегда звала его просто малыш — я имею в виду, в мыслях. Майкл… — Девушка покачала головой, как будто это имя ничего для нее не значило. — Газеты? Нет, очевидно, я их не читала. В ночь с 4 на 5 августа… 5-го я уезжала в Чикаго и была занята упаковкой. В ту пятницу я не покупала газету, а во время отсутствия я вообще ни разу не видела нью-йоркских газет… — Она снова покачала головой, на сей раз более энергично. — Это так странно… Убит… Все это время я утешала себя тем, что отказалась от него для его же блага, что теперь малыш будет всем обеспечен и никогда не узнает, что он незаконнорожденный. Думала, каким он вырастет высоким и красивым… А его убили в двухмесячном возрасте. Это какое-то безумие!

Конни Кой истерически засмеялась, откинув назад голову. Джесси не останавливала ее. Вскоре она прекратила смеяться и спросила:

— Можно я закурю?

— Жаль, что не могу дать вам выпить чего-нибудь покрепче. — Джесси зажгла сигарету и вставила ее девушке в рот. — Как насчет кофе?

— Нет, спасибо. Со мной все в порядке. — Девушка казалась абсолютно спокойной, словно не она только что истерически смеялась, и лишь остановившийся взгляд карих глаз настораживал. — Значит, богатая пара по фамилии Хамфри купила моего ребенка у Финнера. Потом его убили, а спустя пару недель убили и Финнера. Я не вижу связи.

— Мы все еще не знаем, почему убили малыша, Конни. — Инспектор придвинул стул и сел. — Но нам кажется, Финнера прикончили, так как он был единственным посторонним, кто знал настоящих родителей ребенка. Вы сказали, что не понимаете, как Финнер пронюхал о вашей беременности, но вам кажется, что одна из девушек в клубе, где вы выступали, заподозрила это и продала ему информацию. У вас есть конкретная причина так считать?

— Нет, — медленно сказала она. — Я никому ничего не рассказывала, а по моему внешнему виду тогда об этом невозможно было догадаться. Но я не понимаю, как иначе Финнер мог до этого докопаться.

— Есть более вероятный способ. Скажите, Конни, отец ребенка знал, что вы беременны?

Ее глаза блеснули.

— Да. Я сказала ему. Он хотел, чтобы я сделала аборт у подпольного акушера, но я боялась, и тогда он меня бросил. — Девушка пожала плечами. — Я его не упрекаю. Это была моя вина. Я думала, что люблю его, и поняла, что это не так, когда было слишком поздно. Все это время я знала, что он женат. — Помолчав, она добавила: — Простите, что я отвлеклась на воспоминания. О чем вы говорили?

— О том, что только трое знали о вашей беременности, — сказал Ричард Квин. — Вы, отец ребенка и Финнер. Но Финнеру вы ничего не рассказывали. Тогда как он узнал об этом? Очевидно, ему рассказал ваш любовник.

— Логично, — усмехнулась Конни Кой. Она поднялась и с силой раздавила окурок в пепельнице на столике. — Продолжайте, инспектор.

— Итак, Финнер знал личность обоих родителей. Если его убили из-за этого… — старик тоже встал, — то вы в опасности.

— Я? — Конни повернулась к нему. — Почему вы так думаете?

— Единственными, у кого была причина навсегда заткнуть Финнеру рот, — это сами родители. Вы — мать ребенка, но у вас железное алиби на день убийства Финнера. Остается отец. Я уверен, что это он убил Финнера, а если так, то ему придется избавиться и от вас. После смерти Финнера только вы можете его разоблачить. Вот почему я хочу, чтобы вы сказали нам, кто настоящий отец ребенка.

Конни подошла к роялю и беззвучно провела рукой по клавишам.

— Вы не можете испытывать к нему добрые чувства, — продолжи инспектор. — Вы сказали, что он женат. Я прав, предполагая, что он занимает видное положение в обществе, которого может лишиться, если эта история выйдет наружу? Некоторые готовы на все, лишь бы избежать подобной огласки. Вы можете защитить себя, поделившись информацией, Конни. Чем больше людей знает, кто он, тем в большей вы безопасности. Он не может убить всех нас. Скажите нам, кто он.

На рояле лежала пачка сигарет — девушка взяла из нее еще одну сигарету, поднесла ко рту и обернулась. Старик взял со столика зажигалку и подошел к ней.

— Скажите нам, — повторил он, протянув ей зажигалку.

Конни взяла у него зажигалку и надавила на рычажок.

— Артур Диммсдейл, — произнесла Джесси с расстановкой.

Пламя оставалось на расстоянии дюйма от сигареты.

— О чем вы, Джесси? — озадаченно спросил Ричард Квин.

Джесси постучала по открытой книге.

— Имя показалось мне знакомым, Ричард. Артур Диммсдейл, так звали любовника Хестер Принн в «Алой букве» Готорна.

— Ах это! — Конни засмеялась. — Я купила книгу в букинистическом магазине — мне давно хотелось прочитать ее — и как раз узнала, что беременна. Имя любовника Хестер показалось мне как нельзя более подходящим для придуманного мужа. Моя мать часто говорила, что моя романтическая натура доведет меня до беды. В романе рассказывается, как буквой «А» — первой буквой слова «адюльтер» — метили женщин за прелюбодеяние.

— Только замужняя женщина может совершить прелюбодеяние, Конни, — сказала Джесси. — Вы не прелюбодейка. А вот ваш любовник не только прелюбодей, но и убийца. Помните это.

— Итак, кто он? — повторил свой вопрос инспектор Квин.

— Хорошо, — решилась девушка. — Я скажу вам.

Она поднесла пламя зажигалки к кончику сигареты. Пламя словно взорвалось с резким щелчком, а во лбу у Конни появилась черная дырка.

Потом дырка стала красной, зажигалка и сигарета упали, а вслед за ними и сама девушка.

Задев клавиши, она рухнула на пол прежде, чем смолкли серебристые звуки рояля.

— Ложитесь, Джесси!

В следующий момент Джесси оказалась на полу — диван отделял ее от окна. Старик, как краб, пополз к выключателю. Джесси услышала еще два выстрела, что-то разбилось позади нее, и комната погрузилась во тьму.

В кухне раздался топот ног инспектора и звук снимаемой дверной цепочки. Дверь на черную лестницу открылась и закрылась. Звуки были отчетливыми, но не громкими. Прежде чем дверь закрылась, Джесси услышала голос экс-детектива Джиффина и снова топот ног.

Потом наступила тишина.

Джесси Шервуд, приподнявшись в темноте, положила голову на сиденье дивана. В ушах звенело, и она закрыла глаза. Ей казалось, что она все еще видит смутный силуэт мужской фигуры с чем-то блестящим в руке.

Убийца стрелял с крыши дома по другую сторону двора, с расстояния двадцати футов, через открытое окно. Пламя зажигалки превратило светловолосую голову Конни Кой в отличную мишень.

Поразительно, как тихо вокруг. Словно не было ни мужчины на крыше, ни резкого щелчка, ни дырки во лбу Конни. Впрочем, тишина была неполной. В домах работали телевизоры, по улицам ездили автомобили, на Бродвее громыхали автобусы. Но если бы стало известно, что только что застрелили человека, раздавались бы совсем другие звуки — хлопанье открываемых окон и дверей, крики, вопросы, топот ног…

Девушку застрелили, а она, Джесси, осталась жива…

Джесси подползла к окну, ухватилась за кончик шнура занавесей и потянула его. Прежде чем встать, она ощупала портьеры, чтобы убедиться, что они задернуты.

Джесси отыскала на рояле лампу и нажала кнопку, но лампа не зажглась. Почему? Очевидно, настенный выключатель контролировал все лампы в комнате.

Она двинулась в том направлении, куда метнулся Ричард Квин после первого выстрела, и вскоре нашла выключатель.

Конни Кой лежала на спине между роялем и отодвинутым от него табуретом. Ее халат распахнулся при падении. Под ним ничего не было.

Глаза девушки напряженно уставились в потолок, как будто на нем было написано что-то очень важное, что она хотела бы понять.

Глава 4

ХОТЬ В ПУШЕЧНОМ ЖЕРЛЕ

— Ни к чему не прикасайтесь, Джесси.

Она не слышала, как вошел инспектор. Он стоял в дверях кухни, тяжело дыша. По его щекам струился пот.

— Конни мертва, Ричард.

— Знаю.

Его правая рука снова была обмотана носовым платком. Войдя в спальню, старик вытер ручку двери в ванную, потом вернулся, подошел к роялю, подобрал с пола зажигалку, вытер ее и положил на столик у дивана. После этого он вытер стул, на котором сидел, посмотрел на стакан с водой, который Джесси принесла из кухни, и на руки Джесси.

— Вы все еще в перчатках. Это хорошо. — Подойдя к дивану, инспектор подобрал сумочку Джесси и окинул взглядом гостиную. — Вы задернули портьеры. — Он констатировал это без всякого недовольства — как человек, проводящий инвентаризацию. Затем он подвел Джесси к двери в кухню. — Стойте здесь. — Старик подошел к настенному выключателю, вытер его носовым платком и повернул.

Комната вновь погрузилась во мрак. Джесси слышала, как он идет к окну. Занавеси с шелестом раздвинулись.

— Пошли, Джесси. — Инспектор взял ее за руку.

— Нет!

— Что? — В его голосе звучало удивление.

— Одну минуту. — Она попыталась вырваться, но он потянул ее в противоположную сторону.

— Вы ничем не можете ей помочь, Джесси. Неужели вы не понимаете, что нам нужно поскорее убраться отсюда? Пошли!

— Я не хочу оставлять ее в таком виде, — упорствовала Джесси. — Так нельзя, Ричард. Я только поправлю на ней халат. Пустите меня.

— Мы не должны ничего трогать.

— Но мужчины будут на нее смотреть! Нагота женщины — ее личное дело.

— Она мертва, Джесси.

Улица выглядела по-прежнему. Впрочем, не совсем. Автомобиль Криппса исчез. Там, где Ричард Квин останавливался зажечь сигарету и поговорить с сидящим в машине отставным полицейским, было пустое место, означающее бегство или преследование.

Джесси едва волочила ноги, позволив старику вести ее.

Они подошли к Бродвею, подождали, когда зажжется зеленый свет, перешли на восточную сторону и направились на юг.

Джесси шла как во сне, лишь иногда вспоминая, Что она, дипломированная медсестра Джесси Шервуд, оставила в квартире блондинку, лежащую около рояля в распахнутом до пупка халате, и что делать этого не следовало.

Старик не говорил с ней. Он шел молча, держа ее под руку, задерживаясь на перекрестках, подталкивая ее вперед, заглядывая в витрины магазинов, останавливаясь, чтобы зажечь или выбросить очередную сигарету и вытереть лицо.

У Семьдесят второй улицы инспектор внезапно ускорил шаг, перевел Джесси через перекресток и зашел с ней в кафетерий. Помещение было переполнено. Он взял поднос, две ложки, две бумажные салфетки и встал вместе с Джесси в очередь за перилами. Старик поставил на поднос две чашки с кофе, расплатился в кассе и огляделся в поисках незанятого столика, потом повел Джесси туда, где уже потягивали кофе двое пожилых мужчин — один со шрамом на лице, другой в очках с толстыми линзами. Другие два стула были свободны, но прислонены к столику, словно зарезервированные.

Ричард Квин поставил поднос, отодвинул один из прислоненных стульев для Джесси и сел на другой.

— Джиффин, Криппс, — наконец заговорил он. — Что произошло?

— Мы потеряли его, инспектор.

— Говори первым, Джиффин. Пожилой мужчина со шрамом положил в кофе сахар и обратился к чашке, как будто у нее были уши:

— Я выбрался на крышу и посветил фонарем через двор. Никого не было. Тогда я спустился в полуподвал и выбрался на другую улицу через задний двор. Там было полно народу, играли детишки, транспорт ехал в обоих направлениях. Никто не бежал, не отъезжал в спешке от тротуара и не вел себя так, будто что-то случилось. И насколько я мог видеть, нигде не было пустого места для парковки. Я поболтал с ребятишками, но они не заметили никого, кто бы выходил из дома. Зная, что это пустая трата времени, я все-таки проверил лестницы, лифты, полуподвал и крышу дома напротив. На крыше никого не было. Думаю, этот тип пробрался по крышам нескольких зданий и спустился неподалеку от угла Уэст-Энд-авеню — возможно, он оставил там машину. Короче говоря, это был пустой номер.

— Теперь ты, Джонни, — сказал инспектор Квин.

Второй пожилой мужчина с седыми волосами и в очках в черной оправе казался Джесси похожим на школьного учителя.

— Когда вы выбежали с новостями, инспектор, я поехал к Восемьдесят девятой улице, но добрался туда слишком рано или слишком поздно. Я поболтался там немного без толку, а потом увидел, как от тротуара быстро отъехала машина, и последовал за ней. Это оказался какой-то парень из колледжа, опаздывающий на свидание.

— Все дело в ногах. — Джиффин по-прежнему обращался к своему кофе. — Не будем себя обманывать — мы уже не так проворны, как прежде.

— Нам нужно побольше людей — вот и все. — Джонни Криппс подышал на свои очки. — Черт, я даже револьвер не взял.

«Кто же это был?» — подумала Джесси. К ее удивлению, она думала вслух.

Мужчины с любопытством посмотрели на нее.

— Не переживайте, Джесси, — сказал старик. — Вообще-то, ребята, я не хочу втягивать вас в это еще глубже. — Он глотнул кофе. — Отправляйтесь по домам и забудьте об этом.

Оба засмеялись.

— Вы еще не представили нас леди, инспектор, — сказал Джиффин.

— Прошу прощения. Мисс Шервуд — Джон Криппс и Хью Джиффин.

— Здравствуйте, — сказала Джесси и добавила без паузы: — Он попал ей между глаз, как будто она была мишенью в тире, потом выстрелил еще два раза — уже не в нее; она лежала на полу. Он стрелял в нас, Ричард.

— Знаю, Джесси, — мягко отозвался старик, коснувшись ее руки под столом. — Поезжайте домой, ребята, а кто-нибудь из вас пусть позвонит Питу Анджело и Элу Мерфи и скажет им, чтобы они тоже об этом забыли.

— Как насчет закуски к кофе, мисс Шервуд? — спросил Хью Джиффин.

— У них превосходный датский сыр, — добавил Джонни Криппс.

— Я вам очень признателен, ребята, — настаивал инспектор, — но это убийство. Я не могу позволить вам рисковать лишиться пенсии, а может, даже угодить в тюрьму. Мы с Джесси, — он крепче сжал ее руку, — увязли в этом настолько, что не можем выбраться, даже если захотим. Но вы…

— Напрасно вы расходуете дыхание, — прервал Криппс. — Я говорю также от имени Пита и Мерфи. Кто из нас звякнет?

— Я! — заявил старик.

— Черта с два! — горячо возразил Джиффин. — Ваш голос слишком хорошо знают, инспектор. Предоставьте это Джонни или мне.

— Звякнет? — переспросила Джесси.

— Сообщит в полицию, мисс Шервуд, — объяснил отставной сотрудник отдела по расследованию убийств. Сейчас он действительно походил на учителя. — Мы не можем позволить ей лежать на полу, пока нос управляющего не приведет его туда.

— Анонимный звонок?

Трое мужчин покраснели и поднесли ко рту чашки. Джесси тоже взяла свою чашку, вспомнив, что еще не притрагивалась к кофе.

* * *

Инспектор взял ключ из ее холодных пальцев, отпер дверь квартиры, включил свет и осмотрелся. Потом он шагнул в спальню Джесси и вскоре вышел оттуда.

— Все в порядке.

Старик закрыл входную дверь на цепочку.

— Почему я так мерзну? — Джесси поежилась. — Разве похолодало?

Ричард Квин пощупал ей лоб.

— Это нервная реакция, — сказал он. — В таких случаях меня раньше бросало в пот даже посреди зимы. Ложитесь-ка в постель, девушка.

— Я не девушка, — отозвалась Джесси, пытаясь не стучать зубами. — Я пожилая женщина, и я напугана.

— А я проклинаю себя за то, что втянул вас в это. — Старик забрал у нее сумочку и перчатки, потом неуклюжим движением снял с нее шляпу. — Я бы отправил вас завтра назад в Коннектикут…

— Я бы не поехала.

— … но хочу, чтобы вы находились там, где я могу за вами присматривать. Убийца, по-видимому, считает, что Конни Кой назвала нам его имя.

— Он стрелял в нас, — сказала Джесси. — Пуля попала во что-то позади меня и разбила это. Он не хочет рисковать, верно?

— И тем не менее, постоянно рискует, — мягко отозвался старик. — Но мы поговорим об этом завтра. Раздевайтесь и ложитесь. У вас есть снотворное?

— Что вы собираетесь делать, Ричард? — Теперь ее зубы стучали вовсю.

— Остаться здесь на ночь.

Джесси знала, что должна протестовать, отправить его домой или, по крайней мере, постелить ему в гостиной. Но голосовые связки внезапно перестали ей повиноваться. Мысленным взором Джесси еще видела тело Конни Кой с дыркой во лбу и ее золотистые, зеленоватые у корней волосы, медленно окрашивающиеся красным цветом, но внутри она ощущала приятное тепло. Пока Ричард здесь, с ней не случится ничего подобного — она может спать спокойно. «Господи, — подумала Джесси, — я становлюсь женщиной с головы до пят!»

— Вы можете все сделать сами? — с беспокойством спросил старик.

— Почему вы спрашиваете? — Джесси едва не засмеялась при виде испуга на его лице. Ричарда так легко поддразнивать…

Когда она уже легла, инспектор постучал в дверь.

— Войдите, — отозвалась Джесси.

Он принес ей чашку теплого молока и таблетку снотворного.

— Выпейте это.

— Да, сэр, — покорно сказала она.

Ей было нелегко оторвать голову от подушки. Поколебавшись, Ричард Квин просунул руку ей под плечи и усадил ее. Одеяло упало, но у нее не было сил поднять его. «Ведь я надела самую открытую ночную сорочку, — упрекнула она себя. — Какая же я дуреха! Он подумает, что я нарочно…»

Джесси пила молоко очень медленно.

— Оно горячее.

— А вы не торопитесь, — посоветовал инспектор. Когда она откинулась назад, он убрал руку.

— Спасибо, Ричард.

— Теперь вам лучше? — обратился старик к скверной репродукции натюрморта Ван Гога над кроватью Глории Сарделлы.

— Гораздо. — Джесси скользнула под одеяло. Инспектор подошел к окну и выглянул наружу. Казалось, его беспокоит пожарная лестница. Он опустил оконную раму, запер окно, потом опустил штору и вышел в ванную.

«Только что ее лоб был гладким и белым, а в следующую секунду в нем появилась черная дырка, которая стала красной…»

— Я открыл окно в ванной, Джесси, и оставлю открытой дверь в гостиной, для циркуляции воздуха, если вам не мешает свет.

— Только не уходите. — Джесси снова начала дрожать.

— Я буду в соседней комнате. Что бы ни случилось, сразу кричите.

— Хорошо… Постельное белье в стенном шкафу рядом с кухней. Ричард, она мертва…

— Постарайтесь заснуть, Джесси.

— Не знаю, что со мной происходит. У меня совсем не осталось сил.

— Вечер был скверным. Если утром вам не станет легче, я вызову врача.

— О нет…

— О да.

Свет погас.

— Доброй ночи, — сонным голосом сказала Джесси.

— Спите спокойно, Джесси.

Старик вышел.

«Он даже не посмотрел на меня, как будто я совсем посторонняя женщина…»

Последнее, что слышала Джесси, засыпая, был вой сирен полицейских автомобилей, мчавшихся на север.

* * *

Голос Эйба Перла на другом конце провода был таким громким, что старик бросил взгляд на дверь спальни.

— Перестань орать, Эйб, — проворчал он. — Я еще не глухой.

— Где тебя носило? — сердито осведомился шеф Перл. — Я всю ночь пытался до тебя дозвониться. Откуда ты говоришь?

— Из квартиры Джесси Шервуд в Нью-Йорке.

— Слушай, Дик, если ты хочешь с ней сожительствовать, ради бога, но хотя бы оставь мне номер ее телефона, чтобы я мог с тобой связаться. Ты сам затеял это, а не я!

— Прекрати, Эйб! — буркнул Ричард Квин. — Ни с кем я не сожительствую.

— О'кей, значит, она изображает недотрогу… Беки, ты заткнешься или нет?.. Можешь уделить мне пять минут, Дик?

— Выкладывай.

— Этим вечером мне позвонил из Нью-Хейвена доктор Дуэйн. Он обзвонил всю вселенную, Пытаясь связаться с Хамфри, и в конце концов в отчаянии попросил меня съездить на остров Нер и узнать, не вернулся ли Хамфри туда — Столлингс на звонки не отвечал. Я выяснил, что Столлингс был в кино, но в любом случае он не видел Хамфри и не получал от него никаких известий. Дело в том, что миссис Хамфри опять стало хуже. Мне кажется, Дуэйн понял, что ввязался в скверную историю, и хочет сбыть ее с рук. Не знаешь, Дик, где сейчас Хамфри? Я решил поговорить с тобой, прежде чем звонить Дуэйну.

— Я не видел Хамфри, — медленно отозвался инспектор. — Послушай, Эйб…

— Да?

— В какое время Хамфри сегодня покинул свою квартиру на Парк-авеню? Дуэйн разговаривал с миссис Ленихан? Она сказала ему, что он уехал рано утром и не сказал куда. Дуэйн звонил мне около девяти вечера, и к этому времени Хамфри еще не возвращался.

— Его повез Каллам? Или Хамфри уехал один?

— Не знаю. — Эйб Перл сделал паузу. — Дик, что происходит? Этим вечером что-то случилось?

— Убили Конни Кой. Мать?!

Выслушав рассказ инспектора, Перл попросил:

— Не клади трубку. Дик… — Молчание затягивалось. — Я пытаюсь свести концы с концами…

— Это нелегко, — сухо отозвался Ричард Квин.

— Почему ты спросил меня, когда Хамфри сегодня покинул свою нью-йоркскую квартиру? Дик, ты слушаешь меня?

— Слушаю. Эйб, тебе не кажется странным, что у Хамфри нет алиби на тот день, когда прикончили Финнера, и на вечер, когда застрелили Конни Кой?

— Что-что? — изумленно переспросил Эйб Перл.

— Ты меня слышал.

— По-моему, ты спятил! — заговорил после паузы шеф Перл. — Этому может быть дюжина объяснений…

— Разумеется.

— Это всего лишь совпадение…

— Не могу доказать обратное.

— Что за нелепая идея! Зачем… — Перл оборвал фразу. — Ты шутишь!

— Я вполне серьезен.

Снова наступило молчание.

— И давно ты втемяшил себе эту мысль? — осведомился наконец шеф полиции Тогаса.

Инспектор не ответил.

— Неужели ты не видишь, что тебе не за что зацепиться? Допустим, местопребывание Хамфри во время обоих убийств неизвестно. Ну и что? Может быть, он воспользовался тем, что сбагрил жену в санаторий, и подобрал себе какую-нибудь аппетитную блондиночку…

— Сейчас? — мрачно отозвался старик. — Это могло произойти год назад.

— Ты свихнулся, Дик! Олтон Хамфри? Даже если бы ему хотелось побегать за цыпочками, он не мог бы рисковать своим положением. Хамфри слишком много думает о себе и своем драгоценном имени.

— Будь последовательным, Эйб. Только что ты сказал, что отсутствие Хамфри во время убийств может объясняться его связью с какой-то женщиной, но, когда я предположил, что этой женщиной была Конни Кой и что у него была связь с ней в прошлом году, ты заявляешь, что он не тот тип. При определенных обстоятельствах любой мужчина может стать «тем типом». Особенно все хамфри этого мира.

— Хамфри…

Старик живо представил, как Эйб Перл качает головой.

— Признаю, что это всего лишь догадка. Но, Эйб, больше нам ухватиться не за что. До сих пор мы упирались в один тупик за другим. Сначала у племянника Хамфри, Фроста, оказывается железине алиби на время убийства ребенка. Потом кто-то похищает досье Хамфри из архива Финнера и обрывает нить, ведущую к матери ребенка. А когда мы кружным путем добираемся до Конни Кой, и она готова назвать нам имя отца ребенка, ее останавливает пуля между глаз. Я не могу дожидаться следующего тупика, Эйб. Приходится брать на себя инициативу.

— Ты напрашиваешься на крупные неприятности, — предупредил шеф Перл. — Нельзя гоняться с пугачом за таким человеком, как Хамфри.

— Я и не собираюсь этого делать, пока не найду подходящее оружие. И думаю, я знаю, где его искать.

— Ну и где же?

— Сообщу тебе, когда найду его. Передай привет Беки.

Положив трубку, старик опустился на стул и нахмурился.

Спустя долгое время он потянулся за манхэттенским справочником и стал просматривать адреса детективных агентств.

* * *

Человек с серым лицом вышел из лифта и зашагал по коридору, читая третью страницу «Дейли Ньюс». Он казался заинтересованным и слегка встревоженным. Это был крупный мужчина лет сорока, в костюме щегольского покроя и тирольской шляпе с пером. Серая кожа казалась туго натянутой на скулах. Выглядел он карикатурно.

Остановившись перед дверью с матовым стеклом, мужчина, не отрывая взгляда от газеты, начал искать ключ в кармане брюк. Надпись на двери гласила:

«ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ДЖ. У.»

Гражданские, уголовные, личные дела

НАША СПЕЦИАЛЬНОСТЬ — СЕМЕЙНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ

Полное фотографическое обслуживание

ВХОДИТЕ»

Мужчина отпер дверь и вошел в переднюю, продолжая читать. Пишущая машинка на столе секретарши была в чехле. Окна в комнате отсутствовали.

Левая рука мужчины нащупала выключатель и повернула его. Поглощенный чтением утренней газеты, он шагнул в кабинет, подошел к окну, поднял штору, опустился на стул у письменного стола и откинулся назад, все еще читая и покусывая губу.

— Интересная история?

Человек с серым лицом быстро поднял взгляд. Ричард Квин сидел у стены, отделяющей кабинет от передней.

— Вижу, вы читаете статью об убийстве девушки вчера вечером, — продолжал он. — Судя по тому, как вы ей увлечены, Уирхаузер, вы считаете ее интересной.

Частный детектив положил газету на стол.

— Мы с вами знакомы, папаша? — спросил он нарочито грубым голосом. — Или это ограбление?

— Ну-ну, Джордж, перестаньте паясничать, дружелюбно посоветовал бывший инспектор. — Я подумал, что мы могли бы поговорить до прихода вашей секретарши, и мне не хотелось ждать в коридоре. — Поднявшись, он положил шляпу на стул и подошел к окну. — Мне нужна кое-какая информация. Кто поручил вам следить за мной?

Детектив выглядел недоумевающим.

— По-вашему, я за вами следил?

— Вы прекратили это делать в воскресенье — не знаю, на время или навсегда, — терпеливо сказал инспектор. — Я задал вопрос.

— Вам известно слово «конфиденциально»? — отозвался Уирхаузер. — Убирайтесь отсюда.

— Вы ничуть не изменились, Уирхаузер. Все еще разыгрываете из себя Джорджа Рафта [13]. — Инспектор засмеялся.

Уирхаузер встал из-за стола.

— Вы сами уберетесь или мне вас вышвырнуть?

Старик посмотрел на него в упор:

— Неужели вы не понимаете, во что влипли? Или вы еще глупее, чем кажетесь?

Серое лицо приобрело кирпичный оттенок. Уирхаузер стукнул кулаком по столу:

— С кем вы, по-вашему, разговариваете?

Инспектор Квин посмотрел на часы:

— Я спешу, Уирхаузер. Не тяните время.

— Вы говорите так, будто что-то собой представляете, — усмехнулся детектив, но его голос звучал неуверенно.

— Вы отлично знаете, кто я.

— Я знаю, кем вы были. Беда с вами, отставниками, никак вы не можете угомониться. Не забывайте, что вы больше не инспектор.

— Придвиньте-ка мне телефон.

Лицо Уирхаузера снова стало серым.

— Что вы собираетесь делать?

— Позвонить в Главное управление, чтобы продемонстрировать вам, инспектор я или нет.

— Подождите.

— Ну?

— Вы знаете, инспектор, что я не могу сообщать вам подобную информацию. — Детектив старался, чтобы в его голосе звучало сожаление. Работа агентства строго конфиденциальна…

— Вам бы следовало ограничиться сбором грязных улик для развода. Или вы хотите оказаться замешанным в убийстве? Вы ведь об этом не договаривались, верно?

— Кто это замешан в убийстве? Я брался только за слежку. Мне поручили следить за вами и той женщиной и докладывать моему клиенту о ваших передвижениях — только этим я и занимался.

— Вы следовали за мной от одной больницы к другой и к многоквартирному дому на Восемьдесят восьмой улице возле Уэст-Энд-авеню, вы узнали, что я разыскиваю девушку по имени Конни Кой, и что она вскоре должна вернуться в город, и доложили об этом своему клиенту в воскресенье вечером. Сегодня утром, во вторник, вы прочитали в газете, что девушка по имени Конни Кой вчера вечером вернулась из Чикаго и была застрелена через окно с крыши соседнего дома. И после этого заявляете, что не замешаны в убийстве, Уирхаузер? Да вы вошли сюда этим утром, дрожа от страха!

— Слушайте, инспектор… — начал Уирхаузер.

— Предположим, мы поедем в управление и сообщим кому-нибудь из начальства, что вы, Джордж Уирхаузер, обладающий лицензией на ведение частных расследований, информировали о Конни Кой клиента, которого отказываетесь назвать. Сколько времени, по-вашему, вам удастся сохранить эту лицензию? И сколько времени пройдет, прежде чем вы начнете искать поручителя?

— Слушайте, — снова сказал Уирхаузер, облизывая губы. — Вы ошибаетесь, инспектор. Мой клиент не может иметь к этому отношение.

— Откуда вы знаете?

— Ну, он…

— Он что? Ладно, может, он действительно ни при чем. Вы знаете, как он провел вчерашний день? Можете обеспечить ему алиби на время убийства девушки?

— Да я вчера к нему и близко не подходил! — крикнул частный детектив. — Даже не разговаривал с ним по телефону. Когда я говорил с ним в воскресенье вечером, он заявил, что передумал, что моя информация неверна и что он отменяет поручение. Это все, что я знаю.

Инспектор покачал головой:

— Попытайтесь еще раз, Уирхаузер.

— Что вы имеете в виду? Я сообщил вам все, что мне известно.

— За исключением одного факта.

— Какого?

— Имени вашего клиента.

Уирхаузер встал и отошел к окну, нервно покусывая нижнюю губу. Когда он вернулся и сел, взгляд его проницательных глаз стал хитрым.

— Чью сторону вы занимаете в этом деле, инспектор?

— Это вас не касается.

Детектив ухмыльнулся:

— Мне просто пришло в голову, что вы и эта дамочка тоже могли увязнуть в этом по уши.

— Я — безусловно.

— Вот как? — Уирхаузер выглядел удивленным.

— Я разыскиваю вашего клиента и намерен добраться до него. А чем меньше вы будете знать об этом, Уирхаузер, тем спокойнее будете спать. Я потратил на вас достаточно времени. Кто он?

— О'кей, но дайте мне шанс, ладно? Честное слово, если бы я знал, что это приведет к убийству, то плюнул бы на его аванс и убежал бы со всех ног.

— Кто он? — повторил старик, сверкая глазами.

— Но вы обещаете держать меня в стороне?

— Лично мне на вас наплевать. В том, что касается меня, вы уже в стороне. Итак, кто этот человек?

Уирхаузер снова поднялся и закрыл дверь в приемную.

— Ну, он купается в деньгах, живет на Парк авеню… — Даже теперь его голос звучал недовольно, как будто его заставляли продать надежные акции ниже рыночной стоимости.

— Его имя!

Уирхаузер выругался.

— Олтон К. Хамфри.

* * *

— Как вы, Джесси?

— В полном порядке, — ответила Джесси. Они стояли на лестничной площадке перед дверью квартиры Хамфри на Парк-авеню. Стена напротив лифта была цвета слоновой кости, с гипсовыми купидонами. Лифт только что бесшумно поехал вниз.

— Не бойтесь, — сказал Ричард Квин. — Это единственное место, где он не осмелится что-либо предпринять. Я бы не взял вас с собой, если предполагал хотя бы малейшую опасность.

— Я не боюсь. — Джесси слабо улыбнулась. — Просто ошеломлена.

— Может, хотите уйти?

— Со мной все в порядке, — повторила Джесси.

— Мы должны атаковать его, Джесси. Посмотреть, насколько он крепкий орешек. До сих пор все шло так, как ему было нужно. Вы понимаете это, верно?

— Думаю, беда в том, что я не могу в это поверить. — Джесси поджала губы, чтобы удержать их от дрожи. — Я хочу посмотреть ему в лицо. Убийство должно было оставить на нем какую-то метку.

Инспектор вытер вспотевшую шею и нажал кнопку звонка. Он назвал их имена швейцару в вестибюле с уверенностью, которая восхитила Джесси. Никаких осложнений не возникло. Мистер Хамфри ответил по внутреннему телефону, что примет их через несколько минут и позвонит вниз, когда им можно будет подняться.

Был вечер пятницы 2 сентября — раскалённый зноем канун уик-энда перед Днем труда. Город постепенно пустел, но в этой пустоте ощущалась тревожная напряженность.

«Как внутри у меня», — думала Джесси. Прошло три дня с тех пор, как Ричард Квин вернулся из офиса Джорджа Уирхаузера. В тот вечер он созвал своих пожилых помощников на военный совет. Старики разместились на скамейках в уединенном уголке Центрального парка — все еще красивый Джонни Криппс, отставной лейтенант отдела по расследованию убийств; Хью Джиффин со шрамом на лице; коренастый и краснолицый Эл Мерфи, бывший сержант из 16-го участка; Уэс Полански с подрагивающими руками и его старый напарник Пит Анджело, смуглый худощавый мужчина, чье лицо покрывала паутина морщин, словно крупномасштабная карта его семидесятилетней жизни.

Одинокие мужчины жадно слушали Ричарда Квина, с благодарностью хватаясь за предлагаемые им соломинки. Когда они, получив задания, один за другим исчезли во тьме, Джесси промолвила:

— В какой-то мере мне его жаль.

— Кого, Джесси?

— Олтона Хамфри.

— Не тратьте понапрасну ваше сочувствие, — проворчал старик.

* * *

Добрый вечер, — поздоровался миллионер. Он сам открыл дверь и теперь стоял на пороге, худощавый, с покатыми плечами, в атласной домашней куртке, с выражением полного равнодушия на продолговатом лице — словно генерал в штатском или аристократ из Бэк-Бей [14]. «Нет, — подумала Джесси. — Этого не может быть!»

— Вы хорошо выглядите, мисс Шервуд.

— Благодарю вас.

— Не уверен, что могу сказать то же самое о вас, мистер Квин. Входите. К сожалению, слуги не могут вас встретить — я предоставил им свободный вечер.

— В течение последних пятнадцати минут? — с невинной улыбкой осведомился Ричард Квин.

Элтон Хамфри, улыбаясь, покачал головой:

— Вы на редкость подозрительный человек.

— Да, — мрачно кивнул старик. — Полагаю, вы правы.

Джесси огляделась. Апартаменты походили на какую-то неведомую страну. Сверкающие канделябры, украшения из дерева и хрусталя, картины старинные гобелены, мягкие ковры, огромные комнаты, по размеру превосходящие те, что ей приходилось видеть до сих пор, без единой вмятины подушки и сверкающие пепельницы поражали воображение. Кабинет напоминал гостиную — он был обставлен столь же монументально, а стеллажи с книгами были такими высокими, что внушали трепет.

— Пожалуйста, садитесь, мисс Шервуд, — сказал Хамфри. — Могу я предложить вам шерри?

— Нет, спасибо. — Сама мысль о возможности светского времяпрепровождения вызвала у Джесси тошноту. — Как миссис Хамфри?

— К сожалению, не слишком хорошо. Виски, мистер Квин?

— Нет, благодарю вас.

— Вы не хотите сесть?

— Нет.

— Звучит угрожающе, — усмехнулся миллионер. — Совсем в духе инспектора полиции.

Выражение лица Ричарда Квина не изменилось.

— Могу я начать?

— Разумеется. — Хамфри опустился на массивный резной дубовый стул у письменного стола. — Одну минуту. — Он повернулся к Джесси, и она увидела, что под его выпуклыми глазами появились мешки, которых не было на острове Нер. — Судя по вашему присутствию здесь вместе с мистером Квином, мисс Шервуд, вы все еще не отказались от ваших странных фантазий по поводу смерти бедного Майкла?

— Я по-прежнему считаю, что он был убит. — Собственный голос показался Джесси слишком громким.

— Ну, по крайней мере, позвольте поблагодарить вас за то, что вы не слишком распространяетесь об этих ваших фантазиях.

— Вы закончили? — осведомился старик.

— Прошу прощения, мистер Квин. — Миллионер откинулся на спинку стула. — Вы хотели что-то сказать?

— 20-го числа этого месяца, — начал инспектор, — стряпчий по имени Финнер, специализировавшийся на темных делах, был убит в своем офисе на Восточной Сорок девятой улице.

— Да, знаю.

— Именно Финнер передал вам ребенка в июне.

— Вот как?

— Вы едва ли в том положении, чтобы отрицать это, мистер Хамфри. Джесси Шервуд приезжала с вами и миссис Хамфри, чтобы забрать ребенка. Она и ваш шофер Каллам видели Финнера.

— Я и не отрицаю этого, мистер Квин, — улыбнулся Хамфри.

— В четверг 18-го или, может быть, на следующий день Финнер связался с вами, сообщил, что я оказываю на него давление, и попросил вас присутствовать на встрече в его офисе со мной и мисс Шервуд 20-го в четыре часа. Вы согласились.

— Теперь вы переходите с твердой почвы фактов на зыбкую поверхность предположений, — прервал Хамфри. — Простите, что прервал вас, мистер Квин.

— Вы отрицаете эти предположения?

— Я не считаю их достойными отрицания. В этом нет необходимости, учитывая то, что вы не приводите ни малейших доказательств. Продолжайте.

— Вы согласились прийти туда, но прятали в рукаве маленький сюрприз для Финнера и, могу добавить, для нас, мистер Хамфри. Вы явились в офис Финнера во второй половине дня в субботу, но не в четыре, а часа на полтора раньше — судя по содержимому желудка Финнера, что было установлено в результате вскрытия его трупа, это, вероятно, произошло сразу после того, как Финнер вернулся с ленча. Вы взяли с его стола нож для разрезания конвертов и вонзили ему в сердце, потом отыскали в его архиве конверт с фамилией «Хамфри», содержащий документальные доказательства происхождения ребенка. Затем вы, разумеется, его уничтожили.

Джесси, как зачарованная, наблюдала за лицом Олтона Хамфри и не находила в нем ни малейших следов гнева или тревоги — всего лишь вежливый интерес.

— Могу лишь приписать эти экстраординарные фантазии воображению человека, впавшего в старческое слабоумие, — сказал миллионер. — Вы серьезно обвиняете меня в убийстве этого Финнера?

— Да.

— Вы, конечно, понимаете, что, не имея никаких доказательств — свидетелей, или отпечатков пальцев, или чего-либо не менее убедительного, — вы рискуете быть привлеченным к суду за клевету и, вероятно, еще по полудюжине обвинений, которые придумают мои адвокаты?

— Я полагаюсь на вашу хорошо известную неприязнь к огласке, — сухо отозвался старик. — Могу я продолжать?

— Неужели это не все?

— Далеко не все.

Хамфри махнул длинной белой рукой с загнутыми пальцами, словно давая благословение.

— Утром следующего понедельника, — снова заговорил Ричард Квин, — вы отправились в детективное агентство на Таймс-сквер, которое содержит тип по фамилии Уирхаузер, и поручили ему следить за мисс Шервуд и мной. Уирхаузер докладывал вам, что мы посещаем акушерские отделения больниц одно за другим, сравнивая отпечатки детских ножек с имеющимися в больничных архивах. Это продолжалось около недели.

— Понятно, — кивнул Хамфри.

— Вечером в прошлое воскресенье Уирхаузер уведомил вас, что мы, очевидно, нашли то, что искали. Эта находка привела нас в многоквартирный дом на Западной Восемьдесят восьмой улице, где уже до нас задавали вопросы о жилице по имени Конни Кой. Конни Кой, мистер Хамфри.

— Вы повторили это имя недаром. Оно должно что-то означать для меня? — спросил миллионер.

— Уирхаузер сообщил вам, что Конни сейчас поет в чикагском ночном клубе, но скоро должна вернуться. Тогда вы неуклюже солгали ему, что он вышел не на тот след, и аннулировали ваше поручение.

В комнате внезапно стало душно. Джесси сидела неподвижно.

— Это заявление, мистер Квин, также основано на вашем воображении?

— Нет. — Старик впервые улыбнулся. — На этот счет у меня имеются показания, подписанные Джорджем Уирхаузером. Хотите посмотреть? Они у меня в кармане.

— У меня большое искушение сказать «нет», — отозвался Хамфри. — Но как человек, в свое время игравший в покер со студентами Гарварда и знающий, что такое блеф, я, пожалуй, взгляну на них.

Инспектор Квин вынул из кармана сложенный лист бумаги, положил его на стол и отошел, явно провоцируя Хамфри, Джесси едва не вскрикнула. Но миллионер взял лист, тщательно прочитал текст и подчеркнуто бесстрастно вернул назад.

— Конечно, я не отличу подпись этого Уирхаузера от вашей, мистер Квин, — сказал он, заложив костлявые руки за голову. — Но даже если показания подлинные, думаю, что у этого человека не слишком хорошая репутация, так что если встанет вопрос о его слове против моего…

— Значит, вы отрицаете и это?

— Говоря между нами, здесь присутствующими, — Хамфри холодно улыбнулся, — я не вижу особого вреда в признании, что на прошлой неделе я нанял детектива для слежки за вами и мисс Шервуд исключительно с целью проверить, что вы замышляете. Из слов мисс Шервуд я понял, что вы разделяете ее истерическую убежденность в том, что ребенок был убит, и чувствовал, что должен получить полную информацию — для защиты если не себя самого, то моей супруги. Когда мой человек доложил, что вы следуете за каким-то блуждающим огоньком в лице женщины, о которой я никогда не слышал, то, разумеется, потерял к вам всякий интерес. Я сожалею лишь о том, что, по-видимому, ошибся, нанимая Уирхаузера. Ненавижу ошибки, мистер Квин, особенно свои собственные.

— Следовательно, вы утверждаете, что никогда не знали Конни Кой — певицу из ночных клубов?

— Да, мистер Квин, утверждаю.

— Тогда мне непонятны ваши действия на следующий день после того, как вы уволили Уирхаузера. Вечером в прошлое воскресенье Уирхаузер доложил вам, что мы расспрашивали о Конни Кой, и что она должна скоро вернуться из Чикаго. А в прошлый понедельник вы провели целый день и большую часть вечера на вокзале Грэнд-Сентрал, наблюдая за прибытием чикагских поездов. Почему вы делали это, если не знали Конни Кой и не интересовались ею?

Хамфри молчал. Впервые его брови сдвинулись.

— Думаю, — заговорил он наконец, — этот разговор становится скучным, мистер Квин. Конечно, я не был в тот день на Грэнд-Сентрал, чтобы наблюдать за чикагскими поездами или с какой-нибудь другой столь же нелепой целью.

— Странно, — промолвил старик. — Носильщик и продавец в одном из газетных киосков по фотографии в коннектикутской газете опознали в вас человека, целый день стоявшего вблизи ворот, через которые проходили пассажиры из Чикаго.

Миллионер уставился на него. Ричард Квин не отвел взгляд.

— Вы начинаете досаждать мне, мистер Квин, — ледяным тоном произнес Хамфри. — Ваше так называемое опознание не произвело на меня никакого впечатления. Как опытный полицейский офицер в прошлом, вы должны знать, насколько ненадежны подобные опознания. А теперь прошу меня извинить. — Он поднялся.

— Я как раз перехожу к самому интересному, мистер Хамфри.

Усмешка старика, очевидно, изменила намерения миллионера. Он снова сел.

— Хорошо. Что еще вы там навоображали?

— Конни Кой прибыла на Грэнд-Сентрал в тот вечер и поехала в город на такси. Вы последовали за ней на Восемьдесят восьмую улицу.

— У вас есть свидетель?

— Нет.

— Мой дорогой мистер Квин…

— Пока нет, мистер Хамфри.

Миллионер откинулся назад.

— Полагаю, мне придется дослушать эту сказку.

— Вы заняли позицию на крыше дома напротив, откуда отлично просматривалась квартира Конни Кой. Вы понимали, какого рода вопросы я ей задавал и чем это вам грозит, поэтому и убили ее выстрелом из револьвера, который захватили с собой. Пуля прошла между глаз. Нет, пожалуйста, не прерывайте меня. Финнер был убит, потому что располагал досье по этому делу и знал, кто родители ребенка, а Конни получила пулю, потому что, будучи матерью Майкла, безусловно, знала его отца. Единственный, кому было выгодно уничтожить эти документы и заткнуть рот Финнеру и Конни Кой, мистер Хамфри, — это настоящий отец ребенка. Вы совершили два хладнокровных убийства, чтобы ваша жена, ее родственники, ваши друзья-снобы, я и Джесси Шервуд не узнали о том, что вы усыновили не чужого ребенка, а плод вашей связи с певицей из ночных клубов.

Хамфри открыл нижний ящик стола.

Сердце Джесси подпрыгнуло.

Что касается старика, то он всего лишь поднес руку к средней пуговице пиджака.

Однако миллионер достал коробку сигар, и только.

— Вы не возражаете, мисс Шервуд? Я редко курю — и только в тех случаях, когда мне грозит опасность потерять самообладание. — Он зажег сигару платиновой настольной зажигалкой и посмотрел на Ричарда Квина в упор. — Боюсь, что это уже выходит за рамки обычного слабоумия, мистер Квин. Вы опасный сумасшедший. Вы утверждаете, что я не только совершил два жестоких убийства, но сделал это с целью скрыть от мира тот факт, что я был родным отцом несчастного младенца, которого усыновил. Не знаю, какие еще гнусные преступления вы намерены мне приписать, но вы и мисс Шервуд с самого начала настаивали, что Майкл был убит. Каким образом ваш помраченный ум связывает это предполагаемое убийство с моими последующими преступлениями? Выходит, я убил собственного ребенка?

— Думаю, вам пришла в голову эта идея, когда наш племянник спьяну совершил бессмысленную попытку вломиться в детскую в ночь с 4 на 5 июля, — спокойно сказал инспектор. — Конечно, вы не могли предвидеть, что Фроста доставят в больницу с приступом аппендицита и срочно прооперируют как раз в эту выбранную вами ночь, создав ему железное алиби. Да, мистер Хамфри, я считаю, что и Майкла убили вы. Вы выбрали ночь, когда мисс Шервуд должна была отсутствовать, и задушили младенца, а потом в суматохе при появлении мисс Шервуд заметили в кроватке наволочку с красноречивым отпечатком руки, указывающим на убийство, и избавились от нее. Разумеется, вы настаивали, что у Джесси Шервуд разыгралось воображение и что смерть ребенка была несчастным случаем. Именно это я и предполагаю, мистер Хамфри.

— Вы делаете из меня монстра, которому немного равных. — Гнусавый голос миллионера слегка дрогнул. — Только монстр способен убить собственную плоть и кровь, не так ли, мистер Квин?

— Да, если он верит, что это его плоть и кровь. — Прошу прощения? — удивленно переспросил миллионер.

— Когда вы узнали, что Конни Кой беременна, то втайне от нее договорились через Финнера об усыновлении младенца, как только он родится, ведь вы, мистер Хамфри, сделали это потому, что хотели получить собственного ребенка. Но предположим, что, заполучив его вместе с поддельным свидетельством о рождении и, разумеется, не сказав жене, что ребенок ваш, вы заподозрили, что сваляли дурака? Что предприняли столько усилий, чтобы дать ваше имя чужому ребенку?

Хамфри сидел молча.

— Женщина, имевшая связь с одним мужчиной, могла иметь ее с целой дюжиной, говорили вы себе. Предположим, вы навели справки и выяснили, что Конни Кой спала с другими мужчинами в тот период, когда вы были ее любовником? У человека с непомерным чувством гордости своим социальным и семейным положением любовь к ребенку, которого он считал своим, легко могла перейти в ненависть. И однажды ночью вы убили его.

Сигара погасла. Хамфри смертельно побледнел.

— Убирайтесь! — прошипел он. — Нет, погодите. Возможно, вы окажете мне любезность, мистер Квин, уведомив меня, от каких дальнейших полетов вашей буйной фантазии мне придется защищать себя. По вашему мнению, я зачал этого ребенка в жалкой связи с дешевой певичкой, а потом убил ее, Финнера и ребенка. Эти дикие обвинения вы подтверждаете только двумя так называемыми доказательствами — что я нанял частного детектива для слежки за вами и что меня видели в прошлый понедельник на вокзале Грэнд-Сентрал наблюдающим за поездами из Чикаго Первое я подтвердил и объяснил, второе отрицаю. Что еще у вас есть?

— Вы были в доме на острове Нер в ночь убийства ребенка.

— Я был там в ночь его гибели в результате несчастного случая, — холодно поправил миллионер. — Коронерское жюри поддерживает мою версию. Что дальше?

— У вас был веский мотив для похищения конверта с фамилией «Хамфри» из шкафа Финнера и его уничтожения.

— А кто может гарантировать существование такого конверта? — улыбнулся Хамфри. — Можете вы доказать, что он действительно там был? Что еще?

— У вас нет алиби на вторую половину дня убийства Финнера.

— Вы превращаете предположение в факт. Но даже если оно является фактом, то такого алиби наверняка нет еще у десятка тысяч людей. Что еще, мистер Квин?

— У вас нет алиби на вечер убийства Конни Кой.

— Могу только повторить предыдущий комментарий. Это все?

— Мы наблюдаем за вами, — предупредил старик. — Задействована целая группа.

— Целая группа? — Хамфри отодвинул свой стул от стола.

— Да. Я завербовал нескольких отставных полицейских вроде меня, мистер Хамфри, которых очень заинтересовало это дело. Поэтому вам бесполезно убивать мисс Шервуд и меня, вы уже пытались сделать это в понедельник вечером. Эти люди знают всю историю, а вы не знаете, кто они. Пойдем, Джесси.

Идя к двери, Джесси могла думать лишь о том, что Хамфри стоит у нее за спиной — она боялась услышать роковой выстрел. Но ничего не произошло. Олтон Хамфри просто размышлял, сидя на своем резном троне.

— Одну минуту. — Миллионер поднялся и медленно обошел стол.

Ричард Квин на всякий случай блокировал дверной проем. Хамфри остановился в нескольких футах, так близко от них, что Джесси чувствовала запах лосьона после бритья на его впалых щеках.

— Подумав, мистер Квин, — дружелюбно заговорил он, — я пришел к выводу, что у вас и ваших престарелых дружков нет против меня ровным счетом ничего.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, мистер Хамфри.

— Мы с вами в патовой ситуации, не так ли? Я не хочу обращаться в полицию с требованием заставить вас прекратить мне досаждать, так как предпочитаю, чтобы мне досаждали конфиденциально, а не публично. Вы не желаете идти в полицию с вашей фантастической историей, потому что ваши действия могут привести вас за решетку. Похоже, нам остается только усмехаться и терпеть друг друга. Между прочим, с левой стороны под мышкой у вас револьвер, не так ли?

— Да. — Старик улыбнулся, блеснув двумя рядами искусственных зубов. — Полагаю, у вас имеется разрешение на оружие, которое вы решили не вынимать из ящика стола несколько минут назад?

— Теперь ваше воображение вернулось в разумные границы, мистер Квин. — Миллионер также улыбнулся.

— Однажды он уже направлял на меня револьвер, Ричард, — сказала Джесси неожиданно тонким голосом. — В ту ночь, когда я вернулась из Нью-Йорка и нашла ребенка мертвым. Даже убедившись, что это я, он продолжал в меня целиться. На какое-то мгновение мне показалось, что он собирается застрелить меня.

— Возможно, мне следовало это сделать. — Под взглядом миллионера Джесси почувствовала нестерпимое желание пуститься наутек. В его насмешливом голосе слышалось нечто безжалостное. — Я много думал о вас, мисс Шервуд, но в конце концов смог вас разгадать. Вы принадлежи те к самой несносной категории людей, а именно к тем, которые считают и чужие дела своими собственными. Доброй ночи.

В тот же вечер Ричард Квин говорил пятерым молчаливым старикам:

— Дело предстоит нелегкое. Хамфри — умный и проницательный тип. Его не подтолкнешь к опрометчивым поступкам. Как я говорил на днях нам лучше всего двигаться в обратном направлении. Мы должны найти связующее звено между ним и Конни Кой. У них наверняка было любовное гнездышко, прежде чем он бросил ее и она перебралась на Восемьдесят восьмую улицу. Возможно, существуют документы о внесении им платы за аренду ее жилья или больничные услуги. Нам нужно найти свидетелей, которые видели их вместе — в ресторанах, ночных клубах, меблированных комнатах, мотелях…

Старик говорил, а его друзья внимательно слушали его до двух часов ночи. Джесси спала на его плече, и он ее не беспокоил.

Нью-Йорк возвращался после праздничного уик-энда. Осень наступила внезапно. Дети готовились к школе. Универмаги были переполнены. Угроза очередного урагана миновала. Сенсационное ограбление банка в Квинсе вытеснило из газет убийства Финнера и Конни Кой.

За Олтоном Хамфри следовали повсюду. Но его поведение было образцовым. Он посещал друзей, балет, офисы поверенных, Уолл-стрит, Гарвардский клуб, не устраивая, однако, приемов у себя.

Они обсуждали возможность прослушивания телефонных разговоров. Джонни Криппс высказался за.

— Мы так глубоко увязли в этом, инспектор, что терять нам нечего.

Но Ричард Квин наложил вето на этот проект.

— Хамфри слишком умен, Джонни, чтобы говорить лишнее по телефону. Кроме того, с кем ему вести такие разговоры? Сейчас он ничего не предпринимает — только следит за нашими действиями… Интересно, почему он не ездит в Нью-Хейвен?

— Вероятно, он поддерживает связь с доктором Дуэйном по телефону, — предположила Джесси.

Старик выглядел озабоченным.

Рапорты от Анджело, Мерфи и Джиффина были обескураживающими. Если Хамфри и устроил в свое время любовное гнездышко для Конни Кой, они не смогли обнаружить никаких его следов. Прежде чем переехать в вестсайдскую квартиру, Конни жила в театральном отеле в районе сороковых улиц. Экс-детективы, вооруженные фотографиями Хамфри, которые Криппс снимал скрытой камерой, не нашли в отеле никого, кто опознал бы миллионера. Опросы в нью-йоркских клубах, где девушка выступала в августе и сентябре прошлого года, когда был зачат ребенок, так же не дали результатов.

— В то время она часто гастролировала, — доклады вал Пит Анджело. — У нее был недельный ангажемент в Бостоне. В прошлом году Хамфри покинули дом на острове Нер сразу после Дня труда и вернулись в Массачусетс. Я лучше съезжу в Бостон, инспектор.

— Хорошо, Пит. Но будь осторожен с расспросами. Там Хамфри знают лучше, чем здесь.

— В злачных местечках? — Анджело усмехнулся. — Если хотите знать мое мнение, это тот случай, когда парень единственный раз поскользнулся на банановой кожуре. Его узнают только в том заведении, где он часто бывал. Не беспокойтесь, инспектор.

Анджело вернулся через три дня.

— Ничего конкретного, — доложил он. — Одному метрдотелю Хамфри показался знакомым, не он не мог вспомнить, кто это. Он говорит, что Кой пела там, но держалась большей частью обособленно. Я не стал на него давить, уж очень он оказался любопытным, кстати, рассказал, что «еще один нью-йоркский детектив расспрашивал о Кой».

— Рутинная процедура, — проворчал инспектор. — Похоже, полиция отчаялась что-то выяснить. А нью-йоркский коп показывал этому пар ню фотографию мужчины, Пит?

— Только фотографию Кой и не упоминал ни о каком мужчине. Они по-прежнему гоняются за своим хвостом. Я побывал в отеле, где она останавливалась, в нескольких закусочных и мотелях. Пустой номер. Я чувствую, что они встречались в Бостоне или где-то неподалеку, но прошел целый год, и теперь мне это кажется безнадежным.

— Должно быть, Хамфри виделся с ней в Нью-Йорке в начале прошлой зимы, когда она вернулись. — предположил экс-сержант Мерфи, — но он наверняка был осторожен.

— Да уж, в осторожности ему не откажешь, — угрюмо произнес Ричард Квин.

Криппс и Полански продолжали слежку, но не могли сообщить ни о чем, кроме как о своих усталых ногах.

14 сентября Джесси объявила, что должна съездить в Роуэйтон, завтра истекал срок летней аренды ее домика, и она немного беспокоилась о его состоянии.

— Там нет ничего ценного, но мне неприятна мысль, что мои жильцы разбили несколько симпатичных вещиц.

— Пожалуй, я поеду с вами, — неожиданно сказал инспектор.

— В этом нет никакой необходимости, Ричард. Со мной ничего не может случиться, пока за Хамфри наблюдают днем и ночью.

— Дело не в том, Джесси. Я не могу понять, почему Хамфри так долго не посещает санаторий. Если его жена так тяжело больна, он должен навещать ее по крайней мере раз в неделю. Я намерен побеседовать с доктором Дуэйном.

— Я отвезу вас в Нью-Хейвен.

— Я бы предпочел, чтобы вы там не появлялись — это рискованно. Ваши жильцы съезжают завтра?

— Утром. Я им звонила.

— Ну, мы приедем в Коннектикут около полудня, И если вы не возражаете одолжить мне ваш «додж», я отвезу вас к вашему домику и съезжу в Нью-Хейвен. Это займет не больше нескольких часов.

Он дал Джонни Криппсу, который вел дневную слежку, специальные указания. На следующее утро Криппс доложил, что Хамфри назначил встречу за ленчем с одним банкиром, а во второй половине дня с друзьями в одном из его клубов.

Ричард Квин без труда нашел санаторий Дуэйна — огромное белое здание в колониальном стиле, с тянущимися к небу колоннами, оно стояло на вершине холма среди ухоженных садов и лужаек. Но его окружала высокая кирпичная стена с железными остриями наверху.

Привратник выглядел угрюмым.

— Сожалею, сэр, но никто не может войти без разрешения или пропуска. Вам придется написать записку или позвонить по телефону.

Старик продемонстрировал золотой значок.

— Скажите вашему доктору Дуэйну, что полицейский инспектор из Нью-Йорка хочет его видеть — и не на будущей неделе, а сейчас же.

Спустя десять минут служитель проводил его через просторный, украшенный цветами вестибюль и вверх по мраморной лестнице к кабинету директора.

Доктор Дуэйн ожидал посетителя возле стола своей секретарши. Это был высокий представительный мужчина с гвоздикой в петлице пиджака.

— Входите, — недовольно сказал он, указывая на открытую дверь кабинета. — Мисс Робертс, меня нельзя беспокоить. — Доктор последовал за стариком в кабинет и закрыл дверь. — Вы инспектор…

— Квин. — Он огляделся вокруг. Кабинет походил на декорацию голливудского фильма — массивная светлая мебель, цветы в горшках и вмонтированные в стены аквариумы с тропическими рыбами. — Я знаю, что вы занятой человек, поэтому сразу перейду к делу. Мне нужно повидать миссис Сару Хамфри.

Доктор Дуэйн нахмурился. Он сел за письменный стол и поправил стопку медицинских карт.

— Боюсь, это невозможно.

Старик приподнял брови:

— Почему, доктор?

— Она не в том состоянии, чтобы с кем-то видеться. Кроме того, инструкции мистера Хамфри были недвусмысленны…

— Не позволять его жене говорить с полицейским офицером? — сухо осведомился Ричард Квин.

— Я этого не сказал, инспектор. Обстоятельства, при которых миссис Хамфри попала к нам, — насколько я понимаю, вам они известны — делают пожелания мистера Хамфри вполне оправданными. С тех пор как ее доставили сюда, к ней не допускают никого, кроме медперсонала и ее мужа.

— Как она себя чувствует?

— Лучше. Теперь прогноз более оптимистичен. Однако любое эмоциональное потрясение…

Врач явно нервничал. Он постоянно что-нибудь теребил: галстук-бабочку, бумаги, телефонный шнур.

— Какое у нее заболевание?

— Едва ли, инспектор Квин, вы могли ожидать, что я сообщу вам это. Если мистер Хамфри желает обсуждать болезнь своей жены, то это его дело. Но я, как врач, не имею на это права.

Квин достал записную книжку в черной обложке и начал листать ее. Дуэйн внимательно наблюдал за ним.

— Теперь, доктор, что касается вашего телефонного звонка в субботу 20 августа во второй половине дня в офис нью-йоркского адвоката по имени А. Берт Финнер…

Доктор Дуэйн напрягся, словно вдруг угодил на электрический стул.

— Моего звонка?! — воскликнул он. — Почему вы так говорите?

— Потому что так оно и было.

— Ваши люди меня преследуют! Я уже давно говорил детективам, что ничего не знаю о телефонном звонке этому человеку.

— Значит, ребята вас об этом расспрашивали? Когда?

— В последнюю неделю августа. Нью-йоркские полицейские утверждали, что, расследуя убийство Финнера, обнаружили зарегистрированный в телефонной компании междугородный звонок с этого нью-хейвенского номера в офис убитого адвоката… Разве вы не знаете, что они побывали здесь? — с подозрением спросил он.

— Конечно, знаю. Но я также точно знаю, доктор, что Финнеру звонили вы.

— Докажите это! — фыркнул доктор Дуэйн. — Я говорил вашим людям, что это ошибка. У нас никогда не было пациента по фамилии Финнер или кого-либо, непосредственно связанного с лицом, имеющим такую фамилию. Я показал им наши документы. Конечно, возможно, что звонил кто-то из моего персонала, но все это отрицают. Единственное объяснение, которое я могу предложить и уже предлагал, — что кто-то звонил отсюда в Нью-Йорк, но его по ошибке соединили е номером Финнера…

— В каком-то смысле это удача, — задумчиво сказал Ричард Квин Джесси, когда вернулся в ее коттедж в Роуэйтоне. — Его ложь насчет телефонного звонка в офис Финнера в день убийства завела нью-йоркскую полицию в тупик. Их единственная ниточка к Хамфри оборвалась на корню.

— Вы ни слова не сказали о том, нравится ли вам мой дом, — возмутилась Джесси, стоя в окружении тряпок и ведер.

— Он как картинка, Джесси. Но вернемся к лживому мистеру Дуэйну. Конфиденциальность означает для него деньги. Все его роскошное заведение на этом держится. Он не может позволить, чтобы его имя трепали в газетах в связи с делом об убийстве, и защищает вовсе не Хамфри, а себя. — Старик хмуро уставился в свою чашку кофе.

— Ох уж эти люди!

— Какие люди?

— Мои съемщики! Это какие-то свиньи! Посмотрите на эту грязь, Ричард!

— Пожалуй, я съезжу повидать Эйба Перла, пока нахожусь поблизости, — философски заметил он.

— Это даст мне возможность хоть немного нанести здесь порядок.

Старик усмехнулся:

— Никогда не встречал женщину, которая, видя грязь и беспорядок в доме, могла бы думать о чем-то еще. Ладно, Джесси, я ухожу.

Эйб Перл так сильно тряс ему руку, что едва не оторвал ее.

— Ради бога, что происходит? — И когда старик ввел его в курс дела, он покачал головой. — Эта дамочка Хамфри может до конца дней гнить в одиночной палате. Думаешь, Дик, она свихнулись окончательно, и поэтому к ней никого не пускают?

— Нет, — медленно отозвался Ричард Квин. — Нет, Эйб, я так не думаю. То, что произошло там сегодня, только подтверждает мои подозрения.

— Какие?

— Мне кажется, основная цель, ради которой Хамфри изъял жену из обращения и сам держится от нее подальше, учитывая, что за ним следят днем и ночью, заключается в том, чтобы не допускать нас к ней.

— Не понимаю, — заявил шеф Перл.

— Он поместил ее туда, где ни один посторонний не сможет говорить с ней. Он хочет, чтобы мы вообще забыли о ее существовании. Эйб, Хамфри до смерти боится того, что его жена может нам рассказать.

— О нем?

— О нем и о смерти ребенка — она едва ли слышала о двух других убийствах. А если Хамфри старается скрыть это от нас, значит, мы должны это узнать. Проблема в том, как добраться до Сары Хамфри…

* * *

Джесси заявила, что она должна остаться в коттедже, потому что для приведения дома в порядок понадобится неделя. Но инспектор отвез ее обратно в город.

Они застали Хью Джиффина уныло пощипывающим свой шрам, Эл Мерфи сидел рядом, уставившись на покрытые рыжими волосками руки.

— В больнице мне ничего не удалось выяснить инспектор, — сказал Джиффин. — Все следы ведут назад, к Финнеру. Причем даже счета оплачивал не он. Их оплачивала Конни Кой теми деньгами, которыми ее снабжал Финнер. Хамфри держался на расстоянии миллиона миль от всего этого.

— А тебе повезло с такси, Мерф? — спросил инспектор.

— Нет, — мрачно ответил отставной сержант. — Мне пришлось расспросить каждого таксиста со стоянок у Грэнд-Сентрал, но результатов никаких. Либо Хамфри вскочил в проезжающее такси тем вечером, когда следовал за девушкой до ее дома, либо нанял частную машину.

Старик покачал головой:

— Скорее всего, он воспользовался такси, это безопаснее, Мерф. Все, что ему оставалось сделать, когда он увидел Конни Кой, садящуюся в машину со своим багажом у Грэнд-Сентрал, — это взять другое такси, может быть, на Мэдисон или Лексингтон-авеню, сойти неподалеку от ее дома, а дальше идти пешком. Вероятно, после убийства он тоже ушел пешком и выглядел вполне естественно, просто человек вышел подышать снежим воздухом.

Мерфи выглядел удрученным.

— Все в порядке, — утешил его инспектор. — Будем продолжать раскопки.

Он ободряюще похлопал своих товарищей по плечу и отправил их домой.

Следующим вечером, когда Джонни Криппс явился с докладом о дневной слежке за Хамфри, старик сказал ему:

— Прекращай слежку. Этим займется Пит Анджело.

— Вы увольняете меня, инспектор? — с тревогой спросил очкастый экс-детектив.

— Тебе жаль терять жалованье? — Инспектор невесело усмехнулся. — Джонни, тебя заметил кто-нибудь из полицейских, занимающихся этим делом?

— Не думаю.

— Нам придется рискнуть — иначе мы никуда не доберемся. Вот что я хочу от тебя — я бы сам это сделал, но ты больше подходишь для такой работы. Загляни в убойный отдел и поболтай с ребятами — просто в порядке дружеского визита.

— И завести разговор о делах Кой и Финнера?

— Особенно о деле Кой. Узнай, что им удалось выяснить. Только не переусердствуй, Джонни, — я не хочу вытаскивать тебя из тюрьмы под залог.

Криппс сообщил о результатах на следующий день:

— Ни черта они не выяснили, инспектор. Все, что у них было по делу Финнера, — это междугородный звонок из Нью-Хейвена, но Дуэйн их переиграл. То, что он доктор медицины и владелец частного санатория, вначале подало им блестящую идею, что Дуэйн был замешан в финнеровском бизнесе, связанном с продажей детей, но чем больше они его проверяли, тем чище он отмывался. Архив Финнера они изучили досконально, но не нашли ни одной ниточки.

— А Кой? — мрачно поинтересовался Ричард Квин.

— Хотите верьте, хотите нет, но им не удалось найти ни одного человека, который видел хоть что-нибудь подозрительное тем вечером. Между прочим, в полиции тоже думают, что убийца пробирался через три или четыре крыши, прежде чем спустился вниз, а потом пошел пешком, вероятно, по Уэст-Энд-авеню.

Инспектор теребил усы.

— По делу Кой у них есть только пуля, которую извлекли из ее головы, и еще две, застрявшие в штукатурке. — Криппс пожал плечами. — Все три пули выпущены из одного оружия 38-го калибра.

— Сегодня Пит раскопал сведения о лицензии Хамфри на оружие, — сказал старик. — Один из его револьверов — кольт «Кобра» — подходит по калибру. Но мы можем не сомневаться, что револьвер исчез. Вероятно, он бросил его в Гудзон в тот же вечер, когда застрелил Конни…

— Ловкий парень, — без особого энтузиазма заметил Криппс.

— Откуда вы знаете? — спросила Джесси.

— Что он ловкий парень, мисс Шервуд?

— Что он избавился от оружия?

Они посмотрели на нее.

— Но, Джесси, — запротестовал Ричард Квин, — держать у себя оружие, из которого застрелили Конни Кой, — все равно что сидеть на пороховом бочке. Этого вполне достаточно для обвинения в убийстве. Хамфри не настолько глуп, чтобы хранить его. Стоит оружию попасть в руки к нам или полиции, баллистическая экспертиза сразу же все установит.

— Умные люди часто поступают глупо, — сказала Джесси. — Хамфри мог сохранить оружие из чистого упрямства или уверенности в том, будто вы считаете, что он этого не сделает. Он кажется мне человеком именно такого типа.

Инспектор в отставке Квин и лейтенант в отставке Криппс посмотрели друг на друга.

— Что ты об этом думаешь, Джонни?

— Терять нам нечего.

— Очень даже есть чего, если нас застукают.

— Постараемся, чтобы этого не произошло.

— Это может напугать его и подтолкнуть к неосторожным действиям. — Старик усмехнулся. — Мне следовало самому об этом подумать! Давай поговорим с Мерфом, Джиффином и остальными И послушаем, как они к этому относятся.

— К чему именно? — спросила Джесси.

Он снова усмехнулся:

— Есть только один способ поймать быка, Джесси, — схватить его за рога. Мы собираемся совершить рейд в апартаменты Хамфри.

Возможность представилась через два дня. Каллам повез Олтона Хамфри в Ойстер-Бей к друзьям. Прислугу отпустили на ночь.

Группа проникла в здание на Парк-авеню через крышу соседнего дома и примыкающий к ней пентхаус, а в квартиру Хамфри — через служебный вход.

— Ничего не рвать, не ломать и не бить, — распорядился Ричард Квин. — Но обыскать все вдоль и поперек.

Они не нашли ничего — ни оружия, ни любовных писем, ни оплаченных счетов, имеющих отношение к Конни Кой, ни переписки с Финнером — ни малейших доказательств, связывающих Олтона Хамфри с убитой девушкой, убитым адвокатом или уличающих его в убийстве ребенка.

* * *

В три часа ночи зазвонил телефон.

— Мистер Квин? — послышался знакомый гнусавый голос.

— Да. — Сон старика как рукой сняло.

— Я в вас разочарован.

— Неужели?

— Вы в самом деле думали, что найдете в моей квартире что-нибудь, подтверждающее ваши фантазии?

— Исключительно для протокола, мистер Хамфри, — сказал Ричард Квин. — Я не знаю, о чем вы говорите.

— Вот как? — Миллионер неприятно усмехнулся. — Когда у вас пройдет приступ амнезии, подумайте как следует. Можете следить за мной, обыскивать мою квартиру, копаться в моем прошлом — ничто вам не поможет и никуда вас не приведет. Вы попали в жалкое положение, мистер Квин. Не пора ли вам обратиться к хироманту?

В трубке послышался щелчок.

На следующий день против ожидания в газетах ничего не появилось о попытке ограбления на Парк-авеню.

Инспектор созвал очередную конференцию.

— Хамфри прав, — мрачно сказал он. — Я вас увольняю.

— Что?! — воскликнула Джесси.

— Вы отменяете и слежку? — спросил Уэс Полански.

— И слежку тоже, Уэс.

Пятеро стариков недоверчиво уставились на шестого.

— Мы ничего не добьемся, атакуя сильные места Хамфри, — спокойно продолжал он. — Только зря потратим время и деньги и стопчем обувь. Он полностью замел свои следы в том, что касается Финнера и Кой, и теперь может сидеть сложа руки. Нам нужно наносить удары в слабые места.

— А у него есть они, ну хотя бы одно? — с сомнением спросила Джесси.

— Да. Это связано с тем, что произошло в ночь с 4 на 5 августа на острове Нер. Помните, не имеет значения, в каком именно убийстве мы обвиним Хамфри.

— Вы опять имеете в виду Сару Хамфри, Ричард?

Старик кивнул:

— Мне следовало с самого начала иметь ее в виду. Я убежден, что миссис Хамфри что-то знает об убийстве ребенка и Хамфри до смерти боится, что она проболтается. — Он посмотрел на Джесси. — Мы должны вытянуть из нее эту информацию. А это означает работу в тылу.

— Иными словами, меня?

Он неловко взял ее за руку:

— Я не стал бы просить вас об этом, Джесси, будь у меня другой выход. Думаете, вам удастся проникнуть в санаторий Дуэйна в качестве медсестры?

Глава 5

И ЗАТЕМ СУДЬЯ

— Где же эта женщина? — проворчал Ричард Квин. — Она опаздывает уже на полчаса.

— Она сейчас придет, — успокоила его Джесси. — Господи, вы ведет себя не как жених, а скорее как муж.

Он покраснел.

— Как насчет еще одного бокала?

— С удовольствием.

Старик поспешно подал знак официантке.

Джесси ощущала тепло внутри. Дело было не только в коктейле «Розовая леди». Изображать помолвленных перед Элизабет Карри было идеей Ричарда Квина. Он настаивал на своем присутствии, а для этого им был нужен предлог.

— Доктор Дуэйн видел вас той ночью на острове Нер, когда он приезжал забрать миссис Хамфри в санаторий, — упорствовал инспектор. — Я предпочел бы пойти с вами.

— Но он едва взглянул на меня, — возражала Джесси. — Врачи обращают внимание на медсестер, если только они молодые и хорошенькие.

— Значит, он хорошо вас рассмотрел! — Это было неплохо сказано.

Разумеется, доктор Дуэйн не собирался идти на ленч в стэмфордский ресторан с подругой Джесси, Элизабет Карри, которая вот уже несколько лет была медсестрой в его санатории. Джесси пришла в голову мысль проникнуть в санаторий, а потом и в палату Сары Хамфри с помощью Элизабет. Однако Ричард настаивал на своем участии в переговорах.

— Я хочу все разузнать, Джесси. Возможно, я изменю решение. Ведь там вы окажетесь изолированной от меня…

Элизабет Карри оказалась высокой шотландкой с волосами стального оттенка и крепким подбородком.

— Так это он и есть, Джесси? Дайте-ка взглянуть на вас… Ну, он немного старше, чем я ожидала, но… По-моему, чудесно, когда двое людей вашего возраста находят друг друга после всех несбывшихся надежд, ха-ха! Как тебе это удалось. Джесси?

— Это была любовь с первого взгляда, — беспечно отозвалась Джесси. — Не так ли… дорогой?

— Верно, — промямлил Ричард Квин. — Коктейль, мисс Карри?

— Еще бы! Двойной «Манхэттен».

— Двойной «Манхэттен», — сказал инспектор официантке. — Может, нам лучше заказать еду…

Спустя час он в отчаянии толкнул Джесси локтем под прикрытием столика.

— Нет, Элизабет, — сказала Джесси, толкнув его в ответ. — У нас еще нет определенных планов. Фирма Ричарда отправляет его за границу на несколько месяцев, и мы вряд ли поженимся до его возвращения.

— Какой кошмар! — посочувствовала медсестра. — А почему бы тебе не выйти за него прямо сейчас и не поехать с ним?

— Мы… э-э… не можем себе этого позволить, — сказал инспектор. — Поэтому Джесси подыскивает себе занятие на время моего отсутствия.

— Я не хочу работать домашней сиделкой, Элизабет. Лучше устроиться в какую-нибудь больницу.

— Ты с ума сошла, — заявила Элизабет Карри.

— Знаешь, о чем я подумала? Нет ли вакансии в санатории Дуэйна?

— Там всегда есть вакансии из-за жуткой текучести кадров. Но по-моему, ты спятила, Джесси.

— Не могла бы ты разузнать об этом завтра? Я была бы тебе так благодарна!

— Я сама поговорю с доктором Дуэйном. — Элизабет хихикнула. — Кажется, я пьяна. Не беспокойся, я тебя пристрою, но это нелепая идея.

— Может быть, Элизабет права? — вмешался Ричард Квин. — Что это за место, мисс Карри. Я бы не хотел, чтобы Джесси впутывалась во что-то…

— Именно этого она и желает, — прервала медсестра. — О, это красивое место — что-то вроде шикарной тюрьмы. Но пациенты…

— Они тяжело больные?

— Как бы не так! Большинство из них обычные ипохондрики. Они способны довести сестру до алкоголизма. Кстати, красавчик, не могу я выпить еще один «Манхэттен»?

— Лучше не надо, Элизабет, — сказала Джесси. — Говоря о пациентах… У вас там лечатся важные люди, не так ли?

— Обычные толстосумы. Не могу ли я…

— Кажется, именно в санаторий Дуэйна отправили ту богатую даму из высшего общества… как ее имя? У которой в прошлом месяце трагически погиб ребенок, задохнувшись в кроватке.

— Миссис Хамфри? — отозвалась Элизабет.

— Она самая! — «Если Элизабет помнит газетные статьи, я пропала», — думала Джесси. Она с сомнением посмотрела на Ричарда Квина, но он едва заметно кивнул. — Кажется, у нее нервный срыв?

— Она абсолютно себя не контролирует. — Элизабет Карри презрительно фыркнула. — Они называют это «шоком вследствие тяжелой утраты» Конечно, это ужасно, но с ней так носились…

— Носились? — переспросил инспектор. — А сейчас уже не носятся?

— Конечно нет, красавчик.

— Почему? — На сей раз Джесси не осмелилась взглянуть на Ричарда. — Элизабет, ты говорит так, словно ее больше нет в санатории Дуэйна.

— Так оно и есть. Утром в прошлую пятницу ее увезли в большом лимузине с двумя крепкими сиделками. Доктор Дуэйн был только рад избавиться от нее.

— Интересно, куда ее увезли?

— Никто не знает — это большой секрет. Ричард… я могу называть вас Ричард, верно?.. Пожалуйста, еще один крошечный «Манхэттен». Он действительно симпатичный, Джесси…

* * *

Уже к концу дня они избавились от Элизабет Карри, слегка ошеломленной внезапным решением Джесси не пытаться устроиться медсестрой в санаторий Дуэйна.

Инспектор Квин вел машину вне себя от злости.

— Утром в прошлую пятницу! А я был там в четверг и расспрашивал о ней! Должно быть, Дуэйн позвонил Хамфри, или Хамфри позвонил ему, и Дуэйн упомянул о моем визите, в результате Хамфри на следующее утро забрал жену из санатория.

— Но, Ричард, за ним же наблюдали.

— Сам он не приезжал за ней. Разве вы не слышали, Джесси? — Старик яростно посигналил медлительному водителю маячившего перед ними автомобиля. — Договорился по телефону о новом убежище, а перевозку осуществили специально нанятые люди, которые могут быть кем угодно и откуда угодно — даже из Аризоны. Он хитер, Джесси, и действует быстро.

Джесси поежилась.

— Что же нам делать теперь?

— Кто знает? Возможно, понадобятся месяцы, чтобы отыскать. Если только это вообще удастся.

Он молча уставился перед собой. Через несколько миль Джесси коснулась его руки:

— Ричард.

— Да?

— Почему бы нам не бросить это дело?

— Нет!

— Но оно выглядит абсолютно безнадежным.

К ее удивлению, старик улыбнулся:

— Может быть, и нет, Джесси.

— Что вы имеете в виду?

— Этот раунд он выиграл. Но мы кое-что узнали о мистере Олтоне К. Хамфри.

— Разве? — с сомнением отозвалась Джесси.

— То, что он так спешно забрал жену у нас из-под носа, подтверждает мою уверенность, что убийство ребенка — его слабое место. Это уже не только теория. Мы можем добраться до Хамфри, заставив его действовать опрометчиво. Если нам удастся застигнуть его врасплох, выбить из колеи…

— Вы что-то придумали?

Он кивнул:

— Если это сработает, мы можем покончить с ним одним ударом.

— Что «это», Ричард?

— Дайте мне подумать.

Но какой-то причине Джесси не испытывала радости. Ей пришло в голову название книги Роберта Бенчли «Что после 1903 года?». «Что после Олтона Хамфри?» — спросила она себя и закрыла глаза…

А когда открыла, то увидела справа мост Джорджа Вашингтона.

— Я заснула, — пробормотала Джесси.

— И выглядели как молодая курочка, — странным тоном добавил Ричард Квин.

Джесси скорчила гримасу и выпрямилась на си денье.

— Боюсь, такую курочку нелегко разжевать.

— Джесси.

— Да, Ричард?

— Вам не было забавно? Я имею в виду, в Стэмфорде? — Он произнес это со смехом.

— Вы имеете в виду, когда Элизабет сказала, чти Сару Хамфри увезли? Я думала, что умру.

— Нет, я имею в виду вас и меня. — Старик покраснел. — То, что мы притворялись помолвленными.

Джесси смотрела на транспорт впереди.

— Не вижу в этом ничего забавного, — холодно сказала она. — Мне это было приятно.

— Тогда…

«Ну?» — подумала Джесси.

Но инспектор заговорил о придуманном им плане.

* * *

— Туда, Джесси, — указал Ричард Квин.

Был вечер среды, 28 сентября.

Джесси повернула автомобиль на подъездную аллею Перлов и выключила мотор. Белый бревенчатый дом на тихой улице Тогаса почти целиком скрывали глициния и жимолость. Огромные клены отбрасывали тени на лужайки, а на старомодном крыльце стояли два кресла-качалки и качели. Инспектор вышел из автомобиля, держа большой и плоский квадратный пакет так осторожно, словно в нем были яйца.

Но Джесси смотрела на дом.

— Какое прекрасное место для жизни вдвоем!

— Эйб говорит, что дом великоват для двоих.

— Готова держать пари, что миссис Перл думает иначе.

— Вы бы выиграли, — усмехнулся старик. — Дети Беки родились в этом доме, и это делает его священным для нее. Когда Эйб купил прибрежный коттедж, он с трудом уговорил жену перебираться туда на лето. Она по-настоящему счастлива, только когда возвращается сюда в сентябре. Ей повезло.

— И Эйбу тоже. Причем во многих отношениях.

Джесси вздохнула и вылезла из машины. Они направились к крыльцу. Инспектор осторожно нес пакет.

Дверь распахнулась, прежде чем он успел позвонить.

— Ричард, Джесси! — Беки Перл радостно обняла их. — Дайте мне посмотреть на вас обоих! Эйб, да они просто расцвели! Ты когда-нибудь видел, чтобы люди так быстро менялись?

— Уйди с дороги и дай им наконец войти, — проворчал Эйб Перл. — Не знаю, почему ты не позволила мне подойти к двери, как только они поднялись на крыльцо…

Взгляд жены заставил его умолкнуть.

— Давайте я возьму ваши вещи, Джесси. Зря Эйб не настоял, чтобы вы приехали к обеду. В некоторых отношениях он так туп!

Она ушла с Джесси, а Эйб Перл повел друга в гостиную.

— Я думал, вы никогда сюда не доберетесь. Что вас задержало, Дик?

— Дневной свет. — Инспектор аккуратно положил пакет на узкий стол красного дерева. — Не возражаешь, если я опушу шторы?

— Ты ведешь себя чертовски таинственно. В чем дело? — Шеф полиции Тогаса не сводил глаз с пакета.

— Давай подождем женщин. — Старик опустил все шторы до подоконников и вернулся к столу.

Женщины вошли, весело болтая. Но, взглянув в лицо Ричарда Квина, Бек Перл сразу же умолкла и тихонько села в углу. Джесси придвинула стул поближе к ней и опустилась на него, положив руки на колени.

— Что бы ты сказал, Эйб, — начал инспектор, — если бы я сообщил тебе, что мы наконец нашли доказательство против Элтона Хамфри?

Шеф Перл снова посмотрел на пакет:

— Оно там?

— Да.

— Значит, все опять сваливается на мои плечи.

Он медленно подошел к столу.

— Ну, давай посмотрим.

Инспектор развязал бечевку, осторожно удалил обертку и шагнул назад.

— Господи, Дик! — воскликнул Эйб Перл.

Перед ним лежали два листа плотного стекла, а между ними аккуратно расправленная наволочка с кружевной каймой, на которой просматривались легкие морщинки, как будто ее нашли смятой и затем разгладили. Ткань и кружево были тонкими и изысканными, тем омерзительней вы глядел грязный, слегка смазанный, но вполне отчетливый отпечаток правой руки, у которой, очевидно, недоставало верхней фаланги мизинца.

— Где ты это нашел? — осведомился Эйб Перл.

— Тебе нравится, Эйб?

— Нравится! — Шеф склонился над стеклом, изучая наволочку. — Достаточно отсутствующего кончика мизинца… Подожди, пока это увидит Меррик.

— Ты должен извиниться перед Джесси, не так ли? — улыбнулся Ричард Квин.

— Очевидно. Прошу прощения, мисс Шервуд. Мне не терпится взглянуть в лицо этого айсберга, когда он увидит наволочку. Но, Дик, ты до сих пор не сказал мне, где ты это отыскал.

— Мы сами это изготовили, — спокойно ответил старик.

Челюсть Эйба Перла отвисла.

— Это подделка, Эйб. И, судя по твоей реакции, удачная. Если она обманула тебя, значит, обманет и Хамфри.

— Подделка!..

— Мы работали над этим неделю. Джесси ходила из одного нью-йоркского магазина в другой, пока не нашла наволочку, точно такую же, как исчезнувшая. Как называется это кружево, Джесси?

— Хонитонское. А сама наволочка батистовая. — Джесси посмотрела на шефа полиции. — Разумеется, мистер Перл, вы можете взять назад ваше извинение.

Он сделал нетерпеливый жест:

— Расскажи поподробнее, Дик.

— Один из наших ребят, Пит Анджело, поехал в Бостон. Мы решили, что из-за отсутствующего кончика мизинца Хамфри, вероятно, заказывал себе перчатки, и оказались правы. Пит нашел его перчаточника и раздобыл пару перчаток, которые тот сделал для Хамфри и которые ему не понравились. Потом мы завербовали Уилли Кунтцмана — одного из лучших специалистов в отделе техобслуживания… — старик усмехнулся, — отставного, разумеется, — и Уилли начал работать с правой перчаткой. Он сделал слепок правой руки Хамфри из пластика или еще из чего-то, который на вид и на ощупь был как настоящая кисть руки. Потом, когда Джесси описала отпечаток, который она видела на наволочке, Уилли изготовил дубликат.

— Но ведь это колоссальный риск!

Ричард Квин спокойно встретил взгляд друга:

— Я готов на него пойти, Эйб. Надеюсь, ты тоже.

— Ты хочешь, чтобы я предъявил наволочку Хамфри?

— Для начала да.

Перл молчал.

— Конечно, Эйб, это не абсолютно необходимо Я могу все сделать сам. Но твое участие обеспечит куда больший эффект. Преступление было совершено на твоем участке, следовательно, выглядит логично, что наволочку нашел ты.

— Где?

— Тебе незачем сообщать это Хамфри. Ему даже в голову не придет спрашивать об этом. Один вид наволочки выбьет его из колеи. Если он спросит, скажи, чтобы обратился ко мне. Я буду наготове.

— Слушай, Дик, ты рискуешь сесть на мель, — медленно произнес шеф полиции. — Допустим. Хамфри действительно оставил отпечаток правом руки на наволочке и избавился от нее перед нашим прибытием. Как? Должно быть, сжег или разрезал на куски и спустил их в унитаз. Он знает, каким образом избавился от нее, верно? Если он сжег наволочку, каким образом она возродилась из пепла? А если разрезал, как она снова стала целой? — Эйб Перл покачал головой. — Это не сработает. Он сразу поймет, что мы пытаемся одурачить его.

— Не думаю, Эйб. — Инспектор казался невозмутимым. — Я не был согласен с тобой и Мерриком, когда вы обсуждали это в ту ночь, но не хотел тебе это говорить в присутствии Меррика Почти невероятно, что Хамфри сжег наволочку Была душная августовская ночь. Едва ли он рискнул бы развести огонь, который могли увидеть или почуять люди в доме — Джесси, кто-то из слуг, доктор Уикс, даже его жена, — и потом вспомнить об этом. И Хамфри не разрезал наволочку на куски, Эйб. Материя такая тонкая, что ее можно скомкать в маленький шарик. Он мог спустить ее в унитаз целиком. Человек, которым только что убил ребенка и с минуты на минуту ожидает прихода полиции — что бы ни текло у него в жилах вместо крови, — не способен на изощренные хитрости. Такое случается только в книгах моего сына. В голове у Хамфри была одна мысль — как избавиться от наволочки самым быстрым и легким способом? Я не отрицаю, что это рискованно, Эйб. Но мне кажется, шансы в нашу пользу. — Старик пожал плечами. — Конечно, если ты предпочитаешь не ввязываться…

— Не болтай вздор, Дик. Дело не в том. — Эйб Перл начал пощипывать толстую нижнюю губу. Старик молча ждал.

— Дело во мне, Эйб, не так ли? — послышался негромкий голос Бек Перл.

— Не доставай меня, Беки! — рявкнул ее муж.

— Или, может быть, я льщу себе, и ты думаешь о себе и своей работе?

— Беки…

— Беда в том, дорогой, что в Тогасе у тебя слишком легкая работа. Поэтому ты растолстел и обмяк.

— Черт возьми, Беки, не лезь не в свое дело!

— Что бы ты чувствовал, если бы на месте этого малыша был Донни или Лоренс?

— Теперь ты тычешь мне в нос моих внуков! — Шеф полиции плюхнулся в кресло, и комната содрогнулась. — Ладно, Дик! Что у тебя за план?

* * *

Следующим утром две полицейские машины примчались по дамбе к острову Нер и въехали на территорию поместья Хамфри, высадив там восемь тогасских полицейских и детективов в штатском, возглавляемых шефом Перлом.

Столлингс, садовник-смотритель, стоял на коленях у одной из клумб, сажая луковицы. Снова что-нибудь не так, шеф? Ничего такого, что бы касалось вас, Столлингс, — проворчал шеф Перл. — Продолжайте работать. Борчер, идите в дом с Тинни, а остальные разойдитесь по территории — вы знаете, что искать. Один из вас пусть спустится на берег и присматривает за землечерпалкой на случай, если они на что-нибудь наткнутся.

— Одну минуту, — сказал Столлингс, когда полицейские начали расходиться. — Я здесь за все отвечаю. Что вы намерены делать?

— Обыск, — рявкнул шеф. — Прочь с дороги!

— Но, мистер Перл, я получил указания от мистера Хамфри. Он велел держать копов и репортеров подальше от его поместья.

— Велел, вот как? Вы когда-нибудь слышали об ордере на обыск, приятель?

— Ордер на обыск? — Столлингс быстро заморгал.

Шеф Перл взмахнул перед носом старика официальным документом, тут же спрятал его в карман и повернулся:

— Приступайте, ребята.

После этого он направился в дом Хамфри следом за двумя детективами.

Когда все полицейские исчезли, Столлингс прокрался по подъездной аллее к служебному входу, скользнул внутрь, бесшумно закрыл за собой дверь и подошел к телефону в буфетной. Он назвал телефонистке в Тогасе номер нью-йоркской квартиры Хамфри.

— Апартаменты Хамфри, — послышался в трубке голос с ирландским акцентом.

— Хозяин дома, Ленихан? — шепотом осведомился Столлингс.

— Кто говорит?

— Столлингс. Я должен поговорить с мистером Хамфри. Позови его к телефону, да поживей.

— Опять напился, старый дурень, — фыркнула экономка. — Мистера Хамфри нет дома.

— А где он?

— Не знаю. Он велел Генри приготовить лимузин, и они уехали рано утром. — Миссис Ленихан понизила голос. — Что-нибудь случилось?

— Многое. Здесь полным-полно копов. Шеф Перл явился с ордером на обыск. Ты действительно не знаешь, куда они уехали?

— Понятия не имею, Столлингс. Господи, что же они ищут?

— Откуда мне знать? Ну, я свое дело сделал.

Он положил трубку и вернулся к своим луковицам.

В кабинете Олтона Хамфри наверху Эйб Перл бесшумно опустил на рычаг трубку параллельного аппарата.

В начале третьего Столлингс снова позвонил миссис Ленихан. На сей раз его голос звучал возбужденно:

— Мистер Хамфри еще не вернулся, Ленихан?

— Нет еще, — ответила экономка. — Что там у вас?

— Они только что уехали.

— Вот и хорошо.

— Может, не так уж хорошо, — медленно произнес Столлингс.

— Что не так теперь? Надоел мне твой мрачный голос! Что они делали? Что сказали?

— Они ничего не должны были мне говорить. Только шеф Перл хлопнул меня по спине и сказал: «Столлингс, у меня странное чувство, что вам скоро придется подыскивать новую работу».

— Быть не может! — ахнула экономка.

— Именно это он и сказал, Ленихан, слово в слово.

— Ну и что, по-твоему, это значит?

— Не знаю, — пробормотал садовник. — Но мне это не нравится… Постарайся, чтобы мистер Хамфри позвонил мне, как только вернется.

Эйб Перл начал звонить в квартиру Хамфри из своего офиса в полицейском управлении Тогаса в начале четвертого. В половине четвертого и в четыре он позвонил снова.

В четверть пятого ему ответил пронзительный голос миссис Ленихан:

— Нет, шеф Перл, он еще не вернулся. Я же обещала сразу же все передать ему.

— Постарайтесь не забыть, миссис Ленихан. — Он положил трубку. — Ну, вот и все. Будем надеяться, что это сработает.

— Обязательно сработает, Эйб, — заверил его Ричард Квин.

* * *

Было почти шесть, когда Эйб Перл прикрыл ладонью микрофон и прошептал:

— Он звонит!

Ричард Квин поспешил в переднюю. Полицейский телефонист передал ему наушники и махнул рукой Перлу через открытую дверь.

Эйб Перл убрал руку от микрофона и мрачно произнес:

— О'кей, Фил. Соедини меня с Хамфри.

В наушниках послышался гнусавый голос миллионера:

— Шеф Перл?

— Так вы, наконец, получили мое сообщение мистер Хамфри, — холодно сказал Перл.

— Я только что вошел. Могу я узнать, что теперь происходит? Моя экономка в слезах, Столлингс порет какую-то чушь о полицейском налете на мое поместье на острове Нер…

— Так вы говорили со Столлингсом?

— Разумеется, говорил! Он тоже звонил мне весь день. Кто из вас выжил из ума, шеф, он или вы?

— Я предпочел бы не обсуждать это по телефону.

— Вот как? Но по какому праву вы вторгаетесь в мои владения, обыскиваете мой дом, топчете мои цветы, посылаете землечерпалку к моему пляжу?

— По праву офицера полиции, который ищет улики в деле об убийстве.

— В деле об убийстве? Вы имеете в виду ребенка? Господи, вы опять за свое? Неужели вы забыли, мистер Перл, что дело закрыто? Вы сами его закрыли.

— Нераскрытое дело об убийстве не может быть закрыто.

— Не было никакого убийства! Это был несчастный случай!

— Это было убийство, мистер Хамфри, — сказал Эйб Перл. — И теперь у нас имеется доказательство.

Последовала пауза. Потом миллионер заговорил уже совсем другим тоном:

— Доказательство? Какое?

— Я был бы вам признателен, если бы вы этим вечером явились в полицейское управление Тогаса, мистер Хамфри.

— Этим вечером? Я никуда не поеду, пока не получу конкретные сведения. Что у вас за доказательство?

Шеф бросил взгляд в переднюю. Ричард Квин кивнул.

— Ну, — произнес в телефонную трубку Эйб Перл, — можно сказать, что это то самое доказательство, которое мы не прекращали искать.

Снова наступило молчание.

— Понятно, — сказал Хамфри. — Вы, часом, не имеете в виду наволочку, о которой болтала эта медсестра?

Шеф снова посмотрел на Ричарда Квина. На этот раз старик колебался, но потом снова мрачно кивнул.

— Вы правы, — сказал шеф Перл.

— Значит, вы нашли ее? — Голос Хамфри явно звучал напряженно.

— Больше я ничего не могу сказать вам по телефону. Вы приедете сюда сами, чтобы мы могли все обсудить, мистер Хамфри? Или… — Перл умышленно не окончил фразу.

Трубка молчала.

— Хорошо, — наконец сказал миллионер. — Я выеду через час.

Как только связь прервалась, Ричард Квин сорвал с головы наушники и вбежал в офис Эйба Перла.

— Теперь убедился?! — воскликнул он. — Ты слышал, как он спросил, нашли ли вы наволочку? Он не говорил бы таким тоном, если бы знал, что наволочка уничтожена. Значит, он допускает возможность, что ее нашли! Установи магнитофон там, где Хамфри не сможет его заметить… Говорю тебе, Эйб, он у нас в руках!

* * *

— Мне нужен шеф Перл, — сказал Олтон Хамфри.

— Ваше имя? — Дежурный полицейский продолжал писать.

— Олтон К. Хамфри.

Полицейский поднял взгляд.

— Хамфри? — сурово переспросил он и поднялся. — Садитесь.

— Я постою.

— Как хотите. — Дежурный исчез в коридоре.

Миллионер огляделся. Лицо его заливала смертельная бледность. Несколько патрульных и два детектива молча смотрели на него. Хамфри отвернулся, нервно теребя воротничок.

Массивная фигура шефа Перла появилась в дверях.

— Как видите, шеф, я не задержался, — натянуто улыбаясь, произнес Хамфри. Он старался говорить как можно дружелюбнее.

— Рейнолдс, займите место дежурного, — приказал шеф. — Харрису придется стенографировать. И никаких звонков мне, даже если в городе начнутся беспорядки.

— Да, сэр. — Один из патрульных сел за стол.

— Сюда, мистер Хамфри. — Эйб Перл шагнул назад.

Олтон Хамфри медленно двинулся к нему. Он выглядел озадаченным.

Два детектива встали и последовали за ним. Хамфри бросил взгляд через плечо.

— Дверь в конце коридора, — сказал шеф Перл. Хамфри зашагал по коридору, шеф шел следом. Детективы замыкали шествие.

У двери миллионер заколебался.

— Входите и садитесь, мистер Хамфри. Я приду через минуту.

Эйб Перл повернулся к нему спиной и что-то прошептал двум детективам.

Хамфри нерешительно шагнул в офис шефа. Мужчина, который только что сидел за столом дежурного, точил карандаш у окна. На стуле рядом с большим вращающимся креслом шефа лежал блокнот для стенограмм. Полицейский бросил взгляд на Хамфри, подошел к стулу, взял блокнот, вскрыл его и сел в ожидании.

В комнате был еще один стул с прямой спинкой, выглядевший не слишком удобным. Снова поколебавшись, миллионер опустился на него.

Шеф Перл вошел один. Обойдя вокруг стола, он сел на вращающийся стул. Хамфри посмотрел на дверь. Силуэты двух детективов просматривались за матовым стеклом.

— Все это выглядит весьма внушительно, мистер Перл, — с улыбкой заговорил Хамфри. — Можно подумать, что вы собираетесь меня арестовать.

Вращающийся стул скрипнул, когда шеф полиции, нахмурившись, откинулся на спинку.

— Возможно, мне следует пригласить моего адвоката, — тем же шутливым тоном продолжал Хамфри.

— Сегодня ваш адвокат ничем не сможет вам помочь, — сказал шеф Перл. — Вам кое-что покажут, и я ожидаю, что вы сделаете заявление. После этого можете приглашать хоть десять адвокатов.

— Покажут? — переспросил миллионер. — Должно быть, наволочку, мистер Перл?

Шеф встал, подошел к двери приемной и сказал:

— Входи, Дик.

Ричард Квин вошел, неся защищенную стеклами наволочку, завернутую в коричневую бумагу.

— Квин? — Хамфри переводил взгляд со старика на предмет в обертке.

— И вы тоже, мисс Шервуд, — пригласил Эйб Перл.

Джесси шагнула в кабинет. Миллионер поднялся.

— Мне следовало догадаться, — медленно произнес он.

— Это твое шоу, Дик. Приступай. — Шеф посмотрел на полицейского с блокнотом. — Начинайте стенографировать, Харрис.

Полицейский приготовил заточенный карандаш.

— Если не возражаешь, Эйб, я положу это на твой стол. — Инспектор опустил пакет на крышку стола и ослабил обертку, не снимая ее. Хамфри не сводил глаз с коричневой бумаги. Старик выпрямился и посмотрел на миллионера. — Эти неопровержимое доказательство, мистер Хамфри Естественно, вы не хотели, чтобы мы его нашли.

Хамфри весь напрягся, словно готовясь к прыжку. Он не сводил глаз с коричневого пакета.

— Это не только опровергает вынесенный на дознании вердикт о несчастном случае, — продолжал Ричард Квин, — но и доказывает, что Майк Стайлс Хамфри был преднамеренно убит, на чем с самого начала настаивала мисс Шервуд. И более того, мистер Хамфри, это указывает, кто убил его.

Он повернулся и сорвал обертку со стекол.

— Мисс Шервуд, я хочу, чтобы вы официально опознали эту наволочку. Она была на той подушке, которую вы видели лежащей на лице и теле Майкла Стайлса Хамфри в ночь с 4 на 5 августа, когда вы обнаружили ребенка погибшим от удушья?

Джесси подошла к столу.

— Это та самая наволочка, — произнесла она сдавленным голосом и шагнула назад.

Хамфри вздрогнул. Его бледность приобрела желтоватый оттенок. Он медленно подошел к столу Эйба Перла и уставился на наволочку под стеклом.

— Вы не ожидали, что мы найдем ее, не так ли? — осведомился инспектор Квин. — На ней грязный отпечаток правой руки, как говорила мисс Шервуд. Но как видите, мистер Хамфри, это не просто грязный отпечаток правой руки — это отпечаток, на котором отсутствует кончик мизинца вплоть до первого сустава!

Эйб Перл внезапно протянул свою лапу и схватил ею правую руку миллионера, потом легко, как у ребенка, разогнул мизинец, демонстрируя отсутствие верхней фаланги. — Вы грязный убийца, — сказал Перл. — Вы убили двухмесячного ребенка, которому дали собственную фамилию! На сей раз вам не отвертеться и не откупиться, Хамфри. С уликой в виде этой наволочки у вас нет ни единого шанса. Вам конец. Лучшее, что вы можете сделать, — это сесть на этот стул и дать показания. Мне нужно полное признание, и притом немедленно.

Он с презрением отшвырнул руку Хамфри, указал на стул с прямой спинкой и отвернулся.

— Примите мои поздравления, шеф, с превосходным спектаклем.

Эйб Перл резко обернулся. Олтон Хамфри улыбался. В этой улыбке не было и следа неуверенности — только злоба и жестокость.

— Что вы сказали? — переспросил Эйб Перл.

— Мне следовало предупредить вас насчет Квина, мистер Перл. Очевидно, его безумие заразительно.

Он начал расхаживать по кабинету, с отвращением глядя вокруг, как будто бродил по трущобам, и полностью игнорируя Ричарда Квина и Джесси Шервуд.

— Отличная инсценировка. Бессмысленный рейд на мое поместье. Повторяющиеся телефонные звонки. Угрожающий вызов. Полицейские, сидящие вокруг и ожидающие приказа броситься на большого злого волка и запереть его в клетку. И наконец… — миллионер испепелил взглядом Квина, Джесси и защищенную стеклом наволочку, — наконец, эти два шарлатана со своим произведением искусства. Кто его изготовил, шеф, — вы или Перл? Полагаю, вы, Квин, и ваша нерегулярная команда с Западной Восемьдесят седьмой улицы. Тут чувствуются столичные штрихи. К сожалению, вы дали маху. Я с первого взгляда понял, что это подделка. Но вы не могли этого знать, верно? В итоге вся ваша кропотливая работа оказалась напрасной — все декорации, превосходная игра и статисты в кулисах…

Он шагнул к двери в коридор и распахнул ее. Два детектива вздрогнули от неожиданности.

— Брать его теперь, шеф? — спросил один из них.

— Прочь с дороги, болван! — фыркнул миллионер и вышел из кабинета.

— Не понимаю! — твердил инспектор Квин. — Не понимаю! Не понимаю!

Эйб Перл молчал. Патрульный Харрис ушел, и они остались в кабинете втроем.

— Я не должен был втягивать тебя в это, Эйб. И вас, Джесси.

— Пожалуйста, Ричард…

— До определенного момента он был у нас на крючке, — бормотал старик, обращаясь к наволочке на столе. — А потом бросил один взгляд на наволочку и сразу понял, что это подтасовка. Что мы сделали не так? Может быть, дело в самой наволочке, Джесси? Не тот материал, не то кружево, не тот размер или еще что-нибудь?

— Нет, Ричард. Это точный дубликат исчезнувшей наволочки. Я видела ее много раз и говорила миссис Хамфри, как она мне нравится.

— Тогда причина в том, что мы с ней сделали. Возможно, расположение отпечатка?

— Насколько я помню, он находился именно там, где я попросила мистера Кунтцмана поместить его, то есть там, где я его видела.

— Может быть, мы, напротив, что-то не сделали? В конце концов, Джесси, вы видели наволочку при тусклом освещении всего пару секунд. Предположим, на ней был еще один след, который вы не заметили, — грязная полоса, пятно, дырка?

— Очевидно, — вздохнула Джесси. — Вы были не правы, полагаясь на меня. Смотрите, во что я вас тянула.

— Давайте не будем обсуждать, кто кого во что втянул, — поморщился Ричард Квин. — Эйб наверняка готов меня задушить…

— Ты ведь не приставлял револьвер к моему виску, Дик, — заговорил Эйб Перл. — Я просто пытаюсь представить себе, что будет дальше. Думаешь, Хамфри поднимет шум?

— Исключено.

— Он в состоянии здорово подпортить нам жизнь.

— Он не может себе этого позволить, Эйб. Меньше всего Хамфри хочет доводить дело до полномасштабного расследования. — Инспектор вскинул голову. — Знаешь, наша затея была не совсем зряшной. Она подтвердила два важных момента. Во-первых, Хамфри действительно заменил в ту ночь грязную наволочку чистой, иначе он бы не заметил несоответствия. Во-вторых, он не уничтожил грязную наволочку, так как был готов поверить, что мы ее нашли. Мы еще не побеждены!

Джесси уставилась на него:

— Вы говорите так, Ричард, словно намерены продолжать это?

— Конечно, я намерен продолжать, Джесси. Как я могу теперь остановиться, когда мы практически обратили его в бегство?

Джесси засмеялась. Что-то в ее смехе встревожило старика, и он быстро шагнул к ней. Но она перестала смеяться так же внезапно, как начала.

— Простите, Ричард. Просто мне это показалось забавным.

— Не вижу тут ничего забавного, — проворчал он.

— Простите. — Она коснулась его руки.

— А разве вы не собираетесь продолжать Джесси?

Ее рука опустилась.

— Не знаю, Ричард. Я так устала…

* * *

Возвращение в Нью-Йорк было тяжелым для обоих. Ричард Квин казался подавленным, разочарованным и сердитым — у Джесси так болела голова, что она не пыталась анализировать его состояние. Высадив ее на Семьдесят первой улице и пообещав поставить машину в гараж, он уехал, не сказав больше ни слова.

Джесси ворочалась в кровати всю ночь. Аспирин не помогал, а нервное напряжение вызывало покалывание и зуд. Ближе к утру она приняла секонал и погрузилась в тяжелый сон. Проснувшись от шума падающих предметов, Джесси обнаружила, что часы показывают без пяти минут полдень, и Глория Сарделла бросает сумки и чемоданы на пол гостиной.

Господи, подумала Джесси, ведь сегодня 30-е! И тогда она приняла окончательное решение.

— Я уезжаю домой, Ричард, — сообщила Джесси по телефону.

— Значит, вы приняли решение. — Он умолк. «Неужели все кончится таким образом?» — подумала Джесси.

— Решение пришло само собой, — сказала она, пытаясь говорить беспечным тоном. — Я напрочь забыла, что Глория возвращается 30-го. Очевидно, я утратила ощущение времени… Ричард, вы слушаете?

— Да.

— Я почувствовала себя круглой дурой, когда она утром вошла в квартиру. Ведь я могла хотя бы встретить пароход! Конечно, Глория была очень любезна — сказала, что я могу оставаться сколько захочу…

— Почему бы вам не остаться? — У инспектора внезапно запершило в горле.

— Это было бы несправедливо по отношению к Глории. Вы ведь знаете, какая у нее маленькая квартира. Кроме того, какой в этом смысл? Вся затея была ошибкой, Ричард. — Джесси сделала паузу, но он ничего не сказал. — Думаю, вчерашний вечер в Тогасе стал последней соломинкой, которая сломала спину верблюдицы. Мне лучше вернуться домой и к своей профессии.

— Джесси…

— Да, Ричард?

— Неужели мы должны обсуждать это по телефону? Конечно, если вы больше не желаете меня видеть…

— Что за глупости вы говорите!

— Тогда могу я отвезти вас в Роуэйтон?

— Если хотите, — пробормотала Джесси.

* * *

Ричард Квин вел машину так медленно, что рассерженные водители сигналили им всю дорогу до Коннектикута.

Иногда он говорил о деле.

— Прошлой ночью я не мог заснуть и стал перечитывать письменные рапорты ребят о слежке за Хамфри. Я заметил одну деталь, которая тогда не казалась примечательной. В пятницу утром, когда жену Хамфри забрали из санатория Дуэйна, в рапорте сообщалось, что его шофер рано утром уехал из города, сидя за рулем большого лимузина. Помните, как Элизабет Карри сказала, что миссис Хамфри увезли в большом частном лимузине? Очевидно, Хамфри послал Каллама в Нью-Хейвен, а сам остался в городе, чтобы отвлечь наше внимание. Должно быть, Каллам подобрал по дороге двух сиделок и поехал в санаторий. По крайней мере, это возможно. Я собирался заняться этим сегодня.

— Ричард, вы должны были предупредить меня. Не следовало вам тратить время попусту, я бы и сама отлично добралась домой.

— Это может подождать моего возвращения, — быстро сказал он.

— Что вы намерены делать — надавить на Генри Каллама?

— Да. Если я смогу узнать у него, где Сара Хамфри…

Но большую часть дороги оба молчали.

В Роуэйтоне инспектор отнес чемоданы Джесси в коттедж, починил протекающий водопроводный кран в кухне, восхитился ее цинниями, выпил предложенную чашку кофе… Но все это носило прощальный характер, и у Джесси снова заболела голова.

«Я не хочу помогать ему!» — твердила она себе.

Ричард Квин отказался от ее предложения отвезти его на железнодорожную станцию в Дарьене, и вызвал по телефону такси. Но в последний момент, когда такси ожидало снаружи, он неожиданно сказал:

— Джесси, я не могу уехать, не… не…

— Да?

— Ну, не поблагодарив вас…

— Не поблагодарив меня? — «Ты перестаралась старушка! — в отчаянии подумала она. — Как женщине вести себя в таких обстоятельствах?» — За что, Ричард?

Старик ковырял ботинком ковер.

— За два самых чудесных месяца в моей жизни.

— В таком случае я тоже благодарю вас, мистер Квин, — сказала Джесси. — Эти два месяца для меня тоже не были безрадостными. — «Блестящий ответ, нечего сказать!»

— Я не имею в виду дело Хамфри. — Он дважды прочистил горло. — Вы стали означать для меня очень многое, Джесси…

— Неужели, Ричард? — «О боже!»

— Очень многое. — Инспектор уставился на ковер. — Я знаю, что не имею права…

— О, Ричард…

— Мужчина моего возраста…

— Вы опять за свое?! — воскликнула Джесси.

— А вы такая молодая и привлекательная…

«Господи! — подумала Джесси. — Только бы желудок не начал булькать, как всегда, когда волнуюсь!..»

— Да, Ричард? — произнесла она вслух.

Но таксист выбрал именно этот момент, чтобы начать сигналить. Ричард Квин густо покраснел, схватил Джесси за руку, встряхнул ее, словно это была вырывающаяся рыба, пробормотал: «Как-нибудь позвоню вам» — и убежал.

Джесси опустилась на пол и заплакала.

«Он никогда не позвонит, — уверяла она себя. — И зачем это ему? Я втравила его в эту историю, а потом сбежала».

В качестве наказания Джесси проглотила две таблетки аспирина, не запивая, и снова стала разбирать одежду.

«Убитые дети… Мой праведный гнев… Правда в том, Джесси Шервуд, — безжалостно говорила она стуча вешалками в стенном шкафу, — что ты безнадежная старая дева, преисполненная безнадежным чувством вины, и не сваливай это на климакс. Ты во многом виновата, старушка. Ты вела себя как безответственная невротичка, завлекая беднягу, пока он не начал чувствовать себя снова молодым, а потом бросила его. Все из-за этой наволочки…»

Когда Джесси вспоминала о наволочке, внутри у нее все сжималось. Она тщетно пыталась не думать о ней. Джесси была уверена, что поддельная наволочка ничем не отличалась от той, которую она видела. Но это было не так. Один взгляд — и Хамфри понял, что перед ним фальшивка. Как он мог догадаться? Что она не заметила или забыла? Может быть, если ей удастся вспомнить это теперь…

Не выходя из стенного шкафа, Джесси закрыла глаза, представляя себе детскую, себя, склонившуюся над кроваткой при свете ночника, подушку, почти целиком покрывающую неподвижное маленькое тельце, наволочку…

Но Джесси не могла вспомнить ничего нового на наволочке. Она вставала перед ее мысленным взором такой же, какой была в ту ночь.

Бросив платье на пол, Джесси направилась к окну, откуда она могла смотреть на свой садик размером с почтовую марку, и села в кленовое кресло с обитой ситцем спинкой. Вьюнки и петуния все еще цвели; на кизиловом дереве краснели ягоды, еще не ставшие пищей для птиц. «Я должна вспомнить это для Ричарда», — думала Джесси.

Она села в кресло и постаралась сосредоточиться.

Каким образом этот монстр избавился от наволочки? Он не сжег ее и не разрезал на куски… Его мучило сознание собственной вины, истерика жены, присутствие доктора Уикса и скорое прибытие полиции… В таких случаях люди действуют быстро и не задумываясь. В среду вечером Ричард говорил, что у Хамфри в голове была только одна мысль: избавиться от наволочки самым быстрым и легким способом.

«Что, если я поставлю себя на его место? — с содроганием думала Джесси. — Предположим, я задушила ребенка, няня обнаружила его тельце, весь дом в смятении, доктор Уикс уже здесь, полиция скоро появится, и внезапно я замечаю подушку с грязным отпечатком моей руки на наволочке. Если ее найдут, то станет ясно, что это убийство… От наволочки нужно немедленно избавиться… Кто-то идет? Чей это голос? Меня не должны застать в детской… Куда же спрятать наволочку?.. В спускной желоб для грязного белья!»

«Подожди! — сказала Джесси своему участившемуся пульсу. — Это слишком легко…»

Но ведь нужен именно самый легкий способ! Один шаг к дверце желоба, одно движение запястья, один толчок — и наволочка свалилась в полуподвал, в стоящую под отверстием желоба корзину с грязным бельем. Самый быстрый и самый простой способ избавиться от нее. По крайней мере, временно.

«Я ее уничтожу позже, как только смогу спуститься в полуподвал, не привлекая внимания…»

Предположим, именно тогда прибывает полиция. И ты не можешь исчезнуть, когда истеричная жена требует заботы, полицейские задают вопросы, мертвое тельце лежит в кроватке, а слуги внизу перешептываются за кофе и возникают на пути у каждого, кто захочет спуститься в полуподвал незаметно. При этом нужно следить за каждым шепотом, каждым изменившимся выражением лица, каждым приходящим и уходящим, чтобы быть уверенным — тебя все еще не заподозрили…

Джесси нахмурилась. Все выглядит правдоподобно — кроме одного. Полиция тщательно обыскала дом. «Прачечную в полуподвале, корзины с бельем…» — приказал шеф Перл. И они не нашли наволочку.

Может быть, они ее не заметили?

Должно быть, это и произошло, думала Джесси. Полицейские не нашли наволочку, а Олтон Хамфри, вероятно, умирал тысячу раз во время поисков и столько же раз воскресал, когда поиски оканчивались неудачей. И все это время он ждал, когда они уйдут, чтобы проскользнуть в полуподвал, порыться в бельевой корзине и найти роковой кусок батиста. Но уже рассвело, а люди Эйба Перла все еще продолжали обыск, и убийца по-прежнему не имел возможности уничтожить улику.

А потом из Норуока приехала Сэди Смит в своем старом «олдсмобиле» 1938 года, который так грохотал по утрам каждую среду и пятницу…

Сэди Смит приехала стирать белье.

Джесси глубже зарылась в кленовое кресло, с удивлением чувствуя, что дрожит.

Конечно, после этого Олтон Хамфри решил что он в безопасности. Прошел день, неделя, месяц, и наволочка канула в небытие. Сэди Смит, стирая ее вместе с другими вещами, просто не заметила или не придала значения грязному отпечатку руки. Это конец.

Джесси вздохнула. Ей не удалось помочь Ричарду.

А впрочем…

Сэди Смит не могла оставаться глухой и слепой ко всему, что происходило в доме в ту пятницу. Наверняка миссис Ленихан, миссис Шарбедо или одна из горничных рассказала ей о наволочке, в поисках которой полиция перевернула вверх днем весь дом и все поместье. Даже если полицейские проворонили наволочку в корзине, Сэди Смит не могла ее не заметить.

Тогда почему она ее не нашла?

Было еще светло, когда Джесси припарковала машину перед аккуратным двухэтажным доме в Норуоке. Она застала Сэди Смит переодевавшейся в чистое домашнее платье. Миссис Смит была толстой смуглой брюнеткой с сильными руками и добродушными проницательными черными глазами.

— Мисс Шервуд! — воскликнула она. — Вот уж не ожидала! Входите! Я как раз вернулась с работы…

— Может быть, я зайду в другое время, миссис Смит? Мне не следовало являться перед обедом, да еще не позвонив по телефону.

— Мы никогда не обедаем до восьми или девяти, в это время возвращается мой муж. Проходите в гостиную и садитесь. Я приготовлю нам чай.

— Благодарю вас. Но почему бы нам не выпить его в кухне? У вас такая очаровательная кухня, а в своей я бываю так редко…

— Вы пришли по поводу Хамфри, не так ли, мисс Шервуд? — спокойно спросила миссис Смит, ставя чайник на плиту.

— Да, — призналась Джесси.

— Я так и думала. — Женщина села с другой стороны стола. — Вы все еще не можете забыть смерть малыша. Это ужасно, мисс Шервуд, но он мертв, и ничто не вернет его назад. Почему бы вам не забыть о Хамфри? У вас с ними нет ничего общего.

— Я бы очень этого хотела, но есть причины, по которым я не могу этого сделать. Не возражаете, если я буду называть вас Сэди?

— Конечно нет.

— Помните ту пятницу, когда вы приехали для очередной стирки, Сэди? Утро после того, как маленького Майкла нашли мертвым?

— Разумеется, помню.

— И гот день вы не обратили внимания на батистовую наволочку, отделанную кружевом, с отпечатком грязной руки на ней?

Сэди Смит посмотрела на нее:

— Детективы расспрашивали меня о ней весь день.

— Вот как? А кто-нибудь еще спрашивал вас об этом? Я имею в виду… живущих в доме?

— Миссис Ленихан упомянула о наволочке, как только я пришла. Она рассказала мне о ребенке и сообщила, что полицейские ищут грязную наволочку. Я сказала, что тоже поищу ее.

— Кто-нибудь, кроме миссис Ленихан и детективов, говорил вам о наволочке?

— Нет.

— Насколько я понимаю, вы ее так и не нашли?

— Нет. Я дюжину раз перебирала белье, но ее там не было. — Женщина встала и начала суетиться у плиты.

— А в грязном белье в тот день были хоть какие-нибудь наволочки? — настаивала Джесси.

— Ни одной.

— Ни одной? — Джесси нахмурилась. — Странно.

— Я тоже так подумала. Вам с сахаром и сливками, мисс Шервуд?

— Нет, спасибо, — рассеянно отозвалась Джесси. — Значит, совсем ни одной наволочки…

— Тогда попробуйте сладкие булочки, которые я только что принесла, иначе я обижусь… Сначала я подумала, что горничная наверху запихала слишком большой узел с бельем в один из желобов. Она много раз так делала — белье застревало, и нам приходилось вытаскивать его из желоба длинной водопроводной змеей — она есть в полуподвале.

Застряло в желобе…

— Вы полагаете, Сэди, это могло случиться с наволочкой, которую они искали? — возбужденно спросила Джесси. — Желоб был забит, и она не смогла проскользнуть вниз?

Миссис Смит покачала головой:

— В то утро я бросила в каждый желоб прищепку для белья, чтобы проверить, не забились ли они, и все желоба оказались прочищенными. Потом я вспомнила, что в пятницу утром горничная меняет постельное белье, но тем утром у нее руки до этого не дошли из-за несчастья в доме… Нравится булочка, мисс Шервуд?

— Очень, — ответила Джесси с полным ртом. — Вы проверили все желоба, Сэди? В том числе тот, который в детской?

— Нет, тот желоб я не проверяла. Во-первых, меня бы туда не пустили. А во-вторых, желоб в детской никогда не засорялся, вы ведь всегда за этим следили.

«Могло ли это произойти?» — напряженно думала Джесси.

Но ведь только она пользовалась желобом в детской. Она всегда сама убирала и стелила кроватку и автоматически бросала в желоб только по одному предмету, хотя простыни были маленькими.

Джесси потягивала чай, продолжая думать.

— … Хотя и с этим желобом была неприятность, когда его только установили, — продолжала прачка. — Я забыла об этом, потому что больше ничего такого не случалось.

— Что? — встрепенулась Джесси. — Что вы сказали, Сэди?

— Когда желоб установили — до того, как вы начали там работать, мисс Шервуд. До того, как мистер и миссис Хамфри усыновили ребенка, там не было ни детской, ни соседней комнаты, где вы спали, а только верхняя гостиная. Потом ее переделали в две комнаты для малыша и няни и тогда установили желоб в детской.

— Но вы говорили о какой-то неприятности…

— Я только что об этом вспомнила, — кивнула миссис Смит. — Мистер Хамфри страшно рассердился. Рабочий, который установил желоб, стал проверять его, бросая в него разные вещи и ковыряя в нем прутом, пока не обнаружил дефект — кусок металлической обшивки или провода отошел от стены, и вещи цеплялись за него. Тогда он распрямил или отпилил выступ, и больше в желобе ничего не застревало — верно, мисс Шервуд.

«Действительно, — подумала Джесси. — При мне не застревало».

Но предположим, ей просто везло? Что, если в ту ночь Олтон Хамфри бросил в желоб уличающую его наволочку, и она зацепилась за то, что осталось от препятствия?

Поэтому Сэди Смит не обнаружила наволочку, а Олтон Хамфри думал, что она нашла ее и выстирала. Но в действительности наволочка застряла в желобе и все еще находится там.

* * *

Джесси повесила трубку, собрала свои монеты и осталась сидеть в телефонной будке, от волнения грызя ногти. Нью-йоркский телефон Ричарда не отвечал — должно быть, он разыскивает Генри Каллама. В полицейском управлении Тогаса ей сказали, что шеф Перл уже ушел, а дома у него тоже не подходили к телефону — очевидно, они отправились куда-то обедать, в гости или в кино.

«Я должна это выяснить, — думала Джесси. И не завтра, а сегодня вечером».

Внезапно ей пришло в голову, что она может сделать это сама.

Джесси не стала размышлять о трудностях «Иначе я передумаю», — говорила она себе.

Выйдя из аптеки, Джесси села в свой автомобиль и поехала в Тогас.

* * *

Электрический корабельный фонарь над воротами терялся на фоне темной массы острова Нер.

Джесси медленно ехала по дамбе. Остается ли охрана после конца сезона? Если да, то ничего не выйдет. С приближением сторожки план казался ей все более глупым.

Коренастая фигура в униформе шагнула из сторожки и подняла руку.

Ворота были опущены.

«Это слишком для авантюры в одиночку», — подумала Джесси.

— Эй! — послышался знакомый голос. — Никак это мисс Шервуд!

Чарли Питерсон!

— Здравствуйте, мистер Питерсон, — тепло приветствовала его Джесси. — Что вы здесь делаете? Я думала, вы уволились? По крайней мере, вы говорили, что собираетесь уйти с работы.

— Ну, знаете, как это бывает, — отозвался сторож. — Работа не такая уж плохая, особенно летом.

— И когда полицейские не приводят вас в ярость, — улыбнулась Джесси. «Что мне сказать ему?» — думала она.

— Это факт. — Сторож облокотился на открытое окошко автомобиля. — Как поживаете, мисс Шервуд?

— Превосходно. А вы? — «Я должна придумать правдоподобный предлог. Но какой?»

— Не жалуюсь. Не ожидал увидеть вас снова. — Питерсон устремил на нее странный взгляд, и Джесси подумала: «Ну, начинается!» — Что привело вас на остров?

Она облизнула губы.

— Ну…

Он приблизил к ней свое лицо, и Джесси почувствовала запах бурбона.

— Ведь не я же, верно?

Джесси едва не рассмеялась вслух. Проблема решена!

— Что вы, мистер Питерсон, — лукавым тоном отозвалась она. — Вы человек семейный.

Сторож ухмыльнулся:

— Нельзя ругать мужчину, если ему иногда в голову приходят грешные мысли. Вы едете в дом Хамфри? Там никого нет.

«Какая удача!» — подумала Джесси.

— Неужели никого, мистер Питерсон? А где же смотритель?

— Сегодня вечером Столлингсу пришлось ехать в Конкорд, в Массачусетсе. Мистер Хамфри позвонил ему и велел привезти какие-то луковицы для пересадки. У них там зимняя резиденция.

— Не знаю, что и делать, — вздохнула Джесси. — Столлингс собирается вернуться сегодня?

— По-моему, только завтра вечером.

— Конечно, я могла бы приехать завтра снова, но раз уж я здесь… — Она умоляюще посмотрела на Питерсона, надеясь, что бурбон еще действует. — Как по-вашему — никто не стал бы возражать, если бы я заглянула туда на несколько минут? Я по глупости забыла кое-какие свои вещи, когда упаковывала чемоданы, и просто хочу забрать их.

— Ну… — Питерсон поскреб подбородок. «Если этот олух заупрямится, — подумала Джесси, — я готова даже соблазнить его!» — Если речь идет о вас, мисс Шервуд… — Внезапно он положил руку на шлагбаум. — Погодите.

Что теперь?

— Как вы собираетесь войти?

— Как-нибудь. — В действительности Джесси понятия не имела, как она это сделает.

— Подождите минутку. — Питерсон вернулся в сторожку и вскоре вышел, размахивая ключом. — Столлингс всегда оставляет мне ключ на случай, если мистер Хамфри приедет, когда его нет на острове. Вам нужна помощь, мисс Шервуд? — галантно крикнул он ей вслед.

— Нет, спасибо, — отозвалась Джесси, сжимая в руке ключ.

Она поехала по дороге, чувствуя себя так, словно сама накачалась бурбоном.

Столлингс оставил гореть лампу над служебным входом. Джесси остановила машину на подъездной аллее, выключила мотор и вышла.

Ее туфли громко захрустели по гравию, и Джесси заколебалась, внезапно почувствовав озноб.

«Из-за чего я нервничаю? — подумала она. — Никто не может меня слышать».

Тем не менее, она стала ступать осторожно, как будто шла по трясине.

Отперев служебную дверь, Джесси с облегчением скользнула в дом Хамфри.

Но когда она закрыла за собой дверь, это чувство улетучилось.

Ей еще никогда не приходилось бывать в такой непроглядной тьме.

«Вот что значит быть честной женщиной, — думала Джесси. — На острове нет никого, кроме Питерсона, чьим благословением я заручилась, и все же…» Ей казалось, что дом полон тихих звуков, как будто дерево и штукатурка могли дышать.

«Помни о Майкле! — сердито приказала себе Джесси. — Помни о его маленьком мертвом тельце!» Она набрала воздух в легкие и сделала медленный выдох.

Дом сразу же стал обычным, а темнота — дружелюбной.

Джесси отошла от двери и уверенно двинулась вперед. Ее рука коснулась двери полуподвала. Она открыла ее, нащупала выключатель и зажгла свет, потом побежала вниз по лестнице. Ступеньки покрывал толстый ковер, и ее шаги были бесшумными.

У подножия лестницы Джесси остановилась и огляделась вокруг.

Она знала, где находится выходное отверстие желоба, и видела его с того места, где стояла, вместе с большой бельевой корзиной, подставленной под желоб. Джесси всегда сама стирала детские подгузники и распашонки.

— Я предпочитаю знать, как подгузники выстираны, — говорила она миссис Хамфри. — Слишком много я видела красных попок.

Странные вещи иногда приходят в голову в самый неподходящий момент… Джесси заставила себя сосредоточиться на возникшей проблеме.

Сэди Смит упомянула «водопроводную змею». Джесси имела весьма смутное представление о том, как выглядит эта штука. Она предполагала, что это какое-то приспособление для прочистки засоренных труб. Где оно может храниться? Потом Джесси вспомнила, что одна из стен полуподвала занята полками для инструментов, лампочек, скобяных изделий и прочих предметов домашнего хозяйства. Вероятно, «змея» лежит там. Кажется, это дальняя стена, за топкой…

Джесси прошла мимо тазов, в которых миссис Смит производила ручную стирку, мимо стиральной машины и сушилки, мимо топки…

Так и есть!

Джесси нашла то, что искала, на нижней полке среди гаечных ключей, фрагментов труб и других «аксессуаров» водопроводчиков. Оказалось, что это большой моток металлического троса с петлей на конце.

Поднеся «змею» к отверстию желоба, Джесси отодвинула бельевую корзину, вставила головку троса в отверстие и стала заталкивать ее внутрь. Трос, ползя вверх, издавал скрежещущие звуки. Она продолжала разматывать его, передвигая из стороны в сторону.

Наконец трос наткнулся на что-то на самом верху, отказываясь двигаться дальше. Очевидно, это была дверца желоба в детской.

И ничего не упало вниз…

Джесси села на пол полуподвала и засмеялась.

Женщина-сыщик Джесси Шервуд уходит со сцены.

Остается только вернуть это орудие на полку, выключить свет, сесть в машину и с чистой совестью отправляться домой.

Все еще сидя на полу под выходным отверстием, Джесси начала вытягивать трос. Вскоре показалась головка.

Вместе с ней появилось что-то белое, скомканное, и это что-то упало Джесси на колени.

Батист с хонитонским кружевом…

Дрожащими пальцами Джесси взяла наволочку за два уголка.

Чуть в стороне от центра виднелся четкий отпечаток грязной правой руки.

— Я это сделала, — удивленно произнесла Джесси вслух. — Я нашла ее.

Сзади послышался знакомый голос:

— Вы все-таки нашли наволочку, мисс Шервуд.

Джесси вздрогнула, резко повернулась и застыла как вкопанная.

У подножия лестницы стоял Олтон К. Хамфри. В правой руке он держал револьвер, и дуло было направлено прямо ей в сердце.

Дуло постепенно приближалось. Отверстие становилось все больше и больше.

«Ричард! — в отчаянии подумала Джесси. — Ричард!»

— Прежде всего, мисс Шервуд, — продолжал ужасный голос, — я избавлю вас от этого.

Джесси почувствовала, как наволочку вырвали у нее из рук. Краем парализованного глаза она видела, как левая рука миллионера скомкала наволочку и сунула ее в карман.

Револьвер опустился, но не слишком.

— Вы напуганы, мисс Шервуд. Сочувствую вам. Но вы должны винить только себя. Полагаю, эта мысль не очень утешает вас. Но поверьте, мне все это нравится немногим больше, чем вам. Но разве вы оставили мне выход?

Джесси едва не сказала: «Нет, не оставила». Но она понимала, что если откроет рот, то сможет только застучать зубами.

«Ричард, Ричард. Вы даже не знаете, где я. Ни вы, ни шеф Перл, никто, кроме Чарли Питерсона, а какая от него польза? Ты умрешь в одиночестве, Джесси, как последняя идиотка, сидя на полу полуподвала в пустом доме на пустом острове…»

— Вы должны понимать, что у меня нет выбора, — между тем без всякой злобы продолжал голос. — Вы нашли наволочку и обследовали ее. По-видимому, подкупить вас невозможно. В любом случае вы слишком близки с этим назойливым Квином. Поэтому мне придется убить вас, мисс Шервуд.

«Все это происходит не на самом деле, — думала Джесси. — Это сон».

— Не скажу, что это приятная перспектива. Я не закоренелый убийца. Правда, я понял, что совершить убийство гораздо проще, чем кажется, но это небольшое удовольствие. К тому же ваша смерть опасна для меня, Питерсон знает, что вы здесь. Я мог бы застрелить вас, как нарушителя границ частного владения, заявив, что выстрелил прежде, чем осознал, кто вы, но Питерсон сообщил мне о вашем присутствии. К тому же ему известно и о моем приезде. Как видите, я вынужден идти на страшный риск.

«Сейчас я проснусь…»

— Когда вы исчезнете, подозрение, естественно, падет на меня. После того как я вывезу ваше тело на лодке в море и утоплю его на большой глубине, мне придется состряпать какую-то историю. Конечно, в полиции ей не поверят, какой бы правдоподобной она ни была. Но что они смогут сделать без тела, без каких-либо прямых доказательств преступления? Думаю, мне удастся выйти сухим из воды. Помещение звуконепроницаемо, и — прошу прощения, мисс Шервуд — позже я тщательно уберу все следы.

«Это глупо. Он просто старается меня запугать. Никто не может говорить так спокойно, собираясь отнять у человека жизнь. Ричард, Ричард…»

— Я все еще не понимаю, что привело вас сюда этим вечером. — В голосе миллионера послышались нотки раздражения. — Я никак не ожидал наткнуться на кого бы ни было. Сюда я приехал с той же целью, что и вы, — проверить бельевой желоб из детской. Фарс в офисе шефа Перла — до того, как Квин продемонстрировал подделку, — заставил меня задуматься, каким образом они могли найти наволочку. Это напомнило мне о каком-то препятствии в желобе, когда его установили. Как вы узнали об этом, мисс Шервуд?

Джесси шевельнулась, и он резко произнес:

— Пожалуйста, не двигайтесь.

— Я не могу не двигаться, — услышала Джесси собственный голос. — У меня онемели ноги и шея.

— Очень сожалею, — искренним тоном отозвался он. — Можете встать.

Джесси поднялась на ноги. У нее подогнулись колени, и она прислонилась к стене.

— В каком-то смысле мне не повезло, что я держу здесь смотрителя, — монотонно продолжал миллионер. — Если бы не присутствие Столлингса, я бы обследовал желоб прошлой ночью. А так мне пришлось вернуться в Нью-Йорк и найти предлог, чтобы отослать Столлингса отсюда. Но нас-то что заставило приехать сюда этим вечером, чтобы взглянуть на желоб?

— Разве это имеет значение? — Джесси ощущала пустоту в голове. Она закрыла глаза.

— Очевидно, нет.

Джесси услышала щелчок.

Она открыла глаза и уставилась на Хамфри. Он шагнул назад и поднимал руку, в которой поблескивал револьвер. Джесси видела обрубок его мизинца у основания рукоятки и белеющий указательный палец на спусковом крючке.

— Пожалуйста, не убивайте меня, мистер Хамфри! Я не хочу умирать!

— Я вынужден, — пробормотал Олтон Хамфри.

— Нет! — крикнула Джесси и зажмурила глаза.

Полуподвал сотряс выстрел.

Как странно, подумала Джесси. Боли нет — только грохот выстрела и звук разбитого стекла…

Она открыла глаза. Правая рука Олтона Хамфри походила на кровавое месиво. Револьвер лежал на полу, а миллионер судорожно стискивал правое запястье левой рукой. Лицо его искажала гримаса боли. Чья-то рука с дымящимся револьвером только что исчезла в разбитом окне под потолком полуподвала. Двое мужчин сбежали по лестнице, бросились на раненого миллионера и повалили его на пол.

Потом на верхней ступеньке появилась знакомая фигура человека, стрелявшего через окно. Все еще держа в руке револьвер, он сбежал вниз, как мальчишка, и обнял ее.

— Ричард, — сказала Джесси и потеряла сознание.

* * *

Джесси открыла глаза и уставилась в белый потолок. В абажуре и лепке было что-то знакомое, и она огляделась. Ну конечно, это ее спальня рядом с детской. Сейчас малыш проснется, зазвонит будильник, и она вскочит с кровати…

Потом Джесси все вспомнила и села в постели.

Миссис Перл сидела в кресле-качалке возле кровати и улыбалась ей.

— Как вы себя чувствуете, Джесси?

— По-моему, сносно. — Джесси посмотрела вниз. Кто-то — она надеялась, что Бек Перл, — снял с нее платье и пояс-корсет. — Вы…

Маленькая женщина кивнула и встала, чтобы выключить ночник и зажечь верхний свет.

— Сколько сейчас времени? — Часы исчезли вместе с одеждой.

— Около трех ночи. Вы неплохо поспали. Доктор Уикс сделал вам укол. Разве вы не помните?

— Пытаюсь вспомнить, Беки. Но как вы оказались здесь?

— Меня и Эйба нашли в доме наших друзей в Уэстпорте. Когда я услышала, что с вами случилось, то заставила Эйба взять меня с собой. Ричард хотел отвезти вас в больницу, но доктор Уикс сказал, что в этом нет необходимости. Вы уверены, что чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы встать с постели?

— Да. — Джесси свесила ноги с кровати. — Где Ричард?

— Он и остальные еще здесь. Они не могут сейчас увезти Хамфри — он потерял много крови и лежит в постели под охраной. — Рот Бек Перл приобрел жесткую складку. — Странно, что они так заботятся об убийце. Я бы позволила ему истечь кровью до смерти.

— Беки, вы не должны так говорить.

— Вы медсестра, Джесси, а я просто мать и бабушка. Он убил ребенка.

Джесси поежилась.

— Мне лучше одеться.

— Позвольте помочь вам, дорогая.

— Нет, спасибо. Скажите Ричарду, что я встала.

Бек Перл снова улыбнулась и вышла. Теперь все кончено, говорила себе Джесси, протискиваясь в корсет. Кончено раз и навсегда.

Инспектор ждал ее в коридоре.

— Ричард!

Он взял ее за руки.

— Вы уверены, что вам можно ходить?

— Вы спасли мне жизнь.

— Какая вы бледная!

— Вы спасли мне жизнь, Ричард, — повторила Джесси.

Старик покраснел.

— Вам лучше сесть.

Он подвел ее к большому дивану напротив верхнего кабинета Олтона Хамфри.

«Каким усталым он выглядит, — думала Джесси. — Усталым и… расстроенным?»

— Что вам здесь понадобилось, Джесси? Я не мог поверить своим глазам, когда увидел вас через окно подвала стоящей под дулом револьвера Хамфри.

— Я пыталась дозвониться вам, но вы не отзывались. Мне не удалось найти шефа или миссис Перл. — Джесси рассказала ему, что она узнала от Сэди Смит и как решила сама обследовать желоб, когда не смогла связаться с ним и шефом полиции Тогаса. — Чего я не понимаю, Ричард, так это как вы здесь оказались. Я думала, вы в Нью-Йорке, разыскиваете Генри Каллама.

— Я начал это делать, но наткнулся на Джонни Криппса и Уэса Полански. — Он усмехнулся. — Они по собственной инициативе наблюдали за квартирой Хамфри на Парк-авеню. Это была удача, так как Уэс приехал в своем автомобиле. Мы ждали, пока появится Каллам, чтобы выяснить у него, куда наш приятель Хамфри упрятал свою жену, но потом увидели его самого: он явно пытался ускользнуть. И вел себя так странно, что мы решили проследить за ним. Хамфри направился к своему гаражу, вывел машину и поехал к Вестсайдскому шоссе. Мы следовали за ним до самого острова Нер.

Джесси склонила голову ему на плечо:

— Теперь все кончено, Ричард.

— Нет.

Его плечо напряглось, и Джесси быстро выпрямилась:

— О чем вы?

— Не все кончено. — На минуту он прикрыл пальцами глаз. — Не знаю, Джесси, сможете ли вы перенести еще одно потрясение.

— Потрясение? — «Господи, что теперь?» — подумала Джесси. — Что еще случилось?

— Мы с вами сунули нос в такое дело, подобное которому мне еще не приходилось расследовать.

— Что вы имеете в виду?

Старик поднялся и взял ее за руку:

— Сейчас я покажу вам, Джесси.

В кабинете были два помощника шефа Перла, Борчер и Тинни. Борчер, сдвинув брови, читал «Республику» Платона [15]. Тинни дремал в кожаном кресле.

Оба детектива подскочили, когда Ричард Квин открыл дверь. Он махнул рукой, и Борчер вернулся к чтению, а Тинни откинулся назад и закрыл глаза.

— Сюда, Джесси.

На письменном столе Хамфри лежала грязная наволочка. Все остальное было убрано.

— Это я нашла ее, — сказала Джесси. — Я выудила наволочку из бельевого желоба. Потом он пришел и отобрал ее у меня.

— Значит, вы видели наволочку?

— Только мельком.

— Посмотрите на нее внимательно.

Джесси склонилась над наволочкой. При ярком свете она убедилась, что правильно помнила расположение отпечатка руки при подготовке подделки.

Джесси покачала головой:

— Не вижу ничего особенного, Ричард. Может быть, что-то на оборотной стороне? Ее я еще не видела.

— Вообще-то там есть кое-что интересное. — Старик взял наволочку за верхний правый уголок и слегка отвернул его. Под кружевной каймой Джесси увидела маленькое коричневатое пятнышко. — Это кровь — возможно, из оцарапанного пальца. Но помните, что Хамфри не видел оборотную сторону нашей подделки. Мы положили ее на стол Эйба лицом вверх под стеклом. — Он отогнул уголок назад. — Вы все еще не видите, в чем была наша ошибка.

Джесси снова посмотрела на наволочку:

— Нет.

— Взгляните еще раз на отпечаток руки, Джесси. На сей раз он подлинный.

Мысли Джесси сразу вернулись к той августовской ночи в детской и подушке на лице ребенка. Теперь Джесси могла рассмотреть ее как следует.

До этого момента она не помнила, что мизинец на отпечатке был абсолютно нормальным — без отсутствующего кончика.

— Вот как Хамфри определил, что наволочка, которую мы ему показали, подделка. — Инспектор Квин пожал плечами. — Мы показали ему отпечаток без кончика мизинца, а он знал, что на подлинной наволочке все пять пальцев были целыми.

— Но я не понимаю! — воскликнула Джесси. — На мизинце Олтона Хамфри не хватает кончика. Как же могла его рука оставить этот отпечаток?

— Не могла. И следовательно, не оставляла.

Джесси уставилась на него с открытым ртом.

Молчание было настолько напряженным, что Борчер оторвался от своего Платона, а Тинни открыл один глаз.

— Но, Ричард…

— Хамфри не убивал ребенка, Джесси. Боюсь, начальство знало, что делает, отправляя меня в отставку. — Старик вздохнул. — Я был настолько уверен, что Хамфри прикончил Финнера и Кой, что уложил все три убийства в один пакет. Но убийц было двое, Джесси. Хамфри действительно убил Финнера и Конни Кой, но ребенка убил кто-то еще.

Джесси стиснула голову ладонями, пытаясь привести в порядок мысли.

— Хамфри ни минуты не сомневался, что ребенок от него — в этом я тоже ошибался. Он отлично это знал и когда в ту ночь увидел наволочку, то понял, что малыша убили, и кто это сделал. Хамфри поспешил избавиться от наволочки, чтобы смерть выглядела несчастным случаем. Вот почему он сказал, что приставил к окну лестницу, хотя даже не притрагивался к ней. Лестницу туда принес убийца ребенка, чтобы выдать свое преступление за дело рук племянника.

Когда Финнер связался с Хамфри и предложил встретиться с нами в его офисе, Хамфри понял, что, если не заткнуть Финнеру рот, может всплыть история подлинного происхождения Майкла и нить приведет назад к его смерти. Поэтому он убил Финнера и забрал документы. А когда мы отыскали Конни Кой и она была готова назвать Хамфри настоящим отцом Майкла, он убил и ее.

Все это совершалось с целью помешать нам узнать истинную причину убийства ребенка, не дать всей кошмарной истории попасть в газеты, защитить священное имя Хамфри.

— Кто-то еще, — повторила Джесси недавние слова старика. — Но кто именно, Ричард?

— У кого была самая веская причина ненавидеть незаконнорожденного ребенка Олтона Хамфри? Перед кем Хамфри мог испытывать чувство вины и кого мог стремиться защитить? Чье разоблачение в качестве детоубийцы запятнало бы семейное имя не меньше, чем если бы это был сам Хамфри? Кто истерически твердил о своей ответственности за гибель маленького Майкла — хотя все мы неправильно понимали эти признания, — покуда Хамфри не пришлось обратиться в санаторий Дуэйна?

Ричард Квин покачал головой.

— На роль убийцы ребенка есть только один возможный кандидат, Джесси. На этой наволочке отпечаток руки Сары Хамфри.

Шеф Перл просунул в комнату свою массивную голову.

— Привет, Джесси. С вами все о'кей? Дик, он в полном сознании и готов сделать заявление. Тебе лучше присутствовать.

Джесси подошла к дверям хозяйской спальни. Комната была полна людей. Полицейские из Тогаса. Меррик из прокуратуры штата, снова без галстука. Доктор Уикс. Патрульные. Уэс Полански и Джонни Криппс.

И Олтон Хамфри.

Он лежал на большой кровати, опираясь на подушки; его правая рука была перевязана. Кожа из желтоватой стала бесцветной. Узкое продолговатое лицо было неподвижным и лишенным всякого выражения, как лицо трупа. Только глаза оставались живыми, словно двое заключенных, пытающихся вырваться из тюрьмы.

— Я подожду с Бек Перл, Ричард, — тихо сказала Джесси и отошла.

* * *

— Это был самый роскошный воскресный обед в моей жизни, — сказал Ричард Квин, откинувшись назад с довольным видом.

— Просто великолепно, Джесси! — подтвердила Бек Перл, хотя у нее было особое мнение насчет вина в соусе. — Она чудесно готовит, Дик. Выходит, можно быть дипломированной медсестрой и иметь такие таланты!

— Это всего лишь жареная телятина, — запротестовала Джесси, как будто привыкла каждое воскресенье часами стоять перед горячей духовкой и экспериментировать с чесночным соусом для салата, лимонным соком, белым вином, бульоном и сыром «Пармезан», молясь, чтобы результат получился съедобным.

— Как я говорил… — начал Эйб Перл и рыгнул.

— Эйб! — свирепо произнесла его жена.

— Прошу прощения.

Было воскресенье, 9 октября. Джесси долго готовилась к этому дню, когда Ричард Квин и двое его друзей будут сидеть в маленькой столовой ее дома в Роуэйтоне и расхваливать ее стряпню. Только Эйб Перл порывался обсудить то, о чем, как надеялась Джесси, упоминаться не будет.

— Чудесно, Джесси, — улыбнулся Ричард Квин.

— Благодарю вас, — пробормотала Джесси.

— Как я говорил, виновность Сары Хамфри не вызывает сомнений, — не унимался Эйб Перл. — Ее здоровенная лапа в точности соответствует отпечатку на подушке. Анализ пота дал тот же результат, что и следы пота на наволочке, а кровь — та же, что и в пятне на оборотной стороне, которое попало туда, когда она поцарапала руку на лестнице. А когда дактилоскописты поработали над наволочкой и проявили несколько отпечатков пыльных и потных пальцев, то они совпали с ее отпечатками! — Шеф Перл прижал руки к животу, пытаясь предотвратить очередную отрыжку. — И все же Сара Хамфри не попадет на электрический стул. Если она не свихнулась, подслушав телефонный разговор Хамфри с Финнером и поняв, что ее святой муженек навязал ей своего ублюдка, то теперь она спятила окончательно. Ее признают сумасшедшей и отправят в психушку — не вижу, как прокурор сможет этому помешать.

— Эйб, — сказала Бек Перл.

— Что?

— Ты бы не хотел прогуляться после обеда?

Наконец Джесси и Ричард Квин остались наедине в маленьком садике Джесси. Эйб Перл бродил по берегу, а его жена гремела посудой в кухне Джесси, демонстрируя тем самым, что она не подслушивает через окно.

Но когда они остались вдвоем, им, казалось, было не о чем говорить. Джесси собирала карликовые циннии, а старик сидел на белом плетеном стуле под кизиловым деревом, наблюдая, как солнце играет на ее волосах.

«Если он не скажет что-нибудь, я закричу, — думала Джесси. — Я не могу вечно собирать циннии».

Но Ричард Квин не говорил абсолютно ничего.

В конце концов цветы оказались брошенными наземь, и Джесси услышала собственный крик:

— Ради бога, Ричард, что с вами происходит?

— Со мной, Джесси? — вздрогнув, переспросил он.

— Неужели я должна делать вам предложение?

— Пред… — Звук вылетел у него изо рта, как будто он надкусил раскаленную картошку. — Предложение?

— Да! — Джесси заплакала. — Я ждала и ждала, а вы только строите мрачную физиономию и жалеете себя. Неужели вы не понимаете, что я женщина, Ричард? А вы мужчина — хотя этого вы, похоже, также не знаете. Мы оба одиноки и, по-моему, любим друг друга…

Инспектор с ошеломленным видом вскочил, вцепившись в воротник.

— Вы имеете в виду, Джесси, что… выйдете за меня замуж?

— А что, вы думаете, я вам предлагаю, Ричард Квин? Разгадывать кроссворд?

Инспектор шагнул было к Джесси, но остановился и судорожно глотнул.

— Но ведь я старик…

— Чепуха! Вы просто старый дурень!

Наконец он подошел к ней.

* * *

Гораздо позже — когда солнце уже садилось, а Перлы давно ушли — Ричард Квин, обнимая Джесси за талию, блаженно пробормотал:

— Интересно, что скажет Эллери.

«И НА ВОСЬМОЙ ДЕНЬ…»

Глава 1

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 2 АПРЕЛЯ

Где-то горела полынь, но ни по ту, ни по другую сторону дороги дыма Эллери не замечал. Правда, один раз ему почудилось, что он видит огонь, но это оказался куст окотильо, усеянный пламенеющими цветами. Либо весенние дожди пошли раньше обычного, либо возвышенность, на которой находилась эта часть пустыни, обеспечивала дожди в течение всего года.

Возможно, Эллери просто хотелось, чтобы это был бивачный костер. Он уже несколько часов не видел никаких следов пребывания человека, если не считать дороги, по которой ехал.

Непонятная причуда заставила его свернуть на восток от Хэмлина (названного так, как гласил выцветший на солнце указатель, в честь первого вице-президента при Линкольне). Сама дорога была вполне пригодной для проезда — беда была в том, что она тянулась не слишком далеко. Милях в пятидесяти от Хэмлина она внезапно оборвалась и пошла просто полоса грязи. Очевидно, начало войны застало дорожный департамент Калифорнии врасплох.

Вместо того чтобы возвращаться в Хэмлин, Эллери решился на объезд, но уже давно пожалел об этом. Изрытая колеями грязь не приводила к шоссе. После нескольких часов тряски Эллери убедился, что едет по следу фургона первых поселенцев, не ведущему никуда. Его начала мучить жажда.

Нигде не было никаких указателей. Эллери даже не знал, находится ли он в Калифорнии или мимоходом пересек границу Невады.

Сладковатый запах горелой полыни давно прекратился. Эллери уже забыл о нем, когда увидел впереди деревянное строение.

Ему следовало отправиться в Голливуд раньше, но перспектива застрять в предрождественских пробках и провести каникулы одному в каком-нибудь мотеле побудила его отложить поездку до весны. Сыграло роль и замечание правительственного чиновника, с которым Эллери обсуждал свое путешествие: «Дела обстоят так, мистер Квин, что нам предоставить бензин для вашей машины куда проще, чем место в самолете, поезде или, если на то пошло, в автобусе».

В декабре 1943 года все залы ожидания на вокзалах и аэропортах страны были увешаны плакатами с вопросом: «Необходима ли вам эта поездка?» и битком набиты людьми, полагающими, что ответ должен быть утвердительным. Бизнесмены, ссылающиеся на приоритеты, студенты, отправляющиеся домой на последние гражданские каникулы, призывники, стремящиеся попировать с друзьями перед отбытием в армию, увешанные регалиями высшие чины в сшитых на заказ мундирах, молчаливые ветераны, а также возлюбленные и жены, беременные или с детьми, которым собирались показать их папу — солдата, морского пехотинца или летчика, которому не удалось получить рождественский отпуск. И все кипело весельем («Он будет так счастлив! Он никогда не видел малыша!»), слезами («Мне не нужно место! Я поеду стоя! Пожалуйста!») и невысказанными словами («Я должна попасть туда — ведь я могу больше никогда его не увидеть!»).

— Ладно, поеду на автомобиле, — сказал Эллери. Поэтому он провел сочельник дома с отцом и радио. Рождество принесло с собой поход в церковь, индейку сверх рациона и прогулку в Центральном парке. После этого инспектор задремал над описанием злодейств царственных византийских гангстеров в «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона, которую вознамерился перечитать на досуге, а Эллери запоздало принялся за письма.

26-го числа он упаковал вещи и лег спать с ощущением, что предстоит путешествие, не сулившее особой радости. Последнее время Эллери тяжело работал и очень устал. Следующим утром в восемь он уложил чемоданы в древний «дюзенберг», обнял отца и отправился в дорогу.

По иронии судьбы несколько военных, которых Эллери подбирал по пути, подменяли его за рулем, когда он был еще бодр, но после переезда через Миссисипи, когда он начал чувствовать напряжение, ни один из подобранных им путешествующих «автостопом» не умел водить или не имел при себе прав. Поэтому вечером 31 декабря, когда Эллери прибыл в Голливуд, уже кипящий предновогодним весельем, он ощущал усталость каждой клеточкой своего тела и жаждал горячей ванны и мягкой постели.

— Я знаю, мистер Квин, — сказал гостиничный портье с глазами бассета, — что мы подтвердили вашу бронь, но… — Оказалось, что номер Эллери занят двумя мичманами, только что прибывшими с Тихого океана.

— И согласно прекрасной флотской традиции, — вздохнул Эллери, — они не желают покидать корабль. Ладно, признаю свое поражение. Где тут ближайший телефон? — Но к этому времени ему пришлось искать аппарат самостоятельно.

— Эллери! — воскликнул Лу Уолш. — Конечно, мы тебя примем! Насколько хочешь! Быстро приезжай! Вечеринка будет что надо!

Вечеринка действительно была «что надо». Эллери не мог не принять в ней участия, не показавшись невежливым, поэтому до ванны и постели он добрался только на рассвете. Сон его был беспокойным. В голове звучали голоса, ему казалось, что он мчится по бесконечному шоссе, а кисти свело от руля.

Время от времени сновидения причудливо смешивались с явью. Однажды Эллери увидел солнечный свет и почуял аромат роз, политых недавним дождем, но потом его глаза закрылись снова, и он оказался среди горных снегов, усеянных каплями крови, похожими на розы. В другой раз голос по радио страстно произнес «Елена!», и Эллери очутился в бушующем море Гомера[16], в котором взрывались современные корабли.

Эллери проспал до вечера и, проснувшись, все еще чувствовал усталость, которую почти не уменьшил горячий душ.

— Мы думали, Эллери, ты умер во сне! — напустилась на него Эвелин Уолш, тут же начав пичкать его апельсиновым соком, яйцами, тостами, оладьями и чаем медного оттенка. — К сожалению, у нас кончились ветчина и кофе.

Похоже, Уолши не жалели свои продуктовые талоны. Эллери нехотя потягивал чай — он мечтал о кофе.

Лу Уолш предоставил ему выбор — отправиться вместе с ними к их приятельнице-кинозвезде на Холмы или остаться дома и поболтать. Зная, чем чреваты голливудские походы в гости в первый вечер нового года, Эллери предпочел второе. Они говорили о войне, нацистских концлагерях, работе Лу, который был партнером в агентстве по поиску талантов, но глаза Эллери вскоре начали слипаться, и Эвелин это заметила.

— Лучше отправляйся в спальню, пока мне самой не пришлось раздевать тебя, — сказала она.

— А вы с Лу пойдете на вашу вечеринку?

— Да. Марш в постель.

Когда Эллери открыл глаза, была уже вторая половина субботы. Он все еще чувствовал себя измочаленным до предела, а теперь к усталости прибавилась дрожь в руках.

— Что с тобой? — осведомилась хозяйка дома. Ей удалось раздобыть кофе, и Эллери с трудом удерживал чашку. — Ты выглядишь кошмарно.

— Не могу избавиться от усталости, Эвелин.

Лу Уолш покачал головой:

— Если ты так себя чувствуешь сейчас, Эллери, то как же ты выдержишь эти крысиные бега? Насколько я понял из слов этого парня из БВИ[17], тебе придется работать на «Метрополитен», пытаясь выиграть войну в одиночку.

Эллери закрыл глаза и пробормотал:

— Пожалуйста, еще кофе.

На следующее утро Эллери явился в студию «Метрополитен» к девяти — по стандартам голливудских сценаристов, среди ночи. Он застал подполковника Доналдсона ожидающим его с холодной улыбкой на лице.

— Слишком активно отмечали Новый год, Квин? — осведомился подполковник. — Забыли, что кто рано встает, тому Бог дает? У меня здесь туговато с кадрами. Вы знакомы с Чарли Дайерсом?

— Привет, Чарли, — поздоровался Эллери.

Если Чарли Дайерс находился на работе в девять утра, значит, у подполковника Доналдсона действительно было туго с кадрами. Дайерс писал сценарии, когда крупный план был еще смелым новшеством.

— Привет, сынок, — отозвался ветеран, косясь в направлении кончика своего багрового носа на пепел сигары длиной в дюйм. — Добро пожаловать в корпус «Эсприда».

— Вам известно, Квин, чем мы здесь занимаемся? — спросил подполковник.

— Кто-то говорил мне вчера вечером, что сценаристы работают над темами, связанными с борьбой с мухами в столовых и венерическими болезнями.

Холодная улыбка стала ледяной.

— Тот человек сам не знал, о чем говорит. Венерическими болезнями занята другая группа.

Эллери бросил взгляд на Чарли Дайерса, но тот с невинным видом смотрел в окно, сквозь которое доносился медицинский запах эвкалипта. Все тот же старый Голливуд, если не считать мундира на человеке, который сидел за столом, подходящим по размеру для Де Милля[18].

— У нас есть три месяца, — продолжал подполковник Доналдсон, — максимум четыре, чтобы подготовить двадцать сценариев: десять для военных и десять для гражданских зрителей. Цитируя китайскую поговорку, джентльмены, одна картина стоит тысячи слов, так что можете себе представить, сколько слов мы должны написать, чтобы снять эти фильмы. И сейчас не время для ошибок, — сурово добавил он. — Человеку свойственно ошибаться, но, когда идет война, приходится быть безгрешным. На территории этой страны не было войн с 1865 года, и большинство из вас просто не сознают, что мы можем проиграть. Но в моем кинотеатре война не будет проиграна. — В голосе подполковника зазвучали стальные нотки. — Мы должны работать объединенной командой, Квин! Помните, что я представляю вооруженные силы, Дайерс — студию, а вы… — Доналдсон замялся, казалось, что он не может найти нужные слова. — А вы будете работать с нами, Квин, подчеркиваю — не для нас, — и когда я говорю «работать», то имею в виду именно это!

И Эллери начал работать вместе с Чарли Дайерсом по двенадцать часов в день, а иногда и больше. Если состояние, в котором Квин приехал в Голливуд, можно назвать усталостью, то скоро он дошел до крайней степени изможденности.

Удобства, обещанные ему Бюро военной информации, в суматохе были позабыты, и слабо протестующий Эллери остался на постое у Уолшев. Но материнская забота Эвелин и ненавязчивое гостеприимство Лу не могли делать сносными даже уик-энды. Из-за требований подполковника вставать ежедневно чуть свет у Эллери выработался условный рефлекс, делавший невозможным поздний подъем даже в воскресенье. В итоге вместо отдыха после недельной работы Эллери весь день с ужасом думал об утре понедельника.

Еще хуже, чем горячее, пахнущее мятой дыхание подполковника Доналдсона над ухом, была необходимость переписывать сценарии. Как только Эллери и Дайерс брались за новый сценарий, старые возвращались с требованием купирования или переделки прежних сцен и добавления новых. По крайней мере дважды Эллери ловил себя на том, что вписывает эпизод не в тот сценарий.

Он и Дайерс уже давно перестали разговаривать друг с другом, за исключением ситуаций, требующих объединенных усилий. Каждый работал как проклятый. С серыми лицами и красными, как у альбиносов, глазами, они превратились в военнопленных, снедаемых вечной безнадежной ненавистью.

Расплата наступила в субботу 1 апреля — в День дураков.

Этим утром Эллери явился в студию в половине восьмого. Он сам не знал, сколько времени просидел за машинкой, когда внезапно почувствовал на плече чью-то руку и, подняв взгляд, увидел склонившегося над ним подполковника Доналдсона.

— В чем дело? — спросил Эллери.

— Что с вами, Квин? Смотрите!

Эллери проследил за пальцем подполковника, указывающим на вставленный в машинку лист бумаги. «Ричард Квин Ричард Квин Ричард Квин Ричард Квин Ричард…» — прочитал Эллери.

— Я разговаривал с вами, — продолжал подполковник, — но вы не отвечали и даже не оборачивались — только продолжали печатать «Ричард Квин». Кто это? Ваш сын?

Эллери покачал головой, но тут же застыл. Он мог поклясться, что внутри у него что-то затарахтело.

— Мой отец, — ответил Эллери и осторожно отодвинулся от стола.

Когда ничего не произошло, он ухватился за край и изменил направление движения с горизонтального на вертикальное. К его удивлению, сделать это оказалось еще труднее, так как у него дрожали ноги. Нахмурившись, он вынужден был прислониться к столу.

Подполковник Доналдсон тоже хмурился, подобно начальнику штаба, размышляющему о дальнейшем ведении военных действий.

— Подполковник… — начал Эллери и остановился. Ему показалось, что он заикается. Он сделал глубокий вдох и попробовал снова: — Подполковник… — На сей раз получилось лучше. — По-моему, я выдохся.

— По-моему, тоже. — В голосе подполковника не слышалось враждебности. Какой-то винтик в его военной машине стерся, и самое разумное — заменить его, пока не произошла авария. Превратности войны. — Рад, что этого не случилось раньше, — мы почти у цели и сможем закончить без вас. Надеюсь, с вами все будет в порядке, Квин?

— Нет, — ответил Эллери и, подумав, добавил: — Да.

Подполковник Доналдсон кивнул и быстро направился к двери, но остановился, словно вспомнив что-то.

— Счастливой дороги, Квин, — сказал он и удалился.

Эллери сидел, размышляя, где Чарли Дайерс. Вероятно, пошел промочить горло бурбоном. Добрый старый Чарли. Ну и черт с ним.

Назад в Нью-Йорк! В Нью-Йорк с его апрельской сыростью и грязноватой красотой. Прощай, Калифорния! Назад в уютную квартиру, к отцу в поношенном халате, корпящему над «Упадком и разрушением». К отдыху! Интересно, изможденных сценаристов награждают «Пурпурным сердцем»?[19]

Таким образом, на следующее утро, прежде чем Уолши поднялись с кровати — он простился с ними накануне, — Эллери уложил чемодан в «дюзенберг» и выехал из Голливуда на восток.

* * *

Деревянное здание, как позже осознал Эллери, показалось на горизонте уже за милю, но он не сразу идентифицировал его как таковое. Воздух был достаточно прозрачным, но холмистая местность время от времени скрывала сооружение. Оно могло бы оказаться декорацией киновестерна, если бы не было таким ветхим. На стенах отсутствовали даже следы краски.

Но вывеска шириной в пять футов определенно имелась. Амбициозный текст гласил:

МАГАЗИН «КРАЙ СВЕТА»

Владелец Отто Шмидт

Последний шанс приобрести бензин и продукты

Следующий представится по другую сторону пустыни

Эллери догадался, что находится неподалеку от южного края Долины Смерти[20], но в этих местах догадки были чреваты катастрофой, а он был не в том состоянии, чтобы смотреть в лицо катастрофе. К тому же содержимое его бензобака требовало остановки для закупки горючего. И хотя корзина с едой, навязанная ему Эвелин Уолш, все еще оставалась нетронутой, кто знает, что будет впереди? Пожалуй, лучше посмотреть, какие продукты и, конечно, какую информацию можно здесь приобрести.

Эллери подвел «дюзенберг» к шаткому крыльцу, размышляя, почему он захотел остановиться. Возможно, потому, что в этом месте было нечто, сулящее неожиданности. Дом одиноко стоял на солнцепеке. Нигде не было видно ни других строений, ни даже развалин, ни других автомобилей.

Однако имелся фургон, запряженный двумя животными.

Сначала Эллери принял их за мулов, но их маленький размер говорил против этого, а к тому же он никогда не видел мулов западнее Техаса. Уже выключив зажигание, Эллери понял, что это ослы. Не мелкие ослики времен покорения Дикого Запада, а более крепкая разновидность, напоминающая ослов Ближнего Востока, — красивые, откормленные и ухоженные животные.

Эллери видел таких только в кино и на картинах, и лишь усталость помешала ему подойти поближе к ним. Рядом с фургоном лежали товары: мешки, короба, коробки.

Внезапно Эллери позабыл о фургоне и ослах. В тишине, наступившей после отключения мотора, он услышал тихие мужские голоса, доносящиеся из магазина. Эллери вылез из «дюзенберга» и направился к крыльцу с таким трудом, будто поднимался на гору.

Доски крыльца дрогнули под его ногами, и он зашагал еще медленнее, остановившись у двери, чтобы передохнуть. Только Эллери собрался открыть дверь, как она внезапно распахнулась, словно сама по себе. Он задумался над этим феноменом, когда через проем шагнули два очень странных и причудливо одетых человека.

Глаза первого из них, который был намного старше второго, тотчас же приковали внимание Эллери. Позднее он подумал, что это глаза пророка, но сейчас ему пришли в голову слова из «Песни песней»: «Глаза твои голубиные»[21], а вместе с ними сознание того, что эти глаза отнюдь не были голубиными. Глаза орла? Но нет, в них не было ничего свирепого или хищного. Они были черного цвета, яркие и сверкающие, как два солнца. Глаза казались зоркими и одновременно невидящими. Возможно, они видели нечто, доступное только им.

Незнакомец был высоким, костлявым и очень старым — возможно, лет восьмидесяти, если не девяноста, с лишним. Над его кожей так поработали время и солнце, что она казалась почти черной. Из подбородка торчала редкая желтовато-седая борода — помимо этого лицо было почти безволосым. На нем были мантия, напоминающая покроем арабский бурнус, изготовленная из какой-то грубой ткани, которая побелела не от химикалий, а от солнца, и сандалии на босу ногу. В руке он держал громадный, выше его роста, посох, а на плече без всяких признаков напряжения нес бочонок с гвоздями.

У Эллери мелькнула мысль, что старик прибыл из Голливуда на съемки какого-то фильма на библейский сюжет, но он сразу отверг ее. Этот человек был не загримирован, а по-настоящему стар, а кроме того, никакой актер не был в состоянии его сыграть. Незнакомец мог быть только оригиналом — самим собой.

Старик прошел мимо. Удивительные глаза задержались на миг на лице Эллери и устремились дальше — не столько мимо него, сколько сквозь него.

Второй мужчина выглядел обычно только по сравнению с первым. Он тоже был загорелым дочерна — и если чуть менее, чем старик, то, возможно, потому, что был вдвое моложе его. На вид Эллери дал ему сорок с небольшим — его борода была абсолютно черной. Одежда более молодого мужчины была из той же грубой ткани, но выглядела совершенно по-другому — простая блуза без воротничка, открытая у горла, и брюки, не прикрывающие икр. На плечах он держал по стофунтовому мешку с солью и сахаром.

Серые глаза с робким любопытством задержались на лице Эллери, затем устремились на «дюзенберг» и расширились от благоговейного восторга, который автомобиль если когда-нибудь вызывал, то лишь своим почтенным возрастом. Снова бросив взгляд на Эллери, младший незнакомец последовал за стариком к фургону и начал грузить товары.

Эллери шагнул в магазин. После пекла снаружи тусклая прохлада показалась ему добрым самаритянином[22] — некоторое время он просто стоял, наслаждаясь ею и оглядываясь вокруг? Магазин был небогатым — немногочисленные товары лежали на просевших полках и свисали с потолка. Собственно лавка была слишком мала, чтобы занимать все помещение, — в задней стене виднелась дверь, почти заблокированная стопкой картонных коробок с надписью «Томаты», очевидно ведущая в кладовую.

Вдоль одной из стен тянулся обшарпанный прилавок, за которым склонился над гроссбухом маленький человечек с моржовыми усами на круглом румяном лице — вероятно, Отто Шмидт. Он не заметил посетителя, поэтому Эллери стоял, не столько наблюдая, сколько испытывая чувственное наслаждение от освежающей прохлады. Внезапно старик вернулся в магазин и бесшумно подошел к прилавку. Его почерневшая рука скользнула в складку одеяния, достала какой-то предмет и положила его перед коротышкой.

Шмидт поднял взгляд, увидел Эллери и быстро сунул предмет в карман. Но Эллери успел заметить, что эта монета, достаточно большая, чтобы быть серебряным долларом, и блестящая и яркая, как будто была абсолютно новой. Но новые серебряные доллары не чеканили уже несколько лет. Возможно, это иностранная монета. В Мексике известны колонии бородатых русских сектантов…

Но доллар это или песо, одной серебряной монеты казалось маловато, чтобы заплатить за кучу товаров, которые грузили в фургон.

Ни старик, ни человек за прилавком не произнесли ни слова. Очевидно, они обо всем договорились заранее. Мимолетный взгляд вновь пронзил Эллери, после чего старик невероятно легкой походкой вышел из лавки.

Эллери не мог устоять перед подобной загадкой, а даже если у него было желание ей противиться, он слишком устал для борьбы и последовал за незнакомцем.

Эллери успел увидеть, как старик поставил ногу на колесо и легко поднялся к высокому сиденью, на котором поместился его младший спутник, и второй раз услышать глубокий, низкий голос:

— Очень хорошо, Сторикаи.

Сторикаи? Какое необычное имя! И произнесено со странным акцентом. А в голосе слышалось столько силы и покоя…

Вздохнув и покачав головой, Эллери вернулся в магазин, впитывая всеми порами запахи старого дерева, кофейных бобов, керосина, пряностей, табака, уксуса, а самое главное, прохладу.

— Никогда не видели ничего подобного, а? — весело спросил лавочник, и Эллери пришлось с ним согласиться. — Ну, это свободная страна, а они никому не мешают. Чем могу служить?

Можно ли наполнить бак «дюзенберга» бензином высшего качества? Нет, такого в лавке не имеется — на проселочной дороге, вроде этой, на него нет спроса. Ну, тогда сойдет обычный. Что? Да, у него есть талоны на бензин… Отто Шмидт вернулся, взял у Эллери десятидолларовую купюру с таким выражением лица, словно никогда не видел ее раньше, взъерошил пару раз свой чубчик и отсчитал сдачу… Что-нибудь еще?

Эллери попросил табак для трубки, уплатил за него и огляделся вокруг, думая, что еще ему нужно.

— Как насчет ужина? — проницательно осведомился мистер Шмидт.

Эллери кивнул, сразу осознав, что именно этого ему не хватает.

— Тогда садитесь за тот столик. Окорок, яйца, кофе и пирог вам подойдут? Могу открыть банку консервированного супа…

— Нет, не стоит.

Эллери чувствовал себя виноватым из-за все еще нераскрытой коробки с ленчем, приготовленным Эвелин, но ему хотелось горячей пищи. Столик был без скатерти, но чистый, и на нем лежал потрепанный экземпляр «Зари Рис-Ривер и Солнца Остина», датированный прошлым ноябрем.

Остин… Должно быть, это Невада — это не может быть Остин в Техасе или Калифорнии. Хотя, следуя на запад из Невады, он должен был пересечь ее границу где-то здесь. Надо спросить мистера Шмидта, что это за штат. Но лавочник жарил окорок в кухне, а ко времени его возвращения вопрос вылетел у Эллери из головы.

Окорок, яйца, кофе и пирог появились на столе одновременно. Для деревенской лавки посреди пустыни они были на редкость хороши. Даже пирог оказался с сюрпризом. Под хрустящей коричневой коркой была кисло-сладкая фруктовая наминка с пряным привкусом, напомнившим Эллери корицу и что-то еще.

Он поднял взгляд и увидел, что мистер Шмидт улыбается.

— Это гвоздика, — объяснил лавочник.

— Да, — кивнул Эллери. — Я почуял гвоздику, но подумал, что этот запах от окорока. Просто великолепно!

Круглое лицо мистера Шмидта расплылось в улыбке.

— Там, откуда я приехал, было много корнуолльцев — мы им дали прозвище «кузен Джек», — и они добавляли в пирог гвоздику вместо корицы. Я подумал, почему бы не использовать то и другое, и с тех пор так и делаю.

Эллери указал на стул напротив:

— Как насчет того, чтобы присоединиться ко мне за чашкой кофе?

— Благодарю вас.

Сияющий Отто Шмидт принес себе из кухни чашку кофе, сел за стол и начал болтать без умолку, словно Эллери открыл затычку. Очевидно, ему нечасто попадались собеседники.

Он был родом из маленького городка на севере Висконсина, где вел дела в отцовской бакалейной лавке.

— Этого едва хватало на жизнь, — продолжал Шмидт. — А после смерти папы у меня не осталось родственников в Штатах. Потом две беды случились почти одновременно…

Разразился кризис, и у Шмидта начались нелады со здоровьем. Врач советовал ему теплый, сухой климат, а все уменьшающая способность покупателей оплачивать счета положила конец бизнесу.

— Лавка принадлежала моей семье больше сорока лет, — продолжал толстячок, — но у меня не осталось выбора. Я расплатился с поставщиками, распродал товары по сниженным ценам и отправился на запад с пятью сотнями долларов в кармане, понятия не имея, куда еду и чем буду заниматься. За милю отсюда в моем драндулете кончился бензин. Я добрался сюда «автостопом» и познакомился с парнем по имени Парслоу, который владел этим магазинчиком. Он был сыт им по горло, и я предложил ему за него пять сотен — половину наличными. Он начал торговаться, но я сказал ему: «Моя машина стоит на дороге в миле отсюда и не нуждается ни в чем, кроме бензина. Можете забирать ее в уплату второй половины». — «Договорились», — согласился он. Мы заключили сделку, Парслоу наполнил канистру бензином и собрался уходить. «Вы ничего не забыли?» — спросил я. «О чем вы?» — отозвался он, хлопая себя по карманам. «Пятьдесят центов за бензин». Он выругался, но заплатил. С тех пор я здесь.

Шмидт довольно усмехнулся. Ему не хочется никуда уезжать отсюда, заверил он Эллери. Он заработал немного денег, но, даже когда ездит раз в год в Лос-Анджелес, его всегда тянет назад. На краю пустыни так… Шмидт заколебался, неуверенно описывая пухлыми ручками круги в воздухе… Так чисто! Днем можно все видеть на мили вокруг, а ночью… Ночью кажется, что видишь на миллионы миль!

— А кто эти двое, которые были здесь, когда я приехал? — внезапно спросил Эллери.

— Отшельники. Живут где-то в пустыне.

— Отшельники?

— Вроде того. Не знаю, чем они зарабатывают на пропитание, — в магазине они бывают только пару раз в году. Славные ребята — может быть, немного странные, но, как я говорил, никому не мешают. Каждый имеет право жить по-своему, если только дает жить другим.

Эллери охотно согласился и встал. Мистер Шмидт быстро предложил еще пирога и кофе, надеясь задержать его. Но Эллери улыбнулся, покачал головой, оплатил счет и сказал, что, пожалуй, лучше спросить дорогу.

— Дорогу куда? — осведомился маленький человечек.

Эллери выглядел озадаченным. Действительно, куда?

— В Лас-Вегас, — ответил он.

Шмидт взял Эллери за руку и повел к двери, где описал ему маршрут, сопровождая это многочисленными повторениями и жестами. Как Эллери вспоминал позже, суть сводилась к следующему:

— Поезжайте по этой дороге вдоль края пустыни. Не сворачивайте ни на одну дорогу, отходящую налево, а на первой развилке сворачивайте направо. Эта дорога приведет вас к шоссе на Лас-Вегас.

Эллери попрощался и поехал в указанном направлении, полагая, что больше никогда не увидит ни магазин «Край света», ни его владельца.

* * *

Он снова сидел за рулем, направляясь домой по тропе пионеров, но в обратную сторону. Горячая пища добавила к усталости дремоту, и ему пришлось вести с ней нескончаемую битву.

Эллери старался не закрывать глаза, чтобы не пропустить «первую развилку», где нужно было свернуть направо к шоссе на Лас-Вегас. Пару раз он замечал «дорогу, отходящую налево» и проезжал мимо с чувством торжества. Он забыл спросить Отто Шмидта, как далеко находится Лас-Вегас и сколько ему придется ехать по этой дороге.

Солнце клонилось к закату, и Эллери начал развлекать себя фантазиями, будто он этим вечером и не рассчитывает достичь никакого места назначения. Это заставило его вспомнить легенду о Питере Рагге — Исчезающем Человеке, новоанглийской версии Летучего Голландца, который отвергал святое причастие и в наказание был приговорен к вечной гонке в призрачной карете в попытке достичь.

Бостон, постоянно от него ускользающий. Возможно, думал Эллери, будущие путешественники повторят историю древнего «дюзенберга» и его призрачного водителя, то и дело останавливающегося спросить, далеко ли Лас-Вегас.

Стараясь не отрывать от дороги не только слипающиеся глаза, но и блуждающие мысли («первая развилка… поворот направо…»), Эллери вновь подумал о старике с его странной речью, странной одеждой и столь же странной безмятежностью. Забавно встретить такого в двадцатом веке, на сто шестьдесят восьмом году независимости Соединенных Штатов, даже в пустыне, где время остановилось. Но был ли век, когда этот старик не вызывал бы жгучий интерес, недалекий от благоговейного страха?

Группа пустынных ив с розовыми цветами привлекла внимание Эллери. В следующий момент он забыл о них, но, возможно, они побудили его мысленно перенестись на тысячелетия назад, в другую пустыню, по которой бродили люди в бурнусах, а среди них похожие на этого старика, которых называли патриархами, пророками или апостолами.

Старик из фургона и его слова: «Очень хорошо, Сторикаи», произнесенные по-английски со странным акцентом — едва ли с таким, с каким говорят те русские сектанты в Мексике… Но самым замечательным были не его акцент, не его голос, лицо или одежда, а непоколебимое спокойствие и поразительная аура… величия? Нет-нет! Тогда чего же?

Праведности — вот верное слово! Не убежденности в собственной правоте, а неуклонной прямоты, примирения с Богом… Это чувство лучилось в его глазах. Какие замечательные глаза у этого старика!

Гораздо позже, вспоминая похожее на сон путешествие, Эллери пришел к выводу, что, пока он размышлял о глазах старика, его собственные глаза не заметили развилку, о которой говорил Отто Шмидт. Во всяком случае, он свернул не направо, а налево.

Борясь с дремотой и усталостью, Эллери осознал, что дорога, по которой он едет, уже не огибает пустыню, а углубляется в нее. Острые ветки юкки торчали во все стороны, словно нащупывая что-то вслепую; слабый запах песчаной вербены щекотал ноздри, пока не вытеснился более сильным и тяжелым, знакомым запахом…

Снова горящая полынь…

Эллери будто впервые увидел дорогу. Грязь сменилась песком, в котором тянулись две узкие коней. Но даже теперь ему не пришло в голову, что он едет не туда и что лучше свернуть, пока еще не совсем стемнело. Должно быть, следы оставил очень старый автомобиль, думал он. Хотя нет, автомобиль не ездил по этой дороге, так как на сорняках, растущих посредине, нет следов масла.

Эллери остановил машину и огляделся вокруг. Всюду была пустыня — высохший кустарник, колючие кроны юкки, камни, валуны, песок. Он остановился вовремя — дорога закончилась, упираясь и гребень. Что было по другую его сторону, Эллери предпочитал не думать. Возможно, обрыв.

Свет начинал тускнеть. Эллери быстро встал в открытой машине и вытянул шею.

Он сразу увидел, что гребень был частью невысокой гряды холмов, окружающих долину, похожую на дно чаши, — скорее не долина, а узкая впадина. Но геологические подробности его не интересовали. Слово «долина» пришло ему на усталый ум и осталось там.

Покуда Эллери стоял в открытом автомобиле, не выключая мотор, на гребне внезапно появилась фигура. Четкий силуэт картинно вырисовывался на фоне лимонно-желтого неба. Мантия с капюшоном, обрамляющим чеканный профиль и торчащую вперед бороду, длинный посох в правой руке, а в левой… Это был ни кто иной, как старик из фургона у магазина «Край света».

Эллери стоял неподвижно, наполовину уверенный, что стал жертвой пустынного миража или что, возможно, появление этого воплощения образа патриарха каким-то образом связано с недавним помрачением сознания, выраженным в бессмысленном печатании на студийной машинке отцовского имени… Он увидел, как кажущаяся плоской фигура на холме поднесла к губам предмет, находящийся в левой руке. Труба?

В мертвой тишине, ибо Эллери затаил дыхание, он услышал, или вообразил, что слышит, неземной звук — одновременно чужой и знакомый. Не длинные и архаичные серебряные трубы, возвестившие вступление на трон британского короля (а восемь месяцев спустя — его брата[23]), не резкий, тревожный звук бараньего рога — шофара[24] в синагоге, проклинающего сатану и призывающего грешников к покаянию, не рев витой раковины, взывающий к состраданию сотни тысяч воплощений Брахмы[25], не слабые звуки рогов страны эльфов, не меланхоличный джаз корнета на старинных похоронах в Новом Орлеане… и тем не менее напоминающий все это.

Если он действительно слышал.

Как во сне, Эллери выключил зажигание, вылез из машины и направился в сторону холмов. Эхо звука трубы все еще звучало у него в ушах — или это было всего лишь поющее молчание песков?

Когда он начал взбираться на невысокий холм, фигура обрела третье измерение.

Человек повернулся к нему. Левая рука скрывалась в складках мантии, возможно пряча трубу. Но теперь Эллери больше не сомневался, что перед ним старик из фургона. И когда Эллери достиг вершины, старик заговорил.

Как и прежде, он говорил по-английски с незнакомым акцентом — а может, дело было не в акценте, а в интонации. Эллери нахмурился, стараясь разобрать слова.

— Да пребудет Вор'д с тобой.

Кажется, он сказал именно это. И все же… Возможно, это было не «Ворд», а «Лорд»[26]. В произношении слышалась модуляция, как будто перед последней буквой стоял апостроф. Или…

— Мир?[27] — подумал вслух Эллери. — Кто ты? — Старик обращался к нему на «ты», на манер британских квакеров[28].

Эллери ощущал странное головокружение. Неужели он, покинув лавку в пустыне, успел подняться так высоко, что на него действует разрешенный воздух? Или это следствие усилий при подъеме на холм, наложившихся на общую усталость? Он слегка расставил ноги для более надежной опоры (было бы глупо сейчас падать в обморок!) и, как сквозь туман, услышал собственный голос:

— Меня зовут Эллери…

Прежде чем он успел закончить, произошло нечто удивительное. Старик согнулся и начал падать. Эллери инстинктивно протянул руки, чтобы подхватить его, думая, что он теряет сознание или даже умирает. Но старик опустился на колени в песок, схватил пыльный отворот брюк Эллери и поцеловал его.

Покуда Эллери глазел на него, разинув рот, убежденный, что является свидетелем маразма или безумия, старик распростерся по земле, поднял голову и произнес:

— Элрой.

Так прозвучало его имя в устах старика. Эллери почувствовал озноб. Кажется, где-то в Библий упоминается Элрой, что означает «Бог видит» или «Бог видит меня»…

Все это случилось за несколько секунд — произнесение Эллери своего имени, моментальное коленопреклонение незнакомца, повторение стариком имени в собственной версии, — поэтому Эллери машинально добавил свою фамилию:

— … Квин.

И вновь произошло удивительное. Услышав фамилию, старик вновь поцеловал обшлаг брюк Эллери, распростерся в пыли и повторил фамилию в своем варианте:

— Квинан…

Но эта версия не вызвала у Эллери никаких ассоциаций.

Старик продолжал говорить, все еще стоя на коленях, но Эллери не слушал его, поглощенный своими мыслями. Он с удивлением обнаружил, что рука, протянутая им с целью поддержать старика, покоится на его покрытой капюшоном голове. Как она туда попала? Разумеется, случайно. «Господи! — подумал Эллери. — Старик решит, что я его благословляю». Он с трудом удержался от усмешки и попытался прислушаться к тому, что говорил бородатый патриарх, но это оказалось тщетным. Речь старика представляла собой быстрое, невнятное бормотание, которое могло быть даже молитвой.

Старик поднялся и взял Эллери за руку — в его глазах светилось нечто среднее между радостным возбуждением и тревогой.

— Время пахоты миновало, — вполне членораздельно произнес он, — а дни ожиданий подходят к концу.

Эллери напряг память. Быть может, старый отшельник что-то цитирует? Но нет, он не мог попомнить ничего похожего. И где же его младший компаньон?

— Наступает время молотьбы урожая, и грядет великое бедствие.

Нет, подумал Эллери, этот текст ему незнаком.

— Ты первый?

— Первый? — ошеломленно переспросил Эллери.

— Первый. Тот, кто приходит к нам во время великого бедствия и готовит путь для второго. Да будет благословен Вор'д.

Несомненно, перед последней буквой была едва заметная пауза. Но что это означало? Эллери мог лишь посмотреть в бездонные глаза и повторить:

— Второй?

Старик медленно кивнул:

— Второй будет первым, а первый будет вторым. Так написано. Мы благодарим тебя, о Вор'д.

Если бы подобное заявление произнес кто-то другой, Эллери просто отмахнулся бы от него, как от нелепой парафразы какого-то воображаемого Священного Писания. Но этот человек невольно вызывал к себе уважение, заставляющее верить его словам.

— Кто вы? — спросил Эллери.

— Воистину ты знаешь меня. — Рот старика изогнулся в печальной улыбке. — Я Учитель.

— А как называется это место?

Последовала краткая пауза.

— Я забыл, что ты чужой здесь, хотя твое прибытие — знак, которому Вор'д велит следовать. Место, где мы стоим, называется Холм Испытаний, а внизу находится Долина Квинана. Это имя ты должен знать, поскольку оно принадлежит тебе. А то, кем ты являешься, не может быть скрыто от тебя.

И старик поклонился.

«Господи, — подумал Эллери, — он принимает меня за кого-то другого — очевидно, за того, кого он ожидает. Трагикомедия совпадений, основанная всего лишь на фонетическом сходстве. Но за кого он меня принял? Услышав имя «Эллери», он простерся ниц, думая, что я сказал «Элрой» — «Ты Бог, видящий меня»[29]. Он принял меня за…»

Эллери не мог заставить себя поверить этому.

Снова борясь с головокружением, он услышал слова «Учителя»:

— Мой народ не знает тайны бытия, не знает о грядущей беде, не знает, как спастись, когда град прибивает урожай к земле. Они живут как дети. Что им делать, когда разразится пожар? — Старик крепче стиснул руку Эллери. — Иди и пребудь с нами.

— Сколько времени? — услышал Эллери свой голос.

— Пока работа не будет выполнена.

Засунув посох под мышку, а другую руку (держащую трубу?) все еще пряча под мантией, старик повел Эллери за собой вниз по внутреннему склону холма.

Так Эллери шагнул в мир иной. Это было настолько поразительно, что он с трудом удержался от восклицания. Только что он находился в пустыне, среди песка и камней, а теперь спускался в долину, полную травы, деревьев и растущих злаков. В чаще, образованной цепью холмов, почва была возделана, и вспаханные полосы пересекали природные контуры. В сгущающихся сумерках Эллери услышал журчание воды и, повернувшись туда, откуда исходил звук, увидел родник, дающий начало ручью, очевидно следующему проложенным для него курсом. Хозяйская рука с любовью и опытом управляла этим оазисом таким образом, чтобы ни крупица земли и ни капля воды не пропадали даром.

Ниже по склону Эллери впервые увидел человеческое жилье. Здесь было достаточно домов, чтобы назвать поселение деревней — на глаз не меньше пятидесяти. Дома в основном были маленькими, некоторые побольше, и все простейшей конструкции. Вечерний ветер доносил звуки голосов и запах дыма, поднимающегося медленными спиралями из труб на крышах.

Это был запах горелой полыни.

Они находились на полпути к долине, когда солнце внезапно село за западную сторону холмов.

Великая тень упала на долину… как назвал ее старик?.. Долину Квинана.

Эллери поежился.

Глава 2

ПОНЕДЕЛЬНИК, 3 АПРЕЛЯ

Глаз смотрел на Эллери, долго не мигая, прежде чем Эллери заставил себя задуматься над этим феноменом. Глаз немедленно превратился в отверстие в доске от выпавшего сучка.

— Довольно этой чепухи! — твердо сказал он, садясь.

От резкого движения выцветшее стеганое одеяло соскользнуло на пол. Расстояние было небольшим, поскольку Эллери спал на овчине, лежащей на тюке с соломой, — об этом неопровержимо свидетельствовали запахи. Не оказался ли он в конце концов в каком-нибудь примитивном мотеле?

Вместе с этой мыслью вернулась память.

Как случалось прежде, Эллери встал, уверенный, что полностью отдохнул. Боль в костях он приписывал сну без привычных матраса и пружин кровати.

Эллери машинально огляделся в поисках душа, но не увидел никаких признаков водопровода. В грубо сколоченном коттедже были три маленькие комнаты, скудно обставленные мебелью, такой же примитивной и нераскрашенной, как и сам дом. Но все дерево поблескивало патиной, издававшей какой-то запах. Эллери понюхал стул. Воск…

На одном из столов находились самодельное мыло, отрез чистой ткани в качестве полотенца, кувшин с водой, таз и чашка. Багаж Эллери был аккуратно сложен в углу комнаты.

Эллери умылся холодной водой, надел все чистое, затем почистил зубы и причесался. Побриться не позволяло отсутствие горячей воды.

Со стороны двери донесся стук дерева о дерево.

— Входите, — сказал Эллери.

Вошел Учитель. В одной руке он держал посох, а в другой корзину.

— Да будет благословен Вор'д за то, что благословил твой приезд, — нараспев произнес старик и улыбнулся.

Ответная улыбка Эллери отчасти была вызвана мыслью, что ношей старика может быть только волшебная корзинка с яствами. К его удивлению, так и оказалось.

— Обычно я принимаю пищу в одиночестве, — продолжал Учитель. — А ты, возможно, иногда захочешь есть вместе с общиной в столовой. Но эту первую пищу я хочу разделить с тобой здесь.

Фруктовый сок был незнаком Эллери (позднее он узнал, что это смесь шелковицы и кактусовой груши) — его мягкий вкус щадил чувствительный по утрам желудок. На тарелке лежали оладьи из кукурузной муки с маслом и сиропом — вероятно, из сорго[30]. Эллери не хватало кофе, но теплое овечье молоко и тыква-бутыль травяного чая, подслащенного медом, оказались интересной заменой.

Если не считать молитв, которые шептал старик во время мытья рук, еды и питья, трапеза проходила в молчании.

— Ты доволен пищей? — спросил наконец Учитель.

— Очень доволен, — ответил Эллери.

— Да будет благословен Вор'д. Мы все ему благодарны… Теперь мы можем идти.

Он смахнул со стола крошки, уложил в корзину посуду и салфетки и встал.

Они направились по освещенной солнцем аллее, усаженной по обеим сторонам невысокими деревьями, к зданию из серого камня, откуда доносились детские голоса. Маленькие комнаты, в каждой из которых находились стол и две скамьи, выходили в зал, где собрались дети.

Наверняка, подумал Эллери, если он Учитель, то это — школа.

Самые маленькие сидели впереди на самой низкой скамье — девочки с одной стороны, мальчики с другой. Все встали при виде Учителя. Эллери изучал их лица — робко улыбающиеся, серьезные, любознательные, но только не скучающие и не дерзкие — ряд за рядом, вплоть до подростков на задних скамьях.

— Дети мои, — обратился к ним Учитель. — Давайте, поблагодарим Вор'д.

Ни одна голова не опустилась, ни один глаз не закрылся, ни одно слово не было произнесено. В зале воцарилось молчание. Даже пылинки, пляшущие в проникающих сквозь незастекленные окна солнечных лучах, казалось, стали двигаться медленнее. Где-то неподалеку запела птица.

— Произошло великое событие, — продолжал Учитель. — Вы все бывали в гостях друг у друга. А сейчас у нас общий гость — гость всего Квинана. Его прибытие — огромный дар всем нам. Теперь могу сообщить вам, что оно было предсказано. Вы будете свидетелями того, что ему предстоит совершить. Возблагодарим Вор'д за то, что прислал его. Вот весь сегодняшний урок. Этот день будет выходным. Сейчас вы можете идти домой играть, учиться или помогать родителям. Да будет благословен Вор'д.

Он зашагал мимо них, касаясь головы одного, плеча другого, щеки третьего… Дети с интересом смотрели на Эллери, но не заговаривали с ним. Мальчики были одеты как Сторикаи, спутник Учителя в магазине «Край света», — в рубашки без воротничков и короткие брюки; девочки носили длинные платья.

Все были босиком. Вскоре Эллери предстояло увидеть, как они выходят из своих домов, подобно фигуркам в картинах на библейский сюжет, но без всякого намека на маскарад; некоторые — с цветами в руках.

Эллери шагал по деревне рядом со стариком, с удивлением принимая цветы, которые предлагали ему даже старшие мальчики.

— У вас бывает много гостей из… снаружи, Учитель? — спросил Эллери.

— Нет, — ответил старик.

— Совсем нет? Даже в прошлом?

— Никогда. Ты первый — как предсказано. Мы мало знаем о том, что происходит во внешнем мире, а там ничего не знают о нас.

«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…»[31]

Эллери с растущим интересом изучал деревню.

Стоящие среди садиков маленькие коттеджи не имели никаких украшений, кроме виноградных лоз, увивающих стены. Некрашеное дерево казалось то серебристо-серым, то желтоватым; зелень винограда и травы, многокрасочность цветов дополняли хроматическую гармонию и радовали глаз. Контраст вносили несколько более крупных общественных зданий из грубого камня.

Дома словно вырастали из земли, и в этом, подумал Эллери, был урок для архитекторов. Казалось, искусство (или искусность) не заглядывало сюда. Во всем ощущалась наивная простота и естественный конструктивизм, заставляющие Эллери морщиться при мысли о городских коробках в стиле «Баухауз»[32] или монстрах, сооруженных Ле Корбюзье[33].

Не было ни мостовых, ни электричества, ни телефонных проводов. На фермах и пастбищах отсутствовали машины — даже плуги были в основном из дерева. И тем не менее везде ощущалось изобилие. Было трудно представить себе, что за кругом холмов — Холмом Испытаний, как называл их старик — нет ничего, кроме мертвой пустыни.

Женщины то и дело выходили на крыльцо, приветствуя Учителя с почтительностью, которая смешивалась с чем-то вроде смущения, как будто интерес к гостю внезапно перевесил все остальные чувства. Мужчины, идущие в поле или возвращающиеся домой с грязными ногами, мотыгами на плечах и тыквенными бутылями в руках, также здороваясь с Учителем, бросали быстрые удивленные взгляды на вновь прибывшего.

Кроме детей, которым предоставили выходной, все были чем-то заняты, но нигде не чувствовались напряженность и подавленность, так часто вызываемые тяжким трудом. Все, что видел Эллери, дышало счастьем и покоем.

Несмотря на пощипывающих кое-где траву животных, улицы казались на удивление чистыми — этот феномен получил объяснение, когда они проходили мимо деревенского «департамента оздоровления». Он состоял из очень старого мужчины и очень молодой женщины, которые выметали грязь с дорог, аккуратно складывая ветки, листья и экскременты животных в запряженную ослом телегу.

При взгляде на Эллери в глазах очень старого мужчины и очень молодой женщины появилось то же удивление.

Впрочем, это чувство переполняло не только жителей Квинана, но и самого Эллери. Поистине, вокруг было царство покоя.

Во всяком случае, так казалось.

* * *

— Здесь мы должны задержаться, — сказал Учитель, остановившись перед массивным зданием, похожим на огромный амбар.

Жара усилилась, и отдых выглядел заманчиво. В здании было меньше окон, чем в школе, поэтому внутри было прохладно. Моргая в полумраке после ослепительного солнца, Эллери нащупал скамью и сел.

По-видимому, они находились в каком-то складе или хранилище. Параллельно стенам тянулись полки, разделяя помещение на секции; на полу стояли сундуки с выдвижными ящиками. К потолку были подвешены пучки засушенных трав, связки перца, красные луковицы, кукуруза с зернышками разного цвета, сушеные бобы в куда большем разнообразии, чем Эллери когда-либо попадались за пределами мексиканских или пуэрто-риканских бакалейных лавок. Он видел целые колеса сыра, тюки шерсти, грязно-коричневой снаружи и кремово-белой на срезах по бокам, мотки пряжи, большие катушки ниток, рулоны тканей, инструменты, детали ткацких станков и прялок, восковые свечи, подвешенные за петли фитилей, бочонки с гвоздями, пакеты костяных игл, кучки роговых гребенок, пуговиц, деревянных катушек, глиняную посуду, семена, даже горшки с соленьями. Это выглядело примитивным рогом изобилия.

За прилавком стоял Сторикаи, который был с Учителем в магазине Отто Шмидта. Он торжественно приветствовал Эллери, скользнув глазами мимо него, словно хотел посмотреть, не прибыл ли гость к складу в странном экипаже, который так заинтересовал его у лавки Шмидта в тот день…

В тот день? Казалось, это был только вчера…

Внезапно Эллери осознал, что это действительно было вчера.

Шок вывел его из ощущения полудремы. Казалось, он очутился в лабиринте времени, где прошлое и настоящее перемещались, как цветные стеклышки в калейдоскопе. Поняв, какой сегодня день недели (хотя он отнюдь не был уверен, какой сейчас год и, коли на то пошло, век), Эллери наблюдал, как Учитель достает из кармана или кисета в складках мантии нож и вынимает его из ножен, чтобы показать Сторикаи сломанное лезвие.

— Найти новый нож, Учитель? — спросил Сторикаи.

— Нет, — ответил старик с тем же странным акцентом или интонацией. Было ли это следствием длительной изоляции общины Квинана или наследием какого-то иного языка? — Нет, я выберу его сам. Своя рука лучше знает, что ей нужно, Кладовщик. Положи сломанный нож в ларь с вещами для ремонта, откуда его заберет Плотник-Кузнец.

— Да, Учитель.

Сторикаи повиновался (в такой общине, подумал Эллери, бережливость была вопросом выживания, а не экономии), время от времени поглядывая на незнакомца.

Из тени донесся голос Учителя:

— Когда ты в прошлый раз видел нашего гостя, Сторикаи, ни ты, ни я не знали, что он вскоре будет среди нас. Он тот, о ком нам было предсказано. То, что он посетил нас, Кладовщик, поистине великое событие.

Глаза Сторикаи расширились от удивления, которое Эллери уже видел на лицах других жителей Квинана. Эллери беспокойно пошевелился, и луч солнца блеснул на его часах.

— О! — воскликнул Кладовщик.

Золотые часы были отцовским подарком на день рождения несколько лет тому назад. Они показывали не только время, но также число, год и фазы луны. Очевидно, в этой долине нужно знать только последнее, подумал Эллери. Восходящая и нисходящая луна — что еще требуется маленькому затерянному миру?

— Вы никогда не видели наручных часов? — спросил Эллери, подняв руку.

Бородатое лицо Кладовщика выражало изумление.

— Часы на руке? Нет, никогда.

— Значит, вы видели какие-то другие часы?

Эллери надеялся, что не выглядит могущественным белым человеком, покровительствующим простодушным детям природы. Но оказалось, что Сторикаи знаком с часами. В Квинане их было несколько (позднее Эллери их увидел) — больших, напольных или карманных, заводящихся ключом, которые, должно быть, пересекали прерии вслед за быками, устало бредущими по траве.

— Часы со стрелками, — с гордостью объяснил Кладовщик, хотя оказалось, что большинство из них были песочными, некоторые солнечными («для времени теней»), а некоторые водяными («для ночного времени»).

Повинуясь импульсу, Эллери снял часы с запястья. Глаза Сторикаи еще сильнее расширились при виде гибкого металлического браслета.

— Вот что они показывают, — сказал Эллери. — И это… И это.

— Но ключ! Я не вижу отверстия для ключа.

— Они заводятся проще, Сторикаи. Обычным движением руки.

Кладовщик робко прикоснулся к часам. Они снова блеснули, на сей раз отразив блеск его глаз. Эллери интересовало, вызван ли этот блеск удивлением, алчностью или чем-то еще.

— Вот новый нож, который я выбрал, — сообщил вернувшийся Учитель. — Он хорошо подходит к моей руке.

Кладовщик кивнул, неохотно оторвавшись от часов Эллери. Придвинув к себе толстый том, похожий на гроссбух, он зафиксировал в нем обмен ножей. Эллери, вновь подчиняясь импульсу, протянул ему часы:

— У меня при себе еще одни. Хотите поносить эти до моего отъезда?

Глаза Сторикаи сверкнули, когда он поднял лицо к учителю. Старик улыбнулся и кивнул, словно отвечая ребенку. Эллери надел часы на широкое запястье Кладовщика. Покидая склад вместе с Учителем, он обернулся и увидел, как бородатый мужчина вертит золотые часы в луче солнца.

* * *

— Это ваш храм или ратуша? — спросил Эллери, когда они вошли в самое высокое и импозантное из всех общественных зданий с окнами в вертикальных нишах почти от пола до потолка.

— Это Дом Священного Собрания, — ответил Учитель. — Здесь у меня и у Преемника есть свои комнаты. В этом зале Совет Двенадцати проводит собрания, как ты увидишь, Элрой. Как ты уже видел.

Элрой!

Значит, вчерашнее не было сном.

И что значит «уже видел»?

Что, в конце концов, было реальностью, а что нет? — в отчаянии думал Эллери. «Ты не должен больше задавать вопросы, — в конце концов приказал он себе. — Слушай и смотри».

Эллери видел перед собой зал, тянущийся во всю длину здания, наподобие школьного. В нем находились только очень длинный и узкий стол с четырьмя скамьями — двумя длинными и двумя короткими — по бокам. Единственная лампа, которую Эллери видел в Квинане, горела на консоли над дверью в дальней стене напротив входа — это, по-видимому, объясняло покупку керосина, которую Учитель совершил в магазине «Край света»… Если где-то и был край света, так, безусловно, здесь, в Долине Квинана, окруженной Холмом Испытаний.

Старик снова заговорил, указывая посохом на тусклый, желтоватый, мерцающий свет. Двери в длинных стенах слева и справа ведут в спальные помещения, объяснил он; единственная дверь в левой стене ведет в его комнату, вдвое большую каждой из двух комнат за двумя дверями в правой стене. Шагнув направо, патриарх постучал посохом в одну из дверей.

Ее тут же открыл юноша лет восемнадцати или девятнадцати с внешностью ангела Микеланджело; лицо его обрамляла курчавая бородка.

Ангельское лицо озарилось радостью.

— Учитель! — воскликнул юноша. — Когда мои братья прибежали из школы сообщить, что ты объявил выходной день и почему ты это сделал, я облачился в мантию. — Он указал на одеяние, похожее на мантию старика, потом повернулся к Эллери и взял его руки в свои: — Добро пожаловать, Гость. Да будет благословен Вор'д.

Темные глаза на загорелом молодом лице смотрели на Эллери так доверчиво, что, когда юноша отпустил его, Квин отвернулся. «Кто я такой, чтобы на меня смотрели с таким доверием и с такой любовью? — думал Эллери. — Или кем они меня считают?»

— Элрой Квинан, — заговорил патриарх, — это Преемник.

Чей Преемник? — подумал Эллери и тут же нашел ответ. Преемник самого старика.

— Учитель, ты назвал Гостя… — Юноша заколебался.

— Его именем — Элрой Квинан, — серьезно ответил старик. — Это действительно он.

Услышав это, Преемник с восторженным выражением лица пал ниц, и поцеловал… да, подумал Эллери, иначе это не назовешь… поцеловал край его одеяния.

* * *

— Комната, где я отдыхаю и сплю, находится за соседней дверью, — говорил Преемник, покуда Эллери упрекал себя: «Почему я не остановил его или хотя бы не спросил, что все это значит?» — А здесь я учусь и пишу. — Он слегка подчеркнул последние слова. — Другой такой комнаты больше нет. Она называется скрипториум.

На столе были бумага, чернила и ручки. Что именно он пишет, Преемник не упомянул.

Учитель указал длинным посохом на дверь под лампой.

— Та комната самая маленькая, — сказал он. — Но малое станет великим. Это… — И старик произнес слово, похожее на «санктум».

Святилище? Эллери снова не был уверен, правильно ли он расслышал. Ему опять почудилась четкая пауза — «санк'тум».

Сонная дымка, застилающая зрение, на миг приподнялась, и он услышал свой голос, деловито спрашивающий, как спрашивал Эллери Квин миллион лет назад:

— Как пишется это слово?

— Это запретная комната, — сказал Преемник. — Как пишется? Сейчас покажу.

Молодой человек сел за письменный стол, взял тростниковую ручку, обмакнул ее в чернильницу и начал писать на листе бумаги. Эллери казалось, что в век экспериментов с ракетами и квантовой фишки он видит древнеегипетского писца за работой. Он молча взял листок.

«Sanquetum».

Это объясняло произношение, но ничего более.

— Пришло время, Учитель, — заговорил Эллери, — рассказать мне о руководстве вашей общиной. У меня есть и другие вопросы. Но это сойдет для начала.

Старик посмотрел на него — или сквозь него:

— Я сделаю то, что ты требуешь от меня, Квинан, хотя знаю, что ты всего лишь проверяешь меня. У нас нет руководства, а есть управление.

В голове у Эллери мелькнули строки из старой книги: «Доктор Меланхтон[34] сказал доктору Лютеру[35]:

«Сегодня, Мартин, мы с тобой обсудим управление мирозданием». — «Нет, Филипп, — ответил ему доктор Лютер, — сегодня мы с тобой пойдем на рыбалку, а управление мирозданием предоставим Богу».

Чем парировал доктор Меланхтон, Эллери не помнил. Возможно, «сделав выбор, не откладывай дело в долгий ящик».

— Хорошо, пусть будет управление, — сказал Эллери.

Старик посмотрел на Преемника, который тут же встал и отошел с поклоном и лучезарной улыбкой.

Выведя Эллери в длинный зал, Учитель усадил его за стол Совета и опустился на скамью напротив. Несколько секунд он, казалось, размышлял (или молился?), затем начал говорить. Слушая его, Эллери вновь соскальзывал в полудрему, в затерянный мир, лишенный времени. Голос старика был таким же мягким, как свет лампы на его лице, заставлявший Эллери щуриться, так как это было все равно что смотреть на очень старую картину сквозь золотистую дымку.

— Я перечислю по порядку членов Совета Двенадцати, Квинан, — говорил почтенный старец, — но в этом порядке нет ни первого, ни последнего.

И он произнес слово, похожее на «плодовод». В обязанности Плодовода входило наблюдение за посевами, выбор участков для пшеницы, хлопка, льна, бобов, дынь и так далее, отдача распоряжений, кто и как будет за ними ухаживать и когда собирать урожай.

Скотовод отвечал за коров, овец, коз, ослов и домашнюю птицу общины (лошадей в Квинане не было, так как их работу легко могли выполнять ослы). Скотовод следил, чтобы животные держались подальше от посевов и молодых деревьев, заботился об их пастбищах, размножении и потомстве. Он также разбирался в болезнях животных, хотя благодаря его заботам ветеринарные услуги требовались крайне редко.

От трудов Водовоза зависело само существование общины. Его обязанностью было поддерживать в хорошем состоянии баки и бассейны для сбора воды во время редких дождей, следить за чистотой колодцев, состоянием источников, маленьким водопроводом и оросительными каналами, распределять воду для питья, готовки, стирки и мытья.

Мельник молол зерно, бобы и даже тыквы с помощью водяного колеса, а когда воды не хватало — ветряной мельницы. Если не было ни воды, ни ветра, он завязывал животным глаза, чтобы у них не кружилась голова, и водил их кругами, вращая жернова.

На Холме Испытаний не было глины, но на расстоянии менее дня езды на осле находилась глиняная копь. Гончар и его помощник изготовляли кухонную утварь, глазируя ее солью. Очевидно, Гончар мастерил и какие-то предметы для религиозных нужд, но Учитель не стал их перечислять.

И наконец, Раб…

— Кто? — воскликнул Эллери.

— Раб, — со вздохом повторил Учитель.

— Вы практикуете рабство? — услышал Эллери свой голос 1944 года. В ушах Элроя Квинана он прозвучал чересчур резко и обвиняюще. Хотя для общины, живущей почти в библейской примитивности, рабство было не так уж удивительно.

— Мы заслужили твои упреки, — печально произнес патриарх. — Однако ты, несомненно, знаешь, что это наш последний раб. Ему пошел восемьдесят восьмой год.

Учитель помолчал.

— Сейчас он, разумеется, отдыхает от трудов.

Сначала демонстрация буколической этики, а теперь это.

— Раб не трудится вообще, — продолжал Учитель. — Его единственная обязанность — участие в Совете. Мы все заботимся о его нуждах.

— Весьма достойно с вашей стороны, — буркнул Эллери-1944.

— Во искупление грехов общины.

Эллери внезапно пришло в голову, что община может искупать не собственные грехи, а грехи всей нации. Не может ли «Раб» быть одним из тех, кого освободила 13-я поправка к Конституции?[36] Или индейцем, родившимся при рабстве для коренных жителей страны, существовавшем на дальнем юго-западе и задержавшемся там лет на десять после освобождения негров? Хотя более вероятно, что он представляет собой какую-то мрачную главу в истории Квинана.

Квинан…

Что, черт возьми, означает это название? От какого языка оно происходит?

Эллери-1944 начал уставать в сонной атмосфере и при тусклом освещении здания. Но другой Эллери — Элрой — сказал, подперев подбородок обеими руками:

— Пожалуйста, продолжайте, Учитель.

— Следующего члена Совета ты уже встречал.

Кладовщик, которому Эллери одолжил свои часы, был хранителем общинной собственности. Окруженный изделиями ручной работы, плодами труда своих соплеменников, Сторикаи испытал детский восторг при виде образца неведомого ему производства.

Летописец вел историю, календарь, генеалогию и книги общины. Последние состояли в основном из молитв, и Летописец заботился об их сохранности.

Плотник-Кузнец отвечал за эксплуатацию и ремонт зданий, мебели, транспортных средств и инструментов.

Обязанности Ткача ныне выполняла женщина, хотя должность была открыта и для мужчин. Эллери, считавший Квинан древней патриархальной общиной, был удивлен, узнав, что женщины допускаются на все должности.

На пост Старейшин назначались двое — мужчина и женщина. Каждому должно было исполниться минимум семьдесят пять лет, и они представляли интересы пожилых членов общины.

В руках Совета Двенадцати были все вопросы о благосостояния и политики. Если требовался суд, они исполняли роль присяжных.

— Только Двенадцати и еще троим — мне, как Учителю, Преемнику и Управляющему — принадлежит право входа в Дом Священного Собрания, — сказал старик.

Он сам и Преемник жили здесь, а Управляющий, чьи функции, как понял Эллери, напоминали обязанности церковного сторожа, служил связующим звеном между Учителем и Советом.

— Но только двое имеют право молчаливого входа, — продолжал Учитель. — Твой слуга и его Преемник.

— Мой слуга?.. — Сновидения множились. Эллери казалось, будто он стискивает руками голову, стараясь понять их смысл. В конце концов, ему ведь разрешили войти. Кем же они его считают? Кто такой был Элрой Квинан? Чтобы скрыть замешательство, Эллери переспросил: — Право молчаливого входа?

Старческая рука — кости, вены и сухожилия, обтянутые кожей, — указала на входную дверь.

— В священный дом только один вход — которым воспользовались мы. Он никогда не запирается — там нет замка. Ибо этот дом — сердце Священного Собрания.

На языке современной антропологии дом обладал «мана»[37] и поэтому был табу для общины, за исключением Совета и Управляющего. Но даже они подчинялись ритуальной дисциплине. Желающий войти должен был сначала позвонить в колокол у двери и мог перешагнуть порог, только если ему ответит Учитель. Если же Учитель отсутствовал либо был занят молитвой или размышлениями и не отзывался, звонившему приходилось ждать или являться в другое время.

— Ибо никто, кроме твоего слуги… — (Снова! «Что такое слуга твой, пес, чтоб мог сделать такое большое дело?»[38] — к примеру, практиковать рабство? Не было ли это мягким укором?) — и Преемника не может находиться один в священном доме, — объяснил старик. — Мы строго блюдем это правило — никто не смеет перешагнуть порог этого дома, когда меня здесь нет, кроме Преемника.

Усталость удержала Эллери от вопроса: «Почему нет?» Вероятно, старик сам не знал причины. Таков был ритуал.

Взгляд Эллери устремился в дальний конец длинного зала, где находилась закрытая дверь с: висевшей над ней керосиновой лампой — дверь в комнату, которую юноша с ангельским лицом назвал «санктум».

— Да, — кивнул Учитель, проследив за его взглядом. — Санктум. Запретная комната, как обычно именуют ее Преемник и община…

Правила, касающиеся запретной комнаты, по словам старика, были еще строже. Только сам Учитель мог находиться там — остальным членам общины, даже Преемнику, вход был воспрещен. Дверь всегда была заперта, а единственный ключ хранился у Учителя. (В отличие от скрипториума — рабочего кабинета Преемника — дверь куда могла, но не должна была непременно запираться, а единственный ключ от которой обычно находился у Преемника.)

— Таким образом, — закончил Учитель, — общиной управляют пятнадцать человек: Совет Двенадцати, Управляющий, Преемник и тот, кто является вождем, пастырем и целителем своего стада, — твой слуга, именуемый Учителем.

Эллери с трудом сознавал, что слушает не отрывок из старого и забытого романа, а описание самой что ни на есть реальной общины, существующей в Соединенных Штатах Америки в 1944 году, очевидно, к полному неведению округа, штата, федеральных властей и ста тридцати пяти миллионов других американцев.

Роясь в памяти в поисках аналогий, он смог найти только одну: маленькую общину на одной из вершин Аппалачских гор, которая, будучи изолированной оползнем, уничтожившим единственную дорогу к внешнему миру, оставалась забытой почти целым поколением, покуда связь не была восстановлена.

Но тогда причиной послужило стихийное бедствие, а никакое стихийное бедствие не могло объяснить существование Квинана, который, судя по тому, что видел и слышал Эллери, был изолирован намеренно и куда более длительное время. Кладовщик Сторикаи был поражен при виде автомобиля и явно ничего не знал о наручных часах.

Как долго это продолжается? — думал Эллери.

В голове у него промелькнуло: доколе, Господи?

* * *

— Значит, здесь ничего никому не принадлежит? — спросил Эллери в зале Дома Священного Собрания, где мерцала желтая лампа и куда время от времени доносились снаружи мычание коровы и рев осла; он окончательно утратил чувство времени.

— Нет, — ответил патриарх. — Все принадлежит общине.

Но ведь это коммунизм, заметил некто в голове у Эллери. Не свирепый и лживый коммунизм сталинской России, а свободно избранный образ жизни ранних христиан и… Он не мог вспомнить название дохристианской общины, о которой читал несколько лет назад у Иосифа Флавия.

Впрочем, думал Эллери, нет надобности отправляться на такие далекие расстояния во времени и пространстве. Американский континент обладает длительной историей подобных экспериментов. Монастыри восемнадцатого века в пенсильванском городе Эфрата, именуемые «Женщина в пустыне»; община зоаритов на востоке Центрального Огайо, просуществовавшая сорок пять лет; общество Амана — «Община истинного вдохновения», — основанное около Баффало в 1943 году и все еще процветающее в семи объединенных деревнях Айовы; общества трясунов, остатки которых просуществовали более полутора столетий; община «перфекционистов» в Онайде. Все эти группы объединяли минимум два общих фактора: религиозная основа и общественная собственность.

То же самое, вероятно, относилось и к Квинану. Его религиозные происхождение и природа, хотя и ускользавшие от Эллери, были очевидны, а сам Учитель сказал, что «все принадлежит общине». Отдельным ее членам не принадлежало ничего — все, что они создали или вырастили, какую бы работу они ни выполняли, шло на общее благо. В ответ на это каждый квинанит, молодой или старый, получал то, в чем нуждался.

Но какова была эта «нужда»? И как провести грань между нуждой и желанием? Эллери смутно понимал, что для сохранения этой грани необходима абсолютная изоляция от внешнего мира. Человек не может жаждать того, существование чего ему неведомо. А чтобы обезопаситься от пытливости человеческого разума, не знающей границ, идеология должна быть основана на общественном образе жизни.

Развивая эту тему в разговоре с Учителем, Эллери узнал, что членство в общине приходит автоматически с момента рождения. В Квинане не было прозелитов, способных принести заразу цивилизации. Членство извне не допускалось даже с испытательным сроком, ибо, если испытуемый потерпел неудачу, его нельзя было бы отпускать из Квинана, даже заручившись обетом молчания, — ведь он мог нарушить клятву, и тогда изолированному существованию пришел бы конец. Как только ребенок в Квинане достигал школьного возраста, Учитель проводил торжественную церемонию, беря с него обещание соблюдать законы общины с ее примитивной жизнью, изоляцией, обычаями, тяжким трудом и равными возможностями.

Но это было всего лишь ритуалом, узаконивавшим практику. «Дайте нам ребенка на восемь лет, — говорил Ленин комиссарам просвещения в Москве, — и он станет большевиком навсегда». Гитлер доказывал то же самое своими организациями молодежи, шпионящей за родителями. «Наставь юношу при начале пути его, — отмечал автор «Притчей» двадцать три века тому назад, — он не уклонится от него, когда и состареет»[39]. Квинанит должен был сомневаться в природе общины, строго воспитавшей его, не больше, чем рыба в природе моря, где она плавает.

Было интересно отметить, что в Совете, где присутствовали Ткач, Скотовод, Плотник-Кузнец и другие, не было министра обороны, а в общине не было полиции…

— Прошу прощения, — извинился Эллери. — Боюсь, я не вполне расслышал. Сколько, вы сказали, людей в вашей общине?

— Двести три, — ответил Учитель. — Отец Гончара скончался неделю назад, но старшая сестра Преемника спустя три дня родила девочку, так что число осталось неизменным.

Солнце садится, но оно и встает…

В Квинане солнце сияло над общественной столовой или общественной баней, открытой в разные часы для мужчин и женщин. Мытье здесь преследовало не только гигиенические цели, хотя чистота тела была строгим правилом. В Квинане, как и других примитивных сообществах, мытье являлось также ритуальным актом, поскольку моющийся был божественным образом и подобием. Когда квинаниты мылись, они молились. Мытье тела служило актом очищения.

— Я заметил, что вы молились и когда мы ели, — сказал Эллери.

— Мы все так делаем. Хлеб и вино дают нам силу исполнять волю Вор'д. А мы благодарим Вор'д за праздники и пост, за выходные дни и будни, за восходы и закаты, за фазы луны и времена года, за дождь и засуху, за посев и урожай — за все начала и концы. Да будет благословен Вор'д.

Каждый квинанит мужского пола должен был жениться к двадцати годам. Если ему это не удавалось, Совет с согласия всех родственников выбирал для него жену, и эта система вроде бы срабатывала. Доктор Джонсон[40], подумал Эллери, был бы доволен. Великий Хан[41] однажды заметил, что браки были бы более успешными, если бы их организовывал лорд-канцлер[42].

Из-за небольшого преобладания в общине женщин им предоставлялись лишние четыре года. Если к этому возрасту они не выходили замуж, то становились женами Учителя. Старик сообщил об этом абсолютно спокойно.

— Мужчины иногда бывают недовольны, когда другой мужчина имеет больше, чем они, — заметил он. — Но в Квинане Учителя не считают другим мужчиной, поэтому все удовлетворены.

Эллери кивнул. По-видимому, Учитель был прежде всего духовным авторитетом — священный сан в нем превосходил мужчину. Что касается женщин, становящихся его женами, то община, вероятно, относится к ним с особым почтением и они, возможно, считают себя счастливыми. Кажется, Бернард Шоу говорил, что любая умная женщина предпочтет хотя бы долю мужчины, стоящего выше ее, мужчине, стоящему ниже, дарующему себя целиком и полностью.

Эллери не мог не интересоваться, обладал ли Учитель в свои преклонные годы мужской силой, как Авраам[43], или же молодые жены всего лишь согревали ему постель холодными ночами, как царю Давиду[44]. И кстати, почему такая здоровая община остается столь малочисленной? Воздержание? Контроль над рождаемостью? Противозачаточные средства? Он хотел спросить, но не решился.

— Какими учебниками вы пользуетесь, преподавая? — осведомился Эллери вместо этого.

Старик ответил не сразу.

— В общем пользовании у нас лишь одна книга. Это наш учебник в школе и молитвенник в каждой семье. Ее называют источником знания, книгой чистоты, единства и разума. Названий много, но Книга одна. Ее копирует Преемник в скрипториуме, а Летописец приводит в порядок и хранит в своей библиотеке. Она всегда при мне.

Он полез в складки мантии.

— Но ведь это свиток! — воскликнул Эллери.

— Это Книга. — Учитель осторожно развернул лист.

Эллери узнал почерк Преемника. Он был таким же странным, как местный акцент, и не похожим ни на один стандартный американский почерк (если таковой существует), который когда-либо видел Эллери. Возможно, в нем было сходство с вышедшим из употребления «канцелярским почерком», ранее используемым в английских юридических документах. Эллери также показалось, что он различает влияния какого-то незападного алфавита.

«… за пастбища и солнечный свет на них мы благодарим Вор'д, за то, что наши руки могут хорошо работать, а ноги хорошо ходить, давайте не будем повышать голос в гневе ни на брата, ни на животное или птицу, памятуя о том, что Вор'д удерживает наши голоса от гнева…»

Молитвы были написаны на маленьких листах, сшитых друг с другом и образующих свиток, перевязанный шнуром. Внимание Эллери сразу же привлекло отсутствие заглавных букв — за исключением слова «Вор'д». Да, оно начиналось с буквы «В». Не означало ли это, что он был не прав, считая его искажением слова «Господь»? Или же своеобразное произношение отразилось в написании? А может быть, разрыв в слове, указанный в письменной форме апострофом, а в устной — едва ощутимой паузой, означает пропущенную букву? Если так, то не является ли это словом «мир»?

Язык, акцент, обычаи, поведение… Так много в Квинане (чего стоит само название!) дразнило своей необычностью. Это напоминало сон, в котором спящий не может полностью осмыслить происходящее.

Эллери оторвался от свитка. Когда он и Учитель вошли в зал, солнце проникало в него сквозь восточные окна. Теперь оно светило сквозь западные.

— Больше не в моих привычках есть полуденную пищу, — промолвил старик. — Община уже поела, но еды всегда хватит для еще одного человека. Хочешь пойти в столовую и подкрепиться? Я буду тебя сопровождать.

— Мне жаль, что я упустил возможность пообщаться с людьми.

Эллери поднялся, чувствуя голод и, как всегда в эти дни, усталость.

— Еще успеешь.

Учитель тоже встал и улыбнулся. Улыбка показалась Эллери печальной.

Они задержались снаружи входной двери. Эллери моргал и щурился при ярком солнце.

— Это колокол, в который следует звонить, прежде чем войти в священный дом? — спросил он.

Учитель кивнул. Колокол около фута в высоту выцвел от старости, его поверхность была исцарапана внутри и снаружи, а ободок в тех местах, где его касался язычок, стал совсем тонким. Он висел на уровне груди, и Эллери, присмотревшись, разглядел две надписи, тянущиеся вдоль края. Первая гласила: «Белл-Лейн. Уайтчепел, 1721», а вторая: «Язык мой будет указывать время в дали морской».

Английский корабельный колокол времен царствования королевы Анны! Когда его отливали, Библии короля Иакова[45] было всего сто лет, многие старики видели в детстве Шекспира, бродившего по кривым улочкам Лондона, а Джорджу Вашингтону предстояло родиться через двадцать лет. В каких бурных морях звучал его голос в течение столетий? И что самое удивительное, как он оказался в Квинане, в сердце американской пустыни?

Эллери спросил Учителя, но тот покачал головой. Он этого не знал.

Столовая с многочисленными окнами напоминала амбар, наполненный светом, воздухом и вкусными запахами. Пища была простой и сытной — овощной суп, перец, бобы, тушеная кукуруза с маслом, фрукты и еще одна разновидность травяного чая. Их обслуживала молодая супружеская пара, очевидно сегодня дежурившая в столовой. Робко и почтительно поглядывая на Учителя, они уделяли основное внимание гостю — единственному постороннему, которого им когда-либо доводилось видеть.

Пока Эллери ел, Учитель безмолвно молился.

Когда Эллери закончил, старик повел его на улицу и остаток дня, покуда не начало темнеть, а в окнах не стали зажигаться свечи, водил его по долине, отвечая на вопросы. Они поднимались на Холм Испытаний, обозревая возделанные поля, приветствуя людей, занятых работой. Эллери был очарован. Он никогда не видел в природе столько оттенков зеленого цвета! Повсюду чувствовался запах горящей полыни — как объяснил Учитель, полынь с пустынных холмов питает огни Квинана…

Ощущение сна усиливалось — за один день мир снаружи исчез в тумане. Казалось, будто Квинан и все, что в нем находится, включая самого Эллери, было всем миром. (Знали ли Адам и Ева границы своего сада, пока не были изгнаны из него?)

Но на подсознательном уровне прежний Эллери продолжал размышлять. В этой капсуле пространства и времени отсутствовали искусство, музыка, литература, наука. Но, насколько он мог судить, здесь также не было места недовольству, ненависти, пороку, алчности, войнам. Ему казалось, что в этой затерянной долине, хранимый всеведущим патриархом, находится земной рай, чьими простыми правилами являются любовь к ближнему, законопослушание, смирение, милосердие и доброта. А самое главное — вера в Вор'д.

* * *

Поздно вечером Эллери наконец задал вопрос, от которого он с трудом удерживался с самого начала.

Они стояли в открытых дверях Дома Священного Собрания, слушая ночные шорохи, вдыхая запах сырой земли. Над дверью санктума тускло мерцала лампа.

— Тебя что-то беспокоит, Элрой, — сказал Учитель.

— Да, — ответил Эллери. — Кажется, будто мы встретились давным-давно. Но это произошло только вчера, на закате солнца, на гребне холма.

Старик кивнул. Его глаза словно пронизывали темноту.

— Тогда вы говорили так, будто ожидали меня, Учитель.

— Верно.

— Но как могли вы знать, что я приеду? Я сам понятия не имел, что поверну не туда и окажусь здесь…

— Это было написано.

Так жрец толтеков мог ответить Кортесу[46], подумал Эллери. Почему ему в голову пришла эта мысль? Кортес, доспехи которого сверкали, как у бога солнца, чье возвращение было предсказано. Кортес, который принес верующим Кецалькоатля только смерть и разрушения.

— Вы говорили, Учитель, — осторожно начал Эллери, словно испытывая атавистический страх вызвать зло одним упоминанием о нем, — о великой беде, которая должна пасть на долину и ваш народ, и что я послан с целью подготовить…

— Подготовить путь и прославить Вор'д.

— Но что это за беда, Учитель? И где это написано?

— В Книге Mk’h.

— Прошу прощения. В какой книге?

— В Книге Mk’h, — со значением повторил Учитель. — Которая была утеряна.

В голове Эллери открылся маленький ящик, куда он положил тот факт, что была утеряна некая Книга, но, возможно, нашлась.

— Mk’h… — задумчиво промолвил Эллери. — Что это означает?

— Не знаю, — просто ответил патриарх.

Как он мог этого не знать?

— На каком языке написана Книга?

— Этого я тоже не знаю.

Эллери задумался над новой тайной. Mk’h… Не может ли это быть какой-то древней или неразвитой формой имени Milcah?[47] Книга Михея! Шестая из книг пророков в Ветхом Завете… Михей, который предсказывал, что «из тебя произойдет Мне Тот, кто должен быть владыкою в Израиле, и Которого происхождение из начала… И будет Он мир…»[48]. Но разве Книга Михея когда-либо «была утеряна»? Эллери этого не припоминал.

— Книга Михея? — обратился он к Учителю.

Стоящий в дверях священного дома старик повернулся к Эллери, и его глаза сверкнули. Но это было всего лишь отражением дальнего света лампы. Ибо Учитель озадаченно переспросил:

— Михея? Нет, Mk’h.

Эллери оставил эту тему (только временно, заверил он себя).

— Там написано, что это за беда, Учитель? — Эллери судорожно глотнул, чувствуя себя любопытным мальчишкой. — Может быть, преступление?

Казалось, он прикоснулся к старику раскаленным железом. По морщинистому лицу пробежала рябь, как по воде пруда, куда бросили камень.

— Преступление? — воскликнул он. — Преступление в Квинане? Уже полстолетия, Элрой, у нас не было преступлений!

В доктрине или пророчестве можно было сомневаться, но у Эллери не было причин не верить заявлениям патриарха по поводу конкретных фактов, касающихся его долины. Тем не менее, как могла просуществовать без преступлений община мужчин, женщин и детей почти два поколения? Со времен… кто же тогда был президентом? Харрисон — суровый бородатый пресвитерианин, бывший генералом во время Гражданской войны? Или Кливленд, джентльмен с моржовыми усами, чьим вице-президентом был человек по имени Эдлай Ю. Стивенсон? Не важно, это был совсем другой мир, американские время и образ жизни, так же отличающиеся от здешних, как византийские — при Палеологах. В Квинане жизнь всегда была такой, как сейчас.

— Если в Квинане не было преступлений целых полстолетия, — осторожно осведомился Эллери, — значит, последнее преступление произошло здесь пятьдесят лет назад?

— Да.

— Не могли бы вы рассказать мне о нем?

Старик смотрел мимо Эллери на тополь, но словно не видел его.

— Тогда Ткачом был Белиар, он как раз закончил ткать десять полотнищ холста для полок Кладовщика. Но Белиар отрезал от каждого кусок, спрятал десять кусков у себя дома и шил из них себе новую одежду. Кладовщик заметил это, обследовал свои рулоны, обнаружил, что они короче обычных, и спросил об этом Ткача. Белиар промолчал. Тогда Кладовщик доложил мне, а когда Ткач не ответил и на мой вопрос, я сообщил об этом Совету. Время было трудное, и многое приходилось учитывать, но было решено произвести обыск. В присутствии свидетелей Управляющий обыскал дом Ткача и нашел остатки новой ткани под кроватью — глупец даже не сообразил расстаться с ними. Белиар был судим Советом и признан виновным. Его борода была коричневой, а кожа, так как он ткал в основном в сарае, куда не проникало солнце, очень светлой.

Это неожиданное описание заставило Эллери вздрогнуть. Он внимательно посмотрел на старика и подумал, что понял причину. Учитель заново переживал все подробности давнего события.

— Тогда Белиар признался. «Одежду стирают нечасто, — сказал он, — а мне противно носить несвежее. Я взял то, что принадлежит мне по праву, ибо это дело рук моих».

Еретик — единственный за пятьдесят лет!

— Совет признал его виновным, но вынести приговор был не вправе. Этот тяжкий долг лежал на Учителе. Из моих уст Ткач Белиар услышал о наказании за нарушение закона общины. Я объявил, что ему дадут серебряную монету, еду и питье на два дня и отвезут в пустыню, запретив возвращаться под страхом смерти.

Серебряную монету? Упоминание о деньгах в Квинане Эллери услышал впервые.

— Не возвращаться под страхом смерти, Учитель? — переспросил он. — А разве отправка в пустыню с пищей и водой всего на два дня не была равнозначна смертному приговору?

— Возможно. — Окаменевшее лицо старика смягчилось. — Я был слишком слаб, чтобы приговорить Белиара к казни. Такого при мне никогда не случалось.

Он объяснил, что лишь строгое следование законам позволяет общине существовать, а если Белиар нарушил закон, ему нельзя было оставаться в Квинане — здесь не было место тому, чье присутствие постоянно напоминало бы людям о его краже у своих братьев. Отпустить его в мир тоже было невозможно из страха, что он приведет мир к ним. Отсюда наказание пустыней и почти верная смерть.

— Он не пытался вернуться? А его тело? Его нашли?

Старик вздохнул:

— Больше Белиара никогда не видели и не слышали о нем. После его изгнания в пустыню в Квинане не было преступлений.

Он умолк.

Что же стало со светлокожим вором? Бродил ли он по пустыне, пока не упал и не умер от голода и жажды, и его тело не было занесено песками? Либо какой-нибудь индеец или грабитель убил его ради серебряной монеты? Возможно, его нашел какой-нибудь ranchero[49] или же Белиар каким-то чудом добрался до одного из городов на равнине или морском побережье… Это была эпоха мясных и сахарных концернов и каучуковых баронов; в эти дни «грязный маленький трус, который застрелил мистера Хауарда», развлекал посетителей игорного дома в Ледвилле историей о том, как он, Роберт Форд, всадил пулю из кольта 45-го калибра в голову «мистера Хауарда» — Джесси Джеймса[50]; времена, когда каждый городок на Западе окружали лачуги, где торговали скверной выпивкой, а заодно и молодым женским телом… Как долго Белиар и его серебряная монета могли прожить в такой цивилизации? Разве жизнь в саду Эдема подготовила его к ней?

Скорая смерть была бы более милосердной, подумал Эллери. Но старик не мог этого знать.

И с тех пор «в Квинане не было преступлений».

Тут есть о чем подумать!

— Тогда о какой же великой беде написано в Книге? — спросил Эллери.

— Не знаю. Там только сказано, что она придет. — Старик вновь тяжко вздохнул. — До твоего прибытия, Элрой, я думал, что это может быть пожар, наводнение, землетрясение, засуха, нашествие саранчи или страшная болезнь. Но теперь, когда ты заговорил о преступлении… Возможно ли это? Неужели там написано о зле, которое творит человек?

Сердце мое болит, — продолжал Учитель, глядя в темноту. — Ибо я не могу понять, какое грядущее преступление может быть столь страшным, чтобы о нем говорилось в Книге. Какой грех возможен в Квинане? Здесь нет повода для зависти и алчности. Даже кража, подобная той, что совершил Белиар, не может произойти сейчас, ибо кладовые полны плодами наших трудов, поэтому, если человек захочет получить что-либо сверх полагающейся ему доли, он может только попросить и получит это. Ненависть? В Квинане нет ненависти — если бы она была, Учитель знал бы об этом. Прелюбодеяние? В наши дни подобных обвинений ни разу не предъявляли никому среди нас. Клевета? Гордыня? Лжесвидетельство? Говорю тебе, такого не может быть в Квинане, ибо мы повинуемся нашим законам охотно и радостно. Подкуп? Чем можно подкупить меня, Преемника, Управляющего или любого жителя долины и с какой целью? Что имеет один, имеют все. И как не может быть подкупа, так не может быть и вымогательства. Здесь не злоупотребляют властью, не обманывают доверия, а чтобы пробудить в нас гнев, нужно столько времени, что повод для него исчезнет, прежде чем гнев придет. Мне больно, Элрой, что ты считаешь нас способными на преступление.

Печальный голос умолк, и вновь послышались ночные шорохи. Эллери покачал головой. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он хотел поверить этому, но не мог. Почему Учитель не упомянул самое величайшее преступление? — думал Эллери, когда старик, закрыв дверь Дома Священного Собрания, взял его за руку и повел по утрамбованной земле деревенской улицы.

Неужели сама мысль об этом была настолько чуждой старику и его общине, что даже не пришла ему в голову? Подобно тому, как идея войны была настолько чуждой эскимосской культуре, что в лексиконе народов Крайнего Севера не было слова для ее обозначения.

— И все же, — вновь заговорил Учитель своим глубоким голосом, — все же ты здесь, Элрой, и с какой-то целью. Я не знаю, что грядет, но знаю, что этого не избежать. Да будет благословен Вор'д за твое прибытие.

Плеск воды из родника, прекратившись ненадолго, вновь послышался в темноте — одну оросительную канаву перекрыли, а другую открыли. Эллери понимал, что Учитель ведет его к дому, где он провел прошлую ночь.

— Сколько лет, Учитель, Квинан существует здесь? — спросил Эллери.

— Три поколения.

— Вы очень стары. Помните ли вы, когда была основана община?

Учитель не ответил. Когда он заговорил вновь, его голос звучал очень тихо:

— Завтра будет новый день, Элрой. Это твой дом. Да храни тебя Вор'д.

В крепком рукопожатии старика Эллери почудилась легкая дрожь.

* * *

Позднее, лежа на соломенном тюфяке, Эллери прислушивался к кваканью лягушек в канаве. Уже смыкая веки, он думал о лягушке, мечущей икру в стоячих водах, затем о головастиках, вначале молчаливых, но со временем выползающих на землю и начинающих издавать звуки. Погружаясь в сон, Эллери услышал человеческий голос: «А все-таки мир не стоит на месте…»

Глава 3

ВТОРНИК, 4 АПРЕЛЯ

Эллери заканчивал завтрак в общественной столовой, когда его прервали. Несмотря на благие намерения, он проспал и находился в столовой один, за исключением обслуживающего персонала. Всю ночь Эллери ворочался на тюфяке, жалея, что не принял одну из красных капсул из маленького пузырька в его саквояже. К тому же ему недоставало кофе. Травяной чай, возможно, был очень полезен, но не подходил для натянутых до предела нервов.

Тишину разорвал взволнованный голос:

— Квинан!

Молодой человек, моющий соседний стол, бросил испуганный взгляд на Эллери и отвернулся.

— Элрой Квинан! — Голос звучал ближе.

В столовую ворвался Преемник — его ангельское лицо пылало, длинные волосы смешивались с завитками бородки.

— У меня для тебя сообщение… — На секунду Эллери подумал, что кто-то из внешнего мира отыскал его — одна мысль об этом заставила его вздрогнуть. Но Преемник добавил: — От Учителя. Он просит тебя сразу же прийти в священный дом!

И юноша выбежал на улицу.

Эллери вскочил и устремился следом. Но молодой Преемник спешил в другом направлении, очевидно, выполнять какую-то миссию, и Эллери быстро зашагал к Дому Священного Собрания. Он уже собирался открыть дверь, но вспомнил о табу, дважды потянул веревку колокола и стал ждать.

Бабочки плясали между миром света и миром тени. Откуда-то доносились звуки топора, колющего дрова. Воздух был напоен запахами земли, воды и растений.

Когда дверь священного дома открылась, мимо проезжал мальчик верхом на ослике.

— Учитель… — заговорил Эллери.

— Учитель, — поприветствовал мальчик.

— Да будет благословен Вор'д, — ответил Учитель обоим.

Его орлиные черты смягчились при взгляде на ребенка, и он поднял руку в жесте благословения. «Иди в красоте», — говорят, прощаясь, индейцы-навахо. Поистине этот старик ходил в красоте.

Мальчик довольно улыбнулся, потом заметил Эллери, и улыбка увяла.

— Да будет благословен Вор'д, — быстро пролепетал он и поднял руку в ответном жесте.

— Входи, — сказал старик Эллери и закрыл за ним дверь.

На сей раз они не садились за стол и не задерживались у пустых комнат Преемника. Учитель повел Эллери к единственной двери собственной комнаты. Свет, отбрасываемый лампой над дверью санктума в зал собраний, проникал и в комнату Учителя с ее скудной темной мебелью, но ее освещала не только эта лампа. Здесь были три высоких и очень узких окна шириной не более нескольких дюймов — одно в дальней стене напротив двери и по одному в боковых стенах. Через эти щели просачивались солнечные лучи, встречаясь в центре комнаты, где стояла кровать, купаясь в солнце. Эллери понял, что три стены с окнами — внешние, и комната Учителя является крылом здания. Аналогичное крыло с другой стороны образовывали две меньшие комнаты Преемника.

Комната Учителя походила на монашескую келью. Узкую деревянную кровать покрывали овечьи шкуры — ее матрас — и тонкое одеяло. С каждой стороны изголовья стоял маленький квадратный столик, в середине каждой из боковых стен — грубо сколоченный стул, а в двух углах по диагонали друг от друга — по табурету. Сама комната была квадратной.

Эта идеальная симметрия позволяла легко заметить любое ее нарушение. А нарушение, безусловно, имелось. Следуя указующему персту Учителя, Эллери посмотрел на крышку левого столика. На ней, ближе к углу, лежал браслет из какого-то тусклого металла, к которому был прикреплен ключ.

— Прошлой ночью кто-то передвинул ключ. — Видя, что Эллери озадачен, Учитель добавил: — Значит, кто-то без моего ведома входил в мою комнату. Это серьезное дело, Элрой.

— Как вы можете быть уверены, что ключ передвинули? — спросил Эллери.

Старик объяснил ему. Каждую ночь, прочитав молитву, он снимал браслет и клал его на самую середину стола.

— Симметрия — мой образ жизни, Элрой. Я считаю ее чистейшей из всех эстетических форм.

Это удивило Эллери, который не замечал в деревне особой заботы об эстетике.

— …А когда я проснулся сегодня утром, то обнаружил браслет там, где он теперь — не в центре стола, а почти в углу, и понял, что кто-то входил в мою комнату, пока я спал. И куда более серьезно…

— То, что кто-то тайком вошел в священный дом, не позвонив в колокол?

Учитель кивнул, глядя на Эллери глазами пророка.

— Это не обязательно так, — заметил Эллери.

— То есть как не обязательно? Правда, я сплю очень чутко, но тем не менее браслет передвинули. Я не могу сосчитать годы, когда я спал здесь, и ничего подобного не происходило. Это знак? Предупреждение?

Эллери огляделся вокруг, разглядывая по очереди каждое из узких окон.

— Через эти окна не мог бы пролезть даже маленький ребенок. Но кто-то мог дотянуться до стола удилищем… Нет, — сказал он, заметив непонимание на лице старика. — Удочек здесь нет. Тогда шестом или длинной палкой. С ее помощью можно было поднять браслет со стола, протащить через окно, а потом вернуть назад.

— Но зачем? — с беспокойством спросил Учитель.

Эллери подобрал ключ. Он был из того же тусклого металла, что и браслет, выглядел грубым и исцарапанным, но на ощупь оказался гладким — слишком гладким. Эллери поднес его к носу. Этот странный едкий запах…

— Вы разводите здесь пчел? — спросил он.

— Да, хотя их немного. Большую часть меда мы сохраняем для больных. А воск…

— Вот именно, — кивнул Эллери. — Воск. Кто-то ночью сделал восковой отпечаток ключа и изготовил — или готовит теперь — дубликат. Но от чего был этот ключ?

— Это ключ от двери санктума — запретной комнаты, — сказал старик. — Он единственный и хранится у меня, так как только я могу туда входить. Даже Преемник не может меня сопровождать. Или я уже говорил тебе это?

Они умолкли. Тишину нарушали отдаленные звуки коровьего колокольчика, рев осла и стук топора. Где-то дети пели простую песню. Что нужно было прятать в санктуме, обладая такими сокровищами?

Эллери задал этот вопрос.

Старик сел на табурет и задумался, опираясь локтем на колено и прижимая ладонь ко лбу. Наконец он встал и подал Эллери знак следовать за ним. Они вышли в зал собраний и остановились под лампой, горящей над запертой дверью.

— Тебе будет позволено войти, — с трудом вымолвил Учитель.

— Нет, — быстро сказал Эллери.

— Если ты здесь, чтобы открыть нам путь, то можешь открыть и эту дверь.

Но Эллери не мог заставить себя сделать это. По какой бы странной ошибке его ни принимали за ожидаемого Гостя, зайти в святая святых, воспользовавшись этим, означало бы осквернить ее.

— Нет, Учитель. По крайней мере, не сейчас. Но вы идите туда и осмотритесь как следует. Если что-то пропало или находится не на своем месте, сообщите мне.

Старик кивнул, взял из ниши в стене кувшин, газ и кусок материи и вымыл лицо, руки и ноги, бормоча молитву. Все еще шевеля губами, он отпер дверь и в почтительном молчании шагнул в запретную комнату.

Время шло. Эллери терпеливо ждал.

Наконец Учитель вернулся.

— Из санктума ничего не пропало, Элрой. Все на своем месте. Что же это значит?

— Не знаю, Учитель. Но я уверен, что кто-то сделал дубликат ключа от священной комнаты. Очевидно, в санктуме есть то, что хочет заполучить один из членов общины. Расскажите мне обо всем, что там находится. Не упускайте ничего.

Веки опустились на сверкающие черные глаза, когда старик начал рыться в памяти.

— Два кувшина со свитками молитв. Священный ковчег, где хранится Книга Mk’h…

— Книга?

— Передняя стенка ковчега — стеклянная. Там также хранится казна.

— Казна? — медленно спросил Эллери.

Веки старика поднялись, и Эллери увидел, как зрачки расширились, словно от внезапного света.

— Серебро, — ответил Учитель. — Пришло время, Элрой Квинан, ответить на вопросы, которые ты задавал вчера вечером. Давай сядем за стол Совета.

* * *

Это было в Год Первого Странствия, как его назвали гораздо позже. Учитель был тогда юношей, жившим с родителями в Сан-Франциско, но они и друзья, делившие с ними их веру, не были счастливы.

Город погряз в грехе (по крайней мере, так казалось Учителю). Пьяницы, шатаясь, бродили по крутым улицам, оскверняя воздух бранью. На каждом углу стояли салуны, завлекая слабых и нетвердых духом газовым светом и громкой музыкой. Игорные притоны поглощали деньги, необходимые для того, чтобы кормить детей; за одну ночь семьи становились нищими. Нечестность сделалась основным правилом коммерции — те немногие, кто отказывались мошенничать, терпели крах, даже не получая похвалы за порядочность, которая удерживала их.

Ничей сын не был застрахован от искушений этого гнезда пороков, превращавших человеческое тело в предмет торговли. Никто не мог быть уверен даже в собственной дочери, хотя позор, болезни и смерть таились повсюду, как звери в джунглях.

Не только город, но и вся страна становилась зловонной клоакой.

Хотя фермер мог чувствовать себя в безопасности от пороков города, болезни настигали и его. Он оказывался рабом железной дороги, чьи пошлины лишали его большей части прибыли, игрушкой в руках спекулянтов, жонглировавших ценами на его товары.

Высший пост в стране занимал военный и, как говорили, пьяница[51]. Его помощники бессовестно покупали и продавали должности. При попустительстве его администрации крупные концерны лишали людей последних сбережений.

Для богобоязненных людей это было тяжелое время. Куда идти? Что делать?

Изолированный мир Святых Последнего Дня[52] предлагал путь и цель, но они были открыты только для тех, кто исповедовал мормонскую веру. А для Учителя и его семьи это было неприемлемо.

— Почему? — спросил Эллери.

— Потому что у нас своя вера, — ответил старик.

— Да, конечно. Но что это за вера? Откуда она пришла?

Учитель покачал головой. Корни веры Квинана так глубоко уходили в прошлое, объяснил он, что даже старейшие члены святой общины во время детства Учителя не могли объяснить ее происхождение. Следы ее можно было проследить во многих странах и поколениях, но они становились все слабее, пока не исчезали полностью в дебрях времени. Многие отворачивались от этой религии, но группа твердых ее приверженцев не позволяла ей умереть.

Библия, очевидно, не играла непосредственной роли в верованиях квинанитов, хотя влияла на их традиции и теологию. Жизненный путь секты (если ее можно так назвать) терялся в глубине столетий, но традиции передавались от одного Учителя к другому. Старик упомянул Плиния и Иосифа Флавия, что подтверждало смутные предположения самого Эллери.

В итоге, продолжал Учитель, Совет времен его молодости после ряда собраний принял решение: они должны покинуть этот ужасный мир. Где-нибудь в обширных землях к востоку, даже среди пустыни, они найдут место, не зараженное пороками, где смогут жить изолированной общиной в строгом соответствии с их этическими и социально-экономическими принципами.

Люди продали свои дома, земли и бизнес, приобрели фургоны и припасы, и вскоре огромный караван покинул Сан-Франциско, двигаясь на восток. Путешествие было долгим и трудным.

Первая попытка обосноваться на территории неподалеку от Карсон-Сити окончилась провалом. Они выбрали это место потому, что тогда там не было железнодорожного сообщения со столицей Невады, и потому, что Карсон-Сити в сравнении с Сан-Франциско казался всего лишь деревней. Но салунов, игорных притонов и дансингов хватало и здесь, а маленькие размеры Карсон-Сити привлекали тех, кто страшился огромных масштабов города на берегу одноименного залива. Странный образ жизни новых колонистов сделал их нежеланными гостями — предметом насмешек для пьяниц, сквернословов и визгливых, накрашенных и расфуфыренных женщин.

Не прошло и года, как Совет объявил колонию в Карсон-Сити неудачей и вынес решение о переезде. С потерей денег, потраченных на покупку земли, пришлось примириться. Теперь им предстояло найти место, где деньги не просто необязательны, а бесполезны, — место настолько отдаленное от проторенных дорог, что мир должен будет забыть о них.

Много дней и ночей караван следовал на юго-восток. Люди умирали и были похоронены на обочине. Молодые мужчины и женщины вступали в брак, и у них рождались дети.

Как правило, община старалась избегать населенных пунктов. Но однажды один из мужчин заболел, и его пришлось отвезти к врачу в ближайшую деревню. Потом он умер, но семьи у него не было, некому было вести его фургон, а в других фургонах не нашлось места для его имущества. Поэтому его продали в деревне за пятьдесят серебряных долларов, и караван двинулся дальше. Однако перед этим не обошлось без попыток со стороны местных жителей соблазнить нескольких девушек, украсть у отца Учителя пятьдесят серебряных долларов вместе с остатками денег в истощившейся кассе общины и уговорить одну пару заявить права на упряжки и фургоны всей колонии, обещав поддержку лжесвидетелей, а также подкупленных судей и присяжных. Все эти попытки потерпели неудачу. Пилигримы покинули деревню, сопровождаемые лаем собак, градом камней и выстрелами с целью напугать запряженных в фургоны животных.

Это был их последний контакт с цивилизацией.

Пища и вода заканчивались, когда быки, почуяв источники, привели странников к холму в форме кольца, который они назвали Холмом Испытаний. Кольцо скрывало от посторонних глаз зеленый оазис, полный воды и пахотной земли, достаточно большой, чтобы обеспечить урожаем всю общину. Они назвали оазис Долиной Квинана.

Эллери подумал, что слово «Квинан», возможно, является вариантом слова «Ханаан»[53], искаженным местным акцентом и долгой жизнью в изоляции. Хотя они не располагали ни одним экземпляром Библии, благородный язык версии короля Иакова был знаком всем американцам девятнадцатого столетия. Естественно, община могла отождествить свои странствия по пустыне со странствиями детей Израиля. Впрочем, Эллери не был в этом уверен.

Обосновавшись в долине, они построили первые примитивные жилища из дерева и брезента своих фургонов и остались здесь навсегда.

Исход из Сан-Франциско, очевидно, имел место в 1872-м или 1873 году, а из Карсон-Сити — в 1873-м или 1874-м.

— И все эти годы ни один посторонний не находил дорогу сюда? — недоверчиво спросил Эллери.

Учитель задумался.

— Кажется, раньше я так говорил. Но я забыл об одном случае. Это произошло лет сорок тому назад, во время одной из поездок Гончара и его помощников в пустыню за особой глиной для наших кувшинов со свитками. Далеко на север от Квинана они обнаружили человека, лежащего на песке, который едва дышал. Жизнь священна для нас, и, несмотря на наши законы, Гончар привез этого человека сюда, где его вылечили. Никакого вреда это не принесло, ибо тяжкое испытание в пустыне стерло из его памяти все прошлое — даже его имя. Мы обучили его нашей вере и нашим законам, и он прожил в Квинане до конца дней. Я перестал думать о нем как о постороннем. Он умер несколько лет назад.

Один посторонний за семьдесят лет, и то потерявший память! Знала ли община хоть что-нибудь о внешнем мире? Видимо, очень мало. Очень редко Учитель или Кладовщик видели около магазина Отто Шмидта фургон, который не нуждался в животной тяге, наподобие фургона Элроя, и, конечно, последние годы люди замечают иногда прилетающие в небе машины, издающие звук, подобный отдаленному грому, но что касается событий… Старик покачал головой. Даже он, Учитель, самый старый и ученый человек в долине, ничего не знал о внешнем мире, да и не хотел знать.

— Вы помните Гражданскую войну? — спросил Эллери.

Загорелый лоб наморщился.

— Это что-то связанное с… — он сделал паузу, как перед незнакомым словом, — солдатами, которые носили синюю одежду? Тогда я был ребенком, но у меня сохранились смутные воспоминания о мужчинах в синем, которые маршировали, а люди их приветствовали. Отец говорил, что это солдаты, возвращающиеся после подавления мятежа…

О Первой мировой войне старик не знал ничего. Было очевидно, что о Второй, происходящей ныне, ему также ничего не известно. Неужели Отто Шмидт не упоминал о ней? Но Учитель покачал головой:

— Я не разговариваю с ним о происходящем в мире. Он считает нас дикими отшельниками и не ведает о нашей общине. Мы чтим правду, но Квинан должен оставаться скрытым от посторонних.

Учитель не проявлял никакого любопытства в отношении войны и казался пребывающим в полном неведении о многих законах Соединенных Штатов, которые община ежедневно нарушала, не говоря уже о законах штата.

Такую информацию Эллери получил от Учителя, а позже из нескольких записей, с которыми ему удалось познакомиться в архивах Летописца.

Корпя над ними и не найдя никаких упоминаний об Иосифе Флавии и Плинии Старшем, чьи имена были неизвестны Летописцу, Эллери кое-что вспомнил. Иосиф и Плиний писали о религиозной секте, возникшей во втором веке до Рождества Христова, называемой ессеями. Филон, еврейский философ из Александрии, живший в первом веке до Рождества Христова, также оставил отчет о современной ему нехристианской аскетической секте в Египте, которую он именовал «терапевтами».

Ессеи практиковали общественную собственность и скрупулезную чистоту — не отсюда ли частые церемониальные омовения квинанитов? Они ненавидели ложь, алчность, мошенничество и существовали за счет сельского хозяйства и ручного труда.

Возможно ли, что секта квинанитов происходила от древних ессеев? Но между ними были важные отличия — ессеи воздерживались от супружеских связей и осуждали рабство.

Конечно, обычаи и даже верования более чем за две тысячи лет могли быть утрачены или изменены людьми, почти не оставляющими письменных свидетельств, рассеянными в мире, где быстро распространялись христианство и ислам… Это было вполне вероятно, но отнюдь не точно.

* * *

«Квинан должен оставаться скрытым от посторонних…» Долина являлась миром в себе, чья чистота была надежно защищена от заражения извне.

Но теперь ей угрожало заражение изнутри.

Один из членов общины тайком изготовил дубликат ключа Учителя от санктума. Зачем? Причина должна быть очень веской. Ибо этот акт стал не только первым преступлением в Квинане почти за два поколения, но, в отличие от кражи Белиаром ткани пятьдесят лет назад, был также святотатством.

Может, все дело в любопытстве — извращенном стремлении увидеть запретную комнату только потому, что она запретная? Возможно, но маловероятно — учитывая грозное табу, одно лишь любопытство едва ли могло побудить квинанита достать среди ночи через окно комнаты почтенного Учителя ключ от санктума, снять с него восковой отпечаток, вернуть ключ и изготовить дубликат.

Нет, основание должно быть более серьезным.

Кража? Но чего? Кувшина со свитками молитв? Но такие свитки есть в каждой семье. Священной Книги… Как назвал ее Учитель?.. Mk’h, которая «была утеряна», но, очевидно, нашлась? Это могло быть причиной, если бы общину раздирали религиозные противоречия — раскол, ересь, — но ведь ничего подобного не было.

Оставалась «казна» в виде серебряных монет — пятидесяти долларов, вырученных отцом Учителя от продажи имущества человека, умершего в пути после исхода общины из Карсон-Сити, которые, очевидно, хранились в качестве специального фонда — до сих пор расчеты производились остававшимися у общины бумажными деньгами.

Но что мог получить кто-либо из квинанитов за пятьдесят или даже за один серебряный доллар? Какую-нибудь безделушку в лавке Отто Шмидта? Или же запретную радость личного обладания блестящими монетами?

Эллери покачал головой. Это оставалось загадкой.

Учитель поднялся с посохом в руке. Его старческое лицо было печальным.

— Боюсь, Элрой, эта история с ключом может стать началом бедствий, которые были предсказаны. Но я должен идти к детям — они ждут меня в школе. Я ухожу с тревогой в сердце.

— Возможно, Учитель, — сказал Эллери, также встав, — что вы придаете этому слишком большое значение. — Но его тон выдавал собственные опасения.

— Будь что будет, — вздохнул старик. — Водовоз ожидает тебя на южном склоне, чтобы показать водопровод и оросительные каналы.

— Да хранит вас Вор'д, Учитель, — услышал Эллери свой голос.

Стариковские глаза, смотревшие, как обычно, сквозь Эллери, прищурились и сосредоточились на нем.

— Да будет благословен Вор'д, — произнес Учитель.

Глава 4

СРЕДА, 5 АПРЕЛЯ

Рано утром Эллери пришел к выводу, что из Управляющего вышел бы отличный государственный служащий — пусть невысокого ранга — даже в сверхцивилизованном мире. Учитель поручил ему проводить Гостя в самую северную часть долины и показать ему все достопримечательности, которые встретятся по пути.

— Я провожу тебя в самую северную часть долины, — сообщил Управляющий тоном, напоминающим молитвенное бормотание.

— Так сказал мне Учитель, — отозвался Эллери.

— И покажу тебе все достопримечательности, которые…

— Так сказал…

— … встретятся по пути, — закончил Управляющий.

Это был лоснящийся человечек, который казался не имеющим возраста, как робот. Он мог быть почтовым инспектором в Айове, помощником хранителя в провинциальном югославском музее или проверять правильность весов в маленьком городке Австралии. Создавал характер работы подобный тип или же, напротив, типаж подыскивал подобную работу? Эллери решил отнестись к перспективе философски.

— Пошли, — сказал он, подавляя зевок.

Через несколько минут Управляющий сообщил:

— Это общественная столовая.

— Знаю. Я ел там сегодня утром, и вчера, и позавчера.

— Здесь питается община.

— Благодарю вас. — Протестовать было бесполезно.

Во время похода его гид показал прачечную («Это прачечная. Здесь стирают одежду»), моечную для шерсти («Это моечная. Здесь моют шерсть»), хлев для ослов («Это хлев. Здесь держат ослов»), поле люцерны (Это поле. Здесь растет люцерна. Ее едят животные»), грушевый сад («Это грушевый сад. На этих деревьях растут груши. Они очень вкусные») и прочие достопримечательности Квинана.

— А это самая северная часть долины. Здесь места покоя.

— Места покоя? — озадаченно переспросил Эллери.

— Да. Они занимают весь северный склон холма, — объяснил Управляющий, как будто Эллери был слеп. Эллери решил быть милосердным. В конце концов, Управляющему впервые в жизни поручили выполнять роль гида. — Здесь почти тысяча мест, Элрой. Возможно, еще больше — ранние записи ненадежны. В каждом есть одинаковый камень — размеры основания один квадратный фут, высота два фута, а размеры вершины три четверти квадратных фута.

— Вы имеете в виду…

— Каждое место на вершине склона имеет шесть футов в глубину, а у основания — пять. Ширина варьируется.

Эллери стоял молча.

Тысяча надгробий — каждое с одной и той же странной резьбой. Надписей не было. Слышалось негромкое пение ветра. Голос Управляющего стал более отчетливым.

— В пятом ряду сверху, на одиннадцатом месте справа, лежит мой отец, а на седьмом месте от него — моя мать. Одним рядом ниже, на пятнадцатом месте справа, моя жена и наш ребенок. И да будет благословен Вор'д, хранящий нас здесь и всегда.

Больше Управляющий ничего не произнес вслух, по Эллери видел, что он молится.

«Моя жена, — сказал он. — Наш ребенок». Не «моя первая жена» и не «наш старший» или «младший ребенок».

Время шло.

— Я очень сожалею, — сказал наконец Эллери. Эти слова не относились к смерти — они служили извинением за то, что он считал этого человека роботом.

Голоса снизу заставили его обернуться. К ним приближались две фигуры — одна медленно, другая быстро, но та, что двигалась медленно, добралась первой, так как начала подниматься раньше.

Это был сторож мест покоя — похожий на гнома старик с лицом кретина. Его речь была слишком невнятной и не совсем понятной для Эллери, но по радостным жестам и маленькой косе в грязной руке было ясно, что он описывает свою работу — приводить в порядок траву, растущую на тысяче могил. В его тусклых глазах светилась гордость, толстые губы быстро шевелились.

— Он делает нужное дело и зарабатывает свой хлеб, — сказал Управляющий. — А если такие, как он, рождаются для того, чтобы научить нас трудной любви, значит, они рождены не напрасно.

«Научить трудной любви…»

— Я очень сожалею, — снова сказал Эллери.

Приблизилась вторая фигура.

Это был Преемник с тем же сообщением, что вчера утром.

* * *

— Этим утром, — сказал Учитель, — браслет с ключом был на другой стороне стола.

Эллери снова обследовал ключ. Тот походил на ключ от какого-то средневекового сундука, будучи изготовленным из цельной плоской металлической плитки. От него все еще пахло, хотя и не так сильно, пчелиным воском.

— Ты что-то заметил? — спросил Учитель.

Эллери кивнул, достал из кармана маленькую лупу, которую всегда носил с собой, и внимательно посмотрел сквозь нее на ключ. Потом он протянул лупу старику.

— Я вижу какие-то царапины, — сказал Учитель. — Не понимаю.

— Следы напильника, — объяснил Эллери. — И свежие — вчера их там не было. Очевидно, тот, кто позаимствовал ваш ключ от санктума и снял с него восковой отпечаток, чтобы сделать дубликат, обнаружил, что он не подходит к замку. Поэтому он подравнял дубликат напильником, наложив на него оригинал.

Старик, казалось, не вполне понял. Но Эллери уже вышел из его комнаты и направлялся к двери санктума. Учитель последовал за ним.

Эллери попробовал дверь.

— Заперта, — сказал он.

— Как и должно быть.

Наклонившись, Эллери обследовал замок.

— Видите это, Учитель?

Старик тоже наклонился. На деревянной панели у замка виднелись свежие царапины.

— Это означает, — пояснил Эллери, — что была попытка открыть дверь ключом, который не подошел.

Учитель покачал головой.

— Не понимаю, — признался он. — Тот, кто сделал второй ключ, исправил его напильником, но он нее равно не подошел?

— Вы путаете вероятную последовательность событий. Все происходило следующим образом. Позапрошлой ночью, когда вы спали, кто-то просунул в одно из ваших окон длинный прут или шест, поднял им с вашего стола браслет с ключом, унес его с собой и сделал восковой отпечаток ключа. Потом он тем же способом вернул ключ на стол, не зная, что вы всегда кладете его в центр стола. По восковому отпечатку он изготовил дубликат ключа, пробрался с этим дубликатом прошлой ночью в священный дом и попытался отпереть дверь санктума. Но дубликат не подошел.

Он понял, что сделал не вполне точную копию. Но чтобы исправить ее, ему снова понадобился наш ключ. Поэтому он вышел из Дома Священного Собрания, подкрался к одному из ваших окон, снова достал ваш ключ прутом или шестом устранил напильником неточности в дубликате. Затем он вернул браслет с ключом с помощью песета на ваш стол, опять же не зная, что его нужно положить в центр. Сегодня утром вы осматривали санктум, Учитель, проверяя, все ли на месте?

— Ничего не пропало, — сказал старик.

— Тогда, полагаю, рассвет или другая причина помешали ему открыть исправленным ключом дверь санктума.

Бородатое лицо, как изображение на гравюре избороздили морщины.

— Значит, нужно ожидать… — Слова застряли в горле у старика.

— Боюсь, что да, — серьезно ответил Эллери. — Следующей ночью он, несомненно, сделает еще одну попытку проникнуть в санктум, и на этот раз дубликат ключа, несомненно, сработает.

* * *

Учитель согласился на просьбу Эллери позволить ему в одиночестве обследовать запретную комнату. Старик молча удалился, а так как Преемник ушел с каким-то поручением, Эллери остался в священном доме один.

Он расправил плечи. Если вожак этого странного стада позволил ему шагнуть в святая святых, то почему же он колеблется? И тем не менее Эллери колебался, словно опасаясь совершить святотатство. Но сделать это было необходимо. Эллери вставил ключ в замочную скважину, повернул его, открыл дверь и остановился на пороге запретной комнаты.

По размерам она не превышала большую кладовую. Окон в ней не было. Единственным источником света служила странной формы масляная лампа из ржавого металла, свисавшая с потолка и, по-видимому, горевшая постоянно. Сквозняк, вызванный открытой дверью, привел лампу в движение — она покачивалась взад-вперед, словно кадило, отбрасывая тени вместо дыма.

В каждом углу на деревянной подставке стоял высокий пурпурный глиняный кувшин, покрытый чем-то вроде чаши. Кувшины, подставки и чаши были абсолютно одинаковыми.

Прямо напротив Эллери находился старомодный застекленный шкафчик орехового дерева. На нижней его полке лежала открытая книга, а на верхней застыли две стопки серебряных монет одинаковой высоты в соответствии с фундаментальными принципами симметрии — «чистейшей из всех эстетических форм».

И больше ничего.

Когда лампа перестала раскачиваться, и глаза привыкли к полумраку, Эллери снял чашу с одного из кувшинов и заглянул внутрь. Там находилось несколько свитков, перевязанных пурпурными шнурками. Эллери вернул чашу на место и посмотрел в другой кувшин. В нем также были свитки.

Эллери перенес внимание на застекленный шкафчик, который настолько напоминал ему буфет в столовой его бабушки, что он почти ожидал увидеть на полках бело-голубые тарелки с китайским рисунком. Но в шкафчике не было ничего, кроме открытой книги и двух стопок монет. Эллери разглядывал книгу через стекло. Текст был напечатан готическим шрифтом, напоминающим староанглийский. При тусклом свете было трудно разобрать слова, поэтому Эллери временно отложил эту задачу и переключился на две стопки монет. Старые серебряные доллары, блестящие, как будто только что вышедшие из монетного двора!

Эллери открыл шкафчик, пытаясь освежить в памяти свои знания в области нумизматики. Вроде бы некоторые из таких монет считались раритетами.

Не здесь ли крылась причина попытки проникновения в святилище? Быть может, вор охотится за «казной» Квинана?

Существовал почти легендарный серебряный доллар, выпущенный в Сан-Франциско… когда же?.. в 1873 году — в том году, когда секта квинанитов, вероятно, покинула этот город в поисках нового места жительства. Было отчеканено только семьсот монет, и все, кроме пробных экземпляров, хранившихся в монетном дворе, исчезли. Размышления об их судьбе приводили к самым разным версиям — начиная с той, что они где-то зарыты, но секрет тайника умер вместе с тем, кто спрятал монеты, и кончая столь же недоказуемой гипотезой, что они отправились в Китай в качестве платы за сундуки с зеленым чаем или даже с опиумом. Но что, если все были не правы и эти две аккуратные стопки монет являются пропавшими долларами из Сан-Франциско? Даже одна штука стоила бы целое состояние! А сколько их здесь?

Дрожащими пальцами Эллери поднял верхнюю монету из левой стопки и стал ее разглядывать. На одной стороне была изображена сидящая Свобода и стояла дата — 1873! Он перевернул монету, затаив дыхание. Другую сторону украшал белоголовый орлан (Бен Франклин называл его «отвратительной птицей», крадущей добычу у других пернатых, настаивая на принятии в качестве национального символа индейки). Если под орланом окажется буква «8», обозначающая монетный двор Сан-Франциско…

Эллери достал лупу и посмотрел сквозь нее на монету. Его охватило разочарование. Под птицей виднелись буквы «СС».

Ну конечно — Карсон-Сити. Столица Невады в те дни, когда с приисков шли потоки серебра, имела свой монетный двор. И даже теперь жители штата предпочитают монеты бумажным деньгам… Он проверил другие монеты — на всех были те же буквы.

Эллери аккуратно сложил монеты в две равные стопки и закрыл стеклянную дверцу шкафчика.

Хотя доллары, выпущенные в 1873 году в Карсон-Сити, стоили куда меньше долларов, отчеканенных в том же году в Сан-Франциско, они были достаточно ценными. Каждая монета теперь должна стоить около двухсот долларов — возможно, больше, учитывая безупречное состояние. Но снова возникал вопрос: кому в Квинане могло прийти в голову красть деньги? И какую пользу они принесли бы вору, если бы он добился успеха? Эллери сразу же отверг предположение, что вор мог знать нумизматическую стоимость монет. Нет, для квинанита они могли иметь лишь номинальную стоимость. А украсть горстку долларов, на которую наложено табу, как на священные предметы… Эллери покачал головой. Какую бы ценность эти монеты ни представляли для вора, она не была материальной. Но какой? Он не мог даже строить догадки.

Выйдя из санктума, Эллери запер дверь и отправился в школу искать Учителя.

— Где, — спросил он старика, вернув ему ключ, — можно найти Летописца?

* * *

Летописец внес юмористическую нотку в пребывание Эллери в долине. Старый квинанит носил короткие и курчавые седые бакенбарды. Отсутствие резцов в верхней челюсти придавало верхней губе поразительную гибкость. Он втягивал ее с громким щелкающим звуком; при этом нижняя губа выталкивалась вперед, делая его похожим на смышленую старую обезьяну. Плечи Летописца были сутулыми, голова — лысой, за исключением седой спутанной бахромы, напоминающей тонзуру. Он похож на бюст Сократа, подумал Эллери.

Летописец извлек из своей мантии удивительный прибор. Два куска стекла были вставлены в деревянную оправу, в края которой были продеты кожаные ремешки, оканчивающиеся петлями. Только когда старик прикрепил прибор к глазам, накинув петли на уши, Эллери понял, что это кустарной работы очки. Похоже, Летописец видел в них куда хуже, чем без них. Вероятно, линзы каким-то таинственным образом попали в долину из внешнего мира и их вставили в самодельную оправу. Не исключено, что старик получил их вместе с должностью.

— Я правильно понял тебя, Элрой? — осведомился Летописец дрожащим, надтреснутым голосом. — Там, откуда ты прибыл, года обозначаются числами, а не названиями?

— Да.

— Удивительно! А людей (щелк!) тоже различают по числам?

— Нет, по именам, если только они не ведут себя дурно… Сейчас у нас 1944 год.

— (Щелк!) 1944-й от чего?

— От Рождества нашего Господа — от начала христианской эры.

— Никогда (щелк!) не слышал об этом.

— А какой сейчас год по квинанитскому календарю?

Летописец разглядывал свиток, извлеченный по просьбе Эллери из кувшина в архивной комнате. Услышав вопрос Эллери, он изумленно уставился на него:

— Какой сейчас год? (Щелк!) Да будет благословен Вор'д! Откуда мне знать?

— Ну а кто, в таком случае, должен это знать?

— Никто! (Щелк!) Год не имеет имени, пока он не закончится. Совет собирается в последний день года и решает, как его назвать. Прошлый год назвали Годом, Когда Черная Овца Родила Близнецов. Позапрошлый — Годом Крупных Слив. Позапозапрошлый — Годом Гусениц. До него был Год Великого Ветра. А еще раньше…

Эллери следовал за ним в прошлое — через Год Потерянного Урожая, Год Землетрясения, Год Великих Дождей, Год, Когда Учитель Взял В Жены Барзилл, и так далее, вплоть до Года Странствия На Восток, когда квинаниты покинули Сан-Франциско. Это действительно был 1873 год.

— Как видишь (щелк!), мы прожили в нашей долине… сколько?.. семьдесят лет! Именно столько я насчитал для тебя. Это подтверждают старые писания.

Летописец указал на свиток, исписанный тем же «канцелярским почерком», которым пользовался Преемник в скрипториуме. Не мог ли какой-то учитель или Преемник давно минувших лет работать в лондонской адвокатской конторе — быть может, еще до того, как Диккенс писал отчеты о парламентских дебатах?

В этом месте, думал Эллери, возможно абсолютно все.

— А в старых писаниях говорится что-нибудь о пятидесяти серебряных долларах? — спросил он.

Летописец спрятал свиток в кувшин и прикрыл его чашей.

— Конечно, говорится! — Он поставил кувшин на полку, взял другой и вернулся с ним к столу. — Давай посмотрим (щелк!). «Год Последнего Странствия»… да, хм… — Пробежав пальцами по бумаге и не найдя то, что искал, он развернул свиток с другой стороны. — Ха! Смотри!

На желтой бумаге тем же архаичным почерком было написано следующее: «В этом году совет обсуждал, что делать с пятьюдесятью серебряными долларами. Кто-то предлагал закопать их в землю и забыть о них, поскольку мы обладаем большим богатством, чем это, которое нужно считать. Но совет проголосовал за то, чтобы их поместили в санктум и оставили там до того времени, когда будет принято иное решение».

Странные буквы плясали перед глазами Эллери. Он снова чувствовал усталость. Что с ним происходит? Эллери боролся с собственными мыслями.

Пятьдесят… Он не стал пересчитывать монеты в двух стопках, но их, безусловно, было меньше пятидесяти.

— Что стало с остальными серебряными долларами, Летописец?

Старик выглядел озадаченным.

— С остальными? (Щелк!) Нет, Гость, я ничего об этом не знаю. Только Учителю — да будет благословен Вор'д за его пребывание среди нас — позволено входить в запретную комнату. Доллары хранятся там, вместе со священной Книгой.

— Да, священная Книга. Что означает ее название?

— Книга Mk’n?

— Mk’n? По-моему, Учитель называл ее Mk’h.

Летописец нахмурился, недовольный своей ошибкой.

— Согласно старым писаниям — а они написаны по воспоминаниям, — утерянная книга называлась Книгой Mk’n. Так говорили те, кто думали, что она существовала. Другие (щелк!) это отрицали. Но так называли ее Учитель и его отец. Потом, пять лет назад, в Год Многих Птиц, Учитель нашел утерянную книгу, вновь изучил старые писания и пришел к выводу, что мы всегда неверно писали и произносили ее название — что правильно книга называется Mk’h, а не Mk’n. С тех пор мы называем ее Книгой Mk’h. Ибо так говорит Учитель.

— Но что означает это название?

Старик пожал плечами.

— Кто знает? Разве названия всегда имеют какой-то смысл?

Эллери разыскал Учителя и попросил у него осла для краткой поездки за пределы долины.

— Но ты вернешься, — сказал патриарх.

Это не было ни вопросом, ни просьбой.

— Конечно.

— Тогда поезжай, Элрой, и да пребудет с тобой Вор'д.

* * *

Эллери не был уверен относительно причин, побудивших его воспользоваться квинанитским животным, а не своим автомобилем, и долгая поездка на осле не подсказала ему ответ. В итоге он решил, что руководствовался чувством соответствия. В стране пророка нужно ездить в стиле пророка. Но этот стиль был чертовски неудобен — старая фетровая подкладка вместо седла, потертая веревка вместо уздечки и удил и длинный стебель тростника вместо хлыста или арапника.

Эллери также не был уверен, чему больше удивился Отто Шмидт — увидев своего недавнего покупателя на осле или появлению его вообще. Наконец, лавочник закрыл рот, и его лицо так сильно растянулось в довольной улыбке, что усы угрожали коснуться ушей.

— Это вы! — воскликнул он.

— Здравствуйте, мистер Шмидт, — сказал Эллери, спешившись. — Где я могу привязать Молнию?

Толстенький человечек поспешил к нему:

— Вот здесь, в тени. Позвольте принести ей ведро воды и хлеб. О, вы захватили с собой корм. Тогда позвольте подать его. Мистер Куинн, не так ли? Или Кин? Господи, где же вы были? И почему приехали на осле? Что случилось с вашей машиной?..

Эллери вошел в магазин, вдыхая прохладный и влажный аромат старого дерева, корицы, кофе, уксуса, гвоздики и керосина. Все выглядело так же, как в прошлый раз, — спирали липучки, выцветшая цветная фотография Франклина Д. Рузвельта, исцарапанный прилавок с вмонтированной в него медной линейкой (давно ли ей отмеряли холст, ситец, парусину или муслин?), старый холодильничек для газировки…

Сев за один из столиков, Эллери поморщился от боли. Редкие поездки верхом по аллеям Центрального парка не были адекватной тренировкой для трехчасового путешествия по пустыне на норовистом осле.

— Вы нашли дорогу в Вегас, о которой я вам говорил? — допытывался сияющий мистер Шмидт. — Очевидно, вы проиграли там все вплоть до машины, поэтому вернулись на осле? Конечно, это не мое дело…

Эллери улыбнулся.

— У вас можно перекусить, мистер Шмидт? Или мне придется съесть Молнию?

— Разумеется, можно! Вам повезло! Билл Хоун — вы его не знаете — специально заезжает сюда раз в неделю по пути из Хэмлина в Вегас. Я даю ему мои продуктовые талоны, а он привозит мне мясо. Билл приезжал сегодня утром и оставил мне несколько отличных стейков, каких я не видел с тех пор, как нарезал мясо в моем родном городе. Как насчет бифштекса и пары яиц? Есть отварная картошка, которую я могу поджарить, и я испек несколько пирожков с грушами…. — Он умолк, очевидно думая, что можно добавить в меню.

Эллери глотнул воды.

— Давайте начнем с кофе. Вы присоединитесь ко мне?

— С удовольствием! — отозвался Отто Шмидт.

Кофе был свежим и крепким, а стейки — отлично поджаренными на медленном огне. Эллери почувствовал, что забывает о цели поездки, наслаждаясь поглощением цивилизованной пищи. Как давно это было в прошлый раз! В Квинане не существовало времени, да и в магазине «Край света» не слишком ощущалось его течение. Эллери с усилием вернул ленивый ум к делу, приведшему его сюда.

— Что вы можете рассказать мне о серебряном долларе, который старик дал вам в прошлое воскресенье, мистер Шмидт?

Отто Шмидт застыл с куском помидора на полпути ко рту и каплей яичницы на усах. Улыбка исчезла. Затем помидор проследовал к месту назначения.

— Значит, вы встретились с двумя отшельниками. Ну, они странная компания, но мой девиз — живи и давай жить другим. Они никого не беспокоят, и надеюсь, никто не беспокоит их…

— Никто не собирается беспокоить ни их, ни вас, Отто, — мягко произнес Эллери. — Я просто хочу разузнать об этом серебряном долларе.

Маленький толстый лавочник заявил, что нет закона, запрещающего серебряные доллары. Золото — другое дело. В 35-м… нет, в 34-м — время здесь идет так медленно, что его перестаешь чувствовать, — здесь проезжал один парень в туристском автомобиле с резиновыми занавесками, который скупал старое золото…

— Отто…

— Он сказал, что его зовут Хаггемайер, что он вместе с Черным Джеком Першингом охотился за Панчо Вилья[54], а потом основал свой бизнес в Ларедо, но кризис его разорил…

— Отто…

— … Тогда он занял деньги под свою пенсию и стал ездить по стране, скупая старое золото. Он показал мне свою лицензию — для скупки золота она была необходима…

— Отто!

Лавочник умолк. Он выглядел встревоженным.

— Отто, никто не обвиняет вас в нарушении закона. Вот, взгляните на это.

Эллери предъявил содержимое своего бумажника. Одна полицейская карточка следовала за другой, и глаза Шмидта открывались все шире. При виде двух писем из Вашингтона они едва не вылезли из орбит.

— Ну и ну! Вы, должно быть, важная шишка! — Отто склонился над столом. — Это имеет отношение к военным действиям?

Эллери придал вопросу иную форму.

— Имею ли я отношение к военным действиям? Да, имею, — честно ответил он.

Лавочник откинулся назад, несомненно впечатленный.

— Тогда все о'кей.

Отто подошел к сейфу — такому же маленькому и низенькому, как он сам, с полустертым американским флагом на дверце — и вернулся с потрепанным старым гроссбухом.

— Вы должны понять, какова была ситуация, когда я купил магазин. Не знаю, сколько времени этот старый отшельник имел дело с прежним владельцем, но они никогда не рассчитывались наличными деньгами. Отшельник привозил в своем фургоне шкуры, шерсть, масло льняного семени, мед, пчелиный воск и другие товары, а хозяин магазина предоставлял ему кредит.

Затем начался кризис, а потом появился я. Но кризис продолжался, и мои поставщики перестали брать натурой. «Деньги на бочку», — говорили они. «Кредита больше нет, — сказал я старому отшельнику. — Нужны наличные». — «Что это такое?» — спросил он. Ну, я достал из кармана серебряный доллар и показал ему. Старик посмотрел на него, а потом на меня так, словно я показал ему порнографическую открытку, и ушел, не говоря ни слова.

В следующий раз он появился в ноябре 30-го года. Видите, здесь записано: «12 ноября, 1930. Отшельник. Серебряный доллар из Карсон-Сити, 1873». Я не слишком разбираюсь в старых монетах, но подумал, что она должна стоить куда больше сотни центов, и сказал об этом старику. Я собирался в Лос-Анджелес и предложил взять с собой монету и посмотреть, что можно за нее получить. Старик согласился, хотя я видел, что он вроде как борется с собой.

Отто показывал серебряный доллар различным торговцам в Лос-Анджелесе и в конце концов продал его за самую высокую цену, которую ему предложили, — девяносто долларов. Когда старик с холмов снова приехал в магазин, они заключили сделку: хозяин берет себе восемнадцать долларов за труды, а отшельнику предоставляется кредит на остальные семьдесят два.

Старик посещал лавку один или два раза в год, и Отто фиксировал каждую сделку в гроссбухе. Иногда отшельник приносил с собой один серебряный доллар 1873 года, а иногда нет — в зависимости от состояния его счета. Получая монету, Отто брал ее с собой в Лос-Анджелес, продавал ее, удерживал двадцать процентов комиссионных (Эллери позабавило, что цифра помещалась между комиссионными литературного агента и торговца произведениями искусства), а на остальные деньги предоставлял кредит отшельнику.

— Так продолжалось тринадцать с половиной лет, — закончил маленький лавочник. — Похоже у старика полно этих монет — должно быть, он кто-то вроде золотоискателя, который слегка повредился в уме от солнца, а парень помоложе — его внук или какой-то родственник.

— Сколько всего долларов из Карсон-Сити он вам передал?

— Включая прошлое воскресенье? Ну, надо посчитать… — Послюнявив палец, Отто начал листать страницы гроссбуха. — Всего девятнадцать.

Первой мыслью Эллери было, что число неверно. Он спросил Шмидта, что покупал старик во время своих визитов.

— Каменную соль, керосин, гвозди и тому подобное. Никаких сладостей или вин. Семена? Не припоминаю. Но много писчей бумаги… Ах да, однажды он купил мебель.

— Мебель?!

Отто Шмидт кивнул.

— Странная история тогда произошла — с книгой и прочим. Помню, как-то раз, мистер Грин… Брин…

— Квин. Не будем отвлекаться, Отто. Вы упомянули мебель и книгу. Когда это было?

Лавочник справился в гроссбухе. Это произошло 8 апреля, 1939 года — «года, когда в Европе разразилась война».

— Отшельник пришел один?

— Да, мистер Квин, один. До прошлого года я ни разу не видел парня помоложе. Ну, старик оставил серебряный доллар, упаковал покупки и собрался уезжать. Книга лежала на прилавке, он заметил ее, и с ним произошло что-то странное. Вы обратили внимание на его глаза? Они словно все время горят. Ну, в тот раз они вспыхнули, как фейерверк в День независимости. Он впал в транс, задрожал и стал бормотать, как припадочный, а потом… вроде как начал молиться. Успокоившись, старик спросил меня, сколько серебряных долларов я хочу за эту книгу.

— Что это была за книга? — спросил Эллери, стараясь говорить небрежным тоном.

— Какая-то книга, которую мне прислали из Европы, — у меня там родственники. Я пытался ее читать, но она меня не заинтересовала, и я отложил. Когда пришел отшельник, я как раз делал еще одну попытку.

— Но как она называлась?

— По правде говоря, мистер Квин, не помню. Но когда старик попросил продать ее, я отказался…

— Отказались? Но ведь книга вас не заинтересовала.

— Ну, я просто считал неправильным продавать подарок от родственника. Но старик не отставал — он горячился все сильнее и под конец предложил мне все серебряные доллары, какие у него были. Тогда я просто подарил ему книгу, и — можете поверить? — он благословил меня! А потом указал на старый шкафчик орехового дерева, который я использовал как витрину, и попросил продать и его. Я взял с него пять долларов.

— Он не говорил, зачем ему нужна книга?

— Нет, просто аккуратно завернул ее, погрузил в фургон и уехал. Очевидно, чтобы стать отшельником, нужно сначала тронуться. Знаете, старик ведь даже не мог читать эту книгу — он сам признался, когда я спросил его. Но он должен был ее иметь.

Очевидно, загадку, связанную с книгой, нельзя было отгадать в магазине, как и решить вопрос о серебряных долларах. Почему его так беспокоит их количество?

«Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть…»[55] Любопытно, что этот стих из Апокалипсиса пришел ему в голову именно сейчас. Но конечно, шестьсот шестьдесят шесть — это слишком много. Ему необходимо узнать число. Чтобы сделать это, он должен вернуться и сосчитать монеты в священном ковчеге.

Немедленно!

* * *

Приближаясь к Холму Испытаний, Эллери становился все мрачнее. Он еле сдерживался, чтобы не пустить осла в галоп. Его одолевала черная меланхолия. Утомительное путешествие верхом пробудило телесную и душевную усталость, которая привела к прекращению его работы в Голливуде, и он начал сомневаться, что когда-нибудь придет в себя.

Посмотрев на небо, Эллери с удивлением заметил, что оно быстро темнеет, хотя закат еще не наступил.

Неужели идет гроза? Возможно, падающий барометр был причиной его депрессии.

К тому времени, как Эллери добрался до гребня Холма Испытаний, небо стало почти черным, и долина была в глубокой тени. Он не мог ничего толком разглядеть и не слышал обычных звуков Квинана. Медленно спустившись по внутреннему склону, он уже почти подъехал к Дому Священного Собрания, когда поднял взгляд и застыл.

Перед зданием собралась толпа, составляющая почти все население долины.

И все молчали.

Проникающий сквозь открытую дверь желтый свет лампы создавал эффект ирреальности, как в сцене из ада. Жители Квинана стояли словно парализованные, охваченные ужасом, который были не в силах постичь.

Сердце Эллери сжалось, будто стиснутое гигантской рукой. Учитель! Неужели старик чувствовал приближение собственной смерти?

Быстро спешившись, Эллери пробрался сквозь толпу в дом. Здесь действительно был Учитель, не мертвый, но впервые выглядевший соответственно всем прожитым годам. И у его ног лежал человек.

Сторикаи!

Кладовщик был мертв. Но причиной его смерти не было внезапное заболевание, атаковавшее сердце или мозг. Загорелый лоб был размозжен варварским ударом, голова и лицо покраснели от крови, как будто на него вылили ведро красной краски.

Эллери стал искать орудие и вскоре увидел его на полу возле тела Кладовщика — тяжелый молоток, забрызганный красным.

«Великое бедствие», наконец, пришло в Долину Квинана. Больше незачем было ломать себе голову над тем, какую ужасную форму оно примет.

Но это было бедствие, с которым Эллери привык иметь дело. Его ум прояснился, и он шагнул вперед.

* * *

На затылке Кладовщика была еще одна рана, но опытные пальцы Эллери подсказали ему, что не она послужила причиной смерти. Сторикаи лишил жизни удар молотком по лбу. Эллери раздвинул курчавые волосы и обнаружил среди них сначала один, потом еще несколько крошечных кусочков чего-то, похожего на штукатурку.

Эллери нахмурился. Нигде в Квинане он не видел штукатурки. Он снова обследовал кусочки через лупу.

Они оказались затвердевшей глиной.

Эллери осторожно разжал стиснутую руку мертвеца. Кладовщик умер, сжимая металлическую пуговицу. На задней ее стороне торчали нитки, а на передней был странный символ.

Не тратя времени на его обследование, Эллери положил пуговицу в целлофановый конверт из кожаного несессера, который посыльный разыскал в его багаже и принес ему.

На левой руке мертвеца были часы Эллери. Он приподнял запястье, и рука безвольно повисла.

— Ему так понравились эти часы… — вздохнул Эллери.

Учитель выпрямился во весь рост, сбросив груз прожитых лет, и его голос вновь зазвучал твердо:

— Мы не должны говорить… — он указал на часы, тускло поблескивающие золотом, — мы не должны говорить, Элрой: «Было бы лучше, чтобы он никогда не видел их».

Но время сейчас не подходило для загадок, и Эллери вновь перенес внимание на часы. Стекло было разбито, циферблат глубоко вдавлен — простое падение не могло этого вызвать. Очевидно, Сторикаи пытался защититься левой рукой от ударов молотка, и один из ударов пришелся по часам, но следующий удар он не смог предотвратить и рухнул замертво, вцепившись в пуговицу.

Часы остановились на четырех двадцати, а сейчас было без двух минут пять. Эллери пробыл здесь около трех минут.

Он начал обыскивать одежду мертвеца и во внутреннем кармане обнаружил то, о чем успел забыть, — грубый дубликат ключа от санктума.

Значит, ночным вором был Сторикаи. Даже в раю случается такое.

Эллери вздохнул и выпрямился, указывая на молоток. Лицо старика было абсолютно спокойным, хотя глаза пророка были печальнее, чем когда-либо. Однако они блеснули при жесте Эллери.

— Одна из ножек стола Совета расшаталась, — объяснил Учитель, — и я собирался просить Преемника починить ее, когда он освободится от трудов. Я считал излишним привлекать к такой мелочи внимание Плотника-Кузнеца, но мне не хватало времени сделать это самому. Поэтому я положил молоток из моего ящика с инструментами в центре этого стола, как напоминание о том, чтобы попросить Преемника укрепить ножку.

Эллери аккуратно завернул молоток в большой носовой платок. Пока он это делал, Преемник вбежал через все еще открытую дверь (снаружи которой еще стояла толпа) и обратился к старику:

— Я всюду искал его, Учитель, но…

— Он здесь, — прервал Учитель, указывая на Эллери.

При виде тела на полу молодой человек вздрогнул и издал краткий возглас.

— Можешь идти в свою комнату, — мягко произнес старик.

— Одну минутку, — остановил юношу Эллери. — Пожалуйста, сначала зайди в скрипториум и принеси мне пятнадцать листов бумаги.

Даже в раю приходилось делать то же самое.

Сквозь открытую дверь подул легкий ветерок, принеся с собой запах горелой полыни, ранее впервые намекнувший Эллери на существование Квинана. Единственная лампа в комнате начала раскачиваться, как утром раскачивалась лампа санктума.

— Пожалуйста, вызовите членов Совета и Управляющего, — сказал Эллери Учителю. — Я должен попросить их сделать кое-что.

Слово «вызовите» было всего лишь оборотом речи, так как все упомянутые находились в толпе снаружи. Члены Совета вошли и заняли привычные места, даже старый и больной Раб, которого пришлось вносить, после чего, по знаку Эллери, дверь закрыли. Эллери послышался чей-то вздох (или стон?), но, возможно, это было его воображением.

Снова ощутив знакомые волны отупляющей усталости, он стряхнул их, как сердитый пес.

На столе Совета, впервые после суда над Ткачом Белиаром, появились вещи, связанные с преступлением. В прошлый раз это были всего лишь рулоны ткани и отрезанные от них куски. Теперь же Эллери положил на стол свой кожаный несессер, содержащий аксессуары его второй профессии — приспособления для снятия и проявления отпечатков пальцев, пружинную измерительную рулетку, фонарик, ножницы, пинцет, маленькие баночки, резиновые перчатки, пластырь, целлофановые конверты, записную книжку, карандаш, фломастер, ярлычки, полицейский револьвер 38-го калибра, коробку с патронами.

Иногда ему приходилось использовать все содержимое несессера, но сейчас он достал только оборудование для отпечатков и фломастер.

— Что это, Элрой? — спросил Учитель, глядя на странные предметы, бывшие для него столь же таинственными, как и для членов Совета. — И что ты хочешь от нас?

— Учитель, — ответил Эллери, — я хочу нанести на листы бумаги отпечатки пальцев всех присутствующих. Это простая и безболезненная процедура. Пусть каждый из вас прикоснется только к тому листу, который я положу перед ним. Понятно?

— Твоя просьба понятна, Элрой, но непонятна ее цель, — сказал старик. — Тем не менее пусть будет так, как ты говоришь. Но ты потребовал пятнадцать листов бумаги, хотя нас здесь только четырнадцать — исключая тебя. Ты хочешь взять отпечатки и у умершего?

Эллери кивнул, удивленный его проницательностью.

— Да, Учитель. Прежде всего, я возьму отпечатки у Сторикаи.

Он сделал это под испуганными взглядами собравшихся и под аккомпанемент их учащенного дыхания. Когда же Эллери направился к ним со своими аксессуарами, дыхание на мгновение прекратилось вовсе. Но Учитель, видя испуг соплеменников, шагнул вперед и спокойно сказал:

— Среди живых, Элрой, я буду первым. — И он протянул свои узловатые почерневшие руки.

Эллери снял отпечатки пальцев Учителя, Преемника, Управляющего и у одиннадцати оставшихся в живых членов Совета, написав фломастером на каждой бумаге под отпечатками имя и должность каждого.

— А теперь, Квинан?

— Теперь, Учитель, мы можем остаться одни.

— Ты желаешь, чтобы умерший тоже остался?

— Нет, его можно унести.

Патриарх кивнул.

— Совет и Управляющий, — обратился он к остальным, — сейчас вы покинете священный дом и заберете с собой умершего, чтобы подготовить его к помещению в месте покоя. Скажите людям, чтобы вернулись в свои дома или к своей работе — пока мы живы, мы должны исполнять свои обязанности. Да будет благословен Вор'д в горе и радости. — Он поднял руку, благословляя и отпуская чиновников.

Некоторые из них убирали тело, другие выносили Раба, а остальные выходили молча. «Теперь и я совершил преступление», — думал Эллери. К какому бы штату ни относилась долина — он не подумал спросить об этом Отто Шмидта, — об убийстве следовало уведомить власти, по крайней мере шерифа округа. Но такая мысль даже не пришла ему в голову.

Он не мог это сделать. Ибо куда большим преступлением было бы открыть двери Долины Квинана внешнему миру.

* * *

— Учитель, — заговорил Эллери, когда дверь закрылась за последним членом Совета, — когда мы впервые встретились, вы заявили, что мое прибытие было предсказано и что я буду вашим проводником сквозь время великих бедствий, которые падут на вас.

Старик молча кивнул головой, покрытой капюшоном.

— Тогда вы должны как можно точнее рассказать мне обо всем, что и когда происходило сегодня во второй половине дня.

Старческие веки опустились и поднялись вновь, позволяя глазам видеть сквозь время.

— В полдень, — заговорил патриарх, — я вернулся с полей и предавался размышлениям в своей комнате вплоть до часа полуденной трапезы, которую я более не разделяю. Время мне было известно по отсутствию тени. В час дня я отправился в школу. Я чувствовал, что это час — после стольких лет мое тело стало часами. В течение следующего часа я обучал детей. В школе есть часы, и, когда они показали два, я вернулся в Дом Священного Собрания. Я думал, что застану Преемника за работой, но вместо этого увидел его стоящим в дверях, несомненно, в надежде увидеть какую-то девушку. Страсть естественна, даже священна, но ей, как и всему, свое время и место. Эти время и место для нее не подходили. Поэтому я отправил Преемника в скрипториум и, чтобы избавить его от искушения, запер его там и забрал ключ. Потом кто-то пришел с сообщением, что Раб болен и хочет меня видеть…

— О Рабе потом, — прервал Эллери. — Сначала я хочу снова посетить скрипториум. Вы пойдете со мной, Учитель?

Преемника в скрипториуме не оказалось — очевидно, он удалился в свою спальню. Во время первого визита сюда Эллери был не в том состоянии, чтобы замечать детали. Сейчас он видел, что в комнате находятся два маленьких письменных стола, две маленькие скамейки и полки, уставленные кувшинами со свитками, связками перьев и тростниковых Ручек, чернильницами и другими атрибутами профессии писаря.

У каждого стола стоял высокий канделябр с коричневыми свечами из пчелиного воска.

В двух наружных стенах скрипториума были такие же высокие, узкие окна, как и в комнате Учителя — слишком узкие даже для маленького ребенка. Будучи запертым в скрипториуме, Преемник должен был либо ждать, пока вернется Учитель и отопрет дверь, либо взламывать ее сам. Но на двери не было никаких признаков взлома.

Эллери и старик покинули скрипториум так же молча, как и вошли туда.

— Продолжайте, Учитель, — сказал Эллери.

Учитель возобновил повествование. Он снова отправился в школу, где исполнял свои обязанности до трех часов, а затем вернулся в Дом Священного Собрания, где вспомнил о болезни Раба и о расшатавшейся ножке стола, поэтому положил в центре стола молоток как напоминание о том, чтобы попросить Преемника укрепить ножку.

После этого пророк направился в дом Раба, перед которым стояли солнечные часы. По ним Учитель определил, что было около четверти четвертого.

— Я оставался с Рабом около часа. Мне следовало пробыть с ним дольше — ведь мы состарились вместе. Когда я вернулся около четверти пятого…

Старик умолк.

— В четыре двадцать Сторикаи был мертв, — напомнил Эллери.

— Да, Сторикаи был… мертв — с усилием сказал учитель. — Он лежал на полу комнаты собраний в луже крови, каким его увидел ты.

— Вам нелегко об этом говорить, Учитель, — со вздохом промолвил Эллери, — но вы должны продолжать.

— Я отпер дверь скрипториума, выпустил Преемника и сразу же послал его за тобой на случай, если ты уже вернулся. Великое бедствие обрушилось, наконец, на племя Квинана, и я нуждался в том, кого звали Элрой Квинан. Ибо обо всем этом было написано.

Эллери снова вздохнул. Богословие, пророчества, предсказания — с их помощью не разгадать загадку убийства Сторикаи… Сторикаи, который был так очарован блеском наручных часов, увиденных впервые в жизни, который так по-детски радовался, когда ему разрешили поносить их, и который носил их до своей последней минуты…

— Вы спрашивали Преемника, слышал ли он что-нибудь, какие-нибудь необычные звуки или голоса, пока был заперт в скрипториуме?

Морщинка между бровями стала глубже.

— Нет, Элрой. Но давай спросим его сейчас.

Однако Преемник, чье ангельское лицо, обрамленное курчавой бородкой, было смертельно бледным, смог только вымолвить:

— Я ничего не слышал!

С еще одним вздохом Эллери попросил Учителя удалиться в его комнату и взял у него ключ от санктума.

Положив руку на дверную ручку, Эллери, как и в прошлый раз, колебался, чувствуя, что, войдя в запретную комнату, осквернит ее. Но отступать было поздно. Вставив ключ в замочную скважину, он с удивлением обнаружил, что дверь не заперта. Эллери быстро шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Теперь он присмотрелся к горящей лампе, свисавшей на старой медной цепочке, которая была пропущена через металлическую петлю в центре потолка и наброшена одним из звеньев на крючок в стене. Звеньев было достаточно, чтобы с крючка свешивались еще семь футов цепочки. Эллери одобрительно кивнул — устройство было примитивным, но практичным: гораздо легче снять цепочку с крючка и опустить лампу, чтобы наполнить ее маслом, чем взбираться на лестницу.

Освободив цепочку, Эллери опустил лампу так, что она почти касалась его головы Темный круг на полу, образованный тенью от лампы, расширился, но в комнате стало светлее. Эллери укрепил лампу в новом положении, опустился на колени и начал обследовать один квадратный дюйм пола за другим, отбрасывая на стены причудливо шевелящуюся тень.

Первое открытие он сделал под ковчегом — кусочек глины с пурпурной глазированной поверхностью.

Эллери поднялся и огляделся вокруг. Массивный кувшин для свитков справа от него казался слегка покосившимся на деревянной подставке, как будто его в спешке передвинули. Однако Эллери был уверен, что во время его утреннего визита в санктум кувшин стоял ровно.

Он перенес внимание на ковчег. Стекло шкафчика было целым, но в углу орехового корпуса на уровне нижней полки темнело пятно. Эллери прикоснулся к нему, и на его пальце остался красно-бурый след. Кровь… Утром ее там не было.

А монеты?

Две стопки серебряных долларов, которые он аккуратно сложил после утреннего осмотра, больше не выглядели аккуратными. Обе немного покосились, а в одной стопке высовывался край монеты.

Стоя перед ковчегом в мерцающем свете, Эллери реконструировал события второй половины дня. Безусловно, это Сторикаи тайком изготовил дубликат ключа от двери санктума — Сторикаи, который, покуда Учитель навещал старого больного Раба, а Преемник был заперт в скрипториуме, снова совершил грех, войдя без разрешения в Дом Священного Собрания, и совершил куда больший грех, войдя в запретную комнату с намерением украсть сокровище общины.

Кто бы мог подумать, что простодушный Кладовщик способен на святотатство и кражу?

И когда обуреваемый алчностью Сторикаи присел на корточки, возможно уже наложив на монеты нечестивые руки, его атаковали сзади. Кто-то ворвался в запретную комнату, схватил стоящий справа кувшин для свитков и изо всех сил обрушил его на затылок Кладовщика. Кувшин, должно быть, разбился, по крайней мере частично — свидетельством могли служить глиняный черепок под ковчегом и глиняные частички в волосах убитого, но этот удар не был смертельным. Кладовщик упал, оглушенный или потерявший сознание, ударился головой об угол ковчега и запятнал его своей кровью.

И все это происходило в святая святых, в присутствии свитков, предписывающих мир и любовь к ближним. Иоав у рогов алтаря[56] или Бекет в соборе[57].

Тот, кто нанес удар, вероятно, повернулся и побежал. А Кладовщик, слегка придя в себя, погнался за свидетелем его преступлений и настиг того в зале собраний. Должно быть, они боролись молча (иначе запертый в скрипториуме Преемник услышал бы их); Сторикаи пытался убить напавшего на него, чтобы сохранить свою позорную тайну — ибо кража по законам Квинана была преступлением, караемым смертью. Противник Кладовщика, прижатый к столу Совета, был вынужден сражаться за свою жизнь. На столе лежал молоток, оставленный Учителем. Он схватил его и ударил Кладовщика минимум дважды: один раз по поднятому запястью, разбив стекло часов, вдавив циферблат и остановив механизм, а второй раз по лбу. Последний удар оказался смертельным.

Кем же был свидетель преступлений Сторикаи, совершивший первое убийство в истории долины?

Эллери снова подумал о количестве монет. Рассказывая о скитаниях общины, Учитель упомянул, что его отец привез в долину пятьдесят серебряных долларов, и Летописец подтвердил это, справившись в своих записях. А согласно гроссбуху Шмидта, Учитель истратил девятнадцать серебряных долларов в магазине «Край света».

Значит, должна оставаться тридцать одна монета.

Эллери уставился на две стопки в застекленном шкафчике. Они были одинаковой высоты — это означало, что и число монет в них одинаковое… Следовательно, общее число должно быть четным!

Именно это не давало ему покоя после визита в лавку Шмидта. Число «тридцать один» нарушало безупречную симметрию запретной комнаты, заставляя работать подсознание Эллери.

Каким образом обе стопки могут содержать одинаковое число монет, когда одна из них должна быть выше другой на один серебряный доллар? Может быть, этот доллар потерялся?

Потом Эллери вспомнил. Когда Учитель приговорил Ткача Белиара к изгнанию в пустыню, ему дали в дорогу пищу и воду на два дня и один серебряный доллар!

Тридцать один минус один дает четное число и объясняет одинаковую высоту стопок.

Эллери полез в ковчег и пересчитал серебряные доллары, выпущенные в 1873 году в Карсон-Сити. В каждой стопке было пятнадцать монет.

Поставив на место вторую стопку рядом с первой, Эллери уставился на шкафчик, чувствуя шум в ушах.

Кладовщик предал своего Учителя, свою веру и своих братьев за тридцать сребреников!

Придя в себя, Эллери посмотрел на нижнюю полку. Там все еще лежала открытая книга — очевидно, с утра к ней не прикасались.

Эллери казалось, будто его глаза засыпаны песком. Сначала строчки готического шрифта на открытых страницах плясали в насмешливом танце.

Но потом они остановились, и из ниоткуда пришла невысказанная мысль…

Это напоминало кошмарный сон внутри сна! Эллери с трудом заставил себя просунуть руку в шкафчик и закрыть книгу, чтобы видеть обложку и корешок.

И он увидел…

На несколько секунд Эллери застыл как вкопанный. Ум отвергал это. Такого не может быть даже во сне!

Но это было не во сне, а наяву.

Наконец Эллери смог вытащить руку, после чего он провел еще некоторое время, бессмысленно уставясь на нее.

Священная Книга. Книга Mk’h, как называл ее Учитель.

Да, на переплете были эти буквы, которые так потрясли старика, когда он увидел книгу на прилавке Шмидта, что он готов был предложить за нее весь запас серебряных долларов.

Утерянная книга Квинана…

Эллери не помнил, как вышел из санктума, как запер за собой дверь, как шел через зал собраний, не слыша эха своих шагов.

Выйдя наружу, он остановился, глотая воздух с жадностью, ранее не известной ему.

Глава 5

ЧЕТВЕРГ, 6 АПРЕЛЯ

Ведьмы преследовали Эллери всю ночь, усмехаясь, тараторя, сидя на его груди и не давая дышать. Он знал, что это сон и что достаточно открыть глаза, и кошмар исчезнет. Но это было ему не под силу. Эллери стонал во сне и со стоном же наконец проснулся.

Он чувствовал себя усталым и замерзшим — несколько часов забытья не принесли облегчения. Бормоча себе под нос, Эллери натянул на себя одеяло и перевернулся на другой бок. Ведьмы перешептывались в углах комнаты. Он напряг слух, стараясь разобрать, что они говорят, вгляделся в темноту и понял свою ошибку. Его обманули мантии — это были не ведьмы, а члены Совета, переговаривающиеся вполголоса, с сомнением глядя на лист бумаги, который каждый держал в руке. Потом они началу передавать листы из рук в руки, и Эллери закричал.

— Дайте их мне! Вы сотрете отпечатки пальцев!

Поняв, что снова заснул и кричит вслух, он опять открыл глаза, встал и подошел к окну. Снаружи было серое утро. Эллери вспомнил, что произошло вчера и что должно произойти сегодня.

«А человеку великое зло от того…»[58]

Он оделся, сходил в общественную кухню за горячей водой, умылся, побрился и отправился в столовую. Первая смена уже завтракала — кто-то тихо переговаривался, а большинство сидели молча. При появлении Эллери все разговоры стихли.

Одни смотрели на него робко, а другие со страхом. Незнакомый человек и незнакомое преступление — не связаны ли они друг с другом? Но на некоторых лицах сиял восторг — разве не говорил Учитель, что прибытие Гостя было предсказано?

Однако никто не осмеливался заговорить с ним.

Эллери ел и пил то, что поставили перед ним, смутно сознавая, что это что-то горячее и сытное Потом он вернулся в свою комнату обдумать план действий.

Какое-то время Эллери что-то писал в записной книжке, затем отложил ее и вышел делать то, что должно быть сделано.

* * *

Эллери едва мог вспомнить время, когда его не поражало возвращение великих и знаменитых людей сквозь бездны Пространства и времени. В детстве это была ожившая римская статуя. Мистер Тобайас, преподававший ему гражданское право, мог быть братом-близнецом Сципиона Африканского. Отец О'Тул из католической церкви за углом, казалось, только вчера сбросил тогу Нерона. Изадор Розен, напарник инспектора Квина, когда оба были патрульными, был точной копией Юлия Цезаря.

Подобные ощущения возникали циклически — или, возможно, Эллери циклически это осознавал. Королева Виктория продавала ему билеты в кино. Мать Уистлера[59] сидела напротив него в автобусе. Бетховен доставлял белье из прачечной. Иван Грозный склонялся над стойкой бара, спрашивая: «Что будете пить?» Роберт Э. Ли[60] предлагал нарисовать его портрет за доллар на тротуаре Гринвич-Виллидж.

То же самое происходило и теперь. Уинстон Черчилль поставил перед ним овсянку (если это была овсянка) во время завтрака. Мария Дресслер[61] убрала пустую чашку. А сейчас перед ним сидел Бернард Шоу с крошками в бороде и объяснял, как он изготовляет гончарные изделия. У Эллери возникло странное ощущение, что он смотрит на гончарные круги и печи и наблюдает за автором «Профессии миссис Уоррен»[62], бросающим горсть соли в одну из печей, чтобы придать глянец обжигающимся там плиткам.

Эллери достал из кармана осколок, который нашел в санктуме.

— Вы не пользуетесь солью для этой пурпурной глазури?

— Нет, — ответил Гончар, похожий на Шоу. — Для кувшинов со свитками нужен другой процесс.

— Значит, это обломок такого кувшина?

Гончар кивнул. Улыбка, освещавшая его бородатое лицо, пока он говорил о своей работе, исчезла.

— Вчера разбился молитвенный кувшин. Они священны, ибо содержат достояние Вор'д и находятся в санктуме — запретной комнате в Доме Священного Собрания. В последний раз такой кувшин разбился в день землетрясения. Их никогда не бывает более четырех — два в санктуме и два запасных, упакованных в вату и солому. Их изготовляют не легко и не часто… Вчера один разбился. Возможно, для других земля не тряслась. Но она затряслась для меня, когда я увидел и услышал, и она продолжает трястись.

В мастерской Гончара было душно из-за горящей печи. «Как должен чувствовать себя человек, впервые столкнувшийся с убийством?» — думал Эллери.

— Значит, разбитый кувшин забрали из санктума?

— Да. — Неподалеку кто-то начал петь, но умолк после нескольких нот, словно внезапно вспомнив о чем-то. — Пришел Учитель и попросил у меня новый.

— Он объяснил почему?

Седые брови Гончара сдвинулись, а голос стал еще более глубоким.

— Учитель сказал мне, что наступило время великого бедствия. Я удивился, ибо не видел никаких признаков. Но когда он попросил у меня новый кувшин для свитков, я понял, что, если один из кувшинов разбился, это и есть признак. А потом, когда начались суета и крики, я узнал о гибели Кладовщика Сторикаи. Ведь каждый человек — сосуд Вор'д.

— А когда к вам приходил Учитель за новым кувшином? — спросил Эллери.

— Вчера во второй половине дня.

Как и все квинаниты, Гончар не указывал точное время. Но в его мастерской были старые деревянные часы с маятником и гирями (используемые, как объяснил Гончар, для расчета работы печей), а в его книге была отмечена просьба Учителя. Им удалось более-менее точно установить время визита Учители как половину пятого.

Через десять минут после убийства.

Когда Эллери собрался уходить, Гончар сказал ему:

— Я знал, что великое бедствие, которое было предсказано, произойдет при моей жизни, если я проживу отмеренный мне срок.

— Откуда вы об этом знали? — удивленно спросил Эллери.

Гончар указал на потолок рукой, испачканной глиной:

— Уже три года машины летают по небу все чаще и чаще. Разве это не знак великого бедствия, которое пало на Квинан?

— Это знак великого бедствия, которое пало на весь мир, — ответил Эллери.

Борода Гончара опустилась на широкую грудь.

— Да будет благословен Вор'д, — пробормотал он. — Во время бедствий и во время мира.

* * *

Запах опаленных копыт, с которым Эллери не сталкивался с детских лет, приветствовал его на следующей остановке вместе с более знакомым запахом свежих опилок. Юлиссис С. Грант только что подковал серую ослицу.

— Да будет благословен Вор'д, — поздоровался генерал Грант. — Я Плотник-Кузнец.

Он хлопнул ослицу по крупу, и она затрусила прочь. «Вол знает владетеля своего, и осел ясли господина своего…»[63]

Эллери ответил на приветствие, и несколько секунд оба молчали. Подмастерье сложил кузнечные мехи и занялся другим делом. Огонь тускло мерцал в печи. Перевоплощенный Грант подобрал кусок дерева — дышло, догадался Эллери — и начал отделять от него металлическую деталь.

— Хотя мои руки заняты, — сказал он, — уши свободны.

— Вы делаете ключи?

Плотник-Кузнец выдержал паузу, чтобы подумать, и снова взялся за работу.

— Когда ключи нужны, я их делаю. Но они нужны редко, поскольку у нас мало замков. Замки есть в кормушках, так как некоторые из наших животных очень хитрые, открывают щеколды зубами и едят больше, чем им полезно.

— А что еще у вас запирают на ключ?

Оказалось — очень немногое. Небольшое количество изготовляемого в долине пороха для подрывов пней и скал (Плотник-Кузнец, кажется, понятия не имел, что порохом можно пользоваться для других целей) запирали от детей и животных. Вяленое мясо запирали от койотов, иногда забредающих в Квинан. Из жилых домов замыкали на ключ только дом слабоумного карлика, ухаживающего за кладбищем, по причине страхов, которые бедняга был не в состоянии объяснить. Но спорить с ним никто не хотел, да и вреда от этого не было никакого.

И конечно, санктум.

Мозолистые руки застыли, и Эллери показалось, что в глазах Плотника-Кузнеца блеснули слезы.

— Когда вы в последний раз делали ключ от санктума?

— Я никогда его не делал.

— Тогда кто…

— Ключ, который находится у Учителя, сделал Смуэль — он был Плотником-Кузнецом очень давно.

— А мог кто-нибудь изготовить ключ без вашего ведома? Скажем, под покровом ночи?

Плотник-Кузнец выпрямился и бросил в корзину кусок металла, который отделил от дышла.

— Гость, — вежливо произнес он, — я стал Плотником-Кузнецом благодаря своему опыту, но мастерская мне не принадлежит. Любой может приходить сюда и работать когда угодно. К тому же мои обязанности часто призывают меня в другие места долины. Ты спрашиваешь, мог ли ключ быть изготовлен без моего ведома. А я отвечаю: почему бы и нет? Почему я должен об этом знать?

Эллери вздохнул. Это был другой мир, с другой шкалой ценностей. Полинезийские дикари ужасались тому, что капитаны европейских судов подвергают порке своих матросов, которые без разрешения отправляются вплавь на берег, чтобы найти себе женщину, так как им это казалось вполне естественным. При этом они крали с кораблей все, что плохо лежало, и удивлялись возмущению, которое вызывало их воровство.

— А Сторикаи работал недавно в этой мастерской? — терпеливо допытывался Эллери. — Мог Кладовщик изготовить ключ?

— Гость, — столь же терпеливо ответил Плотник-Кузнец, — я знал Сторикаи всю жизнь. Он часто бывал здесь, поскольку был Кладовщиком, а я часто бывал на складе, поскольку я Плотник-Кузнец. Видеть здесь Сторикаи было так же обычно, как видеть птицу на дереве. Он мог изготовить сотню ключей, и я бы об этом не знал. Но… — широкие плечи генерала Гранта поникли, — больше его никогда здесь не будет. Все люди должны умирать — мы приходим в этот мир, занимая места, оставленные ушедшими из него, и уходим сами, освобождая места для других. Но никто в Квинане никогда не умирал так, как умер Сторикаи, и, когда я думаю об этом, мое сердце болит.

Эллери достал целлофановый конверт с пуговицей, которую извлек из руки мертвого Кладовщика.

— Вы когда-нибудь видели эту пуговицу раньше?

Плотник-Кузнец колебался.

— Это пуговица Учителя, — сказал он наконец. — Большинство пользуется костяными или деревянными пуговицами. Члены Совета, Преемник и Управляющий носят роговые, И только Учитель носит пуговицы из металла. — Плотник-Кузнец указал на странный символ на пуговице, и Эллери внезапно понял, что это заглавная буква «И», выгравированная квинанитским шрифтом, так напоминающим «канцелярский почерк», который бытовал столетие тому назад на расстоянии шести тысяч миль отсюда. — Буква «N» означает «пятьдесят» — священное число, которым может пользоваться только Учитель. — Снова поколебавшись, он робко осведомился: — Гость, не должен ли ты вернуть ему пуговицу?

Но Эллери уже вышел из мастерской.

* * *

В ткацкой мастерской изготовляли шерстяные одеяла, и горьковатый плесневелый запах овчины висел в воздухе, как туман. Ткач стояла у станка. Это была крупная женщина, которая, при наличии сигары, могла бы сойти за Эми Лоуэлл[64].

Ее голос был мягким и мелодичным, Да, она умеет не только ткать, но и шить. Да, Учитель приходил к ней вчера во второй половине дня. Он сказал, что потерял пуговицу от своей мантии, хотя мог бы этого не говорить, добавила Ткач с печальной улыбкой, она сразу это заметила. Ткач сразу же пришила новую — у нее хранится запас металлических пуговиц для Учителя.

— В котором часу это было, Ткач? — спросил Эллери, чувствуя себя не в своей тарелке в присутствии лучащейся дружелюбием женщины.

— В котором часу? — Она сделала паузу. — Странно, что ты об этом спрашиваешь, Гость. Я мало внимания обращаю на время. Ведь ткать и шить — это не кипятить молоко. Когда у меня на сердце легко, челнок словно летит, а когда тяжело, как сейчас, станок становится тяжелым и работа идет медленно. Вчера, когда приходил Учитель, я мало думала о времени, так как работала над новым рисунком. Могу я показать его тебе?

На фоне шерсти цвета пустыни женщина ткала птицу из черной шерсти. Эллери прищурился, глядя на нее, пытаясь определить, является ли легкое искажение результатом несовершенства рисунка или его усталых глаз. Внезапно он понял. Здесь была изображена не сама птица, а ее тень на песке. Иллюзия была поразительной.

— Вы сами это сделали?! — воскликнул Эллери.

— Тебе нравится? Я очень рада. Да, я выткала это для моего… для Учителя.

Оговорка подсказала ему, что Ткач была одной из жен старика. По непонятной причине его пульс участился.

— Я не думала о времени, — продолжала женщина, — но Учитель спросил меня, который час. Поэтому я посмотрела на старые золотые часы, которые достались мне от отца, а ему от его отца. Внутри часов надпись, которую никто из нас не понимает, даже Учитель. «От 17-го полка. Вера-Крус, Серро-Гордо, Монтеррей, 1848».

Эллери закрыл глаза. Постыдное эхо прошлого — это было уже чересчур[65].

— Имеется в виду, — сказал он, тщательно подбирая слова, — экспедиция, совершенная за поколение до того, как была основана здешняя колония. Несколько групп людей отправились в Мексику — страну на юге. Очевидно, кто-то из вашей семьи — быть может, ваш прадед — командовал одной из таких групп, называемой 17-м полком. Впоследствии подчиненные подарили ему эти часы на память… Остальные слова — названия мест в Мексике.

Ткач кивнула. Ее глаза сияли.

— Я рада, что наконец узнала это. Должно быть, они очень любили его, если сделали такой ценный подарок. Спасибо, что объяснили мне. А теперь я отвечу на ваш вопрос. Учитель спросил меня, который час. Тогда часы показывали без четверти пять.

— Еще один вопрос, Ткач. У Учителя был с собой молитвенный кувшин?

— Нет. — Ее лицо снова помрачнело.

Только позже Эллери понял, что ошибался насчет причины ее печали.

* * *

Запахи весеннего утра щекотали ноздри Эллери, когда он шагал по тенистой аллее. Акация была покрыта белыми цветами. Повсюду виднелись маленькие розы, очевидно слишком давно не выращиваемые в цивилизованном мире, чтобы можно было определить их разновидность.

Эллери размышлял о странном поведении Учителя. Стал бы человек, которому было что скрывать, открыто идти к Гончару за новым молитвенным кувшином так скоро после того, как разбился старый, или — к Ткачу, чтобы пришить новую пуговицу?

К тому же оставался вопрос времени. Хотя квинаниты не были связаны строгим графиком, Учитель мог выпадать из универсального континуума не в большей степени, чем житель Лос-Анджелеса или Нью-Йорка. Где же был и что делал старик между половиной пятого, когда он посетил мастерскую Гончара, и без пяти пять, когда Эллери застал его в зале собраний над телом Кладовщика, покуда люди толпились снаружи?

В четыре тридцать Учитель вошел в гончарную мастерскую за новым молитвенным кувшином и, очевидно, сразу отправился в санктум поместить его на подставку, где ранее стоял разбившийся кувшин. Вся процедура едва ли могла занять больше пяти минут. В четыре сорок пять он шагнул в мастерскую Ткача, чтобы пришить новую пуговицу. На это также могло уйти не более пяти минут.

Таким образом, пятнадцать минут между половиной пятого и без пяти пять оставались необъясненными.

Что старик делал в это время?

* * *

Все еще размышляя, Эллери подошел к хижине Старейшин — мужа и жены, представлявших в Совете старшее поколение Квинана. Было невозможно угадать, сколько им лет. Эллери думал о них, как об Адаме и Еве, и не сомневался, что если бы обследовал их, то обнаружил бы отсутствие пупков.

Старики приветствовали его, улыбаясь беззубыми ртами, и старуха похлопала по свободному месту рядом с ней на скамье, покрытой овчиной, где они грелись на солнце.

Казалось, трагедия прошла мимо них. Возможно, они не поняли ее или уже забыли. Эллери не знал, с чего начать.

— Ты здесь, чтобы помочь нам, — нарушил молчание Адам. — И мы благодарны тебе. Да будет благословен Вор'д.

— Уилли рассказал нам, — добавила Ева.

Эллери недоуменно заморгал:

— Уилли?

— Учитель. В миру его звали Уилли.

Старая леди снова улыбнулась. Маленькая подробность, но весьма удивительная! Учитель, чья величавая фигура словно шагнула из Ветхого Завета, некогда был маленьким мальчиком по имени Уилли, носившим кружевной воротничок и катящим обруч по деревянному тротуару!

— Мы знали его всю жизнь, — сказал Адам.

— Тогда позвольте спросить, — отозвался Эллери. — Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы он лгал?

Ему не ответили. Возможно, старики погрузились в воспоминания о давно ушедшей эпохе газовых фонарей и гаваней с парусными судами.

Затем высохшие губы старухи дрогнули, и Эллери понял, что пара ошеломлена его вопросом.

— Лгал? — переспросила Ева. — Учитель?!

Ее муж раскачивался взад-вперед, словно в приступе боли.

Оба заговорили одновременно. Учитель никогда не лгал — даже по мелочам. Он просто не мог этого делать.

— Даже ради спасения своей жизни, Гость! — воскликнул Адам.

— Даже ради спасения своей жизни! — точно эхо, повторила Ева.

В голове у Эллери возникли строки из старой книги: «Наш хозяин разговаривает с ангелами!» — «Откуда ты знаешь?» — «Он сам сказал нам». — «Но, возможно, он солгал». — «Дурак! Разве ангелы стали бы говорить с лжецом?»

Но по какой-то причине Эллери не мог отмахнуться от этих заявлений с обычной улыбкой, как от следствия старческого слабоумия или сектантского невежества. С облегчением и одновременно с ужасом он чувствовал, что верит им безоговорочно.

Учитель не стал бы лгать даже по мелочам — даже ради спасения собственной жизни.

* * *

Остаток первой и всю вторую половину дня, пока солнце не подошло к горизонту, Эллери продолжал свое расследование. Скрипела мельница, по каналам бежала вода, мычали коровы, а старик продолжал говорить дрожащим голосом. Когда Эллери вернулся в свою комнату, его поджидал Управляющий.

— «Пойди к Гостю, — сказал мне Учитель, — спроси, есть ли у него какие-нибудь указания, и выполни их так, как если бы они исходили от меня», — заговорил Управляющий таким тоном, словно зачитывал какой-то перечень. — Поэтому я пришел к тебе, Гость, и спрашиваю, есть ли у тебя какие-нибудь указания. Я выполню их так, как если бы они исходили от самого Учителя.

Эллери хотелось ответить: «Есть указания. Ради бога, уходите отсюда и дайте мне поспать неделю, месяц, год!»

Но вместо этого он сказал:

— Да, Управляющий. Вызовите Совет, Учителя, Преемника и сами приходите в Дом Священного Собрания после вечерней пищи.

— Хорошо.

Управляющий повернулся, чтобы уйти.

— Подождите, — остановил его Эллери, удивляясь самому себе. — Разве вам не любопытно узнать причины этого вызова?

— Я пришел не для вопросов, а только для получения указаний.

— Вы бы пригодились в Вашингтоне, — вздохнул Эллери. — Причины таковы, и можете сообщить им это. Согласно законам и обычаям Квинана, этим вечером они должны заседать в суде.

* * *

В длинном зале было темно. Преемник зажег свечи вдобавок к единственной лампе, но Эллери казалось, будто они производят больше теней, чем света — пламя начинало плясать каждый раз, когда дверь открывалась, впуская очередного члена Совета. Темнота выглядела осязаемой — она напоминала Эллери массу из перемещающихся твердых тел, которую не сумел бы растопить и весь солнечный свет.

Ожидая, пока будут заняты места за длинным столом, Эллери думал о роли, которую собирался играть. Элрой-прокуратор — адвокат дьявола. (Если на то пошло, разве Сатана не был прокурором, обвиняя Иова?)[66] В Эдеме произошло жестокое убийство, и лидер общины с одобрения Совета поручил ему расследовать и предъявлять обвинение во имя правосудия.

Какой у них оставался выбор? В Квинане не было больше никого, обладающего знаниями в этой области.

И вновь в голове у Эллери мелькнула виноватая мысль, что ему следовало сообщить о преступлении властям. Но где были эти власти? Во всех аспектах, кроме географического, Квинан лежал за пределами границ Соединенных Штатов Америки.

«Королевские указы в Конноте не действуют», — гласила старая ирландская поговорка. Ни федеральные законы, ни законы штата никогда не действовали в Долине Квинана. А при отсутствии какой-либо власти народ не только имел право, но и был обязан временно установить собственную. И такая власть, существующая много десятилетий, могла даже не считаться временной. (Та часть Эллери, которая оставалась им самим, напоминала ему, что это всего лишь попытка оправдания, но другая часть, ставшая Элроем, одурманенная усталостью и печалью, не принимала это во внимание.)

В одном Эллери и Элрой были уверены. Это не инсценировка суда, не Звездная палата[67] и не толпа линчевателей, а справедливый суд, чей пристав собирался говорить.

Управляющий поднялся с места.

— Мы собрались здесь, — заговорил он сухим, лишенным модуляций голосом, — чтобы заседать в суде согласно законам и обычаям Квинана.

После чего он вновь сел.

Опять воцарилась тишина.

Эллери ожидал вопросов, возражений — чего-то, на чем он мог бы построить вступительную речь. Не пытались ли они своим молчанием воспрепятствовать ему в выполнении ими же возложенной на него задачи? Пассивное сопротивление? Несмотря на усталость, он почувствовал досаду. К чему задержки? Нежелание смотреть в лицо фактам не может их опровергнуть.

Постепенно Эллери начал чувствовать сходство происходящего с мертвой тишиной на собрании квакеров, безмолвной молитвой в ортодоксальной синагоге или ожиданием паствы первых слов имама в мечети. Однако по длине молчание превосходило все упомянутые процедуры и стало таким напряженным, что он не мог различить даже малейшей дрожи ресниц или ноздрей. Казалось, все, наподобие йогов, впали в транс, от которого их могла пробудить только труба Страшного суда.

На миг Эллери почувствовал себя одним из галлов, ворвавшихся в Рим и с благоговейным страхом смотрящих на седобородых сенаторов, сидевших так спокойно, что варварам они казались полубогами или статуями…

Но Эллери пришел в себя, и ему открылась правда. Ибо покуда он стоял в этом безмолвном зале перед неподвижной группой, досада, беспокойство и сомнения улетучивались, а туманная пелена спадала с глаз. Эллери понял цель этого сосредоточенного молчания. Оно приносило в умы и сердца сидящих здесь мир и покой.

Управляющий снова поднялся, но странный взгляд Учителя оставался прикованным к лицу Эллери.

— Гость, — заговорил Управляющий совсем иным голосом — голосом человека, а не робота, — расскажи нам о том, что ты узнал и что, по-твоему, мы должны делать. А мы будем слушать, размышлять и судить.

Он опять занял свое место.

Эллери окинул спокойным взглядом фигуры сидящих вокруг стола. Позднее он осознал, что это спокойствие было самовнушением с целью если не рассеять, то замаскировать предельную усталость. Он ощущал иллюзорное тепло, которое испытывает человек, замерзающий до смерти.

* * *

— Убийство… — начал Эллери и тут же осекся.

Действительно ли среди слушателей пробежала дрожь при этом слове, никогда ранее не произносимом в преддверии святилища мира и любви, или ему это только показалось?

— Позвольте сначала объяснить вам, что такое «убийство», — вновь, заговорил Эллери. — В этой комнате недавно лишили жизни человека… — (в самом ли деле все покосились на то место на полу, где новая травяная циновка скрывала пролитую кровь, или же снова ему это почудилось?) — и этот человек не был обвинен ни в каком преступлении, не был судим, осужден и приговорен к смерти в соответствии с законом. Лишение человека жизни без санкции суда и должной процедуры именуется убийством. Кладовщик Сторикаи был убит.

Слушатели сидели молча и неподвижно.

— Прежде чем обвинить кого-либо в убийстве, необходимо продемонстрировать три фактора, связывающие это лицо с преступлением. Эти три фактора — возможность, средства и мотив. Возможностью, — Эллери поднял палец, — в случае смерти в результате физического нападения на жертву — является доказательство, что обвиняемый или подозреваемый присутствовал на месте преступления во время его совершения или что он мог там присутствовать. Под средствами, — он поднял второй палец — подразумевается доказательство, что обвиняемый или подозреваемый располагал орудием, которым было совершено убийство. Мотивом, — Эллери поднял третий палец, — служит доказательство того, что обвиняемый или подозреваемый имел причину желать смерти жертвы.

Он сделал паузу. По бесстрастным лицам слушателей было трудно судить, понимают ли они его.

— Сначала я попытаюсь доказать возможность, — продолжал Эллери. — Пусть Мельник подойдет и сядет на это место. — Он указал на табурет, который Преемник по его просьбе поставил возле места во главе стола.

Мельник поднялся и шагнул вперед. Это был крепкий, могучий и широкоплечий мужчина с рыжими бровями и бородой, испачканными мукой. Тяжело дыша, он опустился на табурет.

— Что произошло вчера, когда вы закончили помол? — обратился к нему Эллери.

Мельник потер руками виски, словно это были жернова, и ответил громким голосом человека, привыкшего перекрикивать поток воды, приводящий в движение мельничное колесо, и хлопанье крыльев ветряка:

— Я упаковал первую порцию новой муки в белый мешок, как велит обычай, взвалил его на плечо… — он неуклюже это продемонстрировал, — и понес в священный дом, чтобы Учитель благословил его.

— В котором часу это было?

В котором часу? Незадолго до четверти пятого. Откуда он знает? Потому что посмотрел на водяные часы, прежде чем покинуть мельницу.

— Отлично. Что вы сделали, когда принесли первый мешок новой муки к Дому Священного Собрания?

Мельник уставился на него:

— Позвонил в колокол — что же еще? Но ответа не было, поэтому я не мог войти. Так как Учителя не было здесь — иначе он бы подошел к двери, — я начал возвращаться на мельницу.

— Начали?

Мельник объяснил, что успел пройти только небольшое расстояние и свернуть к деревьям, когда услышал шаги и обернулся. Это был Кладовщик Сторикаи, спешащий к священному дому.

— Я собирался окликнуть его и предупредить, что Учитель не отвечает на звонок, но прежде, чем успел заговорить, Сторикаи подошел к двери, огляделся вокруг, как будто…

— Как будто не хотел, чтобы его заметили?

Мельник с благодарностью кивнул:

— Это так, Гость.

— Сторикаи видел вас?

— Не думаю. Я был в тени деревьев.

В тени… Желтоватые фитили тлели, и воск стекал по свечам, подобно слезам. Тени извивались на стенах помещения.

— И что же тогда сделал Сторикаи?

Мельник переводил взгляд с одного лица на другое. Его голос стал хриплым и дрожащим. Кладовщик совершил грех. Он открыл дверь священного дома, не позвонив в колокол, и вошел, не дожидаясь разрешения — фактически, когда Учителя не было в доме.

— Он совершил грех, — повторил Мельник.

— Благодарю вас, — сказал Эллери. Мельник тяжело поднялся и вернулся на свое место. — Водовоз?

Водовоз встал и шатнул вперед. Он был высоким, молодым и худощавым, его смуглое бородатое лицо, загорелые руки и одежда поблескивали от влаги. Его внешний облик напомнил Эллери саламандру.

— Вчера во второй половине дня, — ответил Водовоз на вопрос Эллери, — я начал чистить колодец напротив священного дома. Находясь в колодце, я слышал, как звонил колокол, и стал подниматься, чтобы попросить звонившего помочь мне вытянуть ведро. Но я поскользнулся и услышал, как этот человек — очевидно, это был Мельник — уходит. Потом я услышал, как подошел кто-то еще, высунул голову из колодца и увидел… — Он остановился, чтобы вытереть мокрый лоб влажной рукой.

— И что же вы увидели, Водовоз? — спросил Эллери.

— То, о чем говорил Мельник. Я увидел, как Сторикаи вошел в священный дом, не позвонив и не дожидаясь, пока его впустит Учитель.

Эллери посмотрел на патриарха. Казалось, старик не замечает никого и ничего. Его лицо выражало великое спокойствие, глаза, отражающие пламя свечей, словно сосредоточились на чем-то, находящемся за пределами каменных стен дома.

Подобное отсутствие интереса удивляло Эллери. Неужели Учитель равнодушен к цели этой беспрецедентной процедуры? Или же это была покорность судьбе?

— Водовоз, в котором часу вы видели Сторикаи, входящего без разрешения в Дом Священного Собрания?

— Около четверти пятого, Гость.

— Вы говорите так потому, что такое время назвал Мельник, или потому, что знаете его сами?

— Знаю сам, — спокойно ответил Водовоз, — по наклону тени в колодце.

— Можете вернуться на ваше место, Водовоз. — Подождав, пока «саламандра» скользнет назад на скамью, Эллери обратился к неподвижным фигурам за столом: — Итак, благодаря показаниям Мельника и Водовоза мы знаем, что Кладовщик вошел в священный дом в четверть пятого. Спустя сколько времени он был убит? Через пять минут. Я знаю это, так как на запястье Кладовщика были мои часы, которые я одолжил ему на время своего пребывания в Квинане. Эти часы разбились от удара молотком, когда Сторикаи поднял руку, защищаясь от убийцы.

Эллери вынул из кармана часы и показал их.

— Как видите, стрелки остановились на двадцати минутах пятого — как я говорил, спустя пять минут после того, как Сторикаи вошел в священный дом.

Убедившись, что все разглядели положение стрелок, он спрятал часы в карман.

— Теперь я вызываю Плодовода.

Плодовод был мужчиной средних лет, долговязым, как кукурузный стебель, с черными ногтями от постоянного копания в земле. Он говорил неуверенно, как могло бы говорить растение, имей оно дар речи.

Вчера во второй половине дня, сказал Плодовод, он навестил больного Раба и пробыл у него около четверти часа, молясь вместе с ним и рассказывая ему о посевах. Плодовод покинул дом Раба, когда туда пришел Учитель. Благодаря имеющимся в доме часам он знал, что пришел в три и ушел в четверть четвертого.

— Ты знаешь, Гость, что в часах Раба живет маленькая птичка? — продолжал Плодовод. — Она должна выходить и называть время, но уже давно этого не делала.

— Я этого не знал, Плодовод, — серьезно отозвался Эллери. — Благодарю вас. А теперь я вызываю Скотовода.

Скотовод был согбенным стариком с большой окладистой бородой и кожей цвета сушеного абрикоса. Его глаза щурились под кустистыми бровями, словно от яркого солнца. На вопросы Эллери он отвечал либо мычанием, либо хрюканьем.

— Что вы делали вчера во второй половине дня, Скотовод?

Мычание.

— Вы навещали Раба?

Хрюканье, сопровождаемое кивком.

— Когда вы вошли в дом Раба?

Хрюканье.

— До четырех или после?

Неразборчивое мычание.

— Насколько я понял вчера, вы пришли туда незадолго до четверти пятого. Это так?

Кивок.

— Вы застали там Учителя?

Кивок.

— И Учитель ушел из дома Раба после вашего прихода?

Кивок.

— Сразу же?

Хрюканье, мычание, кивок.

— Спасибо, это все. — Эллери повернулся к Учителю: — Можно доставить сюда Раба?

Теперь он видел, что, несмотря на отстраненный вид, патриарх наблюдает за происходящим. Старик сразу же кивнул Преемнику, который быстро вышел из священного дома. Должно быть, Раба уже приготовили к доставке, так как через пару минут дверь открылась снова, впустив запыхавшегося Преемника. Он что-то сказал, Мельник и Водовоз поднялись, вышли наружу и тотчас же вернулись, неся Раба. Кто-то — вероятно, Плотник-Кузнец — соорудил для него подобие паланкина, в котором полулежал больной.

Преемник указал на место в конце стола, Мельник и Водовоз поставили туда носилки, и все трое вернулись на свои места.

Раб казался таким же старым, каким был (но не казался) Учитель. Изрытая глубокими морщинами темная кожа, словно натянутая на скелет, придавала ему вид полумертвой, растрескавшейся земли пустыни. Только глаза — черные, блестящие, как у птицы, и немигающие — были живыми. Рабу, который больше не был рабом, оказались присущи достоинство и любопытство. Птичьи глаза, пробежав по собравшимся, остановились на лице Эллери.

— Благодарю тебя. — Эллери понял, что тихий шепелявящий голос выражает благодарность за то, что его обладателя доставили в Дом Священного Собрания на заседание Совета, явно последнее для него. — Я готов.

— Я не утомлю вас… — Эллери собирался сказать «Раб», но слово застряло у него в горле. — У меня всего несколько вопросов.

Он быстро расспросил старца о вчерашнем визите к нему Плодовода, Учителя и Пастуха и получил подтверждение времени их прихода и ухода.

— Еще один вопрос, — сказал Эллери. — Вы больны и прикованы к постели. Как же можете замечать и запоминать время с такой точностью?

Ему показалось, что поблекшие губы старика тронула едва заметная улыбка.

— Мне осталось так мало времени, — ответил Раб, — что я слежу за ним, как молодой человек следит за своим врагом.

— Больше у меня нет вопросов. Если хотите, чтобы вас отнесли домой…

— Я бы хотел остаться. — Раб посмотрел на Учителя, и во взглядах, которыми они обменялись, было столько боли и сострадания, что Эллери отвернулся.

— А теперь, — обратился он к Совету, — мы переходим к алиби Учителя.

— А-ли-би? — переспросил Управляющий. — Такое слово нам незнакомо, Гость.

Эллери увидел подтверждение на лицах остальных. Он объяснил им смысл слова в простейших терминах и, видя, что они поняли, продолжал:

— Алиби Учителя окончилось в тот момент, когда он вышел из дома Раба, что произошло в пятнадцать минут пятого. Оттуда всего несколько шагов до Дома Священного Собрания, и если бы Учитель вернулся сюда сразу же, то пришел бы незадолго до двадцати минут пятого — времени убийства Кладовщика. Я расспрашивал всех. Никто не помнит, что видел Учителя между пятнадцатью и двадцатью минутами пятого.

Эллери старался не смотреть на патриарха.

— Если кто-нибудь из присутствующих теперь вспомнил, что видел Учителя в это время, или слышал, что кто-то другой видел его, пусть скажет об этом немедленно.

Он умолк. Ни в длинном зале, ни снаружи не раздавалось ни звука. Эллери слышал только биение собственного сердца.

Почувствовав щекотание в носу, он достал носовой платок и вытер вспотевший лоб.

— Таким образом, установлено, что Учитель мог находиться здесь, в этой комнате, на месте преступления, в двадцать минут пятого — в тот момент, когда Кладовщик Сторикаи получил смертельный удар.

Никто не шелохнулся — все словно окаменели. «О чем ты говоришь? — казалось, вопрошали их лица. — Что ты имеешь в виду? В твоих словах должен быть какой-то смысл, хотя для нас они ничего не значат».

Все тяжкое бремя происходящего легло на плечи Эллери. Никто из них не мог помочь ему сдвинуть его хотя бы на один дюйм вправо или влево.

Оставалось обратиться к источнику проблемы.

— Учитель, — заговорил Эллери, — вчера из дома Раба вы сразу отправились в священный дом?

Взгляд старика устремился на него.

— Это так, Квинан, — спокойно ответил он.

Все разом вздохнули.

— И вы находились в священном доме до того, как Сторикаи был убит молотком?

— Это так, Квинан.

Снова всеобщий вздох.

Чувствуя головокружение, Эллери оперся ладонями на стол. Все это выглядело излишне театрально и напыщенно. К чему это собрание, допрос свидетелей, утомительная реконструкция графика передвижений Учителя, когда было достаточно задать патриарху простой вопрос: «Вы убили Сторикаи, Учитель?» — и получить правдивый ответ? Учитель не смог бы солгать.

Эллери уже повернулся к старику и открыл рот, но вовремя спохватился. Какова бы ни была причина — странность места и населяющих его людей, его собственная усталость, близость окружающей долину пустыни, — он стал другим человеком с тех пор, как прибыл сюда. Обвинение, основанное только на свидетельстве обвиняемого против самого себя, было не цивилизованной процедурой, а инквизицией. Ведь это не дуэль между Учителем и Гостем, а поиски истины. Ибо что есть истина? «Если я буду убеждать тебя, обращай больше внимания на истину, нежели на Сократа, а если тебе покажется, что я говорю правду, соглашайся с этим, но, если нет, возражай мне, дабы в своем рвении я не обманул самого себя и тебя и, подобно пчеле, не оставил за собой свое жало»[68]. А ему предстояло убедить Совет и народ Квинана. Истина может дойти до их сердец с помощью веры, но в таком ужасном деле она должна дойти и до их ума, а это возможно только с помощью доказательств.

Эллери окинул взглядом лица сидящих за столом.

— Установлено, что Сторикаи вошел в священный дом в четверть пятого и получил смертельный удар в двадцать минут пятого. Установлено также, что Учитель появился здесь между приходом и гибелью Сторикаи. Следовательно, Учитель имел возможность совершить преступление. Есть и другие доказательства этого.

Эллери достал из кармана целлофановый конверт с металлической пуговицей, которую нашел в руке Сторикаи.

— Эту пуговицу я изъял из мертвой руки Кладовщика. Я передам ее вам, чтобы вы могли рассмотреть ее как следует.

Он вручил пуговицу Управляющему, который передал ее Преемнику так быстро, словно она обжигала ему пальцы. Эллери наблюдал, как пуговица переходит из рук в руки, оставляя за собой боль.

Когда она вернулась к нему, он сказал:

— Само присутствие металлической пуговицы в руке убитого говорит о ее значении. Обрывки ниток свидетельствуют, что Сторикаи оторвал пуговицу от одежды, к которой она была пришита, во время борьбы, стоившей ему жизни, — оторвал от одежды человека, с которым боролся. — И Эллери добавил, ненавидя самого себя: — Это помещает обладателя пуговицы на место преступления в тот момент, когда оно происходило. А кто в Квинане носит металлические пуговицы на одежде? И кто недавно пришивал новую пуговицу?

Кто-то издал сдавленный возглас.

— Я вызываю свидетелем Ткача.

Женщина, опустив голову, медленно подошла к табурету, но осталась стоять. Эллери вновь пришлось озвучивать не только вопрос, но и ответ. Да, она пришивала новую металлическую пуговицу со священным символом «N» на мантию Учителя без четверти пять — всего через двадцать минут после убийства. Женщина нехотя произнесла «да» и вернулась на свое место походкой старухи.

Эллери тоже ощущал дрожь в ногах и с трудом заставил себя повернуться к Учителю.

— Вы признаете, Учитель, что пуговица, найденная в руке Сторикаи, оторвалась от вашей одежды?

— Да, — спокойно ответил патриарх.

Оглядевшись вокруг, Эллери увидел, что собравшиеся разделяют его чувства. Лица их уже не были окаменевшими — на них отражались понимание, боль и страх. Страх за себя? Нет. Они страшились за своего Учителя.

Эллери вынудил себя снова посмотреть на старика, и увиденное потрясло его куда сильнее того, что он ожидал увидеть. Ибо чеканное лицо обвиняемого выражало безмятежность, которая могла быть только следствием душевного покоя.

Эллери отвернулся, все еще испытывая ненависть к самому себе.

— А теперь, — заговорил он и сделал паузу, чтобы унять дрожь, — теперь мы должны взвесить второй из трех факторов подтверждения вины — средства.

* * *

Чтобы установить свои умозрительные весы, Эллери реконструировал res gestae[69] — ночные кражи ключа Учителя, доказательства попытки проникновения в санктум с помощью не подошедшего к замку дубликата ключа и так далее, — а также некоторые детали самого убийства. Он описал раны на лбу и затылке Кладовщика, рассказал о крошках обожженной глины в его волосах, об окровавленном молотке рядом с телом, о дубликате ключа в кармане Сторикаи, о незапертой двери санктума, о сдвинутом кувшине, о неровных стопках монет в ковчеге, о пурпурном осколке под ним и пятне крови в углу.

— Позвольте суммировать то, что все это означает, — продолжал Эллери. — Кладовщик тайно изготовил дубликат ключа от санктума, чтобы проникнуть в комнату, запретную для него и для всех, кроме Учителя. Делая это, он мог преследовать лишь одну цель — украсть казну Квинана. Сторикаи подошел к двери священного дома, огляделся вокруг, не заметил наблюдающих за ним Мельника и Водовоза и вошел, не позвонив и не дожидаясь разрешения. После этого он поспешил к двери запретной комнаты, отпер ее дубликатом ключа, вошел и начал доставать серебряные монеты из ковчега.

Теперь все склонялись к нему, как растения к солнцу.

— В этот момент некто — будем называть его Очевидцем — заметил открытую дверь санктума и кого-то внутри, подошел к комнате, увидел Кладовщика, крадущего монеты, в приступе гнева схватил с подставки один из кувшинов со свитками и обрушил его на голову Сторикаи — точнее, на затылок, так как Очевидец нанес удар сзади. Кувшин разбился, осколки рассыпались вокруг, а один из них отлетел под ковчег. Сторикаи рухнул на пол и, падая, задел головой угол ковчега.

По залу пронесся медленный свистящий вздох.

— После этого, — продолжал Эллери, — Очевидец, должно быть, выбежал из санктума, возможно, чтобы позвать на помощь. Но Кладовщик почти сразу же пришел в себя от удара кувшином, вскочил на ноги, побежал за Очевидцем, догнал его возле этого стола и, боясь разоблачения совершенного им акта святотатства, попытался убить Очевидца. Они боролись молча, и во время борьбы Очевидец смог схватить молоток, оставленный Учителем для Преемника на этом столе, и, защищая свою жизнь, ударить им Кладовщика. Обороняясь, Сторикаи поднял руку, и удар пришелся на часы на его запястье, остановив их в двадцать минут пятого. Второй удар обрушился на лоб Сторикаи. Третьего не понадобилось.

От горящего фитиля отделился кусочек и упал в лужицу разжиженного воска, из которой поднималось пламя, где продолжал гореть сам по себе, словно живя самостоятельной жизнью.

— Такова картина преступления, — снова заговорил Эллери. — Теперь что касается происшедшего потом. Будем двигаться шаг за шагом. Первое, что должен был сделать Очевидец, убив Кладовщика, — это вернуться в санктум, чтобы привести комнату в порядок. Он подобрал осколки кувшина и избавился от них, не заметив кусочек под ковчегом. Также он должен был заменить разбитый кувшин целым и наполнить его рассыпавшимися свитками. Кто же это сделал? Я прошу Гончара подойти сюда.

Гончар двинулся вперед. Он уже не походил на Бернарда Шоу; еле волоча ноги, словно сгибаясь под тяжким грузом, старик обошел стол и с трудом опустился на табурет.

— Кое-кто приходил к вам вчера за молитвенным кувшином, чтобы заменить им разбитый. Кто это был?

Борода Гончара дрогнула, и он открыл рот, но ничего не сказал.

— Кто, Гончар? — От напряжения голос Эллери звучал резко.

На этот раз раздался сдавленный, нечленораздельный звук.

— Кто?! — крикнул Эллери.

— Учитель!.. — с трудом вырвалось из горла Гончара.

Послышался негромкий плач, похожий на причитание по покойнику, и Эллери, которому хотелось присоединиться к этому плачу, вынужден был ждать, когда он стихнет. Никто не смотрел на Учителя — даже Эллери.

— В котором часу Учитель пришел в вашу мастерскую, Гончар, и попросил новый молитвенный кувшин для санктума?

— В половине пятого.

— Через десять минут после убийства Сторикаи.

Эллери махнул рукой, и Гончар поплелся на свое место.

— Таким образом, — продолжал Эллери, — мы связали Учителя с оружием, которое всего лишь оглушило жертву, — с разбитым кувшином. Теперь подумаем об оружии, лишившем Сторикаи жизни, — о молотке.

Он поднял с пола завернутый молоток и начал разворачивать его, но ткань прилипла к засохшей крови, и ему пришлось оторвать ее с треском, от которого остальные вздрогнули. На молотке все еще виднелись кровавые пятна.

— Вчера в этой комнате я снял отпечатки пальцев у всех присутствовавших — у мертвого Кладовщика, Учителя, Преемника, Управляющего и одиннадцати оставшихся членов Совета. Вы это помните?

Да, они не могли забыть эту маленькую тайну внутри большой тайны. Но понимали ли они значение отпечатков?

— Вы знаете, почему я заставил каждого из вас приложить пальцы к штемпельной подушечке, а потом к листу бумаги?

Этого они не знали.

— Тогда я объясню вам. Поднимите руки и посмотрите на кончики ваших пальцев. — Члены Совета с сомнением смотрели на Эллери, но, когда Летописец поднял руки и посмотрел на них, сделали то же самое. — Смотрите внимательно. Видите маленькие линии, петельки и завитки, складывающиеся в определенный рисунок? — Все кивнули. — Этот рисунок можно перенести с пальцев на другую поверхность — особенно легко на сухую и гладкую. Вероятно, вы видели отпечатки ваших пальцев или пальцев ваших детей на стене?

— Все это нам известно, Элрой, — внезапно заговорил Летописец. — Но что это означает?

— Смысл в том, Летописец, что отпечатки любых двух человек в мире не могут оставить одинаковый рисунок — даже если они однояйцевые близнецы. Во внешнем мире были собраны миллионы отпечатков пальцев людей всех народов, рас и цветов кожи, и никогда отпечатки одного человека не совпадали в точности с отпечатками другого. Таким образом, можно сказать, что каждый человек носит на пальцах со дня рождения до самой смерти и даже после нее, пока тело не рассыплется в прах, серию признаков, по которым его можно отличить от всех других людей в мире. Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

Судя по их сдвинутым бровям, они действительно пытались понять. Или поверить? Ибо все могло свестись к вопросу не понимания, а веры.

— Вы должны верить мне, — сказал Эллери. — Ведь я Элрой Квинан, чей приход во время великого бедствия был предсказан. — «Да простит меня за это Бог», — подумал он. — Теперь мы переходим к взвешиванию средств и сначала должны положить на весы отпечатки пальцев.

Эллери поднял молоток, держа его за края бойка и дно рукоятки.

— Вы увидите, что, когда я посыплю рукоятку белым порошком и осторожно сдую его, на рукоятке останутся отпечатки пальцев руки, которая сжимала ее, убивая Кладовщика.

Он положил молоток на стол и потянулся за своим несессером. Отпечатки забелели на темном дереве рукоятки. Эллери взял лист черной бумаги.

— Учитель, вы позволите мне снять отпечатки пальцев вашей правой руки?

Молчание было таким напряженным, что царапало слух. Но лицо Учителя оставалось безмятежным.

— Пусть будет так, как ты хочешь, Элрой, — ответил он.

Эллери взял руку старика — она была теплой и спокойной. «Если я забуду тебя, Иерусалим…»[70] Квин прижал пальцы патриарха к черной бумаге, проявил отпечатки белым порошком, положил бумагу рядом с молотком и достал лупу.

— Я хочу, чтобы вы все встали и по очереди посмотрели через увеличительное стекло на отпечатки, которые я снял у Учителя, а потом на отпечатки убийцы на молотке. Вы увидите, что они одинаковые.

Но увидят ли они? Примитивные народы, ранее не знакомые с фотографией, часто не могли узнать близких людей или предметы, запечатленные камерой. Здесь могло произойти то же самое. Когда члены Совета и остальные обследовали друг за другом отпечатки через лупу, некоторые из них кивали, а некоторые качали головой. Тем не менее Эллери подождал, когда они снова сядут, и сказал:

— Таким образом, благодаря отпечаткам Учителя на молотке мы знаем, что он, и только он, мог воспользоваться им для убийства Кладовщика. Это доказано. Но так ли это?

Удушливая пелена усталости вновь сковала Эллери, и ему приходилось бороться, освобождаясь от нее. Он повернулся к старику:

— Учитель, это вы после убийства собрали осколки разбитого кувшина и отправились к Гончару за новым?

— Это так, Элрой, — ответил старик.

— И ваша правая рука держала этот молоток?

На сей раз последовала небольшая пауза, прежде чем Учитель повторил тем же спокойным голосом:

— Это так, Элрой.

Рот Эллери наполнился желчью, и он судорожно сглотнул.

— Итак, мы установили, что Учитель имел возможность и средства для убийства Кладовщика — что он был здесь и его рука держала молоток. Теперь мы должны взвесить третий и последний фактор виновности — мотив.

* * *

Украв ключ Учителя от санктума и сделав по нему дубликат, Сторикаи согрешил намерением, — продолжал Эллери. — Но после этого он стал грешить фактически, совершив три преступления против Квинана и Учителя.

Сторикаи вошел в священный дом, не позвонив в колокол и не будучи впущенным туда Учителем, — это было первое преступление. Он вошел в запретную комнату, куда имел право входить только Учитель, — это второе преступление. И он наложил свои алчные руки на казну — это третье преступление.

Таким образом, на протяжении пяти постыдных минут Кладовщик Сторикаи согрешил против всех вас, его братьев в Квинане, в целом, а также против своего и вашего Учителя в частности. Надеюсь, вы понимаете, что Учитель, каким бы мудрым и почтенным он ни был, остается человеком из плоти и крови, подверженным тем же слабостям, что и все мы. Что, застав Сторикаи в процессе свершения трех грехов против законов и обычаев Квинана, ваш Учитель не справился с великим гневом и обрушил его на грешника с помощью тех орудий, которые оказались под рукой, — кувшина и молотка.

Эллери посмотрел на два ряда лиц, уверенный, что теперь, наконец, он увидит на них согласие и даже облегчение. Но перед ним были те же смущенные и испуганные люди.

В чем же дело?

— И теперь, — снова заговорил он, — я больше не могу откладывать самый важный вопрос.

— Найди правду, и мы будем… — сказал Учитель. Он добавил что-то еще, но Эллери не был уверен, сказал ли старик «в безопасности» или «спасены».

Ладно, это не имеет значения. Эллери набрал воздух в легкие:

— Учитель, вы убили Кладовщика Сторикаи?

Патриарх ответил сразу же, и его ответ так потряс Эллери, что ему пришлось опереться на стол.

— Ты так говоришь, — прозвучал глубокий голос Учителя.

Члены Совета собрались в конце стола, о чем-то вполголоса споря. Очевидно, им не удалось прийти к согласию, так как Летописец подошел к Управляющему и что-то шепнул ему на ухо. Управляющий кивнул и обратился к Эллери:

— Меня попросили сказать тебе, Элрой, что некоторые члены Совета в недоумении насчет рисунков на молотке, которые ты называешь отпечатками пальцев. Они говорят: «Элрой утверждает, что отпечатки на молотке те же, что Учитель оставил на бумаге, но мы не можем быть уверены, что эти черточки и петельки одинаковые. Как же Элрой может быть в этом уверен? В таком серьезном деле не должно быть сомнений».

Эллери устало повернулся к Преемнику, который почти все время сидел неподвижно, как окаменелый.

— Пожалуйста, дайте мне несколько листов бумаги.

Ему пришлось повторить просьбу, поскольку Преемник, кажется, не только окаменел, но и оглох. Молодой человек вздрогнул, густо покраснел, поспешил в скрипториум и вскоре вернулся с бумагой.

Эллери раздал по листу каждому члену Совета. Теперь их было только десять, так как Раба отнесли домой — он был слишком болен, чтобы и дальше оставаться в зале собраний.

Обойдя вокруг стола и сняв у всех членов Совета отпечатки пальцев, Эллери сказал:

— Теперь перед каждым из вас лежит лист бумаги с отпечатками его пальцев. Я прошу вас сделать следующее. Пусть каждый нарисует на своем листе под отпечатками тайный знак — круг, крест, маленькое дерево, — какой угодно. Только не говорите и не показывайте мне, какой знак вы нарисовали. — Он полез в несессер и бросил на стол несколько карандашей. — Можете передавать карандаши друг другу. А сейчас я повернусь спиной, чтобы не видеть, что вы делаете. — Эллери осуществил свое намерение. — Поставьте на бумаге знаки и запомните, какой именно вы нарисовали.

Он терпеливо ждал, слыша за спиной шарканье ног, тяжелое дыхание и шелест одежды.

— Готово?

Звуки прекратились.

— Да, — ответил Управляющий. Эллери не стал поворачиваться.

— А теперь, Управляющий, соберите листы с отпечатками.

— Я сделал это, — вскоре сообщил Управляющий.

— Перемешайте листы, чтобы я не мог догадаться по их порядку, кому какой принадлежит.

— Это тоже сделано, Элрой, — после очередной паузы сказал Управляющий.

Эллери повернулся. Десять листов лежали на столе аккуратной стопкой. Под озадаченными взглядами присутствующих он придвинул табурет, сел и достал из кармана пятнадцать наборов отпечатков пальцев, снятых вчера, — на каждом была обозначена должность обладателя отпечатков. Эллери взял верхний лист из стопки с неидентифицированными опечатками и сравнил его с верхним листом идентифицированной серии. Отпечатки не совпали, и он перешел ко второму, а затем к третьему листу из старого комплекта. Отпечатки на четвертом листе были теми, которые он искал.

Эллери поднял лист с неидентифицированными отпечатками и тайным знаком. Все смотрели на него затаив дыхание.

— Здесь у меня лист с отпечатками пальцев и знаком из восьми линий, образующих квадрат в квадрате. Утверждаю без всяких сомнений, что отпечатки на этой бумаге оставлены Ткачом! Этот так? Говорите, Ткач, это ваши отпечатки?

— Да, — испуганно выдохнула женщина, — так как квадрат в квадрате — мой знак.

За длинным столом послышался удивленный шепот, но Эллери прекратил его властным жестом:

— Я только начал, — И он стал сравнивать второй лист из пачки с тайными знаками с идентифицированной серией. Все снова затаили дыхание. Наконец Эллери поднял второй лист. — Эта бумага помечена волнистой линией, какую рисуют дети, изображая воду. Боюсь, нарисовавший этот знак пытался ввести меня в заблуждение, ибо вода наводит на мысль о Водовозе. Но в действительности это ваши отпечатки, Летописец. Не так ли? Говорите!

Летописец смущенно почесал бороду.

— Ты прав, Элрой.

Остальные отпечатки были идентифицированы так же легко. Водовоз нарисовал маленький домик, Плодовод — два сцепленных круга, Гончар — три креста, Мельник — животное, в котором Эллери по огромному вымени опознал: корову, и так далее.

— Как видите, — сказал Эллери по окончании процедуры, — человек, умеющий читать отпечатки пальцев, не может ошибиться при их сравнении. Отпечатки на молотке оставлены рукой Учителя.

Он не смотрел на патриарха, который во время демонстрации не проронил ни слова.

Снова они отошли посовещаться в дальний конец стола. Снова Эллери смотрел на них затуманенным взором, поддерживая голову дрожащими руками. Вскоре Ткач заплакала. Летописец встал, поманил к себе Управляющего и заговорил с ним так тихо, что тому пришлось наклониться, чтобы слышать.

Бледный Управляющий медленно вернулся к Эллери, который с трудом заставил себя заговорить.

— Каков их вердикт? — спросил он. — Если только они смогли его вынести.

И тут же ему показалось глупостью воображать, что они способны обвинить своего лидера. Все это выглядело напрасным фарсом.

— Они пришли к единому мнению, — хрипло отозвался Управляющий. — Учитель виновен в смерти Кладовщика Сторикаи.

Внезапно самообладание покинуло его, он закрыл лицо руками и начал раскачиваться взад-вперед.

Это послужило сигналом для остальных. Две женщины — Ткач и Ева — разразились бурными рыданиями; старуха рвала на себе волосы и била себя кулаками в грудь. Из глаз мужчин текли слезы, падая в бороды. Некоторые опустили голову на стол, стиснув ее руками.

Юный Преемник рыдал поистине душераздирающе. Его тело судорожно дергалось. Учитель утешал его, словно испуганного ребенка, гладя по волосам и что-то шепча на ухо. Постепенно рыдания перешли в всхлипывания, а потом прекратились вовсе.

Когда наступила тишина, Эллери снова обратился к Управляющему.

— И каков же приговор? — спросил он. Управляющий смотрел на него влажными покрасневшими глазами:

— Хотя решение Совета не может быть отменено, Совет не вправе выносить приговор.

— Тогда кто же… — начал Эллери.

— Только Учитель, — прошептал Управляющий.

«Господи! — подумал Эллери. — Я забыл об этом!»

Учитель выпрямился и посмотрел на них. Все сразу же встали. Учитель жестом благословил их, и они вновь заняли свои места. Воцарилось молчание.

— Да будет благословен Вор'д, — начал старик, — на всей земле и в сердцах населяющих ее людей. Вор'д был милостив ко мне. Я прожил много лет, у меня много жен, детей и внуков. Но и помимо этого, я могу считать себя богатым, ибо я наслаждался дождем и радугой, солнцем и звездами. Да будет благословен Вор'д за пение птиц, за сладкие голоса женщин, за пот, выступающий на телах мужчин во время усердной работы, за бег антилопы и дружеские разговоры, за запах травы и сырой земли, за ягнят, сосущих мать, за покой, который приносят молитвы, за зерно, из которого произрастает хлеб, за тысячи запахов цветов, за тень деревьев и за улыбки детей. И да будет благословен Вор'д за то, — голос Учителя отозвался звонким эхом в длинном зале, — что ни один человек, не задерживается на земле так долго, чтобы устать от ее богатств. Луна исчезает в положенное время, но после тьмы рождается новая луна.

Старик выдержал паузу и продолжал совсем другим тоном:

— Вот приговор, который я вынес себе. Завтра на закате солнца я должен буду прекратить существование среди вас… — действительно ли спокойный голос слегка дрогнул? — так, как предписывает закон.

Одну секунду — секунду бездонного ужаса, в течение которой все кружилось перед глазами Эллери, — никто не издавал ни звука.

Но затем Преемник крикнул «Нет!», и к его голосу присоединился жалобный голос Ткача.

— Немедленно перестаньте, ибо вы огорчаете не только себя, но и меня. — Мягкий голос Учителя заставил их умолкнуть быстрее, чем крик. — Не горюйте, ибо так должно быть. Так было написано, и значит, этого не миновать. Да будет благословен Вор'д.

* * *

Неделями, месяцами Эллери жаждал отдыха. Но этой ночью он не мог заснуть. Что-то здесь не так — твердила каждая клеточка его истощенного мозга. Но что именно, он не мог понять. Неужели сама простота случившегося сделала его таким беспечным, способным не заметить за деревьями леса?

Эллери метался на соломенном тюфяке, пока не пришло время выбирать между маленьким пузырьком с красными капсулами и прекращением попыток заснуть. Он выбрал второе, поднялся, включил фонарик, но потом решил поберечь батарейку, поэтому зажег свечи в подсвечниках из глины, покрытий глазурью.

Где-то существовала деталь, которую он упустил. Мысль о ней грызла его, как лисенок — живот маленького спартанца[71]. Он должен был привести в порядок свои мысли. Что-то в конце суда… нет не в самом конце, но ближе к концу беспокоило его. Произошло ли это, когда он говорил о мотиве? Не было ли неверным его изложение мотивации?

Продолжая думать об этом, Эллери надел пиджак и сунул ноги под одеяло — ночь была холодной. Его беспокойство усиливалось. Даже учитывая то, что Сторикаи был повинен в великих прегрешениях против Квинана, что его преступление было первым почти за полувековой период существования общины, что религиозная вера иногда приобретает формы фанатизма (совсем недавно паломник в Мекку был разорван на куски обезумевшей толпой единоверцев, когда его в приступе тошноты вырвало на священную Каабу), — даже учитывая все это и многое другое, мог бы Учитель — самый терпимый и дисциплинированный из всех людей — поддаться импульсу насилия? В то, что старик нанес удар не в приступе гнева, а хладнокровно, с заранее обдуманным намерением, Эллери просто не мог поверить.

Но корень его сомнений, безусловно крылся здесь: мотив, казавшийся таким убедительным во время суда, перестал быть таковым. Учитель был человеком, чья натура не позволяла прибегнуть к насилию, — он просто не мог ударить Сторикаи по голове, да еще кувшином со свитками. Как Эллери хоть на миг мог поверить, что такой человек осквернил священный сосуд, даже с целью покарать грешника?

А молоток? Разве Учитель был способен ударить им хотя бы самую паршивую овцу в своем стаде и не один, а два раза? Даже из самозащиты — спасая жизнь, которую он сам приговорил отнять у себя завтра? Невероятно!

Вопросы теснились, толкая друг друга, в попытке вырваться из темной клетки, в которую Эллери заключил их.

Почему Учитель оставил такой четкий демонстративно ведущий к нему след?

Спустя десять минут после смерти Сторикаи старик пришел в мастерскую Гончара за новым кувшином для свитков.

Еще через пятнадцать минут он открыто явился к Ткачу с целью заменить «потерянную» пуговицу, зная что, кроме него такие пуговицы не носит никто.

И каким образом, аккуратно выметая черепки разбитого, кувшина в санктуме, Учитель пропустил один из них, который Эллери заметил почти сразу же?

А как он отвечал на прямые вопросы? Когда его спросили, пошел ли он сразу из дома Раба в Дом Священного Собрания, Учитель ответил: «Это так». На вопрос, был ли он в священном доме перед тем, как убили Сторикаи, он ответил то же самое. На вопрос, оторвалась ли пуговица, найденная в руке мертвеца, от его одежды, Учитель снова ответил: «Это так». Собрал ли он черепки и отправился ли после убийства к Гончару за новым кувшином? Это так. Держала ли его рука молоток? Это так.

Однако на вопрос, убил ли он Кладовщика, Учитель ответил: «Ты так говоришь». Как сказали Старейшины, Учитель не стал бы лгать даже ради спасения своей жизни. Это был уклончивый ответ человека, который не мог лгать, но в то же время не хотел говорить всю правду.

Эллери поежился — прохладная комната от его мыслей стала еще холоднее.

Следовательно, вся правда еще не сказана. Придется начать все заново.

Обследуя под лупой при свете свечи пуговицу с таинственным «N», Эллери увидел то, чего не видел ранее, и выругал себя за слепоту.

Кончики ниток на пуговице не были грубо оторваны, какими были бы, если бы оторвались в борьбе. Их аккуратно отрезали ножом или ножницами.

Эллери перевернул пуговицу. Лупа тотчас же продемонстрировала ему еще одно доказательство его небрежности. На поверхности мягкого металла виднелась свежая царапина, очевидно оставленная острым инструментом, перерезающим нить.

«Боже мой! — подумал Эллери. — Я думал, что расследую примитивное преступление в примитивной общине, а столкнулся с изощренной подтасовкой улиr! Пуговицу намеренно оторвали от мантии и вложили в руку мертвеца!

Но, слава богу, еще не слишком поздно!

Эллери вскочил с тюка и начал одеваться. Теперь нужно действовать осмотрительно — нельзя недооценивать противника. На карту поставлена жизнь Учителя, который предпочел пожертвовать ею, чтобы не разоблачать грешника в своем стаде.

Мозг Эллери вновь работал четко. Он вспомнил свое первое утро в Квинане — Учителя на складе, меняющего сломанный карманный нож на новый…

Эллери задул свечи и, сжимая в руке фонарик, зашагал по ночной улице. Ветер шелестел в деревьях. Ни в одном окне не было света, но он был уверен, что весь поселок бодрствует в темноте.

У Дома Священного Собрания Эллери остановился. Его освободили от обязанности звонить в колокольчик и ждать ответа, так почему же он всегда колеблется, прежде чем войти? «Возможно, потому, что я так легко ошибаюсь», — подумал Эллери и шагнул внутрь.

Он прошел через зал собраний к комнате Учителя. Лампа над дверью освещала безмятежное лицо патриарха с открытыми глазами. Старик лежал на соломенном тюке в центре комнаты, заложив руки за голову и глядя в потолок, как будто видел звезды, мерцающие в ночном небе.

Когда Эллери вошел, Учитель не сдвинулся с места и не заговорил.

«Он знает, что я здесь, и не удивлен, — подумал Эллери. — Неужели он ожидал меня?»

С обеих сторон двери были симметрично расположены крючки, на одном из которых висела верхняя одежда Учителя. Игнорируя старика на его ложе, Эллери обыскал мантию и в одном из потайных карманов в складках нашел то, что надеялся найти.

Это был новый нож Учителя, который тот получил на складе на глазах у Эллери, — с костяной ручкой и в деревянных ножнах, связанных с ножом кожаным ремешком. Эллери включил фонарик, вынул нож из ножен и внимательно обследовал лезвие.

На режущей грани у самого острия виднелась щербинка, где застрял крошечный кусочек мягкого металла, из которого была сделана пуговица.

Значит, пуговицу не только намеренно срезали ножом с мантии Учителя — ее срезали ножом, принадлежащим Учителю!

Эллери снова посмотрел на неподвижно лежащую фигуру, но не увидел никаких признаков тревоги. Старик продолжал смотреть в потолок, хотя отлично знал, что делал посетитель.

Выйдя из комнаты Учителя и священного дома, Эллери направился к себе, сопровождаемый шумом ветра и кваканьем лягушек. В своей комнате он вновь обследовал молоток. Одну подтасованную улику он уже обнаружил — пуговицу. Не содержал ли и молоток доказательства попытки оклеветать Учителя?

Теперь ему казалось, что молоток выглядит слишком новым, чтобы соответствовать характеристике, данной ему Учителем во время разговора с Эллери после находки тела Кладовщика, — «молоток из моего ящика с инструментами».

Эллери окунул уголок полотенца в кувшин с водой и осторожно вытер кровавые пятна с бойка. Он оказался прав — на металле не было ни единой царапинки. Этим молотком никогда не пользовались для забивания гвоздей или другой обычной цели. Возможно ли, что молотки поменяли? Но если это новый молоток, то его, по всей вероятности, взяли на складе. Тогда, возможно, Учитель…

И снова Эллери зашагал по темным улицам деревни — на сей раз к складу. Он не нуждался в ключе — склад был защищен от мародерства со стороны животных задвижкой на внутренней стороне двери, которую Эллери отодвинул, просунув руку в щель.

Ему показалось, что на складе уже ощутима атмосфера заброшенности. Им лучше поскорее выбрать нового Кладовщика, подумал Эллери, иначе здесь будет пахнуть как в могиле. Он с усилием переключил свои мысли на предстоящую ему миссию.

Пошарив лучом фонарика среди бочек, корзин и полок, Эллери наконец обнаружил отделение, где лежали молотки.

Их было всего три. Он обследовал их, держа через носовой платок. Два были совершенно новыми, а третий содержал несомненные признаки использования.

Был ли он подлинным орудием убийства? Если так, то кто-то поменял молотки после преступления — счистил с этого молотка кровь Сторикаи, поместил его на складе с новыми молотками, взял один из новых, окунул его во все еще не засохшую кровь жертвы и положил рядом с телом.

Но почему? Каким образом подмена молотка помогала оклеветать Учителя (кто на каком-то этапе, безусловно, догадался о подтасовке)?

Вопрос звенел в голове у Эллери, пока он не почувствовал тошноту.

Эллери вернулся к себе, неся оба молотка и думая о самураях, носивших два меча в знак их ранга, и о воинственных средневековых священниках, которым запрещалось использовать мечи и которые шли на битву с язычниками, разя их martels-de-fer[72] — огромными боевыми молотами.

Снова открыв несессер, Эллери принялся за работу. На молотке, принесенном со склада, он обнаружил, как и ожидал, отпечатки пальцев двух человек и сравнил их со своими пятнадцатью наборами отпечатков.

Когда Эллери увидел, кому они принадлежат, разрозненные фрагменты правды заняли свое место, вызвав у него тошноту.

* * *

Второй раз за эту ночь Эллери вошел в комнату патриарха. Ничего не изменилось. Старик все еще лежал неподвижно. Не погрузился ли он в какой-то мистический транс? Но на первый же вопрос, с трудом заданный Эллери, Учитель ответил сразу же. Их диалог начал; приобретать форму литании[73], как будто в этой мрачной комнате, происходил акт богослужения.

— Это вы, Учитель, срезали ножом пуговицу с вашей мантии и вложили ее в руку мертвеца?

— Да.

— Вы отнесли на склад молоток, которым убили Кладовщика, почистили его и оставили там, а сюда принесли другой молоток, испачкали его боек кровью Сторикаи и положили рядом с телом?

— Да.

— Вы намеренно посетили Гончара и Ткача, оставив след, ведущий к вам?

— Да.

— Вы хотели, чтобы я нашел улики только против вас и ни против кого больше?

— Да.

И тогда Эллери спросил, с трудом удерживаясь, чтобы не закричать:

— Но ради бога, Учитель, почему?

— Потому что так написано.

— «Так написано, так написано»! Где все это написано?

Ему показалось, что борода старика слегка дрогнула в улыбке.

— В книге, которая была утеряна или которая еще не появилась, где говорится о всем, что существовало и существует на Земле.

— Давайте лучше поговорим о том, что я в состоянии понять, Учитель. Теперь мне ясно, что вы хотели быть обвиненным в убийстве Кладовщика, предстать перед судом и быть признанным виновным. Это так?

— Я действительно виновен, — спокойно ответил старик.

— Но не в том, что нанесли человеку смертельный удар!

Некоторое время старик молчал.

— Нет, не в том, — сказал он со вздохом.

— Значит, вы защищаете того, кто это сделал!

Учитель снова помедлил перед ответом.

— Это так, Элрой.

— Выходит, вы знаете, кто убил Сторикаи?

Старик торжественно кивнул.

— Было написано, что это должно произойти.

— Об этом я не знаю, Учитель. Но на молотке, который лишил Сторикаи жизни, я нашел отпечатки пальцев подлинного убийцы. Мне назвать его имя?

— Назовешь ты его или нет, Вор'д знает его.

— Знает, но не скажет. Тогда придется сказать мне. Сторикаи убил Преемник.

Впервые патриарх посмотрел Эллери в глаза.

— Элрой, — сказал он, — я ничего не знал об отпечатках пальцев до твоего рассказа о них. Но я знал, что Преемник… держал этот молоток. И я боялся, что каким-то таинственным путем, лежащим за пределами моих знаний, можно доказать, что он нанес удар, поэтому для мальчика будет безопаснее, если молоток не найдут рядом с телом. Я почистил его и заменил молотком, который побывал не в его, а в моей руке. Увы! Мне следовало знать, что обман всегда раскрывается.

«Не всегда, старик», — подумал Эллери.

— Значит, я прав в том, о чем догадался только теперь, Учитель? Вы вернулись из дома Раба в этот священный дом как раз к тому времени, чтобы увидеть убийство Сторикаи в двадцать минут пятого, но слишком поздно, чтобы предотвратить его. Вы увидели, как Сторикаи и Преемник борются возле стола, как Преемник хватает молоток и наносит два удара…

— Все было так, как ты говоришь.

— Но в таком случае, Преемник не был заперт в скрипториуме во время преступления. — В голосе Эллери послышалось удивление. — Разве вы не говорили мне, что он был заперт?

— Думай, Элрой, думай, — сказал Учитель.

— Хорошо, я буду возвращаться назад шаг за шагом. Вы сказали мне, что заперли Преемника в скрипториуме в два часа дня, увидев, что он бездельничает в дверях священного дома с мыслями о молодой женщине вместо того, чтобы заниматься своей работой. Поэтому вы заперли его в скрипториуме и забрали ключ. Это правда?

— Да.

— Но вы также сказали мне, что после убийства Сторикаи в зале собраний вы отперли дверь скрипториума, выпустили Преемника и отправили его на поиски меня. Отперли дверь скрипториума после убийства Кладовщика. Это тоже правда?

— Да.

— Тогда я спрашиваю себя: каким образом это возможно? Чтобы Преемник оказался в зале собраний и убил Сторикаи, дверь скрипториума должны были отпереть до убийства, однако вы сказали, что отперли ее после… Ах да, понимаю. Вы хотели снабдить Преемника алиби, освобождавшим от подозрений в убийстве. Но когда вы незадолго до трех часов покидали Дом Священного Собрания, чтобы навестить Раба, вы отперли дверь скрипториума и напомнили Преемнику, чтобы он починил ножку стола. И на сей раз вы оставили эту дверь открытой.

Учитель закрыл глаза.

— Это так.

— Я не спрашивал вас об этом, и вам не пришлось мне лгать.

Учитель кивнул.

— Но вы знали, что я буду задавать вам другие вопросы, на которые вам придется отвечать правдиво. Поэтому, Учитель, первое, что вы сделали, поняв, что Сторикаи мертв — сразу после двадцати минут пятого, — это отправили Преемника назад, в скрипториум, и заперли его там второй раз. Это дало вам возможность сказать мне чистую правду — что после четырех двадцати вы отперли дверь скрипториума, выпустили Преемника и послали его искать меня. Таким образом, вы защитили Преемника от последствий его вины и указали на себя как на убийцу.

— Все было так, как ты говоришь, Элрой, — сказал Учитель.

Эллери начал бродить по комнате — его неритмичные шаги были эхом беспокойных мыслей.

— Мне непонятно, почему вы это сделали, Учитель. Неужели вы, пастырь своего стада, готовы пожертвовать жизнью лишь для того, чтобы этот лисенок с окровавленными лапами продолжал жить?

Учитель собирался ответить, но передумал, и на некоторое время воцарилось молчание.

— Это правда, — сказал наконец старик и добавил менее твердо: — Но только отчасти.

Только отчасти? Озадаченный Эллери тщетно ждал объяснений.

— Учитель, — заговорил он, — безусловно, есть другой выход. Вам незачем умирать, ибо Преемник не умрет, если вся правда станет известна. Когда его будут судить, Совет проявит милосердие, ведь Сторикаи повинен в трех великих грехах, и Преемник поймал его во время их свершения. То, что он сделал, было импульсивным поступком молодого человека с недостатком самообладания. Его возмутило святотатство Кладовщика, он схватил первый попавшийся предмет — им оказался кувшин со свитками — и нанес удар вслепую. А когда Сторикаи пришел в себя и погнался, за ним, он, несомненно, хотел убить юношу — человек, осквернивший священный дом и замысливший кощунственные действия, не остановился бы Перед убийством, стремясь, чтобы о его преступлениях не стало известно. Поэтому, когда Преемник, защищаясь, схватил молоток и нанес им удар, он вовсе не хотел убивать. В мире, откуда я прибыл, суд счел бы это самозащитой, и обвиняемого бы освободили. Совет должен это понять.

— Это ты не понимаешь, — печально промолвил старик.

— Я все понимаю, в отличие от вас! Даже если Совет признает Преемника виновным, члены Совета, не имеют права выносить приговор — это обязанность Учителя. А вы едва ли почувствуете себя обязанным приговорить мальчишку к смерти. Вы проявите милосердие, и Совет будет пристыжен состраданием их Учителя, Преемник не умрет, а в таком случае вам незачем умирать вместо него!

— Элрой, — пробормотал старик, — я сделал это не только, ради Преемника.

Эллери уставился на него:

— Что вы имеете в виду?

— Раб вчера попросил меня прийти к нему не только потому, что был болен. У него были срочные известия только для моих ушей. С чего мне начать?.. Начну с того места, где мы впервые встретились — ты, я и Кладовщик. Только с прошлого года Сторикаи стал сопровождать меня в магазин «Край света». Это было величайшей ошибкой, ибо я открыл, что Сторикаи — слабый и алчный человек. Покуда он знал только нашу долину, нашу простую жизнь и наши простые вещи, его алчность была не так очевидна. Но в лавке Отто Шмидта Сторикаи впервые увидел говорящий ящик, сверкающие безделушки, красивые ткани, изысканную пищу — чудеса, о существовании которых он не подозревал. И будучи слабым, он не мог противостоять желанию обладать ими.

Эллери, вспоминая изумление Кладовщика при виде «дюзенберга», его детскую радость золотым наручным часам, понял, что Учитель прав.

— Я не должен был снова брать его с собой в магазин, — продолжал патриарх. — Но тогда я не знал глубину его алчности. Он скрывал ее от меня — но поведал о ней Совету.

— Что?!

— Сторикаи соблазнял их у меня за спиной, рассказывая им об этих чудесных вещах. Сначала они не верили ему, но потом им ничего другого не осталось. Старики смутно припоминали мир за пределами Квинана, вещи, которыми наслаждались в детстве, а когда они добавили свои воспоминания к рассказам Сторикаи, более молодые не могли им не поверить. Сторикаи продолжал искушать их, и постепенно они начали жаждать тех же вещей, которых жаждал Кладовщик.

— Даже… — пробормотал Эллери.

Учитель прочитал его мысли.

— Даже Ткач, — печально кивнул он. — Хотя она убеждала себя, что жаждет всего этого ради меня, а не ради себя. Ей хотелось, чтобы я перед смертью разделил обладание чудесами, о которых рассказывал Сторикаи. Как будто я нуждался в этих безделушках и суетных удовольствиях и был готов отринуть ради них смысл моей жизни и жизни Квинана!

Впервые Эллери слышал, как старик возвышает голос, и видел, как его глаза пылают гневом. Но пламя погасло, и голос вновь стал спокойным.

— Сторикаи знал, что в наказание за свою алчность может быть лишен своего поста. Поэтому он стал убеждать своим елейным языком других членов Совета присоединиться к нему. Он говорил им, что сам сделает все необходимое и разделит чудесные вещи со всеми в Квинане, но Совет должен получить большую долю в знак высокого положения. Что значило в сравнении с этим право носить роговые пуговицы?

— Все члены Совета были подкуплены! — простонал Эллери.

— Все, кроме одного… — прошептал старик. — Сторикаи начал осуществлять свой план — украл ключ от санктума из моей комнаты и сделал такой же, чтобы похитить серебряные доллары и купить на них бесполезные вещи, которых он так домогался. Хотя я говорил тебе, Элрой, — голос Учителя вновь окреп, — что в Квинане нет преступлений, я ошибался. Мои возлюбленные братья и сестры жаждали того, что им не принадлежит, допустили кражу, преступили закон и отринули Вор'д, а я ничего об этом не знал.

Во всем Совете Двенадцати лишь один Раб не вошел в сговор с Кладовщиком. Сердце его болело, но он хранил молчание, молясь, чтобы остальные вовремя поняли, какой великий грех они совершают, и остановили руку Сторикаи. Но когда он почувствовал близкую кончину, то послал за мной и все рассказал… Я возвращался из его дома, ничего не чувствуя и ни о чем не думая. Ноги сами несли меня.

Войдя в священный дом, я увидел, как Преемник боролся со Сторикаи, схватил молоток, чтобы защитить себя — ибо он всего лишь юноша, а Сторикаи был сильным мужчиной, — и сразил его. Я не успел предотвратить великое бедствие в Квинане, но знал, что должен делать.

Я стар, Элрой, и дни мои сочтены. Мальчика с детства воспитывали как моего преемника, ибо так у нас принято. Помни, он не участвовал в заговоре. Его возмутило то, что пытался сделать Сторикаи, и он хотел сохранить в целости священное сокровище и наказать преступника.

У Преемника, как у всех молодых, горячая кровь, но он всей душой верит в Вор'д. Когда его кровь остынет, он обретет разум и станет проводить свои дни достойно того, чтобы быть Учителем нашего народа. В любом случае здесь нет никого, кто мог бы занять его место.

Старик с трудом привстал и сел на своем ложе.

— Все это промелькнуло у меня в голове в один миг. Я знал, что Преемник должен оставаться незапятнанным в глазах общины, чтобы внушать доверие. Поэтому я взял его грех на себя.

Ветер говорил с деревьями, а лягушки — с ветром, но в полутемной комнате царило молчание.

— Учитель, — сказал наконец Эллери, — я не могу этого одобрить. Даже принимая ваши объяснения, я это осуждаю. Как-то вы говорили мне, что мы должны искать истину, что истина спасет нас…

Старик спокойно кивнул:

— Ибо так написано.

— Как же мы можем искать истину и как она может нас спасти, если мы лжем? — взорвался Эллери. — Какое зло вы совершили, что должны жертвовать жизнью?

Учитель глубоко вздохнул:

— Ты заблуждаешься, Элрой. Я совершил великое зло. Ибо если Совет грешен, то разве я не грешен более? Разве не я был их Учителем? Их грехи падают на мою голову; их вина, которая разрывает мне сердце, — это моя вина. Не они обманули мои надежды, а я обманул надежды их. Иначе они бы не совершили такого. Но поскольку я все еще их Учитель, то должен научить их ныне не словами — ибо слова мои оказались бессильны, — а примером. И пример состоит в том, что я возьму их грех на себя. Если вера в Вор'д исчезнет, то будет потеряно все, и Квинан станет подобным окружающему миру, откуда мы бежали… нет, еще хуже, ибо мой народ не имеет опыта взаимодействия с грехом и во внешнем мире будет как стадо овец без пастуха. Я люблю их, Элрой, а как иначе я могу доказать им свою любовь? Это должно свершиться.

— Я скажу им правду, — упрямо заявил Эллери.

Учитель улыбнулся и задал древний вопрос:

— Что есть истина? Сегодня на суде ты уверял членов Совета, что сообщишь им правду, и они поверили тебе. А теперь ты хочешь сообщить им совсем другое. Думаешь, они поверят тебе снова?

Старик вздохнул, и его худощавое тело слегка дрогнуло.

— Если ты скажешь им правду, Элрой, я буду отрицать ее, и они поверят мне, как верили всегда. Чего ты хочешь добиться?

Эллери стиснул кулаки.

— Вы не сможете отрицать правду — не сможете лгать им!

— Тогда умоляю, не заставляй меня делать это впервые после семи десятилетий. Но, — и старик опять повысил голос, — я совершу предписанное. Ты явился предвестником, которого я ждал, и моя любовь к тебе велика, но некоторые вещи я знаю лучше тебя, несмотря на все твои знания. Если ты любишь меня, молю тебя: верь мне и ничего им не говори.

Эллери сидел неподвижно. Что ему делать? Бежать к своему автомобилю и отправляться на поиски полиции, шерифа, губернатора, армии — любого, кто может остановить завтрашнее жертвоприношение? Но таким образом он откроет Квинан миру, который уничтожит долину. Хотя она уже уничтожена. Или нет? Учитель готов отдать свою жизнь, лишь бы этого не произошло. Кто такой он, Эллери, чтобы чинить препятствия возвышенной душе старика?

Эллери почувствовал, что им вновь овладевает странная усталость. В ушах у него зашумело.

— Уже поздно, — мягко заговорил старик, — а в этом шкафу есть хлеб и вино. Ты поужинаешь со мной?

Эллери молча закрыл за собой дверь комнаты старика и остановился. В зале собраний единственная лампа отбрасывала свет, уже не казавшийся золотистым. «Чего я жду?» — подумал Эллери.

Он прижал ладони к глазам. Странные рисунки передвигались, как в калейдоскопе, и внезапно образовали человеческое лицо. Эллери сразу почувствовал облегчение, опустил руки, подошел к двери скрипториума и постучал; но не получил ответа. Дверь была не заперта, и он вошел. Скрипториум был пуст. Тогда Эллери включил фонарик и постучал в другую дверь. Снова не дождавшись ответа, он вошел в спальню Преемника, но и там его не оказалось.

Слыша собственный стон, Эллери вернулся в зал. Каждый атом его тела молил об отдыхе, но расстояние до его дома казалось непреодолимым. Скамья манила к себе, и он решил сесть.

Ноги уже двинулись к скамье, когда странный звук снаружи парализовал их. В тот же миг лицо вновь возникло перед его мысленным взором. Эллери с трудом вышел из Дома Священного Собрания и задержался у двери.

В темноте что-то издавало звуки, похожие на уханье совы или плач ребенка, но то, что Эллери едва различал в темноте, явно не было совой и было куда больше ребенка.

Взяв себя в руки, Эллери, чьи ноги были словно налиты свинцом, двинулся к таинственному существу. Только позже ему пришло в голову, что он мог бы воспользоваться фонариком, который сжимал в руке.

Страх капал с Эллери, как тающий лед, когда он присел на корточки и коснулся того, что лежало на влажной земле, давясь от рыданий. Это был человек, облаченный в мантию и прижимающий руки к лицу так сильно, что Эллери с трудом удалось оторвать их. При этом он нащупал мягкую курчавую бородку, окаймляющую подбородок.

Преемник…

В темноте послышался шепот, и Эллери наклонился ближе, чтобы разобрать слова:

— Скажи им, скажи им, скажи им…

— Не могу, — отозвался голос Преемника. Кому же тогда принадлежал шепот? Открытые глаза юноши казались темными ямами. — Я не могу им сказать.

Эллери попытался выпрямиться, но пошатнулся. Преемник инстинктивно протянул руку, поддержав его, и они поднялись вместе.

— Почему ты плачешь? — спросил Эллери.

— Ты сказал, Элрой, что я должен сообщить Совету и народу, что произошло на самом деле, — прошептал Преемник. — Но…

Только теперь Эллери вспомнил про фонарик. Он включил его и направил луч на большой белый камень, чтобы от него отражался свет. Лицо юноши походило на маску с шевелящимися губами.

— Но?

— Но я не могу сказать правду. Я не осмелюсь.

Эллери был вынужден попытаться завязать с юным убийцей сократовский диалог. Прежде всего, спросил он, неужели Совет, зная обстоятельства преступления, вновь вынесет обвинительный вердикт? А если это произойдет, станет ли Учитель вторично выносить смертный приговор? Но даже в таком случае зачем Преемнику подчиняться этому приговору? Он молод, впереди у него долгая жизнь — разве он не может бежать? Кто в Квинане станет задерживать его силой? И он может не бояться неведомого мира. Эллери будет для него как старший брат…

— Нет. Я не осмелюсь…

Не осмелится? Когда альтернативой является смерть Учителя? Неужели он сможет молчать?

— Ты будешь спокойно смотреть, как твой Учитель идет на смерть за преступление, которое, во-первых, он не совершал и которое, во-вторых, было не преступлением, а актом самозащиты? Если ты достоин быть Преемником, то скажешь правду!

Маска страха превратилась в маску трагедии. Глаза были тусклыми и запавшими, бескровные губы кривились, вся фигура походила на скелет.

— Ты не понимаешь, Элрой. — Голос Преемника произнес слова Учителя.

— Так заставь меня понять! Иначе мне не останется иного выбора, как обратиться к властям во внешнем мире, чтобы спасти жизнь Учителя. А это будет означать конец Квинана.

Юноша ломал руки.

— Все это я знаю! — воскликнул он. — Я бы сделал то, что ты просишь, Элрой, но я беспомощен. Почему, ты думаешь, я молчал на суде? Я не мог говорить, потому что мне запретил Учитель! Он все еще запрещает мне это, и я не смею ему не повиноваться.

— Почему, Преемник? Что случится, если ты это сделаешь? — осведомился Эллери.

Голова юноши раскачивалась из стороны в сторону.

— Я не знаю, что случится, Элрой. И это не имеет значения. Это все равно как если бы ты спросил меня: «Что случится, если ты поднимешь руки и полетишь к звездам?» Ты не понимаешь. Я не могу это сделать. Я никогда в жизни не шел против воли Учителя и не могу ослушаться его теперь!

Эллери вглядывался в трагическую маску. Ситуация будила какие-то ассоциации… Внезапно он все понял. Преемник походил на юного китайского императора, племянника жестокой вдовствующей императрицы, заключившей его в тюрьму, когда он пытался противиться коррупции, процветающей при ее регентстве. В тюрьме его тайно посещали чиновники, сочувствующие ему. «Скажи слово, Сын Неба, — говорили они, — и верные войска освободят тебя и бросят в тюрьму старую ведьму». Но император качал головой. «Это невозможно, — говорил он. — Нельзя поднимать руку на своего почтенного предка». И он умер в тюрьме, удерживаемый более крепкими решетками, чем решетки его камеры.

«Я не могу этого сделать. Я не могу ослушаться его».

Эти слова звенели в ушах Эллери, наполняя ночной воздух.

* * *

Эллери помнил темную аллею, тянущуюся перед ним, помнил тропинку, струящуюся, как вода, под его ногами, помнил шум в ушах, похожий на вой ветра.

Но он не помнил, как рухнул на соломенный тюфяк, не помнил, как новый рассвет потихоньку выкарабкался из-за Холма Испытаний.

Его окружала темнота…

Глава 6

ПЯТНИЦА, 7 АПРЕЛЯ

Когда Эллери открыл глаза, минуло утро — теней не было, а над долиной нависла тишина, не похожая на обычное полуденное спокойствие. Это было молчание города-призрака или «Марии Селесты»[74], внезапно покинутой людьми.

Затем послышались рев ослов, мычание быка и лай собак, как будто должно было произойти нечто ужасное.

Или уже произошло?

Эллери сорвался с тюфяка, но остановил себя, вспомнив, что это не должно случиться до заката.

Тогда откуда тишина? Неужели весь Квинан предпочел сбежать в пустыню, чтобы не быть свидетелем происходящего?

Эллери все еще не мог прийти в себя. Сон не освежил его, а солнечные лучи, проникающие через окно, не уменьшали боль в костях.

Он вышел на аллею и зашагал по деревне. Поблизости никого не было. Лишь иногда Эллери замечал какое-то движение за открытыми окнами, а один раз увидел вдали человека — быть может, Водовоза, работающего в поле. «Мельницы должны вращаться, а сухие поля горят»[75].

Нет, жители Квинана не покинули долину. Они просто не могли смотреть на нее сегодня, как будто вместе с заходящим солнцем должны были исчезнуть и холмы. Большинство оставалось дома за закрытыми дверями.

Очевидно, горе их было велико.

Всю вторую половину дня Эллери боролся со своей проблемой и не находил решения.

Выбор сводился к трем вариантам.

Он мог позволить событиям развиваться своим чередом, подчинившись воле Учителя.

Он мог рассказать общине правду. Но в таком случае Учитель стал бы ее отрицать и люди поверили бы ему, а не Эллери.

Он мог прибегнуть к помощи извне, дабы предотвратить исполнение приговора. Но тогда Квинан бы погиб.

Выходит, это был выбор без выбора.

Эллери бродил вдоль ухоженных аллей и вспаханных полей, взбирался на зеленые террасы холмов, не встречая никого, кто бы мог заговорить с ним или хотя бы помахать ему рукой. Дважды он двигался по направлению к фигурам, которые замечал издали, но, когда приближался к месту, где они находились, там никого не оказывалось. Постучать в чью-либо дверь он не мог себя заставить.

В итоге он вернулся к Дому Священного Собрания. Учитель в одиночестве сидел на табурете. Он приветствовал Эллери знакомым жестом благословения и указал на скамью. Эллери послушно сел. Старик выглядел абсолютно спокойным.

— Учитель, — сказал Эллери, — я умоляю вас изменить решение и сказать людям правду.

Некоторое время старик молчал.

— Я долго думал об этом, Элрой, — ответил он наконец, — и не нашел причин изменять то, что написано. Больше я ничего не скажу ни людям, ни тебе.

* * *

Солнце начало клониться к западу. Люди появлялись отовсюду — из домов и амбаров, из рощ и с полей — точно урожай зубов дракона[76], превращаясь в неуклюжее многоголовое животное.

Эллери стал одним из них.

Толпа со вздохами и стонами расступилась перед Учителем, неторопливо идущим вперед, раздавая ритуальные благословения. Затем он вновь оказался скрытым толпой.

Когда они дошли до места назначения и толпа расступилась вновь, Эллери увидел Учителя, лежащего на приготовленном для него ложе, и едва не вскрикнул от облегчения и радости.

Как он мог быть настолько слеп, чтобы воспринимать буквально то, что являлось всего лишь символом? То, что он видел, было аналогом ежегодных ритуалов кающихся приверженцев религиозного общества «Братство Света», которые устраивали мистические действа в горах Нью-Мексико. Исполняемые в потайных местах, эти мистерии, символизирующие очищение от грехов, не доходили до акта лишения жизни, хотя главное действующее лицо нередко испытывало настоящие мучения.

Эллери интересовало, каким образом изолированная община Квинана узнала об этих ритуалах. Или они возникли здесь самостоятельно?

Нигде не слышалось даже вздоха.

Вероятно, так замирали древние египтяне на ежегодном представлении смерти Осириса[77] — некоторые понимали, что это спектакль, но другие верили, что все происходит на самом деле.

Управляющий шагнул из толпы, держа в ладонях какой-то сосуд. Теперь затих даже ветер.

Осторожно приподняв голову Учителя левой рукой, Управляющий поднес правой сосуд к губам старика и отошел от него. Учитель лежал неподвижно. Багряные лучи садящегося солнца словно кровью окрашивали всю сцену и руки лежащего патриарха. Ветер подул снова, и трава тревожно зашелестела…

Эллери охватил гнев. Позволить так обмануть себя! Учитель и его марионетки будто околдовали его, заразили болезненными фантазиями, заставили поверить, что нереальное реально. Но теперь он вылечился. То, что казалось великой трагедией, было всего лишь примитивной демонстрацией фарса. Старик был прирожденным лицедеем, а вскоре и актеры второго плана начнут исполнять свои нелепые роли. Но с него достаточно этой чепухи! Пора остановиться!

Женщина рядом начала причитать, раскачиваясь взад-вперед. Другая женщина — Ткач — присоединилась к ней. Дети испуганно заплакали — очевидно, с ними тоже репетировали. Потом заплакал мужчина…

— Это слишком далеко зашло! — с негодованием пробормотал Эллери. Подойдя к месту, где лежал старик, он опустился на одно колено и протянул руку, чтобы встряхнуть его за костлявое плечо.

Но рука повисла в воздухе.

Эллери понял, что следовал неправильному образцу. Законы Квинана не являлись законами Рима. Напиток в сосуде не служил символической подготовкой к символическому приговору — это и был приговор, в котором не содержалось ничего символического.

Учитель не играл роль. Его лицо было спокойным, но это был покой иного рода. С вытянутыми ногами и распростертыми руками, в абсолютно симметричной позе, предписываемой законами Квинана, Учитель лежал мертвый.

Глава 7

СУББОТА, 8 АПРЕЛЯ

И Эллери плакал…

Глава 8

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 9 АПРЕЛЯ

День был уже в разгаре, когда Эллери покидал дом, который занимал во время пребывания в Квинане. Вчера он не выходил из него вовсе. Теперь же, стоя на пороге и глядя на цветы и зеленые деревья, он отчетливо ощущал, что это обитель мертвых. Нигде не было видно ни души, не слышно ни звука.

Эллери зашагал по аллее. Общественные здания казались руинами — чудом сохранившимися реликтами далекого прошлого. Впрочем, даже хорошо, что люди спрятались в свои норы. Ему не придется с ними прощаться — он бы не вынес, если бы кто-то из них поднял руку в приветствии и произнес: «Да пребудет с тобой Вор'д». Нет, пора уходить — и чем скорее и незаметнее, тем лучше. Восьми дней вне времени и пространства более чем достаточно для простого смертного.

Но, идя через безмолвную деревню, Эллери не мог не вспоминать радости предыдущих прогулок — открытые лица квинанитов, загорелых детей, робко предлагающих ему цветы… Неужели он провел здесь всего лишь чуть больше недели? Ему казалось, что он совершил переход через безводную пустыню вместе с отцами-основателями Квинана.

* * *

В последний раз Эллери подошел к Дому Священного Собрания. У двери висел колокол. Он вгляделся в знакомую надпись: «Язык мой будет указывать время в дали морской».

Да, холмы вокруг Квинана вместе с самой долиной можно было уподобить кораблю, навеки упокоившемуся под безоблачным небом, а окружающую пустыню — морю.

Должен ли он войти в священный дом? Ведь Учителя там нет, так к чему беспокоиться? Но Учитель был там — в каждой щели и трещине. Почему бы не попрощаться с призраком? Эллери вошел внутрь.

Дом казался пустым, хотя Преемник, вероятно, был в своих комнатах. Впрочем, он уже не Преемник. Учитель умер — да здравствует Учитель. Какие мысли роятся сейчас в голове юноши? Что он чувствует? Горе? Вину? Раскаяние? Страх? Ну, что бы это ни было, ему придется бороться с этим в одиночку.

Пройдя через безмолвный зал, Эллери остановился у двери запретной комнаты и машинально повернулся, чтобы спросить разрешения войти. Он почти ощущал присутствие пророка. Чувствуя, что оскверняет святыню, Эллери не без некоторого сопротивления легонько толкнул дверь. Она оказалась не заперта (O tempora! O mores!)[78], и он вошел в санктум.

Здесь ничего не изменилось. Вечная лампа все еще горела (как она могла не гореть, будучи вечной?). И тишина была прежней. Постепенно пляска теней, вызванная сквозняком от открытой двери, прекратилась, и Эллери ощутил нелепое чувство, будто старый Учитель пребывает с ним в маленькой комнате не только духовно, но и телесно, благословляя его своим глубоким мелодичным голосом.

Эллери тряхнул головой, стараясь вернуться к реальности (хотя что теперь было реальным?), и уставился на старинный застекленный шкафчик — «ковчег», купленный Учителем для хранения таинственной «книги, которая была утеряна». На верхней полке все еще стояли две стопки монет — по пятнадцать серебряных долларов, отчеканенных в Карсон-Сити, в каждой; современные тридцать сребреников. Едва ли отец Учителя мог предвидеть, принимая решение сохранить серебряные доллары в качестве казны Квинана, что он таким образом лелеет проклятие. Проклятие, которое пролежит под спудом семьдесят лет, а затем породит страсти, которые приведут к гибели его сына.

Эллери хотелось самому украсть эти опасные монеты и бросить их в пустыне, но он не смог заставить себя прикоснуться к ним.

Другое дело — открытая книга на нижней полке с текстом, отпечатанным немецким готическим шрифтом. По отношению к ней нужно немедленно принять соответствующие меры, иначе он никогда не сможет спать спокойно.

Эллери открыл стеклянную дверцу ковчега и осторожно достал тяжелый том, как будто это было живое существо. Он не хотел, чтобы Преемник — нет, новый Учитель — увидел его выносящим книгу, поэтому спрятал ее под мышкой, застегнул пиджак, чувствуя, как книга обжигает его тело, и навсегда покинул санктум.

Эллери уже собирался закрыть за собой дверь, когда ему пришла в голову великая мысль. Почему бы не оставить ее открытой? Fiat lux… Mehr Light![79] Да скроется тьма!

Он так и поступил.

* * *

В последний раз вернувшись в свою комнату, Эллери положил книгу в саквояж и упаковал вещи. Пришло время прощаться с Квинаном, где его приняли почти как бога. Не было причин полагать, что теперь его почитают меньше — возможно, даже больше, ибо к почтению добавился благоговейный страх, ведь оправдалось его предназначение живого пророчества. Квинан по-прежнему будет взирать на него снизу вверх, но едва ли с любовью.

Плотно сжав губы, Эллери защелкнул саквояж, вышел из дому и огляделся вокруг, стараясь сориентироваться, затем двинулся вверх по тропинке за виноградником. Оттуда он спускался вместе с не имеющим возраста старцем в свой первый день в Квинане.

Эллери медленно взбирался на холм, время от времени оглядываясь на внутренний склон. Никого не было видно. Хотя нет — на дальнем склоне, среди камней, отмечающих места покоя, бродила маленькая фигурка. Эллери содрогнулся и поспешил дальше.

Когда он оглянулся в последний раз, серые и коричневые тона слились воедино, став почти бесцветными.

Наконец, Эллери пересек гребень холма. Долина Квинана (Ханаана? Теперь он, вероятно, никогда это не узнает) исчезла из поля зрения.

* * *

Спустившись по каменистому внешнему склону и проковыляв по песку к своей машине, Эллери бросил внутрь вещи, сел за руль, включил зажигание и… ничего не произошло.

Аккумулятор был мертв.

«О, пионеры, вы не знали благ автомобилей…»

Вода в радиаторе также испарилась. Это можно было легко исправить (легко ли?), вернувшись в деревню. Но аккумулятор… Эллери огляделся вокруг. Ни в пустыне, ни на холме не было заметно ничего живого.

Отто Шмидт торговал бензином — возможно, у него нашелся бы и аккумулятор. Но как добраться до лавки Шмидта? Это предполагало рискованный многочасовой пеший поход по пустыне. Может, позаимствовать в деревне осла?

Но сначала книга.

Эллери вынул ее из саквояжа, отошел немного от машины, положил книгу на песок и стал рыть голыми руками узкую яму. Песок был рассыпчатым, и это не составляло труда. Потом он начал вырывать из книги страницы, комкать их и бросать в яму. Когда она почти заполнилась, Эллери зажег спичку и бросил ее туда же.

Вначале бумага только тлела, но постепенно пламя разгорелось.

Эллери наблюдал за ним с незнакомым чувством яростного удовлетворения. Время от времени он комкал новые страницы и бросал их в огонь.

Наконец от книги не осталось ничего, кроме переплета.

Эллери уставился на немецкие слова, вытисненные готическим шрифтом, и содрогнулся, несмотря на жар пламени. Происходила ли за всю долгую историю письменности более печальная ошибка при чтении, чем та, которую совершил Учитель с этой книгой? Ему страстно хотелось верить в существование легендарной «утерянной» книги Квинана. Однажды патриарх отправился за покупками в магазин «Край света», увидел на прилавке книгу с тремя словами, вытисненными на переплете архаичным шрифтом, на незнакомом ему языке, но эти три слова находились одно под другим, так что их первые буквы выстроились по вертикали, и он прочитал акростих:

Как, должно быть, возрадовалось сердце старика. Оно чудом не остановилось вовсе. Ибо Учитель знал, что «утерянная» книга называлась Mk’n, что выглядело бы в написании готическим шрифтом, как

Разница была лишь в одной букве, и внешне она казалась абсолютно незначительной. Кто знает, вероятно, подумал Учитель, быть может, первоначальным названием книги было именно Mk’h, но с течением времени оно исказилось…

Ему хотелось верить, что это священная книга Квинана, и он в это поверил.

«Как я мог сказать ему, — думал Эллери, — что он принял символ кровавой бойни за проповедь мира и братства среди людей?»

Эллери отломал несколько веточек с ближайшего куста, поджег их и, когда они разгорелись достаточно ярко, бросил на них переплет. Он быстро вспыхнул, и пламя выбросило резкие, искаженные языки, словно отравленное тем, что оно поглощало.

Название, казалось, жило собственной дьявольской жизнью. Даже когда переплет обращался в пепел, в сполохах можно было четко различить слова[80]:

Наконец оно также поддалось огню, рассыпавшись в прах, который Эллери раздавил каблуком.

Он уже сделал несколько шагов в сторону долины, когда услышал в небе тарахтение, постепенно превращающееся в рев. Странно! Гончар (казалось, это происходило так давно, что Эллери сомневался, действительно ли это был он) упоминал, что в небе Квинана проносится все больше самолетов, однако за все время своего пребывания там Эллери ни разу не видел и не слышал ни одного.

Он остановился, глядя в небо, и увидел маленький одноместный самолет, явно не военный, который приближался с юга. Эллери наблюдал за ним с усиливающимся беспокойством. Рев становился прерывистым, затем раздался взрыв, и объятый пламенем самолет пронесся почти над головой Эллери.

Господи, ведь он упадет на Квинан! — похолодел Эллери. Но самолет рухнул на склон Холма Испытаний, обращенный к пустыне. В тот же миг в небе раскрылся парашют.

Эллери увидел, как парашютист упал на песок неподалеку. Некоторое время он лежал неподвижно, словно оглушенный, но, когда Эллери подбежал к нему, уже поднялся на ноги и отстегивал парашют.

— С вами все в порядке? — крикнул Эллери.

Парашютист посмотрел на него и улыбнулся:

— В полном порядке, amigo[81].

Эллери быстро заморгал. Глубокий голос показался ему знакомым. Но дело было не только и не столько в голосе. Летчик был молодым человеком, высоким, смуглым и худощавым, с вьющимися черными волосами и орлиными чертами по-своему красивого лица. Хотя он, вероятно, брился этим утром, на впалых щеках успела появиться легкая щетина. «Где-то я видел этого парня», — подумал Эллери и внезапно застыл, как под ледяным душем. Молодой человек походил на…

Чувствуя себя глупо, Эллери тряхнул головой. Но видение не исчезло. Молодой человек выглядел так, как, должно быть, выглядел Учитель в тридцатилетнем возрасте.

— Вот так удача, — продолжал незнакомец, освободившись, наконец, от парашютных ремней. — Потерпеть катастрофу над пустыней и приземлиться у ног доброго самаритянина с автомобилем!

— Боюсь, самаритянин не такой уж добрый, — отозвался Эллери. — У меня сел аккумулятор.

Незнакомец снова улыбнулся:

— Не беспокойтесь. С этим мы как-нибудь справимся.

— Ладно. — Эллери улыбнулся в ответ. — Не буду беспокоиться.

Когда они медленно двинулись к машине, он спросил:

— А куда вы направлялись?

— На север — в сторону озера Пирамид — опылять посевы. Я отказался от военной службы по убеждениям. — Он произнес это так спокойно, как мог бы произнести старый Учитель, подумал Эллери, улыбнувшись своей фантазии. — Мне предоставили отсрочку, поручив заниматься сельским хозяйством. Самое забавное, что летать я научился в военном училище. У меня богатый отец, я жаждал приключений и удовольствий. А потом с моим приятелем случилось то же, что со мной сегодня. Только он не успел прыгнуть с парашютом.

— Понятно.

— Я тоже понял — очевидно, впервые. И я начал думать о человеке и Боге, о его ближних, о его бессмертной душе и так далее. Разделавшись с училищной программой, я стал читать разные книги и в конце концов понял, что не смогу убивать — как бы меня ни заставляли.

— Должно-быть, вам пришлось нелегко, — заметил Эллери.

— Не так уж нелегко, когда находишь себя и знаешь, что делаешь. Вряд ли я останусь на этой работе, когда война закончится. Думаю стать социальным работником. Ну, посмотрим. — Они подошли к машине, незнакомец откинул капот и пошарил внутри. — Да, сел намертво. Не знаете, где ближайший город?.. Эй! — Он выпрямился и указал на ближайший холм: — Посмотрите туда!

Эллери поднял голову и увидел на гребне Холма Испытаний длинный ряд фигур жителей Квинана, чернеющих на фоне неба, подобно бумажным силуэтам. Внезапно он понял, что произошло, и ледяная волна нахлынула на него вновь. Они услышали предсмертный кашель самолета, выбежали из своих домов и увидели, как он падает с неба, объятый пламенем, точно горящая колесница…

Они увидели, как из горящего самолета выпал человек…

Нет. Они увидели, как человек спустился с небес, и пришли к нему…

— Как вас зовут? — с трудом вымолвил Эллери.

— Что? — Молодой незнакомец перестал глазеть на людей. — Мануэль…

«И нарекут имя Ему: Эммануил…»[82] Эллери почувствовал озноб и дрожь в коленях. «Я не должен упасть, — приказал он себе. — Это всего лишь усталость…»

— … Аквина, — закончил молодой человек.

Это уж слишком, Эллери не знал, что и думать. Аквина — Квинан… Все это слишком сложно для человеческого разума. Признай это и уйди.

— Эти люди на гребне… — медленно произнес Мануэль Аквина. — За холмом — город?

Заходящее солнце коснулось молодых глаз, и они вспыхнули.

— За этим холмом новый мир, — услышал Эллери собственный голос. — И думаю… его жители ждут вас.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

В названиях глав использованы фрагменты монолога Жака из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится?». Пер. Т. Щепкиной-Куперник. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Fin — рука, лапа (англ., сленг).

3

Песня из оперетты «Мадемуазель модистка» американского композитора Виктора Херберта (1859–1924).

4

«Жестокая Xанна, вамп из Саванны» — популярная песня.

5

Первые английские поселенцы, прибывшие в 1620 г. на территорию нынешнего штата Массачусетс, основали город Плимут. Многие из них похоронены на возвышенности Коулс-Хилл в этом городе.

6

Дитрих, Марлен (Мария Магдалене) (1901–1992) — знаменитая немецкая и американская актриса. Известна тем, что создала на экране образ роковой, обостренно-чувственной и аморальной красавицы.

7

«Римская свеча» — разновидность фейерверка.

8

Хонитонское кружево — кружево, изготавливаемое в городе Хонитон в британском графстве Девоншир.

9

Септический бак — бак, в котором нечистоты разлагаются с помощью анаэробных бактерий.

10

Моя вина (лат.)

11

Суфражистки — участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав во второй половине XIX — начале XX в.

12

Здесь обыгрывается фраза «скелет в шкафу», означающая семейную тайну

13

Рафт (Ранфт) Джордж (1895–1980) — американский киноактер, исполнитель ролей гангстеров

14

Бэк-Бей — фешенебельный район Бостона

15

«Республика» — один из диалогов греческого философа Платона (427–347 до н. э.), содержащий рассуждения об идеальном государстве

16

Имеется в виду поэма «Илиада» древнегреческого поэта Гомера (VIII в. до н. э.), героиня которой, царица Спарты Елена была похищена троянским царевичем Парисом, что послужило поводом для начала Троянской войны (здесь и далее примечания переводчика).

17

БВИ (Бюро военной информации) — федеральное агентство в США в 1942–1945 гг., распространявшее информацию о ходе Второй мировой войны.

18

Де Милль, Сесил Блаунт (1881–1959) — американский кинорежиссер и кинопродюсер.

19

«Пурпурное сердце» — американская военная медаль.

20

Имеется в виду безводная низина на востоке Калифорнии и юге Невады — самый низменный участок Северной Америки.

21

Книга Песни песней Соломона, 1:14.

22

В Евангелии от Луки (10:30–37) рассказывается о жителе Самарии (области древней Палестины), который помог путнику, ставшему жертвой разбойников. В переносном смысле «добрый самаритянин» — человек, проявляющий сочувствие оказавшемуся в беде.

23

Имеется в виду английский король Эдуард VIII (1894–1972), пробывший на троне несколько месяцев 1936 г. и отрекшийся от престола в пользу своего брата Георга VI, так как его брак с разведенной американкой оказался неприемлемым для подданных.

24

Шофар — ритуальный иудейский рог.

25

Брахма — в индуизме бог-творец Вселенной.

26

Word — слово (англ.). Lord — здесь: «Господь» (англ.).

27

World — мир (англ.).

28

Квакеры (от англ. quakers — «трясущиеся») — протестантская секта, основанная в середине XVII в. в Англии и укоренившаяся в США. При обращении друг к другу квакеры использовали местоимение thou — «ты», не употребляемое в современном английском языке.

29

Бытие, 16:13.

30

Сорго — хлебный злак, из стеблей которого добывают сладкий сок.

31

Евангелие от Иоанна, 1:5.

32

«Баухауз» — немецкая школа строительства и дизайна, основанная в 1919 г. и упраздненная нацистами. Разрабатывала современный функциональный стиль в архитектуре.

33

Ле Корбюзье (Жаннере), Шарль-Эдуар (1887–1965) — французский архитектор, один из создателей современных течений в архитектуре.

34

Меланхтон (Шварцерт), Филипп (1497–1560) — немецкий протестантский реформатор.

35

Лютер, Мартин (1483–1546) — лидер Реформации в Германии, отвергший основные догматы католицизма.

36

Поправка к Конституции США, отменяющая рабство для негров.

37

«Мана» — полинезийское слово, означающее сверхъестественную силу.

38

Четвертая книга Царств, 8:13.

39

Книга притчей Соломоновых, 22:6.

40

Джонсон, Сэмюэл (1709–1784) — английский лексикограф.

41

Прозвище С. Джонсона.

42

Председатель палаты лордов и хранитель печати в Великобритании.

43

Библейский патриарх, родоначальник евреев и арабов, чьи жены рожали от него детей, когда он был уже глубоким стариком.

44

В Библии (Третья Книга Царств, I) рассказывается, что престарелый царь Давид взял в жены Ависагу Сунамитянку, которая «ходила за царем… но царь не познал ее».

45

Иаков I Стюарт (1566–1625) — король Англии с 1603 г. Перевел на английский язык Библию.

46

Кортес, Эрнан (1485–1547) — испанский конкистадор, завоевавший Мексику.

47

Английская транскрипция библейского имени Михей.

48

Книга пророка Михея, 5:2,4.

49

Фермер (исп.).

50

Джеймс, Джесси (1847–1882) — американский бандит, грабивший банки на Диком Западе.

51

Грант, Юлиссис (1822–1885) — американский генерал, командующий федеральной армией во время Гражданской войны, и 18-й президент США (1869–1877).

52

Так называли себя мормоны — члены религиозной секты, основанной в первой половине XIX в. в США и создавшей в 1848 г. в штате Юта теократическое государство. Мормоны долгое время практиковали многоженство.

53

Ханаан — земля между Иорданом, Мертвым морем и Средиземным морем, обещанная Богом Аврааму (Бытие, 12:5–10).

54

Вилья, Франсиско (Панчо) (1877–1923) — мексиканский бандит, вставший на сторону революции и почитаемый в стране как национальный герой. Когда он перенес свои разбои на юг США, американское правительство направило в Мексику карательную экспедицию под командованием генерала Джона Джозефа Першинга (1860–1948).

55

Откровение Иоанна Богослова, 13:18.

56

Иоав — в Библии (Вторая и Третья книги Царств) военачальник царя Давида, убийца его сына Авессалома, убитый по приказу царя Соломона у жертвенника (Третья книга Царств, 2: 28–34).

57

Бекет, Томас (1118? — 1170) — архиепископ Кентерберийский, протестовавший против церковной политики английского короля Генриха II и убитый в своем соборе.

58

Книга Екклесиаста, 8:6.

59

Уистлер, Джеймс Макнилл (1834–1903) — американский художник. «Портрет матери» (1871) — одна из известных его картин.

60

Ли, Роберт Эдуард (1807–1870) — американский генерал, командовал армией конфедератов во время Гражданской войны.

61

Дресслер, Мария (Лейла Кербер) (1869–1934) — американская актриса.

62

Пьеса Б. Шоу.

63

Книга пророка Исайи, 1:3.

64

Лоуэлл, Эми (1874–1925) — американская поэтесса и критик.

65

Речь идет об американо-мексиканской войне 1846–1848 гг., в результате которой США аннексировали значительную часть Мексики.

66

Библии (Книга Иова) рассказывается, как Сатана обвинил перед Богом Иова в том, что тот ведет праведную жизнь лишь потому, что Бог ограждает его от бед, после чего Бог подверг Иова тяжким испытаниям.

67

Название английского суда, которое произошло от внешнего вида зала с украшенным звездами потолком, где суд заседал. Звездная палата, заседавшая без присяжных, заслужила печальную известность пристрастными методами и жестокими приговорами. Была упразднена в 1641 г.

68

Платон. Диалог «Федон».

69

Факты и обстоятельства, причастные к делу (лат.).

70

«Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя» (Псалтирь, 136:5)

71

Имеется в виду упоминаемая греческим писателем Плутархом (ок 45 — ок. 127) легенда о мальчике-спартанце, укравшем лисенка прятавшем его под одеждой и не проронившем ни звука, покуда лисенок терзал ему когтями живот.

72

Железные молоты (фр.).

73

Литания — молитва, состоящая из обращений священника и ответов прихожан.

74

«Мария Селеста» — корабль, обнаруженный в океане покинутым моряками, судьба которых неизвестна.

75

Перефразированная цитата из «Песни Чаттахучи» американского поэта Сидни Ланира (1842–1881).

76

Имеется в виду греческий миф, в котором основатель Фив Кадм по совету богини Афины посеял зубы убитого им дракона, из которых выросли воины, начавшие убивать друг друга.

77

Осирис — в египетской мифологии бог умирающей и воскресающей природы, царь загробного мира.

78

О времена! О нравы! (лат.) (Цицерон. «Речь против Катилины»).

79

Да будет свет (лат.). Больше света! (нем.)

80

Моя борьба. Гитлер (нем.).

81

Друг (исп.).

82

«Се, Дева во чреве приимет, и родит Сына и нарекут имя Ему Эммануил» (Книга пророка Исайи, 7:14).

Content

Эллери Квин

«ПРОПАВШАЯ УЛИКА»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

«И НА ВОСЬМОЙ ДЕНЬ…»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ПРИМЕЧАНИЯ